• Название:

    Александр ЕРЕМЕНКО


  • Размер: 0.03 Мб
  • Формат: RTF
  • или
  • Сообщить о нарушении / Abuse

    Осталось ждать: 10 сек.

Установите безопасный браузер



Предпросмотр документа

Александр ЕРЕМЕНКО (Москва) — поэт. Родился 25 октября 1950 года на Алтае. Служил на флоте, работал строителем, кочегаром. В 1975 — 1978 годах учился на заочном отделении Литературного института им. Горького.

Стихотворение былоопубликовано на сайте: "РВБ: Неофициальная поэзия".

* * *

Иерониму Босху,

изобретателю прожектора

1

Я смотрю на тебя из настолько глубоких могил,

что мой взгляд, прежде чем до тебя добежать, раздвоится.

Мы сейчас, как всегда, разыграем комедию в лицах.

Тебя не было вовсе, и, значит, я тоже не был.

Мы не существовали в неслышной возне хромосом,

в этом солнце большом или в белой большой протоплазме.

Нас еще до сих пор обвиняют в подобном маразме,

в первобытном бульоне карауля с поднятым веслом.

Мы сейчас, как всегда, попытаемся снова свести

траектории тел. Вот условие первого хода:

если высветишь ты близлежащий участок пути,

я тебя назову существительным женского рода.

Я, конечно, найду в этом хламе, летящем в глаза,

надлежащий конфликт, отвечающий заданной схеме.

Так, всплывая со дна, треугольник к своей теореме

прилипает навечно. Тебя надо еще доказать.

Тебя надо увешать каким-то набором морфем

(в ослепительной форме осы заблудившийся морфий),

чтоб узнали тебя, каждый раз в соответственной форме,

обладатели тел. Взгляд вернулся к начальной строфе...

Я смотрю на тебя из настолько далеких... Игра

продолжается. Ход из меня прорастет, как бойница.

Уберите конвой. Мы играем комедию в лицах.

Я сидел на горе, нарисованной там, где гора.

2

Я сидел на горе, нарисованной там, где гора.

У меня под ногой (когда плюну — на них попаду)

шли толпой бегуны в непролазном и синем аду,

и, как тонкие вши, шевелились на них номера.

У меня за спиной шелестел нарисованный рай,

и по краю его, то трубя, то звеня за версту,

это ангел проплыл или новенький, чистый трамвай,

словно мальчик косой с металлической трубкой во рту.

И пустая рука повернет, как антенну, алтарь,

и внутри побредет сам с собой совместившийся сын,

заблудившийся в мокром и дряблом строенье осин,

как развернутый ветром бумажный хоккейный вратарь.

Кто сейчас расчленит этот сложный язык и простой,

этот сложенный вдвое и втрое, на винт теоремы

намотавшийся смысл. Всей длиной, шириной, высотой

этот встроенный в ум и устроенный ужас системы.

вот болезненный знак: прогрессирует ад.

Концентрический холод к тебе подступает кругами.

Я смотрю на тебя — загибается взгляд,

и кусает свой собственный хвост. И в затылок стучит сапогами.

И в орущем табло застревают последние дни.

И бегущий олень зафиксирован в мерзлом полене.

Выплывая со дна, подо льдом годовое кольцо растолкни —

он сойдется опять. И поставит тебя на колени,

где трехмерный колодец не стоит плевка,

Пифагор по колени в грязи, и секущая плоскость татар.

В этом мире косом существует прямой пистолетный удар,

но однако и он не прямей, чем прямая кишка.

И в пустых небесах небоскреб только небо скребет,

так же как волкодав никогда не задавит пустынного волка,

и когда в это мясо и рубку (я слово забыл)

попадет твой хребет —

пропоет твоя глотка.

3

В кустах раздвинут соловей.

Над ними вертится звезда.

В болоте стиснута вода,

как трансформатор силовой.

Летит луна над головой,

на пустыре горит прожектор

и ограничивает сектор,

откуда подан угловой.

Стихотворения были опубликованы в антологии "Времена и пространства" в трех томах, Москва, издательство Infinity, 2005

* * *

Ласточка с весною

в сени к нам летит...

В глуши коленчатого вала,

в коленной чашечке кривой

пустая ласточка летала

по возмутительной кривой.

Она варьировала темы

от миллиона до нуля:

инерциальные системы,

криволинейные поля.

И вылетала из лекала

в том месте, где она хотела,

и ничего не извлекала

ни из чего, там, где летела.

Ей, видно, дела было мало

до челнока или затвора.

Она летала, как попало,

и не оставила зазора,

ни между севером и югом,

ни между Дарвином и Брутом,

как и диаметром и кругом,

как и термометром и спрутом,

между Харибдой и калибром,

как между Сциллой и верлибром,

как между Беллой и Новеллой,

как и новеллой и Новеллой.

Как между Женей и Андреем,

ах, между кошкой и собакой,

ах, между гипер- и бореем,

как между ютом или баком.

Меж Юнной старой или юной,

как между кедром или дубом,

как между глазом или задом,

между детсадом или адом.

В чулане вечности противном

над безобразною планетой

летала ласточка активно,

и я любил ее за это.

* * *

Я памятник себе...

Я добрый, красивый, хороший

и мудрый, как будто змея.

Я женщину в небо подбросил —

и женщина стала моя.

Когда я с бутылкой "Массандры"

иду через весь ресторан,

весь пьян, как воздушный десантник,

и ловок, как горный баран,

все пальцами тычут мне в спину,

и шепот вдогонку летит:

он женщину в небо подкинул —

и женщина в небе висит...

Мне в этом не стыдно признаться:

когда я вхожу, все встают

и лезут ко мне обниматься,

целуют и деньги дают.

Все сразу становятся рады

и словно немножко пьяны,

когда я читаю с эстрады

свои репортажи с войны,

и дело до драки доходит,

когда через несколько лет

меня вспоминают в народе

и спорят, как я был одет.

Решительный, выбритый, быстрый,

собравший все нервы в комок,

я мог бы работать министром,

командовать крейсером мог.

Я вам называю примеры:

я делать умею аборт,

читаю на память Гомера

и дважды сажал самолет.

В одном я виновен, но сразу

открыто о том говорю:

я в космосе не был ни разу,

и то потому, что курю...

Конечно, хотел бы я вечно

работать, учиться и жить

во славу потомков беспечных

назло всем детекторам лжи,

чтоб каждый, восстав из рутины,

сумел бы сказать, как и я:

я женщину в небо подкинул —

и женщина стала моя!

НОЧНАЯ ПРОГУЛКА

Мы поедем с тобою на А и на Б

мимо цирка и речки, завернутой в медь,

где на трубной, вернее сказать, на Трубе,

кто упал, кто пропал, кто остался сидеть.

Мимо темной "России", дизайна, такси,

мимо мрачных "Известий", где воздух речист,

мимо вялотекущей бегущей строки,

как предсказанный некогда ленточный глист,

разворочена осень торпедами фар,

пограничный музей до рассвета не спит.

Лепестковыми минами взорван асфальт,

и земля до утра под ногами горит.

Мимо Герцена — кругом идет голова,

мимо Гоголя — встанешь — и некуда сесть.

Мимо чаек лихих на Грановского, 2,

Огарева, не видно, по-моему — шесть.

Мимо всех декабристов, их не сосчитать,

мимо народовольцев - и вовсе не счесть.

Часто пишется "мост", а читается — "месть",

и летит филология к черту с моста.

Мимо Пушкина, мимо... куда нас несет?

Мимо "Тайных доктрин", мимо крымских татар,

Белорусский, Казанский, "Славянский базар"...

Вон уже еле слышно сказал комиссар:

"Мы еще поглядим, кто скорее умрет..."

На вершинах поэзии, словно сугроб,

наметает метафора пристальный склон.

Интервентская пуля, летящая в лоб,

из затылка выходит, как спутник-шпион!

Мимо Белых столбов, мимо Красных ворот.

Мимо дымных столбов, мимо траурных труб.

"Мы еще поглядим, кто скорее умрет." —

"А чего там глядеть, если ты уже труп?"

Часто пишется "труп", а читается "труд",

где один человек разгребает завал,

и вчерашнее солнце в носилках несут

из подвала в подвал...

И вчерашнее солнце в носилках несут.

И сегодняшний бред обнажает клыки.

Только ты в этом темном раскладе — не туз.

Рифмы сбились с пути или вспять потекли.

Мимо Трубной и речки, завернутой в медь.

Кто упал, кто пропал, кто остался сидеть.

Вдоль железной резьбы по железной резьбе

мы поедем на А и на Б.

* * *

В густых металлургических лесах,

где шел процесс созданья хлорофилла,

сорвался лист. Уж осень наступила

в густых металлургических лесах.

Там до весны завязли в небесах

и бензовоз и мушка дрозофила.

Их жмет по равнодействующей сила,

они застряли в сплющенных часах.

Последний филин сломан и распилен

и, кнопкой канцелярскою пришпилен

к осенней ветке книзу головой,

висит и размышляет головой,

зачем в него с такой ужасной силой

вмонтирован бинокль полевой?