• Название:

    Всякое дыхание


  • Размер: 0.1 Мб
  • Формат: RTF
  • Сообщить о нарушении / Abuse

    Осталось ждать: 20 сек.

Установите безопасный браузер



Предпросмотр документа

Людмила Гаргун

Взгляд

Всякое дыхание.

Колокольчики

Длинный деревянный забор, как глухота чьих-то бесконечных забот. Идешь и идешь мимо, вдоль него – сплошная скука.

И вдруг островок радости. Вьюнки выскочили в узкие щёлки, глядят на солнечную улицу во все голубые глаза. Посаженные там, за глухим забором с северной стороны, они нашли в себе силы и сноровки, вьются и веселятся теперь на воле.

Радуют собой тех, кто способен их видеть и радоваться. Чьи-то упорные колокольчики без звона, ставшие принадлежностью всей улицы. Безмолвные колокола многоликого Божиего мира.

Просфора

Дети молодого священника. Только что приняли причастие и теперь с большим аппетитом кушают привычные для них просфорочки. В их руках кульки с гостинцами – конфеты и яблоки, но самое большое лакомство, судя по их счастливым личикам, – маленькие круглые хлебцы.

Тёма, Алечка, Лера, Женя. Вдруг из чьих-то ладошек посыпались крошки. Как собирали они их, дружно присев на корточки: вначале с пола в ром, потом матушке в ладошку, подставленную ковшиком.

Совсем юная матушка. Она сидела рядом, и все они были в эту минуту равны в едином стремлении не оставить на полу ни крошки святого хлебца.

Собирали неосознанно, потому что так надо. Выполняя пока волю мамы, с которой сейчас для них начинается Божья воля.

Школа жизни

Под окном моей спальни вишневое дерево, старое и дуплистое. Рядом столб – деревянный и подточенный червями. Какие-то провода держит на фарфоровых блюдцах. Каждое утро сюда прилетает дятел. Еще сплю, когда он устраивает свой стукоток. Для меня это один и тот же лесной лекарь.

Но покатилось лето на вторую свою половину, и оказалось, что дятлы прилетали разные, возможно их была пара.

И вот однажды раздался писк, на дереве разместилось пернатое семейство в малиновых шапочках. Значит, подросли детишки, настала пора учебы. Вообще-то, в начале прилетел один. Осмотрел объект, цепляясь коготками, пошнырял вверх-вниз, как-то взволнованно-нервно пискнул и умчался. Не успела забыть о беспокойной птице, удивившей тем, что подала всегда молчавшая и стучащая голосок – она уж возвращается. И не одна, всей компанией. Облюбовали столб, на нем и разместился главный дятел для проведения практических занятий. Долбил часто и бесперебойно, другая птица, тоже, видно, взрослая, все вспархивала беспокойно, канителилась. А дети сидели на дереве и вопили, не смыкая клювов. Что хотели этим сказать – неизвестно, но урок продолжался, родитель учил добывать себе пищу.

Один из молодых не вытерпел, сорвался с места, улетел. Но и этот непоседа вернулся. Видно, нелегко ему придется привыкать к упорному дятлову труду, дающему пропитание.

Неизвестная козявка

Август, зенит дня. От жары раскалились крыши и стены домов. Кажется, размяк тротуар.

– Какая смешная муха, – неожиданно останавливается моя попутчица. Она молода, любопытна к жизни во всех ее проявлениях. Смотрю на горячую дорогу: козявка, даже не знаю, как ее назвать. Схожа с комаром мужского пола. Того, что на длинных ногах, большого, нескладного и безобидного. Но брюшко, вроде, потолще, красноватые штришки по спинке, и ноги не столь длинные.

– Правда, забавная? – рассматривает моя попутчица. – И работящая. Она палку сейчас тащила, вдвое больше себя.

Девушка смотрит вокруг букашки:

– Да вот она, палка та.

Подымает двумя пальцами, осторожно подает незнакомой козявке: испугалась нашего к ней внимания и оставила добычу.

– Ой! – воскликнула озадаченно. – Это же червяк. Ну, копия – палочка, такой же коричневый и твердый.

Незнакомая муха охотно берет его в челюсти и, поддерживая передними ножками (благо их еще две пары), продолжает путь.

Асфальт раскален, козявка мала и беззащитна. Идут над ней люди, жжет солнце, она тащит через дорогу добычу вдвое больше ее самой. Куда-то несет, в известное только ей место. Видно, усыпив предварительно, чтобы справиться.

С какого дерева сняла вредителя эта никому неизвестная героиня, одна из множества наших негласных помощников. Не наступить бы на нее ненароком, не сгубить хрупкую жизнь, предусмотренную на земле Богом.

Вороны

Работаем в саду, вдруг возникает сильный звук. Еще не понятно – что это, а он приближается, нарастает.

Две птицы, большие и сильные. Низко летят в упоительном восторге, нагоняя друг друга, кувыркаясь в воздухе. Радостно и вольно им в свободном полете. Широкий размах крыл, массивные клювы, блестят на солнце чернота оперения. Даже с земли чувствуется, как хорошо и привольно им вдвоем.

Нередко приходилось видеть воронов в небе. Высоко-высоко летят обычно вдвоем над лесом. Мелодично звучит с небес их торжествующее «кра» – как звук натянутой струны, тронутой чьей-то ловкой рукой. Но вот так, близко, в игре, вижу впервые.

– К непогоде, должно быть, – отмечаю невольно, – значит, опустились под давлением воздуха, поневоле приоткрыли тайну торжества любви.

Живущие полётами не во сне, наяву. Столь непохожие на другие земные существа. И все же подчиняющиеся земным законам – он и она. Что пленяет эту пару? Богатое гнездо, одарённые дети? Может, оперение наряднее других птиц?

Нет, их радуют ощущения крыла друг друга. Им достаточно быть рядом, чтобы петь гимн жизни. Даже если это всего лишь воронье «кра»!

Прошел день. Шквалистый ливень налетел на наш бедный сад, над которым пролетали влюбленные в жизнь птицы. Метала молнии гроза, бил град, хоть и недолго. Недаром говорят, что ворон – вещун.

Беспризорная

Ко двору прибилась кошка. То, проникнув в открытую дверь ищет что-то на кухонном столе, то впрыгнет ночью через форточку и спит в кресле. Хочется наказать, отвадить от дома, но так тоща, жалко. Кошка из себя не дурна, помесь с какой-то породой: черная с оранжевыми пятнами по всему телу и мордочке. Таинственно мерцают огромные глаза медово-оранжевого цвета.

Пытались откормить – аппетита нет, ест только мяско да чуть молочка лакает из блюдечка. Шатаясь, ходит по двору, еле подтягивая ноги. Взять в дом не можем, здесь живет уже кот. И с ним морока, когда в гости приходят родственники, расположенные к аллергии. Но так неприятно думать о предстоящих холодах, глядя на больное животное.

- Убил! Он убил! – вдруг слышу тихий испуганный возглас дочери. Залаяла наша собака, дочь открыла калитку: большой белый пес держит несчастную беспризорную в зубах, отдыхавшую в траве у забора. Намертво сведены безжалостные челюсти. Не первую мелкую животину сгубил на нашей улице.

Мелькала, признаюсь, грешная мысль: тот пес освободил бы несчастное существо от мучений, что ли Но случилось, и я поняла в тот же миг: а ведь она была счастлива. С каким наслаждением вытягивалась всем своим крохотным существом, греясь на солнце. Как нравилось отдохнуть в тенечке. Не имея интереса к пище, рада была тому, что жива, чувствует тепло и прохладу.

Мгновенное ощущение вины и утраты вдруг пришло ко мне.

Счастливая

Юная хрупкая цыганочка. Появилась с какого-то времени на паперти Никольского храма и присела у входа на табуретке, специально для нее поставленной. Трогательно- нежное лицо; тихая, виноватая улыбка; срок беременности идет к завершению.

Прихожане сочувствовали, опускали в ладошку рубль, два – сколько не жалко. Какое-то время отсутствовала. Вскоре появилась, теперь уже в холодке притвора с новорожденным на худеньких руках.

Ожидая осложнений, медики заранее направили в областной центр. Роды были трудными. Большая потеря крови, еле выжила. Дочка, солнышко Кристиночка появилась на свет. Трогательно опекали прихожане в день первого причастия младенца.

А потом юная мама наравне со всеми сидела во дворе на лавочке и перечисляла слагаемые своего счастья.

Выжила, когда могла погибнуть. В первый выход после больницы помогли люди, собрали 500 рублей. Дома еще двое детишек – Любонька да Илюшечка. Особенно сынок радует: уж такой серьезный, такой умненький. В августе три года исполнилось, в честь Ильи Пророка нарекли.

- И муж положительный, работящий, - засияла глазами от уважения, - правда, зарабатывать негде, мало приглашают.

И гражданства нет, с Украины приехали – там еще тяжелее. Нет у нее потому ни полиса медицинского, ни бесплатного обслуживания. Да и материальная помощь от государства все по той же причине по рождению ребенка не положена.

И родителей у нее нет – круглая сирота.

Зато на Преображение насобирала 150 рублей, детей накормила.

Говорит, мелко проникновенно крестится, светится тихой благодарностью к людям. И отец настоятель, батюшка Владимир, ее заметил. В трапезную даже после службы приглашают покушать. Она стесняется, правда. Так разрешили потом заходить, когда все отобедают.

Отец Алексий

Иерей, недавний выпускник духовной семинарии. Высокий и худенький, совсем юноша, с едва пробивающейся бородкой. Стремительно, но с явной неловкостью перемещается по храму, не зная места своим ногам и рукам. Кажется, слабое зрение.

Трудно складываются отношения с юной матушкой, видно, по ошибке связавшей с ним свою судьбу. Примерно стоит она по праздникам в храме, подкрашенная и нарядная с хорошеньким младенцем на руках, ждет выхода из алтаря супруга. Венчанная жена, она искренне хочет принять и полюбить – здесь, в храме, его, не нравящегося в обыденной жизни.

Замирает сердце, готовое к восторгу. Распахиваются врата, и в великолепии риз чередой идут священнослужители. Выходит и он, застенчиво и тихо. Будто нет на нем блеска парчи, зажат и неловок. Одни глаза на испитом лице, смиренно-покорные и любящие всех. В своей небесно-голубой ризе, все так же отягощен личными несовершенствами, не уверен в своем достоинстве.

Зорко взглядывает на него юная супруга, будто на весы кладет, чего стоит, насколько тянет.

– Батюшка, благословите! – улучив момент, тянется к нему старушка. Именно этой по-детски чистой и слабой руки прикосновение нужно ей сейчас. С нежным умилением взглядывает на юного иерея прихожане, стоящие у входа. А он идет, мучимый совестью своей молодости и недостоинства, и просьба прихожан для него – сущая пытка.

В скорби

У приятельницы случилась беда. Огонь попалил дом, выгорело имущество. Встретились с ней на улице: чистый взгляд голубых глаз, приветливая улыбка, только седины прибавилось.

– Да вот, – говорит спокойно, – все, что на мне, – все с чужого плеча, добрые люди одели.

– И восстановление дома близится к завершению, – добавила, тихо вздохнув.

– Молодец! – любуюсь силой духа женщины. – Столько терпения в вас, выдержки.

– Что вы – улыбнулась в ответ. – Как случилась беда – всякое было. Но позвонила подруга из Саратова и сказала: «Радуйся, Господь тебя посетил в скорби. Терпи, не гневайся, Он тебе поможет».

Приятельница глянула на меня многозначительно и добавила с благодарностью:

– Люди не оставили в беде. Небольшую сумму прислала в утешение и та подруга. Выделила из своей крошечной пенсии.

Туман

Дни покатились на убыль. Все заспаннее подымалось солнце, малиново заливая радостью пробуждения просветы меж дерев, а испив чашу дня, охотнее спускалось куда-то в свою непостижимую тайну. Бурели травы, напитанные росами понизовья. Тяжко рдели на болоте ягоды клюквы среди глянцевито-темной мелкотни листьев. Туман молочно густел, набирался сил, знобил все вокруг, входя в свою власть. И ему уже казалось – будто оживал, превращался во что-то одушевленное. Он любил это время года, когда закатывались летние месяцы, наполненные звоном свободы и радости, но не вступала еще в свои права белая стужа, загоняющая все живое по норам. Подымаясь перед восходом над низиной, он рос, расширялся, устремлялся вверх. Хотелось достичь неба в заревые часы, упереться в него, затуманить, закрыть собою, поглотить. Уже цеплялся за деревья белыми пустыми рукавами своей рубахи, забивал дыхание всего сущего, поглощал звуки. Вот-вот, чудилось ему в такие мгновенья, он оживет, подчинит своей воле безраздельно. Но, расширяясь, Туман редел, к его ужасу, обессиливал, повисал на корявых сучьях рваными клоками, таял.

- Опоздал - катился над низиной непонятный вздох, как возглас разочарованья, когда солнце выкатывалось на небо, заливая пробуждением окрестности.

- Угу-гу!.. – будто соглашались совы в предчувствии мокрых ночей и сквозных ветров в опустелом лесу.

Обессилев, Туман падал в болото, и оно отзывалось поцелуями пузырьков, наполненных газом.

- Эх! – пролетало над понизовьем чье-то разочарованье, и до него доходило, что ему уже не подняться – завтра будет другой Морок и что он, однодневка, растворится навсегда там, откуда вышел.

- Но это будет потом, через ночь, а сегодня - он еще цепляется за спасительные утешения. Разве не он властвовал вокруг болота, натуманив на рассвете молочное озеро.

- Ау! – кричали деревенские девушки, придя с кузовками за клюквой, и их испуганный крик тонул в сыром тумане. Они ежились зябко, подтягивали подолы юбок, мокрые от росы, пытались прикрыть щиколотки. Это он, казалось Туману, хватает влажными ладонями ноги глупых молодок, он подчиняет своей воле.

Сырые змеи скользили клубками, радуясь холоду сырости.

- Кря! – отвечали заблудившимся в тумане селезни, и болотная нечисть, пучась в болоте, дразнилась как эхо, подхватывая, уродуя, звук, познавший небо. Шум крыльев в соседней низинке, птиц гомон, переполох баб – все это он сотворил – Туман, посеяв в покое мокрый страх неразберихи. Желая сладости легких морозцев, кислела клюква, запотевая в туманной влаге, устремляющейся в небо. Он шел сквозь ветви рябины в безумном стремлении покинуть болото, и лили слезы гроздья кораллов. Тонкими струйками влаги сбегали по запотевшему стволу, оставляя за собой зеркальные дорожки.

Отуманивал, цеплялся за пышные лапы елей, повисал бриллиантами на каждой из тысяч иголок.

И вдруг, забыв об угрозе собственному бытию, вспыхнул мгновенной радугой счастья: вездесущий горячий Глаз полыхнул в полнеба.

- Опозд..а..а..а..л - глухо растеклось над лесом с надеждой на торжество в вечерний закат.

Но иззябшее существо уже познало радость Любви и неги. Коснулось и его Всемогущее тепло. И он, Туман, обласкан и согрет. Сам не зная того; и даже против воли.

Всякое дыхание

Был слякотный день ранней весны. Озябшая до посинения и, видно, давно ничего не евшая, чья-то старенькая мать и бабушка, чтобы обогреться, зашла в казенное заведение. Здесь, на почте, я услышала впервые трогательные слова молитвы, поразившись глубиной и тем, кто и в какую минуту произнес.

В древней выцветшей жакетке, рваном платке на голове, в галошах, подмотанных тряпьем, она сидела на казенном стуле, и рядом – кошка, столь же убогое существо. Бездомное животное усердно намывало лапкой мордочку, видно, только что съев полученный кусочек. Старушка умильно наблюдала за ней.

– Всякое дыхание да хвалит Господа! – с искренним восторгом сказала старушка.

– Хвалит!.. – пробрюзжала пропойная женщина, находящаяся тут же. – Саму сын из дому выгнал, жить негде, а она все не образумится. Радуется кошке облезлой.

И столько злобы было в этой еще молодой ядреной, но опустившейся бабёнке. Такое негодование за неудавшуюся личную жизнь

Кошка, довольная, что ее не гонят, все увереннее наводила личную гигиену, стараясь отблагодарить людей. Радовалась ее радостью и теплу помещения чья-то старенькая мать. И на лицах стоящих в очереди промелькнула озадаченность: «Почему же я недоволен своей жизнью, в общем-то, благополучной?» – наверное, подумал каждый.