• Название:

    1 Поле


  • Размер: 0.11 Мб
  • Формат: RTF
  • Сообщить о нарушении / Abuse

    Осталось ждать: 20 сек.

Установите безопасный браузер



Предпросмотр документа

ПОЛЕ

«Хоть я совсем человек городской»

1

Сладко сосёт под ложечкой. Я смотрю на снующих туда-сюда взрослых – хватающихся за вещи: чего-то перекладывающих и подкладывающих. Я в этой суете лишний. Я – береговой наблюдатель, следящий за мельтешением мальков. Вот «вынырнула из воды» Бабуш:- Серёжик, попей парного молочка на дорожку! И мы с ней уединяемся на кухонке, за печкой. Я сажусь на ступени лестницы, карабкающейся на полати и печку, и принимаю из бабушкиных рук огромную кружку молока:- А-а! А кружка то остаётся! Андрюшку теперь пои из неё.- Не, я в чуланчик уберу! Будет тебя дожидаться до следующего лета!Я допил молоко, а Бабуш притиснула меня к себе. Тут я разглядел, что она ради меня приоделась: в малиновую ситцевую кофточку и крепкую полосатую юбку. Любит Бабуш ленинградского внучка – Тамариного сыночка,- чего уж тут прятаться: так оно есть. Только мне стыдно становится от её неловкой любви.

В апреле-мае родители как-то прислали посылку апельсинов. Нет, чтобы раздать всем и наесться от пуза «райскими яблоками». Так Бабуш очистила одно ли два – на всех. Сама поди не попробовала и дольки. А только корки всё в чай складировала – и так наслаждалась заморскими странами. А посылка тем временем вся сгнила – в белой зелени чудо яблоки. Бабуш плещет руками:- Ребёнку овощь чужеземный прислали. А я его обделила.- Ну, уж и мне?!- Бабуш вгоняет меня в краску – почём зря.- На всю кампанию присылали.

А сейчас Бабуш обняла меня, выросшего за лето выше её – маленького колобка. И я уткнулся подбородком в её макушку. У меня щиплет в глазах. Хорошо хоть нас никто не видит. Тоже мне плакса-вакса. Э-э, да Бабуш-то как трясёт. И она плачет по-настоящему. - Что же делать, Бабуш?! Лето ушло Я тебе напишу!.. У меня под окошком тоже речка течёт. Нева называется.- Нравится тебе на новом месте?- На Васильевском-то? Да! Напротив дома корабль стоит. Парусный, с тремя мачтами. «Седов» называется. А за ним «Векса» стоит, к нему бортом пришвартованная. Это общежитие для матросов. Прямо на плаву койко-место.- Да вот, когда вы в заводском общежитии жили,- побывала я у вас в гостях. Давно это было. Ты только разговаривать ещё начинал Рядом Большая река текла. И чайки летали. Аккурат, белая ворона. Вот, дюже диву я давалась.- Бабуш, мы когда приехали на Васильевский – на Новый год как раз,- набережная была, как голая. А весной посадили липки. Парами, через дорожку. Как будто, детский сад на прогулку вышел: мальчик-девочка, девочка-мальчик. А мы с папой каждый день на лыжах катались. Я круг на скорость прохожу. Папа по секундомеру часов засекает. Я всё быстрее и быстрее бегаю. Ускоряюсь.

Тут пришёл дядя Аркаша. Привёл колхозную лошадь, запряжённую в телегу. Схватил сена в охапку из-под лопаса и устелил им «корыто на колёсах»:- Чтоб мягко было ехать.- Подумал, и ещё принёс:- А это мальцу под ноги.А я дядю Аркашу отвожу в сторону – камень у меня на шее висит:- Дядь Аркаш! Я чевой-то ваш велик сломал. Когда учился кататься – по ограде круги делал. Так у него теперь педали в холостую крутятся.- Ладно, не унывай! Починю. И не такое возвращал к жизни. Труп железный заставлял ходить: крутить колёсами.Дядя Аркаша привязал лошадь. Взяв под руку моего отца, потащил его к амбару. За дверями у него, оказывается, стояла неучтённая чекушка самогона. Выставив два гранёных стакана, он разливает в них без малого:- Давай! На дорожку! По последней!- Отец у меня сговорчивый – от кампаний не отказывается. Едва они успели употребить «горячую воду», как в дверях дома показались женщины – моя мать и Бабуш: с поклажей в руках. Увидев «идиллию на завалинке», они запричитали в два голоса, словно исполняли музыкальный речитатив:- Саша!- Аркаша!- Тебе же управляться с лошадью?! Ты в своём ли уме?! Ну, ты подумал: как поведёшь в темноте.- А тебе, что: застолья было мало?! Надо ещё остограммиться в подворотне?Дядя Аркаша чего-то удумал. Прихватив из амбара пустой мешок из-под крупы, говорит моему отцу:- Пойдём от этого богомолья подальше. На огороде огурцов посрываем – вам на дорогу.Хотя занятие они себе выбрали чинно-уважительное, я всё-таки решил не увязываться за ними. А остался с грозно взвинченными женщинами.- Нам бы надо пораньше выехать. Я обещала навестить Пульхерию Ивановну в Пестерёве. Говорила Аркадию – но он мог и забыть.Однако мужчины на удивление быстро прочесали гряды – и это в плотные августовские сумерки! Да, вот, и ночь пришла на двор. Сноровисто закинули мешок с огурцами – рядом со мной: я уже мягчу седалище. Дядя Аркаша отвязал лошадь – она храпит: кому охота в ночь переться – свои мослы не жалеют по колдобинам – меня бы поберегли!Но вот телега выкатилась из ворот на дорогу – крутой уклон, и с поворотом. Всё обошлось: дядя Аркаша бесстрашно сноровил хвостато-гривастую природную стихию.Стали обниматься «на прощанье». Я тоже чмокнул Бабуш.- Но, родимая!И покатилась коробочка.2В дороге ничего интересного не происходит. Отец сразу отключился – разве что постельного белья не попросил. А смотреть по сторонам – без интереса: темень подступила вплотную - кажется, можно рукой ухватить темноту. Если что и смотреть, так это звезды: как поминальные свечи по ушедшим из деревни. Матушка моя как раз на эту тему и пригорюнилась:- Сколько молодёжи было в Ерёмине после войны. И все разъехались – разметало от Владивостока до Ленинграда. Это она обращается к дяде Аркаше. Но он её что-то не поддерживает – типа: чего ж сама усвистала?! Я-то, вот, стерегу отцовый дом. Мать-отца пригреваю.- Речь матери, не находя поддержки в данном вопросе, становится всё невнятней, и вконец затухает. Ленинград – в её словах – это, я понимаю, про нас. А Владивосток – про старшую сестру матери Татьяну и её великое семейство.И я представляю себе: как моя мать, словно двукрылый птенец дерева клёна (а его семена так похожи на маленькую птичку), «размётывается» на ветру по направлению из Ерёмина в Ленинград.Я чувствую, что зрение у меня притупилось – совсем нет. И я весь обращаюсь в слух. А слушать-то особо нечего. В поле, во ржи, и в придорожной выжженной траве стрекочут кузнечики – видимо, они являют голос природы. Но этот голос перебарщивает натужный скрип телеги – искусственный голос сработанного человеком механизма. Меня ненатуральные звуки не прельщают, и я переключаюсь на звуки, издаваемые лошадью. Она по ходу движения хлещет себя хвостом. Когда дядь Аркаш её понукает, она тпрыкает – я знаю: это она вибрирует губами. Вот она перешла на медленный шаг. И раздалось: хлоп-хлоп-хлоп. Спустя время – ещё «хлоп». Обожаю этот запах! Жаль, но мы его быстро проехали. Утром лошадиные копёшки обнаружат мухи и дружно возьмутся за свою работу.Дядь Аркаш, видать, приободрился. Привстал в телеге на колени и стеганул кнутом лошадь:- Но! Пошла! Анафема!- Дядь Аркаш, за что вы её анафемой кроете?!- Да имя у неё такое. Она его стоит.Лошадь припустила русцой. Телега загрохотала. Отец перевернулся. Мать взъерепенилась:- Аркадий, осторожно веди!Не пробежав и сотни шагов, лошадь успокоилась и пошла деловито-сноровисто: мол, я лучше вас знаю свое дело; а вас, человеков, приходится ублажать ретивыми пробежками под свист бича и незлобивый матерок.Поднатужившись, мы забрались на холмину, и въехали в деревню. Дома обступили нас с обеих сторон, но смотрелись чуждо, безмолвно. Но, вот, в двух домиках затеплились окна – и сразу деревня ожила, показала разные признаки жизни: пусть свет неярок от керосиновой лампы (а электрический свет дают вечером с шести часов до десяти), но всё равно захотелось на этот свет протянуть ладошки и обогреться.Проехав деревню, мы свернули в боковой конец и остановились у светящегося домика. Дядь Аркаш спешился и привязал лошадь.3Скрипнула дверь и раздались радостные голоса:- Тамара, ты ли?! Начались дружественные объятия. Мы весело ввалились в сени, и, поклонившись порогу, оказались в доме. Я стал с интересом разглядывать хозяев. Сморщенная старушка Пульхерия Ивановна была невысока ростом, но бодра и подвижна: всё норовила то стул подставить, то пальто принять – в которое куталась мать от ночного жжения прохлады. Пульхерий Иванович казался вылитой копией своей жены – как ростом, так и лицом; разве что степеннее в обхождении.В комнате сразу стало тесно – от такого количества человек, стоящих посреди избы. Да, видимо, и дом был невелик. Пригласили за стол. Стали рассаживаться.Нас, действительно, ждали. На стол был выставлен дымящийся самовар – Пульхерий Иванович вынес его торжественно, как переходящее знамя отличника чего-там. К чаю угощали вареньем – малиновым и смородиновым. Я попробовал ложечкой отколупнуть смородин – штук несколько; но они упорно стояли плечом к плечу – как защитники Сталинграда на одной картине. Я смородинового не едал ещё: хотелось распробовать на вкус. Ну, да ладно. Малиновое в привычку: я почерпнул и стал наслаждаться ароматом. А мужчин потчевали наливкой – разных цветов и вкусов. А я то думал, что деревне не ведом сей укрепляющий напиток.Если в праздник на столе появляется бутылка водки – это, значит, большая честь оказывается. А, так, для настроения, пьют самогон. Хотя с ним и ведётся государством война. Но соседи держатся крепко плечом к плечу и друг дружку не выдают.Моя матушка чуть пригубила из рюмки. Но отцу препятствий не строила,- что удивительно. А дядь Аркадь и сам понимал свою ответственность.Пульхерия Иванна вспоминала время, когда мать, работая библиотекарем, иной раз на неделе ночевала у них: «ты нам, как родная!» Своих детей у них не было, и они души не чаяли в ней. - Однако пора ехать! А то вместо Сюрека приедем на Моторскую гору. Это так пошутила моя матушка. Моторская гора – это колхозное кладбище. И мать любит поминать его заместо чёрта.Встали из-за стола. Пульхерия Иванна всплеснула руками:- Ой, да! Чем же мне тебя, Тамарочка, порадовать: подарить-возблагодарить?!- Ну, что вы! Какие подарки?!- Ну, хоть варений возьми в дорогу – чай попить. В городе обо мне вспоминать.И, вот, уже стеклянные литровые банки укладываются рядком: закрытые в два слоя пергаментной бумагой, повязаны тесьмой.И снова родителям приходится нагибаться, переступая через порог. И снова лошадке брать приступом мрак, ночь и неизвестность.4Но, пока мы гостевали, вышла из-за поворота ночное солнце – Луна. И теперь наш путь виден ясно и понятно. Дорога взяла в поле, в горку. Казалось, если всё время так забираться, то мы окажемся на Луне. Меня взяла за рукав матушка:- Видишь там чернеется? Слева, повыше? Это – Моторская гора. А справа: вон там, внизу – это Моторки. И, действительно, в ясной темноте можно было разглядеть черные квадратики домов. Посередине деревни серебрился двугривенный пруда. Зато Моторская гора пугало чёрным каракулевым малахаем, водружённым на серую солдатскую шинель полевого раздолья.Миновали моторские поля. И вдруг проезжаем мимо одинокого горемычного дома, в котором чуть сквозит огонёк – может, лампадки, а, может, керосинки. Не успел я недоумённо вопросить, как мать сама поспешила мне разъяснить:- Стояла раньше здесь деревня – Безводное. Да, вот, последний дом остался. Не хотят старики переезжать в Вихорево вслед за молодёжью.А я про себя забормотал: Безводное – Безродное, Бежболды – Без балды. Бежболды – это какой-то удмуртский населённый пункт, населённый какими-нибудь безболдятами.Боже! Какое огромное горячее обжигающее колесо катится слева от нас над лесом, позади поля. Я никогда в жизни не видел Луну такой здоровенной, вздувшейся. Но то, что она может оказаться красной, как заходящее солнце, я и представить себе не мог. И огненное колесо катится вровень с нами, не отставая.- Мама, мне страшно! Что Луна такая. Она не загорелась ли? Может, она превратится в Солнце? Ой! Мама, я боюсь, что она свалится на Землю!- Нет, что ты! Успокойся! Она далеко.Но, когда Луна такая большая, у неё избыток жизненных сил; и тогда она делится им с животным миром и с людьми. А потом Луна тощеет и становится куцым Месяцем. В новолуние серпик Месяца с правого бока на левый оборачивается. В это время Луна нервничает: как то оно пройдёт-обернётся. Тогда, в Новолуние и люди нервными становятся: друг другу слова пакостные говорят, да за нож хватаются. Но это я про плохих людей говорю. Кто тихий по натуре, тот и в Новолуние тихий. А, вот, буйный – не может сдержаться и на народ бросается.- Что-то ты, сестрица, мальчонка в конец запугала. А он у нас за лето в смелого вырос. На конях без узды катается. Мать рассказывала.Так, значит, Бабуш видела из окошка «мои подвиги»?! И ничего не сказала.Мы въехали в деревню, и сразу оставили её.- А туда далёко дома тянутся,- объясняет мне мама план местности.- Это большое село Вихорево. Пока Пестерёвской десятилетки не было, сюда ездили учиться. Это я в семье училась в Дамаскине; а после меня – Леонид да Аркадий, Валя да Катя – ездили сюда. До Дамаскино от Ерёмино двенадцать килОметров, а до Вихорева пятнадцать. А мне пешком, да на лыжах – туда ближе. Это потом машины стали ходить. И до Вихорева стало сподручнее добираться. Сообщение появилось: колхоз машиной подбрасывал. Теперь мы ехали по ухоженной широкой дороге. - Это Сибирский шлях. В Сибирь тянется. А ещё его Володимиркой называют – из Владимира исходит. Во Владимире сборные тюрьмы – там заключённых собирают. А потом по этой дороге развозят по всей Сибири,- это дядь Аркаш отвлёкся от своей лошади.- Ну, так было, пока железную дорогу в Сибирь не вытянули. - Да-да!- вскочил я в телеге.- Дядя Лёня рассказывал: по нему декабристов везли. И Радищев, когда ехал в Сибирь, останавливался в Вихореве. И описал его. Радищев: рад ещё – что в народ поехал!Наша телега загрохотала по мосту:- Что за река такая?- Неужели не узнал?!- оборачивается дядь Аркаш.- Всё та же Вала.- Которая за Надеждой течёт?- Она самая.Но недолго мы ехали по Шляху. И в скорости свернули. - Так бы и ехали?! Чего сворачивать?- удивляюсь я.- Надо выворачивать к железной дороге, к станции. А эта идёт на Сюмси.- Сюм-сюм! Откройся! Покажись!Да, совсем не та дорога. Нас затрясло: словно леший то влево, то вправо потащит. Мы попробовали забраться к подступающему леску. И вдруг полетели в тартарары. Телега, скрипя и протестуя, наклонилась. А мы из неё высыпались, как горох из стручка, на землю. Охи-вздохи-ахи.- Что, приехали?- пробудился от сна отец. И это нас развеселило. Отряхнулись. Да стали забрасывать на телегу разбросанную вокруг поклажу. А дядь Аркаш осмотрел тем временем телегу, лошадь.- Над вымоиной ехали. Грозы в глине ручей пробили. Вот, колёса и соскользнули.- Ладно. Главное – всё обошлось.- У! Анафема! К чёрту нас затащить хотела!Дядь Аркаш расходится на бедную терпеливую лошадь. Но она держится с достоинством. Кажется, она ничего не боится, а только идёт, идёт,- всё перемалывая: и темноту всенощную, и лишения дорожные, и разгильдяйство-недосмотр водителя, и пьяный авось безразличия некоторых из путешествующих.Лес только казался мрачным. Мы проскочили бор в минуту.- Вот он – Сюрек!- Сюртук?!- Сюрек. Что ты всё слова ломаешь да выкорёживаешь?- Так, если непонятные, неправильные.5Село при станции оказалось порядочным. Мы несколько раз сворачивали вправо-влево. Приехали мы загодя. Дядь Аркаш остался при лошади, а отец с матерью пошли покупать билеты. Мы вошли в помещение, столь поразившее меня тем, что походило на сельский клуб. Особенно тем, что также стоял в углу оцинкованный бачок с краником. Стакан при нем я не приметил. Потянул мамин рукав – она стояла у окошечка кассы; а отец расплачивался за дальний проезд.- Мам, а воды попить можно? Вон из того.- Иш, чего удумал! Заразишься дизентерией – школу месяц прогуляешь. Вот сядем в поезд – чаю попьём. Горячего.Отец занёс чемодан в зал ожидания, а дядь Аркадий – сумку. Я сел на лавочку и закемарил. Но разоспаться не успел, как меня растолкала мать:- Поезд подошёл. Пойдём, сынок!

Поезд оказался паровозом. Он попыхивал от пуза в боки паром, а над собой гордо нёс чёрное знамя цивилизации. Безбрежный шлейф знамени закрывал за собой полокоёма чистого неба и свежего утра. Чёрное знамя на глазах превращалось в погребальный ситчик, который падал на землю и превращал её на глазах в погребальный одёр. Поезд присвистнул лихо и остановился. А чёрный одр устлался перед нашими ногами.Пару вагонов до нашего шестого пришлось пробежаться. Мать возглавляла пелетон спортсменов. Она протягивала билеты впереди себя. Словно билеты на мгновение, но всё-таки раньше нас окажутся в руках проводника. Отец вихлял под тяжестью чемодана и сумки. А дядь Аркадь - от лошади вприпрыжку под мешком с огурцами, большим его самого. Поезд постоял порядочно. Родители успели занять места и вернуться на площадку тамбура. Отец с деверем обнялись. А сестра канючит на прощанье:- Аркаш, не пей! Береги мать! В Ленинград приезжай!Поезд тронулся. И мы все почувствовали себя голодными. Достали хлеб, яйца, спичечный коробок соли.- Ну, тогда огурцы доставай! Не зря же вы старались.Отец развязал мешок и положил на стол два желтяка. У матери глаза стали оловянными.- Они что все у тебя такие?!Отец отвернул края мешка. И оттуда выглянули переростки огуречного воинства, цветом и размерами сравнимые с дынькой-колхозницей.Мать затрясла головой:- Да это же семенники! Вы оставили Анисью Тимофеевну без семян. Да и деревню тоже. Она всем на деревне раздаёт. И в другие деревни посылает. Она, как местный Тимирязев, старается. А вы светлый почин да серпом по ногам.На отца было страшно глядеть. А деться ему было некуда от стыда.- Ну, да ладно. Мать что-то придумала:- Приедем в Ижевск – свезём их Валентине. Она семена выберет, высушит и матери переправит.И все мы вздохнули легко. 15.03.2011