• Название:

    Новый документ в формате RTF (3)


  • Размер: 0.09 Мб
  • Формат: RTF
  • или
  • Сообщить о нарушении / Abuse

    Осталось ждать: 10 сек.

Установите безопасный браузер



Предпросмотр документа

Эссе по философии

Тема: «Религия как идеология»

За основу взяты произведения Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы» гл. «Великий инквизитор» и Л.Н. Толстого «Разрушение ада и восстановление его»

Религия и идеология часто соседствуют, хотя это не одно и то же. Религия требует прямой веры; тогда как идеология апеллирует больше к рассудку. "Идеологические" люди будут убеждать - с помощью логики и аргументов, если они честные и прямолинейные; а если хитрые и лживые, то начнут навязывать свою систему идей. Но просто предлагать уверовать во что-то не будут. В отличие от собственно верующих, от религии.

Религия отвечает на глобальные мировоззренческие вопросы - о происхождении мира и человека, о смысле его жизни и смерти. Тогда как идеология касается более узких, частных областей - в политике, общественной или частной жизни. Но одно с другим тесно переплетается. Любая религия продолжается идеологией, когда те или иные аспекты вероучения рассматриваются применительно к конкретным областям жизни; или используются более-менее разумные аргументы, исторические, жизненные, литературные примеры и пр. - для того, чтобы привести к вере и сделать её убедительней. Заставить человека напрямую уверовать в догмы довольно-таки трудно, нужна, по крайней мере, некоторая иллюзия их реалистичности, разумного обоснования или проверки личным опытом. Поэтому религия довольно легко продолжается идеологией. И, наоборот, идеология имеет религиозную подоснову. Идеологии либо выстраивается вокруг какой-то уже существующей религиозной конфессии; либо - внутри идеологии "зашито" мистическое откровение, тайное знание, эзотерическая доктрина, переданная через просветлённого учителя, и подобное.

Философское, идейное творчество Достоевского искало своего выражения в художественном творчестве, — и мощь художественного дарования его в том и сказалась, что он в эмпирическом рисунке следует чисто-художественному чутью и не подгоняет художественного творчества под свои идеи. Антропология Достоевского касается последних глубин человеческого духа, вскрывает непобедимую силу этического начала в человеке, но и помутнение человеческого сердца, в силу чего прямой путь к добру закрыт. Свобода вобрала в себя семя смерти, в глубине души, замутненной грехом, завелся смрад и грех, - но сила добра продолжает жить в человеке. Лишь через страдания и часто через преступление освобождается человек от соблазнов зла и вновь обращается к Богу. Оттого и говорит Алеша о старце Зосиме: в его сердце тайна обновления для всех, - та мощь, которая, наконец, установит правду на земле... Социалистическая мечта прежних лет, романтическая мечта о восстановлении добра в людях держалась, таким образом, до конца жизни у Достоевского, и его антропология стоит посередине между чисто церковной и секулярной идеей о человеке. Для полного соответствия взглядов Достоевского учению Церкви ему не хватало проставления на верховное место того центрального учения христианства, которое видит в страданиях и смерти Спасителя необходимое предварение спасительного Его воскресения. В христианском миропонимании Достоевского подчеркнуто то откровение о мире и человеке, которое дано нам в Боговоплощении и Преображении, но нет того, что дано в Голгофе ( небольшая скала или холм, где был распят Иисус Христос)... Все же вера в человека торжествует у Достоевского над всеми его открытиями хаоса и смрадного подполья в человеке, - и в этом моменте антропология писателя пронизана лучами пасхальных переживаний, столь существенных для Православия и его основной тональности. Эстетический гуманизм, столь характерный для русских мыслителей, сохраняется и у Достоевского, только сама природа эстетических переживаний трактуется у него по-новому.

Часто считают, что в Легенде о Великом Инквизиторе особенно сурово и жестко рисует Федор Михайлович ничтожество человека, которому не по плечу бремя христианской свободы. Но забывается, что слова о том, что Христос судил о людях слишком высоко, что человек создан слабее и ниже, чем Христос о нем думал, - что это все слова Великого Инквизитора - нарочито им сказаны, чтобы оправдать то превращение церковного народа в рабов, которое он затевает. Неверие в человека у него как раз и отвергается Достоевским, хотя Легенда и содержит в себе так много глубочайших мыслей о проблеме свободы. Основной истиной о человеке остается для писателя то, что человеку невозможно прожить без Бога - и кто теряет веру в Бога, тот ступает на путь человекобожества. Кто отвергает Богочеловечество, как откровение о человеке, находящем свою полноту в Боге, тот неизбежно ударяется в человекобожество...

Только у Достоевского все проблемы человеческого духа становятся проблемами религиозного порядка. Конечно, это сразу же и осложняет религиозную установку и грозит возможностью отрыва от классических формулировок, идущих от св. Отцов, но это же оказывается и основой чрезвычайного и плодотворнейшего расцвета в дальнейшем русской религиозно-философской мысли.

Отношение Льва Николаевича Толстого к церкви выразилось в его произведении (легенде) «Разрушение ада и восстановление его» он пишет: «Церковь — это то, что когда люди лгут и чувствуют, что им не верят, они всегда, ссылаясь на Бога, говорят: ей-богу, правда то, что я говорю. Это, собственно, и есть церковь, но только с тою особенностью, что люди, признавшие себя церковью, уверяются, что они уже не могут заблуждаться. Они считают себя едиными законными преемниками учеников и учеников самого учителя-Бога».

Толстой учитывает тот факт, что правда могла затеряться. А учение Христа за всю его историю существования исказилось настолько, что здоровый человеческий разум не в состоянии принять его в таком виде. Сквозь толстые ненужные наслоения, в виде интерпретаций и множества церковных реформ, видны лишь малые проблески истины. Лев Николаевич оказался более зорким человеком и по своему мировоззрению был очень близок к истине, к корню Христианства. Традиционные религии потеряли свою энергию, и яркой чертой современной истории стал исход народных масс из религии. Задача Льва Николаевича состояла в том, чтобы дать солнечному лучу проникнуть в свет тьмы, невежества и бездуховности. Любой разумный и добрый человек согласится с великим писателем в его идеях установления мира на планете и осуждении фундаменталистского духовенства,— не только православного, но и католического, и протестанского, и мусульманского, которые тоже, в свою очередь, делятся на секты и течения. Церкви уже тогда не представляли истинного Христианства, даже не были отражением Божественного мира на земле. В глазах мыслящих людей церковь не имела ничего общего с истинной религией. А все обряды и ритуалы были смешны и непонятны.

Благодаря учету всего богатства и разнообразия смыслов, заключенных в тексте легенды, можно говорить не только об обличении Церкви в этом произведении, но и о том, что «критикуется» на самом деле не Церковь, а неадекватное представление о ней. И, кроме того, «критика» дьяволами Церкви подвергается, в свою очередь, «объективному» отрицанию, осуществляемому текстом легенды как таковым. Непосредственная связь идей Толстого с мировоззрением его героев-дьяволов обнаруживается не только на основе приведенного произведения, а также собственных взглядов писателя. Эта связь закреплена в пределах самого текста «Разрушение ада и восстановление его». Аргументом в пользу подобного утверждения служит одна очень выразительная деталь. Отметим особенное восприятие бесом христианства, а именно: он трактовал его как «учение», то есть как средство к улучшению жизни, а не как благодатную жизнь, ее цель, идеал и результат. Совершенно идентичное понимание христианства Толстой излагает от себя, в авторской речи, помещенной в первой главе произведения:

«Это было в то время, когда Христос открывал людям свое учение.

Учение это было так ясно и следование ему было так легко и так очевидно избавляло людей от зла, что нельзя было не принять его, и ничто не могло удержать его распространения по всему свету».

Итак, легенда «Разрушение ада и восстановление его» представляет как бы своеобразный «объективный» вывод «субъективной» концепции праведничества Толстого, не осознанную писателем самокритику.