• Название:

    чернота 3


  • Размер: 0.05 Мб
  • Формат: RTF
  • или
  • Сообщить о нарушении / Abuse

Установите безопасный браузер



Предпросмотр документа

Карщик Игорь уже минут десять курил красную «Яву» и посылал на х... усатого менеджера Михаила, который громко что-то мотивировал и тряс руками. Игорь всегда посылал на х... Михаила, потому что только так можно доказать таким людям нецелесообразность и беспонтовость их требований. А требуют они всегда настойчиво и кулаком по столу. Даже если дело происходит на убогом грузовом дворе, где никакого стола нет и в помине.

По сути Михаила назвали бы логистиком или логистом, потому что занимался он отгрузками-разгрузками-перевозками по железной дороге. Но Миша был менеджером по перевозкам. Или ведущим специалистом, или что-то в этом роде — я не вникал, честно говоря.

— Дак я ж тебе чего говорю, — объяснял карщик Игорь, вяло стуча ногой по рогам своего агрегата. — Я говорю, что я не буду сейчас работать. Иди ты на х....

Чикатило высунул из вагона хитрое лицо и заворожённо смотрел на происходящее. Я нечто подобное видел только в школе, в учебниках по литературе — помните, там раньше в конце давались репродукции картин советских художников, чтобы по ним писать сочинения. Всевозможные портреты киргизских девочек, пионеры на зарядке, сенокос и зарисовки из жизни пролетариев. Это было просто здорово — попасть внутрь полотна советского художника. Мы работали уже третий день и всё никак не могли выбраться из этой эйфории.

— Этот человек прекрасен в своём спокойном упорстве, — говорил Чикатило. Он любил наблюдать за Игорем.

Зардевшийся Миша развернулся на сто восемьдесят и двинулся к нашему вагону. Послали его не туда, но он, видимо, перепутал адрес. Чик дал сигнал шуршать, и мы похватали с пола молотки и стали забивать по последнему гвоздю, специально припасённому на этот случай. Чикатило со своей стороны, я — со своей. Очень трудно забивать гвозди накуренным, но это лучше, чем делать то же самое на трезвую голову.

— Вы что, ещё не закончили? — возмутился Михаил так, что у него затопорщились усы. Тогда менеджеры ещё иногда были усатыми. — Почему так медленно?

— Последний гвоздь, Миш, — выкрикнул я с претензией на деловитость. — Пол металлический, пришлось дополнительные подпорки ставить.

Это действует безотказно на людей вроде Михаила. Когда они наезжают на тебя за медлительность, их не интересует, когда ты начнёшь новую работу, их интересует, когда закончишь старую. Если ты сделал вагон полностью, ты можешь перекуривать хоть до утра, никто тебе слова не скажет. Но если тебе осталось больше, чем два гвоздя, это конец света. Я точно говорю, мы пробовали. Ставили на этом Мише эксперименты.

Мы его посылать не могли, этого несчастного Мишу. Наши условия были не такими, как у Игоря. Тот работал совсем на другой фронт, не на Мишу, и к тому же сидел на окладе. А нас наняли подхалтурить. Причём за хорошие деньги, которыми не разбрасываются. Если четыреста девяносто долларов за две недели для вас не хорошие деньги, то извините-подвиньтесь: вы забылись и вам недалеко до форс-мажора.(в те года доллар был в районе 37 рублей или даже больше)

Игорь, как и любой прожжённый работяга, был незаменим, а нас могли заменить в два счета. Под окнами нанявшей нас конторы шлялись толпы настоящих, матёрых кузьмичей, которые в любой момент были готовы взяться за эту работу. Они хотели её больше, чем женщину. Про таких говорят, что они родились с молотком в руках — да так оно, наверное, и есть на самом деле, он развивается вместе с ними в утробе матери, как дополнительный орган, рудимент или пятая конечность. Им было впору разбивать там палаточный городок, этим труженикам, — я не преувеличиваю, они просто осаждали офис наших работодателей.

Нас к этой компании и близко бы не подпустили, если б не Оленька. Её сразу после института взяли на работу с кадрами. По-моему, её туда устроили по блату, но это нас не особо интересовало, поэтому мы не спрашивали.

Было как-то дико, припёршись туда на собеседование, вести себя с Оленькой как с незнакомой. Но Чикатило объяснил мне, что это, типа, взрослая жизнь, вот она, на блюдечке с голубой каёмкой, а дальше всё будет ещё серьёзнее.

Оленька сразу пожалела о своей альтруистской акции. В первый же день. Мы ещё даже не успели выйти из этого офиса с евроремонтом, когда Чикатило проштрафился. Распахивая с ноги дверь в курилку, он случайно ё...нул ею генерального директора — хитрого папинкиного сынка лет двадцати двух, которому вся эта контора досталась по наследству. Мы не знали, что это гендиректор. Когда он интеллигентно попросил быть поосторожнее, Чик хлопнул его по плечу и сказал очень позитивно, запанибрата, по-солдатски:

— Да ладно, не парься. Я же не со зла. Оленька, шедшая за ним следом, поперхнулась капуччино. С этим парнем никто не был у них на ты, несмотря на его безусый возраст. Там у них была офисная культура, основанная на взаимном уважении друг к другу(или пресмыкания).— Я вас очень прошу, не напортачьте. Ну, пожалуйста, — просила она на выходе, раздавая нам дежурные поцелуи, которые у женщин заменяют рукопожатие. — Вам сложно понять, но здесь ко мне присматриваются. Здесь делают пометки, понимаешь, Чикатило?

— А почему ты меня не спрашиваешь, понимаю ли я? — возмутился я. — Почему ты всегда, когда говоришь о чём-либо принципиальном, обращаешься только к Чикатиле?

Оленька улыбнулась — уже почти вышколенно — и пропела:

— Потому что за тебя я спокойна. Ты сам по себе хороший мальчик. И с пути истинного тебя сбивает только один человек. Когда его нет, ты не учиняешь никаких этих ваших шоу, за которые людей могут попереть с работы.

В общем, она была права. Чик был ведущим, а я ведомым — люди делятся на ведущих и ведомых, и ничего вы с этим не попишете. И не надо пытаться это изменить — зачем, всё изменится само собой в своё время. У меня не хватало соображаловки на изобретение Чикатилиных приколов. Но это не значит, что Чик вил из меня верёвки. Просто мне нравилось то, что он изобретает. Я хочу сказать — Чикатило был хорошим ведущим, он ведь вёл не по самому говну. Другие заводят в куда более гадкие места (или дебри, кому как нравится).

Куда нас могли завести эти вагоны, пока что было непонятно. Хотя они и так завели нас достаточно далеко, а именно в Рязань. Я забыл сказать, что дело происходило именно там, нас именно туда послали временно поработать за пятьсот баксов. «Дальше можно послать только на х...», — сказал как-то раз Чикатило задумчиво.

...Чикатило со всей дури стукнул молотком о железный пол вагона. Это должно было имитировать гонг на перекур. В это время мы несколько раз обсуждали тему наркотиков ,пойла, и тому подобному. К тому моменту уже сбавили обороты и курили не так, как раньше. Мы кое-что поняли, некую такую немодную фишку. За которую можно прослыть непродвинутым, если ляпнуть её на какой-нибудь светской вечеринке, где тусуется клубная молодёжь. Мы её не обсуждали между собой (есть вещи, которые нельзя обсуждать до поры до времени), но пришла она к нам как-то синхронно — многие темы приходят к людям синхронно, в этом нет ничего странного. И заключается эта фишка в том, что дурь ничем не лучше алкоголя и скуриться можно так же легко, как и спиться. И все эти ямайские дедушки с дрэдами никакие не просветлённые, а банально и очень даже неромантично зависимые. Просто их идеализируют, в отличие от советских калдырей. Они окутаны для нас этаким флёром, нимбом — как всё далёкое, запретное и неведомое. «Я закрываю глаза и вижу леса Ямайки» — милая такая романтика.Но дело не в этом, дело в том, что, я говорю, мы в том году здорово сбавили обороты. Это было грустно, потому что такие моменты означают начало некоего мерзкого и довольно глобального конца. Не все отдают себе отчёт в том, насколько гадкими могут быть подобные открытия.

Я принёс из угла вагона прозрачный файлик с дырочками для подшивки. В такие файлики мы засовывали накладные, которые давал нам Михаил, и прибивали их гвоздями к огромным ящикам, из-за которых и был весь этот сыр-бор. Мы растянули файлик на полу и высыпали на него необходимое количество.

— Я тут подумал вот о чём, — начал Чикатило, собирая всё в кучку. — Дай беломорину. Я тут подумал: это ведь всё немного странно, тебе не кажется?

— Боюсь, Чик, что в этом нет ничего странного. — Я выдул табак и протянул ему штакетину. — Наоборот, это до боли примитивно, это читается. Быть кузьмичом круто, но это только поначалу...

— Да нет, я не об этом. Я о том, что они нас везли сюда из Москвы. Посмотри, сколько здесь пролетариев. Да их же здесь просто пруд пруди. И пятьсот баксов здесь никто не попросит — они за триста мать родную в стенку замуруют. И тем не менее они нанимают нас и везут сюда, и селят за свой счёт...

— Да это всё понты, пафос. Типа, наши лучше, у нас только свои и всё такое.

— Слушай, я не могу продолжать этот разговор здесь, на холодном полу. Давай залезем на ящик. Я хочу раскуриться верхом на ящике.Мне было совершенно плевать, где и как курить — интеллигентно на ящике или по-быдлячьи на холодном полу. Потому что вагон всё равно провонялся бы марихуаной, и риск был одинаков что там, что там. Если бы Михаил учуял этот запах, нас бы выперли в две секунды. Нас, как говорится, просто выгнали бы с из города — без жилья, денег и обратных билетов.

Однако Чикатило так не думал. Он считал, что Миша из тех, кто никогда не нюхал дурь и не знает, как она пахнет.

— Такие люди есть, — объяснял он, — да, есть такие, которые не знают, как пахнет ганджа. И одно это характеризует их сразу процентов на 50. А остальные 50 процентов — это усы и пуленепробиваемость, дуболомность. И всё, больше у них нет характеристик. Обидно быть охарактеризованным всего по трём показателям, но это так. «Он был усат, стоек и не знал, как пахнет ганджа». Надо запомнить, это хорошее определение.

Мы как следует пыхнули под потолком вагона, растянувшись на деревянном ящике в полтора человеческих роста. Внутри было что-то тяжёлое и несуразное, как хевиметал, но нам упорно не хотели говорить, что именно. Миша и иже с ним всякий раз отмазывались, но как-то невнятно и неубедительно. Это добавляло в нашу работу романтики и таинственности, хотя она нам и так пока что нравилась. Несмотря на то, что мы оба знали: эйфория на весь срок не растянется, она почти никогда не бывает двухнедельной.

Чикатиле эта самая таинственность не давала покоя. Сидя в этих холодных вагонах и устанавливая всякие идиотские распорки из брусьев и исполинской проволоки, он чуял запах мошенничества не ниже третьего уровня сложности. Я верил ему, потому что знал: у него был на это нюх. Он чувствовал всякие такие незаконные запахи, как служебная собака чует в аэропорту «Шереметьево» набитого героином таджика.

— Я принял решение, — вдруг заявил Чикатило, пялясь в коричневый потолок. — Я сейчас немного полежу, чтобы первый этап накурки прошёл как следует, без лишних действий, а потом я выломаю отсюда доску и посмотрю, что там такое внутри. Мы должны знать, чем мы занимаемся. А вдруг там трупы младенцев, палёная водка или просроченные рыбные консервы.

— На накладной написано... смотри: «Генератор переменного тока», — прочитал я, осветив зажигалкой грязную накладную, которую мы ещё не успели засунуть в присобаченный к ящику файлик. — А вот ещё одна: «Ускоритель левого бура». Ни хера не понятно, особенно второе.

— Всё, я заимелся. Не могу больше морить себя незнанием. Протяните мне гвоздодёр, батенька, я намерен расх...ярить этот саркофаг.

— О-ля-ляа-а! — присвистнул Чик. Я тут же запрыгнул на ящик с такой прытью, которой от меня не могли добиться даже в Дебильнике на полосе препятствий.

— Смотри, я не ошибся, — хвастался Чикатило с видом победителя, тыкая пальцем в чёрный проём, за которым при желании различались отдельные куски разношёрстного металла. — Я вычислил эту мерзкую гидру, этот паразитирующий прыщ — отвратительную аферу от которой за версту пасёт грязными нефтедолларами и прочей пакостью. Вашему вниманию, милостивый государь, предлагается куча промышленных : отходов, металлолома, мечта всех пионеров-героев. Это не имеет ничего общего ни с генератором переменного тока, ни с этим, как бишь его, левым буром или что за чушь там Миша написал в накладной. Вот извольте, поверх всего, на переднем плане, ржавая рама от велосипеда «Орлёнок»... Дальше — автомобильные колёса, от пяти до десяти шэтэ, точно считать лень. Вон ещё кусок рельса, вон металлическая стружка, а в углу расположился станок, на котором в школе нас учили сверлить отверстия в жестянках...

Мы долго смеялись над всем происходящим. Нам опять везло. Мы снова влезли во что-то незаконное, чего уже давно не случалось в биографии Клуба. Тот год был для нас не особо урожайным.Плюс все эти идиотские выпускные экзамены, которые надо было сдавать хотя бы из принципа. В общем, в тот год мы оказались на полном финансовом безрыбье, и только в Рязани появился свет в конце тоннеля. Это было странно, потому что сама Рязань была беспросветна на сто восемьдесят градусов, в рязанском небе не наблюдалось ни одного самого безнадёжного лучика. От этого алогичного несоответствия всё казалось ещё положительнее.

— Э-эх, жизнь моя, зебра! — шутил Чикатило, смеясь и катаясь, как мятый рулон обоев, по грязной поверхности ящика с металлоломом. — Полосатая тельняшка, подруга десантника.

А я обзывал его за это кузьмичом, и всё было здорово. Я знал, что Чик обязательно что-нибудь придумает, что мы поимеем с этих ящиков пару бумажек с ноликами.

Мы приколотили доску на место и по-стахановски быстро сделали ещё два вагона. Всё-таки правильный идейный прогруз рабочих — великая вещь, производительность труда зависит не от денег, а от настроя. Доллары — всего лишь промежуточная величина, косвенный фактор: просто это самый тупой и примитивный способ обеспечить правильный настрой, вот и всё. И все эти Энгельсы-Ленины были не такими уж идиотами, как кажутся.

— Я всё думал, что именно не давало мне покоя, — сказал Чикатило вечером . ведь вот что было странным с самого начала: усатый Михаил всегда приносил нам эти накладные, обозначенные разными порядковыми номерами и с указанием разных наименований какой-то аппаратуры, так? Ты улавливаешь ход моего логического анализа ситуации? Так вот. Он бросал эти накладные на пол, по две на каждый вагон. Ну, или по четыре — помнишь эти маленькие ящики, которые умещались по два с каждой стороны. Но, батенька, но: никогда, ни разу за всё время этот горе-конспиратор не додумался хотя бы для вида указать нам, что именно куда вешать. Ни разу не распределил их по ящикам в рамках одного отдельно взятого вагона. Ведь если в одном ящике находится генератор, а в другом — левый бур, очень важно не перепутать, какую накладную куда цеплять. Важно, чтобы инфа на накладных соответствовала содержимому ящиков, на которые они пришпандорены, правда? Ведь я не технарь, но уверен: генератор не похож на бур.— Ну и что?

— А то, что и то и другое стоит бешеных бабок. Долларов, таких хрустящих, с ноликами. Пачек долларов с ноликами. Это серьёзное мошенничество, вот что мне теперь очевидно. Эти люди — не карманные воришки и не бабки, которые продают у Киевского вокзала разбавленную водку. Здесь пахнет нулями, многими нулями. Я это чувствую, поверь мне.

Я верил и тоже немного чувствовал, мне не надо было ничего доказывать.

— Ты думаешь, нам удастся стать миллионерами? — пошутил я.— Не уверен, что оно нам надо, — вымолвил он наконец, размешивая сахар в гранёном стакане, из которого до нашего приезда наверняка не пили ничего, кроме спирта. — Понимаешь, все мировые катаклизмы сводятся к тому, что люди не хотят признать очевидное и занять своё место. Это если не моветон, то по крайней мере безвкусная глупость. Зачем Красивым Мужчинам быть миллионерами, скажи мне на милость? Миллионером должен быть менеджер. Становясь миллионером, ты теряешь свой шарм и становишься менеджером. Оно тебе надо?