• Название:

    [69] «Слову о полку Игореве» и культура его вре...


  • Размер: 2.53 Мб
  • Формат: PDF
  • или
  • Сообщить о нарушении / Abuse

Установите безопасный браузер



    Предпросмотр документа

    Д. С. Л И Х А Ч Е В

    „СЛОВО
    О ПОЛКУ
    ИГОРЕВЕ“
    И КУЛЬТУРА
    ЕГО ВРЕМЕНИ

    Издание второе, дополненное

    Ленинград
    «Художественная литература»
    Ленинградское отделение
    1985

    2

    ББК 83.3Р1
    Л 65

    Оформление художника
    Л. ЯЦЕНКО
    © Издательство «Художественная литература», 1978 г.

    4603010100-056
    Л ———————— 221-85
    028(01)-85

    © Главы, отмеченные в содержании знаком*, оформление.
    Издательство «Художественная литература», 1985 г.

    3

    ПРЕДИСЛОВИЕ
    Многим читателям вся древнерусская литература известна только по одному
    памятнику — «Слову о полку Игореве». И «Слово» поэтому представляется одиноким, ни
    с чем не связанным произведением, сиротливо возвышающимся среди унылого
    однообразия княжеских свар, диких нравов и жесточайшей нищеты жизни. Эти
    представления поддерживаются традиционными мнениями о низком уровне культуры
    Древней Руси, при этом косной и малоподвижной.
    Все это глубоко ошибочно. Русь до ее Батыева завоевания была представлена
    великолепными
    памятниками
    зодчества,
    живописи,
    прикладного
    искусства,
    историческими произведениями и публицистическими сочинениями. Она не была
    отгорожена от других европейских стран, поддерживала тесные культурные связи с
    Византией, Болгарией, Сербией, Чехией, Моравией, Польшей, скандинавскими странами.
    Она была связана с Кавказом и степными народами. Ее культура не была отсталой или
    замкнутой в себе, отгороженной «китайской стеной» от внешнего культурного мира.
    Широкое распространение грамотности — это факт, доказанный сейчас
    многочисленными находками берестяных грамот в Новгороде. Ее культура была единой
    на всей огромной территории от Ладоги и Белого моря на севере до черноморской
    Тмуторокани на юге, от Волги на востоке и до Карпат на западе. Брачные узы княжеских
    семей связывали их с Францией, Германией, Венгрией, Польшей, Скандинавией,
    Византией, с Кавказом и половецкой кочевой аристократией.
    Культура домонгольской Руси была высокой и утонченной. На этом культурном фоне
    «Слово о полку Игореве» не кажется одиноким, исключительным памятником.
    Основная цель этой книги — показать глубокие корни всей художественной и идейной
    системы «Слова о полку Игореве». Особую роль играют в данном случае
    внелитературные связи — связи с устной речью, с феодальной символикой, с
    историческими представлениями, наконец, просто с исторической действительностью и
    историческим прошлым Руси. Далеко не все из того, что писал

    4

    автор о «Слове», вошло в эту книгу. Нет в ней полемики по частным вопросам, например
    по поводу отдельных произвольных исправлений в «Слове». Автор стоит на той точке
    зрения, что «Слово» необходимо защищать не только от скептиков, но и от слишком
    вольного обращения с его текстом, дошедшим до нас в первом издании 1800 г. и в
    Екатерининской копии. «Слово» можно не только срубить на корню, но и подточить его
    отдельными исправлениями многочисленных «старателей», пытающихся добыть в нем
    «золотую руду» эффектных гипотез.
    «Слово» — это многостолетний дуб, дуб могучий и раскидистый. Его ветви
    соединяются с кронами других роскошных деревьев великого сада русской поэзии XIX и
    XX вв., а его корни глубоко уходят в русскую почву. «Слово», как и всякое живое
    растение, нуждается в тщательном уходе, во внимательном отношении к нему — как
    ученых специалистов, так и рядовых читателей. Только в детальном, кропотливом и
    высококвалифицированном научном изучении раскрывается вся его художественная
    мудрость, вся его неповторимая, единственная и вместе с тем традиционная и
    «почвенная» красота.
    * * *
    В данном издании моей книги (первое издание ее вышло в 1978 г.) коренным образом
    изменен состав. Исключены полемические главы как потерявшие в настоящее время свой
    интерес для широкого читателя (исключены главы, где я полемизирую с итальянским
    ученым Анжело Данти, с английским ученым Джоном Феннелом, с советскими учеными
    С. Н. Азбелевым, А. А. Зиминым и писателем О. Сулейменовым). Список моих работ по
    «Слову о полку Игореве», составленный М. А. Салминой, дополнен новыми сведениями.
    Более подробная библиография вышла в свое время в серии «Материалы к
    биобиблиографии ученых СССР» (М., Наука, 1977), а также в дополнении к этой
    библиографии: «Список печатных трудов академика Д. С. Лихачева за 1977—1981 гг.
    (подготовила М. А. Салмина)». — В кн.: Археографический ежегодник за 1981 год. М.,
    1982, с. 326—332.
    Вместе с тем в это издание книги включены новые главы: «Летописный свод Игоря
    Святославича Новгород-Северского»,
    5

    «Поэтика повторяемости в „Слове о полку Игореве“», «Тип княжеского певца по
    свидетельству „Слова о полку Игореве“», «„Свет“ и „тьма“ в „Слове о полку Игореве“», а
    в последнем разделе книги — «Несколько замечаний в помощь начинающим изучать
    „Слово о полку Игореве“».
    В остальные главы внесены частичные исправления и дополнения.

    6

    «СЛОВО О ПОЛКУ ИГОРЕВЕ»
    И ОСОБЕННОСТИ РУССКОЙ
    СРЕДНЕВЕКОВОЙ
    ЛИТЕРАТУРЫ
    Что сближает «Слово о полку Игореве» с литературой своего времени и что выделяет
    в ней? Указывают ли отдельные сближения с литературой XII в. на то, что «Слово» не
    могло быть порождено другой эпохой, а то, что выделяет «Слово» среди произведений его
    времени, не противоречит ли его обычной датировке?
    А. С. Пушкин писал в своей статье «О ничтожестве литературы русской», изумляясь
    непреходящей красоте «Слова»: «...«Слово о полку Игореве» возвышается уединенным
    памятником в пустыне нашей древней словесности»1. С тех пор прошло почти полтора
    столетия, «Слово» изучалось литературоведами, лингвистами, историками, было открыто
    много новых памятников древней русской литературы, изучен процесс литературного
    развития. Подтвердили ли все эти дальнейшие изучения мнение Пушкина об одинокости
    «Слова»?
    Я думаю, что слова Пушкина подтверждены в том, что перед нами произведение
    изумительное, «горная вершина». Мы ведь и до сих пор воспринимаем «Слово» как
    памятник гениальный. Но мнение Пушкина не подтверждено в том, что «Слово» одиноко.
    «Слово» возвышается, но не в пустыне, не на равнине, а среди горной
    7

    цепи, где есть и памятники исторические, ораторские, житийные, где есть произведения,
    сходные по своему типу, где высказывались сходные патриотические идеи, возникали
    сходные темы. Более чем полуторавековое изучение «Слова» и всей древней русской
    литературы, в которой были открыты после Пушкина многие новые памятники,
    позволяют нам согласиться с тем, что было в свое время сказано Б. Д. Грековым:
    «Волнующая красота и удивляющая глубина «Слова» — не чудо, а закономерность»1.
    Не буду касаться всех связей «Слова» с литературой его времени. В последние
    десятилетия особенно много сделано в этом направлении. Укажу хотя бы на те
    многочисленные параллели, которые были подысканы к отдельным местам и образам
    «Слова» в работах В. П. Адриановой-Перетц, Д. В. Айналова, Б. С. Ангелова, В. Л.
    Виноградовой, С. А. Высоцкого, Св. Гординського, Н. К. Гудзия, Л. А. Дмитриева, Н. М.
    Дылевского, А. П. Евгеньевой, И. П. Еремина. К. Менгеса, Н. А. Мещерского, А. С.
    Орлова, А. В. Соловьева, В. И. Стеллецкого, Б. А. Рыбакова, О. В. Творогова, В. В.
    Колесова, Р. О. Якобсона и многих других2.
    В нашу задачу входит выделить те особенности «Слова», которые делают
    несомненной его средневековую природу.
    * * *
    Русская литература уже с древнейшего периода отличалась высоким патриотизмом,
    интересом к темам общественного и государственного строительства, неизменно
    развивающейся связью с народным творчеством. Она поставила в центр своих исканий
    человека, она ему служит, ему сочувствует, его изображает, в нем отражает национальные
    черты, в нем ищет идеалы. В русской литературе XI—XVI вв. не было поэзии, лирики как
    обособленных жанров, и поэтому вся литература проникнута
    8

    особым лиризмом1. Этот лиризм проникает в летописание, в исторические повести, в
    ораторские произведения. Характерно при этом, что лиризм имеет в древней русской
    литературе по преимуществу гражданские формы. Автор скорбит и тоскует не по поводу
    своих личных несчастий, он думает о своей родине, к ней по преимуществу обращает всю
    полноту своих личных чувств. Это лирика не личностного характера, хотя личность
    автора в ней и выражается призывами к спасению родины, к преодолению неурядиц в
    общественной жизни страны, острым выражением горя по поводу поражений или
    междоусобий князей.
    Эта типичная особенность нашла себе одно из самых ярких выражений в «Слове о
    полку Игореве». «Слово» посвящено теме защиты родины, оно лирично, исполнено тоски
    и скорби, гневного возмущения и страстного призыва. Оно эпично и лирично
    одновременно. Автор постоянно вмешивается в ход событий, о которых рассказывает. Он
    прерывает самого себя восклицаниями тоски и горя, как бы хочет остановить тревожный
    ход событий, сравнивает прошлое с настоящим, призывает князей-современников к
    активным действиям против врагов родины.
    Совершенно прав И. П. Еремин, когда пишет, что автор «Слова» «действительно
    заполняет собою все произведение от начала до конца. Голос его отчетливо слышен везде:
    в каждом эпизоде, едва ли не в каждой фразе. Именно он, автор, вносит в «Слово» и ту
    лирическую стихию и тот горячий общественно-политический пафос, которые так
    характерны для этого произведения»2.
    Те же черты мы найдем во всех исторических повестях Древней Руси, но особенно
    характерны они для XII и XIII вв. — для «Слова о погибели Русской земли», для «Повести
    о разорении Рязани Батыем», для повестей о битве на Калке, о взятии Владимира татарами
    и многих других.
    И. П. Еремин справедливо отмечает в «Слове о полку
    9

    Игореве» многие приемы ораторского искусства. Это еще не служит, как мне кажется,
    доказательством принадлежности «Слова» к жанру ораторских произведений, но это ярко
    свидетельствует о пронизывающей «Слово» стихии устной речи. Эта стихия устной речи
    вообще характерна для древнерусской литературы, как бы еще не освободившейся от
    традиций устных художественных произведений, от традиций речевых выступлений1 и
    церковной проповеди, но вместе с тем теснейшим образом связана с той лирической
    стихией, о которой говорилось выше. Через ораторские обращения и ораторские
    восклицания передавалось авторское отношение к событиям, изображаемым в рассказе.
    Перед нами в «Слове», как и во многих других произведениях Древней Руси, рассказ, в
    котором автор чаще ощущает себя говорящим, чем пишущим, своих читателей —
    слушателями, а не читателями, свою тему — темой поучения, а не рассказа.
    Автор «Слова» обращается к своим князьям-современникам и в целом, и по
    отдельности. По именам он обращается к двенадцати князьям, но в число его
    воображаемых слушателей входят все русские князья и, больше того, все его
    современники вообще. Это лирический призыв, широкая эпическая тема, разрешаемая
    лирически. Образ автора-наставника, образ читателей-слушателей, тема произведения,
    средства убеждения — все это как нельзя более характерно для древней русской
    литературы в целом.
    * * *
    Не случайно поводом для призыва князей к единению взято в «Слове» поражение
    русских князей. Только непониманием содержания «Слова» можно объяснить тот факт,
    что А. Мазон считал целью «Слова» обоснование законности территориальных
    притязаний Екатерины II на юге и западе России2. Для такого рода притязаний скорее бы

    подошла тема победы, именно победа могла бы сослужить наилучшую службу для
    выражения лести... Для той шовинистической цели, которую предполагает А. Мазон в
    «Слове», толкуя его как произведение XVIII в., незачем было менять тему «Задонщины»,
    повествующей
    10

    о победе русского оружия, на тему поражения мелкого русского удельного князя Игоря
    Святославича от войск половцев. Для своего времени тема поражения была органически
    связана с призывом исправиться и постоять за Русскую землю. Вспомним церковные
    поучения XI—XIII вв. Они прикреплялись к несчастным общественным событиям —
    нашествиям иноплеменников, землетрясениям, недородам. Начиная от «Поучения о
    казнях божиих», помещенного в летописи под 1067 г., и кончая поучениями Серапиона
    Владимирского, все призывы церковных проповедников строились на примерах
    общественных несчастий. Не только церковные проповедники, но и летописцы
    стремились высказать хотя бы несколько слов поучения по поводу того или иного
    поражения русских войск, голода, недорода, пожара, землетрясения, разорения городов и
    сел половцами, а впоследствии татарами и т. д. Типична сама форма этих поучений: если
    они коротки — это восклицания, напоминающие авторские отступления в «Слове о полку
    Игореве» («о горе и тоска!»; «тоска и туга!»; «о, велика скорбь бяше в людех!» и т. д.);
    если они пространны — это лирические призывы к современникам исправиться, стать на
    путь покаяния, активно сопротивляться злу.
    Общественные несчастья служили нравоучительной основой и для житийной
    литературы. Убийство Бориса и Глеба, убийство Игоря Ольговича служили исходной
    темой для проповеди братолюбия, княжеского единения и княжеского послушания
    старшему.
    Характерно, что не только церковная, но и чисто светская литература, светское
    нравоучение, политическая агитация находили себе повод в общественных несчастьях.
    Поражение обычно служило в Древней Руси стимулом для подъема общественного
    самосознания, для начала новых действий, реформ, введения новых установлений. Это
    была до известной степени реакция здорового, полного сил общественного организма,
    признак его жизнеспособности и уверенности в своем будущем. Вспомним всю
    реформаторскую деятельность Владимира Мономаха. Он стремился использовать уроки
    неурядиц и поражений для новых и новых обращений к русским князьям. Замечательно
    при этом, что проповедь политического единения, призывы к исправлению нравов или к
    новым военным действиям против врагов опирались на события только что
    совершившиеся, которые еще живо ощущались, не остыли, были перед глазами у всех,
    были
    11

    полны эмоциональной силы. Этим во много раз увеличивалась действенность проповеди.
    В древней литературе XI—XIII вв. почти нет случая, чтобы основной нравоучительный
    толчок давался событием далекого прошлого1. Нравоучение могло широко использовать
    воспоминания о прошлом (особенно когда нужно было сравнить печальное настоящее с
    цветущим прошлым, как, например, в «Слове о погибели Русской земли»), но тем не
    менее поводом для написания нравоучения прошлое не служило. Литературная тенденция
    была остро современна.
    Почти все произведения древней русской литературы XI—XIII вв., посвященные
    реальным событиям, избирают эти события из живой современности, описывают события
    только что случившиеся. События далекого прошлого служат основанием только для
    новых компиляций, для новых редакций старых произведений, для сводов — летописных
    и хронографических. Вот почему самые события, изображенные в «Слове», служат до
    известной степени основанием для датировки столь публицистического произведения, как
    «Слово». «Слово о полку Игореве» и в этом отношении типично. Тема поражения, как

    основа для поучения, для призыва к единению, может быть избрана только для
    произведения, составленного тотчас же после этого поражения.
    * * *
    Давно обращала на себя внимание жанровая одинокость «Слова» среди памятников
    древнерусской литературы. Ни одна из гипотез, как бы она ни казалась убедительной, не
    привела полных аналогий жанру «Слова». Если «Слово» — светское ораторское
    произведение XII в., то других светских ораторских произведений XII в. пока еще не
    обнаружено. Если «Слово» — былина XII в., то и былин от этого времени до нас не
    дошло. Если это воинская повесть, то такого рода воинских повестей мы также не знаем.
    Присмотримся к некоторым особенностям жанровой системы древнерусской
    литературы XI—XIII вв.
    Жанровая система древней русской литературы была довольно сложной. Основная
    часть жанров была заимствована русской литературой в X—XIII вв. из литературы
    12

    византийской: в переводах и в произведениях, перенесенных на Русь из Болгарии. В этой
    перенесенной на Русь системе жанров были в основном церковные жанры: жанры
    произведений, необходимых для богослужения и для церковной жизни — монастырской и
    приходской. Здесь должны быть отмечены различные руководства по богослужению,
    молитвы и жития святых различных типов; произведения, предназначавшиеся для
    благочестивого индивидуального чтения и т. д. Но, кроме того, были и сочинения более
    «светского» характера: разного рода естественнонаучные сочинения (шестодневы,
    бестиарии, алфавитарии), сочинения по всемирной истории (по ветхозаветной и римсковизантийской), сочинения типа «эллинистического романа» («Александрия») и многие
    другие.
    Разнообразие перешедших на Русь жанров поразительно. Однако вот на что следует
    обратить внимание. Перешедшие на Русь жанры по-разному продолжали здесь свою
    жизнь. Были жанры, которые существовали только вместе с перенесенными на Русь
    произведениями и самостоятельно здесь не развивались. И были другие, продолжавшие на
    Руси активное свое существование. В их рамках создавались новые произведения:
    например, жития русских святых, проповеди, поучения, реже молитвы и другие
    богослужебные тексты.
    Таким образом, среди жанров, перенесенных на Русь из Византии и Болгарии,
    существовали «живые» жанры и «мертвые».
    Кроме этой традиционной системы литературных жанров, существовала и другая
    традиционная жанровая система — фольклорная.
    Одна особенность жанровой системы фольклора должна быть отмечена прежде всего.
    Фольклор в XI—XIII вв. был тесно связан с литературой, и его жанры были соединены с
    жанрами литературы. Те и другие составляли некое двуединство словесного искусства.
    Поясню, что я имею в виду.
    В XI—XIII вв. граница между фольклором и литературой проходила не там, где она
    проходит в новое время. В новое время фольклор — это искусство народа, крестьянства,
    низших слоев населения. В средние века и в особенности в раннем средневековье
    фольклор распространен во всех слоях общества: и у крестьян, и у феодалов. Граница
    между литературой и фольклором в это время не столько социальная, сколько жанровая.
    13

    Есть жанры, которые требуют письменного оформления, и есть жанры, которые
    требуют устного исполнения. А поскольку грамотность была распространена не во всех
    слоях общества, то не столько фольклор, сколько литература была ограничена и

    социально. Фольклор же в период раннего феодализма этих социальных ограничений в
    целом не знал. Как известно, в новое и особенно новейшее время положение обратное: не
    ограничена социально литература, а социально ограничен фольк