Платон - Законы (Эксклюзивная классика) - 2020

Формат документа: pdf
Размер документа: 2.6 Мб




Прямая ссылка будет доступна
примерно через: 45 сек.



  • Сообщить о нарушении / Abuse
    Все документы на сайте взяты из открытых источников, которые размещаются пользователями. Приносим свои глубочайшие извинения, если Ваш документ был опубликован без Вашего на то согласия.

УДК 1(091)(38)
ББК 87.3(0)
П37
Серия «Эксклюзивная классика»
Перевод c древнегреческого
С. Ананьина («Софист»)
С. Шейнман-Топштейн («Политик»)
А. Егунова («Законы», «Послезаконие»)
Серийное оформление Е. Ферез
Компьютерный дизайн А. Чаругиной
Платон.
П37 Законы : [сборник : перевод с древнегреческо-
го] / Платон. — Москва : Издательство АСТ, 2020. —
704 с. — (Эксклюзивная классика).
ISBN 978-5-17-121649-8
Платон Афинский — древнегреческий философ-идеалист, уче-
ник Сократа, учитель Аристотеля. Именно с Платона философия
формируется как система знания.
Что такое законы и почему их нужно выполнять?
Зачем они нужны и на каких философских учениях должны
быть основаны?
Кому, по мнению Платона, предстоит воплотить эти законы и
стать идеальным правителем?
И каков он, идеальный правитель?
Устами своих героев на эти и другие вопросы отвечает Платон в
диалогах «Софист», «Политик», «Законы» и «Послезаконие».
УДК 1(091)(38)
ББК 87.3(0)
ISBN 978-5-17-121649-8
© Перевод. С. Шейнман-Топштейн, наследники, 2020
© ООО «Издательство АСТ», 2020

СОФИСТ

Софист 5
Феодор, Сократ,
Чужеземец из Элеи, Теэтет
Феодор. Согласно с вчерашним договором, Со-
крат, мы и сами пришли, как и следовало, да вот и не-
коего чужеземца из Элей родом с собою ведем, друга
последователей Парменида и Зенона, истинного фи-
лософа.
Сократ. Уж не ведешь ли ты, Феодор, сам того
не зная, не чужеземца, но некоего бога, по слову Гоме-
ра который рассказывает, что боги, а особенно бог по-
кровитель чужеземцев, бывают вожатыми у тех, кто
имеет правую совесть, чтобы наблюдать как своево-
лие, так и законные действия людей? Так вот, может
быть, это и за тобою следует кто-то из всемогущих бо-
гов, некий бог-обличитель, чтобы наблюдать и обли-
чать нас, людей, неискусных в речах.
Феодор. Не таков нравом, Сократ, этот чужезе-
мец, он скромнее тех, кто занимается спорами, и пред-
ставляется мне вовсе не богом, но скорее человеком
божественным: ведь так я называю всех философов.
Сократ. Прекрасно, мой друг. На самом деле,
по-видимому, различать этот род немногим, так ска-
зать, легче, чем род богов, ибо люди эти «обходят го-

6 Платон
рода», причем другим, по невежеству, кем только они
ни кажутся: не мнимые, но истинные философы, свы-
сока взирающие на жизнь людей, они одним представ-
ляются ничтожными, другим — исполненными досто-
инства; при этом их воображают то политиками, то
софистами, а есть и такие, которые мнят их чуть ли не
вовсе сумасшедшими. Поэтому я охотно порасспросил
бы у нашего гостя, если это ему угодно, кем считали
и как называли этих людей обитатели его мест.
Феодор. Кого же именно?
Сократ. Софиста, политика, философа.
Феодор. В чем же более всего состоит твое недо-
умение и как ты замыслил о том расспросить?
Сократ. Вот в чем: считали ли те все это чем-то
одним, двумя или же, различая, согласно трем назва-
ниям, три рода, они к каждому из этих названий отно-
сили и отдельный род?
Феодор. По моему мнению, он не откажет рас-
смотреть это; не так ли, чужеземец?
Чужеземец. Это так: вам, Феодор, нет отказа,
да и сказать-то не трудно, что они признают три рода,
однако дать каждому из них ясное определение, что
именно он такое, дело немалое и нелегкое.
Феодор. Воистину, Сократ, по счастливой слу-
чайности ты как раз затронул вопросы, близкие тому,
о чем мы расспрашивали его, прежде чем сюда прий-
ти. А он и тогда отвечал нам то же, что теперь тебе: он
говорит, что об этих-то вещах наслушался достаточно
и твердо их помнит.
Сократ. Так, чужеземец, не откажи нам в пер-
вом одолжении, о котором мы тебя просим. Скажи-ка
нам вот что: как ты привык — сам в длинной речи ис-
следовать то, что желаешь кому-нибудь показать, или
путем вопросов, как это, например, делал в своих ве-
ликолепных рассуждениях Парменид, чему я был сви-

Софист 7
детель, когда был молодым, а тот уже преклонным
старцем?
Чужеземец. С тем, Сократ, кто беседует мирно,
не раздражаясь, легче рассуждать, спрашивая его, в
противном же случае лучше делать это самому.
Сократ. Так ты можешь выбрать себе в собесед-
ники из присутствующих кого пожелаешь: все будут
внимать тебе спокойно. Но если ты послушаешься мо-
его совета, то выберешь кого-нибудь из молодых, на-
пример вот этого Теэтета или же кого-то из остальных,
если кто тебе по душе.
Чужеземец. Стыд берет меня, Сократ, находясь
теперь с вами впервые, вести беседу не постепенно,
слово за словом, но произнося длинную, простран-
ную, непрерывную речь, обращаясь к самому себе или
же к другому, словно делая то напоказ. Ведь в действи-
тельности то, о чем зашла теперь речь, не так просто,
как, может быть, понадеется кто-то, судя по вопросу,
но нуждается в длинном рассуждении. С другой сторо-
ны, не угодить в этом тебе и другим, особенно же по-
сле того, что ты сказал, кажется мне неучтивым и гру-
бым. Я вполне одобряю, чтобы собеседником моим
был именно Теэтет, как потому, что и сам я с ним уже
раньше вел разговор, так и оттого, что ты меня теперь
к этому побуждаешь.
Теэтет. Сделай же так, чужеземец, и, как сказал
Сократ, ты угодишь всем.
Чужеземец. Кажется, об этом не приходится
более говорить. Что ж, после всего этого моя речь,
по-видимому, должна быть обращена к тебе. Если же
для тебя из-за обширности исследования что-то ока-
жется обременительным, вини в том не меня, но вот
этих твоих друзей.
Теэтет. Я с своей стороны думаю, что в таком
случае я не сдамся; а случись что-либо подобное, то

8 Платон
мы возьмем в помощники вот этого Сократа, Сократо-
ва тезку, моего сверстника и сотоварища по гимнас-
тическим упражнениям, которому вообще привычно
трудиться вместе со мной.
[Первоначальные частичные
определения софиста]
Чужеземец. Ты хорошо говоришь, но об этом
уж ты сам с собой поразмыслишь во время исследова-
ния, вместе же со мною тебе надо сейчас начать иссле-
дование, как мне кажется, прежде всего с софиста,
рассматривая и давая объяснение, что он такое. Ведь
пока мы с тобою относительно него согласны в одном
только имени, а то, что мы называем этим именем,
быть может, каждый из нас про себя понимает по-сво-
ему, меж тем как всегда и во всем должно скорее с по-
мощью объяснения соглашаться относительно самой
вещи, чем соглашаться об одном только имени без
объяснения. Однако постигнуть род того, что мы на-
мерены исследовать, а именно что такое софист, не
очень-то легкое дело. С другой стороны, если что-ни-
будь важное должно разрабатывать как следует, то
здесь все в древности были согласны, что надо упраж-
няться на менее важном и более легком прежде, чем на
самом важном. Итак, Теэтет, я советую это и нам, раз
мы признали, что род софиста тяжело уловить: сначала
на чем-либо другом, более легком, поупражняться
в способе его исследования, если только ты не можешь
указать какой-нибудь иной, более удобный путь.
Теэтет. Нет, не могу.
Чужеземец. Итак, не желаешь ли ты, чтобы мы,
обращаясь к чему-либо незначительному, попытались
сделать это образцом для более важного?
Теэтет. Да.

Софист 9
Чужеземец. Так что же предложить нам — хо-
рошо известное, а вместе с тем и маловажное, но допу-
скающее объяснение ничуть не меньше, чем что-либо
важное? Например, рыбак, удящий рыбу, не есть ли он
нечто всем известное и заслуживающее не очень-то
большого внимания?
Теэтет. Это так.
Чужеземец. Однако я надеюсь, что он укажет
нам путь исследования и объяснение, небесполезное
для того, чего мы желаем.
Теэтет. Это было бы хорошо.
Ч у ж е з е м е ц. Давай же начнем с него следую-
щим образом. Скажи мне: предположим ли мы, что он
знаток своего дела, или же скажем, что он в нем неис-
кусен, но обладает другой способностью?
Теэтет. Уж меньше всего можно признать, что
он неискусен.
Чужеземец. Но ведь все искусства распадаются
на два вида.
Теэтет. Как так?
Чужеземец. Земледелие и всевозможный уход
за всяким смертным телом, далее — все то, что отно-
сится к составному и сделанному, то есть к тому, что
мы называем утварью, а затем подражательные искус-
ства — все это с полным правом можно бы назвать од-
ним именем.
Теэтет. Как это и каким?
Чужеземец. В отношении всего, чего прежде не
существовало, но что кем-либо потом вызывается к
жизни, мы говорим: о том, кто это делает, «он творит»,
а о том, что сделано — «его творят».
Теэтет. Верно.
Чужеземец. Но ведь то, что мы сейчас рассмо-
трели, относится по своим свойствам именно сюда.
Теэтет. Конечно.

10 Платон
Чужеземец. Итак, будем называть все это, вы-
ражаясь кратко, творческим искусством.
Теэтет. Пусть будет так.
Чужеземец. С другой стороны — целый ряд
наук и знаний, а также искусства дельца, борца и охот-
ника, так как все они ничего не творят, но занимаются
тем, что отчасти словами и действиями подчиняют
своей власти то, что есть и что возникает, отчасти не
позволяют этого делать другим. Наиболее подходящим
было бы назвать все эти части в совокупности неким
искусством приобретения.
Теэтет. Да, это было бы подходящим.
Чужеземец. Когда, таким образом, все искус-
ства распадаются на приобретающие и творческие, то
к каким, Теэтет, мы причислим искусство удить
рыбу?
Теэтет. Разумеется, к приобретающим.
Чужеземец. Но разве не два есть вида приобре-
тающего искусства? Одно из них — искусство обмена
по обоюдному соглашению посредством даров, найма
и продажи, а другое — искусство подчинения себе все-
го делом или словом: не будет ли этот последний вид
искусством подчинять?
Теэтет. Так, по крайней мере, явствует из ска-
занного.
Чужеземец. Что же? Искусство подчинять — не
разделить ли его на две части?
Теэтет. Как?
Чужеземец. Причислив все явное в нем к ис-
кусству борьбы, а все тайное — к искусству охоты.
Теэтет. Согласен.
Чужеземец. Но конечно, было бы неразумным
не разделить искусство охоты на две части.
Теэтет. Скажи, как?

Софист 11
Чужеземец. Различая в нем, с одной стороны,
охоту за одушевленным родом [вещей], а с другой — за
неодушевленным.
Теэтет. Как же иначе? Если только существуют
те и другие.
Чужеземец. Ну как же не существуют? Охоту за
неодушевленными [вещами], не имеющую названия,
за исключением некоторых частей водолазного искус-
ства и немногих других подобных, мы должны оста-
вить в стороне, а охоту за одушевленными существами
назвать охотою за животными.
Теэтет. Пусть будет так.
Чужеземец. Но не справедливо ли указать два
вида охоты за животными и один из них — за живот-
ными на суше, распадающийся на много видов и на-
званий, наименовать охотой за обитающими на суше,
а все виды охоты за плавающими животными — охо-
тою за обитателями текучей среды?
Теэтет. Конечно.
Чужеземец. Но ведь мы видим, что один разряд
плавающих имеет крылья, а другой живет в воде?
Теэтет. Как же не видеть?
Чужеземец. Вся охота за родом крылатых у нас
называется птицеловством.
Теэтет. Конечно, называется так.
Чужеземец. А охота за живущими в воде почти
вся называется рыболовством.
Теэтет. Да.
Чужеземец. Что же? Эту охоту в свою очередь
не разделить ли мне на две главные части?
Теэтет. На какие?
Чужеземец. Одна производит ловлю прямо с
места сетями, а другая посредством удара.
Теэтет. Как называешь ты их и в чем различаешь
одну от другой?

12 Платон
Чужеземец. Одну — так как все то, что имеет
целью задержать что-либо, заграждает этому выход,
как бы его окружая, уместно назвать заграждением…
Теэтет. Конечно.
Чужеземец. А садки, сети, невода, тенета и тому
подобное можно ли назвать иначе как заграждениями?
Теэтет. Никак.
Чужеземец. Стало быть, эту часть ловли назо-
вем заградительной или еще как-нибудь в этом роде.
Теэтет. Да.
Чужеземец. А вид ловли, отличный от первого,
который производится с помощью ударов крюками
и трезубцами, надо назвать одним общим именем
ударной охоты. Или кто-нибудь, Теэтет, назовет это
лучше?
Теэтет. Не станем заботиться об имени. Ведь
и это вполне удовлетворяет.
Чужеземец. Но та часть ударной охоты, которая
происходит ночью при свете огня, у самих охотников
получила, думаю я, название огневой.
Теэтет. Совершенно верно.
Чужеземец. Вся же дневная часть, с крюками
и трезубцами, называется крючковой.
Теэтет. Да, это называется так.
Чужеземец. Одна часть этой крючковой охоты,
когда удар направлен сверху вниз, потому что при ней
главным образом идут в ход трезубцы, носит, думаю
я, название охоты с трезубцами.
Теэтет. Так, по крайней мере, называют ее неко-
торые.
Чужеземец. Но остается еще один, так сказать,
единственный вид.
Теэтет. Какой?
Чужеземец. Такой, когда ударяют крюком
в направлении, противоположном первому, причем

Софист 13
не в любое место, куда попало, как это бывает при
охоте с трезубцами, но каждый раз в голову и рот
рыбы, которую ловят; затем она извлекается снизу
вверх с помощью удилищ из прутьев и тростника. Ка-
ким именем, Теэтет, скажем мы, надо это назвать?
Теэтет. Я полагаю, что теперь найдено именно
то, что мы недавно поставили своей задачей исследо-
вать.
Чужеземец. Теперь, значит, мы с тобой не
только согласились о названии рыболовного искус-
ства, но и получили достаточное объяснение самой
сути дела. Оказалось, что половину всех вообще ис-
кусств составляет искусство приобретающее; полови-
ну приобретающего искусство покорять; половину ис-
кусства покорять — охота; половину охоты — охота за
животными; половину охоты за животными — охота за
живущими в текучей среде; нижний отдел охоты в те-
кучей среде — все вообще рыболовство; половину ры-
боловства составляет ударная охота; половину ударной
охоты — крючковая; половина же этой последней —
лов, при котором добыча извлекается после удара сни-
зу вверх, есть искомое нами ужение, получившее на-
звание в соответствии с самим делом.
Теэтет. Во всяком случае, это достаточно выяс-
нено.
Чужеземец. Ну так не попытаться ли нам по
этому образцу найти и что такое софист?
Теэтет. Конечно.
Чужеземец. Но ведь первым вопросом было:
должно ли считать удильщика-рыболова человеком
обыкновенным, или же он знаток своего дела?
Теэтет. Да, таков был первый вопрос.
Чужеземец. А теперь, Теэтет, сочтем ли мы на-
шего софиста человеком обыкновенным или же во
всех отношениях истинным знатоком?

14 Платон
Теэтет. Обыкновенным — ни в коем случае.
Я ведь понимаю, что ты считаешь: тот, кто носит это
имя, должен, во всяком случае, таким и быть.
Чужеземец. Выходит, нам следует признать его
знатоком своего дела.
Теэтет. Но каким бы это?
Чужеземец. Или, ради богов, мы не знаем, что
один из этих мужей сродни другому?
Теэтет. Кто кому?
Чужеземец. Рыболов-удильщик — софисту.
Теэтет. Каким образом?
Чужеземец. Оба они представляются мне в не-
котором роде охотниками.
Теэтет. Но какой охотой занимается другой?
Про одного ведь мы говорили.
Чужеземец. Мы только что разделили всю охо-
ту надвое, отделив ее водную часть от сухопутной.
Теэтет. Да.
Чужеземец. И мы рассмотрели всю ту ее часть,
которая касается плавающих, сухопутную же оставили
без подразделения, сказав, что она многовидна.
Теэтет. Совершенно верно.
Чужеземец. Таким образом, до сих пор софист
и удильщик-рыболов вместе занимаются приобретаю-
щим искусством.
Теэтет. Это, по крайней мере, правдоподобно.
Чужеземец. Но они расходятся, начиная с охо-
ты за живыми существами: один идет к морю, рекам
и озерам, чтобы охотиться за обитающими в них жи-
вотными.
Теэтет. Как же иначе?
Чужеземец. А другой — к земле и неким другим
потокам, к изобильным лугам богатства и юности, по-
корять обитающие там существа.
Теэтет. Что ты имеешь в виду?

Софист 15
Чужеземец. В сухопутной охоте бывают две
главные части.
Теэтет. Какие?
Чужеземец. Одна — охота за ручными, дру-
гая — за дикими животными.
Теэтет. Разве существует охота за ручными жи-
вотными?
Чужеземец. Если только человек ручное живот-
ное. Считай, впрочем, как тебе угодно: либо что вооб-
ще не существует ручных животных, либо что есть ка-
кое-то другое ручное животное, а человек — животное
дикое; или, может быть, ты скажешь, что человек —
ручное животное, но не признаешь никакой охоты за
людьми? Что из всего этого тебе понравится, это ты
нам и определи.
Теэтет. Но я думаю, чужеземец, что мы ручные
животные, и утверждаю, что существует охота за
людьми.
Чужеземец. Так разделим же и охоту за ручны-
ми животными надвое.
Теэтет. На каком основании?
Чужеземец. Да определив разбой, увод в раб-
ство, тиранию и военное искусство — все в целом как
одно, а именно как охоту насильственную.
Теэтет. Прекрасно.
Чужеземец. С другой стороны, судейское ис-
кусство, искусство говорить всенародно и искусство
обхождения, также все в целом, определим как некое
искусство убеждать.
Теэтет. Верно.
Чужеземец. Назовем же два рода искусства убе-
ждать.
Теэтет. Какие?
Чужеземец. Один — искусство убеждать в част-
ной беседе, а другой, всенародно.

16 Платон
Теэтет. Конечно, бывает тот и другой вид.
Чужеземец. Но в свою очередь частная охота не
бывает ли, с одной стороны, требующей вознагражде-
ния, а с другой — приносящей дары?
Теэтет. Не понимаю.
Чужеземец. Видно, ты еще не обратил внима-
ния на охоту влюбленных.
Теэтет. В каком отношении?
Чужеземец. В том, что за кем влюбленные охо-
тятся, тем они делают подарки.
Теэтет. Ты говоришь сущую правду.
Чужеземец. Ну, так пусть этот вид будет назы-
ваться любовным искусством.
Теэтет. Уж конечно.
Чужеземец. А тот вид получения вознагражде-
ния, при котором вступают в общение с кем-либо для
того, чтобы ему угодить, и при этом всегда приманкою
делают удовольствие, а в награду добиваются един-
ственно лишь пропитания для себя в виде лести, все
мы, думаю я, могли бы назвать своего рода искусством
услаждающим.
Теэтет. Да и как не назвать?
Чужеземец. А когда объявляют, что вступают
в общение с другим ради добродетели, но в награду
требуют деньги, не справедливо ли назвать этот род
получения наград другим именем?
Теэтет. Конечно!
Чужеземец. Каким же? Попытайся сказать.
Теэтет. Да это ясно: мне кажется, что мы дошли
до софиста. Назвав этот род так, я дал ему, думаю, над-
лежащее имя.
Чужеземец. Согласно, Теэтет, с теперешним
нашим объяснением, выходит, что охота, принадлежа-
щая к искусствам приобретения, подчинения, охоты,
охоты на животных, сухопутной охоты, охоты за людь-

Софист 17
ми, за отдельными лицами, к искусству продавать за
деньги, к мнимому воспитанию — иными словами,
охота за богатыми и славными юношами должна быть
названа софистикою.
Теэтет. Совершенно верно.
Чужеземец. Посмотрим еще и вот с какой сто-
роны: ведь то, что мы теперь исследуем, принадлежит
не к маловажному искусству, но к искусству весьма
разностороннему, так что оно и в прежних наших
утверждениях казалось не тем родом, за который мы
его теперь признаем, но иным.
Теэтет. Каким образом?
Чужеземец. Приобретающее искусство у нас
было двоякого вида: одна часть заключала в себе охо-
ту, другая — обмен.
Теэтет. Да, было так.
Чужеземец. Назовем же далее два вида обмена:
один — дарственный, другой — торговый.
Теэтет. Назовем это так.
Чужеземец. Но мы и торговлю разделим надвое.
Теэтет. Каким образом?
Чужеземец. Различая, с одной стороны, тор-
говлю тех, кто продает собственные изделия, а с дру-
гой — меновую торговлю, в которой обмениваются
чужие изделия.
Теэтет. Ну конечно.
Чужеземец. Что же? Меновая торговля внутри
города, которая составляет почти половину всей мено-
вой торговли, не называется ли мелочной?
Теэтет. Да.
Чужеземец. А обмен между городами посред-
ством купли и продажи не есть ли торговля крупная?
Теэтет. Почему же нет?
Чужеземец. Но разве мы не обратили внима-
ния, что одна часть крупной торговли продает и обме-

18 Платон
нивает на деньги то, чем питается и в чем имеет нужду
тело, а другая — то, чем питается и в чем имеет нужду
душа?
Теэтет. Что ты имеешь в виду?
Чужеземец. Того вида торговли, который каса-
ется души, мы, быть может, не знаем, но о другом-то
имеем понятие.
Теэтет. Да.
Чужеземец. Мы скажем затем, что все музы-
кальное искусство, которое все время перевозится из
города в город, покупается там и тут, а также живопись,
фокусничество и многие другие нужные для души
вещи, ввозимые и продаваемые частью для забавы,
а частью для серьезных занятий, в отношении того, кто
их ввозит и ими торгует, могут не меньше, чем торгов-
ля пищей и питьем, вполне оправдать имя купца.
Теэтет. Ты говоришь совершенно верно.
Чужеземец. Так не назовешь ли ты тем же име-
нем и того, кто скупает знания и, переезжая из города
в город, обменивает их, на деньги?
Теэтет. Несомненно, так.
Чужеземец. А в этой торговле духовными то-
варами не должно ли по всей справедливости назвать
одну часть ее искусством показа, а другую, правда не
менее забавную, чем первая, но представляющую со-
бой не что иное, как торговлю знаниями, не следует
ли назвать каким-нибудь именем, сродным самому
делу?
Теэтет. Несомненно, следует.
Чужеземец. Так ту часть этой торговли знания-
ми, которая имеет дело с познанием всех прочих ис-
кусств, должно назвать одним именем, а ту, которая
имеет дело с добродетелью, другим.
Теэтет. Как же иначе?

Софист 19
Чужеземец. Название «торговля искусствами».,
конечно, подошло бы к той, которая имеет дело со
всем остальным, а для другой, имеющей дело с добро-
детелью, ты сам потрудись сказать имя.
Теэтет. Да какое же другое имя можно назвать,
не делая ошибки, помимо. того, что исследуемое нами
теперь — это софистический род?
Чужеземец. Никакого другого назвать нельзя.
Давай же возьмем в совокупности все это и скажем,
что, во-вторых, софистика оказалась искусством при-
обретать, менять, продавать, торговать вообще, торго-
вать духовными товарами, а именно рассуждениями
и знаниями, касающимися добродетели.
Теэтет. Именно так.
Чужеземец. В-третьих, я думаю, что, если кто-
нибудь поселится в городе и станет отчасти покупать,
а отчасти сам изготовлять и продавать знания об этих
самых вещах и поставит себе целью добывать себе
этим средства к жизни, ты не назовешь его каким-ли-
бо иным именем, помимо того, о котором только что
было сказано.
Теэтет. Почему бы и не назвать так?
Чужеземец. Стало быть, и тот род приобретаю-
щего искусства, который занимается меной и прода-
жей чужих или собственных изделий, в обоих случаях,
Коль скоро оно занимается продажей познаний о та-
ких вещах, ты, очевидно, всегда будешь называть со-
фистическим.
Теэтет. Несомненно. Ведь надо быть последова-
тельным в рассуждении.
Чужеземец. Посмотрим еще, не походит ли ис-
следуемый нами теперь род на что-либо подобное.
Теэтет. На что именно?
Чужеземец. Частью приобретающего искусства
у нас была борьба.

20 Платон
Теэтет. Конечно, была.
Чужеземец. Так не будет лишним разделить ее
на две части.
Теэтет. Скажи, на какие?
Чужеземец. Допустим, что одна из них — со-
стязание, а другая сражение.
Теэтет. Так.
Чужеземец. Допустим также, что той части
сражения, где выступает тело против тела, довольно
уместно и подобает дать какое-нибудь название… ну,
например, применение силы.
Теэтет. Да.
Чужеземец. А той, где слова выступают против
слов, какое другое, Теэтет, можно дать имя, как не
спор?
Теэтет. Никакого.
Чужеземец. Но ту часть [борьбы], которая име-
ет дело со спорами, надо считать двоякой.
Теэтет. Как?
Чужеземец. Поскольку она происходит всена-
родно и длинные речи выступают против длинных ре-
чей, и притом по вопросам о справедливости и не-
справедливости, это — судебное прение.
Теэтет. Да.
Чужеземец. Напротив, ту, которая относится
к частным беседам и распадается на вопросы и ответы,
имеем ли мы обыкновение называть иначе, чем искус-
ством прекословия?
Теэтет. Нет, вовсе не имеем.
Чужеземец. А вся та часть искусства прекосло-
вия, которая заключается в препирательстве по поводу
обыденных дел и проявляется в этом просто и безы-
скусственно, хотя и должна считаться отдельным ви-
дом — таким признало ее наше рассуждение, однако

Софист 21
не получила наименования от тех, кто жил прежде, да
и от нас теперь недостойна его получить.
Т е э т е т. Это правда. Ведь она распадается на
слишком малые и разнообразные части.
Ч у ж е з е м е ц. Но ту, в которой есть искусство
и состоит она в препирательстве о справедливом и не-
справедливом и обо всем остальном, не привыкли ли
мы называть искусством словопрения?
Теэтет. Как же нет?
Чужеземец. Но одна часть искусства словопре-
ния истребляет деньги, а другая — наживает их.
Теэтет. Совершенно верно.
Чужеземец. Так попытаемся же сказать имя,
каким должно называть каждую.
Теэтет. Да, это нужно.
Чужеземец. Я полагаю, что та часть этого ис-
кусства, которая ради удовольствия подобного время-
препровождения заставляет пренебрегать домашними
делами и способ выражения которой вызывает у боль-
шинства слушателей неудовольствие, называется — то
мое мнение — не иначе как болтовней.
Теэтет. Конечно, она называется как-нибудь так.
Чужеземец. А противоположную этой часть,
наживающую деньги от частных споров, попытайся
теперь назвать ты.
Теэтет. Да что ж другое и на этот раз можно ска-
зать, не делая ошибки, кроме того, что опять, в четвер-
тый раз, появляется тот же самый удивительный, пре-
следуемый нами софист?
Чужеземец. Так, стало быть, как показало ис-
следование, и на этот раз софист, видно, есть не что
иное, как род [людей], наживающих деньги при помо-
щи искусств словопрения, прекословия, спора, сраже-
ния, борьбы и приобретения.

22 Платон
Теэтет. Совершенно верно.
Чужеземец. Видишь, как справедливо говорят,
что зверь этот пестр и что, по пословице, его нельзя
поймать одной рукой.
Теэтет. Значит, надо обеими.
Чужеземец. Конечно, надо, и по возможности
следует делать так, чтобы преследование его велось не-
отступно. Например, вот так. Скажи мне: называем ли
мы как-то некоторые занятия рабов?
Теэтет. И даже многие. Но о каких именно из
этих названий ты спрашиваешь?
Чужеземец. Например, о таких: мы говорим
«процеживать», «просеивать», «провеивать», «отделять».
Теэтет. Как же иначе?
Чужеземец. И сверх того еще «чесать», «прясть».
«ткать»; существует и множество других подобные на-
званий, относящихся, как мы знаем, к искусствам Не
правда ли?
Теэтет. Что же ты спрашиваешь и желаешь разъ-
яснить по поводу этих примеров?
Чужеземец. Все искусства вообще, о которые,
было сказано, думаю я, называются разделяющими.
Теэтет. Да.
Чужеземец. По моему мнению, так как все это
сводится к одному искусству, то надо бы удостоить его
и одним именем.
Теэтет. Каким же?
Чужеземец. Это — искусство различать.
Теэтет. Пусть будет так.
Чужеземец. Посмотри-ка: не могли ли бы мы
каким-нибудь образом в свою очередь усмотреть два
его вида?
Теэтет. Слишком же скорого ты требуешь от
меня соображения.

Софист 23
Чужеземец. Но ведь в упомянутых искусствах
различения одно может отличать худшее от лучшего,
другое — подобное от подобного же.
Теэтет. Теперь, когда это сказано, мне так ка-
жется.
Чужеземец. Для одного из этих различений
я не знаю ходячего имени, а для другого, которое луч-
шее оставляет, а худшее устраняет, знаю.
Теэтет. Скажи, какое?
Чужеземец. Всякое подобное различение, ду-
маю я, у всех носит название некоего очищения.
Теэтет. Да, это так называется.
Чужеземец. Но не заметит ли каждый, что очи-
стительный вид искусства в свою очередь двоякий?
Теэтет. Да, на досуге, быть может, и заметит.
Я же пока не вижу.
Чужеземец. И однако, многие виды очищений,
касающиеся тел, следует обозначить одним именем.
Теэтет. Какие и каким?
Чужеземец. Прежде всего, очищения у живых
существ всего того, что находится у них внутри тел
и что правильно выделяется, очищаясь благодаря гим-
настике и врачеванию; затем, очищения всего внеш-
него, о чем и говорить неловко, совершающиеся при
помощи банного искусства; наконец, очищения не-
одушевленных тел, о которых до мелочей заботится
валяльное и все вообще искусство украшения, полу-
чившее множество имен, кажущихся смешными.
Теэтет. И даже очень.
Чужеземец. Без сомнения, так, Теэтет. Однако
методу нашего исследования искусство омывать губ-
кой подлежит не меньше, но и не больше, чем искус-
ство приготовлять лекарства, хотя бы одно из них при-
носило нам очищением малую пользу, а другое — ве-

24 Платон
ликую. Ведь этот метод, пытаясь с целью приобретения
знания уразуметь сродное и несродное во всех искус-
ствах, ценит ради этого все их одинаково, и, поскольку
они подобны между собой, не считает одни смешнее
других; он вовсе не находит, что тот, кто объясняет
охоту на примере предводительства войсками, почтен-
нее того, кто поясняет ее на примере ловли вшей, хотя
в большинстве случаев считает первого напыщеннее.
Да вот и теперь ты спросил, каким именем нам назвать
все те способности, удел которых очищать как неоду-
шевленное, так и одушевленное тело, и для этого ме-
тода совершенно безразлично, какое выражение пока-
жется самым благопристойным, лишь бы оно, оставив
в стороне очищения души, объединило собою то, что
очищает все остальное. Ведь теперь он пытается отде-
лить очищение мысли от остальных очищений, если
только мы понимаем, чего он желает.
Теэтет. Я понял и соглашаюсь, что существует
два вида очищения, из которых один касается души
и отличен от того, который касается тела.
Чужеземец. Превосходно. Выслушай от меня
и следующее: сделай попытку опять разделить то, о чем
мы говорим, надвое.
Теэтет. Я попытаюсь делить с тобою вместе, куда
бы ты меня ни направил.
Чужеземец. Не считаем ли мы, что порочность
души — это нечто отличное от ее добродетели?
Теэтет. Как же нет?
Чужеземец. Но ведь очищение состояло в том,
чтобы выбрасывать все негодное и оставлять иное.
Теэтет. Да, конечно.
Чужеземец. Так стало быть, если мы найдем
какой-либо способ устранения зла из души, то назвав
его очищением, мы выразимся удачно.
Теэтет. И даже очень.

Софист 25
Чужеземец. Должно, однако, назвать два вида
зла, относящегося к душе.
Теэтет. Какие?
Чужеземец. Один — проявляющийся как бо-
лезнь в теле, другой — как безобразие.
Теэтет. Не понял.
Чужеземец. Быть может, ты не считаешь бо-
лезнь и разлад одним и тем же?
Теэтет. И на это не знаю, что мне отвечать.
Чужеземец. Разве разлад это не раздор, возни-
кающий вследствие какой-либо порчи — среди того,
что сродно по своей природе?
Теэтет. Да.
Чужеземец. А безобразие — разве это не род
несоразмерности, неприглядный во всех отношениях?
Теэтет. Да, именно это.
Чужеземец. Что же? Не замечаем ли мы, что
в душе людей негодных мнения находятся в раздоре
с желаниями, воля — с удовольствиями, рассудок со
страданиями и все это — между собой?
Теэтет. Весьма даже.
Чужеземец. Но ведь все это по необходимости
родственно друг другу.
Теэтет. Как же нет?
Чужеземец. Стало быть, называя разлад и бо-
лезнь души пороком, мы выразимся правильно.
Теэтет. Конечно, вполне правильно.
Чужеземец. Что же? Обо всех тех вещах, кото-
рые, находясь в движении и имея перед собою ка-
кую-то цель, к достижению которой и стремятся, при
каждом порыве минуют ее и ошибаются, скажем ли
мы, что это случается с ними вследствие соразмерно-
сти вещи и цели или, наоборот, вследствие несораз-
мерности?
Теэтет. Ясно, что вследствие несоразмерности.

26 Платон
Чужеземец. Но ведь мы знаем, что всякая душа
заблуждается во всем не по доброй воле.
Теэтет. Бесспорно.
Чужеземец. Заблуждение же есть не что иное,
как отклонение мысли, когда душа стремится к исти-
не, но проносится мимо понимания.
Теэтет. Несомненно.
Чужеземец. Стало быть, заблуждающуюся душу
должно считать безобразною и несоразмерною.
Теэтет. По-видимому.
Чужеземец. Итак, в ней есть, видно, эти два
рода зла. Один, который многие называют пороком,
это, как весьма очевидно, ее болезнь.
Теэтет. Да.
Чужеземец. А другой называют заблуждением,
но соглашаться с тем, что это — зло, свойственное
только душе, не желают.
Теэтет. Конечно, должно согласиться с тем, в чем
я, когда ты это недавно сказал, усомнился, а именно
что есть два рода зла в душе и что трусость, своеволие
и несправедливость, все вместе, надо считать гнездя-
щейся в нас болезнью, а состояния частого и разнооб-
разного заблуждения — безобразием.
Чужеземец. Не существует ли против этих двух
состояний, по крайней мере для тела, неких двух ис-
кусств?
Теэтет. Каких это?
Чужеземец. Против безобразия — гимнастика,
против болезни врачевание?
Теэтет. Это ясно.
Чужеземец. Так не существует ли и против вы-
сокомерия, несправедливости и трусости из всех ис-
кусств по природе своей самое подходящее — кара-
тельное — правосудие?

Софист 27
Теэтет. Вероятно, по крайней мере если гово-
рить согласно с людским мнением.
Чужеземец. Что же? А против всякого вообще
заблуждения можно ли правильнее назвать другое ка-
кое-либо искусство, кроме искусства обучать?
Теэтет. Нет, нельзя.
Чужеземец. Ну хорошо. Должно ли, однако,
утверждать, что в искусстве обучать существует один
род, или надо говорить, что их больше и что в этом
случае самые важные в нем — два каких-то рода? Рас-
смотри.
Теэтет. Рассматриваю.
Чужеземец. И мне кажется, что мы скорее все-
го могли бы найти их вот как.
Теэтет. Как?
Чужеземец. А рассмотрев, не допускает ли за-
блуждение внутри себя некоего разделения? Ведь бу-
дучи двояким, оно, очевидно, принуждает и искусство
обучения иметь две части, по одной для каждого из
своих родов.
Теэтет. Что же? Ясно ли тебе то, чти мы теперь
исследуем?
Чужеземец. Мне, во всяком случае, кажется,
что я вижу обособленным некий великий и тягостный
вид заблуждения, равный по значению всем осталь-
ным частям заблуждения.
Теэтет. Какой именно?
Чужеземец. Тот, когда, не зная чего-нибудь,
люди считают себя знающими это. Отсюда, по-види-
мому, у всех возникает все то, что составляет наши
ошибки в мышлении.
Теэтет. Правда.
Чужеземец. Так именно этому одному виду за-
блуждения и присваивается, по моему мнению, имя
невежества.

28 Платон
Теэтет. Уж конечно.
Чужеземец. Какое же, стало быть, надо дать
имя той части искусства обучения, которая от него из-
бавляет?
Теэтет. Я так думаю, чужеземец, что все другое
называется ремесленным обучением, а эта часть, по
крайней мере здесь, у нас, именуется воспитанием.
Чужеземец. Да и у всех почти эллинов, Теэтет,
она именуется так. Но нам надо еще рассмотреть, не
есть ли она уже неделимое целое, или же она допуска-
ет какое-либо достойное названия подразделение.
Теэтет. Конечно, это надо рассмотреть.
Чужеземец. Так мне представляется, что и эта
часть некоторым образом расчленяется.
Теэтет. В каком отношении?
Чужеземец. В искусстве обучения с помощью
речей один путь кажется более шероховатым, дру-
гой — более гладким.
Теэтет. Что же сказать нам о каждом из них?
Чужеземец. Один путь стародавний, путь на-
ших отцов, которым они главным образом пользова-
лись, да многие пользуются еще и теперь в примене-
нии к сыновьям, когда те в чем-нибудь провинятся,
причем их то бранят, то более кротко увещевают. Всю
эту часть правильнее всего можно назвать вразумле-
нием.
Теэтет. Это так.
Чужеземец. Что же касается другого, то здесь
некоторые, видно, по размышлении, пришли к выво-
ду, что всякое неведение бывает невольным и если кто
считает себя мудрым, он никогда не пожелает обучать-
ся чему-либо из того, в чем считает себя сильным, спо-
соб же воспитывать путем вразумления при затрате
большого труда приводит к малым достижениям.
Теэтет. Они правильно полагают.

Софист 29
Чужеземец. Поэтому-то за устранение подоб-
ного [само]мнения они берутся другим способом.
Теэтет. Каким же именно?
Чужеземец. Они расспрашивают кого-либо
о том, относительно чего тот мнит, будто говорит дель-
но, хотя в действительности говорит пустое. Затем, так
как он и ему подобные бросаются из стороны в сторо-
ну, они легко выясняют их мнения и, сводя их в своих
рассуждениях воедино, сопоставляют между собой,
сопоставляя же, показывают, что эти мнения противо-
речат друг другу касательно одних и тех же вещей,
в одном и том же отношении, одним и тем же образом.
Те же, видя это, сами на себя негодуют, а к другим ста-
новятся мягче и таким способом освобождаются от
высокомерного и упорного самомнения, и из всех
освобождений об этом освобождении слушать всего
приятнее, да и для того, кто его испытывает, оно бы-
вает самым надежным. Ведь те, кто их очищает, дитя
мое, полагают, подобно тому как это признали врачи,
что тело может наслаждаться предлагаемой ему пищей
не раньше, чем будет из него устранено все то, что это-
му служит помехой; то же самое они думают и относи-
тельно души. Они считают, что душа получит пользу
от предлагаемых знаний не раньше, чем обличитель,
заставив обличаемого устыдиться и устранив мешаю-
щие знаниям мнения, сделает обличаемого чистым
и таким, что он будет считать себя знающим лишь то,
что знает, но не более.
Теэтет. Во всяком случае это состояние — наи-
лучшее и разумнейшее.
Чужеземец. Вследствие всего этого, Теэтет,
о таком обличении мы должны говорить как о вели-
чайшем и главнейшем из очищений и, с другой сторо-
ны, человека, не подвергшегося этому испытанию,
если бы даже он был Великим царем, поскольку он не

30 Платон
очищен в самом главном, должны считать невоспи-
танным и безобразным в том отношении, в каком сле-
довало бы быть самым чистым и прекрасным тому, кто
желает стать действительно счастливым.
Теэтет. Безусловно, так.
Чужеземец. Что же? Тех, кто занимается этим
искусством, как нам назвать? Я ведь боюсь назвать их
софистами.
Теэтет. Почему же?
Чужеземец. Как бы не приписать им слишком
ценный дар.
Теэтет. Но ведь то, что теперь сказано, походит
на нечто подобное.
Чужеземец. Да ведь и волк походит на собаку,
самое дикое существо на самое кроткое. Но человеку
осмотрительному надо больше всего соблюдать осто-
рожность в отношении подобия, так как это самый
скользкий род. Впрочем, пусть будет так: ведь если
определения четки даже в отношении мелочей, то ни-
какого спора из-за них не возникает.
Теэтет. Да, вероятно, не возникает.
Чужеземец. Так пусть же частью искусства раз-
личать будет искусство очищать, от искусства очищать
пусть будет отделена часть, касающаяся души, от этой
части — искусство обучать, от искусства обучать — ис-
кусство воспитывать, а обличение пустого суемудрия,
представляющее собою часть искусства воспитания,
пусть называется теперь в нашем рассуждении не ина-
че как благородною по своему роду софистикою
Теэтет. Пусть называется. Однако я, поскольку
обнаружилось столь многое, недоумеваю, кем же, на-
конец, если говорить правильно и с уверенностью,
следует признать на самом деле софиста.
Чужеземец. Твое недоумение естественно. Но
и тот, софист, надо думать, теперь уже сильно недо-

Софист 31
умевает, куда ему, наконец, ускользнуть от нашего
рассуждения. Ведь справедлива пословица, что не лег-
ко от всего увернуться. Поэтому теперь надо посиль-
нее на него налечь.
Теэтет. Ты говоришь прекрасно.
Чужеземец. Давай-ка сначала, остановившись,
как бы переведем дух и, отдыхая, поразмыслим сами
с собою: вот ведь сколь многовидным оказался у нас
софист. Мне кажется, прежде всего мы обнаружили,
что он — платный охотник за молодыми и богатыми
людьми.
Теэтет. Да.
Чужеземец. Во-вторых, что он крупный торго-
вец знаниями, относящимися к душе.
Теэтет. Именно.
Чужеземец. В-третьих, не оказался ли он ме-
лочным торговцем тем же самым товаром?
Теэтет. Да; и в-четвертых, он был у нас торгов-
цем своими собственными знаниями.
Чужеземец. Ты правильно вспомнил. Пятое же
попытаюсь припомнить я. Захватив искусство слово-
прений, он стал борцом в словесных состязаниях.
Теэтет. Так и было.
Чужеземец. Шестое спорно; при всем том мы,
уступив софисту, приняли, что он очищает от мнений,
препятствующих знаниям души.
Теэтет. Совершенно верно.
Чужеземец. Замечаешь ли ты, что когда у ко-
го-то имеется много знаний, а именуют его только по
одному виду искусства, то об этом человеке возникает
неверное представление. И ясно, что, если кто имеет
нечеткое представление о каком-либо искусстве, он не
может себе вообразить, на что направлены все знания
в этом искусстве, почему он и называет того, кто ими
обладает, многими именами вместо одного.

32 Платон
Теэтет. Кажется, большею частью это происхо-
дит приблизительно так.
Чужеземец. Пусть же мы не испытаем по лено-
сти ничего подобного при исследовании, но примем,
прежде всего, одно из сказанного о софисте; это одно,
как мне кажется, более всего его отличает.
Теэтет. Что же это за одно?
Чужеземец. Мы где-то признали его искусни-
ком в прекословии.
Теэтет. Да.
Чужеземец. Что же? Не признали ли мы, что он
учит этому самому и других?
Теэтет. Как же иначе?
Чужеземец. Посмотрим-ка, в спорах о чем обе-
щают подобные люди сделать других искусными?
Пусть наше исследование идет сначала примерно так.
Ну-ка, делают ли они других людей способными спо-
рить о божественных делах, скрытых от большинства?
Теэтет. О них действительно так говорят.
Чужеземец. А относительно земных, небесных
и тому подобных очевидных явлений?
Теэтет. Как же иначе?
Чужеземец. И конечно, мы знаем, что, когда
в частных беседах зайдет речь о возникновении и бы-
тии, они и сами оказываются искусными в возражени-
ях, и других делают такими же способными в этом, как
они сами?
Теэтет. Конечно.
Чужеземец. А что касается законов и всего, от-
носящегося к государству, берутся ли они сделать дру-
гих искусными спорщиками?
Теэтет. Да ведь никто с ними, можно сказать,
и не стал бы беседовать, если б они не брались.
Чужеземец. Однако все то, что по поводу всех
искусств, а также и каждого из них в отдельности дол-

Софист 33
жен возражать сам мастер, обнародовано для каждого
желающего этому научиться в письменном виде.
Теэтет. Ты, кажется, имеешь в виду Протагоро-
вы сочинения о борьбе и иных искусствах?
Чужеземец. И многие другие, мой друг. Однако
не представляется ли искусство прекословить какой-то
способностью, годною для любых словопрений —
о чем угодно?
Теэтет. Кажется, это искусство почти ничего не
оставляет без внимания.
Чужеземец. Но, ради богов, мой мальчик, при-
знаешь ли ты все это возможным? Ведь вы, молодые,
пожалуй, бываете тут проницательнее, мы же слабее.
Теэтет. О чем это и к чему ты все это говоришь?
Я даже не понимаю этого твоего вопроса.
Чужеземец. А о том, будто бы возможно, чтобы
кто-нибудь из людей все знал.
Теэтет. Поистине счастливым был бы, чужезе-
мец, наш род.
Чужеземец. Каким же образом кто-то, не зная
сам, мог бы здраво возражать знающему?
Теэтет. Это никоим образом невозможно.
Чужеземец. Ну так в чем же состояло бы чудо
силы софистики?
Теэтет. В применении к чему?
Чужеземец. Каким образом софисты были бы
в состоянии внушить молодым людям мнение, будто
они во всем наимудрейшие? Ясно ведь, что, если бы
софисты не возражали правильно, или не казалось бы,
что они правильно возражают, или даже если бы и со-
здавалось такое впечатление, но они представлялись
бы разумными лишь в силу этих возражений, то, гово-
ря твоими же словами, едва ли кто-нибудь пожелал бы
у них учиться, платя им деньги.
Теэтет. Разумеется, едва ли.

34 Платон
Чужеземец. А на самом деле ведь желают?
Теэтет. И даже очень.
Чужеземец. Я думаю, они кажутся сведущими
в том, что они возражают.
Теэтет. Как же иначе?
Чужеземец. Но, утверждаем мы, ведь они дела-
ют это по отношению ко всему?
Теэтет. Да.
Чужеземец. Поэтому-то они и кажутся учени-
кам мудрыми во всем.
Теэтет. Конечно.
Чужеземец. Не будучи в то же время таковыми.
Ведь это оказалось невозможным.
Теэтет. Как может это быть возможным?
Чужеземец. Значит, софист оказался у нас об-
ладателем какого-то мнимого знания обо всем, а не
истинного.
Теэтет. Безусловно, и сказанное о них теперь ка-
жется вполне правильным.
Чужеземец. Возьмем же какой-нибудь более
ясный пример.
Теэтет. Какой?
Чужеземец. Вот какой… а ты постарайся отве-
тить мне, как следует подумав.
Теэтет. Так что же это?
Чужеземец. Например, если бы кто-нибудь
стал утверждать, что ни говорить, ни возражать не уме-
ет, но с помощью одного лишь искусства может созда-
вать все вещи без исключения…
Теэтет. Как ты разумеешь это «все»?
Чужеземец. Ты уже сейчас не понимаешь, из
чего исходит сказанное. Тебе кажется непонятным это
«все».
Теэтет. Конечно нет.

Софист 35
Чужеземец. Я считаю, однако, что и я и ты
принадлежим ко «всему», помимо же нас все осталь-
ные животные и растения.
Теэтет. Как ты говоришь?
Чужеземец. Я имею в виду, если кто-нибудь
стал бы утверждать, что сотворит и меня, и тебя, и все
растения…
Теэтет. О каком творении ты, однако, упомина-
ешь? Ведь не о земледельце же будешь ты говорить,
поскольку того человека ты называешь творцом также
и животных.
Чужеземец. Да, и сверх того моря, земли, неба
и богов, а также всего прочего, вместе взятого; быстро
творя, он каждую из этих вещей продает за весьма ми-
лые деньги.
Теэтет. Это какая-то шутка.
Чужеземец. Ну а разве не шуткой надо считать,
когда кто-нибудь говорит, будто все знает и будто мог
бы за недорогую плату в короткий срок и другого это-
му научить?
Теэтет. Безусловно, шуткой.
Чужеземец. Знаешь ли ты какой-либо более ис-
кусный или более приятный вид шутки, чем подража-
ние?
Теэтет. Нет. Ты назвал всеобъемлющий и весьма
разнообразный вид, соединив все в одном.
Чужеземец. Таким образом, о том, кто выдает
себя за способного творить все с помощью одного
лишь искусства, мы знаем, что он, создавая посред-
ством живописи всевозможные подражания и одно-
именные с существующими вещами предметы, сможет
обмануть неразумных молодых людей, показывая им
издали нарисованное и внушая, будто бы он вполне
способен на деле исполнить все, что они ни пожелают.
Теэтет. Да, это так.

36 Платон
Чужеземец. Что же теперь? Не считать ли нам,
что и по отношению к речам существует какое-то по-
добное искусство, с помощью которого можно обо-
льщать молодых людей и тех, кто стоит вдали от ис-
тинной сущности вещей, речами, действующими на
слух, показывая словесные призраки всего существую-
щего? Так и достигается то, что произносимое прини-
мают за истину, а говорящего — за мудрейшего из всех
и во всем.
Теэтет. Да почему и не быть какому-либо подоб-
ному искусству?
Чужеземец. Не бывает ли, дорогой Теэтет, не-
обходимым для многих из слушателей, когда по про-
шествии достаточного времени и достижении зрелого
возраста они приходят в столкновение с действитель-
ностью и становятся вынужденными под ее воздей-
ствием ясно постигнуть существующее, изменить
приобретенные раньше мнения, так что великое ока-
зывается малым, легкое трудным и все ложные пред-
ставления, образованные при помощи речей, всяче-
ски опровергаются действительными делами?
Теэтет. Конечно, насколько я в своем юном воз-
расте могу судить. Но думаю, что и я еще из числа
стоящих поодаль [от истины].
Чужеземец. Поэтому-то все мы здесь постара-
емся, да и теперь стараемся, подвести тебя к ней как
можно ближе прежде, чем ты испытаешь такие воздей-
ствия. О софисте же ты скажи мне следующее: ясно ли
уже, что, будучи подражателем действительности,
он — словно какой-то чародей, или мы еще пребываем
в сомнении, уж не обладает ли он и в самом деле зна-
нием обо всем том, о чем он в состоянии спорить?
Теэтет. Да каким же образом, чужеземец? Ведь
из сказанного уже теперь почти ясно, что он принад-
лежит к людям, занятым забавой.

Софист 37
Чужеземец. Оттого-то его и надо считать ка-
ким-то чародеем и подражателем.
Теэтет. Как же не считать?
Чужеземец. Ну, теперь наша задача — не выпу-
стить зверя, мы его почти уже захватили в своего рода
сеть — орудие нашего рассуждения, так что он больше
не убежит и от этого.
Теэтет. От чего же?
Чужеземец. От того, что он — из рода фокус-
ников.
Теэтет. Это также и мое о нем мнение.
Чужеземец. Нами решено уже как можно ско-
рее расчленить изобразительное искусство и, если со-
фист, когда мы вторгнемся в область этого искусства,
останется с нами лицом к лицу, схватить его по цар-
скому слову, передавая же его царю, объявить о добы-
че. Если же софист как-либо скроется в отдельных
частях искусства подражания, то решено преследовать
его, все время продолжая расчленять принявшую его
часть, до тех пор пока он не будет пойман. Вообще, ни
этому роду, ни другому какому никогда не придется
хвалиться, что он смог убежать от тех, кто владеет ме-
тодом преследовать как по частям, так и в целом.
Теэтет. Ты хорошо говоришь, так и должно по-
ступить.
Чужеземец. Согласно с прежним характером
членения, мне кажется, я усматриваю два вида искус-
ства подражания. Однако, мне кажется, что я еще не
в состоянии узнать, в каком же из них двух находится
у нас искомая идея.
Теэтет. Но сначала скажи и поясни, о каких двух
видах ты говоришь.
Чужеземец. В одном я усматриваю искусство
творить образы; оно состоит преимущественно в том,
что кто-либо соответственно с длиною, шириною

38 Платон
и глубиною образца, придавая затем еще всему под-
ходящую окраску, создает подражательное произве-
дение.
Теэтет. Как же? Не все ли подражатели берутся
делать то же самое?
Чужеземец. Во всяком случае, не те, кто лепит
или рисует какую-либо из больших вещей. Если бы
они желали передать истинную соразмерность пре-
красных вещей, то ты знаешь, что верх оказался бы
меньших размеров, чем должно, низ же больших, так
как первое видимо нами издали, второе вблизи.
Теэтет. Конечно.
Чужеземец. Не воплощают ли поэтому худож-
ники в своих произведениях, оставляя в стороне ис-
тинное, не действительные соотношения, но лишь те,
которые им кажутся прекрасными?
Теэтет. Безусловно.
Чужеземец. Не будет ли справедливым первое,
как правдоподобное, назвать подобием?
Теэтет. Да.
Чужеземец. И относящуюся сюда часть искус-
ства подражания не должно ли, как мы уже сказали
раньше, назвать искусством творить образы?
Теэтет. Пусть называется так.
Чужеземец. А как же мы назовем то, что, с од-
ной стороны, кажется подобным прекрасному, хотя
при этом и не исходят из прекрасного, а, с другой сто-
роны, если бы иметь возможность рассмотреть это
в достаточной степени, можно было бы сказать, что
оно даже не сходно с тем, с чем считалось сходным?
Не есть ли то, что только кажется сходным, а на самом
деле не таково, лишь призрак?
Теэтет. Отчего же нет?
Чужеземец. Не весьма ли обширна эта часть
и в живописи, и во всем искусстве подражания?

Софист 39
Теэтет. Как же иначе?
Чужеземец. Не назовем ли мы вполне справед-
ливо искусством творить призрачные подобия то ис-
кусство, которое создает не подобия, а призраки?
Теэтет. Конечно, назовем.
Чужеземец. Таким образом, я назвал следую-
щие два вида изобразительного искусства: искусство
творить образы и искусство создавать призрачные по-
добия.
Теэтет. Правильно.
[Диалектика бытия и небытия]
Чужеземец. Того же, однако, о чем я и прежде
недоумевал, а именно к какому из обоих искусств дол-
жно отнести софиста, я и теперь еще не могу ясно ви-
деть: человек этот поистине удивителен, и его весьма
затруднительно наблюдать; ой и в настоящее время
очень ловко и хитро укрылся в трудный для исследова-
ния вид [искусства].
Теэтет. Кажется, да.
Чужеземец. Но ты сознательно ли соглашаешь-
ся с этим, или же тебя, по обыкновению, увлекла к по-
спешному соглашению некая сила речи?
Теэтет. К чему ты это сказал?
Чужеземец. В действительности, мой друг, мы
стоим перед безусловно трудным вопросом. Ведь яв-
ляться и казаться и вместе с тем не быть, а также гово-
рить что-либо, что не было бы истиной, все это и в
прежнее время вызвало много недоумений, и теперь
тоже. В самом деле, каким образом утверждающий,
что вполне возможно говорить или думать ложное, вы-
сказав это, не впадает в противоречие, постигнуть, до-
рогой Теэтет, во всех отношениях трудно.

40 Платон
Теэтет. Как так?
Чужеземец. Это смелое утверждение: оно пред-
полагало бы существование небытия; ведь в против-
ном случае и самая ложь была бы невозможна. Вели-
кий Парменид, мой мальчик, впервые, когда мы еще
были детьми, высказал это и до самого конца не пере-
ставал свидетельствовать о том же, постоянно говоря
прозою или стихами:
Этого нет никогда и нигде, чтоб не-сущее было;
Ты от такого пути испытаний сдержи свою мысль.
Итак, Парменид свидетельствует об этом, и, что
важнее всего, само упомянутое утверждение при над-
лежащем исследовании его раскрыло бы то же. Рас-
смотрим, следовательно, именно этот вопрос, если ты
не возражаешь.
Теэтет. По мне, направляйся куда хочешь, отно-
сительно же нашего рассуждения смекни, каким путем
его лучше повести, и следуй этим путем сам, да и меня
веди им же.
Чужеземец. Да, так именно и нужно поступать.
И вот ответь мне: отважимся ли мы произнести «пол-
ное небытие»?
Теэтет. Отчего же нет?
Чужеземец. Если бы, таким образом, кто-либо
из слушателей не для спора и шутки, но со всей серь-
езностью должен был ответить, к чему следует отно-
сить это выражение — «небытие», то что мы подумали
бы: в применении к чему и в каких случаях говорящий
и сам воспользовался бы этим выражением, и указал
бы на него тому, кто спрашивает?
Теэтет. Ты ставишь трудный и, можно сказать,
именно для меня почти совершенно неразрешимый
вопрос.

Софист 41
Чужеземец. Но по крайней мере, ясно хоть то,
что небытие не должно быть отнесено к чему-либо из
существующего.
Теэтет. Как же иначе?
Чужеземец. А если, стало быть, не к суще-
ствующему, то не будет прав тот, кто отнесет небытие
к чему-либо.
Теэтет. Как так?
Чужеземец. Но ведь для нас, видимо, ясно, что
само выражение «что-либо» мы относим постоянно
к существующему. Брать его одно, само по себе, как
бы голым и отрешенным от существующего, невоз-
можно. Не так ли?
Теэтет. Невозможно.
Чужеземец. Подходя таким образом, согласен
ли ты, что, если кто говорит о чем-либо, тот необходи-
мо должен говорить об этом как об одном?
Теэтет. Да.
Чужеземец. Ведь «что-либо», ты скажешь, обо-
значает одно, «оба» — два и, наконец, «несколько»
обозначает множество.
Теэтет. Как же иначе?
Чужеземец. Следовательно, говорящий не о
чем-либо, как видно, по необходимости и вовсе ниче-
го не говорит.
Теэтет. Это в высшей степени необходимо.
Чужеземец. Не должно ли поэтому допустить
и то, что такой человек пусть и ведет речь, однако ни-
чего не высказывает? Более того, кто пытался бы гово-
рить о небытии, того и говорящим назвать нельзя?
Теэтет. В таком случае наше рассуждение стало
бы предельно затруднительным.
Чужеземец. Не говори так решительно. Имеет-
ся, дорогой мой, еще одно затруднение, весьма силь-

42 Платон
ное и существенное. И оно касается самого исходного
начала вопроса.
Теэтет. Что ты имеешь в виду? Скажи, не мешкая.
Чужеземец. Соединимо ли с бытием что-либо
другое существующее?
Теэтет. Отчего же нет?
Чужеземец. А сочтем ли мы возможным, чтобы
к небытию когда-либо присоединилось что-нибудь из
существующего?
Теэтет. Как это?
Чужеземец. Всякое число ведь мы относим к
области бытия?
Теэтет. Если только вообще что-нибудь следует
признать бытием.
Чужеземец. Так нам поэтому не должно и пы-
таться прилагать к небытию числовое множество или
единство.
Т е э т е т. Разумеется, согласно со смыслом нашего
рассуждения, эта попытка была бы неправильна.
Чужеземец. Как же кто-либо смог бы произ-
нести устами или вообще охватить мыслью несуще-
ствующие вещи или несуществующую вещь без числа?
Теэтет. Ну скажи, как?
Чужеземец. Когда мы говорим «несуществую-
щие вещи», то не пытаемся ли мы прилагать здесь
множественное число?
Теэтет. Как же иначе?
Чужеземец. Если же мы говорим «несуще-
ствующая вещь», то, напротив, не единственное ли это
число?
Теэтет. Ясно, что так.
Чужеземец. Однако же мы признаем неспра-
ведливой и неправильной попытку прилагать бытие
к небытию.

Софист 43
Теэтет. Ты говоришь весьма верно.
Чужеземец. Понимаешь ли ты теперь, что не-
бытие само по себе ни произнести правильно невоз-
можно, ни выразить его, ни мыслить и что оно не-
постижимо, необъяснимо, невыразимо и лишено
смысла?
Теэтет. Конечно.
Чужеземец. Значит, я ошибся, когда утверждал
недавно, что укажу на величайшее затруднение отно-
сительно него? Ведь мы можем указать другое, еще
большее.
Теэтет. Какое именно?
Чужеземец. Как же, чудак! Или ты не замеча-
ешь из сказанного, что и того, кто возражает против
него, небытие приводит в такое затруднение, что, кто
лишь примется его опровергать, бывает вынужден сам
себе здесь противоречить?
Теэтет. Как ты говоришь? Скажи яснее.
Чужеземец. А по мне вовсе не стоит это яснее
исследовать. Ведь, приняв, что небытие не должно
быть причастно ни единому, ни многому, я, несмотря
на это, все же назвал его «единым», так как говорю
«небытие». Смекаешь ли?
Теэтет. Да.
Чужеземец. Далее, несколько раньше я утвер-
ждал также, что оно невыразимо, необъяснимо и ли-
шено смысла. Ты следишь за мной?
Теэтет. Слежу. Как же иначе?
Чужеземец. Но, пытаясь связать бытие [с небы-
тием], не высказал ли я чего-то противоположного
прежнему?
Теэтет. Кажется.
Чужеземец. Далее. Связывая бытие с небыти-
ем, не говорил ли я о небытии как о едином?

44 Платон
Теэтет. Да.
Чужеземец. Ведь, называя небытие лишенным
смысла, необъяснимым и невыразимым, я как бы от-
носил все это к чему-то единому.
Теэтет. Как же иначе?
Чужеземец. А мы утверждаем, что тот, кто по-
желал бы правильно выразиться, не должен опреде-
лять небытие ни как единое, ни как многое и вообще
не должен его как-то именовать. Ведь и через наиме-
нование оно было бы обозначено как вид единого.
Теэтет. Без сомнения.
Чужеземец. Так что же сказать тогда обо мне?
Ведь пожалуй, я и прежде и теперь могу оказаться раз-
битым в моих обличениях небытия. Поэтому, как я
уже сказал, не будем в моих словах искать правды
о небытии, но давай обратимся к твоим.
Теэтет. Что ты говоришь?
Чужеземец. Ну, постарайся напрячь свои силы
как можно полнее и крепче — ты ведь еще юноша —
и попытайся, не приобщая ни бытия, ни единства, ни
множества к небытию, высказать о нем что-либо пра-
вильно.
Теэтет. Поистине странно было бы, если бы
я захотел попытаться это сделать, видя твою неудачу.
Чужеземец. Ну, если тебе угодно, оставим в по-
кое и тебя и меня. И пока мы не нападем на человека,
способного это сделать, до тех пор будем говорить, что
софист как нельзя более хитро скрылся в неприступ-
ном месте.
Теэтет. Это вполне очевидно.
Чужеземец. Поэтому если мы будем говорить,
что он занимается искусством, творящим лишь при-
зрачное, то, придравшись к этому словоупотреблению,
он легко обернет наши слова в противоположную сто-
рону, спросив нас, что же мы вообще подразумеваем

Софист 45
под отображением, называя его самого творцом ото-
бражений? Поэтому, Теэтет, надо смотреть, что отве-
тить дерзкому на этот вопрос.
Теэтет. Ясно, что мы укажем на отображения
в воде и зеркале, затем еще на картины и статуи и на
все остальное в этом же роде.
Чужеземец. Очевидно, Теэтет, софиста ты еще
и не видел.
Теэтет. Как так?
Чужеземец. Тебе покажется, что он либо жму-
рится, либо совсем не имеет глаз.
Теэтет. Почему?
Чужеземец. Когда ты дашь ему такой вот ответ,
указывая на изображения в зеркалах и на изваяния, он
посмеется над твоими объяснениями, так как ты ста-
нешь беседовать с ним как со зрячим, а он притворит-
ся, будто не знает ни зеркал, ни воды, ни вообще ни-
чего зримого, и спросит тебя только о том, что следует
из объяснений.
Теэтет. Но что же?
Чужеземец. Надо сказать, что обще всем этим
вещам, которые ты считаешь правильным обозначить
одним названием, хотя назвал их много, и именуешь
их все отображением, как будто они есть нечто одно.
Итак, говори и защищайся, ни в чем не уступая этому
мужу.
Теэтет. Так что же, чужеземец, можем мы ска-
зать об отображении, кроме того, что оно есть подобие
истинного, такого же рода иное?
Чужеземец. Считаешь ли ты такого же рода иное
истинным, или к чему ты относишь «такого же рода»?
Теэтет. Вовсе неистинным, но лишь ему по-
добным.
Чужеземец. Не правда ли, истинным ты назы-
ваешь подлинное бытие?

46 Платон
Теэтет. Так.
Чужеземец. Что же? Неистинное не противо-
положно ли истинному?
Теэтет. Как же иначе?
Чужеземец. Следовательно, ты подобное не от-
носишь к подлинному бытию, если только называешь
его неистинным.
Теэтет. Но ведь вообще-то оно существует.
Чужеземец. Однако не истинно, говоришь ты.
Теэтет. Конечно нет, оно действительно есть
только образ.
Чужеземец. Следовательно, то, что мы называ-
ем образом, не существуя действительно, все же дей-
ствительно есть образ?
Теэтет. Кажется, небытие с бытием образовали
подобного рода сплетение, очень причудливое.
Чужеземец. Как же не причудливое? Видишь,
из-за этого сплетения многоголовый софист принудил
нас против воли согласиться, что небытие каким-то
образом существует.
Теэтет. Вижу, и очень даже.
Чужеземец. Что же теперь? С помощью какого
определения его искусства придем мы в согласие с са-
мими собой?
Теэтет. Почему ты так говоришь и чего ты бо-
ишься?
Чужеземец. Когда мы утверждаем, что софист
обманывает нас призраком и что искусство его обман-
чиво, не утверждаем ли мы этим, что наша душа из-за
его искусства мнит ложное? Или как мы скажем?
Теэтет. Именно так. Что же другое мы можем
сказать?
Чужеземец. Далее, ложное мнение — это мне-
ние, противоположное тому, что существует. Не так ли?
Теэтет. Да, противоположное.

Софист 47
Чужеземец. Ты говоришь, следовательно, что
ложное мнение — это мнение о несуществующем?
Теэтет. Безусловно.
Чужеземец. Представляет ли оно собой мнение
о том, что несуществующего нет или что вовсе не су-
ществующее все-таки есть?
Теэтет. Несуществующее должно, однако, каким
то образом быть, если только когда-нибудь кто-то хоть
в чем-то малом солжет.
Чужеземец. Что же? Не будет ли он также счи-
тать, что безусловно существующее вовсе не суще-
ствует?
Теэтет. Да.
Чужеземец. И это тоже ложь?
Теэтет. И это.
Чужеземец. Следовательно, положение, что су-
ществующее не существует или что несуществующее
существует, думаю, будет точно так же считаться лож-
ным.
Теэтет. Да и может ли оно быть иным?
Чужеземец. Вероятно, не может. Но этого со-
фист не признает. И есть ли какой-нибудь способ
толкнуть здравомыслящего человека на такую уступку,
раз мы признали [в отношении небытия] то, о чем
у нас шла речь раньше? Понимаем ли мы, Теэтет, что
говорит софист?
Теэтет. Отчего же и не понять? Он скажет, что,
дерзнув заявить, будто есть ложь и в мнениях, и в сло-
вах, мы противоречим тому, что недавно высказали.
Ведь мы часто вынуждены связывать существующее
с несуществующим, хотя недавно установили, что это
менее всего возможно.
Чужеземец. Ты правильно вспомнил. Но пора
уже принять решение, что же нам делать с софистом?
Ты видишь, сколь многочисленны и как легко возни-

48 Платон
кают возражения и затруднения, когда мы разыскива-
ем его в искусстве обманщиков и шарлатанов.
Теэтет. Да, очень даже вижу.
Чужеземец. Мы разобрали лишь малую часть
их, между тем как они, так сказать, бесконечны.
Теэтет. Как видно, схватить софиста невозмож-
но, раз все это так.
Чужеземец. Что же? Отступим теперь из тру-
сости?
Теэтет. Я полагаю, что не следует, если мы мало-
мальски в силах его как-то поймать.
Чужеземец. Но ты будешь снисходителен и со-
образно с только что сказанным удовольствуешься,
если мы как-то мало-помалу выпутаемся из столь
трудного рассуждения?
Теэтет. Отчего же мне не быть снисходительным?
Чужеземец. А больше того прошу тебя о сле-
дующем.
Теэтет. О чем?
Чужеземец. Чтобы ты не думал, будто я станов-
люсь в некотором роде отцеубийцей.
Теэтет. Как так?
Чужеземец. Защищаясь, нам необходимо будет
подвергнуть испытанию учение нашего отца Парме-
нида и всеми силами доказать, что небытие в каком-
либо отношении существует и, напротив, бытие ка-
ким-то образом не существует.
Теэтет. Очевидно, нечто подобное нам и придет-
ся отстаивать в рассуждении.
Чужеземец. Да, по пословице, это видно и сле-
пому. Ведь пока это не отвергнуто нами или не приня-
то, едва ли кто окажется в состоянии говорить о лжи-
вых словах и мнениях, будет ли дело идти об отображе-
ниях, подражаниях и призраках или же обо всех
занимающихся этим искусствах, не противореча по

Софист 49
необходимости самому себе и не становясь таким об-
разом смешным.
Теэтет. Весьма справедливо.
Чужеземец. Ради этого-то и придется посяг-
нуть на отцовское учение или же вообще отступиться,
если некий страх помешает нам это сделать.
Теэтет. Ничто не должно нас от этого удержать.
Чужеземец. Теперь я еще и в-третьих буду про-
сить тебя об одной малости.
Теэтет. Ты только скажи.
Чужеземец. Недавно только я говорил, что все-
гда теряю надежду на опровержение всего этого, вот
и теперь случилось то же.
Теэтет. Да, ты говорил.
Чужеземец. Боюсь, чтобы из-за сказанного не
показаться тебе безумным, после того как я вдруг с ног
встану на голову. Однако ради тебя мы все же возь-
мемся за опровержение учения [Парменида], если
только мы его опровергнем.
Теэтет. Так как в моих глазах ты ничего дурного
не сделаешь, если приступишь к опровержению и до-
казательству, то приступай смело.
Чужеземец. Ну ладно! С чего же прежде всего
начать столь дерзновенную речь? Кажется мне, мой
мальчик, что нам необходимо направиться по следую-
щему пути.
Теэтет. По какому же?
Чужеземец. Прежде всего рассмотреть то, что
представляется нам теперь очевидным, чтобы не
сбиться с пути и не прийти легко к взаимному согла-
шению так, как будто нам все ясно.
Теэтет. Говори точнее, что ты имеешь в виду.
Чужеземец. Мне кажется, что Парменид, да
и всякий другой, кто только когда-либо принимал ре-
шение определить, каково существующее количе-

50 Платон
ственно и качественно, говорили с нами, не придавая
значения своим словам.
Теэтет. Каким образом?
Чужеземец. Каждый из них, представляется
мне, рассказывает нам какую-то сказку, будто детям:
один, что существующее — тройственно и его части то
враждуют друг с другом, то становятся дружными,
вступают в браки, рождают детей и питают потомков;
другой, называя существующее двойственным — влаж-
ным и сухим или теплым и холодным, заставляет жить
то и другое вместе и сочетаться браком. Наше элей-
ское племя, начиная с Ксенофана, а то и раньше, го-
ворит в своих речах, будто то, что называется «всем», —
едино. Позднее некоторые ионийские и сицилийские
Музы сообразили, что всего безопаснее объединить то
и другое и заявить, что бытие и множественно и едино
и что оно держится враждою и дружбою. «Расходящее-
ся всегда сходится», говорят более строгие из Муз; бо-
лее же уступчивые всегда допускали, что все бывает
поочередно то единым и любимым Афродитою, то
множественным и враждебным с самим собою вслед-
ствие какого-то раздора. Правильно ли кто из них обо
всем этом говорит или нет — решить трудно, да и дур-
но было бы укорять столь славных и древних мужей.
Но вот что кажется верным…
Теэтет. Что же?
Чужеземец. А то, что они, свысока взглянув на
нас, большинство, слишком нами пренебрегли. Нима-
ло не заботясь, следим ли мы за ходом их рассуждений
или же нет, каждый из них упорно твердит свое.
Теэтет. Почему ты так говоришь?
Чужеземец. Когда кто-либо из них высказыва-
ет положение, что множественное, единое или двой-
ственное есть, возникло или возникает и что, далее,
теплое смешивается с холодным, причем предполага-

Софист 51
ются и некоторые другие разделения и смешения, то,
ради богов, Теэтет, понимаешь ли ты всякий раз, что
они говорят? Я, когда был помоложе, думал, что пони-
маю ясно, когда кто-либо говорил о том, что в настоя-
щее время приводит нас в недоумение, именно о не-
бытии. Теперь же ты видишь, в каком мы находимся
по отношению к нему затруднении.
Теэтет. Вижу.
Чужеземец. Пожалуй, мы испытываем такое же
точно состояние души и по отношению к бытию, хотя
утверждаем, что ясно понимаем, когда кто-либо о нем
говорит, что же касается небытия, то не понимаем; ме-
жду тем мы в одинаковом положении по отношению
как к тому, так и к другому.
Теэтет. Пожалуй.
Чужеземец. И обо всем прочем, сказанном
раньше, нам надо выразиться точно так же.
Теэтет. Конечно.
Чужеземец. О многом мы, если будет угодно,
поговорим и после, величайшее же и изначальное сле-
дует рассмотреть первым.
Теэтет. О чем, однако, ты говоришь? Ясно ведь,
ты считаешь, что сначала надо тщательно исследовать
бытие: чем оказывается оно у тех, кто берется о нем
рассуждать?
Чужеземец. Ты, Теэтет, следуешь за мной пря-
мо по пятам. Я говорю, что метод исследования нам
надо принять такой, будто те находятся здесь и мы
должны расспросить их следующим образом: «Ну-ка,
вы все, кто только утверждает, что теплое и холодное
или другое что-нибудь двойственное есть все, — что
произносите вы о двух [началах бытия], когда говори-
те, будто существуют они оба вместе и каждое из них
в отдельности? Как нам понимать это ваше бытие?
Должны ли мы, по-вашему, допустить нечто третье

52 Платон
кроме тех двух и считать все тройственным, а вовсе не
двойственным? Ведь если вы назовете одно из двух
[начал] бытием, то не сможете сказать, что оба они
одинаково существуют, так как в том и другом случае
было бы единое [начало], а не двойственное».
Теэтет. Ты говоришь верно.
Чужеземец. «Или вы хотите оба [начала] на-
звать бытием?»
Теэтет. Может быть.
Чужеземец. «Но, друзья, — скажем мы, — так
вы весьма ясно назвали бы двойственное единым».
Теэтет. Ты совершенно прав.
Чужеземец. «Так как мы теперь в затруднении,
то скажите нам четко, что вы желаете обозначить, ко-
гда произносите „бытие“. Ясно ведь, что вы давно это
знаете, мы же думали, что знаем, а теперь вот затруд-
няемся. Поучите сначала нас этому, чтобы мы не вооб-
ражали, будто постигаем то, что вы говорите, тогда как
дело обстоит совершенно наоборот». Так говоря и до-
биваясь этого от них, а также от других, которые утвер-
ждают, что все больше одного, неужели мы, мой маль-
чик, допустим какую-либо ошибку?
Теэтет. Менее всего.
Чужеземец. Как же? Не должно ли у тех, кто
считает все единым, выведать по возможности, что на-
зывают они бытием?
Теэтет. Конечно.
Чужеземец. Пусть они ответят на следующее:
«Вы утверждаете, что существует только единое?» «Ко-
нечно, утверждаем», скажут они. Не так ли?
Теэтет. Да.
Чужеземец. «Дальше. Называете ли вы что-ни-
будь бытием?»
Теэтет. Да.

Софист 53
Чужеземец. «То же ли самое, что вы называете
единым, пользуясь для одного и того же двумя имена-
ми? Или как?»
Теэтет. Что же они ответят после этого, чуже-
земец?
Чужеземец. Ясно, Теэтет, что для того, кто вы-
двигает такое предположение, не очень-то легко отве-
тить как на этот, так и на любой другой вопрос.
Теэтет. Как так?
Чужеземец. Допускать два наименования, ко-
гда считают, что не существует ничего, кроме единого,
конечно, смешно.
Теэтет. Как не смешно!
Чужеземец. Да и вообще согласиться с говоря-
щим, что имя есть что-то, не имело бы смысла.
Теэтет. Отчего?
Чужеземец. Кто допускает имя, отличное от
вещи, тот говорит, конечно, о двойственном.
Теэтет. Да.
Чужеземец. И действительно, если он прини-
мает имя вещи за то же, что есть она сама, он либо
будет вынужден произнести имя ничего, либо если он
назовет имя как имя чего-то, то получится только имя
имени, а не чего-либо другого.
Теэтет. Так.
Чужеземец. И единое, будучи лишь именем
единого, окажется единым лишь по имени.
Теэтет. Это необходимо.
Чужеземец. Что же далее? Отлично ли целое от
единого бытия или они признают его тождественным
с ним?
Теэтет. Как же они не признают, если и теперь
признают?
Чужеземец. Если, таким образом, как говорит
и Парменид,

54 Платон
Вид его [целого] массе правильной сферы всюду подобен,
Равен от центра везде он, затем, что нисколько не больше,
Как и не меньше идет туда и сюда по закону,
если бытие именно таково, то оно имеет середину
и края, а обладая этим, оно необходимо должно иметь
части. Или не так?
Теэтет. Так.
Чужеземец. Ничто, однако, не препятствует,
чтобы разделенное на части имело в каждой части
свойство единого и чтобы, будучи всем и целым, оно
таким образом было единым.
Теэтет. Почему бы и нет?
Чужеземец. Однако ведь невозможно, чтобы
само единое обладало этим свойством?
Теэтет. Отчего же?
Чужеземец. Истинно единое, согласно верному
определению, должно, конечно, считаться полностью
неделимым.
Теэтет. Конечно, должно.
Чужеземец. В противном случае, то есть будучи
составленным из многих частей, оно не будет соответ-
ствовать определению.
Теэтет. Понимаю.
Чужеземец. Будет ли теперь бытие, обладаю-
щее, таким образом, свойством единого, единым и це-
лым, или нам вовсе не следует принимать бытие за
целое?
Теэтет. Ты предложил трудный выбор.
Чужеземец. Ты говоришь сущую правду. Ведь
если бытие обладает свойством быть как-то единым,
то оно уже не будет тождественно единому и все будет
больше единого.
Теэтет. Да.
Чужеземец. Далее, если бытие есть целое не
потому, что получило это свойство от единого, но само

Софист 55
по себе, то оказывается, что бытию недостает самого
себя.
Теэтет. Истинно так.
Чужеземец. Согласно этому объяснению, бы-
тие, лишаясь самого себя, будет уже небытием.
Теэтет. Так.
Чужеземец. И все снова становится больше
единого, если бытие и целое получили каждое свою
собственную природу.
Теэтет. Да.
Чужеземец. Если же целое вообще не суще-
ствует, то это же самое произойдет и с бытием, и ему
предстоит не быть и никогда не стать бытием.
Теэтет. Отчего же?
Чужеземец. Возникшее — всегда целое, так что
ни о бытии, ни о возникновении нельзя говорить как
о чем-либо существующем, если в существующем не
признавать целого.
Теэтет. Кажется несомненным, что это так.
Чужеземец. И действительно, никакая величи-
на не должна быть нецелым, так как, сколь велико
что-нибудь — каким бы великим или малым оно ни
было, — столь великим целым оно по необходимости
должно быть.
Теэтет. Совершенно верно.
Чужеземец. И тысяча других вещей, каждая
в отдельности, будет вызывать бесконечные затрудне-
ния у того, кто говорит, будто бытие либо двойствен-
но, либо только едино.
Теэтет. Это обнаруживает то, что и теперь почти
уже ясно. Ведь одно влечет за собой другое, неся боль-
шую и трудноразрешимую путаницу относительно
всего прежде сказанного.
Чужеземец. Мы, однако, не рассмотрели всех
тех, кто тщательно исследует бытие и небытие, но до-

56 Платон
вольно и этого. Дальше надо обратить внимание на
тех, кто высказывается по-иному, дабы на примере
всего увидеть, как ничуть не легче объяснить, что та-
кое бытие, чем сказать, что такое небытие.
Теэтет. Значит, надо идти и против этих.
Чужеземец. У них, кажется, происходит нечто
вроде борьбы гигантов из-за спора друг с другом о бы-
тии.
Теэтет. Как так?
Чужеземец. Одни все совлекают с неба и из об-
ласти невидимого на землю, как бы обнимая руками
дубы и скалы. Ухватившись за все подобное, они
утверждают, будто существует только то, что допускает
прикосновение и осязание, и признают тела и бытие
за одно и то же, всех же тех, кто говорит, будто суще-
ствует нечто бестелесное, они обливают презрением,
более ничего не желая слышать.
Теэтет. Ты назвал ужасных людей; ведь со мно-
гими из них случалось встречаться и мне.
Чужеземец. Поэтому-то те, кто с ними вступает
в спор, предусмотрительно защищаются как бы свер-
ху, откуда-то из невидимого, решительно настаивая на
том, что истинное бытие — это некие умопостигаемые
и бестелесные идеи; тела же, о которых говорят пер-
вые, и то, что они называют истиной, они, разлагая
в своих рассуждениях на мелкие части, называют не
бытием, а чем-то подвижным, становлением. Относи-
тельно этого между обеими сторонами, Теэтет, всегда
происходит сильнейшая борьба.
Теэтет. Правильно.
Чужеземец. Значит, нам надо потребовать от
обеих сторон порознь объяснения, что они считают
бытием.
Теэтет. Как же мы его будем требовать?

Софист 57
Чужеземец. От тех, кто полагает бытие в идеях,
легче его получить, так как они более кротки, от тех
же, кто насильственно все сводит к телу, труднее, да,
может быть, и почти невозможно. Однако, мне кажет-
ся, с ними следует поступать так…
Теэтет. Как?
Чужеземец. Всего бы лучше исправить их де-
лом, если бы только это было возможно; если же так
не удастся, то мы сделаем это при помощи рассужде-
ния, предположив у них желание отвечать нам более
правильно, чем доселе. То, что признано лучшими
людьми, сильнее того, что признано худшими. Впро-
чем, мы заботимся не о них, но ищем лишь истину.
Теэтет. Весьма справедливо.
Чужеземец. Предложи же тем, кто стал лучше,
тебе отвечать, и истолковывай то, что ими сказано.
Теэтет. Да будет так.
Чужеземец. Пусть скажут, как они полагают:
есть ли вообще какое-либо смертное существо?
Теэтет. Отчего же нет?
Чужеземец. Не признают ли они его одушев-
ленным телом?
Теэтет. Без сомнения.
Чужеземец. И считают душу чем-то существую-
щим?
Теэтет. Да.
Чужеземец. Дальше. Не говорят ли они, что
одна душа — справедливая, другая — несправедливая,
та — разумная, а эта — нет?
Теэтет. Как же иначе?
Чужеземец. И не так ли они считают, что бла-
годаря присутствию справедливости каждая душа ста-
новится такой-то, а из-за противоположных качеств —
противоположною?

58 Платон
Теэтет. Да, и это они подтверждают.
Чужеземец. Но то, что может присутствовать
в чем-либо или отсутствовать, непременно, скажут
они, должно быть чем-то.
Теэтет. Они так и говорят.
Чужеземец. Когда же справедливость, разум-
ность и любая другая добродетель, а также их противо-
положности существуют и существует также душа,
в которой все это пребывает, то признают ли они что-
либо из этого видимым и осязаемым или же все — не-
видимым?
Теэтет. Пожалуй, здесь нет ничего видимого.
Чужеземец. Что же? Неужели они утверждают,
что вещи подобного рода имеют тело?
Теэтет. Здесь они уже не решают все одинако-
вым образом, но им кажется, что сама душа обладает
телом, в отношении же разумности и каждого из того,
о чем ты спросил, они не дерзают согласиться, что это
вовсе не существует, и настаивать, что все это — тела.
Чужеземец. Нам ясно, Теэтет, что эти мужи ис-
правились. Ведь те из них, которых породила земля,
ни в чем не выказали бы робости, но всячески настаи-
вали бы, что то, чего они не могут схватить руками,
вообще есть ничто.
Теэтет. Пожалуй, они так и думают, как ты гово-
ришь.
Чужеземец. Спросим, однако, их снова: если
они пожелают что-либо, хоть самое малое, из суще-
ствующего признать бестелесным, этого будет доста-
точно. Ведь они должны будут тогда назвать то, что от
природы присуще как вещам бестелесным, так и имею-
щим тело, и глядя на что они тому и другому приписы-
вают бытие. Быть может, они окажутся в затруднении.
Однако, если что-либо подобное случится, смотри,
захотят ли они признать и согласиться с выдвинутым

Софист 59
нами положением относительно бытия — что оно та-
ково?
Теэтет. Но каково же? Говори, и мы это скоро
увидим.
Чужеземец. Я утверждаю теперь, что все, обла-
дающее по своей природе способностью либо воздей-
ствовать на что-то другое, либо испытывать хоть ма-
лейшее воздействие, пусть от чего-то весьма незначи-
тельного и только один раз, все это действительно
существует. Я даю такое определение существующего:
оно есть не что иное, как способность.
Теэтет. Ввиду того что в настоящее время они не
могут сказать ничего лучшего, они принимают это
определение.
Чужеземец. Прекрасно. Позже, быть может,
и нам и им представится иное. Но для них пусть это
останется у нас решенным.
Теэтет. Пусть останется.
Чужеземец. Теперь давай обратимся к другим,
к друзьям идей; ты же толкуй нам и их ответы.
Теэтет. Пусть будет так.
Чужеземец. Вы говорите о становлении и бы-
тии, как-то их различая. Не так ли?
Теэтет. Да.
Чужеземец. И говорите, что к становлению мы
приобщаемся телом с помощью ощущения, душою же
с помощью размышления приобщаемся к подлинно-
му бытию, о котором вы утверждаете, что оно всегда
само себе тождественно, становление же всякий раз
иное.
Теэтет. Действительно, мы говорим так.
Чужеземец. Но как нам сказать, о наилучшие
из людей, чти в обоих случаях вы называете приобще-
нием? Не то ли, о чем мы упомянули раньше?
Теэтет. Что же?

60 Платон
Чужеземец. Страдание или действие, возни-
кающее вследствие некой силы, рождающейся от вза-
имной встречи вещей. Быть может, Теэтет, ты и не
слышишь их ответа на это, я же, пожалуй, благодаря
близости с ними слышу.
Теэтет. Какое же, однако, приводят они объяс-
нение?
Чужеземец. Они не сходятся с нами в том, что
недавно было сказано людям земли относительно
бытия.
Теэтет. В чем же именно?
Чужеземец. Мы выставили как достаточное
определение существующего то, что нечто обладает
способностью страдать или действовать, хотя бы даже
и в весьма малом.
Теэтет. Да.
Чужеземец. На это, однако, они возражают,
что способность страдать или действовать принадле-
жит становлению, но с бытием, как они утверждают,
не связана способность ни того ни другого.
Теэтет. Разве так они говорят?
Чужеземец. Ну а нам надо на это ответить, что
мы должны яснее у них узнать, признают ли они, что
душа познает, а бытие познается?
Теэтет. Это они действительно говорят.
Чужеземец. Что же? Считаете ли вы, что позна-
вать или быть познаваемым — это действие или стра-
дание или то и другое вместе? Или одно из них — стра-
дание, а другое — действие? Или вообще ни то ни дру-
гое не причастно ни одному из двух [состояний]?
Теэтет. Ясно, что ничто из двух ни тому ни дру-
гому не причастно, иначе они высказали бы утвержде-
ние, противоположное прежнему.
Чужеземец. Понимаю. Если познавать значит
как-то действовать, то предмету познания, напротив,

Софист 61
необходимо страдать. Таким образом, бытие, согласно
этому рассуждению, познаваемое познанием, насколь-
ко познается, настолько же находится в движении
в силу своего страдания, которое, как мы говорим, не
могло бы возникнуть у пребывающего в покое.
Теэтет. Справедливо.
Чужеземец. И ради Зевса, дадим ли мы себя
легко убедить в том, что движение, жизнь, душа и ра-
зум не причастны совершенному бытию и что бытие
не живет и не мыслит, но возвышенное и чистое, не
имея ума, стоит неподвижно в покое?
Теэтет. Мы допустили бы, чужеземец, поистине
чудовищное утверждение!
Чужеземец. Но должны ли мы утверждать, что
оно обладает умом, жизнью же нет?
Теэтет. Как можно?!
Чужеземец. Но, согласившись в том, что ему
присущи и то и другое, станем ли мы утверждать, что
они находятся у него в душе?
Теэтет. Но каким иным образом могло бы оно
их иметь?
Чужеземец. Так станем ли мы утверждать, что,
имея ум, жизнь и душу, бытие совсем неподвижно,
хотя и одушевлено?
Теэтет. Мне все это кажется нелепым.
Чужеземец. Потому-то и надо допустить, что
движимое и движение существуют.
Теэтет. Как же иначе?
Чужеземец. Итак, Теэтет, выходит, что если су-
ществующее неподвижно, то никто нигде ничего не
мог бы осмыслить.
Теэтет. Несомненно, так.
Чужеземец. И однако же, если мы, с другой
стороны, признаем все несущимся и движущимся, то

62 Платон
этим утверждением мы исключаем тождественное из
области существующего.
Теэтет. Каким образом?
Чужеземец. Думаешь ли ты, что без покоя мог-
ли бы существовать тождественное, само себе равное
и находящееся в одном и том же отношении?
Теэтет. Никогда.
Чужеземец. Что же далее? Понимаешь ли ты,
как без всего этого мог бы где бы то ни было существо-
вать или возникнуть ум?
Теэтет. Менее всего.
Чужеземец. И действительно, надо всячески
словом бороться с тем, кто, устранив знание, разум
и ум, в то же время каким-то образом настойчиво что-
либо утверждает.
Теэтет. Несомненно, так.
Чужеземец. Таким образом, философу, кото-
рый все это очень высоко ценит, как кажется, необхо-
димо вследствие этого не соглашаться с признающими
одну или много идей, будто все пребывает в покое,
и совершенно не слушать тех, кто, напротив, припи-
сывает бытию всяческое движение, но надо, подражая
мечте детей, чтобы все неподвижное двигалось, при-
знать бытие и все и движущимся и покоящимся.
Теэтет. Весьма справедливо.
Чужеземец. Что же, однако? Не достаточно ли
уже, как представляется, мы охватили в своем рассу-
ждении бытие?
Теэтет. Конечно.
Чужеземец. Вот тебе и на, Теэтет! А я бы ска-
зал, что именно теперь мы и познаем всю трудность
исследования бытия.
Теэтет. Как это? Что ты сказал?
Чужеземец. Не замечаешь ли ты, мой милый,
что мы сейчас оказались в совершенном неведении от-

Софист 63
носительно бытия, а между тем нам кажется, будто мы
о нем что-то говорим.
Теэтет. Мне кажется, да. Однако я совсем не по-
нимаю, как мы могли незаметно оказаться в таком по-
ложении.
Чужеземец. Но посмотри внимательнее: если
мы теперь со всем этим соглашаемся, как бы нам по
праву не предложили тех же вопросов, с которыми мы
сами обращались к тем, кто признает, будто все есть
теплое и холодное.
Теэтет. Какие же это вопросы? Напомни мне.
Чужеземец. Охотно. И я попытаюсь это сде-
лать, расспрашивая тебя, как тогда тех, чтобы нам вме-
сте продвинуться вперед.
Теэтет. Это правильно.
Чужеземец. Ну, хорошо. Не считаешь ли ты
движение и покой полностью противоположными
друг другу?
Теэтет. Как же иначе?
Чужеземец. И несомненно, ты полагаешь, что
оба они и каждое из них в отдельности одинаково су-
ществуют?
Теэтет. Конечно, я так говорю.
Чужеземец. Не думаешь ли ты, что оба и каж-
дое из них движутся, раз ты признаешь, что они суще-
ствуют?
Теэтет. Никоим образом.
Чужеземец. Значит, говоря, что оба они суще-
ствуют, ты этим обозначаешь, что они пребывают
в покое?
Теэтет. Каким же образом?
Чужеземец. Допуская в душе рядом с теми дву-
мя нечто третье, а именно бытие, которым как бы
охватываются и движение и покой, не считаешь ли ты,

64 Платон
окидывая одним взглядом их приобщение к бытию,
что оба они существуют?
Теэтет. Кажется, мы действительно предугады-
ваем что-то третье, а именно бытие, раз мы утвержда-
ем, что движение и покой существуют.
Чужеземец. Таким образом, не движение и по-
кой, вместе взятые, составляют бытие, но оно есть не-
что отличное от них.
Теэтет. Кажется, так.
Чужеземец. Следовательно, бытие по своей
природе и не стоит и не движется.
Теэтет. По-видимому.
Чужеземец. Куда же еще должен направить
свою мысль тот, кто хочет наверняка добиться ка-
кой-то ясности относительно бытия?
Теэтет. Куда же?
Чужеземец. Я думаю, что с легкостью — никуда:
ведь если что-либо не движется, как может оно не пре-
бывать в покое? И напротив, как может не двигаться
то, что вовсе не находится в покое? Бытие же у нас те-
перь оказалось вне того и другого. Разве это возможно?
Теэтет. Менее всего возможно.
Чужеземец. При этом по справедливости надо
вспомнить о следующем…
Теэтет. О чем?
Чужеземец. А о том, что мы, когда нас спроси-
ли, к чему следует относить имя «небытие», полностью
стали в тупик. Ты помнишь?
Теэтет. Как не помнить?
Чужеземец. Неужели же по отношению к бы-
тию мы находимся теперь в меньшем затруднении?
Теэтет. Мне по крайней мере, чужеземец, если
можно так сказать, кажется, что в еще большем.
Чужеземец. Пусть это, однако, остается здесь
под сомнением. Так как и бытие и небытие одинаково

Софист 65
связаны с нашим недоумением, то можно теперь наде-
яться, что насколько одно из двух окажется более или
менее ясным, и другое явится в том же виде. И если
мы не в силах познать ни одного из них в отдельности,
то будем по крайней мере самым надлежащим образом
насколько это возможно — продолжать наше исследо-
вание об обоих вместе.
Теэтет. Прекрасно.
Чужеземец. Давай объясним, каким образом
мы всякий раз называем одно и то же многими име-
нами?
Теэтет. О чем ты? Приведи пример.
Чужеземец. Говоря об одном человеке, мы от-
носим к нему много различных наименований, припи-
сывая ему и цвет, и очертания, и величину, и пороки,
и добродетели, и всем этим, а также тысячью других
вещей говорим, что он не только человек, но также
и добрый и так далее, до бесконечности; таким же об-
разом мы поступаем и с остальными вещами: полагая
каждую из них единой, мы в то же время считаем ее
множественной и называем многими именами.
Теэтет. Ты говоришь правду.
Чужеземец. Этим-то, думаю я, мы уготовили
пир и юношам и недоучившимся старикам: ведь у вся-
кого прямо под руками оказывается возражение, что
невозможно-де многому быть единым, а единому —
многим, и всем им действительно доставляет удоволь-
ствие не допускать, чтобы человек назывался добрым,
но говорить, что доброе — добро, а человек — лишь
человек. Тебе, Теэтет, я думаю, часто приходится стал-
киваться с людьми, иногда даже уже пожилыми, рев-
ностно занимающимися такими вещами: по своему
скудоумию они всему этому Дивятся и считают, будто
открыли здесь нечто сверхмудрое.
Теэтет. Конечно, приходилось.

66 Платон
Чужеземец. Чтобы, таким образом, наша речь
была обращена ко всем, кто когда-либо хоть как-то
рассуждал о бытии, пусть и этим, и всем остальным,
с кем мы раньше беседовали, будут предложены во-
просы о том, что должно быть выяснено.
Теэтет. Какие же вопросы?
Чужеземец. Ставим ли мы в связь бытие с дви-
жением и покоем или нет, а также что-либо другое
с чем бы то ни было другим, или, поскольку они не-
смешиваемы и неспособны приобщаться друг к другу,
мы их за таковые и принимаем в своих рассуждениях?
Или же мы все, как способное взаимодействовать, све-
дем к одному и тому же? Или же одно сведем, а другое
нет? Как мы скажем, Теэтет, что они из всего этого
предпочтут?
Теэтет. На это я ничего не могу за них возразить.
Чужеземец. Отчего бы тебе, отвечая на каждый
вопрос в отдельности, не рассмотреть все, что из этого
следует?
Теэтет. Ты говоришь дело.
Чужеземец. Во-первых, если хочешь, допу-
стим, что они говорят, будто ничто не обладает ника-
кой способностью общения с чем бы то ни было. Ста-
ло быть, движение и покой никак не будут причастны
бытию?
Теэтет. Конечно, нет.
Чужеземец. Что же? Не приобщаясь к бытию,
будет ли из них что-либо существовать?
Теэтет. Не будет.
Чужеземец. Быстро, как видно, все рухнуло
из-за этого признания и у тех, кто все приводит в дви-
жение, и у тех, кто заставляет все, как единое, поко-
иться, и также у тех, кто связывает существующее
с идеями и считает его всегда самому себе тождествен-
ным. Ведь все они присоединяют сюда бытие, говоря:

Софист 67
одни — что [все] действительно движется, другие
же — что оно действительно существует как непо-
движное.
Теэтет. Именно так.
Чужеземец. В самом деле, и те, которые все то
соединяют, то расчленяют, безразлично, соединяют
ли они это в одно или разлагают это одно на беско-
нечное либо же конечное число начал и уже их соеди-
няют воедино, все равно, полагают ли они, что это
бывает попеременно или постоянно, в любом случае
их слова ничего не значат, если не существует никако-
го смешения.
Теэтет. Верно.
Чужеземец. Далее, самыми смешными участ-
никами рассуждения оказались бы те, кто вовсе не до-
пускает, чтобы что-либо, приобщаясь к свойству дру-
гого, называлось другим.
Теэтет. Как это?
Чужеземец. Принужденные в отношении ко
всему употреблять выражения «быть», «отдельно»,
«иное», «само по себе» и тысячи других, воздержаться
от которых и не привносить их в свои речи они бес-
сильны, они и не нуждаются в других обличителях, но
постоянно бродят вокруг, таща за собою, как принято
говорить, своего домашнего врага и будущего против-
ника, подающего голос изнутри, подобно достойному
удивления Евриклу.
Теэтет. То, что ты говоришь, вполне правдопо-
добно и истинно.
Чужеземец. А что, если мы у всего признаем
способность к взаимодействию?
Теэтет. Это и я в состоянии опровергнуть.
Чужеземец. Каким образом?
Теэтет. А так, что само движение совершенно
остановилось бы, а с другой стороны, сам покой бы

68 Платон
задвигался, если бы они пришли в соприкосновение
друг с другом.
Чужеземец. Однако высшая необходимость
препятствует тому, чтобы движение покоилось, а по-
кой двигался.
Теэтет. Конечно.
Чужеземец. Значит, остается лишь третье.
Теэтет. Да.
Чужеземец. И действительно, необходимо что-
либо одно из всего этого: либо чтобы все было склонно
к смешению, либо ничто, либо одно склонно, а другое
нет.
Теэтет. Как же иначе?
Чужеземец. Первые два [предположения] были
найдены невозможными.
Теэтет. Да.
Чужеземец. Следовательно, каждый, кто только
желает верно ответить, допустит оставшееся из трех.
Теэтет. Именно так.
Чужеземец. Когда же одно склонно к смеше-
нию, а другое нет, то должно произойти то же самое,
что и с буквами: одни из них не сочетаются друг с дру-
гом, другие же сочетаются.
Теэтет. Как же иначе?
Чужеземец. Гласные преимущественно перед
другими проходят через все, словно связующая нить,
так что без какой-либо из них невозможно сочетать
остальные буквы одну с другой.
Теэтет. Конечно.
Чужеземец. Всякому ли известно, какие [буквы]
с какими способны сочетаться, или тому, кто намерен
это делать должным образом, требуется искусство?
Теэтет. Нужно искусство.
Чужеземец. Какое?
Теэтет. Грамматика.

Софист 69
Чужеземец. Дальше. Не так ли обстоит дело
с высокими и низкими звуками? Не есть ли владею-
щий искусством понимать, какие звуки сочетаются
и какие нет, музыкант, а не сведущий в этом — нему-
зыкант?
Теэтет. Так.
Чужеземец. И по отношению к другим искус-
ствам и неискусности мы найдем подобное же.
Теэтет. Как же иначе?
Чужеземец. Что же? Так как мы согласны в том,
что и роды [вещей] находятся друг с другом в подоб-
ном же сочетании, то не с помощью ли некоего знания
должен отыскивать путь в своих рассуждениях тот, кто
намерен правильно указать, какие роды с какими со-
четаются и какие друг друга не принимают, а также, во
всех ли случаях есть связь между ними, так чтобы они
были способны смешиваться, и, наоборот, при разде-
лении — всюду ли существуют разные причины разде-
ления?
Теэтет. Так же не нужно знания и едва ли не са-
мого важного?
Чужеземец. Но как, Теэтет, назовем мы теперь
это знание? Или, ради Зевса, не напали ли мы незамет-
но для себя на науку людей свободных и не кажется ли,
что, ища софиста, мы отыскали раньше философа?
Теэтет. Что ты хочешь сказать?
Чужеземец. Различать все по родам, не прини-
мать один и тот же вид за иной и иной за тот же са-
мый — неужели мы не скажем, что это [предмет] диа-
лектического знания?
Теэтет. Да, скажем.
Чужеземец. Кто, таким образом, в состоянии
выполнить это, тот сумеет в достаточной степени раз-
личить одну идею, повсюду пронизывающую многое,
где каждое отделено от другого; далее, он различит,

70 Платон
как многие отличные друг от друга идеи охватываются
извне одною и, наоборот, одна идея связана в одном
месте совокупностью многих, наконец, как многие
идеи совершенно отделены друг от друга. Все это на-
зывается уметь различать по родам, насколько каждое
может взаимодействовать [с другим] и насколько нет.
Теэтет. Истинно так.
Чужеземец. Ты, думаю я, диалектику никому
другому не припишешь, кроме как искренне и спра-
ведливо философствующему?
Теэтет. Как может кто-либо приписать ее другому?
Чужеземец. Философа мы, без сомнения, най-
дем и теперь и позже в подобной области, если по-
ищем; однако и его трудно ясно распознать, хотя труд-
ность в отношении софиста иного рода, чем эта.
Теэтет. Почему?
Чужеземец. Один, убегающий во тьму небытия,
куда он направляется по привычке, трудноузнаваем
из-за темноты места. Не так ли?
Теэтет. По-видимому.
Чужеземец. Философа же, который постоянно
обращается разумом к идее бытия, напротив, нелегко
различить из-за ослепительного блеска этой области:
духовные очи большинства не в силах выдержать со-
зерцания божественного.
Теэтет. Видно, это верно в той же степени, что
и то.
Чужеземец. Таким образом, что касается фило-
софа, то мы его вскоре рассмотрим яснее, если будем
чувствовать к тому охоту; но очевидно также, что нель-
зя оставлять и софиста, не рассмотрев его в достаточ-
ной степени.
Теэтет. Ты прекрасно сказал.
Чужеземец. Таким образом, мы согласились,
что одни роды склонны взаимодействовать, другие же

Софист 71
нет и что некоторые — лишь с немногими [видами],
другие — со многими, третьи же, наконец, во всех слу-
чаях беспрепятственно взаимодействуют со всеми; те-
перь мы должны идти дальше в нашей беседе, так, что-
бы нам коснуться не всех видов, дабы из-за множества
их не прийти в смущение, но избрать лишь те, которые
считаются главнейшими, и прежде всего рассмотреть,
каков каждый из них, а затем, как обстоит дело с их
способностью взаимодействия. И тогда, если мы и не
сможем со всей ясностью постичь бытие и небытие,
то, по крайней мере, не окажемся, насколько это допу-
скает способ теперешнего исследования, несостоя-
тельными в их объяснении, если только, говоря о не-
бытии, что это действительно небытие, нам удастся
уйти отсюда невредимыми.
Теэтет. Конечно, надо так сделать.
Чужеземец. Самые главные роды, которые мы
теперь обследуем, это само бытие, покой и движение.
Теэтет. Да, это самые главные.
Чужеземец. И о двух из них мы говорим, что
они друг с другом несовместимы.
Теэтет. Несомненно.
Чужеземец. Напротив, бытие совместимо с тем
и с другим. Ведь оба они существуют.
Теэтет. Как же иначе?
Чужеземец. Следовательно, всего их три.
Теэтет. Бесспорно.
Чужеземец. Каждый из них есть иное но отно-
шению к остальным двум и тождественное по отноше-
нию к себе самому.
Теэтет. Так.
Чужеземец. Чем же, однако, мы теперь считаем
тождественное и иное? Может быть, это какие-то два
рода, отличные от тех трех, но по необходимости всегда
с ними смешивающиеся? В этом случае исследование

72 Платон
должно вестись относительно пяти существующих ро-
дов, а не трех, или же, сами того не замечая, мы назы-
ваем тождественным и иным что-то одно из тех [трех]?
Теэтет. Может быть.
Чужеземец. Но движение и покой не есть, вер-
но, ни иное, ни тождественное?
Теэтет. Как так?
Чужеземец. То, что мы высказали бы сразу и о
движении и о покое, не может быть ни одним из них.
Теэтет. Почему же?
Чужеземец. Движение тогда остановится, а по-
кой, напротив, будет двигаться; ведь одно из этих двух,
какое бы оно ни было, вступая в область обоих, заста-
вит иное снова превратиться в противоположное сво-
ей собственной природе, поскольку оно причастно
противоположному.
Теэтет. Именно так.
Чужеземец. Ведь теперь оба они причастны
и тождественному и иному.
Теэтет. Да.
Чужеземец. Поэтому мы не должны говорить
ни о движении, что оно тождественное или иное, ни
о покое.
Теэтет. Конечно, не должны.
Чужеземец. Но не следует ли нам мыслить бы-
тие и тождественное как нечто одно?
Теэтет. Возможно.
Чужеземец. Но если бытие и тождественное не
означают ничего различного, то, говоря о движении
и покое, что оба они существуют, мы назовем, таким
образом, и то и другое, как существующее, тожде-
ственным.
Теэтет. Но это невозможно.
Чужеземец. Значит, невозможно, чтобы бытие
и тождественное были одним.

Софист 73
Теэтет. Похоже на это.
Чужеземец. В таком случае, не допустим ли мы
рядом с тремя видами четвертый: тождественное?
Теэтет. Да, конечно.
Чужеземец. Дальше. Не следует ли нам считать
иное пятым [видом]? Или должно его и бытие мыс-
лить как два названия для одного рода?
Теэтет. Возможно.
Чужеземец. Впрочем, думаю, ты согласишься,
что из существующего одно считается [существующим]
само по себе, другое же лишь относительно другого.
Теэтет. Отчего же не согласиться?
Чужеземец. Иное же всегда [существует лишь]
по отношению к иному. Не так ли?
Теэтет. Так.
Чужеземец. Не совсем, если бытие и иное не
вполне различаются. Если бы, однако, иное было при-
частно обоим видам как бытие, то одно из иного было
бы иным совсем не относительно иного. Теперь же
у нас попросту получилось, что то, что есть иное, есть
по необходимости иное в отношении иного.
Теэтет. Ты говоришь так, как это и обстоит на
самом деле.
Чужеземец. Следовательно, пятой среди тех ви-
дов, которые мы выбрали, надо считать природу иного.
Теэтет. Да.
Чужеземец. И мы скажем, что эта природа про-
ходит через все остальные виды, ибо каждое одно есть
иное по отношению к другому не в силу своей соб-
ственной природы, но вследствие причастности идее
иного.
Теэтет. Именно так.
Чужеземец. Об этих пяти [видах], перебирая их
поодиночке, мы выразились бы так…
Теэтет. Как именно?

74 Платон
Чужеземец. Во-первых, движение есть совсем
иное, чем покой. Или как мы скажем?
Теэтет. Так.
Чужеземец. Таким образом, оно — не покой.
Теэтет. Никоим образом.
Чужеземец. Существует же оно вследствие при-
частности бытию?
Теэтет. Да.
Чужеземец. И опять-таки движение есть иное.
чем тождественное.
Теэтет. Да.
Чужеземец. Значит, оно — нетождественное.
Теэтет. Конечно, нет.
Чужеземец. Однако оно было тождественным
вследствие того, что все причастно тождественному.
Теэтет. Да, и очень.
Чужеземец. Надо согласиться, что движение
есть и тождественное и нетождественное, и не огор-
чаться. Ведь, когда мы назвали его тождественным
и нетождественным, мы выразились неодинаково:
Коль скоро мы называем его тождественным, мы гово-
рим так из-за его причастности тождественному в от-
ношении к нему самому; если же, напротив, мы назы-
ваем его нетождественным, то это происходит вслед-
ствие его взаимодействия с иным, благодаря чему,
отделившись от тождественного, движение стало не
этим, но иным, так что оно снова справедливо счита-
ется нетождественным.
Теэтет. Несомненно, так.
Чужеземец. Поэтому, если бы каким-то образом
само движение приобщалось к покою, не было бы ни-
чего странного в том, чтобы назвать его неподвижным.
Теэтет. Вполне справедливо, если мы согласим-
ся, что одни роды склонны смешиваться, другие же
нет.

Софист 75
Чужеземец. К доказательству этого положения
мы пришли еще раньше теперешних доказательств,
когда утверждали, что так оно по природе и есть.
Теэтет. Как же иначе?
Чужеземец. Скажем, однако, снова: движение
отлично от иного, равно как оно есть другое по отно-
шению к тождественному и покою?
Теэтет. Безусловно.
Чужеземец. Стало быть, согласно настоящему
объяснению, оно каким-то образом есть и иное и не
иное.
Теэтет. Правда.
Чужеземец. Что же дальше? Будем ли мы утвер-
ждать, что движение иное по отношению к трем [ви-
дам], а о четвертом не скажем этого, признав в то же
время, что всех видов, о которых и в пределах которых
мы желаем вести исследование, пять?
Теэтет. Как же? Ведь невозможно согласиться на
меньшее число, чем то, что вышло теперь.
Чужеземец. Итак, мы смело должны защищать
положение, что движение есть иное по отношению
к бытию?
Теэтет. Да, как можно смелее.
Чужеземец. Не ясно ли, однако, что движение
на самом деле есть и небытие, и бытие, так как оно
причастно бытию?
Теэтет. Весьма ясно.
Чужеземец. Небытие, таким образом, необхо-
димо имеется как в движении, так и во всех родах.
Ведь распространяющаяся на все природа иного, де-
лая все иным по отношению к бытию, превращает это
в небытие, и, следовательно, мы по праву можем на-
звать все без исключения небытием и в то же время,
так как оно причастно бытию, назвать это существую-
щим.

76 Платон
Теэтет. Похоже на то.
Чужеземец. В каждом виде поэтому есть много
бытия и в то же время бесконечное количество небытия.
Теэтет. Кажется.
Чужеземец. Таким образом, надо сказать, что
и само бытие есть иное по отношению к прочим [видам].
Теэтет. Это необходимо.
Чужеземец. И следовательно, во всех тех случа-
ях, где есть другое, у нас не будет бытия. Раз оно не
есть другое, оно будет единым; тем же, другим, беско-
нечным по числу, оно, напротив, не будет.
Теэтет. Похоже, что так.
Чужеземец. Не следует огорчаться этим, раз
роды по своей природе взаимодействуют. Если же кто
с этим не согласен, пусть тот опровергнет сначала
наши предыдущие рассуждения, а затем также и по-
следующие.
Теэтет. Ты сказал весьма справедливо.
Чужеземец. Посмотрим-ка вот что.
Теэтет. Что именно?
Чужеземец. Когда мы говорим о небытии, мы
разумеем, как видно, не что-то противоположное бы-
тию, но лишь иное.
Теэтет. Как так?
Чужеземец. Ведь если мы, например, называем
что-либо небольшим, кажется ли тебе, что этим выра-
жением мы скорее обозначаем малое, чем равное?
Теэтет. А как же.
Чужеземец. Следовательно, если бы утвержда-
лось, что отрицание означает противоположное, мы бы
с этим не согласились или согласились бы лишь на-
столько, чтобы «не» и «нет» означали нечто другое по
отношению к рядом стоящим словам, либо, еще луч-
ше, вещам, к которым относятся высказанные вслед за
отрицанием слова.

Софист 77
Теэтет. Несомненно, так.
Чужеземец. Подумаем-ка, если и тебе угодно,
о следующем.
Теэтет. О чем же?
Чужеземец. Природа иного кажется мне раз-
дробленной на части подобно знанию.
Теэтет. Каким образом?
Чужеземец. И знание едино, но всякая часть
его, относящаяся к чему-либо, обособлена и имеет ка-
кое-нибудь присущее ей имя. Поэтому-то и говорится
о многих искусствах и знаниях.
Теэтет. Конечно, так.
Чужеземец. Поэтому и части природы иного,
которая едина, испытывают то же самое.
Теэтет. Может быть. Но каким, скажем мы, об-
разом?
Чужеземец. Не противоположна ли какая-либо
часть иного прекрасному?
Теэтет. Да.
Чужеземец. Сочтем ли мы ее безымянной или
имеющей какое-то имя?
Теэтет. Имеющей имя; ведь то, что мы каждый
раз называем некрасивым, есть иное не для чего-либо
другого, а лишь для природы прекрасного.
Чужеземец. Ну хорошо, скажи мне теперь сле-
дующее.
Теэтет. Что же?
Чужеземец. Не выходит ли, что некрасивое
есть нечто отделенное от какого-то рода существую-
щего и снова противопоставленное чему-либо из су-
ществующего?
Теэтет. Так.
Чужеземец. Оказывается, некрасивое есть про-
тивопоставление бытия бытию.
Теэтет. Весьма справедливо.

78 Платон
Чужеземец. Что же? Не принадлежит ли у нас,
согласно этому рассуждению, красивое в большей сте-
пени к существующему, некрасивое же в меньшей?
Теэтет. Никоим образом.
Чужеземец. Следовательно, надо признать, что
и небольшое и самое большое одинаково существуют.
Теэтет. Одинаково.
Чужеземец. Не должно ли и несправедливое
полагать тождественным справедливому в том отно-
шении, что одно из них существует нисколько не
меньше другого?
Теэтет. Отчего же нет?
Чужеземец. Таким же образом будем говорить
и о прочем, коль скоро природа иного оказалась при-
надлежащей к существующему. Если же иное суще-
ствует, то не в меньшей степени нужно полагать суще-
ствующими и его части.
Теэтет. Как же иначе?
Чужеземец. Поэтому, как кажется, противопо-
ставление природы части иного бытию есть, если по-
зволено так сказать, нисколько не меньшее бытие, чем
само бытие, причем оно не обозначает противополож-
ного бытию, но лишь указывает на иное по отноше-
нию к нему.
Теэтет. Совершенно ясно.
Чужеземец. Как же нам его назвать?
Теэтет. Очевидно, это то самое небытие, которое
мы исследовали из-за софиста.
Чужеземец. Может быть, как ты сказал, оно
с точки зрения бытия не уступает ничему другому
и должно смело теперь говорить, что небытие, бес-
спорно, имеет свою собственную природу, и подобно
тому, как большое было большим, прекрасное — пре-
красным, небольшое — небольшим и некрасивое не-
красивым, так и небытие, будучи одним среди многих

Софист 79
существующих видов, точно таким же образом было
и есть небытие? Или по отношению к нему, Теэтет,
мы питаем еще какое-либо сомнение?
Теэтет. Никакого.
Чужеземец. А знаешь ли, мы ведь совсем не по-
слушались Парменида в том, что касалось его запрета.
Теэтет. Как так?
Чужеземец. Стремясь в исследовании вперед,
мы доказали ему больше того, что он дозволил рассма-
тривать.
Теэтет. Каким образом?
Чужеземец. А так, ведь он где-то сказал:
Этого нет никогда и нигде, чтоб не-сущее было;
Ты от такого пути испытаний сдержи свою мысль.
Теэтет. Конечно, он так сказал.
Чужеземец. А мы не только доказали, что есть
несуществующее, но и выяснили, к какому виду отно-
сится небытие. Ведь, указывая на существование при-
роды иного и на то, что она распределена по всему
существующему, находящемуся во взаимосвязи, мы
отважились сказать, что каждая часть природы иного,
противопоставленная бытию, и есть действительно то
самое небытие.
Теэтет. И кажется мне, чужеземец, мы сказали
это в высшей степени правильно.
Чужеземец. Пусть же никто не говорит о нас,
будто мы, представляя небытие противоположностью
бытия, осмеливаемся утверждать, что оно существует.
Ведь о том, что противоположно бытию, мы давно
уже оставили мысль решить, существует ли оно или
нет, обладает ли смыслом или совсем бессмысленно.
Относительно же того, о чем мы теперь говорили,
будто небытие существует, пусть нас либо кто-нибудь

80 Платон
в этом разубедит, доказав, что мы говорим не дело,
либо, пока он не в состоянии этого сделать, пусть го-
ворит то же, что утверждаем и мы, а именно что роды
между собой перемешиваются и что в то время, как
бытие и иное пронизывают все и друг друга, само
иное, как причастное бытию, существует благодаря
этой причастности, хотя оно и не то, чему причастно,
а иное; вследствие же того, что оно есть иное по отно-
шению к бытию, оно — совершенно ясно — необхо-
димо должно быть небытием. С другой стороны, бы-
тие, как причастное иному, будет иным для остальных
родов и, будучи иным для них всех, оно не будет ни
каждым из них в отдельности, ни всеми ими, вместе
взятыми, помимо него самого, так что снова в тыся-
чах тысяч случаев бытие, бесспорно, не существует;
и все остальное, каждое в отдельности и все в сово-
купности, многими способами существует, многими
же — нет.
Теэтет. Это верно.
Чужеземец. Если, однако, кто-либо не верит
этим противоречиям, то ему надо произвести исследо-
вание самому и привести нечто лучшее, чем сказанное
теперь. Если же он, словно измыслив что-либо труд-
ное, находит удовольствие в том, чтобы растягивать
рассуждение то в ту, то в другую сторону, то он занял-
ся бы делом, не стоящим большого прилежания, как
подтверждает наша беседа. Ведь изобрести это и не
хитро, и не трудно, а вот то — и трудно, и в такой же
мере прекрасно.
Теэтет. Что именно?
Чужеземец. А то, что было сказано раньше: до-
пустив все это как возможное, быть в состоянии сле-
довать за тем, что говорится, отвечая на каждое возра-
жение в том случае, если кто-либо станет утверждать,
будто иное каким-то образом есть тождественное или

Софист 81
тождественное есть иное в том смысле и отношении,
в каких, будет он утверждать, это каждому из них по-
добает. Но объявлять тождественное каким-то обра-
зом иным, а иное тождественным, большое малым или
подобное неподобным и находить удовольствие в том,
чтобы в рассуждениях постоянно высказывать проти-
воречия, это не истинное опровержение, здесь чув-
ствуется новичок, который лишь недавно стал зани-
маться существующим.
Теэтет. Именно так.
[Возможность лжи в речах и мнениях]
Чужеземец. И в самом деле, дорогой мой, пы-
таться отделять все от всего и вообще-то не годится,
и обычно это свойственно человеку необразованному
и нефилософу.
Теэтет. Почему же?
Чужеземец. Разъединять каждое со всем осталь-
ным означает полное уничтожение всех речей, так как
речь возникает у нас в результате взаимного перепле-
тения идей.
Теэтет. Правда.
Чужеземец. Обрати поэтому внимание, как
была полезна для нас сейчас борьба с такими людьми
и как хорошо, что мы заставили их допустить смеше-
ние одного с другим.
Теэтет. В каком отношении?
Ч у ж е з е м е ц. А в том, что речь для нас — это
один из родов существующего: лишившись ее, мы, что
особенно важно, лишались бы философии. Нам те-
перь же надо прийти к соглашению о том, что такое
речь. Если бы она была у нас отнята или ее бы совсем
не существовало, мы ничего не могли бы высказать.

82 Платон
А ведь мы бы лишились ее, если бы признали, что нет
никакого смешения между чем бы то ни было.
Теэтет. Это справедливо. Но я не понимаю, для
чего надо согласиться относительно речи.
Чужеземец. Быть может, ты скорее бы понял,
следуя вот каким путем.
Теэтет. Каким?
Чужеземец. Небытие явилось у нас как один из
родов, рассеянный по всему существующему.
Теэтет. Так.
Чужеземец. Поэтому надо теперь рассмотреть,
смешивается ли оно с мнением и речью.
Теэтет. Как так?
Чужеземец. Если оно с ними не смешивается,
все по необходимости должно быть истинным, если
же смешивается, мнение становится ложным и речь
тоже, так как мнить или высказывать несуществую-
щее — это и есть заблуждение, возникающее в мыш-
лении и речах.
Теэтет. Так.
Чужеземец. А если есть заблуждение, то суще-
ствует и обман.
Теэтет. Да.
Чужеземец. Но если существует обман, тогда
все необходимо должно быть полно отображений, об-
разов и призраков.
Теэтет. Как же иначе?
Чужеземец. О софисте мы сказали, что, хотя он
и скрылся в этой области, сам он, однако, полностью
отрицал существование лжи: мол, о небытии никто не
мыслит и не говорит и оно никак не причастно бытию.
Теэтет. Да, так и было.
Чужеземец. Теперь же небытие оказалось при-
частным бытию, так что он, пожалуй, не станет здесь
спорить. Но он легко может сказать, что одни из идей

Софист 83
причастны небытию, другие — нет и что речь и мнение
как раз относятся к непричастным. Поэтому софист
снова может спорить, что вовсе нет искусства, творя-
щего отображения и призраки, в области которого, как
мы утверждаем, он пребывает, раз мнение и речь не
взаимодействуют с небытием. Заблуждения вовсе не
существует, раз не существует такого взаимодействия.
Поэтому прежде всего надлежит точно исследовать,
что такое речь, мнение и представление, дабы, когда
они для нас станут ясными, мы увидели и их взаимо-
действие с небытием; видя это последнее, мы сможем
доказать, что заблуждение существует, доказавши же
это, мы свяжем с ним софиста, если, конечно, он
в нем виновен, или, оставив его на свободе, станем ис-
кать его в ином роде.
Теэтет. Вполне справедливо, чужеземец, было
вначале сказано о софисте, что род этот неуловим.
У него, как кажется, полно прикрытий, и, когда он ка-
кое-нибудь из них выставит, то приходится его пре-
одолевать, прежде чем удастся добраться до самого
софиста. Едва мы теперь одолели одно прикрытие —
что, мол, небытия нет, как уже другое пущено в ход,
и теперь надо доказать, что существует заблуждение
и в речах и в мнениях, а вслед за этим, быть может,
возникнет еще одно, а после еще и другое, и, кажется,
никогда им не будет конца.
Чужеземец. Не надо, Теэтет, терять мужества
тому, кто может хоть понемножку пробираться вперед.
Кто падает духом в таких случаях, что будет он делать
в других, когда либо ни в чем не преуспеет, либо будет
отброшен назад? Такой, по словам пословицы, едва ли
когда возьмет город. Теперь, мой дорогой, когда с тем,
о чем ты говоришь, покончено. нами должна быть взя-
та самая высокая стена; остальное будет легче и менее
значительно.

84 Платон
Теэтет. Ты прекрасно сказал.
Чужеземец. Прежде всего, как уже сказано
возьмем-ка речь и мнение, дабы дать себе ясный отчет:
соприкасается ли с ними небытие или и то и другое
безусловно истинны и ни одно из них никогда не бы-
вает заблуждением.
Теэтет. Правильно.
Чужеземец. Давай, как мы говорили об идеях
и буквах, рассмотрим таким же образом и слова, так
как примерно таким путем раскрывается то, что мы
теперь ищем.
Теэтет. На что же надо обратить внимание в сло-
вах?
Чужеземец. А вот на что: все ли они сочетаются
друг с другом или ни одно из них? Или некоторые
склонны к этому, другие же нет?
Теэтет. Ясно, что одни склонны, а другие нет.
Чужеземец. Быть может, ты думаешь так: те,
что, будучи произнесены одно за другим, что-то выра-
жают, между собой сочетаются, те же, последователь-
ность которых ничего не обозначает, не сочетаются.
Теэтет. Как? Что ты сказал?
Чужеземец. То, что, как я думал, ты принял
и в чем со мной согласился. У нас ведь есть двоякий
род выражения бытия с помощью голоса.
Теэтэт. Как?
Чужеземец. Один называется именем, другой —
глаголом.
Теэтет. Расскажи о каждом из них.
Чужеземец. Обозначение действий мы называ-
ем глаголом.
Теэтет. Да.
Чужеземец. Обозначение с помощью голоса,
относящееся к тому, что производит действие, мы на-
зываем именем.

Софист 85
Теэтет. Именно так.
Чужеземец. Но из одних имен, последователь-
но произнесенных, никогда не образуется речь, так же
и из глаголов, произнесенных без имен.
Теэтет. Этого я не понял.
Чужеземец. Очевидно, недавно согласившись
со мною, ты имел в виду что-то другое; ведь я хотел
только сказать, что эти слова, высказанные в таком
порядке, не представляют собою речь.
Теэтет. Как?
Чужеземец. Возьми, например, [глаголы] «идет»,
«бежит», «спит» и все прочие слова, обозначающие
действие: если бы кто-нибудь произнес их по порядку,
то этим он вовсе не составил бы речи.
Теэтет. Да и как он мог бы составить?
Чужеземец. Таким же образом, если произно-
сится «лев», «олень», «лошадь» и любые другие слова,
обозначающие все, что производит действие, то и из
их последовательности не возникает речь. Высказан-
ное никак не выражает ни действия, ни его отсутствия,
ни сущности существующего, ни сущности несуще-
ствующего, пока кто-либо не соединит глаголов с име-
нами. Тогда все налажено, и первое же сочетание
[имени с глаголом] становится тотчас же речью —
в своем роде первою и самою маленькою из речей.
Теэтет. Как ты это понимаешь?
Чужеземец. Когда кто-либо произносит «чело-
век учится», то не скажешь ли ты, что это — самая ма-
ленькая и простая речь?
Теэтет. Да.
Чужеземец. Ведь в этом случае он сообщает
о существующем или происходящем, или происшед-
шем, или будущем и не только произносит наименова-
ния, но и достигает, чего-то, сплетая глаголы с имена-
ми. Поэтому-то мы сказали о нем, что он ведет речь,

86 Платон
а не просто называет, и такому сочетанию дали имя
речи.
Теэтет. Верно.
Чужеземец. Подобно тому как некоторые вещи
совмещаются одна с другой, другие же нет, так же
и обозначения с помощью голоса: одни не сочетаются,
другие же, взаимно сочетаясь, образуют речь.
Теэтет. Несомненно, так.
Чужеземец. Теперь еще вот какая малость.
Теэтет. Какая же?
Чужеземец. Речь, когда она есть, необходимо
должна быть речью о чем-либо: ведь речь ни о чем не-
возможна.
Теэтет. Так.
Чужеземец. Не должна ли она иметь и какое-то
качество?
Теэтет. Как же иначе?
Чужеземец. Обратим-ка теперь внимание на
нас самих.
Теэтет. Действительно, это следует сделать.
Чужеземец. Я тебе произнесу речь, соединив
предмет с действием через посредство имени и глаго-
ла; ты же скажи мне, о чем будет речь.
Теэтет. Так и будет, по мере возможности.
Чужеземец. «Теэтет сидит». Эта речь, конечно,
не длинная?
Теэтет. Нет, напротив, в меру.
Чужеземец. Твое дело теперь сказать, о ком она
и к кому относится.
Теэтет. Очевидно, что обо мне и ко мне.
Чужеземец. А как вот эта?
Теэтет. Какая?
Чужеземец. «Теэтет, с которым я теперь бесе-
дую, летит».

Софист 87
Теэтет. И относительно этой речи едва ли кто
скажет иначе: она обо мне и касается меня.
Чужеземец. Мы утверждаем, что всякая речь
необходимо должна быть какого-то качества.
Теэтет. Да.
Чужеземец. Какого же качества должно теперь
считать каждую из этих двух?
Теэтет. Одну истинной, другую ложной.
Чужеземец. Из них истинная высказывает
о тебе существующее, как оно есть.
Теэтет. Конечно.
Чужеземец. Ложная же — нечто другое, чем су-
ществующее.
Теэтет. Да.
Чужеземец. Она говорит поэтому о несуще-
ствующем, как о существующем.
Теэтет. Похоже, что так.
Чужеземец. По крайней мере, о существующем,
отличном от существующего, которое должно быть вы-
сказано о тебе. Ведь мы утверждали, что в отношении
к каждому многое существует, а многое и нет.
Теэтет. Именно так.
Чужеземец. Вторая речь, которую я о тебе про-
изнес, прежде всего в силу нашего определения, что
такое речь, необходимо должна быть одною из самых
коротких.
Теэтет. Мы ведь недавно в этом согласились.
Чужеземец. Затем, речью о чем-либо.
Теэтет. Так.
Чужеземец. Если она не о тебе, то и ни о ком
другом.
Теэтет. Как это?
Чужеземец. Ведь, не относясь ни к чему, она
и вообще не была бы речью. Мы доказали, что невоз-

88 Платон
можно, чтобы речью была ни к чему не относящаяся
речь.
Теэтет. Вполне справедливо.
Чужеземец. Если, таким образом, о тебе гово-
рится иное как тождественное, несуществующее — как
существующее, то совершенно очевидно, что подоб-
ное сочетание, возникающее из глаголов и имен, ока-
зывается поистине и на самом деле ложною речью.
Теэтет. Весьма верно.
Чужеземец. Как же теперь? Не ясно ли уже, что
мышление, мнение, представление, как истинные, так
и ложные, все возникают у нас в душе?
Теэтет. Каким образом?
Чужеземец. Ты это легче увидишь, если снача-
ла узнаешь, что они такое и чем отличаются друг от
друга.
Теэтет. Говори, говори.
Чужеземец. Не есть ли мысль и речь одно и то
же, за исключением лишь того, что происходящая вну-
три души беззвучная беседа ее с самой собой и называ-
ется у нас мышлением?
Теэтет. Вполне так.
Чужеземец. Поток же звуков, идущий из души
через уста, назван речью.
Теэтет. Правда.
Чужеземец. И мы знаем, что в речах содержит-
ся следующее…
Теэтет. Что же?
Чужеземец. Утверждение и отрицание.
Теэтет. Да, знаем.
Чужеземец. Если этo происходит в душе мыс-
ленно, молчаливо, то есть ли у тебя другое какое-либо
название для этого, кроме мнения?
Теэтет. Да каким же образом?

Софист 89
Чужеземец. Что же, когда подобное состояние
возникает у кого-либо не само по себе, но благодаря
ощущению, можно ли правильно назвать его иначе,
нежели представлением?
Теэтет. Нельзя.
Чужеземец. Таким образом, если речь бывает
истинной и ложной и среди этого мышление явилось
нам как беседа души с самою собой, мнение же — как
завершение мышления, а то, что мы выражаем словом
«представляется», как смешение ощущения и мнения,
то необходимо, чтобы и из всего этого как родственно-
го речи кое-что также иногда было ложным.
Теэтет. Как же иначе?
Чужеземец. Замечаешь ли ты теперь, что лож-
ное мнение и речь найдены нами раньше, чем мы
предполагали, опасаясь, как бы, исследуя все это, не
приняться за дело совершенно невыполнимое?
Теэтет. Замечаю.
Чужеземец. Не будем же падать духом и во всем
остальном. Ввиду того что все это теперь стало нам яс-
ным, вспомним о прежних делениях на виды.
Теэтет. О каких?
Чужеземец. Мы различали два вида изобрази-
тельного искусства: один творящий образы, другой —
призраки.
Теэтет. Да.
Чужеземец. И мы сказали, что недоумеваем,
к какому из них двух отнести софиста.
Теэтет. Так это и было.
Чужеземец. И пока мы так недоумевали, раз
лился еще больший мрак, как только возникло рассу-
ждение, ставящее все под сомнение, будто нет ни об-
разов, ни отображений, ни призраков и потому никак,
никогда и нигде не возникает ничего ложного.

90 Платон
Теэтет. Ты говоришь верно.
Чужеземец. Теперь, когда обнаружилось, что
существует ложная речь и ложное мнение, освободи-
лось место для подражаний существующему, а уж из
этого возникает искусство обмана.
Теэтет. Пожалуй.
Чужеземец. И действительно, что софист при-
надлежит к одному из этих двух (искусств), мы уже
признали раньше.
Теэтет. Да.
Чужеземец. Попробуем-ка, снова разделяя на-
двое находящийся перед нами род, каждый раз дер-
жаться в пути правой части, имея в виду то, что отно-
сится к софисту, пока мы, пройдя мимо всего общего
[между ним и другими видами] и оставив ему его соб-
ственную природу, не выставим ее напоказ прежде
всего нам самим, а потом и тем, кто от природы бли-
зок такому методу исследования.
Теэтет. Правильно.
Чужеземец. Не с того ли мы начали, что разли-
чили искусства творческое и приобретающее?
Теэтет. Да.
Чужеземец. И не явился ли нам софист в обла-
сти охоты, состязания, торговли и некоторых других
видов приобретающего искусства?
Теэтет. Конечно, так.
Чужеземец. Теперь же, когда его захватило по-
дражательное искусство, ясно, что сперва надо расчле-
нить творческое искусство надвое. Ведь подражание
есть какое-то творчество; мы, однако, говорим об ото-
бражениях, а не о самих вещах. Не так ли?
Теэтет. Несомненно, так.
Чужеземец. Пусть, следовательно, будут пре-
жде всего две части творческого искусства.
Теэтет. Какие?

Софист 91
Чужеземец. Одна — божественная, другая —
человеческая.
Теэтет. Я пока не понял.
Чужеземец. Творческое искусство, говорили
мы, если вспомнить сказанное вначале — есть всякая
способность, которая является причиной возникнове-
ния того, чего раньше не было.
Теэтет. Да, мы это помним.
Чужеземец. Станем ли мы утверждать относи-
тельно всех живых существ и растений, которые про-
израстают на земле из семян и корней, а также отно-
сительно неодушевленных тел, пребывающих в земле
в текучем и нетекучем виде, станем ли мы утверждать,
говорю я, что все это, ранее не существовавшее, воз-
никает затем благодаря созидательной деятельности
кого-либо иного — не бога? Или же будем говорить,
руководствуясь убеждением и словами большинства…
Теэтет. Какими?
Чужеземец. Что все это природа порождает
в силу какой-то самопроизвольной причины, произво-
дящей без участия разума. Или, может быть, мы при-
знаем, что причина эта одарена разумом и божествен-
ным знанием, исходящим от бога?
Теэтет. Я, быть может, по молодости часто ме-
няю одно мнение на другое. Однако теперь, глядя на
тебя и понимая, что ты считаешь, что все это произо-
шло от бога, я и сам так думаю.
Чужеземец. Прекрасно, Теэтет! И если бы мы
полагали, что в будущем ты окажешься в числе мысля-
щих иначе, то постарались бы теперь с помощью не-
преложно убедительной речи заставить тебя с нами
согласиться. Но так как я знаю твою природу, знаю,
что и без наших слов она сама собою обратится к тому,
к чему, как ты утверждаешь, ее ныне влечет, то я остав-
ляю это: ведь мы напрасно потеряли бы время. Лучше

92 Платон
я выставлю положение, что то, что приписывают при-
роде, творится божественным искусством, то же, что
создается людьми, человеческим и, согласно этому по-
ложению, существует два рода творчества: один — че-
ловеческий, другой — божественный.
Теэтет. Верно.
Чужеземец. Расчлени-ка, однако, каждый из
них двух снова надвое.
Теэтет. Как?
Чужеземец. Подобно тому как ты все творче-
ское искусство делил в ширину, раздели его теперь,
напротив, в длину.
Теэтет. Пусть будет разделено.
Чужеземец. Таким образом, в целом возникают
четыре части: две, относящиеся к нам, человеческие,
и две к богам — божественные.
Теэтет. Да.
Чужеземец. Теперь они снова разделены, уже
иначе: одна часть в каждом отделе собственно творче-
ская, обе же остальные могут быть лучше всего назва-
ны изобразительными. И в силу этого творческое ис-
кусство снова делится на две части.
Теэтет. Скажи, как теперь образуется каждая из
них?
Чужеземец. Мы знаем, что и мы, и другие жи-
вые существа, и то, из чего произошло все природ-
ное, — огонь, вода и им родственное — суть произве-
дения бога, каждое из которых им создано. Или как?
Теэтет. Так.
Чужеземец. Каждое из них сопровождают ото-
бражения, а вовсе не сами вещи, тоже произведенные
божественным искусством.
Теэтет. Какие?
Чужеземец. А [образы] во сне и все те [образы],
которые днем называются естественными призраками:

Софист 93
тени, когда с огнем смешивается тьма, затем двойные
отображения, когда собственный свет [предмета] и чу-
жой сливаются воедино на блестящих и гладких пред-
метах и порождают отображение, которое производит
ощущение, противоречащее прежней привычной ви-
димости.
Теэтет. Следовательно, здесь два произведения
божественного творчества: сама вещь и образ, ее со-
провождающий.
Чужеземец. Но что же с нашим искусством? Не
скажем ли мы, что оно с помощью строительского ма-
стерства воздвигает дом, а с помощью живописи нечто
другое, создаваемое подобно человеческому сну для
бодрствующих?
Теэтет. Конечно, так.
Чужеземец. Так же обстоит и с остальным: со-
ответственно двум частям двояки и произведения на-
шего творчества: с одной стороны, говорим мы, имеет-
ся сам предмет, а с другой — его изображение.
Теэтет. Теперь я понял значительно лучше и до-
пускаю два вида творческого искусства, расчлененных
в свою очередь надвое: согласно одному делению, это
человеческое и божественное искусства, согласно же
другому, произведения каждого из них состоят, с од-
ной стороны, из самих предметов, а с другой — из не-
которых подобий последних.
Чужеземец. Вспомним-ка теперь, что один [вид]
изобразительного искусства должен быть творящим
образы, а другой — призраки, если ложь действитель-
но есть ложь и представляет собой нечто принадлежа-
щее по своей природе к существующему.
Теэтет. Да, так было.
Чужеземец. Не явилась ли она именно тако-
вой? И в силу этого не будем ли мы, отбросив сомне-
ния, считать ее теперь двух видов?

94 Платон
Теэтет. Да, будем.
Чужеземец. Разделим-ка искусство, творящее
призраки, снова надвое.
Теэтет. Как?
Чужеземец. Одно — это то, которое выполня-
ется посредством орудий, в другом тот, кто творит
призраки, сам делает себя орудием этого.
Теэтет. Что ты имеешь в виду?
Чужеземец. Я подразумеваю, когда кто-либо
своим телом старается явить сходство с твоим обликом
или своим голосом — сходство с твоим, то этот [вид]
призрачного искусства обычно называется подража-
нием.
Теэтет. Да.
Чужеземец. Называя этот [вид] подражающим,
выделим его. Все остальное оставим без внимания, так
как мы устали, и предоставим другому свести это во-
едино и дать этому какое-то подобающее название.
Теэтет. Пусть одно будет выделено, а то пере
дано другому.
Чужеземец. Однако, Теэтет, и первое надо счи-
тать двояким. Реши, почему?
Теэтет. Говори ты.
Чужеземец. Из лиц подражающих одни делают
это, зная, чему они подражают, другие же — не зная.
А какое различие признаем мы более важным, чем раз-
личие между знанием и незнанием?
Теэтет. Никакое.
Чужеземец. Подражание, недавно указанное,
было, таким образом, подражанием знающих. Ведь
только тот, кто знает твой облик и тебя, мог бы подра-
жать всему этому.
Теэтет. Как же иначе?
Чужеземец. А что же с обликом справедливости
и вообще всей в целом добродетели? Не примутся ли

Софист 95
многие, не зная ее, но имея о ней какое-то мнение.
усердно стараться, чтобы проявилось то, что они при-
нимают за живущую в них добродетель, и не станут ли,
насколько возможно, на деле и на словах ей подражать?
Теэтет. И очень даже многие.
Чужеземец. Но не потерпят ли они все неудачу
в этом стремлении казаться справедливыми, не будучи
вовсе такими? Или как раз напротив?
Теэтет. Как раз напротив.
Чужеземец. Такого подражателя — незнающего,
думаю я, надо считать отличным от того — от знающего.
Теэтет. Да.
Чужеземец. Откуда же, однако, возьмет кто-ли-
бо подобающее название для каждого из них? Ведь
очевидно, что это трудно и разделение родов на виды
в старину представлялось праздным и неразумным,
устаревшим занятием, так что никто никогда и не
брался делить. Поэтому и нужда в именах была не
очень настоятельной. При всем том, если выразиться
более смело, мы во имя различия подражание, соеди-
ненное с мнением, назовем основанным на мнении,
подражание же, соединенное со знанием, научным.
Теэтет. Пусть будет так.
Чужеземец. Теперь надо воспользоваться од-
ним из этих названий. Ведь софист принадлежит не
к знающим, а к подражающим.
Теэтет. Да, конечно.
Чужеземец. Рассмотрим-ка подражателя, осно-
вывающегося на мнении, как рассматривают изделие
из железа, прочно ли оно или содержит в себе ка-
кую-то трещину.
Теэтет. Рассмотрим.
Чужеземец. А ведь у него она есть, и очень даже
большая. Один из подражателей простоват и думает,
будто знает то, что мнит, а облик другого из-за его

96 Платон
многословия возбуждает подозрение и опасение, что
он не знает того, относительно чего принимает перед
другими вид знатока.
Теэтет. Конечно, есть подражатели обоих родов,
о которых ты упомянул.
Чужеземец. Поэтому, не сочтем ли мы одного
простодушным, а другого лицемерным подражателем?
Теэтет. Это подходит.
Чужеземец. Сочтем ли мы род этого последне-
го единым или двояким?
Теэтет. Смотри ты сам.
Чужеземец. Смотрю, и мне представляются ка-
ких-то два рода: один, я вижу, способен лицемерить
всенародно, в длинных речах, произносимых перед
толпою, другой же в частной беседе с помощью корот-
ких высказываний заставляет собеседника противоре-
чить самому себе.
Теэтет. Ты совершенно прав.
Чужеземец. Кем же сочтем мы словообильного?
Мужем ли государственным или народным витией?
Теэтет. Народным витией.
Чужеземец. Как же мы назовем другого? Муд-
рецом или софистом?
Теэтет. Мудрецом его невозможно назвать: ведь
мы признали его незнающим. Будучи подражателем
мудреца, он, конечно, получит производное от него
имя, и я почти уже понял, что он действительно должен
называться во всех отношениях подлинным софистом.
[Итог: определение софиста]
Чужеземец. Не свяжем ли мы, однако, как и
раньше его имя воедино, сплетая нить в обратном по-
рядке — от конца к началу.

Теэтет. Конечно, сделаем так.
Чужеземец. Этим именем обозначается осно-
ванное на мнении лицемерное подражание искусству,
запутывающему другого в противоречиях, подражание,
принадлежащее к части изобразительного искусства,
творящей призраки и с помощью речей выделяющей
в творчестве не божественную, а человеческую часть
фокусничества: кто сочтет истинного софиста проис-
ходящим из этой плоти и крови, тот, кажется, выра-
зится вполне справедливо.
Теэтет. Сущая правда.

ПОЛИТИК

Политик 101
Сократ, Феодор, Чужеземец,
Сократ-младший
Сократ. Большая благодарность тебе, Феодор, за
знакомство с Теэтетом и чужеземцем.
Феодор. Быть может, Сократ, ты скоро будешь
мне благодарен втройне, если они возьмутся за поли-
тика и философа.
Сократ. Пусть будет так. Но мы скажем, дорогой
Феодор, что слышали это от первого мастера в счете
и геометрии.
Феодор. Что ты хочешь этим сказать, Сократ?
Сократ. Ты одинаково оценил этих мужей, а ме-
жду тем по своему достоинству они оказываются даль-
ше один от другого, чем подсчитало ваше искусство.
Феодор. Клянусь нашим богом Аммоном, ты
ловко, справедливо и в то же время очень злопамятно
указал мне на ошибку в подсчете. Но я тебе отомщу
после. Ты же, чужеземец, не сочти за труд доставить
нам удовольствие и, выбрав либо политика, либо фи-
лософа, разбери их нам по порядку.
Чужеземец. Да, так надо поступить, Феодор;
мы ведь однажды уже решили не останавливаться до
тех пор, пока не придем к концу. Но что же мне делать
вот с Теэтетом?
Феодор. А в чем затруднение?

102 Платон
Чужеземец. Разрешим ему отдохнуть, заменив
вот этим Сократом — его товарищем по гимнасию?
Или ты дашь другой совет?
Феодор. Возьми, как ты сказал, Сократа. Они ведь
молоды и им легче переносить любой труд отдыхая.
Сократ. Да ведь оба они, чужеземец, словно со-
стоят со мной в родстве. Об одном из них вы говорите,
что он схож со мной лицом
, другой носит то же имя,
что я, и в одинаковом обращении к нам есть что-то
сродное. А ведь родных людей всегда надо стремиться
узнать в беседе. С Теэтетом я сам вчера беседовал и се-
годня слушал его ответы, Сократа же не слышал со-
всем. Между тем надо испытать и его. Впрочем, мне он
ответит после, сейчас же пусть отвечает тебе.
Чужеземец. Пусть будет так. Сократ, ты слы-
шишь Сократа?
Сократ-мл. Да.
Чужеземец. Ты согласен с тем, что он говорит?
Сократ-мл. Безусловно.
Чужеземец. Ну, раз с твоей стороны нет пре-
пятствий, не может их быть и с моей. Но после софи-
ста нам необходимо, как кажется, рассмотреть поли-
тика. Скажи мне, отнесем ли мы его к знающим лю-
дям, или ты считаешь иначе?
Сократ-мл. Нет, именно так.
Чужеземец. Значит, знания нужно различать,
как мы делали это в отношении софиста?
Сократ-мл. Хорошо бы.
Чужеземец. Однако это различение, Сократ,
надо, думаю я, делать не так.
Сократ-мл. А как же?
Чужеземец. Другим способом.
Сократ-мл. Возможно.
Чужеземец. Каким образом отыскать путь по-
литика? А ведь нужно его отыскать и, отделив его от

Политик 103
других путей, отметить знаком единого вида; все дру-
гие ответвляющиеся тропки надо обозначить как дру-
гой единый вид, с тем чтобы душа наша мыслила зна-
ния в качестве двух видов.
Сократ-мл. Думаю, что это твое дело, чужезе-
мец, а не мое.
Чужеземец. Нет, Сократ, надо, чтобы это было
и твоим делом, если мы хотим его сделать ясным.
Сократ-мл. Ты прав.
Чужеземец. Итак, арифметика и некоторые
другие сродные ей искусства чужды дел и дают только
чистые знания?
Сократ-мл. Да, это так.
Чужеземец. А строительные искусства и все во-
обще ремесла обладают знанием, как бы вросшим
в дела, и, таким образом, они создают предметы, кото-
рых раньше не существовало.
Сократ-мл. Как же иначе?
Чужеземец. Значит, разделим все знания на-
двое и один [вид] назовем практическим, а другой —
познавательным.
Сократ-мл. Пусть это будут у тебя как бы два
вида одного цельного знания.
Чужеземец. Так что же: политика, царя, госпо-
дина и даже домоправителя — всех вместе — сочтем
мы чем-то единым или мы скажем, что здесь столько
искусств, сколько названо имен? А еще лучше, следуй
за мной вот каким путем.
Сократ-мл. Каким?
Чужеземец. Например, если бы какой-нибудь
частный врач мог подавать советы врачу общественно-
му, разве не было бы необходимо назвать его искус-
ство таким же именем, какое носит тот, кто принимает
его совет?
Сократ-мл. Да, это было бы необходимо.

10 4 Платон
Чужеземец. Ну, а если кто настолько искусен,
чтобы давать советы царю страны, хотя он лишь част-
ное лицо, разве не скажем мы, что он обладает тем
знанием, которое надлежало бы иметь правителю?
Сократ-мл. Скажем.
Чужеземец. Но ведь искусство править — это
искусство подлинного царя?
Сократ-мл. Да.
Чужеземец. И тот, кто его получил в удел, будь
то царь или простой человек, во всех отношениях пра-
вильно должен быть назван по имени этого искусства
царственным мужем?
Сократ-мл. Это справедливо.
Чужеземец. То же самое относится к домопра-
вителю и к господину.
Сократ-мл. Как же иначе?
Чужеземец. Что же? Большое домохозяйство
или забота о малом городе — в чем здесь разница для
управления?
Сократ-мл. Ни в чем.
Чужеземец. Значит, для всего, что мы сейчас
рассматриваем, по-видимому, есть единое знание: на-
зовут ли его искусством царствовать, государственным
искусством или искусством домоправления — нам нет
никакой разницы.
Сократ-мл. Конечно!
Чужеземец. Однако ясно одно: один царь не
найдет в своих руках и даже во всем своем теле столько
силы и понимания для управления, сколько в душе.
Сократ-мл. Это ясно.
Чужеземец. Итак, мы скажем, что царю больше
подобает познавательное, чем ремесленное и вообще
всякое другое практическое искусство?
Сократ-мл. Конечно.

Политик 105
Чужеземец. Ну, а государственное искусство
и все, что относятся к государству, а также искусство
править и все связанное с правлением будем ли мы
считать чем-то единым и тождественным?
Сократ-мл. Очевидно, да.
Чужеземец. Не двинуться ли нам вперед, по
порядку, и не разделить ли затем познавательное ис-
кусство?
Сократ-мл. Конечно, так нужно сделать.
Чужеземец. Будь же внимателен: какое мы усмо-
трим в нем разделение?
Сократ-мл. Скажи ты, какое?
Чужеземец. Вот какое. Существует ли у нас
счетное искусство?
Сократ-мл. Да.
Чужеземец. Оно, я думаю, несомненно отно-
сится к познавательным искусствам.
Сократ-мл. Как же иначе?
Чужеземец. Но коль скоро оно познало разли-
чие в числах, мы ведь не припишем ему большей роли,
чем роль судьи того, что познано?
Сократ-мл. Конечно.
Чужеземец. Ведь и любой зодчий не сам рабо-
тает, а только управляет работающими.
Сократ-мл. Да.
Чужеземец. И вносит он в это знание, а не ре-
месло.
Сократ-мл. Это так.
Чужеземец. Поэтому справедливо было бы ска-
зать, что он причастен познавательному искусству.
Сократ-мл. Бесспорно.
Чужеземец. Но только, я думаю, после того,
как он вынесет суждение, это еще не конец, и он не
может на этом остановиться подобно мастеру счетного

10 6 Платон
искусства: он должен еще отдавать приказания — ка-
кие следует — каждому из работающих, пока они не
выполнят то, что наказано.
Сократ-мл. Правильно.
Чужеземец. Значит, хотя все такие искусства —
связанные с искусством счета — познавательные, одна-
ко один их род отличает суждение, а другой — приказ?
Сократ-мл. По-видимому.
Чужеземец. Итак, если мы скажем, что все по-
знавательное искусство разделяется на повелевающую
часть и часть, выносящую суждение, ладно ли мы раз-
делим?
Сократ-мл. По моему мнению, да.
Чужеземец. Но ведь тем, кто делает что-то со-
обща, приятно и мыслить согласно?
Сократ-мл. Как же иначе?
Чужеземец. Вот и мы до сих пор согласно об-
щались; а чужие предрассудки надо оставить в покое.
Сократ-мл. Конечно.
Чужеземец. Так скажи же, из этих двух ис-
кусств куда отнесем мы искусство царствовать? Будет
ли оно заключаться в искусстве суждения и царь будет
выступать в качестве зрителя, или же мы отнесем царя
к области повелевающей, как владыку?
Сократ-мл. Лучше, пожалуй, последнее.
Чужеземец. И опять же, надо рассмотреть ис-
кусство повелевать — не делится ли и оно каким-то
образом? Мне кажется, что как искусство крупных
торговцев отличается от искусства мелких, так же да-
леко и род царского искусства отстоит от рода глаша-
таев.
Сократ-мл. Что ты имеешь в виду?
Чужеземец. Мелкие торговцы, купив сначала
чужие товары, перепродают их другим.
Сократ-мл. Да, это верно.

Политик 107
Чужеземец. Так и сословие вестников, получив
сначала чужие мысли, потом передает и предписывает
их другим.
Сократ-мл. Сущая правда.
Чужеземец. Что же? Смешаем ли мы воедино
искусство царя и искусство глашатая, искусство при-
казывать и искусство прорицать и многие другие ис-
кусства, имеющие общее свойство — повелевать? Или,
если хочешь, подобно тому как мы сейчас сравнивали
искусства, сравним и их имена: ведь самоповелеваю-
щий род пока безымянен, и мы таким образом отде-
лим одно от другого, поместив род царей в область
самоповелевающего искусства, всеми же остальными
родами пренебрежем и предоставим кому угодно при-
думывать им имена: в самом деле, наше исследование
было предпринято ради правителя, а не ради того, что
ему противоположно.
Сократ-мл. Совершенно верно.
Чужеземец. Но раз этот род достаточно отли-
чен от тех и то, что ему присуще, отделено от того, что
ему чуждо, не нужно ли снова произвести деление,
если окажется, что этот род его допускает?
Сократ-мл. Конечно, нужно.
Чужеземец. А оказывается, что это так. Следуй
же за мной и дели.
Сократ-мл. Как именно?
Чужеземец. Не сочтем ли мы, что все правите-
ли, имеющие в распоряжении возможность повеле-
вать, повелевают ради какого-то возникновения?
Сократ-мл. Конечно.
Чужеземец. А ведь совсем нетрудно все возни-
кающее разделить надвое.
Сократ-мл. Каким образом?
Чужеземец. Одна часть всего возникающего не
одушевлена, другая одушевлена.

108 Платон
Сократ-мл. Да.
Чужеземец. Вот по этим признакам мы и разде-
лим, если пожелаем делить, повелевающую часть по-
знавательного искусства.
Сократ-мл. В соответствии с чем?
Чужеземец. Мы отнесем одну часть повелеваю-
щего искусства к возникновению неодушевленных су-
ществ, а другую — к возникновению одушевленных.
Таким образом все и разделится на две части.
Сократ-мл. Безусловно.
Чужеземец. Оставим же одну из этих частей
и возьмем другую, а взяв, снова разделим всё надвое.
Сократ-мл. Но которую из них, по твоим сло-
вам, надо взять?
Чужеземец. Конечно ту, что относится к жи-
вым существам. Ведь совсем невместно царскому зна-
нию повелевать лишенными души вещами: задача его
благороднее, и власть простирается на живых и на то,
что им причастно.
Сократ-мл. Это правильно.
Чужеземец. На возникновение и питание жи-
вых существ в одних случаях можно смотреть как на
кормление в одиночку, в других — как на общую забо-
ту о целых стадах животных.
Сократ-мл. Верно.
Чужеземец. Но политик, как мы увидим, не за-
нимается кормлением в одиночку, как тот, кто ухажи-
вает за волами и конями; он больше напоминает та-
бунщика волов и коней.
Сократ-мл. Теперь мне ясно то, что ты гово-
ришь.
Чужеземец. Не назвать ли нам общее питание
всех животных как-то так — «стадным» или «общим»
питанием?
Сократ-мл. Здесь подойдет и то и другое.

Политик 109
Чужеземец. Прекрасно, Сократ. Если ты не бу-
дешь особенно заботиться о словах, то к старости ста-
нешь богаче мнениями. Теперь же сделаем так, как ты
советуешь. Но не замечаешь ли ты, что иной, провоз-
гласив искусство стадного питания двойным, заставит
нас то, что мы сейчас ищем в двойном, искать в поло-
винках?
Сократ-мл. Хотел бы я это заметить. И мне ка-
жется, что у людей пища одна, а у животных — другая.
Чужеземец. Ты очень смело и усердно произвел
разделение. Но по возможности давай избежим этого
в другой раз.
Сократ-мл. Чего именно?
Чужеземец. Не следует одну маленькую частич-
ку отделять от многих больших, да притом еще без све-
дения к виду: часть должна вместе с тем быть и видом.
Прекрасно, если можно искомое тотчас же отделить от
всего остального, коль скоро это сделано правильно —
подобно тому как сейчас, подумав, что здесь необхо-
димо деление, ты подстегнул рассуждение, усмотрев,
что оно клонится к людям. Но, милый, дело здесь не
в изящных игрушках: это небезопасно, гораздо без-
опаснее серединный разрез, он скорее приводит к иде-
ям. Это-то и есть главное в исследованиях.
Сократ-мл. Что, чужеземец, ты хочешь этим
сказать?
Чужеземец. Я постараюсь сказать яснее, из рас-
положения к тебе, Сократ. На основе того, что было
здесь изложено, нельзя достаточно хорошо уяснить
себе этот вопрос. Во имя ясности надо попытаться
продвинуть его вперед.
Сократ-мл. Как ты назовешь ту ошибку, кото-
рую мы сделали только что при делении?
Чужеземец. Она подобна той, которую дела-
ют, пытаясь разделить надвое человеческий род и по-

11 0 Платон
дражая большинству здешних людей, — тем, кто, вы-
деляя из всех народов эллинов, дает остальным пле-
менам — бесчисленным, не смешанным между собой
и разноязычным — одну и ту же кличку «варваров»,
благодаря чему только и считает, что это — единое
племя. То же самое, как если бы кто-нибудь вздумал
разделить число на два вида и, выделив из всех чисел
мириаду, представил бы ее как один вид, а всему
остальному дал бы одно имя и считал бы из-за этого
прозвища, что это единый вид, отличный от того,
первого.
Ведь гораздо лучше и более сообразно с двуделе-
нием по видам было бы, если бы разделили число на
четное и нечетное, род же человеческий — на муж-
ской и женский пол. А индийцев и фригийцев или
какие-то другие народы отделяют от всех остальных
тогда, когда не умеют выявить одновременно вид
и часть при сечении.
Сократ-мл. Совершенно верно. Но, чужеземец,
как же яснее распознать это — вид и часть, если они не
одно и то же, но друг от друга отличны?
Чужеземец. О, лучший из юношей! Ты, Сократ,
спрашиваешь недаром. Но мы и сейчас уже отклони-
лись сильнее, чем должно, от нашего рассуждения, ты
же побуждаешь нас блуждать еще больше. Нет, вер-
немся — ведь так подобает — назад. А по этому следу
пойдем, как ищейки, потом, на досуге. Однако крепко
следи, чтобы не подумать, будто ты слышал от меня
ясное определение этого…
Сократ-мл. Чего именно?
Чужеземец. Того, что вид и часть друг от друга
отличны.
Сократ-мл. Но как же иначе?
Чужеземец. Если существует вид чего-либо, то
он же необходимо будет и частью предмета, видом ко-

Политик 111
торого он считается. Часть же вовсе не должна быть
необходимо видом. Так что лучше приписывать мне
всегда это объяснение, а не то.
Сократ-мл. Пусть будет так.
Чужеземец. Скажи мне еще вот что…
Сократ-мл. О чем ты спрашиваешь?
Чужеземец. Откуда мы отклонились, когда по-
дошли сюда? Конечно, думаю я, вот откуда: на вопрос
о стадном питании — как его разделить — ты храбро
ответил, что существует два рода живых существ:
один — человеческий, а другой — все остальные жи-
вотные.
Сократ-мл. Это правда.
Чужеземец. Мне же тогда показалось, что, от-
делив одну часть, ты считаешь все остальное единым
видом по той единой кличке «животные», которую ты
для этой второй части придумал.
Сократ-мл. И это так было.
Чужеземец. Но, храбрейший из людей, что если
разумным окажется какое-нибудь другое животное, на-
пример из вида журавлей, — ведь он таким кажется, —
или какого-нибудь другого вида, и оно станет, подобно
тебе, придумывать имена, противопоставляя единый
род журавлей всем остальным животным и прославляя
себя самого, прочих же, объединив их между собой,
а также с людьми, не найдет ничего лучшего, как на-
звать животными? Постараемся же всячески этого из-
бежать.
Сократ-мл. Каким образом?
Чужеземец. Не будем делить весь род живых
существ, чтобы не допустить подобной ошибки.
Сократ-мл. Да, не нужно этого делать.
Чужеземец. Ведь именно в этом и состояла то-
гда неправильность.
Сократ-мл. Но в чем же?

112 Платон
Чужеземец. Повелевающая часть познаватель-
ного искусства относилась у нас к роду питания стад-
ных животных. Не так ли?
Сократ-мл. Так.
Чужеземец. И уже тем самым весь род живот-
ных был поделен на ручных и диких. Те из животных,
нрав которых поддается приручению, называются до-
машними, другие же, не поддающиеся, — хищными.
Сократ-мл. Прекрасно.
Чужеземец. Знание, которое мы преследуем,
было и есть у домашних животных, значит, надо ис-
кать его у животных стадных.
Сократ-мл. Да.
Чужеземец. Стало быть, не будем делить их,
как тогда, принимая во внимание всех сразу, и не бу-
дем спешить немедленно перейти к государственному
искусству. Ведь мы теперь испытываем состояние в
точности по пословице…
Сократ-мл. Какое состояние?
Чужеземец. Поспешив с делением домашних
животных, мы завершили деление медленнее.
Сократ-мл. И хорошо, чужеземец, что мы это
испытываем.
Чужеземец. Пусть будет так. Давай попробуем
сызнова разделить искусство общего питания: быть
может, то, к чему ты стремишься, лучше покажет тебе
само завершенное рассуждение. Но скажи мне…
Сократ-мл. Что же?
Чужеземец. А вот: может быть, ты нередко слы-
хал от кого-нибудь — ведь самому тебе это не случа-
лось видеть — о тайных заповедниках в Ниле и на цар-
ских озерах? А в ручьях ты, верно, и сам их видел.
Сократ-мл. Конечно, и эти я видел, и о тех от
многих слыхал.

Политик 113
Чужеземец. И о гусиных и журавлиных хозяй-
ствах, хоть ты и не бродил по равнинам Фессалии, зна-
ешь понаслышке и веришь, что они есть?
Сократ-мл. Да уж конечно.
Чужеземец. Спросил же я тебя об этом вот ради
какой цели: стадное питание ведь бывает и водным,
и сухопутным.
Сократ-мл. Да, конечно.
Чужеземец. Значит, и ты считаешь, что именно
таким образом надо разделить надвое науку об общем
питании, уделив тому и другому свою часть и назвав
одну из них питающей на воде, а другую — на суше?
Сократ-мл. Да, по-моему, так.
Чужеземец. И, значит, мы не будем доиски-
ваться, к какому из этих искусств надо отнести занятие
царское? Это всякому ясно и так.
Сократ-мл. Конечно, ясно.
Чужеземец. Но сухопутный род стадного пита-
ния разделит ведь всякий.
Сократ-мл. Как?
Чужеземец. Размежевав его на летающую и пе-
шую часть.
Сократ-мл. Сущая правда.
Чужеземец. Что же? Не должно ли искать госу-
дарственное занятие в пешей части? Не считаешь ли ты,
что и глупец, как говорится, будет такого же мнения?
Сократ-мл. Да, это так.
Чужеземец. Ну, а искусство ухода за пешими
животными следует ли, как мы недавно сделали это
с числом, разделить надвое?
Сократ-мл. Ясно, что следует.
Чужеземец. Впрочем, к той части, на которую
направлено наше рассуждение, как кажется, открыва-
ются два пути: один — скорейший, отделяющий мень-
шую часть от большей, второй — производящий сре-

11 4 Платон
динное сечение, которое, как мы говорили раньше,
более предпочтительно; но этот путь длиннее. Мы мо-
жем последовать тем путем, каким ты пожелаешь.
Сократ-мл. А обоими путями следовать невоз-
можно?
Чужеземец. Вместе, конечно, нельзя, чудак;
поочередно же, ясное дело, можно.
Сократ-мл. Итак, я избираю оба пути — пооче-
редно.
Чужеземец. Это нетрудно: оставшийся путь ко-
роток. Вначале и в средних частях путешествия это
было бы для нас тяжелой задачей. А сейчас, если тебе
угодно, пойдем сперва более длинным путем: ведь со
свежими силами мы легче его одолеем. Итак, наблю-
дай за делением.
Сократ-мл. Говори.
Чужеземец. Пеших домашних животных — тех,
что относятся к стадным, — нужно, согласно их при-
роде, разделить надвое.
Сократ-мл. Каким образом?
Чужеземец. По признаку рогов: одна порода их
имеет, другая — нет.
Сократ-мл. Это очевидно.
Чужеземец. Разделив искусство питания пе-
ших, примени объяснение для каждой части; ибо если
ты вздумаешь их называть, у тебя будет забот больше,
чем нужно.
Сократ-мл. Так как же следует говорить?
Чужеземец. А вот как: когда искусство питания
пеших разделится надвое, одна частица будет отнесена
к рогатой половине стада, а другая — к безрогой.
Сократ-мл. Пусть будет так, согласно сказан-
ному: ведь это во всех отношениях ясно.
Чужеземец. Что же касается царя, это также
ясно: он будет пасти безрогое стадо.

Политик 115
Сократ-мл. Конечно.
Чужеземец. Разбивая теперь это стадо на части,
постараемся приписать ему то, что ему присуще.
Сократ-мл. Хорошо.
Чужеземец. Желаешь ли ты разделить его по
признаку раздвоенных и так называемых цельных ко-
пыт или же по скрещенным и нескрещенным поро-
дам? Тебе ведь это понятно?
Сократ-мл. Что именно?
Чужеземец. А то, что лошади и ослы могут ро-
ждаться друг от друга.
Сократ-мл. Я понимаю.
Чужеземец. А остальная часть домашнего стада
не смешивает своих пород.
Сократ-мл. Конечно.
Чужеземец. Что же? Наш политик печется, по-
твоему, о скрещенной или о нескрещенной породе?
Сократ-мл. Ясно, что о несмешанной.
Чужеземец. Надо же и ее, по-видимому, как мы
делали раньше, разделить надвое.
Сократ-мл. Да, надо.
Чужеземец. Ну вот, все живое, сколько только
есть домашних и стадных животных, уже разделено, за
исключением двух родов. Ведь род собак не стоит при-
числять к стадным животным.
Сократ-мл. Нет, конечно. Но каким образом
разделить нам эти два рода?
Чужеземец. А таким, как пристало делить тебе
и Теэтету, коль скоро вы занимаетесь геометрией.
Сократ-мл. Каким же именно?
Чужеземец. В соответствии с диагональю и по-
том — с диагональю диагонали.
Сократ-мл. Что ты имеешь в виду?
Чужеземец. Разве природа, которую получил
в удел наш человеческий род, стоит в ином отношении

11 6 Платон
к ходьбе, чем диагональ, равная квадратному корню из
двух [к сторонам своего квадрата]?
Сократ-мл. Нет, не в ином.
Чужеземец. Между тем природа всего осталь-
ного рода по своему свойству есть не что иное, как
диагональ нового квадрата, построенного на стороне
в два фута.
Сократ-мл. Как же иначе? Я почти понимаю,
что ты хочешь сказать.
Чужеземец. Впрочем, не усмотрим ли мы и че-
го-то очень смешного, случившегося с нами при этом
делении, — словно мы заправские шуты?
Сократ-мл. Что же это?
Чужеземец. Да наш человеческий род получил
равный удел и шагает в ногу с родом из всех суще-
ствующих самым благородным и в то же время наилег-
чайшим.
Сократ-мл. Да, я вижу и нахожу это очень
странным.
Чужеземец. Что же? Не естественно ли, что са-
мое медленное приходит позднее всех?
Сократ-мл. Да уж конечно.
Чужеземец. А не придет ли нам на ум, что еще
смешнее покажется царь, бегущий голова в голову со
стадом и выступающий рядом с мужем, наилучшим
образом подготовленным для жизни без затруднений?
Сократ-мл. Несомненно, придет.
Чужеземец. Теперь, Сократ, особенно ясным
становится то, что было сказано раньше, при исследо-
вании софиста.
Сократ-мл. Что именно?
Чужеземец. А вот что: при таком пути рассмо-
трения не больше бывает заботы о возвышенном, чем
об обычном, и меньшее не презирается в угоду больше-
му, но путь этот сам по себе ведет к наивысшей истине.

Политик 117
Сократ-мл. Похоже, что это так.
Чужеземец. А теперь, чтобы ты не опередил
меня вопросом о кратчайшем пути к определению
царя, не опередить ли мне тебя самому?
Сократ-мл. Непременно.
Чужеземец. Тогда, говорю я, надо сразу же в
нашем роде отделить двуногих от четвероногих и, при-
няв во внимание, что роду человеческому выпал тот же
жребий, что и пернатым, снова разделить двуногое
стадо на гладкое и пернатое; когда же оно будет поде-
лено и обнаружится искусство пасти людей, надо взять
политика и царя и, поставив его во главе как возниче-
го, вверить ему бразды правления государством: ведь
именно в этом состоит присущая ему наука.
Сократ-мл. Ты прекрасно и как должно пред-
ставил мне счет да еще как бы добавил к счету процен-
ты, увеличив тем самым оплату.
Чужеземец. Ну что ж, давай просмотрим снова,
с начала до конца, объяснение наименования искус-
ства политика.
Сократ-мл. Отлично.
Чужеземец. Вначале мы установили повеле-
вающую часть познавательного искусства. В качестве
уподобления ей мы назвали самоповелевающую часть.
От этой части мы отделили немаловажный род — ис-
кусство питания животных, от него, в свой черед, вид
стадного питания, а от этого последнего — питание
сухопутное. От питания сухопутных мы отделили как
преимущественное искусство питания безрогих жи-
вотных, а уж если кто желает отделить от него следую-
щую часть, он должен по меньшей мере представить ее
троякой, если хочет дать ей единое имя и назвать ее
искусством пасти несмешанное стадо. Следующим се-
чением будет отделение от двуногого стада людей и
искусства их пестовать, а это уже — искомое нами ис-

118 Платон
кусство царствовать, или, что-то же самое, государ-
ственное искусство.
Сократ-мл. Все это, безусловно, верно.
Чужеземец. Но, Сократ, так ли хорошо мы все
это выполнили, как следует из твоих слов?
Сократ-мл. Что ты имеешь в виду?
Чужеземец. Полностью ли, достаточно ли осве-
тили мы наш предмет? Или нашему исследованию как
раз более всего не хватает завершенного объяснения,
хотя какое-то объяснение мы и дали?
Сократ-мл. Скажи яснее.
Чужеземец. Я именно и собираюсь сейчас по-
лучше разъяснить для нас обоих то, что я думаю.
Сократ-мл. Говори же.
Чужеземец. Не правда ли, одним из многих
искусств пестования, сейчас перед нами явившихся,
было государственное искусство, состоящее в попе-
чении о некоем одном стаде?
Сократ-мл. Да.
Чужеземец. И это, согласно нашему определе-
нию, являет собой пестование не лошадей либо ка-
ких-то других животных, но людей и заключается в
общем их воспитании.
Сократ-мл. Это так.
Чужеземец. Давай же посмотрим, какое разли-
чие существует между всеми прочими пастухами, с од-
ной стороны, и царями — с другой.
Сократ-мл. Какое же?
Чужеземец. Не получилось бы, что кто-ни-
будь — представитель совсем иного искусства — вдруг
назовет себя также воспитателем стада и станет играть
эту роль.
Сократ-мл. Разве это возможно?
Чужеземец. Например, что если разные торгов-
цы, землепашцы, булочники, а вслед за ними учители

Политик 119
гимнастики и врачи всячески станут оспаривать у пас-
тухов человеческого стада, которых мы назвали поли-
тиками, право называться руководителями воспита-
ния не только всего человеческого стада, но и его на-
чальников?
Сократ-мл. Это было бы с их стороны непра-
вильным.
Чужеземец. Возможно. Сейчас мы посмотрим.
Ведь мы знаем, что с волопасом никто не станет всту-
пать в спор об уходе за волами, но он сам — и воспи-
татель стада, и его врач, и как бы сват, и единственный
знаток искусства получать приплод. Даже если речь
идет об играх и способности воспринимать музыку —
насколько животные могут это по своей природе, —
никто другой не умеет так хорошо владеть звуками
инструментов и голоса, которыми он ободряет и успо-
каивает стадо. Ио прочих пастухах можно сказать то
же самое. Разве не так?
Сократ-мл. Совершенно верно.
Чужеземец. Как же может показаться нам пра-
вильным и безупречным рассуждение о царе, когда мы
одного его считаем пастухом и воспитателем человече-
ского стада и забываем о тысячах других, оспариваю-
щих это звание?
Сократ-мл. Да, наше рассуждение вовсе не без-
упречно.
Чужеземец. Так разве неправильным было
наше прежнее опасение, когда мы заподозрили, что,
называя лишь некоторые черты царя, мы не дадим
безупречного в своем совершенстве образа политика,
пока не перечислим всех тех, кто вокруг него толпит-
ся и оспаривает у него звание пастуха, и, отделив от
них этот образ, не представим лишь его в чистом
виде?
Сократ-мл. Сущая правда.

120 Платон
Чужеземец. Итак, Сократ, мы должны это сде-
лать, если не хотим под конец устыдиться нашего рас-
суждения.
Сократ-мл. Нет, этого ни в коем случае нельзя
допустить.
Чужеземец. Значит, нам снова надо вернуться
назад и начать все сначала, идя по иному пути.
Сократ-мл. Но какой это путь?
Чужеземец. Пожалуй, такой, который мы пере-
плетем с шуткой: мы должны воспользоваться изряд-
ной толикой большого мифа, а что до остального, то
мы будем последовательно отделять часть за частью,
как мы это делали раньше, пока не подойдем к самой
сути искомого. Должны ли мы так поступить?
Сократ-мл. Несомненно.
Чужеземец. Ну, так слушай внимательно мой
миф, как слушают дети. Впрочем, ты ведь не так давно
оставил пору забав.
Сократ-мл. Говори же.
Чужеземец. Итак, много существовало и еще
будет существовать древних сказаний и среди них ска-
зание об Атрее и Фиесте
и их раздоре. Ты, конечно,
слышал его и припоминаешь события, о которых там
повествуется?
Сократ-мл. Ты, верно, говоришь о знамении
золотого овна?
Чужеземец. Нет, совсем не об этом, а об изме-
нении заката и восхода Солнца и других звезд: ведь
там, где теперь Солнце восходит, в те времена был за-
кат, и, наоборот, там, где теперь закат, тогда был вос-
ход. Но бог явил тогда Атрею знамение
и обратил все
это вспять, к нынешнему порядку.
Сократ-мл. И об этом рассказывают.
Чужеземец. Да и о царстве Кроноса
мы слыша-
ли от многих.

Политик 121
Сократ-мл. Конечно, от очень многих.
Чужеземец. А как насчет того, что вначале
люди бы ли порождены землей, а вовсе не другими
людьми?
Сократ-мл. Это сказание тоже принадлежит к
древнейшим.
Чужеземец. Все это и, кроме того, тысячи еще
более удивительных вещей — плод одного и того же
события, но со временем многое из этого стерлось
в памяти, другое же рассеялось и рассказывают о каж-
дом из этих событий отдельно. А что лежало в основе
всего этого — об этом не говорит никто, мы же теперь
должны сказать: кстати ведь подойдет эта речь к объ-
яснению того, что такое царь.
Сократ-мл. Ты прекрасно молвил; не упусти же
ничего, прошу тебя.
Чужеземец. Итак, слушай. Бог то направляет
движение Вселенной, сообщая ей круговращение сам,
то предоставляет ей свободу — когда кругообороты
Вселенной достигают подобающей соразмерности во
времени; потом это движение самопроизвольно обра-
щается вспять, так как Вселенная — это живое суще-
ство, обладающее разумом, данным ей тем, кто изна-
чально ее построил, и эта способность к обратному
движению врождена ей в силу необходимости по сле-
дующей причине…
Сократ-мл. По какой же именно?
Чужеземец. Оставаться вечно неизменными и
тождественными самим себе подобает лишь боже-
ственнейшим существам, природа же тела устроена
иначе. То, что мы называем небом и космосом, полу-
чило от своего родителя много счастливых свойств, но
в то же время оно оказалось причастным телу: поэтому
оно не могло не получить в удел перемен. Все ж, сколь-
ко можно, космос движется единообразно, в одном

122 Платон
и том же месте, и обратное вращение он получил как
самое малое отклонение от присущего ему самостоя-
тельного движения. Вечно приводить в движение са-
мого себя не дано почти никому, кроме того, кто ру-
ководит движением всех вещей: а ему не подобает
вызывать движение то в одну, то в другую сторону.
В соответствии со всем этим о космосе нельзя сказать
ни что он вечно движет самого себя, ни что ему полно-
стью и всегда сообщает двоякое, противоположное,
вращение бог, ни что два разных божества вращают
его в противоположные стороны, согласно различным
замыслам, но остается единственное, что было нами
недавно сказано: космос движется благодаря иной, бо-
жественной, причине, причем заново воспроизводит-
ся и расширяется жизнь и он воспринимает уготован-
ное ему творцом бессмертие; когда ему дается свобода,
космос движется сам собой, предоставленный себе
самому на такой срок, чтобы проделать в обратном на-
правлении много тысяч круговоротов, — благодаря
тому, что он, самый большой и лучше всего уравнове-
шенный, движется на крошечной ступне.
Сократ-мл. Все, что ты изложил, выглядит очень
правдоподобно.
Чужеземец. Давай же рассудим и поймем на ос-
новании того, что сейчас было сказано, причину всего
чудесного, которую мы допустили. Причина же эта
следующая…
Сократ-мл. Какая?
Чужеземец. А такая, что вращательное движе-
ние Вселенной направлено то в одну сторону, то
в другую.
Сократ-мл. Каким же образом?
Чужеземец. Этот вид изменения должно счи-
тать самым значительным и совершенным из всех пе-
ремен, происходящих в небе.

Политик 123
Сократ-мл. Это возможно.
Чужеземец. Поэтому надо считать, что вели-
чайшие перемены происходят и с нами, живущими
в пределах этого неба.
Сократ-мл. И это правдоподобно.
Чужеземец. А разве мы не знаем, что живые су-
щества тягостно переносят большие, обильные и раз-
нообразные изменения?
Сократ-мл. Как же иначе?
Чужеземец. На всех животных тогда нападает
великий мор, да и из людей остаются в живых немно-
гие. И на их долю выпадает множество удивительных
и необычных переживаний, но величайшее из них то,
которое сопутствует вихрю Вселенной, когда ее дви-
жение обращается вспять.
Сократ-мл. А в чем это переживание состоит?
Чужеземец. Возраст живых существ, в каком
каждое из них тогда находилось, сначала таким и
остался, и все, что было тогда смертного, перестало
стареть и выглядеть старше; наоборот, движение нача-
лось в противоположную сторону и все стали моложе
и нежнее: седые власы старцев почернели, щеки боро-
датых мужей заново обрели гладкость, возвращая каж-
дого из них к былой цветущей поре; разгладились так-
же и тела возмужалых юнцов, с каждым днем и каждой
ночью становясь меньше, пока они вновь не приняли
природу новорожденных младенцев и не уподобились
им как душой, так и телом. Продолжая после этого
чахнуть, они в конце концов уничтожились совершен-
но. Даже трупы погибших в то время насильственной
смертью были подвержены таким состояниям и бы-
стро и незаметно исчезли в течение нескольких дней.
Сократ-мл. Но как же происходило тогда, чу-
жеземец, возникновение новых существ? И как рожда-
лись они друг от друга?

124 Платон
Чужеземец. Ясно, Сократ, что в тогдашней при-
роде не существовало рождения живых от живых; уде-
лом тогдашнего поколения было снова рождаться из
земли, как и встарь люди были земнорожденными. Вос-
поминание же об этом сохранили наши ранние предки,
время которых соприкоснулось со временем, последо-
вавшим за окончанием первой перемены круговраще-
ния: они родились в начале нынешнего круговорота.
Именно они стали для нас глашатаями, возвестившими
те сказания, в которых многие теперь несправедливо
сомневаются. Мы же должны основываться на них.
Ведь из того, что старческая природа переходит в при-
роду младенческую, следует, что и мертвые, лежащие
в земле, снова восстанут из нее и оживут, следуя пере-
мене пошедшего вспять рождения и возникая по необ-
ходимости как землерожденное племя — в соответ-
ствии со сказанным: отсюда их имя и объяснение их
[рождения] — разве что только бог определил некото-
рым из них иной жребий.
Сократ-мл. Да, это непременно вытекает из
сказанного раньше. Но жизнь, о которой ты говорил,
что она протекала под властью Кроноса — совпадала
ли она с теми, прежними, круговоротами или с ныне-
шним? Ведь ясно, что перемена в движении Солнца
и звезд совпадает с первыми круговращениями.
Чужеземец. Ты хорошо следил за моим рассу-
ждением. А то, что ты спросил — о самопроизвольном
возникновении человеческой природы, — так это от-
носится вовсе не к нынешнему движению [Вселен-
ной], но к тому, что происходило раньше. Тогда, вна-
чале, самим круговращением целиком и полностью
ведал [верховный] бог, но местами, как и теперь, части
космоса были поделены между правящими богами. Да
и живые существа были поделены между собой по ро-
дам и стадам божественными пастухами — гениями;

Политик 125
при этом каждый из них владел той группой, к кото-
рой он был приставлен, спасая членов ее от дикости
и от взаимного пожирания; не было среди них также
ни войн, ни раздоров, зато можно назвать тысячи хо-
роших вещей, сопутствовавших такому устройству.
А то, что было сказано об их жизни, согласной с при-
родой, имеет вот какую причину. Бог сам пестовал их
и ими руководил, подобно тому как сейчас люди, бу-
дучи существами более прочих причастными боже-
ственному началу, пасут другие, низшие, породы. Под
управлением бога не существовало государств; не было
также в собственности женщин и детей: ведь все эти
люди появлялись прямо из земли, лишенные памяти
о прошлых поколениях. Такого рода вещи для них не
существовали; зато они в изобилии получали плоды
фруктовых и любых других деревьев, произраставших
не от руки земледельца, но как добровольный дар зем-
ли. Голые и неприкрытые бродили они большей ча-
стью под открытым небом. Ведь погода была уготована
им беспечальная и ложе их было мягко благодаря тра-
ве, обильно произрастающей из земли.
Итак, ты слышал, Сократ, какая была жизнь у лю-
дей при Кроносе; что до теперешней жизни — жизни
при Зевсе, как это зовут — ты сам, живя сейчас, ее зна-
ешь. Сможешь ли ты и пожелаешь ли определить, ка-
кая из них счастливее?
Сократ-мл. Нет, нет.
Чужеземец. Так не хочешь ли, чтобы я некото-
рым образом их сравнил?
Сократ-мл. Да, конечно, очень хочу.
Чужеземец. Итак, если питомцы Кроноса, рас-
полагая обширным досугом и возможностью словесно
общаться не только с людьми, но и с животными,
пользовались всем этим для того, чтобы философство-
вать, если они, беседуя со зверьми и друг с другом, до-

126 Платон
пытывались у всей природы, не нашла ли она, с помо-
щью некой особой способности, что-либо неведомое
другим для кладовой разума, — легко судить, что то-
гдашние люди были бесконечно счастливее ныне-
шних. Вдосталь насытившись яствами и питьем, они
передавали друг другу, а также зверям сказания — те,
что и ныне о них повествуются: и тут — по крайней
мере таково мое мнение — нетрудно о них судить.
Впрочем, оставим это, пока не явится сведущий
вестник и не объявит нам, была ли у тогдашних людей
жажда познания и владения словом. Однако ради чего
разбудили мы спящий миф, это надо бы сказать, что-
бы затем устремиться вперед. Когда всему этому ис-
полнился срок и должна была наступить перемена,
и все земнорожденное племя потерпело уничтожение,
после того, как каждая душа проделала все назначен-
ные ей порождения и все они семенами упали на зем-
лю, кормчий Вселенной, словно бы отпустив кормило,
отошел на свой наблюдательный пост, космос же про-
должал вращаться под воздействием судьбы и вро-
жденного ему вожделения. Все местные боги, сопра-
вители могущественнейшего божества, прознав о слу-
чившемся, лишили части космоса своего попечения.
Космос же, повернувшийся вспять, влекомый проти-
воположным стремлением начала и конца и сотрясае-
мый мощным внутренним сотрясением, навлек новую
гибель на всевозможных животных. Когда затем, по
прошествии большого времени, шум, замешательство
и сотрясение прекратились и наступило затишье, кос-
мос взял свой обычный разбег, попечительствуя и вла-
ствуя над всем тем, что в нем есть, и над самим собою;
при этом он по возможности вспоминал наставления
своего демиурга и отца.
Вначале он соблюдал их строже, позднее же — все
небрежнее. Причиной тому была телесность смеше-

Политик 127
ния, издревле присущая ему от природы, ибо, прежде
чем прийти к нынешнему порядку, он был причастен
великой неразберихе.
От своего устроителя он получил в удел все пре-
красное; что касается его прежнего состояния, то,
сколько ни было в небе тягостного и несправедливого,
все это он и в себя вобрал, и уделил живым существам.
Питая эти существа вместе с Кормчим, он вносил
в них немного дурного и много добра.
Когда же космос отделился от Кормчего, то в бли-
жайшее время после этого отделения он все совершал
прекрасно; по истечении же времени и приходе забве-
ния им овладевает состояние древнего беспорядка, так
что в конце концов он вырождается, в нем остается
немного добра, и, вбирая в себя смесь противополож-
ных [свойств], он подвергается опасности собствен-
ного разрушения и гибели всего, что в нем есть. По-
тому-то устроявшее его божество, видя такое нелег-
кое его положение и беспокоясь о том, чтобы,
волнуемый смутой, он не разрушился и не погрузил-
ся в беспредельную пучину неподобного, вновь берет
кормило и снова направляет все больное и разрушен-
ное по-прежнему свойственному ему круговороту: он
вновь устрояет космос, упорядочивает его и делает
бессмертным и непреходящим.
Это и есть завершение мифа. Что же касается изо-
бражения царя, то сказанного вполне достаточно для
тех, кто сумеет поставить это в связь с предшествовав-
шим рассуждением. Ибо, когда космос опять стал вра-
щаться в направлении нынешних порождений, поря-
док возрастов снова прервался и заново стал противо-
положным тогдашнему. Живые существа, по своей
малости едва-едва не исчезнувшие, стали расти, а тела,
заново порожденные землею в старческом возрасте,
вновь умирали и сходили в землю. И остальное все

128 Платон
претерпело изменение, подражая и следуя состоянию
целого: это подражание необходимо было во всем —
в плодоношении, в порождении и в питании, ибо те-
перь уже недозволено было, чтобы живое существо
зарождалось в земле из частей другого рода, но подоб-
но космосу, которому устроитель повелел быть в своем
развитии самодовлеющим, так и частям его той же
властью было приказано насколько возможно само-
стоятельно зачинать, порождать и питать потомство.
Таким образом, к чему было направлено все наше рас-
суждение, к этому мы и пришли. Говорить о прочих
животных — какое из них по каким причинам под-
верглось превращению, — было бы слишком длинно
и заняло бы много времени; что же касается людей, то
это будет короче и ближе к делу.
Итак, когда принявший нас в свои руки и песто-
вавший нас гений прекратил свои заботы, многие жи-
вотные, по природе своей свирепые, одичали и стали
хватать людей, сделавшихся слабыми и беспомощны-
ми; вдобавок первое время они не владели еще искус-
ствами, естественного питания уже не хватало, а до-
быть они его не умели, ибо раньше их к этому не по-
буждала необходимость. Все это ввергло их в великое
затруднение. Потому-то, согласно древнему преда-
нию, от богов нам были дарованы, вместе с необходи-
мыми поучениями и наставлениями, огонь — Проме-
теем, искусства — Гефестом и его помощницей по
ремеслу, семена и растения — другими богами. И все,
что устрояет и упорядочивает человеческую жизнь, ро-
дилось из этого: ибо, когда прекратилась, как было
сказано, забота богов о людях, им пришлось самим ду-
мать о своем образе жизни и заботиться о себе подоб-
но целому космосу, подражая и следуя которому мы
постоянно — в одно время так, а в другое иначе — жи-
вем и взращиваемся.

Политик 129
Пусть же здесь будет конец сказанию. Воспользу-
емся им для того, чтобы понять, как сильно мы оши-
бались, говоря в предшествовавшем рассуждении
о царе и политике.
Сократ-мл. Какая же и сколь великая, по тво-
им словам, возникла у нас ошибка?
Чужеземец. С одной стороны, она меньше,
с другой же — весомее и обширнее, чем казалась тогда.
Сократ-мл. Каким образом?
Чужеземец. Отвечая на вопрос о царе и поли-
тике, существующем при нынешнем круговращении
и порождении, мы описали пастуха человеческого ста-
да
при круговращении противоположном и, таким об-
разом, назвали вместо смертного — бога: это очень
большая погрешность. А объявив его правителем всего
государства, но не разобрав, как он правит, мы, с од-
ной стороны, высказались верно, с другой же — недо-
статочно полно и ясно: в этом случае и ошибка мень-
ше, чем та.
Сократ-мл. Это правда.
Чужеземец. Итак, надо надеяться, что, опреде-
лив характер государственного правления, мы наконец
сможем сказать, что такое политик.
Сократ-мл. Отлично.
Чужеземец. Вот мы и предпослали этому миф —
чтобы показать относительно стадного питания, что
не только все оспаривают это занятие у искомого
нами сейчас лица, но также что мы должны яснее раз-
глядеть его — того, кому одному только и пристало,
по образцу пастухов и волопасов, иметь попечение
о питании человеческого стада и носить соответ-
ствующее этому имя.
Сократ-мл. Правильно.
Чужеземец. Я даже думаю, Сократ, что этот об-
раз божественного пастыря слишком велик в сравне-

130 Платон
нии с царем, нынешние же политики больше напоми-
нают по своей природе, а также образованию и воспи-
танию подвластных, чем властителей.
Сократ-мл. Истинно так.
Чужеземец. Но такова ли их природа или иная,
от этого не менее и не более до лжно их рассмотреть.
Сократ-мл. Как же иначе?
Чужеземец. Пойдем же по прежнему пути. Мы
сказали, что существует самоповелевающее искусство,
распоряжающееся живыми существами и пекущееся
не о частных лицах, а о целом обществе; назвали же
мы это тогда искусством стадного питания. Припоми-
наешь ли ты?
Сократ-мл. Да.
Чужеземец. Вот тут-то мы и допустили ошибку.
Мы совсем не учли политика и никак его не назвали:
он тайно ускользнул от наименования.
Сократ-мл. Каким образом?
Чужеземец. Питать все без исключения стада
присуще, видимо, остальным пастухам, политику же
несвойственно. А между тем мы приложили это на-
именование и к политику, хотя следовало бы назвать
их всех по общему для них признаку.
Сократ-мл. Ты прав, если такое имя бывает.
Чужеземец. Как же не быть общему уходу за
всеми, из которого не исключено питание и любые
другие заботы? Назовем ли мы это попечительством,
уходом за стадом или еще как-нибудь, например все-
общим попечением, — это имя могло бы охватить
и политика, и всех прочих пастухов: ведь надо так сде-
лать — этому учит нас рассуждение.
Сократ-мл. Правильно. Но какое же теперь по-
следует разделение?
Чужеземец. Подобное тому, какое мы продела-
ли, когда обособили стадное питание пеших — беспе-

Политик 131
рых, несмешанных и безрогих — животных; лишь сде-
лав такое различение, мы охватили одним определени-
ем уход за стадом в наше время и в царствование
Кроноса.
Сократ-мл. Это очевидно. Но снова спрошу:
что же потом?
Чужеземец. Ясно, что когда таким образом на-
звано это имя— «уход за стадом», никто не станет нам
возражать, говоря, что и вообще-то нет подобного по-
печения, как прежде справедливо могли возразить,
что, мол, у нас не существует никакого искусства пи-
тания, достойного называться этим именем, а если бы
и было какое-нибудь, то оно скорее подобало бы мно-
гим другим, чем кому-нибудь из царей.
Сократ-мл. Правильно.
Чужеземец. Забота же о целом человеческом со-
обществе и искусство управления всеми людьми в пер-
вую очередь и преимущественно принадлежат царю.
Сократ-мл. Ты правильно говоришь.
Чужеземец. Однако, Сократ, замечаешь ли ты,
что под самый конец мы снова ошиблись?
Сократ-мл. Каким образом?
Чужеземец. А вот: хотя мы в высшей степени
правильно рассудили, что существует некое искусство
питания двуногого стада, не следовало, однако, тотчас
же называть это искусство царским и политическим —
так, как если бы на этом все и кончалось.
Сократ-мл. Что ты говоришь?!
Чужеземец. Сначала, как мы и говорили, нуж-
но было переделать название, приблизив его больше
к уходу, чем к пропитанию, а затем рассечь надвое
и его: ведь предстоит произвести еще немало сечений.
Сократ-мл. Каких именно?
Чужеземец. Можно было бы отделить боже-
ственного пастыря от попечителя-человека.

132 Платон
Сократ-мл. Правильно.
Чужеземец. Затем, обособив попечительское
искусство, следует его снова рассечь надвое.
Сократ-мл. На какие же части?
Чужеземец. На попечение насильственное и
мягкое.
Сократ-мл. То есть?
Чужеземец. Раньше мы и тут оказались просто-
ватей, чем должно, и допустили ошибку, соединив
в одно царя и тирана —как самих, так и образы их
правления, — в то время как они в высшей степени
неподобны.
Сократ-мл. Истинно так.
Чужеземец. А теперь, исправляя нашу ошибку,
согласно сказанному, не разделим ли мы попечитель-
ское искусство надвое — на насильственное и мягкое?
Сократ-мл. Несомненно.
Чужеземец. И, назвав попечение тех, кто пра-
вит с помощью силы, тираническим, а мягкое попече-
ние о стаде двуногих кротких животных — политиче-
ским, мы наречем человека, владеющего таким искус-
ством попечительства, подлинным царем и политиком,
не так ли?
Сократ-мл. Значит, чужеземец, рассуждение о
политике получило у нас таким образом завершение.
Чужеземец. Это было бы для нас прекрасно,
Сократ. Однако верным это должно представляться не
только тебе, но и мне. На самом же деле мне не кажет-
ся, будто образ царя получил у нас завершение: подоб-
но ваятелям, что иногда спешат, не рассчитав време-
ни, и опаздывают из-за того, что добавляют к своим
творениям много лишних штрихов, и мы сейчас, спе-
ша выставить напоказ погрешность прежнего нашего
рассуждения и решив, что царю подходят великие об-
разцы, подняли тяжелейший пласт мифа и вынуждены

Политик 133
были воспользоваться большей, чем требовалось, его
частью. Так мы сделали доказательство еще более
длинным и уже совсем не смогли придать завершен-
ность мифу; наше рассуждение, словно черновой на-
бросок, приняло чисто внешние очертания, отчетли-
вости же, которую придают краски и смешение оттен-
ков, пока что не получило. Между тем с помощью
слова и рассуждения гораздо лучше можно выписать
любое изображение, чем с помощью живописи и како-
го бы то ни было другого ручного труда, — лишь бы
уметь это делать. Другим же — тем, кто не умеет, —
надо пользоваться работой рук.
Сократ-мл. Правильно! Покажи же, чего не
хватает в том, что у нас было сказано.
Чужеземец. Ты чудак! Трудно ведь, не пользу-
ясь образцами, пояснить что-либо важное. Ведь каж-
дый из нас, узнав что-то словно во сне, начисто забы-
вает это, когда снова оказывается будто бы наяву.
Сократ-мл. Как это ты говоришь?
Чужеземец. Думается, я весьма странным обра-
зом затронул сейчас то, что происходит с нами в отно-
шении знания.
Сократ-мл. Как так?
Чужеземец. У меня, милый мой, оказалась ну-
жда в образце самого образца.
Сократ-мл. Так что же? Скажи! Уж меня-то ты
можешь не стесняться.
Чужеземец. Скажу, если ты готов за мной сле-
довать. Ведь известно, что дети, когда они только что
научились азбуке…
Сократ-мл. Как ты сказал?
Чужеземец. …Что они достаточно ясно распо-
знают любую букву в самых кратких и легких слогах
и способны дать о ней верный ответ.
Сократ-мл. Почему бы и нет?

13 4 Платон
Чужеземец. Что же касается других слогов, то
в них относительно тех же букв дети недоумевают
и в мысли и на словах.
Сократ-мл. И даже очень.
Чужеземец. Так не легче и не лучше ли всего
следующим образом наводить их на то, чего они еще
не знают…
Сократ-мл. Каким именно?
Чужеземец. Прежде всего надо обращать их
внимание на те слоги, в которых они хорошо выучили
те же самые буквы, а затем сопоставлять эти слоги
с теми, которые им еще не известны, и показывать по-
добие и однородность всех этих сочетаний до тех пор,
пока все незнакомое, поставленное рядом с тем, что
правильно мнят, не будет объяснено и из этого объяс-
нения не возникнут образцы, которые покажут, что
каждая буква в каждом слоге, если она отличается от
другой, должна и называться иначе, а если она подоб-
на какой-либо букве, то и название у них должно быть
одинаковое.
Сократ-мл. Безусловно.
Чужеземец. Значит, это мы достаточно усвои-
ли — что образец появляется тогда, когда один и тот
же [признак], по отдельности присущий разным пред-
метам, правильно воспринимается нами и мы, сводя
оба [представления] вместе, составляем себе единое
истинное мнение?
Сократ-мл. Это очевидно.
Чужеземец. Так надо ли нам удивляться, если
наша душа, испытывая по своей природе то же самое
в отношении первоначал всех вещей, иногда, руково-
димая истиной, узнаёт в некоторых [сочетаниях] каж-
дый отдельный [признак], а иногда, в отношении дру-
гих [сочетаний], колеблется по поводу всех [призна-

Политик 135
ков] и некоторые из них каким-то образом правильно
представляет себе в одних сочетаниях, а когда те же
самые признаки перенесены в другие, большие и не-
легкие сочетания вещей, снова их не узнаёт?
Сократ-мл. Да, удивляться здесь не приходится.
Чужеземец. Как мог бы, мой друг, кто-нибудь,
исходя из ложного мнения, добиться хоть малой толи-
ки истины и обрести разумение?
Сократ-мл. Это почти невозможно.
Чужеземец. Коль скоро дело обстоит таким об-
разом, мы — я и ты, верно, ничуть не погрешим, если
решимся познать природу образца по частям, сперва
увидев ее в маленьком образце, а затем с меньших об-
разцов перенеся это на идею царя как на величайший
образец подобного же рода, и уже с помощью этого
образца попытаемся искусно разведать, что представ-
ляет собой забота о государстве, — дабы сон у нас пре-
вратился в явь?
Сократ-мл. Было бы совершенно правильно
поступить именно так.
Чужеземец. Значит, нужно вернуться к преж-
нему рассуждению, а именно: хотя тысячи людей
оспаривают у рода царей заботу о государствах, надо
отвлечься от всех них и оставить только царя; а для
этого нам необходим, как было сказано, образец.
Сократ-мл. Весьма даже необходим.
Чужеземец. Какой же можно найти самый ма-
лый удовлетворительный образец, который был бы
причастен той же самой — государственной — дея-
тельности? Ради Зевса, Сократ, хочешь, за неимением
лучшего, выберем ткацкое ремесло? Да и его — не це-
ликом; быть может, будет достаточно тканья из шер-
сти: пожалуй, эта выделенная нами часть скорее всего
засвидетельствует то, чего мы ждем.

136 Платон
Сократ-мл. Почему бы и нет?
Чужеземец. Так отчего бы нам, подобно тому
как раньше, отсекая части от [больших] частей, мы
делили каждый [род], не сделать того же самого
и с тканьем и, по возможности быстро пробежав весь
путь, не прийти снова к тому, что для нас полезно?
Сократ-мл. Как ты говоришь?
Чужеземец. Пусть ответом послужит тебе само
рассуждение.
Сократ-мл. Ты прекрасно сказал.
Чужеземец. Все, что мы производим и приоб-
ретаем, служит нам либо для созидания чего-либо,
либо для защиты от страданий. А из того, что защища-
ет нас от страданий, одни вещи служат противоядия-
ми — божественными и человеческими, другие —
средствами защиты. Из последних же одни — это во-
енное оружие, другие — охранные средства; а из
охранных средств одни — это укрытия, другие же —
средства защиты от холода и жары. Из этих средств
одни — это кровли домов, другие — различные покро-
вы. Из покровов одни — это ковры, другие — накидки.
Из накидок же одни — цельные, другие состоят из ча-
стей. Из этих последних одни — сшитые, другие же
связаны и держатся без швов. А из этих несшитых на-
кидок одни делаются из растительных нитей, другие
же — из волос. Те, что сделаны из волос, одни скреп-
лены водой и землей, другие же связаны между собой.
Так не защитным ли средствам и покровам, создан-
ным путем такого взаимного переплетения, дали мы
имя одежды? А искусство, которое преимущественно
печется об одежде, не назвать ли нам портняжным ре-
меслом, подобно тому как мы раньше искусство, пеку-
щееся о государствах, назвали государственным? И мы
можем сказать, что ткацкое искусство, поскольку оно
составляет наибольшую часть портняжного ремесла,

Политик 137
ничем от него не отличается, кроме как именем, точно
так же как искусство царствовать ничем иным не от-
личается от искусства государственного правления.
Сократ-мл. Совершенно верно.
Чужеземец. Сообразим же после этого, что ис-
кусство тканья одежды, названное таким образом,
кто-нибудь мог бы счесть достаточно ясно определен-
ным, не сумев понять, что оно еще не отделено от
очень близких ему искусств, хотя от других, родствен-
ных искусств, и отграничено.
Сократ-мл. От каких это родственных?
Чужеземец. Кажется, тыне уследил за сказан-
ным. Видно, надо теперь идти назад от конца. Ведь
если тебе понятно, что это такое — родственное искус-
ство, то смотри: от нашего искусства мы сейчас только
отделили искусство составлять ковры — те, которыми
укрываются, и те, что подстилают.
Сократ-мл. Понимаю.
Чужеземец. Мы отделили также все ремесла по
льну и жгутам и прочим растительным, как мы их на-
звали в рассуждении, нитям; отделили и валяльное ис-
кусство, и стачивание с помощью шитья и швов: сюда
преимущественно относится сапожное мастерство.
Сократ-мл. Безусловно.
Чужеземец. Далее, мы отделили всевозможную
работу по цельным накидкам, т. е. кожевенное искус-
ство, затем кровельное искусство, применяемое в до-
мостроительстве, в плотничьем ремесле в целом и во
всех искусствах, занятых предохранением от проник-
новения влаги; отделили также искусство оград, защи-
щающих от воров и насильников, как занимающееся
изготовлением защитных средств и укреплением ворот
и дверей, а также все прочее, что представляет собой
часть искусства скреплять гвоздями. Далее, мы отсек-
ли и искусство вооружения — часть огромного и раз-

138 Платон
нообразного мастерства по сооружению защитных
приспособлений. В самом же начале мы отделили це-
ликом магическое искусство, занимающееся лекар-
ствами, и оставили, как нам показалось верным, иско-
мое — то, что уберегает от стужи, изготовляет шерстя-
ные накидки и носит наименование ткацкого искусства.
Сократ-мл. Выходит, так.
Чужеземец. Но это, мой мальчик, еще не ко-
нец. Ведь в начале изготовления одежды делается не-
что прямо противоположное тканью.
Сократ-мл. Как так?
Чужеземец. Часть ткани — некое переплетение.
Сократ. мл. Да.
Чужеземец. Другая же часть — распускание
того, что было соединено и сплетено.
Сократ-мл. Какое распускание?
Чужеземец. Это — дело чесального искусства.
Ведь не посмеем же мы назвать ткацкое искусство —
чесальным, а чесальное — ткацким?
Сократ-мл. Ни в коем случае.
Чужеземец. И так же если кто назовет ткаче-
ством работу с утком и основой, ведь он даст ей не-
обычное и ложное наименование?
Сократ-мл. Как же иначе?
Чужеземец. Что же? Валяльное искусство и ис-
кусство починки вряд ли ведь мы можем все в целом
назвать заботой и уходом за одеждой? Или, несмотря
ни на что, мы все же назовем все это ткацким искус-
ством?
Сократ-мл. Ни в коем случае.
Чужеземец. Однако все они станут оспаривать
уход за одеждой и ее изготовление у ткацкого мастер-
ства, оставляя за ним большую долю, но и себе уделяя
немалую часть.
Сократ-мл. Конечно.

Политик 139
Чужеземец. Да вдобавок, надо думать, и искус-
ства, с помощью которых изготовляются ткацкие ору-
дия, вообразят себя причинами появления на свет вся-
кой ткани.
Сократ-мл. Несомненно.
Чужеземец. Так будет ли наше объяснение
ткацкого искусства в отношении той части, которую
мы выделили, полным и определенным, если мы допу-
стим, что из всех видов ухода за шерстью это наиболее
прекрасный и великий вид? Или же мы выскажем та-
ким образом нечто истинное, однако малопонятное
и незавершенное, пока мы не отделили от тканья и все
эти искусства?
Сократ-мл. Да, это так.
Чужеземец. Что ж, не сделать ли нам того,
о чем мы говорим, чтобы наше рассуждение шло по
порядку?
Сократ-мл. Почему бы этого и не сделать?
Чужеземец. Итак, во всем том, что делается,
различим прежде всего два искусства.
Сократ-мл. Какие же?
Чужеземец. Одно из них — вспомогательная
причина созидания, другое — причина, как таковая.
Сократ-мл. Как это?
Чужеземец. Все искусства, создающие не само
изделие, но орудия для тех, кто его производит, — ору-
дия, без которых никогда не была бы выполнена зада-
ча любого из искусств, — носят название вспомога-
тельных причин; те же искусства, которые производят
само изделие, — причин, как таковых.
Сократ-мл. Это имеет под собой основание.
Чужеземец. Согласно этому, мы назовем все
искусства, изготовляющие веретена, челноки и про-
чие орудия для производства одежд, вспомогательны-
ми причинами, те же искусства, что заботятся о са-

140 Платон
мих изделиях и их производят, — причинами, как
таковыми.
Сократ-мл. Совершенно верно.
Чужеземец. А из причин [как таковых] искус-
ство промывания, починки и прочие виды ухода [за
одеждой], притом что искусство украшательное очень
велико по объему, прилично выделить в отдельную
часть, назвав все вместе валяльным искусством.
Сократ-мл. Прекрасно.
Чужеземец. Да и чесальное, и прядильное ис-
кусства, а также все остальные части производства
одежды, как мы их назвали, составляют одно искус-
ство, которое люди называют шерстопрядильным.
Сократ-мл. Да, не иначе!
Чужеземец. Шерстопрядильное же искусство
пусть будет рассечено надвое, причем каждый раздел
одновременно будет составлять часть двух искусств.
Сократ-мл. Как это?
Чужеземец. Чесальное искусство и половина
искусства пользования челноком — поскольку они
разделяют то, что сплетено вместе, — некоторым об-
разом относятся (чтобы назвать это одним словом)
к самому шерстопрядильному искусству; но, кроме
того, есть еще два больших искусства, распростра-
няющихся на всё: это искусство соединения и искус-
ство разделения.
Сократ-мл. Да.
Чужеземец. К искусству разделения относится
чесальное искусство и все то, что было сейчас упомя-
нуто. Ведь все эти названия произошли от разделения
шерстяных нитей и основы, но челнок делает это
по-одному, руки же — по-другому.
Сократ-мл. Безусловно, так.
Чужеземец. Теперь снова возьмем вместе часть
соединительного искусства и относящуюся к нему

Политик 141
часть искусства шерстопрядильного. Все то, что отно-
силось здесь к разделительному искусству, оставим
в покое, а шерстопрядильное искусство снова разде-
лим на разделительную и соединительную части.
Сократ-мл. Пусть будет разделено.
Чужеземец. Но соединительную часть совмест-
но с шерстопрядильной тебе снова надо разделить,
Сократ, если мы хотим достаточно точно постичь
ткацкое искусство.
Сократ-мл. Значит, надо это сделать.
Чужеземец. Да, надо. И мы скажем, что в этом
случае одна часть соединительного искусства — суче-
ние, другая же — плетение.
Сократ-мл. Понял, понял: мне кажется, говоря
о сучении, ты имеешь в виду работу по основе.
Чужеземец. Не только ее, но и работу с утком.
Или мы можем сказать, что она делается без сучения?
Сократ-мл. Ни в коем случае.
Чужеземец. Итак, тебе следует разграничить то
и другое: возможно, это разграничение тебе пригодится.
Сократ-мл. Каким образом?
Чужеземец. А вот каким: из творений чесаль-
ного искусства то, что вытягивается в длину, а также
получает и ширину, мы ведь называем пучком?
Сократ-мл. Да.
Чужеземец. А свитый веретеном и ставший
прочной пряжей этот пучок оказывается, скажешь ты,
основой; искусство же, растягивающее основу, ты на-
зовешь искусством ее приготовлять.
Сократ-мл. Правильно.
Чужеземец. Все то, что допускает мягкую пря-
жу и, вплетенное в основу, позволяет мягко начесы-
вать ворс, мы называем утком, а предназначенное для
этого мастерство — искусством прясть уток.
Сократ-мл. Совершенно верно.

142 Платон
Чужеземец. И вот, следовательно, та часть
ткацкого искусства, которую мы предположительно
выделили, ясна теперь, как кажется, всякому: ибо ко-
гда соединительная часть шерстопрядильного искус-
ства путем переплетения основы и утка создает плете-
ние и получается цельноплетеное шерстяное платье,
то искусство, направленное на это, мы называем
ткацким.
Сократ-мл. Совершенно верно.
Чужеземец. Пусть будет так. Но почему мы тот-
час же не ответили, что искусство сплетения утка и ос-
новы и есть то, что мы называем ткацким искусством,
а ходили вокруг да около, давая много лишних опреде-
лений?
Сократ-мл. Но мне, чужеземец, ничего из ска-
занного не показалось лишним.
Чужеземец. Ничего удивительного: но скоро,
мой милый, тебе это, быть может, покажется. И, чтобы
предотвратить этот недуг, который может часто впо-
следствии возникать (ничего странного в этом нет), вы-
слушай слово, близко касающееся всех таких случаев.
Сократ-мл. Говори, говори.
Чужеземец. Давай же сначала рассмотрим все
виды излишества и недостатка, чтобы на достаточном
основании хвалить либо порицать то, что в подобных
беседах говорится слишком длинно или, наоборот,
слишком кратко.
Сократ-мл. Надо так сделать.
Чужеземец. Ну, коль скоро об этих самых ве-
щах зайдет у нас речь, она будет, думается мне, пра-
вильной.
Сократ-мл. О каких вещах?
Чужеземец. О длиннотах и о краткости и о вся-
ком излишестве и недостатке. Существует же для этого
искусство измерения.

Политик 143
Сократ-мл. Да.
Чужеземец. Разделим его на две части: ведь это
нужно для той цели, достичь которой мы сейчас торо-
пимся.
Сократ-мл. Скажи, пожалуйста, какое же здесь
будет деление?
Чужеземец. А вот какое: одна часть — это взаи-
моотношение великого и малого; другая — необходи-
мая сущность становления.
Сократ-мл. Как, как ты говоришь?
Чужеземец. Не кажется ли тебе естественным
называть большее большим лишь в отношении к мень-
шему? И меньшее меньшим лишь в отношении боль-
шего и ничего иного?
Сократ-мл. Да, кажется.
Чужеземец. Далее. То, что превышает природу
умеренного, и то, что превышаемо ею как на словах,
так и на деле, не назовем ли мы действительно стано-
вящимся? Ведь именно этим отличаются среди нас
друг от друга хорошие люди и плохие?
Сократ-мл. Это очевидно.
Чужеземец. Значит, нам надо считать двоякой
сущность великого и малого и двояким суждение о них
и рассматривать их не только так, как мы говорили не-
давно — в их отношении друг к другу, но скорее, как
было сказано теперь, одну [их сущность] надо рассма-
тривать во взаимоотношении, а другую — в ее отноше-
нии к умеренному. А для чего все это — хотим ли мы
знать?
Сократ-мл. Как же иначе?
Чужеземец. Если относить природу большего
только к меньшему, то мы никогда не найдем его от-
ношения к умеренному, не так ли?
Сократ-мл. Так.

14 4 Платон
Чужеземец. Но таким образом не погубим ли
мы и сами искусства, и все их дела, а заодно не уни-
чтожим ли мы и политика, и ткацкое искусство, о ко-
тором шла речь? Ведь все они остерегаются того, что
превышает умеренное или меньше него, — не потому,
что того и другого не существует, но потому, что это
затрудняет свершения: сохраняя таким образом меру,
они совершают все хорошее и прекрасное.
Сократ-мл. Конечно.
Чужеземец. Ведь если мы уничтожим полити-
ка, наш поиск царственного знания зайдет в тупик.
Сократ-мл. Да, совершенно.
Чужеземец. Значит, подобно тому как в «Со-
фисте» мы вынуждены были признать, что существует
несуществующее, — ведь к этому привело нас рассу-
ждение — и сейчас нам, видно, придется сказать, что
большее и меньшее измеримы не только друг по отно-
шению к другу, но и по отношению к становлению
меры? Ведь невозможно, чтобы политик или другой
какой-либо знаток практических дел был бесспорно
признан таковым до того, как по этому вопросу будет
достигнуто согласие.
Сократ-мл. Значит, надо как можно скорее это
согласие установить.
Чужеземец. Но дело это, Сократ, еще более
трудное, чем то, а мы помним, каким долгим оно
было. Впрочем, справедливым будет следующее пред-
положение относительно того и другого…
Сократ-мл. Какое же?
Чужеземец. А вот что: впоследствии для точно-
го пояснения главного вопроса понадобится нами из-
ложенное сейчас. А что оно для нашей ближайшей
цели вполне хорошо и достаточно, мне кажется, пре-
красно поможет нам понять следующее положение:
надо считать, что все искусства равно существуют

Политик 145
и что большее и меньшее измеряются не только в от-
ношении друг к другу, но и в отношении к становле-
нию меры. Ибо если существует это, то существует
и то, а если существует то, значит, существует и это,
и, не будь какого-нибудь из них, не было бы ни того
ни другого.
Сократ-мл. Это верно, но что же дальше?
Чужеземец. Ясно, что мы разделим искусство
измерения, как было сказано, на две части, причем
к одной отнесем все искусства, измеряющие число,
длину, глубину, ширину и скорость путем сопоставле-
ния с противоположным, а к другой — те искусства,
которые измеряют все это путем сопоставления с уме-
ренным, подобающим, своевременным, надлежащим
и со всем тем, что составляет середину между двумя
крайностями.
Сократ-мл. Ты назвал два огромных раздела,
сильно отличающихся один от другого.
Чужеземец. То, Сократ, что люди изысканного
ума говорят иногда, полагая, будто произносят нечто
в высшей степени мудрое, а именно, что искусство из-
мерения направлено на все становящееся, — это са-
мое мы сейчас и сказали: ибо все, что относится к об-
ласти искусств, каким-то образом причастно измере-
нию. Но люди эти, не привыкнув рассматривать
подобные вещи, деля их на виды, валят их все в одну
кучу, несмотря на огромное существующее между
ними различие, и почитают их тождественными, а так-
же и наоборот: не разделяют на надлежащие части то,
что требует такого деления. Между тем следует, когда
уж замечаешь общность, существующую между многи-
ми вещами, не отступать, прежде чем не заметишь всех
отличий, которые заключены в каждом виде, и, наобо-
рот, если увидишь всевозможные несходства между
многими вещами, не считать возможным, смутив-

146 Платон
шись, прекратить наблюдение раньше, чем заключишь
в единое подобие все родственные свойства и охва-
тишь их единородной сущностью.
Однако об этом, а также обо всем избыточном
и недостаточном сказанного будет довольно. Сохра-
ним лишь выделенные нами здесь два рода измери-
тельного искусства и постараемся запомнить, что они
собой представляют.
Сократ-мл. Постараемся.
Чужеземец. Ну что ж, перейдем теперь к друго-
му рассуждению — относительно того самого, что мы
ищем, и обо всех вообще обстоятельствах подобного
рода бесед.
Сократ-мл. О каком рассуждении ты говоришь?
Чужеземец. Если бы кто-нибудь спросил нас
относительно беседы, касающейся изучения грамоты:
когда задается кому-нибудь вопрос, из каких букв со-
стоит некое имя, ради чего предпринимается это ис-
следование — ради самого предложенного вопроса или
ради того, чтобы стать более знающим во всех вопро-
сах, которые могут быть поставлены, — как бы мы на
это ответили?
Сократ-мл. Разумеется, чтобы знать всё.
Чужеземец. А как же обстоит дело с нашим ис-
следованием политика? Предпринимается ли оно ради
него самого или же для того, чтобы стать более сведу-
щими в диалектике всего?
Сократ-мл. Разумеется, ради последнего.
Чужеземец. В самом деле, ведь никто, находясь
в здравом уме, не стал бы гоняться за понятием ткац-
кого искусства ради самого этого искусства. Однако,
думаю я, от большинства людей скрыто, что для облег-
чения познания некоторых вещей существуют некие
чувственные подобия, которые совсем нетрудно вы-
явить, когда кто-нибудь хочет человеку, интересующе-

Политик 147
муся их объяснением, без труда, хлопот и рассуждений
дать ответ. Что же касается вещей самых высоких
и чтимых, то для объяснения их людям не существует
уподобления, с помощью которого кто-нибудь мог бы
достаточно наполнить душу вопрошающего, применив
это уподобление к какому-либо из соответствующих
ощущений. Поэтому-то и надо в каждом упражнять
способность давать объяснение и его воспринимать.
Ибо бестелесное — величайшее и самое прекрасное —
ясно обнаруживается лишь с помощью объяснения,
и только него, и вот ради этого-то и было сказано все
то, что сейчас говорилось. Упражняться же, чего бы
это ни касалось, гораздо легче бывает в малых вещах,
чем в большом.
Сократ-мл. Ты великолепно сказал.
Чужеземец. Давай же припомним, для чего мы
обо всем этом заговорили.
Сократ-мл. Да, для чего?
Чужеземец. Не в последнюю очередь — из-за
неудобства продолжительной речи относительно ткац-
кого искусства, переворота во Вселенной и сущности
небытия в связи с софистом и из-за вызванной этой
речью скуки. Понимая, что все это было очень длин-
но, и коря самих себя, мы убоялись наговорить много
лишнего. И чтобы этого с нами не повторилось, ска-
жу, что все прежнее было говорено нами именно с
этой целью.
Сократ-мл. Пусть будет так. Ты только говори
по порядку.
Чужеземец. Следовательно, я говорю, что мне
и тебе надо, припомнив только что сказанное, всегда
выражать похвалу или порицание тому, что говорится,
соответственно за краткость и за длинноты, причем
мы должны судить не на основании сравнения длины
одной и другой [речи], но в соответствии с той частью

148 Платон
измерительного искусства, которую, как мы сказали
тогда, надо иметь в виду, а именно в соответствии
с подобающим.
Сократ-мл. Правильно.
Чужеземец. Однако не в отношении ко всему.
Когда речь идет об удовольствии, нам вовсе нет нужды
определять подобающую ему продолжительность, раз-
ве что мимоходом; когда же речь идет о том, чтобы как
можно скорее и легче решить поставленную задачу,
разум велит предпочитать второе решение первому.
Более всего он велит почитать сам метод [реше-
ния], состоящий в том, чтобы различать [все вещи] по
видам и стараться дать объяснение, не считаясь с длин-
нотами, если они делают слушателя изобретательнее;
точно так же обстоит дело и с краткостью.
И вот еще что: тому, кто порицает подобные бесе-
ды за длину речи и кто не приемлет таких обходных
движений, не следует слишком легко и скоро позво-
лять корить речь лишь за то, что она длинна, но надо
еще требовать, чтобы он указал, каким образом она
может стать короче и сделать беседующих лучшими
диалектиками, чем они были раньше, более изобрета-
тельными в рассуждении и объяснении сущностей;
в остальном же собеседникам не следует особенно за-
ботиться о порицаниях и похвалах, да и слушать-то им
подобные речи вовсе негоже.
Но будет об этом, коли ты со мной согласен. Вер-
немся к политику, беря в пример уже объясненное
нами ткацкое искусство.
Сократ-мл. Ты прекрасно сказал. Сделаем же,
как ты говоришь.
Чужеземец. Итак, [искусство] царя отделено
нами от многих родственных ему искусств, особенно
же от тех, что относятся к уходу за стадами. Теперь,
скажем мы, следует отделить друг от друга те искус-

Политик 149
ства, которые выступают в качестве основных и вспо-
могательных причин в жизни самого государства.
Сократ-мл. Правильно.
Чужеземец. А знаешь ли ты, что их трудно раз-
делить надвое? И причина этого, когда мы двинемся
дальше, станет вполне очевидной.
Сократ-мл. Значит, и не нужно делить надвое.
Чужеземец. Разделим же их почленно, наподо-
бие жертвенного животного, раз уж нельзя делить на-
двое: ведь всегда следует брать наименьшее число ча-
стей.
Сократ-мл. Как же мы поступим теперь?
Чужеземец. А как прежде, когда речь шла об
изготовлении ткацких орудий: сколько бы ни было та-
ких искусств, мы все их отнесли к причинам вспомо-
гательным.
Сократ-мл. Да.
Чужеземец. И сейчас нам, еще более, чем то-
гда, надобно поступить точно так же. Сколько бы ис-
кусств ни занимались изготовлением большого ли,
малого ли орудия для государства, все их надо отнести
к вспомогательным причинам: ведь без них не было
бы ни государства, ни политики, хотя мы и не припи-
шем им создание царского искусства.
Сократ-мл. Конечно, нет.
Чужеземец. Впрочем, нелегкое предстоит нам
дело, если мы беремся отделить этот род от прочих:
ведь сказать, будто есть орудие чего-то одного из суще-
ствующего, было бы вполне убедительным; однако мы
будем говорить о другой принадлежности государства.
Сократ-мл. Какой же именно?
Чужеземец. Той, которая не обладает указан-
ным свойством и связана не с причиной возникнове-
ния, как это верно для орудия, а с сохранением того,
что уже создано.

150 Платон
Сократ-мл. Что ты имеешь в виду?
Чужеземец. Многообразный род, одновремен-
но сухой и влажный, огненный и лишенный огня,
единственное имя которому — «сосуд»: род этот обши-
рен и, как я думаю, не имеет никакого отношения
к искомому знанию.
Сократ-мл. Да и как ему иметь?
Чужеземец. Третий, отличный от этих двух, род
государственных принадлежностей, часто наблюдае-
мый, одновременно сухопутный и водный, весьма по-
движный и неподвижный, драгоценный и вовсе не
имеющий цены, также носит единственное имя, пото-
му что в целом он создан ради некоего восседания
и всегда служит кому-то сиденьем.
Сократ-мл. Что же это?
Чужеземец. Род этот мы называем повозкой,
и относится он вовсе не к искусству государственного
правления, а скорее к плотничьему, гончарному и куз-
нечному делу.
Сократ-мл. Понимаю.
Чужеземец. Что же сказать о четвертом роде?
Скажем ли мы, что он отличен от тех трех, хотя в нем
и содержится бо льшая часть того, о чем говорилось
выше, — всякая одежда, значительная толика оружия,
стены, всевозможные земляные и каменные перекры-
тия и тысячи других подобных вещей? Так как все это
производится для защиты, то справедливее всего было
бы назвать весь этот род защитным и отнести его к до-
мостроительному и ткацкому искусствам, но никак не
к искусству государственного правления.
Сократ-мл. Безусловно.
Чужеземец. А к пятому роду не причислить ли
нам все то, что относится к искусствам украшения
и живописи и что, пользуясь этим последним и музы-
кой, создает подражания, направленные исключитель-

Политик 151
но к нашему удовольствию и по праву охватываемые
единым именем?
Сократ-мл. Каким именно?
Чужеземец. Примерно таким: игра.
Сократ-мл. Да, конечно.
Чужеземец. Итак, вот что будет приличным об-
щим названием для всех подобного рода вещей: ведь
все это делается не всерьез, но ради забавы.
Сократ-мл. И это мне почти что понятно.
Чужеземец. То же, что доставляет всему этому
материал, из которого и на котором творят свои изде-
лия все перечисленные искусства, — этот разнообраз-
ный род, порождение многих других искусств — не
назовем ли мы шестым?
Сократ-мл. Что ты имеешь в виду?
Чужеземец. Золото, серебро и другие добывае-
мые из земли металлы, а также все то, что лесорубы
и пильщики поставляют искусству плотника и кор-
зинщика; далее, искусство драть лыко с деревьев и
снимать шкуры с животных и все прочие подобного
рода искусства — те, что изготовляют пробки, папи-
рус, ремни, — все они доставляют возможность созда-
вать сложные виды из несложных родов. Мы назовем
все это единым именем простейших исконных при-
надлежностей человечества, не имеющих никакого от-
ношения к царскому знанию.
Сократ-мл. Прекрасно.
Чужеземец. Седьмым родом следует назвать
добывание пищи и все то, что, будучи примешано
к телу, обладает способностью своими частями под-
держивать его части; название же всему этому роду бу-
дет «наш кормилец», коль скоро мы не подберем ему
лучшего. Род этот мы скорее отнесем к земледелию,
охоте, гимнастике и врачеванию, чем к искусству госу-
дарственного правления.

152 Платон
Сократ-мл. Конечно.
Чужеземец. Итак, почти все, что нам принадле-
жит, кроме домашних животных, содержится в этих
семи родах. Смотри-ка, самым справедливым распо-
ложением их было бы следующее: сначала — род про-
стейших исконных вещей, затем — орудия, сосуды,
повозки, покровы, игра, питание. Мы оставляем в сто-
роне незначительные вещи, которые могли бы быть
отнесены к одному из этих семи родов и которые мы
упустили из виду: таков вид монет, печатей и разных
чеканных знаков, ибо эти вещи не составляют боль-
шого одноименного рода, но могут быть отнесены,
хоть и с натяжкой, одни — к украшениям, другие —
к орудиям.
Что же касается приобретения домашних живот-
ных (если исключить рабов), — то оно целиком входит
в искусство ухода за стадом в том виде, как мы его под-
разделили раньше.
Сократ-мл. Безусловно.
Чужеземец. Остаются рабы и другие слуги,
среди которых, я полагаю, найдутся такие, что станут
оспаривать у царя его мастерство, как оспаривают
его у ткача, согласно тому, что сказали мы раньше,
прядильщики, чесальщики и прочие подобного рода
умельцы. А все остальные, названные нами вспомо-
гательными причинами, вместе с их перечисленны-
ми сейчас занятиями отделены нами и устранены от
царского занятия — искусства государственного
правления.
Сократ-мл. Похоже, что так.
Чужеземец. Давай же приступим ближе и рас-
смотрим прочие роды, чтоб основательнее их узнать.
Сократ-мл. Да, это необходимо.
Чужеземец. Главные слуги, если смотреть с та-
кой точки зрения, оказывается, имеют занятия и каче-

Политик 153
ства противоположные тем, которые мы за ними пред-
полагали. Сократ мл. Какие же?
Чужеземец. Слуг, приобретаемых путем купли-
продажи, можно, бесспорно, назвать рабами: они ме-
нее всего причастны царскому искусству.
Сократ-мл. Конечно.
Чужеземец. Далее. Свободные люди, добро-
вольно примыкающие к сословию слуг, поставляющие
друг другу плоды земледелия и других ремесел и рас-
пределяющие их между собой, одни на рынках, другие
переезжая из города в город по суше и по воде, а также
обменивающие деньги на товар и на другие деньги, —
иначе говоря, люди, которых мы называем менялами,
купцами, владельцами судов и мелочными торговца-
ми, станут ли считать себя причастными искусству го-
сударственного правления?
Сократ-мл. Скорее уж, может быть, искусству
купли-продажи.
Чужеземец. И тех, кто, как мы видим, весьма
охотно служит по найму и всем услужает, мы ведь не
сочтем причастными царскому искусству?
Сократ-мл. Как можно!
Чужеземец. А что сказать о тех, кто оказывает
нам всякий раз вот какие услуги…
Сократ-мл. Какие? О чем ты говоришь?
Чужеземец. Я говорю об услугах рода глашата-
ев, а также о тех, кто искушен в искусстве письмен
и часто оказывает нам помощь, и обо многих других
весьма искусных в деле оказания услуг властям. Что
мы о них скажем?
Сократ-мл. Что они, как ты и сказал, слуги,
а не правители государств.
Чужеземец. Однако не во сне же я молвил, что
таким путем обнаружатся люди, особо притязающие
на причастность к государственному искусству. Но

15 4 Платон
весьма странно было бы искать государственных лю-
дей в сословии слуг.
Сократ-мл. Несомненно.
Чужеземец. Приблизимся, однако, к тем, кто
пока еще не испытан. И в тех, кто занимается прори-
цаниями, есть какая-то частица служебного знания:
ведь они считаются меж людьми толкователями воли
богов.
Сократ-мл. Да.
Чужеземец. Точно так же и род жрецов, как счи-
тают обычно, сведущ в том, чтобы путем жертвоприно-
шения делать наши дары угодными богам, а у них, с по-
мощью молитв, испрашивать для нас различные блага.
То и другое — части служебного искусства.
Сократ-мл. Это очевидно.
Чужеземец. Что ж, мне кажется, мы напали уже
на след, по которому можем идти вперед. Ведь поло-
жение жрецов и прорицателей таково, что они испол-
нены высочайших помыслов и пользуются великим
почетом благодаря важности их начинаний. В Египте
царь не может без жреческого сана осуществлять
правление, и если даже кто-нибудь из другого сосло-
вия путем насилия восходит там на престол, то в даль-
нейшем он все равно должен быть посвящен в жрече-
ский сан. Так же и у эллинов повсеместно поручается
высочайшим властям приносить самые важные жерт-
воприношения. Ведь и у вас — это совершенно оче-
видно — дело обстоит так, как я говорю: тому из вас,
кому выпадет жребий царствовать, поручаются самые
торжественные и древние жертвоприношения.
Сократ-мл. Да, несомненно.
Чужеземец. Итак, нам надо рассмотреть этих
избранных жеребьевкой царей и жрецов, а также их
слуг и еще некую многочисленную толпу, недавно

Политик 155
представившуюся нашему взору после того, как мы от-
делили всех остальных.
Сократ-мл. О ком ты говоришь?
Чужеземец. О людях весьма странных.
Сократ-мл. А именно?
Чужеземец. На первый взгляд этот род кажется
очень многообразным. Многие из этих мужей походят
на львов, некоторые — на кентавров и на другие по-
добные создания, большинство же — на сатирови на
сходные с ними существа, слабые и изменчивые: они
быстро меняют свой облик и свои свойства на другие.
Да, наконец-то, Сократ, мне кажется, я понял, что это
за люди.
Сократ-мл. Ну так скажи. Ведь похоже, что ты
усмотрел что-то несообразное.
Чужеземец. Да, это кажется всем несообраз-
ным по неведению
. Я и сам испытал вот лишь сейчас
недоумение, узрев сборище, занятое делами города.
Сократ-мл. Что за сборище?
Чужеземец. Это величайшие шарлатаны из со-
фистов, искуснейшие в этом деле. Нам необходимо
отделить их, хоть это и очень трудно, от действитель-
ных политиков и царей, если только мы хотим хорошо
уяснить себе то, что мы ищем.
Сократ-мл. Да, этого ни в коем случае нельзя
упустить.
Чужеземец. Я тоже так считаю. Скажи же мне
вот что…
Сократ-мл. Что?
Чужеземец. У нас монархия — это один из ви-
дов государственного правления?
Сократ-мл. Да.
Чужеземец. А после монархии, я думаю, надо
назвать правление немногих.
Сократ-мл. Как же иначе?

15 6 Платон
Чужеземец. Третий же вид государственного
устройства не есть ли правление большинства и не но-
сит ли оно имя демократии?
Сократ-мл. Да, несомненно.
Чужеземец. А не образуется ли из этих трех ви-
дов пять, если два [первых] вида порождают для себя
из самих себя другие названия?
Сократ-мл. Какие же это названия?
Чужеземец. Если принять во внимание имею-
щиеся в этих двух видах государственного устройства
насилие и добрую волю, бедность и богатство, закон-
ность и беззаконие, то каждый из них можно разде-
лить надвое, причем монархия будет носить два име-
ни: тирании и царской власти.
Сократ-мл. Да, конечно.
Чужеземец. А государство, управляемое немно-
гими, будет носить название аристократии или же
олигархии.
Сократ-мл. Несомненно.
Чужеземец. Что касается демократии, то пра-
вит ли большинство насильственно или согласно с
доброй волей теми, кто обладает имуществом, точно
ли оно соблюдает законы или же нет, никто ей, как
правило, не даст иного имени.
Сократ-мл. Это верно.
Чужеземец. Что же? Сочтем ли мы какое-либо
из этих устройств правильным, если оно находится
в этих границах, то есть управляется одним, немноги-
ми или большинством, бывает богатым или бедным,
насильственным или добровольным и имеет установ-
ления или же лишено законов?
Сократ-мл. А что препятствует тому, чтобы так
считать?
Чужеземец. Посмотри же пристальнее, следуя
этим путем…

Политик 157
Сократ-мл. Каким?
Чужеземец. Останемся ли мы при том, что ска-
зали раньше, или же отступим от этого?
Сократ-мл. О чем ты говоришь?
Чужеземец. Мы говорили, что царское правле-
ние есть некое знание.
Сократ-мл. Да.
Чужеземец. Но мы выбрали его не из всех вооб-
ще знаний, но выделили уменье судить и повелевать.
Сократ-мл. Да.
Чужеземец. А уменье повелевать мы раздели-
ли на повелевание неодушевленными видами и оду-
шевленными существами; разделив же его таким об-
разом, мы пришли наконец сюда, не упустив из виду
знания, хоть и не можем его достаточно точно опре-
делить.
Сократ-мл. Ты правильно говоришь.
Чужеземец. Итак, мы понимаем теперь, что
определяющей границей тут будет не количество пра-
вителей — много их или мало, не насилие или добрая
воля, а также не бедность или богатство, но некое зна-
ние, — если только мы хотим следовать тому, что было
сказано раньше.
Сократ-мл. Иное допущение невозможно.
Чужеземец. Значит, необходимо рассмотреть
это теперь следующим образом: в каком из упомяну-
тых нами [государственных устройств] кроется уменье
управлять людьми? Ведь это одно из сложнейших и са-
мых труднодостижимых умений. Его надо понять для
того, чтобы знать, кого следует отделить от разумного
государя из тех, кто делает вид, что они политики,
и убеждает в этом многих, на самом же деле вовсе не
таковы.
Сократ-мл. Надо это сделать так, как указало
нам рассуждение.

158 Платон
Чужеземец. Представляется ли, что большин-
ство людей в государстве может обладать этим знанием?
Сократ-мл. Вряд ли это возможно!
Чужеземец. А в городе с населением в тысячу
человек может ли им обладать сто или хотя бы пятьде-
сят мужей?
Сократ-мл. Если так, то это было бы легчай-
шим из всех искусств; а мы знаем, что из тысячи чело-
век не найдется против остальных эллинов такого ко-
личества даже отличных игроков в шашки, не то что
царей. Мы должны в соответствии с прежним рассу-
ждением наречь царем того, кто обладает царским зна-
нием, — правит ли он на самом деле или нет.
Чужеземец. Ты верно вспомнил. Согласно это-
му, хорошее правление, если только оно бывает, сле-
дует искать у одного, двоих или во всяком случае не-
многих людей.
Сократ-мл. Конечно!
Чужеземец. И мы должны будем считать, как
мы это сейчас решили, что, правят ли эти люди добро-
вольно или против воли, согласно установлениям или
без них, богаты они или бедны, они правят в соответ-
ствии с неким искусством правления. Ведь врачей мы
почитаем врачами независимо от того, лечат ли они нас
добровольно или против воли, когда они делают нам
разрезы, прижигания или, пользуя нас, причиняют
другую какую-то боль, действуют они согласно уста-
новлениям или помимо них и богаты ли они или бед-
ны, — пока они руководствуются искусством, очищая
или как-то по-иному ослабляя либо, наоборот, укреп-
ляя наше тело, — лишь бы врачеватели действовали на
благо наших тел, превращали их из слабых в более
крепкие и тем самым всегда спасали врачуемых. Имен-
но таким образом, а не иным мы дадим правильное
определение власти врача, как и всякой другой власти.

Политик 159
Сократ-мл. Ты совершенно прав.
Чужеземец. И из государственных устройств то
необходимо будет единственно правильным, в кото-
ром можно будет обнаружить истинно знающих пра-
вителей, а не правителей, которые лишь кажутся тако-
выми; и будет уже неважно, правят ли они по законам
или без них, добровольно или против воли, бедны они
или богаты: принимать это в расчет никогда и ни
в коем случае не будет правильным.
Сократ-мл. Прекрасно.
Чужеземец. И пусть они очищают государство,
казня или изгоняя некоторых, во имя его блага, пусть
уменьшают его население, выводя из города подобно
пчелиному рою колонии, или увеличивают его, вклю-
чая в него каких-либо иноземных граждан, — до тех
пор, пока это делается на основе знания и справедли-
вости и государство по мере сил превращается из худ-
шего в лучшее, мы будем называть такое государствен-
ное устройство — в указанных границах — единственно
правильным. Другие же государственные устройства,
которые мы считали правильными, следует признать
не подлинными, не действительно правильными,
а лишь подражаниями правильному устройству, при-
чем те, которые мы называем благоустроенными, по-
дражают ему в лучшем, остальные же в худшем.
Сократ-мл. Чужеземец, обо всем прочем ты го-
ворил, как нужно; а вот о том, что следует управлять
без законов, слышать тяжко.
Чужеземец. Ты чуть-чуть опередил меня своим
вопросом, Сократ: ведь я и сам хотел расспросить тебя,
принимаешь ли ты все мной сказанное, или что-ни-
будь из этого тебе неугодно. Теперь же ясно, что мы
стремимся разобрать правильность правления без за-
конов.
Сократ-мл. Совершенно верно.

160 Платон
Чужеземец. Некоторым образом ясно, что за-
конодательство — это часть царского искусства; одна-
ко прекраснее всего, когда сила не у законов, а в руках
царственного мужа, обладающего разумом. И знаешь,
почему?
Сократ-мл. Нет. Почему?
Чужеземец. Потому что закон никак не может
со всей точностью и справедливостью охватить то, что
является наилучшим для каждого, и это ему предпи-
сать. Ведь несходство, существующее между людьми
и между делами людей, а также и то, что ничто челове-
ческое никогда не находится в покое, — все это не до-
пускает однозначного проявления какого бы то ни
было искусства в отношении всех людей и на все вре-
мена. Согласимся ли мы в этом?
Сократ-мл. Как же иначе?
Чужеземец. Закон же, как мы наблюдаем, стре-
мится именно к этому подобно самонадеянному и не-
вежественному человеку, который никому ничего не
дозволяет ни делать без его приказа, ни даже спраши-
вать, хотя бы кому-то что-нибудь новое и представи-
лось лучшим в сравнении с тем, что он наказал.
Сократ-мл. Сущая правда: закон поступает по
отношению к каждому из нас именно так, как ты гово-
ришь.
Чужеземец. Следовательно, невозможно, что-
бы совершенно простое соответствовало тому, что ни-
когда простым не бывает.
Сократ-мл. Видимо, так.
Чужеземец. Для чего же нужно законодатель-
ство, если закон несовершенен? Мы должны найти
этому причину.
Сократ-мл. Конечно.
Чужеземец. Ведь у вас, как и в других городах,
существует обычай всенародных упражнений — в беге

Политик 161
ли или еще в чем-нибудь — ради последующих состя-
заний?
Сократ-мл. Да, это очень распространено.
Чужеземец. Давай же припомним приказания
тех, кто сведущ в гимнастических упражнениях и име-
ет власть эти приказания отдавать.
Сократ-мл. Что ты имеешь в виду?
Чужеземец. Они не считают уместным вдавать-
ся в тонкости, имея в виду каждого в отдельности и да-
вать указания, что полезно для тела того либо другого
человека; наоборот, они думают, что надо более грубо
и приближенно давать наказы, так, чтобы они в целом
приносили пользу телам большей части людей.
Сократ-мл. Совершенно верно.
Чужеземец. Потому-то, возможно, они одина-
ково распределяют между всеми нагрузку, то прика-
зывая всем одновременно бежать, то останавливая их
бег, борьбу или другие тяжелые телесные упражнения.
Сократ-мл. Да, это так.
Чужеземец. Значит, мы будем считать, что и за-
конодатель, дающий наказ своему стаду относительно
справедливости и взаимных обязательств, не сможет,
адресуя этот наказ всем вместе, дать точные и соответ-
ствующие указания каждому в отдельности.
Сократ-мл. Видимо, это так.
Чужеземец. Он издаст, думаю я, законы, нося-
щие самый общий характер, адресованные большин-
ству, каждому же — лишь в более грубом виде, будет
ли он излагать их письменно или же устно, в соответ-
ствии с неписаными отечественными законами.
Сократ-мл. Правильно.
Чужеземец. Конечно, правильно. Да и в со-
стоянии ли, Сократ, кто-нибудь находиться всю жизнь
при каждом, давая ему самые разные и полезные ука-
зания? А если бы кто-то и был в состоянии, из тех, кто

162 Платон
действительно получил в удел царственное познание,
то едва ли он пожелал бы, записывая эти пресловутые
законы, сам наложить на себя оковы.
Сократ-мл. Да, чужеземец, это ясно из только
что сказанного.
Чужеземец. Более того, это станет ясным и из
последующего.
Сократ-мл. А именно?
Чужеземец. А вот: скажем ли мы, что врач или
учитель гимнастики, собираясь уехать и долгое время
пробыть вдали от своих подопечных, сочтет нужным
оставить им памятную записку с предписаниями, ад-
ресованными этим больным или ученикам гимнасти-
ки, чтобы они ничего не забыли?
Сократ-мл. Так.
Чужеземец. А что, если он пробудет в отсут-
ствии меньше, чем ожидал? Неужели, вернувшись, он
не посмеет дать другие предписания вопреки тому, что
было написано раньше, учитывая, что из-за перемены
ли ветра или других неожиданностей погоды больным
стало лучше? Неужели он станет упорствовать и счи-
тать, будто не следует отступать от того, что было уста-
новлено прежде, и будто ни ему не следует давать но-
вые указания, ни больному осмеливаться преступить
написанное, поскольку то, что записано, целительно
и направлено к выздоровлению, все же прочее — неве-
жественно и болезнетворно? Если бы такое случилось
в науке и истинном искусстве, разве не раздался бы
громовой хохот и не были бы подняты на смех подоб-
ные предписания?
Сократ-мл. Безусловно.
Чужеземец. А если кто пишет о справедливом
и несправедливом, прекрасном и постыдном, добром
и злом или же устно издает такие законоположения
для человеческих стад, пасущихся согласно предписа-

Политик 163
ниям законодателей по городам, причем пишет со зна-
нием дела, или вдруг явится другой кто-либо подоб-
ный, неужели же им будет недозволено установить
вопреки написанному другое? И неужели этот запрет
подобно прежнему, о котором мы говорили, не вызо-
вет самого настоящего смеха?
Сократ-мл. Как же иначе? Конечно, вызовет.
Чужеземец. Знаешь, что в таких случаях гово-
рят обычно люди?
Сократ-мл. Пока что не догадываюсь.
Чужеземец. Это звучит очень складно: говорят,
что, если кому известны законы, лучшие в сравнении
с теми, что были раньше, он должен издавать их не ра-
нее, чем убедит каждого гражданина в отдельности.
Сократ-мл. Ну и что же? Разве это неверно?
Чужеземец. Возможно, и верно. Но если кто,
никого не убедив, силой навязывает лучшее, какое бу-
дет имя такому насилию?.. Однако постой. Скажи мне
сначала по поводу прежнего…
Сократ-мл. Что именно?
Чужеземец. Если кто, не убедив врачуемого,
однако, хорошо владея своим искусством, вопреки
предписанному станет навязывать лучшее лечение ре-
бенку, мужчине или женщине, как будет называться
такое насилие? Ведь скорее любым именем, но только
не вредоносной погрешностью против искусства?
И насилуемый таким образом может сказать все, что
угодно, не скажет он только, будто претерпел нечто
вредоносное и невежественное со стороны насилую-
щих его врачей.
Сократ-мл. Ты говоришь сущую правду.
Чужеземец. А что у нас называется погрешно-
стью против искусства государственного правления?
Разве не то, что постыдно, дурно и несправедливо?
Сократ-мл. Несомненно.

16 4 Платон
Чужеземец. Ну, а если кого-то насильно за-
ставляют вопреки писаным и неписаным отечествен-
ным законам делать другое, то, что лучше и прекрас-
нее прежнего, как должно звучать у таких людей пори-
цание подобного рода насилия, коль скоро они хотят,
чтобы оно не превратилось во всеобщее посмешище?
Не следует ли им говорить что угодно, кроме того, что
насилуемые потерпели при этом от насилующих зло,
позор и несправедливость?
Сократ-мл. Ты говоришь сущую правду.
Чужеземец. А не получится ли так, что если на-
силующий богат, то насилие его справедливо, если же
беден, то наоборот? Или же, убедил кто других либо не
убедил, богат ли он или беден, согласно установлени-
ям или вопреки им делает он полезное дело, именно
эта польза и должна служить вернейшим мерилом пра-
вильного управления государством, с помощью кото-
рого мудрый и добродетельный муж будет руководить
делами подвластных ему людей? Подобно тому как
кормчий постоянно блюдет пользу судна и моряков,
подчиняясь не писаным установлениям, но искусству,
которое для него закон, и так сохраняет жизнь товари-
щам по плаванию, точно таким же образом заботами
умелых правителей соблюдается правильный государ-
ственный строй, потому что сила искусства ставится
выше законов. И пока руководствующиеся разумом
правители во всех делах соблюдают одно великое пра-
вило, они не допускают погрешностей: правило же это
состоит в том, чтобы, умно и искусно уделяя всем в го-
сударстве самую справедливую долю, уметь оберечь
всех граждан и по возможности сделать их из худших
лучшими.
Сократ-мл. Против того, что было тобой сказа-
но, нечего возразить.
Чужеземец. Да и против другого тоже.

Политик 165
Сократ-мл. Что ты имеешь в виду?
Чужеземец. А то, что никогда многие, кто бы
они ни были, не смогут, овладев подобным знанием,
разумно управлять государством; единственно пра-
вильное государственное устройство следует искать
в малом — среди немногих или у одного, все же прочие
государства будут лишь подражаниями, как это было
сказано несколько раньше, одни — подражаниями
тому лучшему, что есть в правильном государстве, дру-
гие — подражаниями худшему.
Сократ-мл. Как, как ты сказал? Я ведь и рань-
ше не совсем понял то, что ты говорил о подражаниях.
Чужеземец. А ведь не худо было бы, если бы
кто, затеяв это рассуждение, тут же и бросил его, что-
бы в дальнейшем не обнаружилась возникшая сейчас
в нем погрешность.
Сократ-мл. Какая же это погрешность?
Чужеземец. Вот какую погрешность надо ис-
кать, не совсем обычную и не легкую для рассмотре-
ния; однако же мы постараемся ее уловить. Смотри-ка:
если указанное нами государственное устройство —
единственно правильное, по нашему мнению, то, зна-
ешь ли, другим надлежит блюсти себя, следуя его
предписаниям и делая то, что мы сейчас одобряем,
хотя это и не самое правильное.
Сократ-мл. Что же именно мы сейчас одобряем?
Чужеземец. А вот что: никто из граждан нико-
гда не должен сметь поступать вопреки законам, по-
смевшего же так поступить надо карать смертью и дру-
гими крайними мерами. Такое устройство — самое
правильное и прекрасное после первого, если бы кто-
нибудь вздумал его отменить. Но давай решим, каким
образом возникает государственное устройство, на-
званное нами вторым. Ты согласен?
Сократ-мл. Безусловно.

166 Платон
Чужеземец. Вернемся же снова к уподоблени-
ям, которые всегда следует применять в отношении
царственных правителей.
Сократ-мл. О каких уподоблениях ты говоришь?
Чужеземец. О благородном кормчем и о враче,
который «стоит многих людей»: вглядимся в них и с их
помощью создадим себе некий образ.
Сократ-мл. Какой же?
Чужеземец. А вот какой: давайте представим
себе все, что мы терпим со стороны врачей величай-
шие неприятности. Кого из нас они хотят сберечь,
того каждый из них оберегает, но уж кого хотят погу-
бить, того они всячески губят — и разрезами, и при-
жиганиями, да еще велят расходоваться на них, нала-
гая род некой дани, из которой на больного идет очень
мало либо совсем ничего, всем же остальным пользу-
ется сам врач и его слуги. Кончается тем, что врач,
приняв в уплату деньги от родственников больного
или от его врагов, просто его убивает.
Кормчие тоже делают тысячи подобных вещей.
Они, следуя чьему-то злому умыслу, покидают людей
на пустынных морских берегах. Потерпев крушение
в море, они выбрасывают людей за борт и строят дру-
гие козни.
Представь себе, что, обдумав все это, мы вынесем
решение, чтобы ни одно из этих искусств не могло
впредь неограниченно распоряжаться ни рабами, ни
свободными, сами же устроим собрание с представи-
телями либо всего народа, либо только богатых и всем
им — как лицам несведущим, так и мастерам в других
областях — будет дозволено выражать свое мнение по
поводу плавания или болезней: какими лечебными
снадобьями и средствами надо лечить больных или же
какими пользоваться судами и корабельным оборудо-
ванием для лучшего плавания, а также что делать вви-

Политик 167
ду опасностей, с одной стороны, самого плавания, —
во время ветров и бурь на море, а с другой — при
встрече с морскими пиратами и, наконец, следует ли
или нет вступать большим военным судам в сражение
с противником. Занеся все это — и то, что было выска-
зано врачами и кормчими, и то, что считают лица не-
сведущие, — на треугольные таблички и стелы, а кое-
что из этого приняв как неписаные отечественные
обычаи, мы в дальнейшем будем плавать по морю
и пользовать больных исключительно таким образом.
Сократ-мл. Ты говоришь очень странные вещи.
Чужеземец. Ежегодно будут назначаться прави-
тели для толпы — из богатых или же из народа, смотря
по тому, что покажет жребий. И эти избранные прави-
тели будут править, водить суда и пользовать больных
согласно записанным установлениям.
Сократ-мл. Это еще чуднее!
Чужеземец. Рассмотри же и то, что за этим по-
следует. Когда исполнится год правления каждого из
правителей, надо, созвав судилище, состоящее либо
большей частью из богатых людей, либо из представи-
телей народа, на которых падет жребий, и поставив
перед этим судом бывших правителей, потребовать
у них отчет, причем каждый желающий может их об-
винить в том, что в течение года они водили суда, не
следуя ни предписаниям, ни древним обычаям пред-
ков; точно такое же обвинение можно предъявить
и врачам, пользовавшим больных. И если кто-нибудь
из них будет осужден, несколько судей должны ре-
шить, что он должен претерпеть или какой заплатить
штраф.
Сократ-мл. Но ведь тот, кто при подобных об-
стоятельствах по доброй воле и охоте принимает браз-
ды правления, справедливо понесет наказание, в чем
бы оно ни состояло.

168 Платон
Чужеземец. И вдобавок ко всему надо будет
еще принять закон, что если кто-нибудь станет изучать
искусство кораблевождения или доискиваться до ис-
тины в деле здоровья и врачевания — относительно
ветро в, жары или холода — в нарушение предписаний
и попробует умничать в этих вопросах, того, во-пер-
вых, следует называть не врачом и не кормчим, но вер-
хоглядом, пустым болтуном и софистом. Кроме того,
поскольку он развращает других, тех, кто моложе года-
ми, и убеждает их не согласно законам, а по собствен-
ной воле управлять кораблями и руководить больными
людьми, то всякий желающий может подать на него
жалобу и притянуть к суду; и если окажется, что он во-
преки законам и писаным правилам поучает других —
будь то юноши или старики, — он должен быть прису-
жден к высшей мере наказания. Ибо не следует быть
мудрее закона! Да вдобавок все без исключения дол-
жны знать как искусство врачевания, так и искусство
кораблевождения: ведь каждый желающий может их
изучить по предписаниям и существующим на родине
старинным обычаям.
Так вот, Сократ, если бы с этими знаниями по-
лучилось так, как мы говорим, и прочие искусства —
военное знание, охотничье искусство всех видов,
живопись, каждый раздел подражательного искусства,
строительство, изготовление всевозможной утвари,
земледелие и всякое растениеводство, а также кормле-
ние лошадей, всевозможный уход за стадами, прори-
цания, служебное дело во всех его видах, игра в шаш-
ки, арифметика — чистая ли или в применении к из-
мерению поверхностей, глубин и скоростей, — если
бы все это совершалось согласно предписаниям, а не
при помощи искусства, что бы из этого вышло?
Сократ-мл. Ясно, что все без исключения ис-
кусства у нас бы погибли и, поскольку закон запреща-

Политик 169
ет исследование, никогда не возродились бы вновь.
И таким образом, жизнь, трудная и сейчас, стала бы
к тому времени вовсе невыносимой.
Чужеземец. А что ты скажешь на следующее:
если бы мы вынуждены были признать, что все пере-
численное должно совершаться по предписаниям и
для присмотра за их выполнением поставили бы кого-
нибудь избранного голосованием или по жребию, он
же, ничуть не заботясь о предписаниях, из корыстных
ли побуждений или из личного расположения делал
бы все наоборот, без всякого смысла, — разве это зло
не было бы еще горше прежнего?
Сократ-мл. Да, это сущая правда.
Чужеземец. Ведь я думаю, что если кто-нибудь
осмеливается нарушать законы, установленные на ос-
нове долгого опыта и доброжелательных мнений со-
ветников, всякий раз убеждавших народ в необходи-
мости принять эти законы, то такой человек, нанизы-
вая преступление на преступление, извратил бы все
еще больше, чем это делают предписания.
Сократ-мл. Как же иначе?
Чужеземец. Поэтому второе правило для тех,
кто издает какие-либо законы или постановления, —
это ни в коем случае никогда не позволять нарушать
их ни кому-либо одному, ни толпе.
Сократ-мл. Правильно.
Чужеземец. Разве эти законы и постановления
не подражания истине вещей, начертанные по мере
сил сведущими людьми?
Сократ-мл. Конечно.
Чужеземец. А ведь вспомни: мы сказали, что
сведущий человек — подлинный политик — делает
все, руководствуясь искусством и не заботясь о пред-
писаниях, коль скоро ему что-нибудь покажется луч-

170 Платон
шим, чем то, что он сам написал и наказал тем, кто
почему-либо находится вдали от него.
Сократ-мл. Да, мы так сказали.
Чужеземец. Значит, если какой-либо один че-
ловек или множество людей, которым предписаны за-
коны, попытаются нарушить их в пользу того, что им
представляется лучшим, то они по мере сил будут по-
ступать так же, как тот подлинный политик?
Сократ-мл. Несомненно.
Чужеземец. Итак, если они — те, кто берется за
это, — невежественны, то, пытаясь подражать истин-
ному, они будут подражать ему очень плохо; если же
они искусные люди, то это будет уже не подражание,
а сама наивысшая истина.
Сократ-мл. Безусловно.
Чужеземец. А ведь выше мы договорились, что
толпа ни в коем случае не может владеть никаким ис-
кусством.
Сократ-мл. Да, это решено.
Чужеземец. И если вообще существует царское
искусство, то ни множество богатых людей, ни весь
народ в целом не в состоянии овладеть этим знанием.
Сократ-мл. Да, это невозможно.
Чужеземец. Значит, как видно, подобные госу-
дарства, коль скоро они хотят по мере сил хорошо по-
дражать подлинному государственному устройству, —
тому, при котором искусно правит один человек, — ни
при каких условиях не должны нарушать принятые
в них писаные законы и отечественные обычаи.
Сократ-мл. Ты прекрасно сказал.
Чужеземец. Итак, когда наилучшему государ-
ственному устройству подражают богатые, мы называ-
ем такое государственное устройство аристократией;
когда же они не считаются с законами, это будет уже
олигархия.

Политик 171
Сократ-мл. Да, очевидно.
Чужеземец. Когда же один кто-нибудь управ-
ляет согласно законам, подражая сведущему правите-
лю, мы называем его царем, не отличая по имени того,
кто единолично правит, руководствуясь знанием, от
того, кто тоже правит один, но руководствуется мне-
нием и законами.
Сократ-мл. Допустим.
Чужеземец. Значит, если подлинно знающий
человек правит единолично, то имя ему непременно
будет «царь», и никакое иное. Благодаря этому пять
наименований перечисленных нами государственных
устройств сливаются воедино.
Сократ-мл. Видимо, так.
Чужеземец. Однако если такой единоличный
правитель, не считаясь ни с законами, ни с обычаем,
делает вид, что он знаток и потому вопреки предписа-
ниям хочет направить все к лучшему, на самом же деле
руководствуется в этом своем подражании заблужде-
нием или же страстью, разве не следует его — и любо-
го другого такого же — именовать тираном?
Сократ-мл. Как же иначе?
Чужеземец. Так-то вот, говорим мы, и появи-
лись на свет тиран и царь, олигархия, аристократия
и демократия, потому что люди бывают недовольны
подобным единоличным монархом, не доверяют ему
и считают, что никто вообще не достоин единоличной
власти, ибо монарх должен стремиться и быть в со-
стоянии управлять добродетельно и со знанием дела,
справедливо и честно уделяя каждому свое, а не бесче-
стить, убивать и причинять зло любому, кому он взду-
мает. А уж появись такой, о котором мы ведем речь,
все были бы рады жить при нем, благополучно руково-
дящем единственным безупречно правильным госу-
дарственным строем.

17 2 Платон
Сократ-мл. Да и как же иначе?
Чужеземец. Но коль скоро в городах не рожда-
ется подобно матке в пчелином рое царь, тотчас же
выделяющийся среди других своими телесными и ду-
шевными свойствами, надо, сойдясь всем вместе, пи-
сать постановления, стараясь идти по следам самого
истинного государственного устройства.
Сократ-мл. Очевидно.
Чужеземец. Так станем ли мы удивляться, Со-
крат, всему тому злу, которое случается и будет слу-
чаться в такого рода государствах, коль скоро они по-
коятся на подобных основаниях? Ведь все в них совер-
шается согласно предписаниям и обычаям, а не
согласно искусству, и любое государство, если бы оно
поступало противоположным образом, как ясно вся-
кому, вообще при подобных обстоятельствах погубило
бы все на свете.
Скорее надо удивляться тому, как прочно государ-
ство по своей природе: ведь нынешние государства тер-
пят все это зло бесконечное время, а между тем неко-
торые из них монолитны и неразрушимы. Есть, правда,
много и таких, которые подобно судам, погружающим-
ся в пучину, гибнут, либо уже погибли или погибнут
в будущем из-за никчемности своих кормчих и кора-
бельщиков
— величайших невежд в великих делах, ко-
торые, ровным счетом ничего не смысля в государ-
ственном управлении, считают, что они во всех отно-
шениях наиболее ясно усвоили именно это знание.
Сократ-мл. Сущая правда.
Чужеземец. Какое же из этих неправильных го-
сударственных устройств наименее тяжко для жизни
и какое — тяжелее всего? Нам надо это рассмотреть,
хотя по отношению к предмету нашего рассуждения это
и будет второстепенный вопрос. Правда, однако, и то,
что все мы вообще делаем всё именно ради этой цели.

Политик 173
Сократ-мл. Да, это надо рассмотреть. Как же иначе?
Чужеземец. Итак, смотри: из трех видов госу-
дарственного правления одно и то же одновременно
бывает особенно тяжким и самым легким.
Сократ-мл. Как ты говоришь?
Чужеземец. А вот как: монархия, власть немно-
гих и власть большинства — это три [вида государ-
ственного правления], названные нами в самом начале
слишком расплывшегося теперь рассуждения.
Сократ-мл. Да, именно эти три.
Чужеземец. Если мы разделим каждое из этих
трех надвое, у нас получится шесть [видов], правиль-
ное же государственное правление будет стоять особ-
няком и будет седьмым по счету.
Сократ-мл. Как это все будет выглядеть?
Чужеземец. Из монархии мы выделим царскую
власть и тиранию, из владычества немногих — аристо-
кратию (славное имя!) и олигархию. Что касается вла-
сти большинства, то раньше мы ее назвали однослож-
ным именем демократии, теперь же и ее надо расчле-
нить надвое.
Сократ-мл. Каким же образом мы ее расчленим?
Чужеземец. Точно так же, как остальные, не-
смотря на то, что пока для нее не существует второго
имени. Но и при ней, как при других видах государ-
ственной власти, бывает управление, согласное с зако-
нами и противозаконное.
Сократ-мл. Да, это так.
Чужеземец. Раньше, когда мы искали правиль-
ное государственное устройство, такое деление было
бы бесполезным, что мы в свое время и показали. Те-
перь же, когда мы выделили это правильное устрой-
ство и признали необходимыми прочие виды, закон-
ность и противозаконие образуют деление надвое в
каждом из этих последних.

17 4 Платон
Сократ-мл. Твое объяснение делает это прав-
доподобным.
Чужеземец. Итак, монархия, скрепленная бла-
гими предписаниями, которые мы называем закона-
ми, — это вид, наилучший из всех шести; лишенная же
законов, она наиболее тягостна и трудна для жизни.
Сократ-мл. Видимо, так.
Чужеземец. Правление немногих, поскольку не-
многое — это середина между одним и многим, мы бу-
дем считать средним по достоинству между правлением
одного и правлением большинства. Что касается этого
последнего, то оно во всех отношениях слабо и в срав-
нении с остальными не способно ни на большое добро,
ни на большое зло: ведь власть при нем поделена между
многими, каждый из которых имеет ее ничтожную то-
лику. Потому-то, если все остальные виды государ-
ственного устройства основаны на законности, этот вид
оказывается наихудшим из них; если же все прочие
беззаконны, он оказывается наилучшим; дело в том,
что если при всех них царит распущенность, демокра-
тический образ жизни торжествует победу; если же
всюду царит порядок, то жизнь при демократии ока-
зывается наихудшей, а наилучшей — при монархии,
если не считать седьмой вид: его-то следует, как бога от
людей, отличать от всех прочих видов правления.
Сократ-мл. Да, видно, все это так и бывает и
происходит, и надо поступать, как ты говоришь.
Чужеземец. Надо также отличать участников
всех этих правлений от сведущего правителя, ибо они
не государственные деятели, а нарушители порядка,
защитники величайших химер; да и сами они всего
лишь химеры, крупнейшие подражатели и шарлатаны
и потому — величайшие софисты среди софистов.
Сократ-мл. Точнехонько метнул ты это слово
в так называемых политиков!

Политик 175
Чужеземец. Пусть! Это будет у нас совсем слов-
но драма: согласно сказанному, мы видим шумную
ораву кентавров и сатиров, которую необходимо от-
странить от искусства государственного правления:
и вот теперь, хоть и с трудом, орава эта отстранена.
Сократ мл. Да, очевидно.
Чужеземец. Остается еще один род, и отделить
его — дело более трудное, так как он и ближе к цар-
скому роду, и в то же время труднее для постижения.
Но мне кажется, мы напоминаем людей, очищающих
золото.
Сократ-мл. Почему?
Чужеземец. Ведь мастера отделяют сначала зем-
лю, камни и прочие вещи такого рода. После этого
остаются только ценные примеси, родственные золоту,
которые можно отделить лишь с помощью огня — медь
и серебро, а иногда и адамант; они с трудом выделяют-
ся путем плавления и испытываются пробным камнем,
и лишь после этого мы можем любоваться беспримес-
ным, чистым золотом — золотом, как таковым.
Сократ-мл. Да, говорят, что это происходит
именно так.
Чужеземец. Значит, видно, подобным же обра-
зом следует нам теперь отделить от политического зна-
ния все инородное, чуждое ему и недружественное
и оставить только ценное и сродное. А это — военное
искусство, судебное и ораторское, поскольку послед-
нее связано с царским искусством и помогает ему
управлять делами города с помощью убеждения, скло-
няющего к справедливости. Лишь отделив все это по
возможности легким способом, можно будет увидеть
то, что мы имеем, обнаженным, единственным в сво-
ем роде.
Сократ-мл. Ясно, что надо попытаться это сде-
лать.

176 Платон
Чужеземец. Если это зависит от попытки, то
искомое обнаружится. Давай, попытаемся выявить его
с помощью музыки. Скажи мне…
Сократ-мл. Что именно?
Чужеземец. Есть ли у нас музыкальная наука
и вообще наука, дающая знание всего того, что связа-
но с умелостью рук?
Сократ-мл. Есть.
Чужеземец. Что же? Не скажем ли мы, что на-
ука о том, следует ли нам изучать какую-либо из этих
наук или нет, также будет относящимся к этим наукам
знанием?
Сократ-мл. Да, скажем.
Чужеземец. Однако мы скажем, что это знание
будет отличным от тех?
Сократ-мл. Да.
Чужеземец. Так как же: ни одна из этих наук не
должна управлять другой? Или все они должны управ-
лять этой отличной от них наукой? Или, наоборот, она
должна быть распорядительницей и управительницей
их всех?
Сократ-мл. Она должна управлять остальными.
Чужеземец. Значит, ты считаешь, что та наука,
которая указывает, надо ли обучаться, должна управ-
лять у нас теми, которые обучают и направляют?
Сократ-мл. Конечно.
Чужеземец. И та наука, которая указывает,
надо ли применять убеждение или нет, должна управ-
лять той, что владеет убеждением?
Сократ-мл. Как же иначе?
Чужеземец. Пусть так. Какой науке мы припи-
шем уменье убеждать большинство, толпу не с помо-
щью поучения, а путем воздействия на воображение?
Сократ-мл. Я думаю, ясно, что это надо отнес-
ти к ораторскому искусству.

Политик 177
Чужеземец. А в вопросе, нужно ли действовать
по отношению к кому-то убеждением, силой или здесь
вообще надо воздержаться от действий, — какой науке
принадлежит решение?
Сократ-мл. Той, которая управляет наукой убе-
ждения и речи.
Чужеземец. А это будет, думаю я, не иная ка-
кая-нибудь наука, но способность управлять государ-
ством.
Сократ-мл. Ты прекрасно сказал.
Чужеземец. Как видно, ораторское искусство
легко отделяется от политического в качестве иного
вида, подчиненного этому.
Сократ-мл. Да.
Чужеземец. А вот что следует думать о такой
способности?..
Сократ-мл. О какой же?
Чужеземец. О той, которая определяет, как
надо вести войну со всеми, с кем мы решили воевать:
будет такая способность искусством или нет?
Сократ-мл. Как же можно не отнести к искус-
ствам то, что рождается из всего военачальнического
и воинского опыта?
Чужеземец. А науку, сведущую и умеющую
дать совет относительно того, надо ли воевать или луч-
ше покончить дело миром, будем мы считать отличной
от этой способности или одинаковой с ней?
Сократ-мл. Следуя сказанному раньше, ее сле-
дует считать иной.
Чужеземец. Обозначим ли мы ее как управляю-
щую названной ранее, если будем следовать прежнему
нашему способу?
Сократ-мл. Полагаю, что да.
Чужеземец. Но какую же науку решимся мы на-
звать владычицей всего этого великолепного и огром-

17 8 Платон
ного воинского искусства, кроме науки подлинно цар-
ской?
Сократ-мл. Кроме нее, нельзя назвать никакой.
Чужеземец. Значит, мы не призна ем, что поли-
тическое искусство — это воинская наука, то есть на-
ука подсобная?
Сократ-мл. Это невозможно.
Чужеземец. Давай же рассмотрим и уменье су-
дей, справедливо творящих суд.
Сократ-мл. Конечно, рассмотрим и это.
Чужеземец. Итак, способно ли оно на что-ни-
будь большее, чем, приняв во внимание все взаимные
обязательства, утвержденные в качестве законных ца-
рем-законодателем, судить, рассматривая, какие из
них выполняются справедливо, а какие — несправед-
ливо? Собственная же его добродетель проявляется
в том, что ни ради даров, ни из страха или из сострада-
ния, а также из вражды или дружбы оно не склоняется
к нарушению распоряжений законодателя при разборе
взаимных обвинений тяжущихся сторон.
Сократ-мл. Да, не иначе: деятельность этой
способности заключена примерно в названных тобой
границах.
Чужеземец. Итак, мы нашли, что мощь судей-
ской власти — не царственная: власть эта — храни-
тельница законов и служанка царской мощи.
Сократ-мл. Видимо, так.
Чужеземец. Следовательно, относительно всех
перечисленных знаний надо заметить, что ни одно из
них не оказалось искусством государственного управ-
ления. То искусство, которое действительно является
царским, не должно само действовать, но должно
управлять теми искусствами, которые предназначены
для действия; ему ведомо начало и развитие важней-
ших дел в государстве, благоприятное и неблагоприят-

Политик 179
ное для них время, и все прочие искусства должны
исполнять его повеления.
Сократ-мл. Правильно.
Чужеземец. Поэтому те искусства, которые мы
только что перечислили, не управляют ни друг другом,
ни самими собой, но каждое из них занимается сво-
ими делами и согласно особенностям этих дел по
справедливости носит соответствующее имя.
Сократ-мл. Видимо, так.
Чужеземец. Если же обозначить одним именем
способность того искусства, которое правит всеми про-
чими и печется как о законах, так и вообще обо всех
делах государства, правильно сплетая всё воедино, то
мы по справедливости назовем его политическим.
Сократ-мл. Безусловно.
Чужеземец. Теперь, когда все виды его деятель-
ности в государстве нам стали ясны, давай рассмотрим
его по образцу ткацкого искусства.
Сократ-мл. Отлично!
Чужеземец. Итак, нам надо сказать о царском
плетении, каково оно, каким образом сплетается и ка-
кая из него получается ткань.
Сократ-мл. Это ясно.
Чужеземец. Трудную же, кажется, вещь необ-
ходимо нам объяснить!
Сократ-мл. Во всяком случае это нужно сде-
лать.
Чужеземец. Итак, часть добродетели некото-
рым образом отличается от всего вида в целом, хотя
любители препираться относительно слов и сочтут это
уязвимым с точки зрения большинства.
Сократ-мл. Я не понял тебя.
Чужеземец. Сейчас повторю. Ведь мужество,
думаю я, ты считаешь одной из частей добродетели?
Сократ-мл. Да, конечно.

180 Платон
Чужеземец. Однако рассудительность отлична
от мужества, хотя и она есть часть добродетели.
Сократ-мл. Да.
Чужеземец. Осмелимся же выдвинуть касатель-
но того и другого некое странное положение.
Сократ-мл. Какое?
Чужеземец. Что во многих случаях они в ка-
ком-то смысле находятся в отношениях сильного вза-
имного противоречия и раздора.
Сократ-мл. Что ты имеешь в виду?
Чужеземец. Весьма необычное положение: ведь
обыкновенно считается, что все части добродетели ме-
жду собой в ладу.
Сократ-мл. Да.
Чужеземец. Посмотрим же, приложив поболь-
ше внимания, так ли все просто обстоит на самом деле,
или же есть здесь скорее нечто, находящееся в разладе
с родственными частями?
Сократ-мл. Что ж, говори, как это надо рассма-
тривать.
Чужеземец. Во всем вообще следует выделять
то, что мы называем прекрасным, но при этом делим
на два противоположных вида.
Сократ-мл. Скажи яснее.
Чужеземец. Не хвалил ли ты когда-нибудь сами
ли не слышал, как хвалят другие стремительность и
живость, — касалось ли это движений тел, душ или го-
лосов, как самих по себе так и их изображений, давае-
мых музыкой или живописью?
Сократ-мл. Конечно. Как же иначе?
Чужеземец. Припоминаешь ли ты, как это де-
лают в каждом из этих случаев?
Сократ-мл. Нет, совсем не помню.
Чужеземец. Смогу ли я на словах объяснить
тебе, как я это себе представляю?

Политик 181
Сократ-мл. Почему бы и нет?
Чужеземец. Тебе это кажется очень легким! Да-
вай же рассмотрим все это в противоположных родах.
Всякий раз, когда мы неоднократно восхищаемся жи-
востью, напористостью и стремительностью мысли или
тела, а также и голоса, мы, выражая свою похвалу, поль-
зуемся одним-единственным словом — «мужество».
Сократ-мл. Как это?
Чужеземец. Мы говорим в этих случаях: «муже-
ственно и стремительно», «живо и мужественно»,
а также «напористо и мужественно». И всякий раз,
прилагая такое слово ко всем подобным натурам, мы
произносим им похвалу.
Сократ-мл. Да.
Чужеземец. Далее. А вид спокойных проявлений
разве не хвалим мы часто в самых различных случаях?
Сократ-мл. И даже очень.
Чужеземец. Говорим ли мы в этих случаях,
что-то противоположное или то же самое?
Сократ-мл. Что ты хочешь этим сказать?
Чужеземец. А то, что, восхищаясь проявления-
ми мысли, мы называем их всякий раз спокойными
и рассудительными; точно так же о действиях мы гово-
рим, что они размеренны и мягки, о голосах — что они
нежны и глубоки, а обо всяком вообще ритмическом
движении и музыке — что они умеренно неторопливы:
таким образом, мы прилагаем ко всему этому имя не
мужества, а упорядоченности.
Сократ-мл. Сущая правда.
Чужеземец. А когда-то и другое кажется нам
неуместным, мы меняем наименования, выражая тем
самым свое порицание.
Сократ-мл. Каким образом?
Чужеземец. Если что-то кажется нам происхо-
дящим живее и стремительнее, чем положено, или

182 Платон
представляется более жестким, чем нужно, мы называ-
ем это заносчивым и безумным; то же, что медленнее,
тяжеловеснее и мягче должного, мы называем робким
и неповоротливым. И почти всегда мы находим, что
рассудительная натура и мужественная противопо-
ложны друг другу, как две враждующие между собой
идеи, никогда не смешивающиеся между собой в со-
ответствующих каждой из них делах, и, если мы по-
смотрим внимательнее, те, кто носит их в своих ду-
шах, испытывают между собой разлад.
Сократ-мл. Какого рода разлад?
Чужеземец. Во всем том, о чем мы сейчас гово-
рим, а также, видимо, и во многом другом. Ведь, я ду-
маю, одобряя то, что им сродно, как нечто им близкое,
и порицая, напротив, то, что близко тем, кто от них
отличается, они вступают в самые враждебные отно-
шения —и касательно многих вещей — друг с другом.
Сократ-мл. Видимо, это так.
Чужеземец. А между тем подобный раздор этих
двух видов — самое настоящее ребячество, которое
в важных делах государства оборачивается зловред-
нейшим из недугов.
Сократ-мл. О чем ты говоришь?
Чужеземец. Я говорю обо всем ходе жизни.
Ведь те, кто отличается упорядоченностью, всегда го-
товы жить мирно, занимаясь собственными делами
и не вмешиваясь в чужие; таково же и их обращение со
своими домочадцами и с другими городами: они все-
гда готовы поддерживать с ними мир. Из-за такой
чрезмерной любви к покою и досугу они незаметно
для самих себя становятся невоинственными и делают
такими же своих юношей. Поэтому-то они всегда ока-
зываются слабой стороной и часто незаметно для себя
самих их дети и все их государство за несколько лет
попадают в рабство.

Политик 183
Сократ-мл. Ты говоришь о тяжкой и страшной
беде.
Чужеземец. А что же те, кто склоняется больше
к мужеству? Разве бывает не так, что, постоянно во-
влекая свои города в войны, они из-за чрезмерной
страсти к подобного рода жизни навлекают на себя
вражду многих могущественных людей и либо совсем
губят свою родину, либо отдают ее в рабство и подчи-
нение вражеским государствам?
Сократ-мл. Бывает и так.
Чужеземец. Как же не сказать, что в подобных
обстоятельствах оба этих рода оказываются между со-
бой в отношениях великой вражды и разлада?
Сократ-мл. Иначе сказать нельзя.
Чужеземец. Итак, не обнаружили ли мы того,
что искали с самого начала, а именно, что части доб-
родетели немало различаются между собой по своей
природе, а также и те, кто ими обладает?
Сократ-мл. Да, похоже, что это так.
Чужеземец. Присовокупим же сюда и следую-
щее… Сократ мл. Что именно?
Чужеземец. Разве какое-нибудь из связующих
искусств, творя любое свое произведение, даже самое
ничтожное, составляет его намеренно из негодных
и добротных частей, или же, наоборот, всякое искус-
ство по возможности отбрасывает все негодное, а бе-
рет полезное и нужное и уже из всего этого, сводя его
воедино — будь все эти вещи между собой подобны
или неподобны, — творит некую единую идею и силу?
Сократ-мл. Как же иначе?
Чужеземец. Значит, и истинное по своей при-
роде искусство государственного правления не станет
намеренно составлять какое-либо государство из хоро-
ших людей и дурных, но, как это ясно, сначала испы-
тает их словно шутя, а испытав, передаст на воспита-

18 4 Платон
ние тем, кто способен воспитывать и содействовать
подобному воспитанию, руководить же ими и направ-
лять их будет само, подобно тому как ткацкое искус-
ство руководит чесальщиками и другими мастерами,
подготавливающими все остальное, требующееся для
тканья: оно будет указывать каждому из мастеров, ка-
кое надо выполнить дело, полезное для задуманной им
ткани.
Сократ-мл. Да, безусловно.
Чужеземец. Точно таким же образом, кажется
мне, и царское искусство, само владея способностью
повелевать, не допускает, чтобы приставленные к это-
му делу законом учители и воспитатели, все до едино-
го, воспитывали и упражняли характер, не соответ-
ствующий задуманной им смеси, но приказывает вос-
питывать лишь такой, смешанный нрав. А кто не
способен одновременно стать причастным и разумно-
му, и мужественному нраву, а также всему остально-
му, направленному к добродетели, но силой дурной
природы отбрасывается ко всему кощунствен ному,
к заносчивости и несправедливости, тех оно карает
смертью, изгнанием и другими тяжелейшими карами.
Сократ-мл. Да, это считается правильным.
Чужеземец. Тех же, кто погрязает в невежестве
и крайней низости, оно впрягает в рабское ярмо.
Сократ-мл. Совершенно верно.
Чужеземец. Из остальных же, чья природа спо-
собна под воздействием воспитания склониться к бла-
городному началу и поддаться смешению, требуемому
искусством, оно тех, кто более склонен к мужеству
и по своей крепости почитается им подобными ткац-
кой основе, и других, кто склонен к порядку и потому
используется им, — если продолжить уподобление, —
в качестве похожей на уто к пышной и мягкой пряжи
(причем устремления тех и других прямо противопо-

Политик 185
ложны), старается каким-то способом связать и пере-
плести…
Сократ-мл. Каким же именно способом?
Чужеземец. Прежде всего оно соединяет между
собой по сродству вечносущую часть их душ боже-
ственной связью, а уж после того животную часть их
душ — связью человеческой.
Сократ-мл. Что? Как ты говоришь?
Чужеземец. Я говорю, что истинное мнение
о прекрасном, справедливом и добром, а также обо
всем противоположном, когда оно прочно, рождаясь
в душах, образует нечто божественное в божественной
же природе.
Сократ-мл. Так оно и подобает.
Чужеземец. Мы знаем, что только политик и
хороший законодатель способны с помощью музы
царского искусства внушить истинное мнение тем, кто
причастен правильному воспитанию, как мы сейчас
говорили.
Сократ-мл. Это похоже на правду.
Чужеземец. Того же, кто в этом немощен, мы
никогда не назовем тем именем, которое сейчас ищем.
Сократ-мл. Совершенно верно.
Чужеземец. Что же? Разве мужественная душа,
восприняв подобную истину, не станет более кроткой
и причастной всему справедливому? А не приобщив-
шись к ней, разве не отклонится она более в сторону
звериной природы?
Сократ-мл. Как же иначе?
Чужеземец. А что будет с кроткой природой?
Разве, восприняв подобные мнения, не станет она
подлинно рассудительной и разумной, особенно в го-
сударственной жизни? А если она не приобщится
к тому, о чем мы говорим, разве не приобретет она по-
зорнейшую и справедливую славу глупости?

186 Платон
Сократ-мл. Несомненно.
Чужеземец. Итак, мы скажем, что эта связь и
сплетение никогда не будут прочными и монолитны-
ми между злыми, а также между злыми и добрыми
и что никакое знание нельзя серьезно использовать,
когда речь идет о подобных людях.
Сократ-мл. Да. И как это сделать?!
Чужеземец. Прочными же они будут лишь в том
случае, если будут даны законами только тем, кто вос-
питан с рождения согласно своей природе. Только для
них будет действительно это средство царского искус-
ства и только таким образом будет еще божественнее
связь частей добродетели неподобных между собой
душ, устремляющихся в противоположные стороны.
Сократ-мл. Сущая правда.
Чужеземец. Остальные же связи, человеческие,
коль скоро эта, божественная, уже установлена, не-
трудно уразуметь, а уразумевши — установить.
Сократ-мл. Как же? Ио каких связях ты гово-
ришь?
Чужеземец. О законах, касающихся общения
между собой дочерей на выданье и сыновей, и особен-
но о выдаче замуж и женитьбах: ведь большинство лю-
дей неправильно соединяются для рождения детей.
Сократ-мл. Как это?
Чужеземец. Погоня в таких делах за богатством
и могущественным родством заслуживает ли серьезно-
го порицания?
Сократ-мл. Отнюдь.
Чужеземец. Скорее будет справедливым упрек-
нуть тех, кто в подобных делах хлопочет о происхо-
ждении — если они делают это неверно.
Сократ-мл. Естественно.
Чужеземец. А ведь делают они это без доста-
точного основания, заботясь лишь о минутном покое,

Политик 187
и потому выбирают себе подобных, тех же, кто на них
непохож, отталкивают, отмеривая им величайшую
меру нерасположения.
Сократ-мл. А именно?
Чужеземец. Те, кто отличается упорядоченно-
стью, ищут нрав, подобный их собственному, и по воз-
можности берут жен из таких же родов, а дочерей сво-
их стараются выдать в такие семьи. То же самое делает
мужественный род людей, когда гонится за своей соб-
ственной природой, в то время как оба рода должны
были бы делать прямо противоположное.
Сократ-мл. Как это? Да и ради чего?
Чужеземец. А потому, что мужество многих ро-
дов, не смешанное от рождения с благоразумной при-
родой, сначала наливается силой, под конец же пре-
вращается в совершеннейшее безумие.
Сократ-мл. Естественно.
Чужеземец. Душа же, чересчур исполненная
скромности и не смешанная с дерзновенной отвагой,
передаваясь из поколения в поколение, становится бо-
лее вялой, чем следует, и в конце концов полностью
впадает в уродство.
Сократ-мл. И это, естественно, случается та-
ким образом.
Чужеземец. Я сказал, что в правильных связях
нет ничего невозможного, если только оба рода будут
иметь одну заботу — о совершенстве. Это-то и есть це-
ликом и полностью дело царского ткачества: оно ни
в коем случае не должно допускать, чтобы рассудитель-
ные характеры отдалялись от мужественных, но дол-
жно сплетать их вместе единомыслием и почестями,
бесчестьем и славой, а также взаимной выдачей обяза-
тельств и, изготовляя таким образом мягкую и в то же
время прочную ткань, всегда предоставлять государ-
ственные должности обоим этим родам совместно.

Сократ-мл. Как это?
Чужеземец. Если где-нибудь есть нужда в од-
ном правителе, надо избрать такого распорядителя,
чтобы он имел оба указанных качества; там же, где
требуется много правителей, надо смешивать их между
собой в равных количествах: ведь в высшей степени
мягкому, справедливому и спасительному нраву благо-
разумных правителей недостает резкости, своего рода
острой и действенной дерзновенности.
Сократ-мл. По-видимому, и это верно.
Чужеземец. Мужественность же уступает в свою
очередь справедливости и мягкости этих людей; зато
она куда дерзновеннее в деле. И не возможно, чтобы
в государствах все шло хорошо, если в них не будет
того и другого рода.
Сократ-мл. Да, иначе не может быть.
Чужеземец. И так, вот что мы называем завер-
шением государственной ткани: царское искусство
прямым плетением соединяет нравы мужественных
и благоразумных людей, объединяя их жизнь едино-
мыслием и дружбой и создавая таким образом велико-
лепнейшую и пышнейшую из тканей. Ткань эта обви-
вает всех остальных людей в государствах — свобод-
ных и рабов, держит их в своих узах и правит и
распоряжается государством, никогда не упуская из
виду ничего, что может сделать его, насколько это по-
добает, счастливым.
Сократ-мл. Превосходно изобразил ты нам, чу-
жеземец, царственного мужа — политика.

ЗАКОНЫ

Законы 191
КHИГА I
Афинянин, Клиний, Мегилл
Афинянин. Бог или кто из людей, чужеземцы,
был виновником вашего законодательства?
Клиний. Бог, чужеземец, бог, говоря по правде.
У нас это Зевс, у лакедемонян же, откуда родом Ме-
гилл, я полагаю, назовут Аполлона. Не так ли?
Мегилл . Да.
Афинянин. Неужели ты утверждаешь, согласно
Гомеру, что Минос каждые девять лет отправлялся для
бесед к своему отцу и, сообразно его откровениям,
устанавливал законы для ваших государств?
Клиний. У нас в са мом деле рассказывают это,
а также и то, что брат Миноса Радамант — конечно,
вам знакомо это имя — был в высшей степени спра-
ведлив. О нем мы, критян е, сказали бы, что он по
нраву заслужил эту похвалу своим тогдашним право-
судием.
Афинянин. Прекрасная слава, вполне подо-
бающая сыну Зевса. Так как вы оба, ты и Мегилл, вос-
питаны в покоящихся на законах нравах, я надеюсь,
что мы не без удовольствия совершим наш путь, бесе-
дуя о нынешнем государственном устройстве и о зако-
нах. Во всяком случае дорога из Кноса к гроту и святи-
лищу Зевса, как мы слышали, для этого подходит: по
пути, верно, встречаются тенистые места под высоки-
ми деревьями, где можно будет отдохнуть от этого
зноя. В наши лета нам следует часто делать передышки

192 Платон
в подобных местах и так полегоньку совершить весь
путь, ободряя друг друга речами.
К л и н и й. К тому же, чужеземец, когда мы немно-
го пройдем вперед, нам встретятся в рощах удивитель-
но высокие и красивые кипарисы, а также и луга, где
мы сможем передохнуть и побеседовать.
Афинянин. Ты прав.
Клиний. Да, но, когда мы их увидим, мы еще не
так о них отзовемся. Однако отправимся, в добрый час!
Афинянин. Да будет так! Скажи мне, с какой
целью закон установил у вас совместные трапезы, гим-
насии и ваш способ вооруже ния?
Клиний. Я думаю, чужеземец, всякий легко пой-
мет наши установления. Ведь вы видите природу мест-
ности всего Крита: это не равнина, как Фессалия. По-
этому-то фессалий цы больше пользуются конями, мы
же передвигаемся пешком. Неровность местности бо-
лее подходящая для упражнения в беге; из-за нее
и оружие по необходимости должно быть легким, что-
бы не обременять при беге, для этого по своей легко-
сти кажутся подходящими лук и стрелы. Все это у нас
еприспособлено к войне, и законодатель, по-моему,
установил все, принимая в соображение именно вой-
ну; так он ввел сисситии, имея в виду, мне кажется,
что на время походов сами обстоятельства вынуждают
всех иметь общий стол — ради собственной своей без-
опасности. Он заметил, я думаю, неразумие большин-
ства людей, не понимающих, что у всех в течение жиз-
ни идет непрерывная война со всеми государствами.
Если же на войне, во имя безопасности, следует иметь
общий стол и надо, чтобы стражами были какие-то на-
чальники и их подчиненные, люди организованные,
то именно так надо поступать и в мирное время. Ибо
то, что большинство людей называет миром, есть толь-
ко имя, на деле же от природы существует вечная не-

Законы 193
примиримая война между всеми государствами. Став
на эту точку зр ения, ты, пожалуй, найдешь, что крит-
ский законодатель установил все наши общественные
и частные учреждения ради войны; он заповедал охра-
нять законы именно согласно с этим, так как никакое
достояние, никакое занятие, вообще ничто не прине-
сет никому пользы, если не будет победы на войне:
ибо все блага побежденных достаются победителю.
Афинянин. Мне кажется, чужеземец, ты пре-
красно подготовлен, чтобы постичь критские законы.
Но разъясни мне еще вот что: из данного тобой опре-
деления благоустроенного государства вытекает, на-
сколько я могу судить, что его надо устроять так, что-
бы оно побеждало на войне остальные государства. Не
так ли?
Клиний. Конечно. Я думаю, и Мегилл того же
мнения.
Мегилл. Как же иначе, мой друг, мог бы отве-
тить любой лакедемонянин?
Афинянин. Но это положение, верное для взаи-
моотношений государств, не может ли оказаться иным,
когда речь пойдет об отношениях поселков?
Клиний. Никоим образом.
Афинянин. Значит, оно одинаково верно в обо-
их случаях?
Клиний. Да.
Афинянин. Что же? Оно одинаково в приложе-
нии к отношениям и между двумя домами одного по-
селка, и между двумя людьми?
Клиний. Одинаково.
Афинянин. Должен ли думать каждый человек,
что он сам себе враг, или не должен? Что сказать на это?
Клиний. Афинский чужеземец, — я не хотел бы
назвать тебя «аттическим», так как, мне кажется, ты
скорее достоин быть назван по имени богини, — ты

19 4 Платон
сделал яснее наш у беседу, правильно вернув ее к нача-
лу. Так тебе легче будет обнаружить правильность на-
шего нынешнего утверждения, что все находятся
в войне со всеми как в общественной, так и в частной
жизни и каждый — с самим собой.
Афинянин. Что ты разумеешь, удивительный
ты человек?
Клиний. И здесь тоже, чужеземец, победа над
самим собой есть первая и наилучшая из побед. Быть
же побежденным самим собой всего постыднее и хуже.
Это и показывает, что в каждом из нас происходит
война с самим собой.
Афинянин. Давайте снова изменим течение на-
шей беседы. Так как каждый из нас либо сильнее са-
мого себя, либо слабее, то станем ли мы утверждать то
же самое по отношению к домам, поселкам, государ-
ствам или нет?
Клиний. Ты говоришь, что одни из них сильнее
самих себя, другие — слабее?
Афинянин. Да.
К л и н и й. Ты правильно поставил вопрос, ибо это
целиком и полностью приложимо и к государствам.
О том государстве, где лучшие побеждают большин-
ство худших, правильно было бы сказать, что оно
одерживает победу над самим собой и в высшей сте-
пени справедливо заслуживает хвалы за эту победу;
в противном же случае происходит противоположное.
Афинянин. Однако оставим в стороне вопрос,
может ли худшее оказаться сильнее лучшего (ведь это
требует более длинного рассуждения). Теперь я пони-
маю твои слова: если связанные родством несправед-
ливые граждане одного государства сойдутся в боль-
шом количестве с целью насильно поработить не столь
многочисленных справедливых граждан и если они
одержат над теми верх, то правильно можно было бы

Законы 195
сказать, что подобное государство ниже самого себя
и что вместе с тем оно и порочно. Наоборот, где не-
справедливые терпят поражение, там государство
сильнее и лучше.
Клиний. Сказанное тобой , чужеземец, весьма
необычно. Тем не менее совершенно необходимо это
принять.
Афинянин. Конечно. Обсудим и следующее:
может родиться много братьев, сыновей от одних и тех
же отца и матери; однако не будет ничего удивитель-
ного, если большинство из них окажется несправедли-
выми и лишь меньшинство — справедливыми.
Клиний. Конечно, нет.
Афинянин. Ни мне, ни вам не подобало бы го-
няться за словами, утверждая, что всякий дом и всякая
семья, где дурные люди одерживают верх, должна счи-
таться побежденной самой собой, в противном же слу-
чае — победившей. Ведь не ради благообразия или бе-
зобразия слов ведем мы это рассуждение сообразно
с пониманием большинства людей, но рассуждаем
о том, чтó в законах правильно по природе и чтó оши-
бочно.
Клиний. Ты сказал, чужеземец, сущую правду.
Мегилл. Прекрасно. Я также присоединяюсь к
только что сказанному.
Афинянин. Рассмотрим же еще вот что: не мо-
жет ли оказаться кто-либо судьей над упомянутыми
нами братьями?
Клиний. Конечно, может.
Афинянин. Какой же судья будет лучше: тот ли,
екоторый погубит дурных из них и постановит, чтобы
хорошие властвовали над собой сами, или тот, кто до-
стойных заставит властвовать, худших же, оставив им
жизнь, добровольно повиноваться? Представим себе
еще третьего, состязающегося в умении, судью, кото-

196 Платон
рый был бы таким, что, взяв подобную терзаемую раз-
дорами семью, никого бы не погубил, но примирил бы
их, установив на будущее время такие законы их взаи-
моотношений, чтобы они были друзьями.
К л и н и й. Подобный судья и законодатель был
бы несравненно лучше.
Афинянин. Между тем он, давая им законы,
имел бы в виду не войну, а как раз противоположное.
Клиний. Это правда.
Афинянин. А устроитель государства? Станет
ли он устроять жизнь, обращая больше внимания на
внешнюю войну, чем на внутреннюю, называемую ме-
ждоусобием? Последнее случается время от времени
в государствах, хотя всякий очень хотел бы, чтобы ме-
ждоусобий вовсе не было в его государстве, или, раз уж
они возникли, то чтобы они как можно скорее прекра-
тились.
Клиний. Очевидно, устроитель государства бу-
дет иметь в виду именно междоусобия.
Афинянин. Что предпочитает всякий: то ли
чтобы в случае междоусобия мир был достигнут путем
гибели одних и победы других, или же чтобы дружба
и мир возникли вследствие примирения и чтобы все
внимание было, таким образом, неизбежно обращено
на внешних врагов?
Клиний. Всякому хотелось бы, чтобы с его госу-
дарством случилось последнее.
Афинянин. Не так ли и законодателю?
Клиний. Как же иначе?
Афинянин. Не правда ли, всякий стал бы уста-
навливать законы ради наилучшей цели?
Клиний. Без сомнения.
Афинянин. А ведь самое лучшее — это не вой-
на, не междоусобия: не дай бог, если в них возникнет
нужда; мир же — это всеобщее дружелюбие. И победа

Законы 197
государства над самим собой относится, конечно, не
к области наилучшего, но к области необходимого.
Это все равно как если бы кто стал считать наилучшим
такое состояние тела, когда оно страждет и ему доста-
ется в удел врачебное очищение, и не обратил бы вни-
мания на состояние тела, когда оно в этом совсем не
нуждается. Точно так же не может стать настоящим
государственным человеком тот, кто, имея в виду бла-
гополучие всего государства и частных лиц, будет пре-
жде всего и только обращать внимание на внешние
войны. Не окажется он и хорошим законодателем,
разве только станет устанавливать законы, касающие-
ся войны, ради мира, а не законы, касающиеся мира,
ради военных действий.
Клиний. Кажется, чужеземец, это рассуждение
правильно. Однако я удивляюсь, что наши, а также ла-
кедемонские законоположения, столь тщательные,
установлены вовсе не ради этого.
Афинянин. Возможно. Но теперь не время нам
их сурово оспаривать. Нам дóлжно спокойно задавать
им вопросы, так как и мы, и они относимся к этому
с величайшей серьезностью. Следите, прошу вас, за
моим рассуждением. Возьмем сперва Тиртея, афиня-
нина родом, но приобре тшего лакедемонское гра-
жданство. Ведь среди всех он с особенным рвением
относится к войне, говоря:
Ни во что не считал бы и не помянул бы я мужа,
даже если бы он был самым богатым из людей и обла-
дал многими благами (здесь поэт перечисляет чуть ли
не все блага), если только он не будет всегда отличаться
в военном деле. Эти стихи, конечно, слышал и ты, Кли-
ний, Мегилл же, я думаю, прямо-таки ими пресыщен.
Мегилл. Конечно.
Клиний. Да и к нам они перекочевали из Лаке-
демона.

198 Платон
Афинянин. Давайте же теперь все сообща спро-
сим этого поэта примерно так: «О Тиртей, божествен-
нейший из поэтов! Ты кажешься нам мудрым и благим
за то, что ты отлично прославил отличившихся на вой-
не. Мы — я, Мегилл и этот вот житель Кноса Кли-
ний — вполне, по-видимому, с тобой в этом согласны.
Но нам хочется точно узнать, говорим ли мы о тех же
самых лицах, что и ты, или нет. Итак, скажи нам: не
правда ли, ты так же, как мы, ясно различаешь два
вида войны? Или ты смотришь иначе?» На это, я ду-
маю, даже тот, кто гораздо ниже Тиртея, ответит прав-
ду, т. е. что есть два вида войны: первый вид, который
мы все называем междоусобием, как мы только что
сказали, самый тягостный; второй же, как все мы, ду-
маю я, считаем, это война в случае раздора с внешни-
ми иноплеменными врагами; этот вид гораздо без-
обиднее первого.
Клиний. Без сомнения.
Афинянин. «Скажи-ка, каких людей и какой
вид войны ты разумел, столь превознося, прославляя
одних и порицая других? По-видимому, ты думал
о внешней евойне. По крайней мере ты сказал в своих
стихах, что не выносишь тех, кто не отваживается
…взирать на кровавое дело
И не стремится с врагом в бой рукопашный вступать.
Разве мы не вправе после этог о утверждать, что
и ты, Тиртей, видимо, всего более прославляешь тех,
кто отличился во внешней войне с иноземцами?» По-
жалуй, он признается в этом и согласится с нами.
Клиний. Конечно.
Афинянин. Такие люди прекрасны, но гораздо
лучше, добавим мы, те, кто отличился во втором, ве-
личайшем виде войны. В свидетельство мы можем

Законы 199
привести поэта Феогнида, гражданина сицилийских
Мегар, который говорит:
Злата ценнее, о Кирн, серебра бесконечно дороже
Тот, кто верным пребыл в междоусобной войне.
Мы утверждаем, что подобный ч еловек во время
более тяжкой войны несравненно лучше первого, чуть
ли не настолько, насколько справедливость, рассуди-
тельность и разумность, соединенные с мужеством,
лучше отдельно взятого мужества. Ибо во время ме-
ждоусобий никак нельзя остаться верным и здраво-
мыслящим, не обладая всей добродетелью в совокуп-
ности. Между тем многие из наемников — бóльшая их
часть, за редчайшими исключениями, люди смелые,
но несправедливые, наглые и чуть ли не самые нера-
зумные из всех — готовы бодро идти сражаться и даже
умереть в той войне, о которой говорит Тиртей.
Но какова теперь цель этого наш его рассуждения
и что мы этим хотим разъяснить? Очевидно, что
и здешний, критский законодатель, поставленный
Зевсом, как и любой другой хоть на что-то годный,
устанавливал законы, более всего имея в виду выс-
шую добродетель. Эта высшая добродетель и заклю-
чается, по словам Феогнида, в сохранении верности
среди опасностей, ее можно назвать совершенной
справедливостью. А та добродетель, которую всего
более прославляет Тиртей, хотя и прекрасна, да, кста-
ти, и приукрашена поэтом, однако самое правильное
было бы поставить ее, в смысле силы и ценности,
лишь на четвертое место.
Клиний. Чужеземец, неужели мы поместим на-
шего устроителя среди законодателей второго сорта?
Афинянин. Не его, дорогой мой, но нас самих,
если мы полагаем, будто Ликург и Минос установили

200 Платон
все лакедемонские и здешние законы, имея в виду
преимущественно войну.
Клиний. Но что же мы должны утверждать?
Афинянин. По-моему, истинно и справедливо
утверждать, беседуя о божественном государстве, что
устроитель, устанавливая в нем законы, имел в виду не
одну часть добродетели, притом самую ничтожную, но
всю добродетель в целом; сообразно с ее видами он
и исследовал законы, а не так, как это делают ныне-
шние законодатели, исследующие произвольно уста-
новленные виды. Ведь теперь каждый исследует и
устанавливает то, в чем у него в данное время нужда:
один — законы о наследовании и дочерях-наследни-
цах, другой — об оскорблениях действи ем, третий —
что-либо иное подобное, и так до бесконечности. Мы
же утверждаем, что правильный путь исследования
законов есть тот, на который вступили мы. Я весьма
восхищен твоей попыткой истолкования законов (ибо
правильно начать именно с добродетели и утверждать,
что ради нее-то и установил устроитель свои законы).
Что же касается твоих слов, будто он законодатель-
ствовал, сообразуясь лишь с частью добродетели,
и притом с самой малой, это показалось мне невер-
ным, и потому-то я и предпринял все дальнейшее рас-
суждение. Хочешь, я скажу тебе, как мне было бы же-
лательно, чтобы ты рассуждал, а я слушал?
Клиний. Конечно, чужеземец.
Афинянин. Надо было бы сказать так: «Крит-
ские законы, чужеземец, недаром особенно славятся
среди эллинов. Они правильны, так как делают счаст-
ливыми тех, кто ими пользуется, предоставляя им все
блага. Есть два рода благ: одни — человеческие, дру-
гие — божественные. Человеческие зависят от боже-
ственных. И если какое-либо государство получает
бóльшие блага, оно одновременно приобретает и мень-

Законы 201
шие, в противном же случае лишается и тех и других.
Меньшие блага — это те, во главе которых стоит здо-
ровье, затем идет красота, на третьем месте — сила
в беге и в остальных телесных движениях, на четвер-
том — богатство, но не слепое, а зоркое, спутник ра-
зумности. Первое же и главенствующее из божествен-
ных благ — это разумение; второе — сопутствующее
разуму здравое состояние души; из их смешения с му-
жеством возникает третье благо — справедливость;
четвертое благо — мужество. Все эти блага по своей
природе стоят впереди тех, и законодателю следует
ставить их в таком же порядке. Затем ему надлежит
убедить сограждан, что все остальные предписания
имеют в виду именно это, то есть земные блага обра-
щены на божественные, а все божественные блага на-
правлены к руководящему разуму. Законодателю сле-
дует позаботиться о браках, соединяющих людей, за-
тем — о рождении детей и воспитании как мужчин,
так и женщин еот ранних лет и до зрелых — вплоть до
старости. Он должен заботиться о том, чтобы почет,
как и лишение его, были справедливыми, наблюдать
людей во всех их взаимоотношениях, интересоваться
их скорбями и удовольствиями, а также всевозможны-
ми вожделениями и страстями, своевременно выражая
им порицание и похвалу посредством самих законов.
И что касается гнева и страха, то есть душевных потря-
сений, которые происходят вследствие несчастья или
вследствие освобождения от них при счастье, а также
всех состояний, которые бывают с людьми во время
болезней, войны, бедности и при противоположных
обстоятельствах, — в отношении всего этого законода-
телю следует и поучать граждан, и определять, чтó хо-
рошо и чтó дурно в каждом отдельном случае. Потом
законодателю необходимо оберегать достояние гра-
ждан и их расходы и знать, в каком они положении;

202 Платон
следить за всеми добровольными и недобровольными
сообществами и их расторжениями и знать, насколько
при этом выполняются взятые на себя взаимные обя-
зательства. Законодатель должен наблюдать, где осу-
ществляется справедливость, а где нет; он должен
установить почести тем, кто послушен законам, а на
ослушников налагать положенную кару, и так до тех
пор, пока не рассмотрит до конца все государственное
сустройство вплоть до того, каким образом дóлжно
в каждом отдельном случае погребать мертвых и какие
уделять им почести. Обозрев все это, законодатель по-
ставит надо всем этим стражей, из которых одни будут
руководствоваться разумением, другие — истинным
мнением, так чтобы разум, связующий все это, явил
рассудительность и справедливость вопреки богатству
и честолюбию». Мне, чужеземцы, раньше да и по сей
день желательно было, чтобы вы именно так разобра-
ли, каким образом все это содержится в так называе-
мых законах Зевса и Пифийского Аполлона, установ-
ленных Миносом и Ликургом, и каким путем все это
получает известную стройность: для человека, сведу-
щего в законах благодаря ли искусству или какому-то
навыку, это вполне очевидно, нам же, всем осталь-
ным, далеко не ясно.
Клиний. Как же дóлжно излагать дальнейшее,
чужеземец?
Афинянин. Мне думается, нам надо начать все
сызнова, как мы и делали, и прежде всего разобрать
обычаи, касающиеся мужества. Затем, если хотите, мы
перейдем к другому виду добродетели, а потом —
к третьему. Способ, которым мы станем разбирать
первый вид добродетели, возьмем за образец и с его
помощью попытаемся истолковать остальные ее виды,
доставляя себе этим в пути утешение. Под конец же,

Законы 203
если богу угодно, мы покажем, как все то, что мы те-
перь разобрали, относится к добродетели в целом.
Мегилл. Прекрасно сказано; прежде всего попы-
тайся привлечь к суду Клиния, этого нашего хвалителя
Зевса.
Афинянин. Попробую, а также тебя и себя са-
мого. Ведь наше рассуждение общее. Итак, скажите,
утверждаем ли мы, что совместные трапезы и гимна-
сии законодатель изобрел для войны?
Мегилл. Да.
Афинянин. Что же еще третье и четвертое? Ведь
для обозначения частей добродетели — впрочем, их
можно называть и иначе, лишь бы ясен был смысл —
нам, пожалуй, понадобится подобное перечисление.
Мегилл. Я, да и любой лакедемонянин сказал
бы, что третьей была изобретена охота.
Афинянин. Попытаемся, если только сможем,
указать четвертое и пятое.
Мегилл. Я попытался бы поставить на четвертом
месте выносливость в перенесении боли; это у нас ча-
сто случается в драках и при кражах, сопровождаю-
щихся всякий раз побоями. Кроме того, подобную вы-
носливость чудесно воспитыв ает и так называемая
криптия, с нею связано хождение зимой босиком, спа-
нье без постелей, обслуживание самого себя без помо-
щи слуг, скитание ночью и днем по всей стране. Пред-
ставляется случай проявить чрезвычайную вынос-
ливость и на наших гимнопедиях, где приходится
преодолевать силу зноя, да и очень многое другое, что
перечислять было бы, пожалуй, бесконечно долго.
Афинянин. Ты говоришь хорошо, лакедемон-
ский гость! Но скажи мне, что будем мы считать муже-
ством? Лишь борьбу со страхом и страданием или же
и с тоской, с удовольствиями, с ужасными, обольсти-

20 4 Платон
тельными соблазнами, которые делают мягкими, точ-
но воск, души даже и тех людей, что считают себя не-
приступными?
Мегилл. Я думаю, что борьбу со всем этим.
Афинянин. Припомним же предшествующие
рассуждения. Клиний утверждал, что и государство,
и отдельный человек могут быть ниже самих себя. Не
так ли, кносский гость?
Клиний. Разумеется, так.
Афинянин. Теперь, кого мы назовем дурным:
того ели, кто побежден страданиями, или скорее того,
кто побежден удовольствиями?
Клиний. Мне кажется, последнего. Ведь все мы
признаём, что тот, над кем властвуют удовольствия,
оказывается ниже самого себя, и притом несравненно
более постыдным образом, чем тот, кем владеет стра-
дание.
Афинянин. Неужели же законодатели Зевса и
Аполлона Пифийского своими законами требовали
увечного мужества, способного сопротивляться лишь
слева, а справа, по отношению к тонким обольщени-
ям, бессильного? Или они требовали и того и другого?
Клиний. И того и другого, по-моему.
Афинянин. Не показать ли нам теперь, какие
обычаи в обоих ваших государствах хотя и позволяют
не избегать удовольствий, как не избегнешь и страда-
ния, однако умеряют их, принуждая и убеждая при по-
мощи наград властвовать над ними? Где именно в за-
конах содержатся те же постановления об удоволь-
ствиях, что и об огорчениях? Пусть будет указано, чтó
делает у вас одних и тех же людей одинаково муже-
ственными как по отношению к боли, так и по отно-
шению к удовольствиям и заставляет их побеждать то,
что следует побеждать, ничуть не подчиняясь самым
близким и грозным врагам.

Законы 205
Мегилл. Пожалуй, чужеземец, мне не удастся
указать на значительные и ясные законы, касающие-
ся удовольствий, как я это мог сделать при наличии
многих законов, противопоставленных скорби. Но,
быть может, я смогу указать на кое-какие мелкие уза-
конения.
Клиний. Точно так же и я вряд ли смогу указать
на что-либо подобное в критских законах.
Афинянин. В этом нет ничего удивительного,
лучшие из чужеземцев! Однако не станем раздражать-
ся, но отнесемся мягко друг к другу, если кто из нас,
желая отыскать истину и высшее благо, подвергнет
порицанию что-либо в законах родины.
Клиний. Ты прав, афинский гость! Надо тебя
послушаться.
Афинянин. К тому же это не подошло бы и к
нашим летам, Клиний.
Клиний. Конечно, нет.
Афинянин. Надо было бы особо исследовать,
правильно ли порицают государственный строй Лаке-
демона и Крита или же нет. А то, что говорит об этом
большинство, я сам смог бы высказать, и, пожалуй,
в большей мере, чем вы. Ведь у вас — хотя вообще-то
ваши законы составлены надлежащим образом —
в особенности превосходен один закон, запрещающий
молодым людям исследовать, чтó в законах хорошо
и чтó нет, и повелевающий всем единогласно и вполне
единодушно соглашаться с тем, что в законах все хоро-
шо, ибо они установлены богами; иные же утвержде-
ния вовсе не следует допускать. Если у вас что-либо
подобное придет в голову человеку старому, он может
высказать свое мнение должностному лицу или чело-
веку своих лет, но только не в присутствии юноши.
Клиний. Ты совершенно прав, чужеземец; мне
кажется, ты, словно прорицатель, хорошо разгадал то-

206 Платон
гдашнее намерение законодателя — хотя ты и не был
там и верно его выразил.
Афинянин. Не правда ли, мы ничуть не погре-
шим против этого правила, если между собой, уеди-
нясь, станем рассуждать именно об этом? Ведь законо-
датель позволил это людям нашего возраста, да и
к тому же здесь нет молодых людей.
Клиний. Это правда. Поэтому смело укажи на
слабые стороны наших законов. Ведь нет ничего бес-
честного в познании плохого; наоборот, случается, что
это служит к исцелению, если принимается благо-
склонно и без зависти.
Афинянин. Прекрасно. Однако я не стану пори-
цать ваши законы, прежде чем по мере сил не рассмо-
трю их основательно. Я только выскажу свои недоуме-
ния. Ведь из всех эллинов у вас одних да еще, насколь-
ко нам известно, у варваров законодатель постановил
воздерживаться от величайших удовольствий и забав
и не отведывать их. Относительно же страданий и
страха он полагал именно так, как мы только что разо-
брали: если человеку, сс малолетства полностью их из-
бегавшему, придется столкнуться с неизбежными тру-
дами, страхами и страданиями, он будет обращен в бег-
ство и порабощен людьми, во всем этом искушенными.
Я полагаю, то же самое мог думать этот законодатель
и об удовольствиях. Он должен был сказать самому
себе так: «Если граждане с малолетства будут у нас не-
сведущи в самых больших удовольствиях, не станут
упражняться в их преодолении так, чтобы сладостное
стремление к удовольствиям не могло побудить их
к совершению позорных поступков, то с ними случит-
ся то же самое, что и с теми, кто уступает страху. Иным,
но еще более постыдным образом подчинятся они тем,
кто умеет господствовать над удовольствиями и приоб-
рел потребные для этого навыки, несмотря на то что

Законы 207
иной раз это люди попросту скверные. Душа граждан
станет в чем-то рабской и лишь отчасти свободной,
они вообще не будут достойны называться свободны-
ми и мужественными людьми».
Итак, смотрите, одобряете ли вы до известной сте-
пени что-либо из только что сказанного?
Клиний. Твои мысли казались нам убедитель-
ными, пока ты их излагал. Однако сразу поверить тебе
в столь важных вопросах было бы достойно скорее не-
разумного юноши.
Афинянин. Клиний и лакедемонский гость!
Если мы продолжим наш разбор в том порядке, какой
мы предложили раньше, то есть если после мужества
станем говорить о рассудительности, то какую разницу
заметим мы между этими государствами и теми, что
управляются кое-как? Ведь мы только что заметили
разницу между ними в деле войны.
Мегилл. Это не так-то просто. Пожалуй, сисси-
тии и гимнасии прекрасно изобретены для обеих этих
добродетелей.
А ф и н я н и н. По-видимому, чужеземцы, трудно
в вопросах государственного устроения установить и
на деле, и на словах что-либо бесспорное. Кажется,
это подобно тому, как для одного человеческого тела
невозможно установить один какой-либо образ жиз-
ни, который не оказался бы отчасти для него вредным,
отчасти полезным, хотя он один и тот же. Точно так же
гимнасии и сисситии во многом приносят пользу госу-
дарствам еще и поныне; однако в смысле междоусо-
бий они вредны. Это явствует из поступков милетской,
беотийской и фурийской молодежи. К тому же, веро-
ятно, эти учреждения извратили существ ующий не
только у людей, но даже и у животных древний и сооб-
разный с природой закон, касающийся любовных на-
слаждений. И в этом можно винить прежде всего ваши

208 Платон
государства, а также и те из остальных государств, где
более всего привились гимнасии. Как бы ни смотреть
на подобные вещи, шутливо ли или серьезно, прихо-
дится заметить, что наслаждение от соединения муж-
ской природы с женской, влекущего за собой рожде-
ние, уделено нам от природы, соединение же мужчины
с мужчиной и женщины с женщиной — противоесте-
ственно и возникло как дерзкая попытка людей, раз-
нузданных в удовольствиях. Мы все порицаем критян
за то, что они выдумали миф о Ганимеде. Так как они
были убеждены, что их законы происходят от Зевса,
они и сочинили о нем этот миф, чтобы вслед за богом
срывать цветы и этого наслаждения. Однако распро-
стимся с мифом. Когда люди исследуют законы, почти
все рассмотрение вращается вокруг удовольствий и
страданий как в государственной жизни, так и в част-
ной. Природа предоставила течь этим двум потокам.
Когда из них черпают как надо, когда надо и сколько
надо, то счастливы одинаково и государство, и част-
ные лица, и всякое живое существо, но когда это дела-
ют невежественно, да к тому же и не вовремя, тогда
людям выпадает на долю иная жизнь.
Мегилл. Чужеземец! Хоть сказанное тобой в ка-
ком-то отношении прекрасно, мы не в силах найти
слова для достойного ответа. Мне все-таки кажется
правильным, что лакедемонский законодатель повеле-
вает избегать удовольствий. Что же касается кносских
законов, то пусть придет им на помощь Клиний, если
ему угодно. Мне кажется, спартанские постановления
относительно удовольствий — лучшие в мире. Ибо
наш закон вообще изгоняет из пределов страны то,
под влиянием чего люди более всего подпадают силь-
нейшим удовольствиям, бесчинствам и всяческому
безрассудству. Ни в селениях, ни в городах, о которых
пекутся спартиаты, ты не увидишь нигде пиршеств

Законы 209
и того, что после них неудержимо влечет к удоволь-
ствиям всякого рода, и каждый, кто встретит пьяного
гуляку, сейчас же налагает на него величайшее наказа-
ние, которое уж не снимут под предлогом Дионисий-
ских празднеств. А у вас видел я как-то повозки с та-
кими гуляками, да и в Таранте у наших поселенцев
видел я во время Дионисий весь город пьяным. У нас
же ничего подобного не бывает.
Афинянин. Все это и тому подобное, лакеде-
монский гость, достойно похвалы, если только сопро-
вождается известным самообладанием; где же царит
распущенность, там это тем более нелепо. Впрочем,
любой афинянин мог бы легко задеть тебя, указав на
распущенность ваших женщин. Как в Таранте, так
и у нас, и у вас все это может быть разрешено, мне ка-
жется, одним словом: это не плохо, а правильно. Удив-
ленному же чужеземцу, видящему необычное для себя
зрелище, всякий может ответить: «Не удивляйся, чу-
жеземец! Таков у нас закон. У вас, быть может, есть
закон иной, но о том же самом». Дорогие друзья, речь
идет у нас теперь не о прочих людях, но о добродетели
и недостатках самих законодателей. Поэтому разбе-
ремся подробнее в вопросе об опьянении. Ведь это
обычай немаловажный и требует для своего распозна-
ния недюжинного законодателя. Я не говорю о том,
надо ли вообще пить вино или нет, но только об опья-
нении: надо ли относиться к этому, как скифы, персы,
карфагеняне, кельты, иберы, фракийцы — все это пле-
мена воинственные, — или же так, как вы? еКак ты
говоришь, вы от этого обычая воздерживаетесь полно-
стью, скифы же и фракийцы употребляют вообще не-
смешанное вино — как сами, так и их жены; они льют
его на свои одежды и с читают этот обычай благим
и счастливым. Персы весьма привержены этому обы-
чаю, да и вообще они склонны к роскоши, которую вы

210 Платон
отвергаете, однако все это у них более упорядочено,
чем у остальных.
Мегилл. Бесценный мой, мы обращаем в бегство
всех их, лишь только берем оружие в руки.
Афинянин. Дорогой мой, не говори так! Ведь
сплошь и рядом причины бегства и преследования
остаются, да и будут оставаться невыясненными. По-
этому не стоит ссылаться на победу или поражение
в битвах, точно они служат ясным, а не сомнительным
показателем обычаев хороших и плохих. Ведь бóльшие
государства побеждают в сражениях и порабощают
меньшие, как, например, сиракузцы локров (несмотря
на то что последние слывут за обладающих наилучши-
ми в тех местах законами), афиняне — кеосцев; можно
было бы найти тысячи таких примеров. Поэтому отло-
жим в сторону победы и поражения и попытаемся го-
ворить о каждом обычае самом по себе, чтобы убе-
диться, что одно прекрасно, другое же плохо. Однако
прежде всего выслушайте несколько слов, как, по мо-
ему мнению, надо рассматривать, что хорошо, а что
нет в этих обычаях.
Мегилл. Что ты разумеешь?
Афинянин. Мне кажется, все, кто готов сразу,
лишь только услышат упоминание о каком-либо обы-
чае, порицать его или хвалить, поступают совершенно
не так, как надо. Это все равно как если бы кто, лишь
только при нем похвалят пшеничный хлеб, стал бы тот-
час же ругать хлеб, не допытываясь ни о производ имом
им действии, ни об его употреблении, а также не зная,
каким образом, кому, с какой иной пищей и в каком
состоянии надо его употреблять. Так же точно, кажется
мне, поступаем мы теперь в наших рассуждениях.
Услышав одно лишь упоминание об опьянении, одни
тотчас стали его порицать,» другие — хвалить; все это
совершенно неуместно. Каждый из нас пытался это де-

Законы 211
лать при помощи свидетелей и хвалителей. Одни из
нас, опираясь на большинство, полагали, что высказы-
вают господствующее мнение; другие основывались на
том, что мы видим, как побеждают в сражениях те, кто
не употребляет вина. Однако в свою очередь и это у нас
осталось невыясненным, еЕсли мы и каждое из осталь-
ных узаконений будем разбирать таким образом, то,
по-моему, это будет неразумно. Я хочу говорить о том
же самом, то есть об опьянении, но иным образом —
тем, который мне кажется надлежащим, если только
я смогу выяснить для нас правильный способ исследо-
вания всех подобных вопросов. К тому же по этому по-
воду сотни и тысячи племен находятся в разногласии
с вашими двумя государствами и могли бы, пожалуй,
словесно с вами сразиться.
Мегилл. Конечно, если есть какой-либо пра-
вильный путь для рассмотрения подобных вопросов,
не надо медлить с их обсуждением.
Афинянин. Давайте рассмотрим это следую-
щим образом: если бы кто стал хвалить разведение коз
и само это животное как прекрасное приобретение,
а другой, увидев, что козы пасутся на обработанной
земле без пастуха и причиняют там вред, стал бы их
ругать и порицать так же всякое другое живое суще-
ство, не имеющее над собой начальника или имеющее
его, но плохого, то, скажи, признали бы мы порицание
подобного человека хоть сколько-нибудь здравым?
Мегилл. Конечно, нет.
Афинянин. Можем ли мы считать начальника
корабля пригодным, если он только обладает знанием
морского дела, но еще неизвестно, подвержен ли он
морской болезни или нет? Что скажешь на это?
Мегилл. Никоим образом нельзя считать его
пригодным, если он обладает кроме своего искусства
еще и той слабостью, о которой ты говоришь.

212 Платон
Афинянин. А начальник войска? Способен ли
он начальствовать, если обладает знанием военного
дела, но в то же время труслив и при опасностях, опья-
ненный страхом, страдает головокружением?
Мегилл. Как можно!
Афинянин. Но если бы он и не обладал искус-
ством и был бы к тому же трусом?
Мегилл. Ты говоришь о совершенно негодном
человеке, начальнике не над мужчинами, а над каки-
ми-то бабами.
Афинянин. Что же, если кто хвалит или пори-
цает какое-либо сообщество, которое по своей приро-
де должно иметь начальника, чтобы быть полезным,
и он никогда не видел правильного руководства и от-
ношений в этом сообществе, но всегда наблюдал его
либо в состоянии безначалия, либо с дурными началь-
никами, признаем ли мы дельными похвалу или пори-
цание со стороны подобных наблюдателей этих сооб-
ществ?
Мегилл. Как можно! Ведь они никогда не видели
ни одного из этих сообществ в правильном действии
и не были к ним близки.
Афинянин. Так имей это в виду! Не признаём
ли мы совместно пирующих и самые эти пиршества
одним из видов многочисленных этих сообществ?
Мегилл. Вполне признаём.
Афинянин. Но разве кто видел когда-нибудь
правильный порядок этих пиршеств? Вам-то легко от-
ветить, что никогда и никто. Вам они чужды, у вас они
не узаконены. Но я часто бывал на многих пиршествах
да и, к слову сказать, много о них расспрашивал;
и даже я никогда не видел и не слышал, чтобы какой-
либо пир, весь целиком, прошел как следует, — разве
только лишь в малой и незначительной своей части;

Законы 213
в большинстве же случаев все совершается, так ска-
зать, превратно.
Клиний. Что ты этим хочешь сказать, чужезе-
мец? Выразись яснее! Ведь мы, как ты говоришь, даже
если нам случится быть на пиру, вряд ли сможем, вви-
ду нашей неопытности, сразу распознать, чтó проис-
ходит там надлежащим образом, а чтó — нет.
Афинянин. Естественно. Но попробуй понять
это с помощью моих указаний. Ты понимаешь, что на
всяких собраниях, во всяких обществах, каковы бы ни
были их занятия, должен быть надлежащий начальник?
Клиний. Как же иначе?
Афинянин. Мы сейчас сказали, что начальник
над воинами должен быть мужествен.
Клиний. Конечно.
Афинянин. Ведь мужественный человек мень-
ше труса подвержен смятению под влиянием страха.
Клиний. И это так.
Афинянин. Если было бы какое-то средство по-
ставить во главе войска полководца, совершенно не
подверженного страху и смятению, неужто мы не по-
старались бы изо всех сил сделать это?
Клиний. Постарались бы, и очень.
Афинянин. Теперь же у нас речь не о начальни-
ке войска, место которого на войне, при враждебных
столкновениях, но о начальнике дружелюбия и мир-
ных взаимоотношений, наступающих между друзьями.
Клиний. Верно.
Афинянин. Подобного рода общение, особенно
если ему сопутствует опьянение, не происходит без
шума. Не так ли?
Клиний. Разумеется, и еще какого!
Афинянин. Стало быть, и здесь прежде всего
должен быть начальник?

214 Платон
Клиний. Еще бы! Больше, чем где бы то ни было!
Афинянин. Не должно ли, если это возможно,
поставить таким начальником человека, не склонного
к шуму?
Клиний. Как же иначе?
Афинянин. И очевидно, он должен разумно от-
носиться к подобным собраниям. Ведь ему надо не
только быть на страже присущей им дружбы, а еще
и заботиться об ее укреплении через это общение.
Клиний. Совершенно верно.
Афинянин. Не правда ли, надо ставить началь-
ником над нетрезвыми человека трезвого, мудрого,
а не наоборот. Ведь если над нетрезвыми будет постав-
лен пьяный, юный, неразумный начальник, он лишь
благодаря очень счастливой случайности не наделает
страшных бед.
Клиний. Да, то был бы поистине счастливый
случай.
Афинянин. Если бы такого рода общения про-
исходили в государствах по мере сил правильно,
а кто-то стал бы порицать самый этот обычай, то, быть
может, его порицание было бы обоснованно. Если же
этот обычай ругают за полнейшее его извращение, то
отсюда явствует, что не сознают, во-первых, свой-
ственной ему неправильности, а во-вторых, того, что
все оказывается скверным, если происходит подоб-
ным образом, то есть без трезвого хозяина и распоря-
дителя. Разве ты не замечаешь, что пьяный кормчий
и вообще всякий нетрезвый начальник — чем бы он ни
распоряжался — опрокидывает вверх дном корабли,
колесницы, войско — все, чем он управляет.
Клиний. Ты молвил истинную правду, гость.
Скажи нам еще, что хорошего принесет нам законное
и правильное свершение пиров? Как мы сейчас сказа-
ли, если войско находится под правильным руковод-

Законы 215
ством, то, кто за таким военачальником следует, одер-
живает победу, а это немалое благо. Точно так же
и в остальных случаях. Ну, а правильно поставленные
пиршества — какие преимущества дадут они частным
лицам или государствам?
Афинянин. А какие преимущества принесет,
могли бы мы спросить, государству один правильно
воспитанный мальчик или хорошо поставленный хор?
На это мы ответили бы: от одного-то государство по-
лучило бы малую пользу. Но если вы спрашиваете во-
обще, какая выгода государству от воспитания тех, кто
воспитан, то нетрудно ответить, что хорошо воспитан-
ные дети легко станут хорошими людьми и, став таки-
ми, и все остальное будут делать прекрасно, в том чис-
ле и побеждать в битвах врагов. Воспитание ведет
и к победе, победа же иной раз — к невоспитанности .
Ведь многие, обнаглев из-за одержанных на войне
побед, под влиянием этой наглости преисполнены
множеством пороков. Воспитание никогда не оказы-
валось Кадмовым, победы же часто для людей бывают
и будут такими.
Клиний. Как нам кажется, друг мой, ты утвер-
ждаешь, будто совместный досуг за чашей вина имеет
большое значение в воспитании, если при этом все со-
вершается правильно.
Афинянин. Конечно.
Клиний. А сможешь ли ты затем доказать истин-
ность своего утверждения?
Афинянин. Доказать, чужеземец, что поистине
дело обстоит именно так, мог бы, ввиду частых сомне-
ний, один только бог. Но я охотно укажу, почему, как
мне кажется, следует это утверждать. К тому же ведь
мы приступили сейчас к рассуждению о законах и го-
сударственном устройстве.

216 Платон
Клиний. Именно твое мнение по вопросам, вы-
зывающим ныне так много сомнений, мы и хотели бы
знать.
Афинянин. Нам надлежит поступить так. Вы
постарайтесь усвоить, а я попробую так или иначе
разъяснить свою мысль. Сперва выслушайте вот что:
все эллины считают, что наше государство словоохот-
ливо и многословно, что же касается Лакедемона, то
он немногословен, а на Крите развивают скорее мно-
гомыслие, чем многословие. Я боюсь, как бы вы не
подумали, что о предмете незначительном — о б опья-
нении — я говорю много, распространяясь в длинней-
ших рассуждениях о столь малозначительной вещи.
Однако в рассуждении было бы невозможно с доста-
точной ясностью охватить вопрос о сообразном с при-
родой исправлении пиршеств, если не принять во вни-
мание правильных основ мусического искусства. Рав-
ным образом и мусическое искусство нельзя понять
без всего в совоку пности воспитания. А все это требует
длиннейших рассуждений. Решите же, как нам посту-
пить: не оставить ли пока этот вопрос и не перейти ли
к рассмотрению какого-либо другого закона?
Мегилл. Чужеземец-афинянин! Ты, может быть,
не знаешь, что мой домашний очаг связан узами госте-
приимства с вашим государством. Пожалуй, у всех
нас, кто в детстве слышит о том, что он гость такого-то
государства, с ранних лет появляется чувство располо-
жения к нему — своей второй после родного города
родине. По крайней мере я испытываю это. Ведь с дет-
ства, сесли я слышал, как лакедемоняне за что-либо
порицали или хвалили афинян, говоря: «Вот какое
скверное (или прекрасное) но отношению к нам дея-
ние совершило, Мегилл, это ваше государство», я по-
стоянно спорил, защищая вас, с теми, кто вас пори-
цал. Я всегда был расположен к афинянам, мне и по-

Законы 217
сейчас приятны звуки вашего говора; мне кажется
вполне правильным утверждение многих, что хорошие
афиняне особенно хороши. Ибо только их добродетель
возникает без принуждения, сама собой; божество
уделяет им ее, так что в ней поистине нет ничего ис-
кусственного. Поэтому не бойся препятствий с моей
стороны; выскажи все, что тебе дорого.
Клиний. Точно так же, чужеземец, прими и вы-
слушай мое слово, а затем смело говори что хочешь.
Быть может, ты слышал здесь, на Крите, об Эпимени-
де, этом божественном муже. Он был наш сородич. За
десять лет до персидских войн прибыл он в Афины
и принес там, согласно повелению бога, предписан-
ные богом жертвы. Как раз в то время афиняне опаса-
лись персидского нашествия. Он им предсказал, что
персы придут не раньше чем через десять лет, а когда
придут, будут отражены, вовсе не осуществив своих
надежд и потерпев бедствий больше, чем причинив их.
С тех пор наши предки заключили с вами союз госте-
приимства; отсюда и вытекает мое к вам расположе-
ние, а также и моих родителей.
Афинянин. Вы, как я вижу, готовы меня слу-
шать. С моей же стороны есть желание говорить, но
исполнить его не так-то легко, однако попробуем.
Прежде всего сообразно с ходом нашего рассуждения
определим, что такое воспитание и каковы его свой-
ства. Ведь мы согласились, что впредь в нашем рассу-
ждении надо идти именно этим путем, пока он не при-
ведет нас к богу вина.
Клиний. Конечно, поступим так, если тебе это
нравится.
Афинянин. Я буду разъяснять, чтó надо разу-
меть под воспитанием, а вы смотрите, согласны ли вы
со мной.
Клиний. Говори же!

218 Платон
Афинянин. Я говорю и утверждаю, что человек,
желающий стать достойным в каком бы то ни было
деле, должен с ранних лет упражняться, то забавляясь,
то всерьез, во всем, что к этому относится. Например,
кто хочет стать хорошим земледельцем или домо-
строителем, должен еще в играх либо обрабатывать
землю, либо возводить какие-то детские сооружения.
Их воспитатель должен каждому из них дать неболь-
шие орудия — подобия настоящих. Точно так же пусть
он сообщит им начатки необходимых знаний, напри-
мер строителя пусть научит измерять и пользоваться
правилом, воина — ездить верхом и так далее, все это
путем игры. Пусть он пытается при помощи этих игр
направить вкусы и склонности детей к тому занятию,
в котором они должны впоследствии достичь совер-
шенства. Самым важным в обучении мы признаём
надлежащее воспитание, вносящее в душу играющего
ребенка любовь к тому, в чем он, выросши, должен
стать знатоком и достичь совершенства. Смотрите же,
одобряете ли вы все до сих пор высказанное?
Клиний. Вполне.
Афинянин. Не оставим также без определения
того, что мы разумеем под воспитанием. Ведь теперь,
порицая или хваля воспитание отдельных лиц, мы на-
зываем одних из нас воспитанными, а других — нет,
причем иной раз прилагаем это обозначение и к лю-
дям, вся воспитанность которых заключается в умении
вести мелкую или морскую торговлю и в других подоб-
ных сноровках. В нашем рассуждении мы, очевидно,
подразумеваем под воспитанием не это, а то, что с дет-
ства ведет к добродетели, заставляя человека страстно
желать и стремиться стать совершенным граждани-
ном, умеющим согласно справедливости подчиняться
или же властвовать. Только это, кажется мне, можно
признать воспитанием согласно данному в нашей бе-

Законы 219
седе определению. Воспитание же, имеющее своим
предметом и целью деньги, могущество или какое-ни-
будь иное искусство, лишенное разума и справедливо-
сти, низко и неблагородно, да и вовсе недостойно но-
сить это имя. Мы не станем спорить сами с собой о на-
званиях. Пусть лишь останется в силе наше нынешнее
рассуждение, в котором мы согласились, что люди,
получившие правильное воспитание, становятся, по-
жалуй, хорошими, и нельзя недооценивать воспитан-
ность, ибо она — самое прекрасное из того, что имеют
лучшие люди. Если же воспитание отклонится от сво-
его пути, но его можно выправить, всякий по мере сил
должен это делать в течение всей своей жизни.
Клиний. Это верно. Мы согласны с твоими сло-
вами.
Афинянин. Еще раньше мы согласились, что
те, кто может властвовать над собой, хороши, а кто
нет, дурны.
Клиний. Ты вполне прав.
Афинянин. Давайте повторим яснее, чтó мы то-
гда сказали. Позвольте мне с помощью уподобления
разъяснить вам это по мере сил.
Клиний. Пожалуйста.
Афинянин. Не признаём ли мы, что каждый из
нас — это единое целое?
Клиний. Да.
Афинянин. Но каждый имеет в себе двух про-
тивоположных и неразумных советчиков: удоволь-
ствие и страдание.
Клиний. Так оно и есть.
Афинянин. К ним присоединяются еще мне-
ния относительно будущего, общее имя которым «на-
дежда». В частности, ожидание скорби называется
страхом, ожидание удовольствия — отвагой. Над всем
этим стоит разум, решающий, что из них лучше, что

220 Платон
хуже; он-то, став общим установлением государства,
получает название закона.
Клиний. Хоть я и с трудом за тобой поспеваю,
все же считай, что я следую за тобой, и продолжай.
Мегилл. И со мной то же самое.
Афинянин. Об этом мы станем размышлять
так: представим себе, что мы, живые существа, — это
чудесные куклы богов, сделанные ими либо для заба-
вы, либо с какой-то серьезной целью, ведь это нам не-
известно; но мы знаем, что внутренние наши состоя-
ния, о которы х мы говорили, точно шнурки или нити,
тянут и влекут нас каждое в свою сторону и, так как
они противоположны, увлекают нас к противополож-
ным действиям, что и служит разграничением добро-
детели и порока. Согласно нашему рассуждению, каж-
дый должен постоянно следовать только одному из
влечений, ни в чем от него не отклоняясь и оказывая
противодействие остальным нитям, а это и есть златое
и священное руководство разума, называемое общим
законом государства. Остальные нити — железные
и грубые; только эта нить нежна, хотя она и златая, те
же подобны разнообразным видам. Следует постоянно
помогать прекраснейшему руководству закона. Ибо
разум, будучи прекрасен, кроток и чужд насилия, ну-
ждается в помощниках при своем руководстве, так,
чтобы в нас золотой род побеждал остальные роды.
Этот миф о том, что мы куклы, способствовал бы со-
хранению добродетели; как-то яснее стало бы значе-
ние выражения «быть сильнее или слабее самого себя».
Что же касается государства и частного человека, то
этот последний принял бы за истину слово о руково-
дящих нитях и счел бы нужным жить сообразно ему;
государство же, приняв это слово от богов или же от
познавшего все это человека, сделает его законом как
для своих внутренних отношений, так и при сношени-

Законы 221
ях с остальными государствами. Таким образом, порок
и добродетель будут у нас яснее разграничены. Когда
это станет нагляднее, то и воспитание и остальные
обычаи станут, пожалуй, яснее, в том числе и вопрос
о том, стоит ли проводить время, предаваясь вину.
Раньше показалось, что по поводу столь незначитель-
ного предмета сказано было слишком много слов; те-
перь же может оказаться, что вопрос этот не так уж
недостоин этих длинных рассуждений.
Клиний. Прекрасно сказано. Приведем наше
рассуждение к достойному концу.
Афинянин. Итак, скажи: если мы предоставим
подобной кукле опьяняться, в какое состояние мы ее
приведем?
Клиний. Что ты имеешь в виду, спрашивая так?
Афинянин. Ничего, кроме следующего: что
случится, если одно соединится с другим? Попытаюсь
еще яснее выразить свою мысль. Я спрашиваю сле-
дующее: не делает ли питье вина более сильными удо-
вольствия, страдания, гнев, любовь?
Клиний. И даже очень.
Афинянин. А наши ощущения, память, мне-
ния, мысли? Становятся ли они точно так же сильнее,
или же человек, предаваясь чрезмерному пьянству, со-
вершенно лишается их?
Клиний. Совершенно лишается.
Афинянин. Не правда ли, такой человек воз-
вращается к состоянию души, какое ему было свой-
ственно в младенчестве?
Клиний. Как же иначе?
Афинянин. И тогда он всего менее может собой
владеть.
Клиний. Да, всего менее.
Афинянин. Но разве это будет не никчемней-
ший человек?

222 Платон
Клиний. Без сомнения.
Афинянин. Так что, видимо, не одни только
старики снова впадают в детство, но также и люди
пьяные?
Клиний. Ты верно заметил, гость.
Афинянин. Есть ли доказательство, убеждаю-
щее нас, что надо отведать этого обычая, а не избегать
его изо всех сил?
Клиний. Видимо, есть. По крайней мере ты утвер-
ждаешь это и даже был готов доказать.
Афинянин. Ты верно напомнил. Я готов и сей-
час это сделать, ведь вы оба выразили живое желание
меня слушать.
Клиний. Как же нам не желать? Если уж не ради
чего иного, так ради удивительного и странного утвер-
ждения, будто человеку следует добровольно впадать
в самое мерзкое состояние.
Афинянин. Ты разумеешь состояние души, не
так ли?
Клиний. Да.
Афинянин. Ну а тело, мой друг? Удивимся ли
мы, если кто по доброй воле опускается до негодно-
сти, худобы, срама, бессилия?
Клиний. Как не удивляться!
Афинянин. Так что же? Станем ли мы думать,
будто те, кто обращается к врачам, не знают, что при-
ем лекарств уже вскоре сделает их тело надолго таким,
что они согласились бы лучше умереть, если бы им
предстояло до конца своих дней пребывать в подоб-
ном состоянии? И разве нам неизвестно, что те, кто
занимается тяжелыми гимнастическими упражнения-
ми, становятся сперва точно больными.
Клиний. Мы все это знаем.
Афинянин. А также и то, что они добровольно
идут на это ради последующей пользы?

Законы 223
Клиний. Конечно.
Афинянин. Но разве не надо и об остальных
обычаях мыслить таким же образом?
Клиний. Да, надо.
Афинянин. В том числе и относительно того
времяпрепровождения, когда люди предаются вину,
если мы только правильно рассмотрели приведенные
примеры.
Клиний. Без сомнений.
Афинянин. Итак, если окажется, что вино по
своей пользе ничуть не хуже телесных упражнений, то
у него будет перед ними еще и то преимущество, что
они вначале сопряжены с болью, оно же нет.
Клиний. В этом-то ты прав, но я был бы удив-
лен, если бы мы смогли усмотреть в нем какую-то
пользу.
Афинянин. Вот это мы теперь и должны попы-
таться разъяснить. Скажи мне, можем ли мы мыслить
два чуть ли не противоположных вида страха?
Клиний. Какие именно?
А ф и н я н и н. Следующие: мы боимся зол, ожи-
даемых нами.
Клиний. Да.
Афинянин. И боимся мы нередко чужого мне-
ния — как бы нас не сочли за дурных людей, если мы
совершаем или говорим что-либо нехорошее. Этот вид
страха мы — да думаю, что и все, — называем стыдом.
Клиний. Без сомнения.
Афинянин. Вот о каких двух видах страха я го-
ворил. Из них второй противоположен боли и осталь-
ным страхам; равным образом он противоположен
и большинству величайших удовольствий.
Клиний. Ты совершенно прав.
Афинянин. Неужели же законодатель, да и вся-
кий мало-мальски полезный человек не станет благо-

224 Платон
говейнейшим образом чтить этот страх? И, назвав его
совестливостью, не обозначит ли он противополож-
ную ей отвагу как бесстыдство, которое он сочтет ве-
личайшим злом для всех как в частной, так и в обще-
ственной жизни?
Клиний. Ты прав.
Афинянин. Не правда ли, ничто — если только
мы станем сравнивать каждое в отдельности — не до-
ставляет нам столько великих преимуществ, в том чис-
ле победы и спасения на войне, как именно этот вид
страха. Ведь есть две причины победы: отвага перед
неприятелем и страх злого стыда перед друзьями.
Клиний. Это так.
Афинянин. Следовательно, каждый из нас дол-
жен стать и бесстрашным, и вместе с тем подвержен-
ным страху. Мы уже разобрали, почему это так.
Клиний. Да, вполне.
Афинянин. Желая сделать каждого человека
бесстрашным, мы достигнем этого, согласно с зако-
ном, тем, что поставим его лицом к лицу со множе-
ством разных страхов.
Клиний. Очевидно.
Афинянин. Ну а если мы хотим вселить в кого-
либо справедливый страх? Разве не столкнем мы его
с бесстыдством для того, чтобы он наловчился побе-
ждать свои удовольствия? А кто хочет достичь совер-
шенства в мужестве, не должен ли бороться с прису-
щей ему трусостью и не должен ли ее победить? Ведь
тот, кто не упражнялся и неопытен в подобной борь-
бе — все равно, кто бы он ни был, — не станет по от-
ношению к добродетели и наполовину тем, кем он
должен бы стать. Кто же может стать вполне рассуди-
тельным, — тот ли, кто борется со множеством удо-
вольствий и вожделений, увлекающих к бесстыдным,
несправедливым поступкам, и побеждает их разумом,

Законы 225
действием и искусством как во время развлечений, так
и в серьезных делах, или же тот, кто вовсе не подвер-
жен всему этому?
Клиний. Последнее маловероятно.
Афинянин. Так что же? Дал ли некий бог лю-
дям зелье, возбуждающее в них страх, и, чем больше
кто станет его пить, тем несчастнее станет он себя счи-
тать с каждым глотком? Он будет страшиться и на-
стоящего, и всего будущего, так что даже самый муже-
ственный человек в конце концов будет охвачен ужа-
сом; когда же он выспится и отрезвится, он снова
станет самим собой.
Клиний. О каком напитке, принятом у людей,
можем мы это утверждать, чужеземец?
Афинянин. Ни о каком. Но если бы такое сред-
ство откуда-нибудь взялось, разве не было бы оно по-
лезно законодателю для испытания мужества? Мы
могли бы в таком случае сказать ему, например, сле-
дующее: «Скажи, законодатель, дающий закон критя-
нам или кому-то другому, не хотел бы ты прежде всего
иметь средство испытывать граждан — их мужество
и трусость?»
Клиний. Ясно: всякий скажет, что хотел бы.
Афинянин. «Далее. Хочешь ли ты испытать это
средство осторожно и без больших опасностей или же
наоборот?»
Клиний. И тут любой согласится, что лучше
осторожно.
Афинянин. «Не воспользуешься ли ты этим на-
питком, чтобы, возбудив страх, наблюдать, кто каким
оказался в таком состоянии, принудить человека стать
бесстрашным, прибегая к увещаниям, внушениям
и поощрениям и покрывая бесчестьем того, кто тебя
не послушается и не станет во всем таким, как ты при-
казал? Не отпустишь ли ты без наказания того, кто хо-

226 Платон
рошо и мужественно упражнялся, а тому, кто делал это
плохо, не назначишь ли наказание? Или ты совсем не
станешь пользоваться таким напитком, хотя нет ника-
ких поводов его порицать?»
Клиний. Как же ему не пользоваться, чужезе-
мец, этим напитком?
Афинянин. Это было бы, друг мой, легчайшим
испытанием в сравнении с нынешними упражнения-
ми в гимнастике. Его можно всегда применить к от-
дельным лицам, к немногим и вообще к какому угодно
числу людей. Если кто-либо из стыдливости считал
бы, что не дóлжно показываться, пока не усовершен-
ствуешься, и стал бы наедине упражняться в борьбе со
страхом, пользуясь вместо тысячи других средств толь-
ко этим напитком, он поступил бы правильно. Кто ве-
рит самому себе, что он и природой, и своими забо-
тами хорошо подготовлен, тот ничуть не побоится
упражняться на виду, вместе со многими сотрапезни-
ками. Он поступит правильно, потому что преодолеет
и победит силу неизбежного действия напитка; ни
в чем важном он не будет поколеблен непристойно-
стью и вследствие своей добро детели ни в чем не изме-
нится. Но пусть он остерегается излишеств в питье,
боясь той победы, какую одерживает этот напиток над
всеми людьми.
Клиний. Да, чужеземец, поступающий так выка-
зал бы свою рассудительность.
Афинянин. Скажем же снова законодателю вот
что: «Да, о законодатель, ни бог не дал людям такого
зелья для возбуждения страха, ни сами мы не изобрели
его, — ибо здесь нет речи о магах на пиру. Но напиток,
возбуждающий бесстрашие, чрезмерную отвагу, к тому
же несвоевременную, недóлжную, существует ли он?
Или как мы скажем?»
Клиний. Существует, скажет он, имея в виду вино.

Законы 227
Афинянин. «Не есть ли этот напиток полная
противоположность первому? Сперва он делает чело-
века, который его пьет, снисходительным к самому
себе; и чем больше он его отведывает, тем большими
исполняется надеждами на благо и на свою мнимую
силу. В конце же концов он преисполняется словес-
ной несдержанностью, точно он мудр, своеволием
и совершенным бесстрашием, так что, не задумываясь,
говорит и делает все, что угодно. С этим, я думаю, со-
гласится всякий».
Клиний. Конечно.
Афинянин. Вспомним еще следующее. Мы ска-
зали, что в наших душах дóлжно воспитывать два чув-
ства: первое — чувство чрезмерной отваги, второе, на-
оборот, — чрезмерного страха.
Клиний. Если не ошибаемся, это то, что ты на-
звал совестливостью.
Афинянин. Вы прекрасно помните. Так как му-
жество и бесстрашие дóлжно развивать среди страха,
то спрашивается, не следует ли воспитывать противо-
положные качества среди того, что противоположно
страху?
Клиний. Очевидно.
Афинянин. Итак, по-видимому, в тех состояни-
ях, испытывая которые мы по своей природе стано-
вимся смелыми и отважными, и надо упражняться,
как можно менее преисполняясь бесстыдством и дер-
зостью и боясь совершить, испытать или сказать что-
либо постыдное.
Клиний. Похоже, что так.
Афинянин. Вот все, что делает нас такими:
гнев, страсть, наглость, невежество, корыстолюбие,
трусость. Кроме того, еще: богатство, красота, сила
и все пьянящее наслаждением и делающее нас безрас-
судными. Можем ли мы назвать какое-нибудь другое

удовольствие, кроме испытания вином и развлечения-
ми, более приспособленное к тому, чтобы сперва толь-
ко взять пробу, дешевую и безвредную, всех этих со-
стояний, а уж затем в них упражняться? Конечно, при
этом необходимы некоторые предосторожности.
Обсудим же, как лучше испытать сварливую и вя-
лую душу, из которой рождаются тысячи несправедли-
востей: путем ли личных с ней общений, причем нам
будет грозить опасность, или же путем наблюдений на
празднестве Дионисий? Чтобы испытать душу челове-
ка, побеждаемого любовными наслаждениями, вверим
ли мы ему собственных дочерей, сыновей и жен, под-
вергая опасности самые дорогие для нас существа,
только для рассмотрения склада его души? Приводя
тысячи подобных примеров, можно было бы говорить
бесконечно в пользу того, насколько лучше это без-
вредное распознавание во время забав. Мы полагаем,
ни критяне, ни другой кто не могут сомневаться, что
это весьма удобный способ испытать друг друга.
К тому же он превосходит остальные способы испыта-
ний своей дешевизной, безопасностью и быстротой.
Клиний. Это верно.
Афинянин. Распознавание же природы и
свойств душ было бы одним из самых полезных средств
для того искусства, которое о них печется. А мы, я по-
лагаю, признаём, что это относится к искусству госу-
дарственного правления. Не так ли?
Клиний. Несомненно.

Законы 229
КHИГА II
Афинянин. После этого надо, конечно, рассмо-
треть следующий вопрос: приносит ли правильно по-
ставленное употребление вина на пиршествах только
одно это благо, то есть возможность распознать при-
родные качества человека, или же есть еще одно вели-
кое преимущество, достойное всяческого усердия?
Как мы скажем? Да, есть и еще одно преимущество;
так, по-видимому, следует из нашего рассуждения. Но
в чем оно состоит — вот что нам нужно рассмотреть со
вниманием, чтобы не запутаться в этом вопросе.
Клиний. Итак, говори!
Афинянин. Я хочу вспомнить то, что ранее мы
назвали правильным воспитанием. Ибо я догадыва-
юсь, что упомянутое нами преимущество существует
благодаря этому правильно поставленному обычаю.
Клиний. Ты говоришь о чем-то очень важном.
Афинянин. Я утверждаю, что первые детские
ощущения — это удовольствие и страдание, и благода-
ря им сперва и проявляются в душе добродетель и по-
рок. Что же касается разумения и прочных истинных
мнений, то счастлив тот, в ком они проявляются хотя
бы в старости. Ведь кто обладает ими и всеми завися-
щими от них благами, тот — совершенный человек.
Я называю воспитанием добродетель, проявляющуюся
первоначально в детях. Если удовольствие, чувство
дружбы, скорбь и ненависть возникнут надлежащим

230 Платон
образом в душах людей, еще неспособных отнестись
к ним разумно, то впоследствии, получив эту способ-
ность, они станут согласовывать с разумом эти пра-
вильно полученные ими навыки. Эта-то согласован-
ность и есть вся добродетель в совокупности. Ту же
часть добродетели, которая касается удовольствия
и страдания, которая надлежащим образом приучает
ненавидеть от начала до конца то, что следует ненави-
деть, и любить то, что следует любить, — эту часть
можно выделить в рассуждении и не без основания,
по-моему, назвать ее воспитанием.
Клиний. Думается, ты прав, чужеземец, в своих
прежних и нынешних замечаниях относительно вос-
питания.
Афинянин. Прекрасно! Итак, верно направлен-
ные удовольствия и страдания составляют воспитание;
однако в жизни людской они во многом ослабляются
и извращаются. Поэтому боги из сострадания к чело-
веческому роду, рожденному для трудов, установили
взамен передышки от этих трудов божественные
празднества, даровали Муз, Аполлона, их предводите-
ля, и Диониса как участников этих празднеств, чтобы
можно было исправлять недостатки воспитания на
празднествах с помощью богов. Итак, повторяю, надо
рассмотреть, истинно ли и согласно ли с природой
наше нынешнее утверждение. Мы утверждали, что
любое юное существо не может, так сказать, сохранять
спокойствия ни в теле, ни в голосе, но всегда стремит-
ся двигаться еи издавать звуки, так что молодые люди
то прыгают и скачут, находя удовольствие, например,
в плясках и играх, то кричат на все голоса. У осталь-
ных живых существ нет ощущения нестройности или
стройности в движениях, носящей название гармонии
и ритма. Те же самые боги, о которых мы сказали, что
они дарованы нам как участники наших хороводов,

Законы 231
дали нам чувство гармонии и ритма, сопряженное
с удовольствием. При помощи этого чувства они дви-
жут нами и предводительствуют нашими хороводами,
когда мы объединяемся в песнях и плясках. Хороводы
(χοροΰς) были названы так из-за внутреннего сродства
их со словом «радость» (χαράς).
Не согласимся ли мы прежде всего с этим и не
установим ли, что первоначальное воспитание совер-
шается через Аполлона и Муз? Как вам думается?
Клиний. Да, так.
Афинянин. Следовательно, мы скажем, что тот,
кто не упражнялся в хороводах, человек невоспитан-
ный, а кто достаточно в них упражнялся, тот воспитан.
Клиний. Конечно.
Афинянин. Искусство хоровода в целом состо-
ит из песен и плясок.
Клиний. Несомненно.
Афинянин. Поэтому хорошо воспитанный че-
ловек должен уметь прекрасно петь и плясать.
Клиний. Очевидно.
Афинянин. Посмотрим же, что означают эти
только что сказанные слова.
Клиний. Какие?
Афинянин. Он прекрасно поет, сказали мы,
и прекрасно пляшет. Не добавим ли мы, что это лишь
стогда будет прекрасно, если он поет и пляшет что-то
прекрасное?
Клиний. Добавим.
Афинянин. А также и другое условие: он дол-
жен считать прекрасным то, что действительно пре-
красно, и безобразным то, что действительно безо-
бразно, и эти свои убеждения применять на деле. Не
будет ли такой человек лучше воспитан в смысле му-
сического искусства и искусства хороводов, чем тот,
кто не радуется прекрасному и не питает ненависти

232 Платон
к дурному, хотя и умеет иной раз удачно служить тело-
движениями и голосом тому, что он признает прекрас-
ным? Верно, все-таки лучше тот, кто не слишком ис-
правен в голосе и телодвижениях, но правильно следу-
ет удовольствиям и скорби и таким путем приветствует
прекрасное и отвергает дурное?
Клиний. Между ними, чужеземец, большая раз-
ница в воспитании.
Афинянин. Не правда ли, если бы мы все трое
узнали, что именно прекрасно в пении и пляске, мы
надлежащим образом отличили бы человека воспитан-
ного от невоспитанного. Если же мы не будем этого
знать, то вряд ли сможем определить, что и как спо-
собствует сохранению воспитания. Не так ли?
Клиний. Конечно, так.
Афинянин. И вот после этого нам, точно соба-
кам-ищейкам, надо разыскать, чтó прекрасно в тело-
движениях, пляске, напеве и песне. Если же это от нас
ускользнет, все наше рассуждение о правильном вос-
питании, эллинском или варварском, будет впустую.
Клиний. Да.
Афинянин. Хорошо! Какие же телодвижения
и напевы надо признать прекрасными? Скажи-ка: при
одних и тех же, равно тяжелых, обстоятельствах схо-
жими ли окажутся телодвижения и речи души муже-
ственной и души трусливой?
Клиний. Как можно! Даже оттенок у них будет
разный.
Афинянин. Отлично, друг мой! Ведь и в муси-
ческом искусстве есть телодвижения и напевы. Но так
как предметом этого искусства служат гармония и
ритм, то оно может быть только ритмичным и гармо-
ничным; поэтому совершенно неверно уподобление,
которое делают учителя хоров, когда говорят о красоч-
ности напевов или телодвижений. Что же касается те-

Законы 233
лодвижений и напевов человека трусливого или муже-
ственного, то справедливо можно признать, что у му-
жественных они прекрасны, у трусливых — безобразны.
Но чтобы не возникло у нас по этому поводу чрезмер-
ного многословия, давайте просто признаем, что все
телодвижения и напевы, выражающие душевную и те-
лесную добродетель — ее самое или какое-либо ее по-
добие, — прекрасны, а все те, что выражают порок,
безобразны.
Клиний. Твое предложение правильно; именно
так пусть и будет теперь постановлено нами.
Афинянин. Вот еще что: с одинаковой ли радо-
стью мы все участвуем во всех хороводных плясках или
же вовсе нет?
Клиний. С совершенно неодинаковой.
Афинянин. Что же, скажем мы, вводит нас в за-
блуждение? Разве не одно и то же прекрасно для всех
нас или же хотя на деле это так, но кажется нам, что не
одно и то же? Никто не скажет, будто хороводы, выра-
жающие порок, прекраснее хороводов, выражающих
добродетель, и будто сам он радуется скверным тело-
движениям, а остальные радуются какой-либо проти-
воположной этому Музе. Впрочем, большинство
утверждает, что степень получаемого душой удоволь-
ствия и служит признаком правильности мусического
искусства. Однако такое утверждение неприемлемо
и совсем нечестиво. Вот что, по-видимому, вводит нас
в заблуждение…
Клиний. Что именно?
Афинянин. Ввиду того что все относящееся
к искусству — это воспроизведение поведения людей,
их разнообразных поступков и обычаев при всяких об-
стоятельствах, так что путем подражания воспроизво-
дятся все черты этого поведения, то естественно, что
им радуются, их хвалят и признают прекрасными, ко-

234 Платон
нечно, те люди, с природой или с привычками кото-
рых — либо с тем и другим вместе — согласуются как
хороводные слова и напевы, так и сами хороводы. Те
же, природе, нравам или привычкам которых эти
пляски противоречат, не могут ни радоваться им, ни
их хвалить, но признают их безобразными. Наконец,
у тех, кто имеет хорошие природные свойства, но обы-
чаи, им противоположные, или же, наоборот, обычаи
правильные, а природные свойства негодные, похва-
лы, высказываемые вслух, противоречат испытывае-
мому удовольствию. Так, они говорят, что иные хоро-
воды дурны, хотя и доставляют удовольствие. Они
стыдятся подобных телодвижений, стыдятся подобных
песен перед людьми, которых они признают разумны-
ми, боясь, как бы не подумали, что они признают это
прекрасным и потому так усердны; про себя же они
всему этому радуются.
Клиний. Ты совершенно прав.
Афинянин. Не приносит ли это некоторого вре-
да тому, кто радуется безобразным телодвижениям
и песням? Напротив, не получают ли некоторой поль-
зы те, кто находит удовольствие в противоположном?
Клиний. Вероятно.
Афинянин. Только ли вероятно или же необхо-
димо должно случиться с таким человеком то же са-
мое, что бывает с теми, кто постоянно общается с ис-
порченными и злыми людьми? Он не отталкивает их,
а, наоборот, радуется им, они ему приятны; если же
он их порицает, то только в шутку, точно его соб-
ственная никчемность лишь сон. В этом случае ра-
дующийся неизбежно уподобляется тем, кому он ра-
дуется, хотя он и стыдится их хвалить. Разве можно
назвать большее благо или зло, возникновение кото-
рого неизбежно?
Клиний. Мне кажется, нельзя.

Законы 235
Афинянин. Но там, где законы прекрасны или
будут такими впоследствии, можно ли предположить,
что всем людям, одаренным творческим даром, будет
дана возможность в области мусического воспитания
и игр учить тому, что по своему ритму, напеву, словам
нравится самому поэту? Допустимо ли, чтобы мальчи-
ки и юноши, дети послушных закону граждан, подвер-
гались случайному влиянию хороводов в деле доброде-
тели и порока?
Клиний. Как можно! Это лишено разумного ос-
нования.
Афинянин. Однако в настоящее время именно
это разрешается во всех государствах, кроме Египта.
К л и н и й. Какие же законы относительно этого
существуют в Египте?
Афинянин. Даже слышать о них удивительно!
Искони, видно, было признано египтянами то поло-
жение, которое мы сейчас высказали: в государствах
у молодых людей должно войти в привычку занятие
прекрасными телодвижениями и прекрасными песня-
ми. Установив, чтó прекрасно, египтяне объявили об
этом на священных празднествах и никому — ни жи-
вописцам, ни другому кому-то, кто создает всевозмож-
ные изображения, ни вообще тем, кто занят мусиче-
скими искусствами, — не дозволено было вводить
новшества и измышлять что-либо иное, не отечествен-
ное. Не допускается это и теперь. Так что если ты об-
ратишь внимание, то найдешь, что произведения жи-
вописи или ваяния, сделанные там десять тысяч лет
назад (и это не для красного словца — десять тысяч
лет, а действительно так), ничем не прекраснее и не
безобразнее нынешних творений, потому что и те
и другие исполнены при помощи одного и того же ис-
кусства.
Клиний. Это удивительно!

236 Платон
Афинянин. Да, в высшей степени мудрый за-
кон для государства. В другом ты сможешь найти там
и кое-что неудачное. Но это постановление относи-
тельно мусического искусства верно. Заслуживает
внимания, что оказалось возможным и в таком деле
установить, путем твердых законов, бодрящие песни,
по своей природе ведущие к надлежащему. Это дол-
жно было быть делом бога или какого-либо боже-
ственного человека. Недаром египтяне утверждают,
что песни эти, сохраняющиеся в течение столь долгого
времени, — творение Исиды. Как я уже сказал, если
бы кто смог так или иначе схватить то, что в произве-
дениях искусства есть надлежащего, ему надо было бы
смело установить это как правило и закон. Ведь стрем-
ление к удовольствию или страданию, выражающееся
в мусическом искусстве в поисках нового, не настоль-
ко, пожалуй, сильно, чтобы сгубить древние священ-
ные хороводы под предлогом, будто они устарели. По
крайней мере в Египте это вовсе не могло случиться,
совсем напротив.
Клиний. Из нынешних твоих слов ясно, что это
действительно так.
Афинянин. Отважимся же сказать, что приме-
нение мусического искусства и игр, сопряженных с
плясками, правильно в том случае, если мы радуемся,
когда поступаем хорошо, и, наоборот, когда радуемся,
это значит, что мы хорошо поступаем. Не правда ли?’
Клиний. Да, конечно.
Афинянин. Ив то время, когда мы радуемся, мы
не можем сохранять спокойствие?
Клиний. Это так.
Афинянин. Наша молодежь и сама по себе го-
това водить хороводы, мы же, старшие, считаем более
приличным коротать время, глядя на них, радуясь их
праздничным играм. Мы тоскуем по былой нашей

Законы 237
ловкости, покинувшей нас теперь, и охотно устраива-
ем состязания для тех, кто всего более может пробу-
дить в нас воспоминание о нашей молодости.
Клиний. Совершенно верно.
Афинянин. Станем ли мы считать сущим вздо-
ром высказываемое в наше время большинством мне-
ние об участниках празднеств, гласящее, что надо счи-
тать самым мудрым и признать победителем того, кто
всего более развеселит нас и заставит радоваться? На
празднествах мы предаемся играм; поэтому будто бы
дóлжно всего более почитать тех, кто сильнее развесе-
лит большинство людей. Такой человек, как я только
что сказал, должен будто бы получить победный приз.
Разве неверно это мнение, разве неправильно было бы
поступать именно так?
Клиний. Возможно, и правильно.
Афинянин. Но, дорогой мой, не станем по-
спешно судить о столь важном деле. Разберемся в нем
и по частям обсудим его таким образом: если бы вдруг
кто-нибудь попросту установил какое-либо состяза-
ние, не определив, будет ли оно гимнастическим, кон-
ным или мусическим; если бы он собрал всех находя-
щихся в государстве, установил награды и сказал перед
началом, что всякий желающий может выступить на
этом состязании и цель этого состязания заключается
только в том, чтобы доставить удовольствие, так что
тот, кто всего более усладит зрителей (хоть и неясно,
каким именно образом), этим-то и одержит победу
и будет признан самым приятным участником состя-
зания, — к чему привело бы подобное предисловие?
Клиний. О чем ты говоришь?
Афинянин. Возможно, что один выступит с
рапсодией, как Гомер, другой — с песнями под кифа-
ру, третий — с какой-либо трагедией, четвертый —
с комедией, и нет ничего удивительного, если кто вы-

238 Платон
ступит с кукольным театром и станет считать, что
у него всего более данных для победы. И вот, если
явятся такие состязающиеся и тысячи других им по-
добных, можем ли мы сказать, кому достанется по
праву победа?
Клиний. Странный вопрос! Кто может тебе на
него ответить со знанием дела, прежде чем он выслу-
шает сам каждого из состязающихся?
Афинянин. А хотите, я отвечу на этот странный
вопрос?
Клиний. Как?
Афинянин. Если бы судили малыши, они вы-
сказались бы в пользу кукольника. Не так ли?
Клиний. Да.
Афинянин. Если бы судили подростки, то в
пользу комедии; в пользу трагедии — образованные
женщины, молодые люди и, пожалуй, чуть ли не боль-
шинство зрителей.
Клиний. Весьма возможно.
Афинянин. Мы же, старики, скорее всего при-
судили бы победу рапсоду, хорошо прочитавшему
«Илиаду» или «Одиссею» или что-либо из Гесиода;
ведь нам он доставит всего более удовольствия. Вот
после этого и является вопрос: кто же на самом деле
победитель? Правда ведь?
Клиний. Да.
Афинянин. Очевидно, мы с вами неизбежно
скажем, что на самом деле победил тот, кто признан
людьми нашего возраста. Ведь наш образ мыслей ка-
жется наилучшим из всех, встречающихся ныне по-
всюду в различных государствах.
Клиний. Как же иначе?
Афинянин. Соответственно я соглашаюсь и с
большинством, по крайней мере в том, что мерило му-
сического искусства — удовольствие. Однако прекрас-

Законы 239
нейшей я признаю ту Музу, что доставляет наслажде-
ние не первым встречным, но людям наилучшим,
получившим достаточно хорошее воспитание, в осо-
бенности же ту Музу, которая доставляет его человеку,
выделяющемуся своей добродетелью и воспитанием.
Мы потому утверждаем необходимость добродетели
для тех, кто судит об этих вопросах, что им нужно быть
причастными ко всей остальной разумности, особенно
к мужеству. Ибо истинный судья не должен судить под
влиянием театральных зрителей, не должен быть оше-
ломлен шумом толпы и своей собственной невоспи-
танностью. Человек сведущий не должен из-за недо-
статка мужества, из-за трусости легкомысленно про-
износить ложное суждение теми же устами, которыми
призывал он богов пред началом суда. Ведь судья вос-
седает в театре не как ученик зрителей, но, по справед-
ливости, как их учитель, чтобы оказывать противодей-
ствие тем, кто доставляет зрителям неподобающее
и ненадлежащее удовольствие. Именно таков был ста-
ринный эллинский закон. Он не был таким, как ныне-
шние сицилийские и италийские законы, предостав-
ляющие решение толпе зрителей, так что победителем
является тот, за кого всего больше было поднято рук.
Этот закон погубил и самих поэтов, ибо они в своем
творчестве стали приноравливаться к дурному вкусу
своих судей, так что зрители воспитывают сами себя.
Он извратил и удовольствие, доставляемое театром,
ибо следовало, чтобы зрители усовершенствовали свой
вкус, постоянно слыша о нравах лучших, чем у них са-
мих. Теперь же дело обстоит как раз наоборот. Однако
что мы имеем в виду при наших нынешних рассужде-
ниях? Посмотрите, не это ли?..
Клиний. Что?
А ф и н я н и н. Мне кажется, наше рассуждение
в третий или четвертый раз приходит к одному и тому

240 Платон
же: воспитание есть привлечение и приведение детей
к такому образу мыслей, который признан законом
правильным и в действительной правильности кото-
рого убедились к тому же на опыте люди самые по-
чтенные и престарелые. И вот, чтобы душа ребенка не
приучалась радоваться и скорбеть вопреки закону и
людям, ему послушным, и чтобы ребенок следовал
в своих радостях и скорбях тому же самому, что и ста-
рик, и появились песни (ωδαί). Мы их так называем;
на самом же деле это заклинания (έπωδαί), зачаровы-
вающие душу; они имеют серьезную цель — достичь
гармонии, о которой мы говорили. А так как души мо-
лодых людей не могут выносить серьезного, то их
и надо было назвать забавой, песнями и исполнять их
только в качестве таковых, ведь людям больным и сла-
бым телом ухаживающие за ними стараются подно-
сить полезную пищу в сладких блюдах или напитках,
а вредные средства — в несладких, чтобы больные пра-
вильно приучались любить первые и ненавидеть вто-
рые. Точно так же хороший законодатель будет убе-
ждать поэта прекрасными речами и поощрениями;
в случае же неповиновения он уже станет принуждать
его творить надлежащим образом и изображать в рит-
мах телодвижения, а в гармониях — песни людей рас-
судительных, мужественных и во всех отношениях хо-
роших.
Клиний. Клянусь Зевсом, чужеземец, неужели
ты думаешь, будто так поступают теперь в остальных
государствах? Я по крайней мере, насколько мог заме-
тить, не вижу, чтобы то, что ты говоришь, соблюда-
лось где-либо, кроме как у нас и у лакедемонян. На-
оборот, постоянно возникают новшества и в плясках,
и во всем прочем мусическом искусстве. Эти измене-
ния происходят не по закону, а под влиянием каких-то
беспорядочных удовольствий, которые далеко не тако-

Законы 241
вы, как в Египте, и следуют совсем не тем обычаям,
какие, по твоим словам, приняты там.
Афинянин. Совершенно верно, Клиний. Если
же тебе показалось, будто я сказал, что уже теперь осу-
ществлено то, о чем ты говоришь, то, видно, — и это
неудивительно — я допустил неясность в выражении
моей мысли, и потому она была так понята. Я выска-
зал только свои пожелания об осуществлении в муси-
ческом искусстве известных вещей, а тебе, вероятно,
показалось, будто я говорю о том, что уже существует.
Осуждать то, что неисправимо и уже погрязло в поро-
ке, вовсе не сладко, однако иногда это неизбежно.
Если и ты согласен с этим, то скажи: у вас и у лакеде-
монян эти обычаи соблюдаются лучше, чем у прочих
эллинов?
Клиний. Как же иначе?
Афинянин. Если бы они соблюдались и у
остальных, то не признали бы мы такое положение ве-
щей лучшим, чем нынешнее?
Клиний. Было бы несравненно лучше, если бы
осуществилось это твое пожелание и эти обычаи со-
блюдались не только у нас и у лакедемонян.
Афинянин. Давайте же сделаем общее заключе-
ние. Не сводятся ли правила всего вашего воспитания
и мусического искусства к следующему: вы прину-
ждаете поэтов говорить, что хороший человек, будучи
рассудительным и справедливым, счастлив и блажен,
все равно велик ли он и силен или же мал и слаб и бо-
гат ли он или нет. Если он богаче Кинира и Мидаса,
но несправедлив, то он несчастлив и жизнь его докуч-
на. «Ни во что не считал бы, — говорит наш поэт (и,
видно, он прав), — и не помянул бы я мужа», который
не имеет и не осуществляет на деле всех так называе-
мых благ, руководствуясь справедливостью. Хотя бы
«и устремлялся» такой человек «в бой рукопашный

242 Платон
вступить», однако, будучи несправедливым, он не
осмелится «взирать на кровавое дело» и не будет в беге
«быстрей, чем фракийский Борей». Такому человеку
никогда и ничего из этих благ не достанется. Впрочем,
то, что большинство называет благом, называется так
неверно. Ведь говорят обычно, будто самое лучшее —
это здоровье, во-вторых, красота, в-третьих, богатство;
называют и тысячи других благ, например острое зре-
ние и слух и вообще хорошее состояние органов чувств.
Сюда же относят возможность исполнять все свои же-
лания в случае обладания тиранической властью. На-
конец, верхом всякого блаженства, при обладании всем
этим, считается возможность стать поскорее бессмерт-
ным. Мы же с вами утверждаем, что для людей спра-
ведливых и благочестивых все это действительно наи-
лучшие достояния, но для несправедливых все это,
начиная со здоровья, наихудшее зло. Да и зрение, слух,
чувства, вообще вся жизнь — величайшее зло для тако-
го человека, хотя бы он обладал вечным бессмертием
и приобрел все так называемые блага, кроме справед-
ливости и всей добродетели в целом. Меньшее зло,
если такой человек проживет возможно более корот-
кое время. Я думаю, вы убедите и принудите ваших
поэтов выражать все сказанное мною: подобрав соот-
ветствующие ритмы и гармонию, они именно таким
образом должны воспитывать вашу молодежь. Не так
ли? Смотрите, я определенно утверждаю: то, чтó назы-
вают злом, есть благо для людей несправедливых, а для
справедливых — зло. Благо же для людей благих на са-
мом деле благо, для злых — зло. Поэтому я и задаю
вопрос: согласны ли вы со мной или нет?
Клиний. Мне кажется, кое в чем — да, но в
ином — нет.
Афинянин. Неужели же я не убедил вас, что че-
ловек, обладающий здоровьем, богатством, наконец,

Законы 243
тиранической властью (прибавлю еще для вас: у него
выдающаяся сила, мужество и вместе с тем бессмер-
тие, с ним не случается ни одного из так называемых
бедствий, кроме только того, что он исполнен неспра-
ведливости и наглости), — что человек, живущий та-
ким образом, вовсе не счастлив, а, напротив, жалок?
Клиний. Ты совершенно прав.
Афинянин. Прекрасно. О чем же нам говорить
после этого? Разве вам не кажется, что жизнь человека
несправедливого и наглого неизбежно позорна, будь
он и мужествен, и силен, и красив, и богат, и делай
в течение всей своей жизни все, что он хочет? С тем,
что она позорна, вы, пожалуй, все-таки согласитесь?
Клиний. Конечно.
Афинянин. Что же? И с тем, что она плоха?
Клиний. С этим не в такой степени.
Афинянин. Почему? А с тем, что она неприятна
и вредна для него самого?
Клиний. Но как можно с этим согласиться?!
Афинянин. По-видимому, лишь в том случае,
если какой-либо бог дарует нам, друзья, согласие; ведь
теперь-то у нас порядочная разноголосица. Мне же,
друг Клиний, все это кажется более необходимым
и очевидным, чем то, что Крит — остров. Будь я зако-
нодатель, я попытался бы принудить поэтов и вообще
всех в государстве высказываться именно так; чуть ли
не самое большое наказание назначил бы я тому, кто
стал бы в стране выражать мнение, будто существуют
какие-то люди, жизнь которых приятна, хотя они
и дурны, и будто полезным и выгодным является одно,
а справедливым — другое. Я стал бы убеждать моих
граждан выражать и много других мнений, по-видимо-
му противоположных взглядам нынешних критян
и лакедемонян, да и отличающихся от взглядов прочих
людей. Скажите-ка вы, лучшие из людей, ради Зевса

244 Платон
и Аполлона, не спросить ли нам самих этих богов, дав-
ших вам законы: не есть ли жизнь в высшей степени
справедливая вместе с тем и в высшей степени прият-
ная или же есть два рода жизни: один — в высшей сте-
пени приятный, другой — в высшей степени справед-
ливый? Если боги ответят, что есть два рода, мы, по-
жалуй, спросили бы (надо только правильно ставить
вопросы): кого следует называть более счастливыми —
тех ли, кто ведет самую справедливую жизнь, или тех,
кто ведет самую приятную? Если бы боги ответили,
что последних, слова их прозвучали бы странно. Но не
хочу говорить таких вещей о богах; скорее скажу это
о наших отцах и законодателях. Пусть поставленный
раньше вопрос относится к отцу и к законодателю.
Предположим, он ответит, что человек, ведущий са-
мую приятную жизнь, всего более счастлив. Я по край-
ней мере после этого спросил бы его: «Отец мой, разве
ты не хотел бы, чтобы я жил возможно более счастли-
во? Между тем ты непрестанно внушал мне, что надо
вести жизнь по возможности более справедливую».
Кто изложил бы так свои правила — все равно, зако-
нодатель он или отец, — тот оказался бы, думаю я,
в странном и затруднительном положении с точки зре-
ния согласованности своих слов. Если же, напротив,
он объявил бы, что наиболее справедливая жизнь и
есть самая счастливая, то, думаю, всякий внимающий
его словам стал бы исследовать, что именно прекрас-
ное и благое оказывается в человеке сильнее удоволь-
ствия и одобряется в качестве такового законом. Что,
лишенное удовольствия, может явиться для человека
справедливого благом? Скажи-ка, неужели слава и хва-
ла со стороны людей и богов, хотя они и есть нечто
благое и прекрасное, все же неприятны, а бесславие —
наоборот? Конечно, нет, дорогой наш законодатель,
скажем мы. Неужели неприятно никого не обижать

Законы 245
и не быть никем обиженным, хотя это-то и есть нечто
благое и прекрасное, и неужели же противное прият-
но, несмотря на то что оно позорно и дурно?
Клиний. Как же иначе?
Афинянин. Итак, учение, не отделяющее при-
ятное от справедливого, благого и прекрасного, имеет
по крайней мере то преимущество, что убеждает каж-
дого человека желать благочестивой и справедливой
жизни. Если же законодатель станет утверждать, что
это не так, то слова его будут в высшей степени позор-
ны и противоречивы. Ведь никто не дал бы себя убе-
дить добровольно исполнять то, что не влечет за со-
бой больше радости, чем страдания. То, на что смо-
трят издалека, причиняет, так сказать, головокружение
всем, а особенно детям. Законодатель же, по-моему,
разогнав эту дымку, должен создать у других ясное
мнение. сОн должен убеждать с помощью всяких на-
выков, похвал и рассуждений, что справедливость
и несправедливость — точно свет и тень на картине:
несправедливость противоположна справедливости,
и, когда смотришь на нее с ее собственной точки зре-
ния, несправедливой и дурной, она кажется приятной,
а справедливость — в высшей степени неприятной;
если же смотреть с точки зрения справедливости, то
все выходит как раз наоборот.
Клиний. Это очевидно.
Афинянин. Какую из этих двух точек зрения
признаем мы более значительной в смысле истинно-
сти суждения? Точку ли зрения худшей души или же
лучшей?
Клиний. Необходимо признать, что лучшей.
Афинянин. Значит, необходимо признать и то,
что несправедливая жизнь не только более позорна
и скверна, но и поистине более неприятна, чем жизнь
справедливая и благочестивая.

246 Платон
Клиний. По крайней мере, мой друг, так вытека-
ет из нашего рассуждения.
Афинянин. Но если бы даже это было не так —
а возможность этого показало наше нынешнее рассу-
ждение, — то законодатель, хоть сколько-нибудь по-
лезный, дерзнул бы, как и в иных случаях, употребить
ложь по отношению к молодым людям ради их же бла-
га. А разве смог бы он найти ложь более полезную, чем
эта, для того чтобы заставить добровольно, а не по
принуждению поступать во всем справедливо?
Клиний. Истина прекрасна, чужеземец, и пре-
бывает незыблемой, но убедить в ней, видимо, нелегко.
Афинянин. Допустим. Однако оказалось лег-
ким делом заставить поверить сказке про сидонца,
хотя она столь невероятна, да и тысяче других.
Клиний. Какой сказке?
Афинянин. О том, как из посеянных зубов ро-
дились вооруженные люди. Для законодателя это ве-
ликий пример, что можно убедить души молодых лю-
дей в чем угодно. Поэтому ни о чем другом он так не
должен заботиться, как о том, чтобы разыскать все то,
уверенность в чем доставит государству величайшее
благо. Законодатель должен найти всевозможные
средства, чтобы узнать, каким образом можно заста-
вить всех живущих совместно людей постоянно, всю
свою жизнь выражать как можно более одинаковые
взгляды относительна этих предметов как в песнях,
так и в сказаниях и рассуждениях. Если вы придержи-
ваетесь иного мнения, чем я, то ничто не препятствует
подвергнуть обсуждению спорный вопрос.
Клиний. Мне кажется, ни один из нас не может
спорить с этими положениями.
Афинянин. Следовательно, мое дело говорить
о дальнейшем. Я утверждаю, что все три существую-
щих хоровода должны петь песни, очаровывающие

Законы 247
молодые, еще нежные души детей. В этих песнях надо
высказывать все то прекрасное, что мы изложили
и еще, пожалуй, изложим. Но главным пусть будет
следующее: наилучшая жизнь признается богами наи-
приятнейшей. Высказывая это, мы выразим сущую
правду и вместе с тем скорее убедим тех, кого надо,
чем если бы мы выражали этот взгляд как-то иначе.
Клиний. Надо согласиться с твоими словами.
Афинянин. Итак, вполне правильно было бы
первым выступить детскому хороводу Муз, чтобы со
всевозможным рвением перед всем государством от-
крыто воспевать все нами сказанное. Второй хоровод
будет состоять из людей, еще не достигших тридцати
лет. Он будет призывать Пеана в свидетели истинно-
сти своих слов, моля его быть милостивым к молодым
и помочь убедить их. В третьем хороводе будут петь
люди от тридцати лет до шестидесяти. А кто старше
этого возраста, кто уже не в силах петь, те пусть будут
сказителями мифов об этих же нравственных прави-
лах, основанных на божественном откровении.
Клиний. О каком это третьем хороводе гово-
ришь ты, чужеземец? Мы как-то не слишком ясно
представляем себе, что ты хочешь этим сказать.
Афинянин. А между тем чуть ли не ради него
и было изложено почти все предшествующее.
Клиний. Мы все еще не понимаем. Попытайся
объясниться.
Афинянин. Как вы помните, мы сказали в на-
чале нашего рассуждения, что природа всех молодых
существ пламенна и потому не в состоянии сохранять
спокойствия ни в теле, ни в голосе, а непрерывно
и беспорядочно издает звуки и скачет. Кроме челове-
ка, ни одно из остальных живых существ не обладает
чувством порядка в телодвижениях и звуках. Порядок
в движении носит название ритма, порядок в звуках,

248 Платон
являющийся при смешении высоких и низких тонов,
носит имя гармонии. То и другое вместе называется
искусством хора. Затем мы сказали, что боги из со-
страдания дали нам в участники и предводители на-
ших хороводов Аполлона и Муз; третьим же мы назва-
ли, насколько помнится, Диониса.
Клиний. Конечно, мы помним это.
Афинянин. О хоре Аполлона и Муз уже было
сказано. Теперь необходимо поговорить об оставшем-
ся, третьем хоре — хоре Диониса.
Клиний. Как? Расскажи об этом. Ведь тому, кто
впервые слышит о дионисическом хоре старцев, это ка-
жется очень странным. Неужели этот хор действитель-
но будет состоять из людей, которым уже за тридцать,
из тех, кому пятьдесят лет, вплоть до шестидесяти?
Афинянин. Ты говоришь сущую правду. Дей-
ствительно, это надо обосновать, чтобы показать, как
это согласуется со здравым рассудком.
Клиний. Как же иначе?
Афинянин. Не правда ли, по крайней мере от-
носительно предшествующего-то мы согласны?
Клиний. Относительно чего именно?
Афинянин. Что каждый человек, взрослый или
ребенок, свободный или раб, мужчина или женщи-
на, — словом, все целиком государство должно бес-
престанно петь для самого себя очаровывающие пес-
ни, в которых будет выражено все то, что мы разобра-
ли. Они должны и так и этак постоянно видоизменять
и разнообразить песни, чтобы поющие испытывали
удовольствие и какую-то ненасытную страсть к песно-
пениям.
Клиний. Можно ли не согласиться, что это дол-
жно быть именно так?
Афинянин. При каких же условиях лучшая часть
государства, внушающая наибольшее доверие ввиду

Законы 249
своего возраста да и разумности, воспевая самое пре-
красное, принесет всего больше блага? Неужели мы по
неразумию пропустим самое замечательное из наипре-
краснейших и наиполезнейших песен?
Клиний. Из твоих слов вытекает, что пропустить
это совершенно невозможно.
Афинянин. Но как можно подобающим обра-
зом это осуществить? Посмотрите, не так ли?..
Клиний. Как?
А ф и н я н и н. Всякий человек, достигший пре-
клонных лет, полон робости по отношению к пес-
ням. Он уже не испытывает удовольствия, исполняя
их; если же в том возникает нужда, то он стыдится
тем больше, чем он старше и рассудительнее. Не
правда ли?
Клиний. Правда.
Афинянин. Поэтому еще больше стал бы он
стыдиться, если бы ему пришлось петь в театре, высту-
пая перед пестрой толпой людей. Если бы слабые ста-
рики были принуждены петь натощак, как это делают
натренированные хоры, состязающиеся из-за победы,
они делали бы это совершенно без удовольствия, на-
против, со стыдом и неохотой.
Клиний. Да, это неизбежно.
Афинянин. Как же можем мы их уговорить петь
охотно? Не правда ли, мы установим закон, чтобы
дети до восемнадцати лет совершенно не вкушали
вина; мы растолкуем, что не надо ни в теле, ни в душе
к огню добавлять огонь, прежде чем человек не до-
стигнет того возраста, когда можно приняться за труд.
Должно остерегаться неистовства, свойственного мо-
лодым людям. Более старшим, 30-летним, можно уже
вкушать вино, но умеренно, ибо молодой человек дол-
жен совершенно воздерживаться от пьянства и обиль-
ного употребления вина. Достигшие сорока лет могут

250 Платон
пировать на сисситиях, призывая как остальных богов,
так в особенности и Диониса на священные праздне-
ства и развлечения стариков. Ведь Дионис даровал лю-
дям вино как лекарство от угрюмой старости, и мы
снова молодеем и забываем наше скверное настрое-
ние, жесткий наш нрав смягчается, точно железо, по-
ложенное в огонь, и потому делается более гибким.
Итак, прежде всего разве не с большой охотой пожела-
ет всякий, испытывающий подобное состояние, петь
и, как мы не раз уже говорили, зачаровывать окружаю-
щих? При этом он будет испытывать меньший стыд,
находясь среди скромного числа слушателей, а не пе-
ред целой толпой, среди близких, а не среди чужих.
Клиний. Конечно.
Афинянин. Так что этот способ заставить ста-
риков участвовать у нас в пении не так-то уж несооб-
разен.
Клиний. Совсем нет.
Афинянин. Но что будут петь эти люди? Какова
будет их Муза? Впрочем, ясно, что это будет нечто
приличествующее им самим.
Клиний. Как же иначе?
Афинянин. Но что подобает божественным лю-
дям? Не хороводные ли песни?
Клиний. По крайней мере мы, чужеземец, да
и лакедемоняне также вряд ли сможем исполнять ка-
кие-либо иные песни, чем те, которым мы научились
в хороводах и которые мы привыкли петь.
А ф и н я н и н. Это естественно. В самом деле, ведь
вы не владеете лучшими песнопениями, ведь ваше го-
сударство — это военный лагерь, а не мирное город-
ское жительство, и ваши юноши — точно жеребята,
пасущиеся в общих стадах. Никто из вас не держит при
себе своего сына, не извлекает его, сильно одичавшего
и раздраженного, из среды пасущихся вместе с ним, не

Законы 251
приставляет к нему особого конюха, не воспитывает
его, чистя скребницей и укрощая. Никто не предостав-
ляет молодому человеку всего требуемого для воспита-
ния, чтобы он стал не только хорошим воином, но мог
бы управлять государством и городами. А ведь такой
человек, как мы вначале сказали, будет лучшим вои-
ном, нежели воины Тиртея, ибо он повсюду — и в част-
ном обиходе, и в государственном — станет всегда по-
читать мужество четвертым, а не первым достоянием
добродетели.
Клиний. Я не знаю, чужеземец, за что ты снова
порицаешь наших законодателей.
Афинянин. Дорогой мой, если я и делаю это, то
совершенно ненамеренно. Впрочем, если хотите, да-
вайте двигаться тем путем, которым нас ведет рассу-
ждение. Если бы у нас была Муза более прекрасная,
чем Муза хороводов и общественных театров, мы по-
пытались бы предоставить ее тем, кто, по нашим сло-
вам, стыдится этой Музы и разыскивает ту, что всех
прекраснее, чтобы с нею общаться.
Клиний. Конечно.
Афинянин. Не правда ли, со всем тем, с чем
связана какая-нибудь приятность, дело обстоит так,
что самое важное — это либо именно сама приятность,
либо какая-то правильность, либо, наконец, польза.
Для примера укажу на ту приятность, которая связана
с едой, питьем и всем вообще питанием и которую мы,
пожалуй, назовем удовольствием. Что же касается пра-
вильности и пользы, то признаваемое нами в каждом
отдельном случае за здоровое и есть в этих случаях са-
мое правильное.
Клиний. Конечно.
Афинянин. Точно так же и в учении присут-
ствует связанное с приятностью удовольствие, а исти-
на довершает правильность, пользу, благо и красоту.

252 Платон
Клиний. Да, это так.
Афинянин. Ну а изобразительные искусства?
Если созданные ими произведения, схожие с подлин-
ником, доставляют вдобавок и удовольствие, то не сле-
дует ли с полным правом и это признать приятностью?
Клиний. Да.
Афинянин. Однако правильность в этих искус-
ствах обусловлена прежде всего не удовольствием, но,
говоря в целом, равенством воспроизведения и под-
линника в отношении величины и качества.
Клиний. Верно.
А ф и н я н и н. Следовательно, удовольствие слу-
жит правильным мерилом только в таких вещах, кото-
рые хотя и не несут с собой пользы, истины и подо-
бия, однако, с другой стороны, не доставляют и ника-
кого вреда, ено творятся исключительно ради того, что
в других случаях является лишь сопутствующим, то
есть ради приятности, которую великолепно можно
назвать удовольствием, если с ней не связаны выше-
упомянутые свойства.
Клиний. Ты говоришь лишь о безвредном удо-
вольствии?
Афинянин. Да, и называю это забавой тогда,
когда оно не приносит ни вреда, ни пользы чему-ни-
будь действительно существенному.
Клиний. Ты сказал сущую правду.
Афинянин. На основании только что сказанно-
го уже нельзя утверждать, будто мерило подражания —
это удовольствие или неистинное мнение. То же самое
относится и ко всякому равенству. Ведь равное являет-
ся равным и соразмерное соразмерным не потому, что
так нравится или по вкусу кому-либо, но мерилом
здесь выступает по преимуществу не что иное, как ис-
тина.
Клиний. Совершенно верно.

Законы 253
Афинянин. Не признаем ли мы всякое мусиче-
ское искусство изобразительным и подражательным?
Клиний. Как же иначе?
Афинянин. Значит, совершенно нельзя согла-
ситься с тем, что мерило мусического искусства — удо-
вольствие. Если где и существует такое мусическое
искусство, то всего менее стоит его искать, точно это
нечто важное. Надо исследовать лишь тот род мусиче-
ского искусства, который, воспроизводя прекрасное,
обладает с ним сходством.
Клиний. Ты вполне прав.
Афинянин. Поэтому люди, ищущие самую пре-
красную песнь, должны разыскивать, как кажется, не
ту Музу, что приятна, но ту, которая правильна. А пра-
вильность подражания заключается, как мы сказали,
в соблюдении величины и качества подлинника.
Клиний. Это так.
Афинянин. Что касается мусического искус-
ства, то ведь всякий согласится, что все относящиеся
к нему создания — это подражания и воспроизведе-
ния. Неужели с этим не согласятся все поэты, слуша-
тели и актеры?
Клиний. Без сомнения, согласятся.
Афинянин. Конечно, о каждом отдельном про-
изведении надо, чтобы не впасть в ошибку, знать, чтó
оно собой представляет. Кто не знает его сущности,
направленности и чему оно действительно подражает,
тот едва ли распознает правильность или ошибочность
его замысла.
Клиний. Да, едва ли.
Афинянин. Но человек, не знающий, чтó пра-
вильно, будет ли в состоянии распознать, что хорошо
и что дурно? Впрочем, я выражаюсь недостаточно
ясно; быть может, так будет яснее…
Клиний. Как?

254 Платон
Афинянин. У нас есть тысячи воспроизведений,
предназначенных для глаз.
Клиний. Да.
А ф и н я н и н. Далее. Если бы кто-нибудь при этом
не знал, чтó именно служит предметом того или иного
воспроизведения, разве мог бы он судить о правильно-
сти выполнения? Я разумею вот что: разве сможет он
распознать, соблюдены ли при воспроизведении про-
порции тела, а также, соответственно, его отдельных
частей, столько ли их, сколько в действительности, со-
блюден ли надлежащий порядок в их взаимном распо-
ложении, их окраска и облик, или же все это находится
в беспорядке? Неужели можно думать, что все это рас-
познает тот, кто совершенно не знаком с существом,
служившим предметом подражания?
Клиний. Нет, это невозможно.
Афинянин. Но если бы мы знали, что нарисо-
ван или изваян человек, если бы художник уловил все
его части и равным образом окраску и облик, то неиз-
бежно тот, кто знает подлинник, будет готов судить,
прекрасно ли это произведение, или же в нем есть ка-
кие-то недостатки с точки зрения красоты.
Клиний. Да, чужеземец, потому что все мы, так
сказать, знакомы с красотой живых существ.
Афинянин. Ты совершенно прав. Значит, тот,
кто хочет здраво судить о каждом изображении живо-
писного, мусического или какого иного искусства, дол-
жен обладать следующими тремя вещами: прежде всего
знанием, чтó именно изображено, затем — правильно
ли это изображено и, в-третьих, хорошо ли любое изо-
бражение исполнено в словах, напевах и ритмах.
Клиний. По-видимому, так.
Афинянин. Однако не станем унывать при об-
суждении трудных вопросов, связанных с мусическим
искусством. Ведь именно потому, что мусическое ис-

Законы 255
кусство прославлено несравненно больше остальных
видов изображения, здесь-то более, чем во всех них,
необходима особая осторожность. Кто здесь ошибется,
тот нанесет себе огромный вред, ибо он станет благо-
волить к дурным нравам; заметить же свою ошибку
в высшей степени трудно, ибо поэты гораздо худшие
творцы, чем сами Музы. Ведь Музы никогда не ошиб-
лись бы настолько, чтобы словам мужчин придавать
женскую окраску и напев и чтобы, с другой стороны,
соединять размер и напев благородных людей с ритма-
ми рабов и людей неблагородных и, начав с благород-
ных ритмов и тонов, вдруг присоединить к ним напев
или слово противоположного рода. Никогда Музы не
смешали бы вместе голоса зверей, людей, звуки ору-
дий и всяческий шум с целью воспроизвести что-либо
единое. А люди-поэты страшно спутывают и неразум-
но смешивают все это, так что непременно должны
вызвать смех людей, по выражению Орфея, получив-
ших в удел «возраст услад»; эти-то ведь видят, что все
здесь спутано. Подобного рода поэты отделяют сверх
того размер и ритм от напева, перекладывая в стихи
непоэтичную речь, а с другой стороны, они употребля-
ют напев и ритм без слов, пользуясь отдельно взятой
игрой на кифаре или на флейте. В таких случаях, когда
ритм и гармония лишены слов, бывает очень трудно
распознать их замысел и к какому из достойных вни-
мания родов относится это подражание. Необходимо,
впрочем, заметить, что, насколько подобного рода ис-
кусство пригодно для скорой, без запинки ходьбы
и для изображения звериного крика, настолько же
оно, пользующееся игрой на флейте и на кифаре неза-
висимо от пляски и пения, исполнено немалой грубо-
сти. Без того и другого игра на флейте и на кифаре
становится чем-то в высшей степени безвкусным и до-
стойным лишь фокусника.

256 Платон
Вот что я хотел сказать по этому поводу. Впрочем,
наше внимание направлено не на то, чего не должны
делать наши граждане, уже достигшие тридцати лет
и переступившие за пятьдесят, но на то, чтó они дол-
жны исполнять. Из сказанного раньше, мне кажется,
вытекает следующее: те из пятидесятилетних граждан,
которым подобает петь, должны быть лучше образова-
ны в хорической Музе, ибо им необходимо иметь тон-
кий вкус и сведения относительно ритмов и гармоний;
иначе как мог бы кто-нибудь распознать правильность
напевов, — подходит ли в известном случае дориче-
ский лад или нет, правильный ли или нет употребил
поэт ритм?
Клиний. Ясно, что иначе никак нельзя.
Афинянин. Так что смешна толпа в своем мне-
нии, будто она достаточно распознает, чтó гармонично
и ритмично и что нет, — по крайней мере таковы те из
них, которые по принуждению научились подпевать
и маршировать в такт. Они не понимают, что делают
это, не зная ничего о пении и ритме в отдельности.
А ведь правилен тот напев, который связан с тем, что
к нему подходит, и наоборот.
Клиний. Это безусловно необходимо.
Афинянин. Так что же? Тот, кто даже не знает,
с чем связана песня, сможет ли, как мы сказали, рас-
познать, насколько она правильна?
Клиний. Это невозможно.
Афинянин. Итак, думается, теперь мы откры-
ли, что нынешним нашим певцам, которых мы при-
глашаем и стараемся каким-либо образом заставить
петь добровольно, необходимо достигнуть такой сте-
пени обученности, чтобы каждый из них мог следовать
за поступью ритма и за напевом струн. Наблюдая гар-
монии и ритмы, они могли бы таким образом выби-
рать подобающее, подходящее для пения людям их

Законы 257
возраста и характера и петь именно это. При таком
пении они и сами тотчас насладятся невинной усладой
и станут руководить более молодыми людьми, возбу-
ждая в них должную любовь к добрым нравам. Достиг-
нув такой степени обученности, они получат более
утонченное образование, нежели то, которое получает
большинство и даже сами поэты. Ведь поэту нет ника-
кой надобности знать, прекрасно ли его подражание
или нет, что составляет третье требование; но ему по-
чти необходимо знать правила гармонии и ритма. Те
же, кому предстоит избрать самое прекрасное и то, что
к нему приближается, должны иметь в виду все эти три
требования, ибо иначе они не смогут, зачаровывая,
увлекать молодежь к добродетели.
Мы показали по мере сил то положение, которое
выставили в начале нашей беседы, а именно что мож-
но отлично защитить дионисийский хор. Посмотрим,
удалось ли нам это. Подобное собрание по необходи-
мости постоянно становится тем более шумным, чем
больше пьют. Уже вначале мы предположили такую
необходимость в случаях, о которых идет речь.
Клиний. Да, это необходимо.
Афинянин. Во время такого собрания всякий
чувствует себя в приподнятом настроении; он весел,
преисполнен словесной несдержанности, не слушает
окружающих, воображает, что он в силах управлять са-
мим собой и остальными людьми.
Клиний. Да и как же иначе?
Афинянин. Разве мы не сказали, что в этом
случае души пьющих людей охватываются огнем
и, точно раскаленное железо, становятся мягче, мо-
ложе, а вследствие этого и податливее в руках того, кто
может и умеет воспитывать их и лепить, словно души
молодых людей? Таким лепщиком является то же са-
мое лицо, что и раньше: это — хороший законодатель.

258 Платон
Он должен установить такие законы, касающиеся пи-
ров, чтобы человек, окрыленный надеждами, ставший
дерзким и позабывший стыд более чем дóлжно, — до
того, что он не желает соблюдать порядка и выжидать
своей очереди говорить или молчать, пить или петь, —
был вынужден поступать противоположным образом.
Они должны внушить ему справедливый страх, самое
прекрасное средство против вселившейся в него со-
всем не прекрасной отваги — божественный страх, ко-
торый мы зовем совестливостью и стыдом.
Клиний. Да, это так.
Афинянин. Стражами, содействующими этим
законам, должны быть люди спокойные и трезвые;
именно они должны быть начальниками над нетрез-
выми. Без них воевать с опьянением страшнее, чем
воевать с врагами, не имея невозмутимых военачаль-
ников. Кто не может заставить себя повиноваться этим
законам и переступившим за шестьдесят лет руководи-
телям дионисийских обрядов, того пусть постигнет
равный или даже больший стыд, чем человека, не по-
винующегося военачальникам Ареса.
Клиний. Правильно.
Афинянин. Не правда ли, если бы опьянение
и забавы были таковы, то пирующие получали бы от
них пользу и расходились с них не врагами, как ныне,
но еще большими друзьями, чем были прежде. Если
бы трезвые руководили нетрезвыми, все взаимное об-
щение на пирах совершалось бы согласно законам.
Клиний. Верно, если бы все было так, как ты
сейчас сказал.
Афинянин. Не станем же безусловно порицать
дар Диониса и говорить, будто он плох или недостоин
быть принят в государство. Можно было бы сказать
даже больше, однако я не решаюсь указывать боль-
шинству на величайшее благо, даруемое вином, ведь

Законы 259
эти люди так превратно воспринимают и разумеют
слова.
Клиний. О каком благе ты говоришь?
Афинянин. Как-то незаметно распространился
взгляд и молва, будто у этого бога мачеха его, Гера, по-
хитила душевное разумение, будто бы поэтому он из
мести ввел вакхические празднества и всякие неисто-
вые пляски и с этой-то целью и даровал вино. Я пре-
доставляю это говорить тем, кто считает, что можно
без опасения высказывать о богах подобные вещи. По
крайней мере, насколько я знаю, ни одно живое суще-
ство не рождается на свет, обладая всем тем умом, ка-
кой подобает ему иметь в зрелых летах. Пока это живое
существо не приобрело еще свойственной ему разум-
ности, оно неистовствует и кричит что-то несвязное,
а как встанет на ноги, начинает без толку скакать. При-
помним же наше утверждение, что в этом-то и кроется
начало муси-ческого и гимнастического искусств.
Клиний. Как этого не помнить!
Афинянин. Не правда ли, мы утверждаем, что
это начало дало нам, людям, чувство ритма и гармо-
нии и что из богов виновниками этого стали Аполлон,
Музы и Дионис.
Клиний. Как же иначе?
Афинянин. Остальные люди, видимо, считают,
что вино дано людям в наказание, чтобы мы впадали
в неистовство. Мы же теперь, наоборот, утверждаем,
что вино дано как лекарство для того, чтобы душа при-
обретала совестливость, а тело — здоровье и силу.
Клиний. Ты верно напомнил, чужеземец, наше
утверждение.
Афинянин. Одну половину вопросов о хоро-
водных плясках мы разобрали. Разобрать ли нам дру-
гую половину, чтобы выяснить, что мы думаем, или же
оставить так?

260 Платон
Клиний. О чем ты говоришь и как ты разделя-
ешь хороводные пляски надвое?
Афинянин. По-нашему, все в целом искусство
плясок и составляет совокупное воспитание. Одну его
часть составляет то, что относится к звуку, то есть гар-
монии и ритмы.
Клиний. Да.
Афинянин. Другая же часть касается телодви-
жений, которые имеют нечто общее с движением зву-
ка: это ритм. Но они имеют свой собственный образ,
поскольку движение звуков — это мелодия.
Клиний. Совершенно верно.
Афинянин. Действие звуков, воспитывающее
и ведущее душу к добродетели, мы, уж не знаю, каким
именно образом, назвали мусическим искусством.
Клиний. И правильно назвали.
Афинянин. Если же телодвижения, которые мы
обозначили как пляску забавляющихся людей, ведут
к усовершенствованию тела, то такое искусное руко-
водство им мы назвали бы гимнастическим искусством.
Клиний. Правильно.
Афинянин. Я и сейчас повторяю, что теперь мы
уже достаточно разобрали вопрос о мусическом искус-
стве, составляющем почти половину искусства хоров.
Что же, будем ли мы говорить о другой ее половине?
Как нам поступить?
Клиний. Мусическое искусство нами разобрано,
гимнастическое же еще нет. Между тем, дорогой мой,
ведь ты ведешь беседу с критянами и спартанцами; что
же, думаешь ты, каждый из нас ответит тебе на подоб-
ный вопрос?
Афинянин. Я сказал бы, что этим своим вопро-
сом ты, пожалуй, даешь мне ясный ответ. Но я пони-
маю, что твой вопрос — это не только ответ, но и по-
ручение разобрать гимнастическое искусство.

Законы 261
Клиний. Ты прекрасно заметил; так и поступи.
Афинянин. Приходится. Впрочем, говорить о
вопросе, знакомом вам обоим, не слишком трудно.
Ведь вы гораздо более опытны в этом искусстве, чем
в мусическом.
Клиний. Пожалуй, ты прав.
Афинянин. Не правда ли, начало и этого раз-
влечения кроется в природной склонности каждого
живого существа к скачущим движениям? Человек же,
получив, как мы сказали, чувство ритма, создал и по-
родил пляску. Ритм пробуждает и вызывает в памяти
напев. Их взаимное соединение породило хороводы
как развлечение.
Клиний. Совершенно верно.
Афинянин. Одну часть, именно мусическую,
мы уже разобрали. Попытаемся в дальнейшем разо-
брать другую часть, то есть гимнастическую.
Клиний. Конечно.
Афинянин. Однако, если вам угодно, сперва за-
вершим обсуждение вопроса об опьянении как о сред-
стве.
Клиний. Что ты разумеешь?
Афинянин. Если какое-нибудь государство ста-
ло бы, согласно порядку, установленному законами,
серьезно пользоваться упомянутым раньше обычаем,
употребляя его как упражнение в рассудительности,
если на том же основании оно не воздержалось бы и от
остальных удовольствий, применяя их как средство
для их же обуздания, то пользоваться всем этим такое
государство должно было бы именно вышеуказанным
образом. Если же оно смотрит на них только как на
забаву и позволяет всякому желающему пить в любое
время, с кем угодно и в соединении с любыми другими
обычаями, то я не подал бы своего голоса за то, что
государство и отдельный человек должны именно так

использовать опьянение. Но еще более, чем за крит-
ский и лакедемонский обычай, подал бы я свой голос
за карфагенcкий закон: во время похода никто из вои-
нов не должен вкушать вина, но дóлжно в течение все-
го этого времени пить на совместных трапезах одну
только воду; в пределах государства ни рабыня, ни раб
никогда не должны вкушать вина; ни правители в те-
чение того года, когда они отправляют свою долж-
ность; ни кормчие, ни судьи, стоящие у своего дела,
совершенно не должны вкушать вина; ни один из тех,
кто собирается участвовать в каком-либо совещании,
достойном внимания; совершенно нельзя пить никому
днем — разве что для телесных упражнений или по
причине болезни; ни мужчине, ни женщине нельзя
пить и ночью, когда замышляется зачатие ребенка.
Можно было бы перечислить еще целый ряд случаев,
при которых люди, имеющие разум и правильный за-
кон, не должны пить вина; так что по этому правилу ни
одно сгосударство не будет нуждаться в большом числе
виноградников. Все остальные виды земледелия и весь
вообще образ жизни были бы упорядочены, виноделие
же велось бы в самых скромных размерах. Этим-то, чу-
жеземцы, если вы согласны, хотел бы я увенчать нашу
беседу о вине.
Клиний. Отлично. Мы согласны.

Законы 263
КHИГА III
Афинянин. Все это так. Но что же, скажем мы,
послужило началом государственного устройства? Не
будет ли всего легче и лучше рассмотреть это вот с ка-
кой точки зрения…
Клиний. С какой?
Афинянин. С той же, с какой дóлжно в каждом
отдельном случае рассматривать постепенное уклоне-
ние государства то в сторону добродетели, то порока.
Клиний. Что же именно ты разумеешь?
Афинянин. Я разумею безграничную протя-
женность времени и протекших в нем перемен.
Клиний. Как, как?
Афинянин. Скажи, сможешь ли ты определить,
сколько времени прошло с тех пор, как существуют
государства и объединенные в государства люди?
Клиний. Это совсем нелегко.
Афинянин. Не была ли эта продолжительность
огромной и неизмеримой?
Клиний. И даже очень.
Афинянин. Не правда ли, тысячи государств
возникали в этот промежуток времени одно за другим
и соответственно не меньшее количество их погибало.
К тому же они повсюду проходили через самые раз-
личные формы государственного устройства, то стано-
вясь бóльшими из меньших, то меньшими из бóльших
или худшими из лучших и лучшими из худших.

264 Платон
Клиний. Это неизбежно.
Афинянин. Не сможем ли мы вскрыть причину
этих перемен? Быть может, тогда мы скорее получим
указание относительно возникновения государствен-
ного устройства и происходящих в нем перемен.
Клиний. Отлично, надо постараться сделать это.
Ты разъясни свои мысли по этому поводу, а мы после-
дуем за тобой.
Афинянин. Считаем ли мы, что древние сказа-
ния содержат в известной мере истину?
Клиний. Какие именно?
Афинянин. Относительно частой гибели людей
от потопов, болезней и многого другого; оставалась
лишь незначительная часть человеческого рода.
Клиний. Все это любому покажется весьма веро-
ятным.
Афинянин. Представим же себе один из мно-
жества случаев, именно гибель от потопа.
Клиний. И что мы должны об этом думать?
Афинянин. Что избежавшими тогда гибели
оказались чуть ли не исключительно горные пасту-
хи — слабые искры угасшего человеческого рода, со-
хранившиеся на вершинах.
Клиний. Очевидно.
Афинянин. Такие люди неизбежно будут несве-
дущими в остальных искусствах, так же как и в город-
ских взаимных уловках, направленных на удовлетво-
рение своекорыстия и честолюбия, и в прочих кознях,
измышляемых друг против друга людьми.
Клиний. Это естественно.
Афинянин. Допустим, что государства, распо-
ложенные на равнинах или у моря, совершенно погиб-
ли в то время.
Клиний. Допустим.

Законы 265
Афинянин. Следовательно, мы должны предпо-
ложить, что пропали и все орудия, а также погибло
и все относящееся к искусству государственного прав-
ления или к иной какой-либо мудрости, которой с уси-
лием удалось к тому времени достичь. Но, дорогой
друг, если бы в течение всего времени все было устрое-
но так, как теперь, как могло быть открыто что-либо
новое?
Клиний. Новое было скрыто от тогдашних лю-
дей на многие тысячелетия. Лишь тысяча или две ты-
сячи лет прошло с тех пор, как Дедалу открылось одно,
Орфею — другое, Паламеду — третье, Марсию и Олим-
пу — все то, что относится к мусическому искусству,
Амфиону — все о лире, и многое-многое остальное —
другим. Все это возникло, так сказать, недавно, чуть
ли не вчера.
Афинянин. Великолепно, Клиний! Но ты про-
пустил друга, жившего действительно вчера.
Клиний. Ты разумеешь Эпименида?
Афинянин. Да, его. Ибо у вас, мой друг, он всех
опередил в изобретательности; как вы утверждаете, он
выполнил на деле то, о чем на словах некогда вещал
Гесиод.
Клиний. Да, мы утверждаем это.
Афинянин. Итак, когда случилось это опусто-
шение, дела у людей складывались так: кругом была
необозримая страшная пустыня, огромная масса зем-
ли; все животные погибли, лишь кое-где случайно уце-
лели стада рогатого скота да племя коз. Эти стада и до-
ставляли вначале пастухам скудные средства к жизни.
Клиний. Несомненно.
Афинянин. Можем ли мы считать, что тогда со-
хранилось хотя бы, так сказать, воспоминание о госу-
дарстве, государственном устройстве и законодатель-
стве, о чем у нас теперь и идет речь?

266 Платон
Клиний. Никоим образом.
Афинянин. Однако подобного рода условия по-
вели к возникновению всего нынешнего: государств,
государственных устройств, искусств, законов; воз-
никла великая испорченность, но и великая доброде-
тель.
Клиний. То есть как?
Афинянин. Друг мой, ведь тогдашние люди
были незнакомы со многими благами, доставляемыми
городами, а также и со многим таким, что этим благам
противоположно. Можно ли считать этих людей со-
вершенными в добродетели или в пороке?
Клиний. Прекрасно сказано! Мы улавливаем твою
мысль.
Афинянин. Итак, с течением времени и с умно-
жением человеческого рода все пришло в нынешнее
состояние.
Клиний. Совершенно верно.
Афинянин. Но не сразу, а, как это и естествен-
но, мало-помалу, в течение очень долгого времени.
Клиний. Так это и должно быть.
Афинянин. Думаю, что слишком еще был свеж
в памяти недавний страх, чтобы люди решились спу-
ститься с возвышенности на равнину.
Клиний. Конечно.
Афинянин. Ввиду своей малочисленности они
с удовольствием взирали друг на друга в те времена,
а так как с исчезновением искусств пропали, если так
можно сказать, чуть ли не все средства сноситься друг
с другом по суше или по морю, то людям не очень-то
было возможно встречаться друг с другом. Железо,
медь и все руды слились воедино и скрылись под зем-
лей, так что стало очень трудно их извлекать; поэтому
редко удавалось тогдашним людям срубить дерево.
Если где на горах и находилось уцелевшее орудие, то

Законы 267
оно из-за частого употребления скоро изнашивалось,
нового же взять было негде, пока снова не возродилось
среди людей искусство добычи металла.
Клиний. Каким же образом это произошло?
Афинянин. Как ты думаешь, через сколько по-
колений это произошло?
Клиний. Ясно, что поколений прошло очень
много.
Афинянин. Значит, столько же времени или
даже долее не существовали тогда и те искусства, для
которых нужно железо, медь и тому подобное.
Клиний. Разумеется.
Афинянин. И вот в те времена по многим при-
чинам совершенно исчезли междоусобия и войны.
Клиний. Каким образом?
Афинянин. Прежде всего тогдашние люди лю-
били друг друга и вследствие малочисленности отно-
сились друг к другу доброжелательно; пищу им также
не приходилось оспаривать друг у друга, ибо не было
недостатка в пастбищах — разве что кое у кого внача-
ле, — а этим-то они в то время и жили по большей ча-
сти. Не могло у них быть и недостатка в молоке и мясе;
кроме того, они охотой добывали себе изрядную пищу.
В изобилии имели они одежду, постель, жилища
и утварь, как обожженную, так и простую; ибо ни одно
из искусств, связанных с лепкой и плетением, не ну-
ждается в железе. Оба этих искусства бог даровал лю-
дям, чтобы человеческий род, когда ощутит недоста-
ток в железе, все же мог продолжаться и преумножать-
ся. Благодаря этому не было и особенно бедных, так
что бедность не принуждала людей к вражде. С другой
стороны, они не могли также стать богатыми, ведь в те
времена у них не было ни золота, ни серебра. Самые
благородные нравы, пожалуй, возникают в таком об-
щежитии, где рядом не обитают богатство и бедность.

268 Платон
Ведь там не будет места ни наглости, ни несправедли-
вости, ни ревности, ни зависти. По этой причине
и благодаря так называемому простодушию люди об-
ладали тогда достоинством: по простоте душевной они
считали истинным все то и повиновались всему тому,
что слышали о прекрасном и безобразном. Ибо никто
из них не обладал той хитростью, которая в наши дни
заставляет во всем подозревать ложь; они считали ис-
тиной все рассказываемое о богах и людях и сообразно
этому жили. Потому-то они и были вполне такими,
как мы их сейчас изобразили.
Клиний. Я согласен с тобой, да и Мегилл тоже.
Афинянин. Итак, мы признаём, что много по-
колений прожило подобным образом. По сравнению
с людьми, жившими до потопа, и нынешними они
были менее сведущи и опытны в различных искус-
ствах, в том числе и в военном, которое применяют
теперь на суше и на море и даже внутри своего госу-
дарства, причем называют это справедливостью или
междоусобием; при еэтом и на словах и на деле изо-
бретаются всякие средства, чтобы причинить друг дру-
гу зло и несправедливость. А те люди были более цель-
ными и мужественными, а вместе с тем и более рассу-
дительными и вообще более справедливыми. Причину
этого мы уже разобрали.
Клиний. Ты прав.
Афинянин. Пусть сказанное нами со всеми вы-
текающими отсюда следствиями будет иметь одну
цель: мы должны понять, была ли нужда в законах
у тогдашних людей и кто был их законодателем.
Клиний. Отлично сказано.
Афинянин. Не правда ли, те люди не нуждались
в законодателях? Да этого обычно и не бывает в такие
времена, ведь в тот отрезок круговращения у них еще

Законы 269
не было письменности, но жили они, следуя обычаям
и так называемым дедовским законам.
Клиний. Вполне естественно.
Афинянин. Однако и это есть уже некий вид
государственного устройства.
Клиний. Какой же?
Афинянин. Мне кажется, все называют тогда-
шнее государственное устройство династией. Оно и до
сих пор встречается во многих местах как у эллинов,
так и у варваров. Гомер рассказывает, что именно так
было в месте пребывания киклопов, говоря:
Нет между ними ни сходбищ народных, ни общих советов;
В темных пещерах они иль на горных вершинах высоких
Вольно живут; над женой и детьми безотчетно там каждый
Властвует, зная себя одного, о других не заботясь.
Клиний. Прелестный, видно, это у вас поэт; кое-
какие и другие отрывки, очень изящные, изучали мы из
него, правда немногочисленные, потому что мы, критя-
не, не очень-то пользуемся чужеземными поэмами.
Мегилл. А мы ими пользуемся, и нам кажется,
Гомер превосходит других поэтов подобного рода, хотя
он повсюду описывает не лакедемонскую, а скорее ка-
кую-то ионийскую жизнь. Сейчас же он прекрасно
подтвердил твои слова, изображая, согласно преда-
нию, первоначальный быт киклопов диким.
Афинянин. Да, он это подтверждает, и мы мо-
жем взять его в свидетели, что такие государственные
устройства некогда существовали.
Клиний. Отлично.
Афинянин. Вследствие нужды, вызванной опу-
стошением, люди разделились по родам с определен-
ным местопребыванием для каждого, причем господ-
ствовал старейший, так как он получил эту власть от

270 Платон
отца и матери; за ним следовали остальные, составляя,
точно птицы, одну стаю, и они находились под управ-
лением законов наших дедов и наиболее справедливой
из всех царской власти.
Клиний. Конечно.
Афинянин. Постепенно все большее количе-
ство людей сходятся вместе, составляя бóльшие по
размеру сообщества. Прежде всего они обращаются к
земледелию на склонах гор, сооружая каменные огра-
ды наподобие стен для защиты от зверей и образуя
одно общее большое жилище.
Клиний. Очень вероятно, что все это было имен-
но так.
Афинянин. А это разве не будет вероятным…
Клиний. Что именно?
Афинянин. Что эти большие жилища увеличи-
вались за счет первых, небольших. Каждое из меньших
сообществ делилось на роды во главе со старейшиной
и имело свои собственные обычаи, возникшие под
влиянием раздельного жительства. Благодаря различ-
ным родоначальникам и воспитателям они приуча-
лись к различным воззрениям на богов и на самих
себя. От более порядочных воспитателей они перени-
мали бóльшую упорядоченность, от мужественных —
бóльшую мужественность и точно таким же образом
запечатлевали в своих детях и внуках усвоенные ими
взгляды. Словом, они вошли в большее сообщество,
имея каждый свои законы.
Клиний. Не иначе.
Афинянин. Неизбежно каждому нравились боль-
ше свои законы, чужие же — меньше.
Клиний. Конечно.
Афинянин. Так, по-видимому, мы незаметно
подошли к началу законодательства.
Клиний. Совершенно верно.

Законы 271
Афинянин. Вслед за этим сошедшиеся неиз-
бежно должны были сообща избрать некоторых лиц из
своей среды, чтобы те рассмотрели все узаконения,
выбрали из них те, которые им больше понравятся,
и, ясно их изложив, представили бы на общий совет
предводителей и вожаков, игравших роль царей наро-
дов. Сами они должны были получить наименование
законодателей, назначить должностных лиц, а госу-
дарственный строй изменить, введя вместо династий
аристократический образ правления или какой-либо
род царской власти.
Клиний. Это было бы последовательно.
Афинянин. Я хочу указать теперь еще и на тре-
тью форму государственного устройства, в которой
сливаются все виды и состояния государственных
правлений и вместе с тем государств.
Клиний. Какая это форма?
Афинянин. Та, на которую вслед за второй ука-
зывает и Гомер, так описывая ее возникновение:
Он основал Дарданию, когда Илион знаменитый
Не был еще на равнине в то время построен, и люди
Жили тогда на предгорьях богатой потоками Иды, —
говорит он где-то. Эти стихи, так же как и те, где гово-
рится о киклопах, он изрек согласно богу и природе.
Ибо поэты — это божественное и вдохновенно пою-
щее племя; нередко под воздействием Харит и Муз
они касаются и истинных происшествий.
Клиний. Конечно.
Афинянин. Проследим же дальше это подвер-
нувшееся нам предание; быть может, оно даст некото-
рые указания и для нашей цели. Не правда ли, это сто-
ит сделать?
Клиний. И даже очень.
Афинянин. Так вот, говорим мы, обитателями
возвышенностей был основан Илион среди обширной

272 Платон
прекрасной равнины, на невысоком холме, омывае-
мом многими реками, стекающими с высот Иды.
Клиний. Говорят, что так.
Афинянин. Не правда ли, можно предполагать,
что это произошло спустя много времени после потопа?
Клиний. Конечно, спустя много времени.
Афинянин. Потому что люди должны были
полностью забыть о только что упомянутом опустоше-
нии, если, доверившись каким-то не очень высоким
холмам, они решились основать город, несмотря на
угрозу многих стекающих с высот рек.
Клиний. Ясно, что должно было пройти много
времени после несчастья.
Афинянин. Я думаю, тогда было заселено уже
много других городов ввиду увеличения числа людей.
Клиний. Разумеется.
Афинянин. Они-то и выступили в поход против
Илиона, возможно даже и но морю, так как все уже
безбоязненно им пользовались.
Клиний. По-видимому.
Афинянин. Но разрушили Трою ахейцы после
десятилетнего пребывания возле нее.
Клиний. Это так.
Афинянин. В течение этого десятилетнего про-
межутка, пока шла осада Илиона, на родине каждого
из осаждающих многое случилось из-за смут, затеян-
ных молодыми, которые неблагосклонно и не по-спра-
ведливому приняли воинов, возвращавшихся в свои
города и дома, так что произошло немало смертей,
убийств и изгнаний. Но тогдашние изгнанники снова
возвратились, переменив свое имя: вместо ахейцев
они стали называться дорийцами, так как их собрал
тогда Дорией. Ну а обо всем том, что было после этого,
вы, лакедемоняне, и сами рассказываете в своих пре-
даниях.

Законы 273
Mгилл. Как же иначе?
Афинянин. Точно по внушению бога, мы воз-
вращаемся опять к тому же, с чего начали наше собе-
седование о законах, хотя и отклонились в сторону,
остановившись на мусическом искусстве и опьянении.
Теперь наше рассуждение дает нам случай снова взять-
ся за нашу тему. Ибо мы пришли опять к лакедемон-
ским учреждениям, правильность которых вы утвер-
ждаете, и к критским, родственным с ними в смысле
законов. Вот какое преимущество дало нам то, что
рассуждение наше отклонилось в сторону, когда мы
рассматривали некоторые государственные устройства
и учреждения: мы последовательно рассмотрели три
государства, учреждение которых отстояло друг от дру-
га, по-нашему, на огромный промежуток времени.
Данное же государство или, если угодно, племя пред-
ставляется нам уже четвертым, некогда учрежденным
и поныне сохраняющим свои установления. Не смо-
жем ли мы, Мегилл и Клиний, из всего этого заклю-
чить, чтó учреждено хорошо, а чтó нет? Какие законы
хранят сохраняющееся и губят гибнущее? Какие изме-
нения сделают государство счастливым? Об этом нам
вновь нужно говорить как бы сначала, если только
у нас нет возражений против того, что было сказано
раньше.
Мегилл. Если бы, чужеземец, некий бог обещал
нам, что при вторичной попытке рассмотреть законо-
дательство нам придется услышать рассуждения не
хуже и не слабее только что высказанных, я лично пу-
стился бы и в дальний путь, и этот нынешний день
показался бы мне коротким, хотя теперь как раз стоит
пора, когда бог поворачивает от лета к зиме.
Афинянин. Видно, надо рассмотреть и этот во-
прос.
Мегилл. Без сомнения.

274 Платон
Афинянин. Перенесемся же мысленно в те вре-
мена, когда Лакедемон, Аргос, Мессена и прилегаю-
щие области очутились во власти ваших, Мегилл, пред-
ков; они решили после этого, как говорит предание,
разделить вооруженный народ на три части и учредить
три государства: Аргос, Мессену и Лакедемон.
Мегилл. Совершенно верно.
Афинянин. Темен стал царем Аргоса, Крес-
фонт — Мессены, царями же в Лакедемоне — Прокл
и Еврисфен.
Мегилл. Да, так.
Афинянин. И все их современники поклялись
оказывать им помощь, если кто захочет упразднить их
царскую власть.
Мегилл. Да.
Афинянин. Царская же, клянусь Зевсом, и во-
обще всякая власть разрушается разве не самими ее
носителями? Или мы позабыли уже то, что установили
попутно немного раньше?
Мегилл. Как могли мы забыть?
Афинянин. Теперь мы будем настаивать на
этом с еще большей определенностью. Похоже, что
встретившиеся нам обстоятельства привели нас к та-
кому же точно заключению, так что мы будем исследо-
вать не какие-то пустяки, но действительно бывшее
и содержащее истину. Речь идет о следующем. В трех
государствах установилась царская власть, и каждое из
правительств клятвенно обещало своим городам со-
блюдать установленные общие законы относительно
управления и подчинения: одна сторона клялась не
усиливать власти с течением времени при ее переходе
от поколения к поколению; другая сторона клялась,
если указанные условия будут соблюдены правителя-
ми, самим не низвергать никогда царской власти и
другим не способствовать в их попытках подобного

Законы 275
рода. Цари обещались помогать царям и народам, тер-
пящим обиды, а народы — народам и царям. Не так ли?
Мегилл. Да, так.
Афинянин. Цари ли дали такие законы или кто
другой, но это было величайшим установлением для
сохранения государственного строя этих трех госу-
дарств.
Мегилл. Какое именно?
Афинянин. То, что два государства всегда по-
могали друг другу против третьего в случае его непови-
новения установленным законам.
Мегилл. Это ясно.
Афинянин. Однако большинство требует от за-
конодателей, чтобы они устанавливали такие законы,
которые были бы добровольно приняты большей ча-
стью народа. Это вроде того, как если бы требовали от
учителей гимнастики и врачей только приятного
упражнения и врачевания для поручаемого их попече-
нию тела.
Мегилл. Совершенно верно.
Афинянин. Но нередко приходится доволь-
ствоваться и тем, что тело делают здоровым и крепким
без особой боли.
Мегилл. Конечно.
Афинянин. Вот еще какое обстоятельство зна-
чительно облегчило тогдашним людям установление
законов…
Мегилл. Какое?
Афинянин. Эти законодатели, устраивая для
людей имущественное равенство, не имели дела с ве-
личайшим препятствием, которое встречается во мно-
гих других получающих законы государствах. Ведь,
принимая во внимание, что невозможно установить
достаточное равенство без передела земли и отмены
долговых обязательств, законодатель пытается поколе-

276 Платон
бать что-либо из этого, и тогда все восстают против
него, утверждая, что нельзя колебать непоколебимое,
и проклинают того, кто предлагает передел земли и от-
мену долгов, так что положение такого человека ста-
новится крайне затруднительным. У дорийцев же и
здесь дело обстоит прекрасно и безупречно: земля по-
делена без споров и нет больших и давних долгов.
Мегилл. Это правда.
Афинянин. Почему же, мои дорогие, эти уста-
новления и законодательство имели у них такой дур-
ной исход?
Мегилл. Как? Что именно ты порицаешь?
Афинянин. То, что из создавшихся трех боль-
ших сообществ два вскоре извратили свой строй и свои
законы и лишь третье сохранило их, именно ваше го-
сударство.
Meгилл. Ты задал нелегкий вопрос.
Афинянин. Однако нам теперь надо рассмо-
треть его и исследовать, чтобы беспечально пройти
весь путь, забавляясь разумной старческой забавой,
касающейся законов, ведь мы так решили в начале
пути.
Мегилл. Что ж! Сделаем так, как ты говоришь.
Афинянин. К какому же рассмотрению законов
и лиц, их упорядочивших, могли бы мы обратиться
скорее, чем к этому? И какие более славные и великие
государства и установления могли бы мы исследовать?
Мегилл. Нелегко назвать другие взамен этих.
Афинянин. Почти наверняка тогдашние зако-
нодатели считали такое устройство, при котором ока-
зывается взаимная помощь, пригодным не только для
Пелопоннеса, но и для всех эллинов в случае, если кто
из варваров станет их притеснять, — например когда
население Илиона, доверившись ассирийскому могу-
ществу, значительному во времена Нина, неосмотри-

Законы 277
тельно вызвало Троянскую войну. А ведь сохранив-
шееся тогда еще величие этой державы было немалым;
подобно тому как мы теперь опасаемся Великого царя,
так тогдашние люди боялись создания этого союза.
Вторичное же взятие Трои вызвало немало нареканий
на греков, ибо она составляла часть ассирийской дер-
жавы. Учитывая все это, прекрасно, видимо, было
придумано и упорядочено единое устройство того вой-
ска под властью братьев-царей, сыновей Геракла, ко-
торое было поделено между тремя государствами, го-
раздо лучше, чем устройство ополчения, пришедшего
под Трою. Во-первых, Гераклиды считались лучшими
правителями, нежели Пелопиды; затем и войско это
считалось превосходящим по добродетели то, что при-
шло под Трою, ибо, победив троянцев, ахейцы в свою
очередь были превзойдены дорийцами. Не правда ли,
все было устроено тогдашними законодателями имен-
но так и с такой целью?
Мегилл. Конечно.
Афинянин. Итак, естественно было им считать,
что такое положение сохранится незыблемым на дол-
гое время, так как они разделили выпавшие на их долю
немалые труды и опасности, а находились они под
властью единого рода братьев-царей, да к тому же
и вопросили много разных прорицателей, в том числе
и Дельфийского Аполлона.
Мегилл. И это было естественно.
Афинянин. Но все это ожидаемое величие, вид-
но, быстро тогда рассеялось, за исключением, как мы
теперь указали, небольшой части вашей области, кото-
рая никогда не прекращает войны против остальных
двух частей, даже и в наши дни. Между тем возникший
тогда единый и согласованный образ мыслей создал
бы мощь, непобедимую на войне.
Мегилл. Не иначе.

278 Платон
Афинянин. Как же, каким путем все это погиб-
ло? Разве не стоит рассмотреть, какая судьба погубила
столь совершенный союз?
Мегилл. Если этим пренебречь, то, рассматри-
вая что-либо другое, с трудом можно было бы понять,
как сзаконы и государственный строй сохраняют ве-
личие прекрасных деяний или, наоборот, совсем его
губят.
Афинянин. Значит, как кажется, мы счастливо
напали на предмет, достойный рассмотрения.
Мегилл. Несомненно.
Афинянин. Не правда ли, дорогой мой, видя
возникновение чего-то прекрасного, пригодного для
создания удивительных вещей, все люди так же, как
мы сейчас, забывают о том, хорошо ли сумеет кто-ли-
бо этим воспользоваться и как? Вот и мы теперь, по-
жалуй, рассуждали об этом неверно и несообразно
с природой, так же как и все при таком подходе отно-
сительно любых других вещей.
Мегилл. Скажи, в чем дело? И к чему относится
это твое замечание?
Афинянин. Друг мой, сейчас я сам себе сме-
шон. Когда я обратил внимание на то войско, о кото-
ром у нас идет речь, оно показалось мне превосход-
ным и чудесным эллинским достоянием, — если бы,
повторяю, им тогда умело воспользовались.
Мегилл. Но ведь ты говорил обо всем хорошо
и разумно, и мы хвалили тебя.
Афинянин. Может быть. По крайней мере я ду-
маю, что при виде чего-то великого, имеющего боль-
шую силу и мощь, у всякого тотчас же создается впе-
чатление, что если бы обладатель этой великой силы
умел ею пользоваться, то, совершая много чудесных
дел, он непременно бы благоденствовал.
Мегилл. Разве это не верно? Каков же твой взгляд?

Законы 279
Афинянин. Посмотри, на что обращает внима-
ние тот, кто правильно высказывает похвалу этого
рода. Но сначала поговорим о том, о чем у нас шла те-
перь речь: если бы тогдашние устроители сумели над-
лежащим образом поставить войско, то как бы они
этим воспользовались? Если бы они непоколебимо
установили войско так, чтобы самим быть свободны-
ми, властвовать над кем угодно и вообще среди всех
людей, эллинов и варваров, совершать то, что было бы
предметом вожделения и для них самих, и для их по-
томков, то они сохранили бы войско на вечные време-
на. Разве это не заслужило бы им похвалы?
Мегилл. И даже очень.
Афинянин. Так же точно при виде большого
богатства и особых отличий знати, равно как и других
подобных вещей, всякий обратит внимание на это
и скажет то же самое, то есть что посредством этого
можно достичь исполнения всех или по крайней мере
большинства достойных упоминания желаний.
Мегилл. Естественно.
Афинянин. Скажи, нет ли у всех людей одного
общего желания, к выяснению которого и стремится
наше рассуждение, как само оно о том говорит?
Мегилл. Какое же это желание?
Афинянин. Чтобы все происходящее, а если не
все, то хотя бы все человеческое, делалось по приказу
нашей души.
Мегилл. Хорошо бы!
Афинянин. Так как все мы всегда желаем это-
го — и дети, и старики, то, не правда ли, мы неизбеж-
но только об этом и молимся?
Мегилл. Конечно.
Афинянин. Для дорогих нам людей мы в наших
молитвах просим того же, чего они просят сами себе.
Мегилл. Да.

280 Платон
Афинянин. Сын дорог отцу: он — ребенок,
а тот — взрослый.
Мегилл. Конечно.
Афинянин. Однако многое из того, о чем молит
для себя ребенок, отец просит богов отвратить, — что-
бы это никогда не исполнилось по молитвам сына.
Мегилл. Ты говоришь о молитвах неразумного
юноши.
Афинянин. Когда отец, будучи стариком или
очень еще молодым и не имея понятия о том, что пре-
красно и чтó справедливо, усердно молится, а сам на-
ходится в состоянии, подобном тому, которое испы-
тывал Тесей в отношении злополучно погибшего Ип-
полита, как ты думаешь, станет ли сын, зная это,
молиться с ним заодно?
Мегилл. Я понимаю, о чем ты говоришь. Мне
кажется, ты утверждаешь, что дóлжно желать и стре-
миться не к тому, чтобы все следовало нашей воле, но
скорее, чтобы воля следовала за нашим разумением,
так что и государству, и каждому из нас дóлжно мо-
литься и хлопотать о том, чтобы обладать умом.
Афинянин. Да, я помню и хочу напомнить вам,
что законодатель, человек государственный, должен
устанавливать распорядок законов, имея в виду всегда
именно это. Вспомним, о чем мы говорили вначале:
вашим требованием было, чтобы хороший законода-
тель устанавливал все свои узаконения ради войны.
По-моему, это значило бы устанавливать законы толь-
ко ради одной добродетели, между тем как их четыре.
Дóлжно иметь в виду всю совокупность добродетелей,
в особенности же первую, руководящую добродетель,
а именно разумность, ум и [верное] мнение вместе
с любовью и желанием, следующими за ними. Так что
наше рассуждение снова вернулось к тому же, и я сно-
ва повторяю то, что сказал тогда, — в шутку или серь-

Законы 281
езно, как хотите: я утверждаю, что для того, кто не об-
ладает умом, опасно пользоваться молитвами и если
уж ему следует молиться, то скорее о том, что противо-
положно его желаниям. Однако, если угодно, примите
мои слова всерьез. Я ожидаю, что вы, следуя за рассу-
ждением, изложенным несколько раньше, найдете те-
перь, что причина гибели царей и всех их замыслов не
трусость и отсутствие военных знаний у правителей
и тех, кому надлежит подчиняться, но всевозможная
порочность другого рода, в особенности же неведение
величайших человеческих дел. Что тогда это произо-
шло именно так, да и теперь кое-где случается и в по-
следующее время будет происходить не иначе, я, если
хотите, попробую показать по порядку и по мере сил
разъяснить это вам как моим друзьям.
Клиний. Чужеземец, было бы в высшей степени
неуместно восхвалять тебя на словах; лучше пусть это
покажут наши дела. Мы усердно будем следить за тво-
им рассуждением, ведь именно таким образом свобод-
норожденный человек всего более обнаруживает свое
одобрение или порицание.
Мегилл. Превосходно, Клиний. Мы поступим,
как ты говоришь.
Клиний. Да будет так, если угодно богу. Только
бы ты продолжал.
Афинянин. Итак, следуя дальнейшему ходу на-
шего рассуждения, мы теперь утверждаем, что ту
власть погубило тогда величайшее неведение, так же
как оно по своей природе совершает это и ныне. При
таком положении дела законодателю надо постараться
сколь возможно внедрить в государстве разумность,
неразумие же как можно скорее изъять.
Клиний. Очевидно.
Афинянин. Какое же неведение может быть на-
звано по справедливости величайшим? Посмотрите,

282 Платон
согласны ли вы с тем, что я говорю. Я полагаю, что
следующее…
Клиний. Какое?
Афинянин. Когда кто-нибудь не любит, но не-
навидит то, что ему кажется прекрасным и добрым,
кажущееся же скверным, несправедливым любит и
приветствует. Эту несогласованность страдания и удо-
вольствия с разумным мнением я считаю крайним
и величайшим неведением, так как оно принадлежит
большей части души. Часть души, испытывающая
скорбь и удовольствие, это все равно что народное
большинство в государстве. Когда душа противится
знаниям, [правильным] мнениям или разуму, от при-
роды предназначенным править, это я признаю нера-
зумием, так же как и в государстве, когда большин-
ство не повинуется правителям и законам. То же са-
мое происходит и в каждом отдельном человеке, если
имеющиеся в душе прекрасные понятия порождают
лишь свою прямую противоположность. Все это я счел
бы самым порочным, неведением как для государства,
так и для каждого отдельного гражданина, исключая
разве только ремесленников. Улавливаете ли вы, чуже-
земцы, смысл моих слов?
Клиний. Мы понимаем, друг мой, и согласны
с тем, что ты говоришь.
Афинянин. Так пусть же это будет у нас так по-
становлено и выражено: невежественным гражданам
нельзя поручать ничего относящегося к власти; их
дóлжно поносить как невежд, даже если они и горазды
рассуждать и наловчились во всевозможных душевных
тонкостях и извивах. Людей же противоположного
склада должно называть мудрыми, даже если они, как
говорят, ни читать, ни плавать не умеют; как людям
разумным, им надо поручать управление. В самом
деле, друзья мои, без лада может ли родиться хоть ка-

Законы 283
кой-то вид разумности? Это невозможно. Всего спра-
ведливее было бы назвать самой большой мудростью
прекраснейшую и величайшую гармонию. Ей прича-
стен тот, кто живет сообразно с разумом; а кто ее ли-
шен, тот разрушитель своего дома и никогда не будет
спасителем государства, но как невежда вечно все бу-
дет делать наоборот. Итак, пусть, согласно только что
сказанному, это считается установленным.
Клиний. Да будет так.
Афинянин. Необходимо, чтобы в государствах
были правители и подчиненные.
Клиний. Разумеется.
Афинянин. Прекрасно. Но на каких основани-
ях одни должны править, а другие подчиняться в боль-
ших государствах и малых семьях? Одно из таких ос-
нований — отцовская и материнская влаcть, да и во-
обще правильно повсюду понимаемая родительская
власть над потомством.
Клиний. Конечно.
Афинянин. Кроме того, благородные должны
править неблагородными; и, в-третьих, следовательно,
старшие должны править, младшие подчиняться.
Клиний. Да.
Афинянин. В-четвертых, рабы должны подчи-
няться, а их господа — править.
Клиний. Как же иначе?
Афинянин. В-пятых, я думаю, должен править
сильный, а слабый ему подчиняться.
Клиний. Ты указал на необходимый вид власти.
Афинянин. К тому же это самая распростра-
ненная и сообразная с природой власть для всех жи-
вых существ, как некогда сказал фиванец Пиндар. Но
главнейшим требованием является, по-видимому, ше-
стое, чтобы несведущий следовал за руководством сра-
зумного и был под его властью. Впрочем, о мудрейший

284 Платон
Пиндар, по моему мнению, это, пожалуй, и не проти-
воречит природе; я бы сказал, что природе соответ-
ствует не насильственная власть закона, но доброволь-
ное ему подчинение.
Клиний. Совершенно верно.
Афинянин. Седьмой вид власти можно назвать
счастливым и угодным богам; мы установим его в за-
висимости от жребия: вынувший жребий должен пра-
вить, не вынувший — отступиться и подчиняться. Мы
признаём это в высшей степени справедливым.
Клиний. Совершенно верно.
Афинянин. «Видишь ли ты, законодатель, —
шутя сказали бы мы тому, кто с легким сердцем при-
ступает к установлению законов, — сколько есть обос-
нований власти, по природе своей противоречивых.
Ныне мы открыли некий источник раздоров, о кото-
ром ты должен подумать. Прежде всего рассмотри
вместе с нами, в чем и как погрешили против сказан-
ного сейчас цари Аргоса и Мессены, погубившие, та-
ким образом, и есамих себя, и великую в ту пору мощь
эллинов. Ведь они знали в высшей степени верное из-
речение Гесиода, что часто половина больше целого:
например, когда захватить целое опасно, а половины
вполне достаточно, то, думал он, достаточное больше
чрезмерного, так как оно лучше его».
Клиний. Совершенно правильно.
Афинянин. Что же, по-нашему, причина гибе-
ли в каждом отдельном случае коренилась прежде все-
го в царях или же в народе?
Клиний. Вероятнее то, что бывает чаще: это бо-
лезнь царей, непомерно заносчивых по причине жиз-
ни в роскоши.
Афинянин. Итак, очевидно, что прежде всего
это постигло тогда царей. Они желали стоять выше
установленных законов и не были согласны друг с дру-

Законы 285
гом в том, в чем поклялись и что на словах одобряли.
Разногласие же, как мы утверждаем, — это величай-
шее невежество, хотя и кажется мудростью. Оно-то
и погубило все из-за небрежности и дремучей необра-
зованности.
Клиний. По-видимому.
Афинянин. Отлично. Как же мог бы тогдашний
законодатель уберечься от возникновения этого зла?
Клянусь богами, теперь-то не мудрено это знать и не-
трудно высказать; но если бы кто предвидел это тогда,
он был бы мудрее нас.
Мегилл. Что ты разумеешь?
Афинянин. Теперь это можно понять, если об-
ратить внимание на то, что произошло у вас, Мегилл,
а поняв, нетрудно сказать, что должно было тогда слу-
читься.
Мегилл. Скажи яснее.
Афинянин. Всего яснее будет, пожалуй, сказать
вот как…
Мегилл. Как?
Афинянин. Если, забыв меру, слишком малому
придают что-либо слишком большое: судам — паруса,
телам — пищу, а душам — власть, то все идет вверх
дном; исполнившись дерзости, одни впадают в болез-
ни, другие — в несправедливость, это порождение вы-
сокомерия. Но к чему мы клоним речь? Вот к чему:
смертная душа, друзья мои, не может по своей приро-
де, если она молода и безответственна, вынести вели-
чайшей среди людей власти; разум ее преисполняется
тяжелейшим недугом неразумия, и она начинает нена-
видеть ближайших друзей, а это вскоре губит ее и уни-
чтожает всю ее мощь. Только великие законодатели,
познав соразмерное, могут этого остеречься. Теперь
весьма легко догадаться, чтó тогда случилось. По-ви-
димому, вот что…

286 Платон
Клиний. Да?
Афинянин. Некий бог, провидящий будущее,
заботился о вас. Он сделал более умеренной царскую
власть, установив вместо одного двойной царский род.
Затем некая человеческая природа, соединившись
с какой-то божественной силой, поняла, что вашу
власть все еще лихорадит, и соединила рассудительную
мощь старости с гордой силой происхождения, устано-
вив в важнейших делах равнозначность власти двадца-
ти восьми старейшин и царской власти. Третий же спа-
ситель вашего государства, видя, что его все еще обуре-
вают страсти, как бы узду набросил на него в виде
власти эфоров, близкой к выборной власти. Потому-то
у вас царская власть, возникнув из смеси надлежащих
частей, была умеренной и, сохранившись сама, оказа-
лась спасительной и для других. Между тем при Теме-
не, Кресфонте и тогдашних законодателях, кто бы они
ни были, даже и удел Аристодема не был бы сохранен,
ибо они были недостаточно опытными в законодатель-
стве: иначе они не сочли бы возможным с помощью
клятв укрощать молодую душу, получившую такую
власть, что из нее легко могла возникнуть тирания. Но
бог указал, какой и раньше и теперь должна быть по-
стоянно пребывающая власть. Как я сказал раньше,
ничего мудреного нет, если мы теперь это знаем, ведь
нетрудно судить на примере прошлого. Но если бы то-
гда кто-нибудь мог это предвидеть и был в состоянии
сделать власть более умеренной и единой вместо трой-
ственной, он спас бы все прекрасное, что тогда было
придумано, и никогда не двинулось бы ни персидское,
ни какое иное войско против Эллады и не отнеслось
бы к нам презрительно, как к малодостойным людям.
Клиний. Ты верно говоришь.
Афинянин. Постыдно защищались от них эл-
лины, Клиний. Не потому постыдно, что тогда не

Законы 287
было одержано прекрасных побед в сухопутных и мор-
ских сражениях, но, полагаю, вот почему: во-первых,
из трех существовавших тогда государств лишь одно
сражалось за Элладу, остальные же два настолько низ-
ко пали, что одно из них даже препятствовало Лакеде-
мону защищаться, ведя по мере сил с ним войну, дру-
гое же, а именно Аргос, первенствовавшее при тогда-
шнем разделе, не повиновалось призыву идти против
варваров и не пошло. Много можно было бы привести
примеров из тогдашней войны, которые вовсе не сви-
детельствуют в пользу Эллады. Было бы даже неверно
утверждать, что Эллада себя защитила. Если бы афи-
няне и лакедемоняне, следуя общему замыслу, не от-
вратили надвигавшегося рабства, то почти смешались
бы между собой все эллинские племена, а также вар-
варские с эллинскими и эллинские с варварскими, по-
добно тому как эллины, находящиеся теперь под вла-
стью персов, живут скверно, в рассеянии: их то разъ-
единяют, то объединяют.
Вот в чем, Клиний и Мегилл, можем мы упрекнуть
тех давних так называемых государственных людей
и законодателей, равно как и нынешних. Вскрывая
причины их неудач, мы станем отыскивать, что же
надо делать вместо этого. Вот, например, то, что мы
сейчас сказали: не надо устанавливать законами могу-
щественные и несмешанные власти, принимая во вни-
мание, что государство должно быть свободным, ра-
зумным и дружественным самому себе; законодатель
должен давать законы, имея в виду именно это.
Не станем удивляться тому, что нередко, выдвинув
какое-либо положение, мы утверждаем, что его-то
и должен иметь в виду законодатель в своем законода-
тельстве, между тем как у нас всякий раз, казалось бы,
выдвигаются различные положения; надо принять
в расчет следующее: когда мы утверждаем, что дóлжно

288 Платон
иметь в виду рассудительность, или разумность, или
дружбу, то ведь это не разные точки зрения, но все
одна и та же. Поэтому не будем смущаться разнообра-
зием подобных выражений.
Клиний. Попытаемся поступить так, когда вер-
немся к нашему рассуждению. Поведай нам о дружбе,
разумности и свободе, которые, по твоим словам, дол-
жны быть целью законодателя.
Афинянин. Слушай же! Есть два как бы мате-
ринских вида государственного устройства, от кото-
рых, можно сказать по праву, родились остальные.
Было бы правильно указать на монархию как на пер-
вый из них и на демократию как на второй. Монархия
достигла высшего развития у персов, демократия —
у нас. Почти все остальные виды государственного
устройства, как я сказал, представляют собой пестрые
соединения этих двух. Чтобы существовала свобода
и дружба в соединении с разумностью, неизбежно
надо быть причастным и к тому и к другому виду. Это-
го требует наше рассуждение, утверждающее, что госу-
дарство, не причастное к ним, не может иметь хороше-
го строя.
Клиний. Конечно.
Афинянин. Персы более, чем было дóлжно, по-
любили монархическое начало, афиняне — свободу;
вот почему ни у тех, ни у других нет умеренности.
В лакедемонском и критском государственном устрой-
стве больше меры; у афинян и у персов в старину тоже
так было, теперь же в меньшей степени. Причины это-
го мы разобрали. Не так ли?
Клиний. Вполне, если только завершим нашу
задачу.
Афинянин. Итак, внимание! Персы при Кире
держались середины между рабством и свободой и ста-
ли сначала свободными сами, а затем — господами над

Законы 289
многими другими. Но, будучи правителями, они уде-
ляли подчиненным долю в свободе и относились
к ним как к равным, так что воины были в большой
дружбе с военачальниками и охотно шли навстречу
опасности. Если кто из них был разумен и мог подать
совет, царь не завидовал, но позволял быть откровен-
ным и ценил тех, кто мог быть советчиком; он давал
им возможность публично проявлять свою разумность,
и потому в ту пору персам все удавалось благодаря сво-
боде, дружбе и обмену мнениями.
Клиний. По-видимому, все было так, как ты го-
воришь.
Афинянин. Почему же это погибло при Камбисе
и снова почти возродилось при Дарий? Хотите, прибег-
нем в наших рассуждениях к своего рода предвидению?
К л и н и й. Да, это приведет наше рассмотрение
к той цели, которую мы себе поставили.
Афинянин. Итак, я догадываюсь относительно
Кира, что в общем он был хорошим полководцем
и любил свое государство, но совершенно не воспри-
нял правильного воспитания и не проявил разума как
домохозяин.
Клиний. Можем ли мы это утверждать?
Афинянин. Видно, он с юных лет и в продол-
жение всей своей жизни был в военных походах, вос-
питание же своих детей поручил женщинам. А те вос-
питали их в сознании, что они счастливы и блаженны
от рождения и ни в чем более не нуждаются. Женщи-
ны никому не позволяли хоть в чем-то противоречить
этим детям как вполне счастливым, а также заставляли
всех восхвалять их слова и поступки. Вот как они их
воспитали.
Клиний. Прекрасное рисуешь ты воспитание!
Афинянин. Это женское воспитание — жен-
щин царского двора, недавно разбогатевших, ибо

290 Платон
в отсутствие мужчин — те заняты войной и многими
опасными делами — именно эти женщины воспиты-
вали детей.
Клиний. Это понятно.
Афинянин. Отец приобрел для них обширные
стада крупного и мелкого скота, толпы рабов и много
другого имущества. Но он не знал, что те, кому он со-
бирался передать все это, получают воспитание не на
отечественный лад, ведь персы — пастухи, дети суро-
вой страны, потому и воспитание их суровое, умеющее
создать сильных и крепких пастухов, способных жить
под открытым небом, обходиться без сна и в случае
нужды нести военную службу. Между тем Кир про-
смотрел, что его сыновьям женщинами и евнухами
было дано гибельное воспитание — в счастье, как при-
нято говорить, воспитание на индийский лад, из-за
чего они стали такими, какими и должны были стать
воспитанные без наказаний. После смерти Кира власть
перешла к его сыновьям, развращенным негой и без-
наказанностью. Из них сперва один убил другого, не
желая терпеть себе равного, а затем и сам, безумствуя
от пьянства и невоспитанности, потерял свою власть
из-за мидян и известного тогда евнуха, который пре-
зирал Камбиса за его глупость.
Клиний. Да, так рассказывают об этом, и, вид-
но, все и было именно так.
Афинянин. Говорят, что власть снова перешла
к персам благодаря Дарию и Семи.
Клиний. Так что же?
Афинянин. Рассмотрим это по порядку. Ведь
Дарий не был сыном царя и не получил изнеженного
воспитания. Встав у власти, которую он получил как
один из Семи, он разделил государство на семь частей,
от которых ныне осталось лишь одно воспоминание;
затем он установил законы, введя некое всеобщее ра-

Законы 291
венство; он обусловил законом Кирову дань, которую
тот обещал персам, и дружелюбно общался со всеми
персами, привлекая персидский народ деньгами и по-
дарками. Поэтому войска охотно добавили к его зем-
лям не меньше, чем оставил Кир. После Дария Ксеркс
был снова воспитан на царский, изнеженный лад. «Ах,
Дарий, Дарий, — по праву, пожалуй, можно было бы
сказать, — как это ты не понял беды Кира и воспитал
Ксеркса в тех же нравах, что Кир Камбиса!» Так как
Ксеркс вырос в тех же условиях, что и Камбис, он
и претерпел примерно то же самое. Приблизительно
с этого времени у персов уже не было на самом деле
Великого царя — разве что только по имени. По-мо-
ему, причина здесь не в судьбе, но в дурном образе
жизни, какой ведут большей частью дети особо бога-
тых людей и тиранов. Под влиянием такого воспита-
ния ни в коем случае нельзя отличиться в добродете-
ли — ни в детстве, ни в зрелом возрасте, ни в старости.
На это-то, утверждаем мы, и должен обратить внима-
ние законодатель, а также и мы теперь в нашей беседе.
Надо отдать справедливость, лакедемоняне, вашему
государству: вы ни частному лицу, ни царю, ни богато-
му, ни бедному не уделяете особых почестей и не со-
здаете для них особых условий воспитания, кроме тех,
которые возвестил вам изначально божественный за-
конодатель от имени некоего божества. Ибо в государ-
стве не должно существовать чрезмерных почестей
лишь за то, что такой-то отличается богатством, бы-
стротой, красотой либо силой, если все это не сопро-
вождается какой-либо добродетелью, и даже за добро-
детель, если при этом отсутствует рассудительность.
Мегилл. Что ты имеешь в виду, чужеземец?
Афинянин. Мужество не есть ли часть доброде-
тели?
Мегилл. Как же иначе?

292 Платон
Афинянин. Так выслушай же мое слово и сам
рассуди: хотел бы ты иметь в своем доме или соседом
человека очень мужественного, но нерассудительного
и разнузданного?
Мегилл. Боже избави!
Афинянин. Ну а мастера, мудрого в каком-либо
искусстве, но несправедливого?
Мегилл. Никоим образом.
Афинянин. Но ведь справедливость не встреча-
ется отдельно от рассудительности?
Мегилл. Конечно, нет.
Афинянин. И так же точно не лишен рассуди-
тельности описанный нами сейчас мудрый человек,
чьи удовольствия и страдания согласуются с верными
мнениями и вытекают из них?
Мегилл. Да.
Афинянин. Рассмотрим же еще следующее по
поводу государственных почестей — правильно ли они
каждый раз воздаются или нет…
Мегилл. Что именно?
Афинянин. Если рассудительность одиноко
пребывает в душе, без всей остальной добродетели, то
какой она будет по справедливости — ценной или на-
оборот?
Мегилл. Не знаю, как и сказать.
Афинянин. Это удачный ответ, ибо, что бы ты
ни сказал, все, по-моему, было бы невпопад.
Мегилл. Значит, получилось все к лучшему.
Афинянин. Отлично. Ведь то, добавление чего
обусловливает ценность, достойно не слова, но скорее
полного молчания.
Мегилл. Мне кажется, ты говоришь именно о
рассудительности.
Афинянин. Да. Из остального самым правиль-
ным будет выше всего ценить то, что с этим добавле-

Законы 293
нием приносит нам наибольшую пользу, а то, что при-
носит меньше пользы, ставить на втором месте, и так
все по порядку займет подобающее ему место.
Мегилл. Действительно, это так.
Афинянин. Что же? Подобное распределение
ценностей не входит разве в задачу законодателя?
Мегилл. Вполне.
Афинянин. Согласен ли ты предоставить ему
такое распределение в каждом деле, даже в мелочах?
Или, так как и мы — ревнители законов, не попытать-
ся ли нам со своей стороны произвести троякое разли-
чение, выделив самое важное, а затем — стоящее на
втором и на третьем месте?
Мегилл. Конечно.
Афинянин. Итак, мы утверждаем, что государ-
ство, желающее себя сохранить и по мере человече-
ских сил быть счастливым, должно по необходимости
правильно оценивать честь и бесчестье. Но самое цен-
ное по праву — это блага, относящиеся прежде всего
к душе, если в ней есть рассудительность, затем пре-
красные качества тела и, в-третьих, так называемые
блага, относящиеся к имуществу и достатку. Если ка-
кой-нибудь законодатель или какое-то государство
выйдут за эти пределы, оценив наиболее высоко до-
статок или поместив в смысле ценности низшее перед
высшим, они совершат дело и негосударственное,
и нечестивое. Согласны мы с этим или нет?
Мегилл. Конечно, согласны!
Афинянин. Несколько дольше распростра-
ниться об этом заставило нас рассмотрение персид-
ского государственного устройства. Мы видим, что
оно с каждым годом становится хуже. Причина же
заключается в том, что персы чрезмерно урезали сво-
боду народа и дали более, чем следует, развернуться
деспотическому началу, так что в их государстве по-

294 Платон
гибли дружба и общность. А без них совет правителей,
совещаясь, имеет в виду не благо подданных и народа,
но лишь свою собственную власть. Если они находят
хотя бы малейшую выгоду для себя, они разрушают
города, сжигают и опустошают даже дружественные
племена, сея повсюду беспощадную ненависть; по-
этому-то их все и ненавидят. Когда случается надоб-
ность, чтобы народ сражался за них, они не встречают
в нем никакой готовности подвергаться вместе с ними
опасностям и сражаться за них, так что все их неис-
числимые полчища оказываются непригодными для
войны. И вот, точно у них недостаток людей, нанима-
ют они наемников и думают найти спасение при по-
мощи чужеземцев. К тому же они поневоле обнаружи-
вают свое неведение, показывая своими поступками,
что все считающееся ценным и прекрасным в госу-
дарстве — всегда пустяк в сравнении с золотом и сере-
бром.
Мегилл. Совершенно верно.
Афинянин. Этим можно заключить наше дока-
зательство, что у персов теперь все устроено непра-
вильно из-за жестокого рабства и деспотизма.
Meгилл. Безусловно.
Афинянин. Теперь после этого нам нужно точно
так же разобрать аттическое государственное устрой-
ство, чтобы показать, что полная свобода и независи-
мость от всякой власти гораздо хуже умеренного под-
чинения другим людям. Во времена персидского на-
шествия на эллинов и чуть ли не на все племена,
живущие в Европе, у нас еще существовал древний
государственный строй, где правительственные долж-
ности основывались на имущественном цензе четырех
классов. Владычицей у нас была некая совестливость,
благодаря которой мы охотно жили в подчинении то-
гдашним законам. К тому же величина персидского

Законы 295
войска и флота нагнала на нас безысходный страх; мы
еще больше подчинялись властям и законам, и благо-
даря этому среди нас воцарилась большая взаимная
дружба. Ибо почти за десять лет до Саламинской бит-
вы прибыло персидское войско во главе с Датисом,
которого Дарий послал прямо против афинян и эре-
трийцев, чтобы их поработить, причем угрожал ему
смертью, если он это не выполнит. Датис при помощи
многочисленного войска в короткое время совершен-
но завладел Эретрией, а в наше государство пустил
страшную весть, будто ни один эретриец от него не
ушел, так как его солдаты, взяв шись за руки, прочеса-
ли всю Эретрию. Это известие — верное или нет, — от-
куда бы оно ни исходило, поразило остальных элли-
нов, в том числе и афинян. Они разослали во все сто-
роны гонцов, ено никто не хотел оказать им помощи,
кроме лакедемонян. Помешала ли им тогдашняя их
война с Мессеной или что другое — этого мы не зна-
ем, — но они пришли на день позже Марафонской
битвы. После этого то и дело приходили известия
о больших приготовлениях и бесчисленных угрозах со
стороны царя; однако через некоторое время стало из-
вестно, что Дарий умер, власть же перешла к его моло-
дому горячему сыну, который вовсе и не думал пре-
кратить наступление. Афиняне полагали, что все это
готовится именно против них — из-за Марафонской
битвы. Узнав, что уже подкапывают Афон, а через Гел-
леспонт наводят мост, и услышав о множестве судов,
они решили, что им нет спасения ни на суше, ни на
море и что никто им не поможет, вед ь они помнили,
что во время первого нашествия и эретрийских собы-
тий им никто не помог и не пожелал рискнуть стать их
союзником. То же самое, полагали они, постигнет их
и на суше; в то же время и на море было очень трудно
спастись, ибо там находилось более тысячи судов.

296 Платон
Оставался один-единственный лишь выход, слабый
и почти безнадежный: оглянувшись на предшество-
вавшие события, они з аметили, что сражались и тогда
при обстоятельствах, казавшихся очень трудными, од-
нако победили. Опираясь на эту надежду, они обрели
прибежище только в самих себе и в богах. Все это
и господствовавший тогда страх, возникший под влия-
нием прежних законов и заставлявший им подчинять-
ся, внушили им взаимную дружбу. В предшествовав-
ших рассуждениях мы нередко называли этот страх
совестливостью. Мы утверждаем, что ей должны слу-
жить те, кто намерен быть порядочным человеком.
Лишь презренные трусы свободны от этого страха.
Кого не охватил бы тогда этот ужас, тот не собрался бы
с духом и не дал бы отпора, не защитил бы святынь,
могил, родины, своих домашних и друзей, не пришел
бы им на помощь, но все мы были бы рассеяны пооди-
ночке и разбросаны по миру.
Мегилл. Чужеземец, ты говоришь все правильно
и достойно самого себя и своей родины.
Афинянин. Так обстоит дело, Мегилл. Перед
тобой можно по праву излагать события того времени,
так как ты одной породы с твоими предками. Посмо-
три же вместе с Клинием, имеет ли то, о чем мы гово-
рили, какое-то отношение к законодательству. Ибо
я распространяюсь об этом не для того, чтобы только
говорить, но ради предмета нашего рассуждения. Ведь
вы видите, каким-то образом мы, афиняне, оказались
в том же положении, что и персы, хотя те ведут народ
к всевозможному порабощению, мы же, наоборот, на-
правляем людей к всевозможной свободе. Какой же
отсюда вывод? Ведь наши прежние рассуждения в из-
вестном смысле были прекрасны.
Мегилл. Хорошо сказано, но попытайся еще
лучше разъяснить нам свои слова.

Законы 297
Афинянин. Пусть будет так. Друзья мои, когда
были в силе наши древние законы, народ ни над чем
не владычествовал, но в некотором смысле доброволь-
но им подчинялся.
Мегилл. О каких законах ты говоришь?
Афинянин. Прежде всего о тогдашних законах
относительно мусического искусства, если уж разби-
рать с самого начала чрезмерный расцвет свободной
жизни. Тогда у нас мусическое искусство различалось
по его видам и формам. Один вид песнопений состав-
ляли молитвы к богам, называемые гимнами; проти-
воположность им составлял другой вид песнопений —
их по большей части называют френами; затем шли
пэаны и, наконец, дифирамб, уже своим названием
намекающий, как я думаю, на рождение Диониса. Как
некий особый вид песнопений дифирамбы называли
«номами», а точнее — «кифародическими номами».
После того к ак это и кое-что другое было установлено,
не дозволено стало злоупотреблять обращением одно-
го вида песе н в другой. Распознать же их суть, а вместе
с тем найти их знатока, а найдя, наказать неповиную-
щегося — это не было делом свистков и нестройных
криков толпы, как теперь; и не рукоплесканиями воз-
давали хвалу, но было постановлено, чтобы те, кто за-
нимается воспитанием, выслушивали их в молчании
до конца; дети же, их руководители и большинство
народа вразумлялись при помощи указующего жезла.
При таком порядке большинство граждан охотно по-
виновалось и не осмеливалось высказывать шумом
свое суждение. Впоследствии, с течением времени, за-
чинщиками невежественных беззаконий стали поэты,
одаренные по природе, но не сведущие в том, чтó
справедливо и законно в области Муз. В вакхическом
исступлении, более должного одержимые наслажде-
нием, смешивали они френы с гимнами, пэаны с ди-

298 Платон
фирамбами, на кифарах подражали флейтам, все пере-
мешивая между собой; невольно, по неразумию, они
извратили мусическое искусство, словно оно не содер-
жало никакой правильности и словно мерилом в нем
служит только наслаждение, испытываемое тем, кто
получает удовольствие, независимо от того, плох он
или хорош. Сочиняя такие творения и излагая подоб-
ные учения, они внушили большинству беззаконное
отношение к мусическому искусст ву и дерзкое са-
момнение, заставлявшее их считать себя достойными
судьями. Поэтому-то театры, прежде спокойные, стали
оглашаться шумом, точно зрители понимали, чтó пре-
красно в музах, а что нет; и вместо господства лучших
в театрах воцарилась какая-то непристойная власть
зрителей. Если бы при этом здесь возникло только гос-
подство благородных людей из народа, еще не было бы
чрезмерной беды. Но теперь с мусического искусства
началось у нас всеобщее мудрствование и беззаконие,
а за этим последовала свобода. Все стали бесстрашны-
ми знатоками, бесстрашие же породило бесстыдство.
Ибо это дерзость — не страшиться мнения лучшего
человека, и, пожалуй, худшее бесстыдство — следствие
чересчур далеко зашедшей свободы.
Мегилл. Совершенно верно.
Афинянин. За этой свободой последовало не-
желание подчиняться правителям, затем стали избе-
гать подчинения отцу с матерью, всем старшим и их
вразумлениям, а в конце концов появилось стремле-
ние не слушаться и законов. Достигнув этого предела,
уже не обращают внимания на клятвы, договоры
и даже на богов; здесь проявляется так называемая
древняя титаническая природа; в своем подражании
титанам люди вновь возвращаются к прежнему со-
стоянию и ведут тяжелую жизнь, преисполненную
бедствий. Однако ради чего это нами с казано? Мне

Законы 299
кажется, наше рассуждение нужно иной раз осажи-
вать, точно коня, иначе нас понесет необузданность
речи. Нам надо, по пословице, не ронять с осла нашей
поклажи. Вот почему я и задаю вопрос: ради чего это
сказано?
Мегилл. Отлично.
Афинянин. Это сказано вот ради чего…
Мегилл. А и менно?
Афинянин. Мы утверждали, что законодатель
должен иметь в виду троякую цель: чтобы устрояемое
государство было свободным, внутренне дружелюб-
ным и обладало разумом. Так было сказано, не прав-
да ли?
Мегилл. Совершенно верно.
Афинянин. Ради этого мы выбрали, с одной
стороны, самый деспотический, а с другой — самый
свободный государственный строй. Посмотрим же те-
перь, какой из них более правильный. Если ввести
и там и тут некоторую умеренность, в одном из них
ограничить власть, а в другом свободу, тогда, как мы
видели, в них наступит особое благополучие; если же
довести рабство или свободу до крайнего предела, то
получится вред и в первом, и во втором случае.
Мегилл. Ты говоришь сущую правду.
Афинянин. Ради этого мы рассмотрели устрой-
ство дорийского войска, поселения Дардана на пред-
горьях, приморские поселения, а также поселения
первых людей, оставшихся после потопа; к тому же
самому клонились прежние наши рассуждения о му-
сическом искусстве, об опьянении и все, что было ска-
зано до того. А сказано все это ради рассмотрения во-
проса о том, как лучше всего устроить государство
и каким образом частному человеку лучше всего про-
жить свою жизнь. Можем ли мы себе доказать, Мегилл
и Клиний, что мы поступили дельно?

Клиний. Мне кажется, чужеземец, у меня есть
такое доказательство. Все рассуждения, что мы вели,
возникли у нас, видимо, кстати. Ведь мне они сейчас
совершенно необходимы, и я удачно встретил тебя
и Мегилла. Не скрою от вас обоих то, что со мной слу-
чилось, ибо нашу встречу я считаю счастливым пред-
знаменованием. Бóльшая часть Крита задумала осно-
вать колонию и поручила кносийцам заботу об этом;
Кнос же передал это дело мне и девяти другим лицам.
Мы уполномочены устанавливать законы — здешние,
если некоторые из них нам нравятся, и чужеземные,
не обращая никакого внимания на их чуждое происхо-
ждение, если они окажутся лучше. Доставим же себе
это удовольствие: сделав отбор из того, что было ска-
зано, построим, беседуя, государство, устрояя его как
бы с самого начала. Мы будем рассматривать зани-
мающий нас вопрос, а вместе с тем возможно, что
и я воспользуюсь этим построением для будущего го-
сударства.
Афинянин. Клиний, это совсем не звучит как
объявление войны! Если только Мегилл не против,
я готов предоставить в твое распоряжение все, что
у меня есть: и силы, и разумение.
Клиний. Отлично.
Мегилл. Я также предоставляю все, что у меня
есть.
Клиний. Прекрасно сказали вы оба! Однако по-
пробуем сначала словесно устроить наше государство.

Законы 301
КHИГА IV
Афинянин. Ну а каким же надо представлять
себе это будущее государство? Я спрашиваю не о на-
именовании — нынешнем или будущем, ведь имя оно
получит скорее всего от способа своего основания или
от места, от реки, от источника либо от богов той
местности, где оно будет основано, ведь вновь возни-
кающее государство приобщится к их славе. Задавая
свой вопрос, я хотел бы узнать, будет оно приморским
или нет.
Клиний. То государство, о котором у нас сейчас
шла речь, чужеземец, будет отстоять от моря примерно
на восемьдесят стадий.
Афинянин. Что же, будут у него там гавани или
оно совершенно будет их лишено?
Клиний. Да, чужеземец, там будут самые пре-
красные гавани, какие только бывают.
Афинянин. Ах, что ты говоришь?! А окружаю-
щая местность? Производит ли она все необходимое?
Или чего-то недостает?
Клиний. Пожалуй, там нет ни в чем недостатка.
Афинянин. Будет ли там по соседству какое-ли-
бо государство?
Клиний. Нет, потому-то и основывается поселе-
ние. Вследствие давнего выселения, происшедшего
здесь, местность эта с незапамятных времен осталась
пустынной.

302 Платон
Афинянин. Далее. Какая достанется здесь нам
доля равнин, гор и леса?
Клиний. Местность эта по своей природе похо-
жа на всю остальную часть Крита.
Афинянин. Значит, ты назвал бы ее скорее го-
ристой, чем равнинной?
Клиний. Именно так.
Афинянин. Следовательно, это государство мо-
жет исцелиться и обрести добродетель. Ведь если бы
оно было приморским, с прекрасными гаванями и в то
же время не производило всего необходимого, но ис-
пытывало бы во многом недостаток, то при такой при-
роде ему понадобились бы великий спаситель и боже-
ственные законодатели, чтобы воспрепятствовать раз-
витию всевозможных дурных наклонностей. Однако
восемьдесят стадий служат некоторым утешением.
Правда, оно расположено к морю ближе, чем должно,
поскольку, по твоим словам, у него есть прекрасные
гавани, однако удовольствуемся хоть этим.
Близость моря хотя и дарует каждый день усладу,
но на деле это горчайшее соседство. Море наполняет
страну стремлением нажиться с помощью крупной
и мелкой торговли, вселяет в души лицемерные и лжи-
вые привычки, и граждане становятся недоверчивыми
и враждебными как друг по отношению к другу, так
и к остальным людям. Утешением в таких случаях слу-
жит то, что страна производит все необходимое, а раз
эта местность гориста, то, очевидно, она производит
немного, но зато все, что нужно. Иначе, обладая боль-
шим вывозом, она снова наполнилась бы в обмен на
него серебряной и золотой монетой. А для государ-
ства, если взять вопрос в целом, нет, так сказать, боль-
шего зла, чем это, когда речь идет о приобретении бла-
городных и справедливых нравов: сколько помнится,
именно так мы сказали раньше в нашей беседе.

Законы 303
Клиний. Мы помним это и согласны, что и то-
гда и теперь мы были правы.
Афинянин. Дальше. Как обстоит в нашей мест-
ности с корабельным лесом?
Клиний. Там нет ни елей, ни сосен, о которых
стоило бы говорить. Кипарисов тоже немного, пихт
и платанов мало совсем. А ведь они всякий раз нужны
кораблестроителям для внутренних частей судов.
Афинянин. И в этом отношении природа мест-
ности неплоха.
Клиний. Как так?
Афинянин. Хорошо, когда государству нелегко
подражать своим врагам в дурном.
Клиний. Что из сказанного раньше ты имеешь
при этом в виду?
Афинянин. Друг мой. следи за мной, помня
о том, что в самом начале было сказано о критских за-
конах: ведь они, как вы оба сказали, имеют в виду
только одно — войну; я же, возражая, ответил: пре-
красно, если подобные узаконения имеют в виду доб-
родетель, но нельзя согласиться с тем, что они имеют
в виду лишь часть добродетели, а не всю добродетель
в целом. Так вот, следите теперь за мной и за пред-
стоящим законодательством — установлю ли я хоть
один закон, который не имел бы отношения к добро-
детели или к какой-то ее части. Я полагаю, что лишь
тот надлежащим образом устанавливает закон, кто,
подобно стрелку, всякий раз метит в одну цель — ту,
которая непрестанно влечет за собой нечто прекрас-
ное, и оставляет в стороне все прочее — богатство
и тому подобные вещи, если это не сопряжено с доб-
родетелями, о которых мы говорили раньше. Я сказал,
что дурное подражание врагам возникает в том случае,
если какой-либо народ живет у моря и его тревожат
враги, примером может служить (я говорю это не из

30 4 Платон
злопамятства против вас) Минос, некогда принудив-
ший жителей Аттики платить тяжкую дань. Он распо-
лагал большой морской мощью, у них же в стране не
было ни военных судов, как теперь, ни корабельного
леса, из которого было бы легко построить флот. По-
этому они не смогли, подражая корабельщикам Мино-
са, сами стать моряками и отразить тогда же врагов.
Еще много раз довелось им терять по семь мальчиков,
прежде чем стали они из стойких пеших бойцов моря-
ками и приучились делать частые высадки с судов, а за-
тем бегом быстро возвращаться опять на суда; прежде
чем возомнили, будто нет ничего постыдного в недо-
статке стойкой отваги и готовности умереть при нати-
ске врага; прежде чем стали пользоваться весьма спод-
ручными и правдоподобными предлогами при потере
оружия и обращении в «почетное», как они выражают-
ся, отступление. Ведь подобные выражения, излюблен-
ные на морской службе, вовсе не достойны бесчислен-
ных похвал, какие им нередко воздают: напротив, ни-
когда не следует прививать дурные привычки, тем более
лучшей части граждан. А что подобные привычки нехо-
роши, можно усвоить и из Гомера. Ведь Одиссей пори-
цает у него Агамемнона, который приказал стащить
корабли в море, когда ахейцев стали теснить троянцы.
Одиссей обращается к нему с сердитой речью:
Ты предлагаешь теперь же, во время войны и сраженья,
В море спустить корабли, чтоб еще совершилось полнее
Все по желанию тех, кто и так торжествует над нами!
Гибель над нами нависнет вернейшая. Кто из ахейцев
Выдержит бой, если в море спускать корабли вы начнете?
Будут все время они озираться и битву покинут.
Вред лишь советы твои принесут, повелитель народа!
Значит, и Гомер также признавал дурным, когда на
море, невдалеке от сражающихся гоплитов, стоят трие-
ры. С такими привычками даже львы научились бы

Законы 305
бегать от ланей. Кроме того, в государствах, обязанных
своими силами флоту, почести достаются вовсе не
лучшему из воинов: ведь там, где победа зависит от
кормчих, пентеконтархов и гребцов, то есть от людей
различных и не слишком дельных, вряд ли кто-нибудь
сможет надлежащим образом распределить почести.
А если государство этого лишено, может ли быть пра-
вильным его строй?
Клиний. Пожалуй, это невозможно. Однако, чу-
жеземец, мы, критяне, считаем, что морская битва эл-
линов варварами при Саламине спасла Элладу.
Афинянин. Да, так считает большинство элли-
нов и варваров. Но мы — я и вот Мегилл — думаем,
мой друг, что спасению Эллады положила начало су-
хопутная битва при Марафоне, а завершением его
была битва при Платеях. Именно эти битвы сделали
эллинов лучшими, а те — нет: я имею в виду обе мор-
ские битвы — при Саламине и при Артемисии; таким
образом, я охватываю все битвы, способствовавшие
тогда нашему спасению.
Однако сейчас мы и природу местности, и строй
законов обсуждаем с точки зрения наилучшего госу-
дарственного устройства, ибо мы считаем самым цен-
ным для людей не спасение во имя существования,
как это считает большинство, но достижение совер-
шенства и сохранение его на всем протяжении своей
жизни. Впрочем, мне кажется, мы уже об этом сказали
раньше.
Клиний. Конечно!
Афинянин. Итак, рассмотрим еще только вот
что: является ли тот путь, на который мы вступили,
наилучшим для основания государств и для законода-
тельства? Клиний. Да, несомненно, он наилучший.
Афинянин. Далее, скажи, какой народ сделаете
вы поселенцами? Сможет ли быть поселенцем всякий

306 Платон
желающий с Крита, если в том или ином городе наро-
да станет больше, чем может прокормить земля? Ведь
вы не всякого из эллинов к себе принимаете, хотя
я и вижу в вашей стране переселенцев из Аргоса, Эги-
ны и других мест Эллады. Скажи же нам, откуда вы
навербуете граждан?
Клиний. Со всего Крита, конечно, а из осталь-
ных эллинов предпочтение, как мне кажется, будет
отдано поселенцам из Пелопоннеса. Ведь, как ты вер-
но заметил, здесь, на Крите, есть выходцы из Аргоса,
да и наиболее известное здешнее племя, гортинское,
образовано выходцами из пелопонесской Гортины.
Афинянин. Основание государств происходит
не так легко, если оно не совершается наподобие от-
роений пчел; хорошо, когда единое племя выселяется
из одной какой-то страны, если она тесна, причем дру-
зья отделяются от друзей, или когда какие-нибудь дру-
гие подобные обстоятельства вынуждают этот род вы-
селиться. Бывает, однако, что междоусобия заставляют
какую-то малую часть граждан переселиться в другое
место, а иногда и все граждане какого-нибудь государ-
ства бывают вынуждены бежать, наголову разбитые на
войне. В одних из этих случаев легче основать поселе-
ние и дать ему законы, в других труднее. Единство пле-
мени, языка, законов, общность жертвоприношений
и других подобных обычаев способствуют дружбе, од-
нако в этом случае нелегко принимаются чужие зако-
ны и иное, чем на родине, государственное устрой-
ство. Иногда из-за плохих законов и стремления по
привычке держаться тех же обычаев, которые привели
племя к гибели, происходят даже восстания; это при-
чиняет немало затруднений основателю поселения
и законодателю, вселяет к нему недоверие. С другой
стороны, когда разноплеменные поселенцы стекаются
воедино, они, быть может, более расположены пови-

Законы 307
новаться новым законам, но трудно создать среди них
единодушие — так, чтобы по пословице, относящейся
к лошадям, вся упряжка шла на едином дыхании, это
требует долгого времени. Во всяком случае ничто так
не способствует людской добродетели, как законода-
тельство и основание государств.
Клиний. Возможно. Разъясни нам, что ты име-
ешь в виду, говоря это?
Афинянин. Друг мой, возвращаясь к рассмо-
трению законодателей, я должен буду, вероятно, ука-
зать и на кое-что нехорошее. Но это не беда, лишь
было бы кстати. Что же именно мне не нравится? Ведь
так, по-видимому, обстоит со всеми человеческими
делами,
Клиний. Что ты имеешь в виду?
Афинянин. Я хотел сказать, что никогда никто
из людей не дает никаких законов, но все законы да-
ются нам случайностями и разными выпавшими на
нашу долю несчастьями. Либо какая-нибудь война на-
сильно перевертывает весь государственный строй
и изменяет законы, либо бедствие тяжкой нужды. Да
и болезни — если нападет мор — вынуждают делать
много нововведений, так что иной раз надолго, на
много лет, водворяется безвременье. Усмотрев все это,
всякий поспешит сказать, как я, что ни один смерт-
ный не дает никаких законов, но все человеческое за-
висит от судьбы и случая. Это утверждение кажется
верным в приложении к мореплаванию, кораблево-
ждению, медицине, военному делу, однако оно пре-
красно применимо и в настоящем случае.
Клиний. Какое именно утверждение?
А ф и н я н и н. Что бог управляет всем, а вместе
с богом судьба и благовремение правят всеми челове-
ческими делами. Впрочем, не будем так строги: есть
и нечто третье, следующее за ними, — искусство. В са-

308 Платон
мом деле: своевременное применение искусства корм-
чего в случае бури дает, по-моему, большие преимуще-
ства. Не так ли?
Клиний. Да, так.
Афинянин. То же самое действительно и для
других дел, особенно же для законодательства. Чтобы
государство благополучно существовало, оно посто-
янно нуждается кроме удачного сочетания местных
условий еще и в законодателе, придерживающемся
истины.
Клиний. Сущая правда.
Афинянин. Итак, тот, кто обладает каким-либо
из упомянутых искусств, правильно стал бы молить
о таком стечении обстоятельств, при котором испыты-
валась бы нужда в искусстве?
Клиний. Конечно.
Афинянин. Значит, все упомянутые сейчас
люди, если предложить им высказать свое желание,
высказали бы именно это? Не правда ли?
Клиний. Как же иначе?
Афинянин. И законодатель, думаю я, поступил
бы так же?
Клиний. По крайней мере я так считаю.
Афинянин. «Скажи же, законодатель, — обра-
тимся мы к нему, — какое и находящееся в каком со-
стоянии государство надо тебе дать, чтобы, приняв
его, ты смог во всем остальном устроить его сам?»
Клиний. Какого ответа, по справедливости, мож-
но на это ждать?
Афинянин. Не ответить ли нам от его имени?
Клиний. Да.
Афинянин. Так вот его ответ: «Дайте мне госу-
дарство с тираническим строем. Пусть тиран будет мо-
лод, памятлив, способен к учению, мужествен и от при-
роды великодушен; пусть, кроме того, душа этого тира-

Законы 309
на обладает теми свойствами, которые, как мы сказали
раньше, сопровождают каждую из частей добродетели.
Только тогда от остальных его свойств будет польза».
Клиний. Мне кажется, Мегилл, наш гость гово-
рит о рассудительности как о спутнице добродетели.
Не так ли?
Афинянин. Да, Клиний, о рассудительности,
и притом в общепринятом смысле слова, а не о той,
которую иные торжественно принуждают быть разу-
мением. Нет, рассудительность с самого начала вро-
ждена даже животным и детям и сказывается в том,
что одни из них могут, а другие не могут воздерживать-
ся от удовольствий. Если эту рассудительность брать
отдельно от многого того, что называется благом, то
о ней не стóит и говорить. Ведь вы понимаете, что
я имею в виду?
Клиний. Да, конечно.
Афинянин. Так пусть у нас тиран обладает и
этим природным свойством в придачу к прочим, если
только государство должно возможно скорее и лучше
получить такое устройство, при котором оно станет
самым счастливым. Ведь нет и не будет более удачного
положения вещей для скорейшего и наилучшего
устроения государства.
Клиний. Но как, чужеземец, и на каком основа-
нии тот, кто высказывает подобные взгляды, мог бы
убедиться в своей правоте?
Афинянин. Легко заметить, Клиний, что, со-
гласно природе, дело обстоит именно так.
Клиний. Что ты разумеешь? Если бы был, гово-
ришь ты, тиран — молодой, рассудительный, способ-
ный к учению, памятливый, мужественный, велико-
душный…
Афинянин. Прибавь: удачливый, но лишь в том,
что во время его владычества появится славный зако-

310 Платон
нодатель и некая судьба их сведет воедино. Если это
произойдет, то богом будет совершено почти все, что
он делает, когда хочет, чтобы какое-нибудь государство
особенно преуспело. На втором месте мы поставим по-
явление двух таких правителей, на третьем — трех; сло-
вом, трудностей будет тем больше, чем бóльшим будет
число правителей, и наоборот.
Клиний. Оказывается, ты утверждаешь, что наи-
лучшее государство может возникнуть из тирании —
благодаря выдающемуся законодателю и рассудитель-
ному тирану и что подобный переход там всего быстрее
и легче; возникновение же наилучшего государства из
олигархии стоит у тебя на втором месте, из демокра-
тии — на третьем. Так ведь?
Афинянин. Вовсе нет. На первое место я став-
лю возникновение государства из тирании, на вто-
рое — из царской власти, на третье — из какого-либо
вида демократии, на четвертое — из олигархии. В са-
мом деле, из нее труднее всего возникнуть совершен-
ному государству, ибо при ней больше всего властите-
лей. Мы же говорим, что возникновение наилучшего
государства произойдет лишь тогда, когда явится, ис-
тинный по природе законодатель и когда мощь его бу-
дет действовать сообща с самыми сильными в государ-
стве лицами. А поскольку, чем меньшее число лиц
стоит у власти, тем она крепче, как, например, при
тирании, то именно в этом случае всего быстрее и лег-
че совершается переход.
Клиний. Но каким образом? Мы все-таки не по-
нимаем.
Афинянин. Между тем об этом было сказано
у нас не один раз. Но может быть, вы и не видели го-
сударства с тираническим строем?
Клиний. Я не слишком большой охотник до по-
добного зрелища!

Законы 311
А ф и н я н и н. Но ты увидел бы тогда то, о чем
у нас сейчас идет речь.
Клиний. А что именно?
Афинянин. Если тиран захочет изменить нравы
государства, ему не потребуется особых усилий и
слишком долгого времени. Хочет ли он приучить сво-
их граждан к добродетельным обычаям или, наоборот,
к порочным, ему стоит только самому вступить на из-
бранный им путь. Собственное его поведение будет
служить спредписанием, так как одни поступки будут
вызывать с его стороны похвалу и почет, другие — по-
рицание; ослушника же он будет покрывать бесчесть-
ем за всякий его поступок.
Клиний. Но можем ли мы предположить, что
остальные граждане поспешат пойти за тем, у кого
есть власть не только убеждать, но и принуждать?
Афинянин. Друзья мои, не давайте никому себя
убедить, будто государство может легче и скорее изме-
нить свои законы другим каким-то путем, чем под ру-
ководством властителей; нигде этого не случится ни
теперь, ни впредь. Однако не в этом немыслимость
и сложность осуществления. Трудность здесь иного
рода, и она редко, на протяжении веков, бывает устра-
нена; зато уж если удастся ее устранить, государство,
где это случилось, пользуется бесчисленными и даже
всеми благами.
Клиний. О чем ты говоришь?
Афинянин. Это бывает, когда божественная
любовь к рассудительным и справедливым нравам за-
рождается в лицах, облеченных высшей властью, —
потому ли, что они монархи, или потому, что выделя-
ются своим богатством и знатностью, — когда кто-ни-
будь из них возрождает в себе природные свойства
Нестора, превосходившего всех людей не только силой
слова, но еще больше своей рассудительностью. Так

312 Платон
было, по преданию, во времена Трои; в наше же время
этого вовсе не бывает. Но если подобный человек ро-
дился, родится или теперь среди нас существует, то
жизнь его блаженна и блаженны люди, внимающие
словам, исходящим из рассудительных уст. То же са-
мое можно сказать и о всякой власти вообще: если
у человека величайшая власть соединяется с разуме-
нием и рассудительностью, возникают наилучший го-
сударственный строй и наилучшие законы — иного не
дано. Пусть это будет у нас неким священным словом,
точно бы возвещенным оракулом; пусть считается до-
казанным, что хоть и трудно, с одной стороны, стать
государству благоустроенным, с другой стороны, если
бы случилось то, о чем мы сказали, нет ничего быстрее
и легче.
Клиний. Как так?
Афинянин. Давайте мы, старики, попробуем,
точно дети, создать на словах законы, подходящие
твоему государству.
Клиний. Давайте, немедля.
Афинянин. Призовем бога в помощь устрое-
нию нашего государства! Пусть услышит он нас и сни-
зойдет к нам милостиво и благосклонно, чтобы со-
вместно с нами упорядочить наше государство и его
законы!
Клиний. Пусть снизойдет!
Афинянин. Итак, какого рода государственный
строй установим мы мысленно в нашем государстве?
Клиний. Разъясни, будь добр, нам свой замысел.
Говоришь ли ты о демократии, олигархии, аристокра-
тии или о царской власти? Ведь не о тирании же в са-
мом деле станешь ты говорить!
Афинянин. Ну так пусть тот из вас, кто хочет
первым ответить на мой вопрос, укажет, какое госу-
дарственное устройство у него на родине.

Законы 313
Мегилл. Не мне ли как старшему справедливее
отвечать первым?
Клиний. Пожалуй.
Мегилл. Чужеземец, размышляя о государствен-
ном устройстве Лакедемона, я не могу так вот сразу
указать, к какому роду его следует причислить. Оно
похоже даже на тиранию, так как власть эфоров в нем
удивительно напоминает тираническую. А иной раз
мне кажется, что моя родина похожа на самое демо-
кратическое из всех государств. В свою очередь было
бы во всех отношениях странным не признать в ней
аристократию. еВпрочем, есть у нас и пожизненная
царская власть, признаваемая как нами самими, так
и всеми другими людьми самой старинной. Так что на
этот твой внезапный вопрос я, повторяю, не могу дать
точного определения государственного строя моей ро-
дины.
Клиний. Оказывается, Мегилл, в таком же поло-
жении и я, ведь я в большом затруднении, к какому
виду можно с уверенностью причислить государствен-
ный строй Кноса.
Афинянин. Это потому, дорогие мои друзья,
что у вас действительно есть государственное устрой-
ство; те же виды, которые мы только что назвали, —
это не государства, а попросту сожительства граждан,
где одна их часть владычествует, а другая рабски пови-
нуется. Каждое такое сожительство получает наимено-
вание по господствующей в нем власти. Если бы и
наше государство надо было наименовать таким обра-
зом, то дóлжно было бы назвать его по имени бога —
истинного владыки разумных людей.
Клиний. Какой же это бог?
Афинянин. Не надо ли снова отчасти восполь-
зоваться мифом, чтобы дать складный и ясный ответ
на этот вопрос?

314 Платон
Клиний. Да, надо это сделать.
Афинянин. И даже очень. Говорят, что гораздо
раньше тех государственных образований, которые мы
разобрали выше, существовало, при Кроносе, в выс-
шей степени счастливое правление и общество, кото-
рому подражает лучшее нынешнее государственное
устройство.
Клиний. По-видимому, очень стоит об этом по-
слушать.
Афинянин. По крайней мере мне так кажется,
поэтому-то я и обратил на это особое внимание.
Клиний. Ты поступил очень правильно и сдела-
ешь еще лучше, если расскажешь миф до конца — раз
уж он нам подходит.
Афинянин. Я должен исполнить ваше желание.
До нас дошло предание о блаженной жизни тогдашних
людей, о том, как им все в изобилии и само собой до-
ставалось. Причина этому была, говорят, вот какая:
Кронос знал, что никакая человеческая природа — мы
говорили об этом — не в состоянии неограниченно
править человеческими делами без того, чтобы не пре-
исполниться заносчивости и несправедливости; созна-
вая все это, Кронос поставил тогда царями и правите-
лями наших государств не людей, но даймонов — су-
ществ более божественной и лучшей природы. Мы
в наше время поступаем так со стадами овец и других
домашних животных, ведь мы не ставим быков на-
чальниками над быками и коз — над козами, но сами,
принадлежа к лучшему, чем они, роду, над ними вла-
ствуем. Точно так же и бог, будучи человеколюбив,
поставил тогда над нами лучший род, род даймонов.
Сами они с необычайной легкостью, не затрудняя лю-
дей, заботились о них и доставляли им мир, совестли-
вость, благоустроенность и изобилие справедливости,
что делало человеческие племена свободными от раз-

Законы 315
доров и счастливыми. Это сказание, согласное с исти-
ной, утверждает и ныне, что государства, где правит не
бог, а смертный, не могут избегнуть зол и трудов.
А подразумевается здесь, что мы должны всеми сред-
ствами подражать той жизни, которая, как говорят,
была при Кроносе; мы должны, насколько позволяет
присущая нам доля бессмертия, убежденно следовать
этой жизни как в общественных, так и в частных де-
лах — в устроении наших государств и домов, — име-
нуя законом эти определения разума. Если же ка-
кой-то отдельный человек, олигархическая власть или
демократия, обладая душой, стремящейся к удовле-
творению вожделений, требуют этого удовлетворения,
в то же время ничего не могут сберечь и одержимы
нескончаемым, ненасытным недугом, и при этом все
они, поправ законы, станут управлять государством
или каким-либо частным лицом, — тогда, как мы
только что сказали, нет средств к спасению. Вот нам
и надо, Клиний, рассмотреть это сказание: прислуша-
емся ли мы к нему или поступим как-то иначе?
Клиний. Необходимо к нему прислушаться.
Афинянин. Ты, конечно, заметил, что иные
люди утверждают, будто существует столько же видов
законов, сколько есть видов государственного устрой-
ства. Сколько видов государственного устройства на-
считывает большинство людей, это мы недавно разо-
брали. Не думай, будто это наше разногласие с мнени-
ем большинства незначительно; наоборот, оно очень
важно, ибо мы снова разошлись во мнениях относи-
тельно того, что надо подразумевать под справедливо-
стью и несправедливостью. Законы, по мнению иных
людей, не должны симеть в виду ни войну, ни всю доб-
родетель в целом; люди полагают, что законы должны
иметь целью пользу уже установившегося правления,
так, чтобы оно оставалось навеки и не было никогда

316 Платон
нарушено. Такое определение справедливости они
считают наиболее согласным с природой.
Клиний. Какое определение?
Афинянин. Гласящее, что справедливость есть
польза сильнейшего.
Клиний. Скажи яснее.
Афинянин. Вот в чем дело: они утверждают, что
те, кто одержал верх в государстве, и устанавливают
там всегда законы. Не так ли?
Клиний. Ты прав.
Афинянин. «Не думаете ли вы, — говорят
они, — что одержавший победу тиран, народ или дру-
гое какое-нибудь правление добровольно установят за-
коны, имеющие в виду что-то иное, кроме их собствен-
ной пользы, то есть закрепления за собой власти?»
Клиний. Как может быть иначе?
Афинянин. Значит, тот, кто устанавливает за-
коны, назовет эти законы справедливыми, а нарушив-
шего их станет наказывать как преступника.
Клиний. Это очевидно.
Афинянин. Стало быть, так и всегда обстоит
дело со справедливостью.
Клиний. По крайней мере так вытекает из ска-
занного.
Афинянин. А это и есть одна из тех основ власти.
Клиний. Каких?
Афинянин. Тех, о которых мы упомянули, ко-
гда разбирали, кому надлежит кем править. Выясни-
лось, что родители должны править детьми, стар-
шие — младшими, благородные — неблагородными.
Помнится, было там немало и других утверждений,
причем многие из них противоречили другим. В том
числе говорилось там и об этом, и мы сказали, что
Пиндар, ссылаясь на природу, оправдывает величай-
шее насилие, так по крайней мере он говорит.

Законы 317
Клиний. Да, именно это было тогда указано.
Афинянин. Смотри же, кому нам следует вру-
чить наше государство. Ведь в некоторых государствах
многократно случалось вот что…
Клиний. О чем ты говоришь?
Афинянин. Так как в государствах этих проис-
ходила борьба за власть, то победители присваивали
исключительно себе все государственные дела — на-
столько, что побежденным, как самим, так и их по-
томкам, не давали ни малейшей доли в управлении.
Всю жизнь они были настороже друг против друга, ибо
боялись, что кто-то восстанет, захватит власть и при-
помнит им тогда прошлые их злодеяния. А ведь подоб-
ное положение вещей, как мы теперь утверждаем, не
есть государственное устройство: неправильны те за-
коны, что установлены не ради общего блага всего го-
сударства в целом. Мы признаем, что там, где законы
установлены в интересах нескольких человек, речь
идет не о государственном устройстве, а только о вну-
тренних распрях и то, что считается там справедливо-
стью, носит вотще это имя. Мы говорим так потому,
что ведь в твоем государстве мы будем предоставлять
государственные должности не тем, кто богат, силен,
велик ростом, знатен или обладает другим каким-либо
из подобных качеств, но тем, кто будет всего более по-
слушен установленным законам и этим одержит побе-
ду в государстве. Такому человеку, утверждаем мы,
надо первому предоставить верховное служение богам;
второе по важности служение — тому, кто был вторым,
и так далее, распределяя места по тому же признаку.
Не ради нового словца назвал я сейчас правителей слу-
жителями законов, я действительно убежден, что спа-
сение государства зависит от этого больше, чем от че-
го-то иного. В противном случае государство гибнет.
Я вижу близкую гибель того государства, где закон не

318 Платон
имеет силы и находится под чьей-либо властью. Там
же, где закон — владыка над правителями, а они — его
рабы, я усматриваю спасение государства и все блага,
какие только могут даровать государствам боги.
Клиний. Клянусь Зевсом, чужеземец, ты даль-
новиден, как это и бывает в твоем возрасте!
Афинянин. Когда человек молод, он очень пло-
хо различает подобные вещи, в старости же, наоборот,
очень отчетливо.
Клиний. Сущая правда.
Афинянин. Что же дальше? Не предположить
ли нам, что наши переселенцы уже пришли и стоят пе-
ред нами и дальнейшая наша речь должна быть обра-
щена уже к ним?
Клиний. Конечно.
Афинянин. «Поселенцы, — скажем мы им, —
бог, согласно древнему сказанию, держит начало, ко-
нец и середину всего сущего. Прямым путем приводит
он все в исполнение, вечно вращаясь при этом, со-
гласно природе. За ним всегда следует правосудие,
мстящее тем, кто отступает от божественного закона.
Кто хочет быть счастлив, должен держаться этого за-
кона и следовать ему смиренно и в строгом порядке.
Если же кто, по надменности, кичится богатством, по-
честями, телесным благообразием или, по молодости
и неразумию, распаляет свою душу заносчивостью
и начинает считать, что ему не нужен ни правитель, ни
руководитель, но он сам годится в руководители дру-
гим, то такой будет покинут богом. Покинутый таким
образом, он вместе с другими себе подобными мечет-
ся, все вокруг сокрушая. Многим он кажется челове-
ком значительным, но в скором времени ему прихо-
дится дать должное удовлетворение правосудию; он до
основания губит себя самого, свой дом и государство.
Вот как обстоит дело. Как же должен здесь поступать

Законы 319
и мыслить разумный человек и от чего он должен воз-
держиваться?»
Клиний. Во всяком случае вот что ясно: всякий
человек должен мыслить себя одним из спутников бога.
Афинянин. «Какой же образ действий любезен
и соответствует богу? Только один, согласно одному
старинному изречению: подобное любезно подобно-
му, если оно сохраняет меру; несоразмерные же вещи
не любезны как друг другу, так и вещам соразмерным.
Пусть у нас мерой всех вещей будет главным образом
бог, гораздо более, чем какой-либо человек, вопреки
утверждению некоторых. Поэтому, кто хочет стать лю-
безным богу, непременно должен, насколько возмож-
но, ему уподобиться. В силу этого, кто из нас рассуди-
телен, тот и любезен богу, ибо подобен ему, а кто не-
рассудителен, тот ему не подобен и, наоборот, отличен
от него и несправедлив. То же самое положение сохра-
няется и в остальном. Выведем же отсюда правило, на
мой взгляд прекраснейшее и вернейшее из всех: для
хорошего человека в высшей степени прекрасно, хоро-
шо и полезно во имя счастливой жизни совершать
жертвоприношения богам, общаться с ними путем мо-
литв, приношений и всякого иного служения, ему это
особенно подобает. Для человека дурного все по самой
природе обстоит наоборот, ибо душа такого человека
нечиста, хороший же человек чист, а принимать дары
от человека запятнанного не дóлжно ни доброму чело-
веку, ни богу. Поэтому служение богам со стороны
людей нечестивых тщетно, со стороны же благочести-
вых — очень уместно. Вот та цель, в которую мы дол-
жны метить. Но что будет нашими стрелами и в каком
направлении их надо метать, чтобы вернее всего по-
пасть в эту цель? Благочестивой цели, скажем мы, вер-
нее всего достигнет тот, кто прежде всего вслед за по-
читанием олимпийских богов и богов — охранителей

320 Платон
государства будет уделять подземным богам все чет-
ное, вторичное и левое, высшие же почести, противо-
положные перечисленным, следует уделять тем богам,
которые были названы первыми. Вслед за всеми этими
богами разумный человек станет почитать священны-
ми обрядами даймонов, а после них и героев. Затем
следует священное почитание, согласно с законом,
частных святилищ родовых богов и почитание тех ро-
дителей, что еще живы, ведь священная наша обязан-
ность — выплатить им самые большие и настоятель-
ные долги — древнейшие из всех наших повинностей;
мы должны сознавать, что все, чем мы обладаем и что
имеем, принадлежит тем, кто нас родил и вскормил;
потому-то и дóлжно по мере сил предоставлять все это
к их услугам: во-первых — наше имущество, затем —
наше тело, наконец — нашу душу. Только этим можем
мы отплатить нашим родителям, когда они состарятся
и нужды их увеличатся, за их заботливость, за муки ро-
дов и давние страдания, которые они претерпели ради
нас в нашем детстве. Всю свою жизнь надо с особым
благоговением относиться к своим родителям, выра-
жая его в речах, потому что тяжкой бывает кара за лег-
комысленные, брошенные мимоходом слова: над всем
этим поставлена надзирать Немесида, вестница Право-
судия. Когда родители гневаются, следует уступать их
гневу, все равно сквозит он в словах или в поступках,
ведь надо признать, что, если отец считает себя оби-
женным сыном, великий гнев его будет естественным.
Когда родители скончаются, то самые скромные похо-
роны — самые лучшие; не следует в пышности превос-
ходить принятое обычаем, но не надо и отклоняться от
того, что было установлено в отношении своих родите-
лей нашими предками. Опять-таки дóлжно проявлять
ежегодное попечение о покойных, служащее их про-
славлению. Но высшее почитание заключается в по-

Законы 321
стоянной, неослабной памяти о покойных и в уделе-
нии им соответствующей части дарованного нам судь-
бой имущества. Так поступая и живя сообразно этому,
все мы в каждом отдельном случае получим награду от
богов и от тех, кто стоит выше нас, и бóльшую часть
нашей жизни проведем в добрых надеждах».
Что же касается того, как должны мы относиться
к нашим потомкам, родственникам, друзьям, согра-
жданам, к лицам, связанным с нами священными уза-
ми гостеприимства, вообще, как должны мы общаться
с людьми, чтобы и собственная наша жизнь стала ра-
достной и красивой, согласно закону, — все это объяс-
нят сами законы. Они будут частью убеждать, частью
исправлять с помощью силы и правосудия те характе-
ры, что не повинуются убеждению: законы, руково-
дясь советом богов, сделают наше государство вполне
счастливым и блаженным. Мне кажется, что для зако-
нодателя, который придерживается тех же взглядов,
что и я, но не может выразить их в форме закона, мной
уже дан образец, что и как следует говорить и ему
и тем, для кого он устанавливает законы. Поэтому
нужно, разобрав по мере сил все остальные вопросы,
приступить к самому законодательству. Но какая фор-
ма для этого больше всего подходит? Не очень-то лег-
ко охватить все то, что сюда относится, как бы в одном
общем очерке, однако не сможем ли мы здесь все-таки
выставить одно основоположение…
Клиний. Скажи, какое?
Афинянин. Я хотел бы, чтобы граждане покорно
следовали добродетели. Очевидно, и законодатель по-
старается провести это через все свое законодательство.
Клиний. Как же иначе?
Афинянин. Сказанное нами принесет, мне ка-
жется, некоторую пользу в том смысле, что, восприняв
это, граждане, если только у них не окончательно за-

322 Платон
грубела душа, станут более кротко и благосклонно вни-
мать увещаниям законодателя. Во всяком случае следу-
ет удовольствоваться уже и тем, что мы сделаем слуша-
теля хоть немного более благосклонным и в силу этого
более способным к усвоению. Ведь не слишком-то
легко и часто можно встретить людей, усердно стремя-
щихся как можно скорее достичь по возможности бо-
лее полного совершенства. И большинство людей объ-
являет Гесиода мудрецом за его слова, что путь к поро-
ку «удобен и прям» и его можно совершить без труда,
Но добродетель от нас отделили бессмертные боги
Тягостным потом: крута, высока и длинна к ней дорога.
Если ж достигнешь вершины, настолько же легким
Станет тогда твой путь, насколько был ранее тяжек.
Клиний. Похоже, что это прекрасно сказано.
Афинянин. Да, в высшей степени. Но я хочу
сказать вам, какое впечатление произвело на меня
наше прежнее рассуждение.
Клиний. Скажи.
Афинянин. Давайте обратимся к законодателю
со следующими словами: «Скажи нам, законодатель,
если бы ты знал, как нам надо поступать и говорить,
ты, очевидно, и сказал бы нам это?»
Клиний. Непременно.
Афинянин. «Но разве мы не слышали от тебя
несколько раньше, что законодатель не должен дозво-
лять поэтам творить то, что им нравится? Ведь поэты
не знают, какими своими противозаконными словами
принесут они вред государству».
Клиний. Ты прав.
Афинянин. Будут ли несообразны наши слова,
если мы от лица поэтов скажем законодателю…
Клиний. Что именно?

Законы 323
Афинянин. Вот что. «Есть одно древнее пове-
рье, законодатель, постоянно рассказываемое нами,
поэтами, и принятое всеми остальными людьми: поэт,
когда садится на треножник Музы, уже не находится
в здравом рассудке, но дает изливаться своему наитию,
словно источнику. А так как искусство его — подража-
ние, то он принужден изображать людей, противопо-
ложно настроенных, и в силу этого вынужден нередко
противоречить самому себе, не ведая, чтó из сказанно-
го истинно, а чтó нет. Но законодателю нельзя выска-
зывать два различных мнения относительно одного
и того же предмета, а следует всегда иметь одно и то
же. Примени это к только что сказанному тобой о по-
хоронах. Так, хотя существуют три вида похорон —
чрезмерно пышные, наоборот, бедные и, наконец, уме-
ренные, — ты, законодатель, избрал только один вид,
соблюдающий средину между двумя крайностями,
и его одобрил и предписал. Я же, если бы вывел в сво-
ем сочинении чрезвычайно богатую женщину, делаю-
щую распоряжения о своем погребении, стал бы хва-
лить только пышные похороны. Наоборот, если бы
я вывел человека скаредного и бедного, то похвалил бы
убогое погребение. Если же я выведу человека с уме-
ренным состоянием, да и умеренного характера, то
я похвалю и похороны соответствующие. Но тебе нель-
зя просто говорить: «умеренные похороны», — как ты
это сделал сейчас. Твое дело определить, что именно
и в каком размере можно назвать умеренным, иначе не
думай, что подобное твое слово станет законом».
Клиний. Ты совершенно прав.
Афинянин. Разве тот, кто у нас поставлен над
законами, не предпошлет им ничего в этом роде, но
сразу объявит: то-то надо делать, а того-то не надо
и, пригрозив наказанием, сразу обратится к другому
закону, не добавив ни словечка для увещания и убе-

324 Платон
ждения тех, кому он эти законы дает? Впрочем, и вра-
чи нас обычно так лечат — кто во что горазд. Однако
припомним оба способа, чтобы обратиться к законо-
дателю с той же просьбой, с какой обращаются дети
к врачу, прося лечить их понежнее. Возьмем пример:
ведь бывают врачи, но бывают и их помощники, кото-
рых мы тоже называем врачами.
Клиний. Конечно.
Афинянин. Эти последние, все равно свобод-
ные ли они люди или рабы, овладевают своим искус-
ством путем наблюдения, опыта и указаний своих гос-
под, но не в силу природной одаренности, благодаря
которой свободные люди научаются сами да еще и об-
учают своих детей. Принимаешь ли ты это разделение
тех, кого мы называем врачами, на два рода?
Клиний. Как же иначе?
Афинянин. И вот не подметил ли ты, что вра-
чи-рабы, хотя в городах болеют как рабы, так и сво-
бодные люди, лечат по большей части рабов, снуя по-
всюду и принимая их у себя в лечебницах? Никто из
подобных врачей не дает своим пациентам-рабам от-
чета в их болезни да и от них этого не требует, но каж-
дый из них, точно он все доподлинно знает, с самоуве-
ренностью тирана предписывает те средства, что по
опыту кажутся ему пригодными, вслед за чем подни-
мается и удаляется к другому больному рабу. Таким
образом, он немало облегчает господину заботу о сво-
их больных рабах. Врач же из свободных пользует
и лечит большей частью людей такого же рода. Он ис-
следует начало и природу их болезней, беседует с боль-
ным и его друзьями, так что и сам получает кое-какие
сведения о тех, кого лечит; вместе с тем, насколько это
в его силах, он наставляет больного и предписывает
ему лечение не прежде, чем убедит в его пользе. Такой
врач путем убеждения делает своего больного все бо-

Законы 325
лее и более послушным и уж тогда пытается достичь
своей цели, то есть вернуть ему здоровье. Так какой же
из этих двух врачей применяет лучший способ лечения
(то же можно спросить и об учителях гимнастики)?
Кто лучше: тот ли, кто употребляет двоякий способ
для достижения своей цели, или тот, кто держится од-
ного способа, к тому же более сурового и худшего из
двух возможных?
Клиний. Несравненно лучше тот, кто применяет
двоякий способ.
Афинянин. Хочешь, мы рассмотрим, как при-
меняются эти способы — двоякий и однозначный —
в законодательстве?
Клиний. Конечно, хочу.
Афинянин. Скажи же, ради богов, какой закон
установил бы законодатель первым? Не естественно
ли, что он прежде всего упорядочит рождение детей —
эту первооснову государств?
Клиний. Как же иначе?
Афинянин. Основа же для рождения детей во
всех государствах — это брачные отношения и союзы.
Клиний. Разумеется.
Афинянин. Следовательно, первыми во всяком
государстве будут по праву законы о браке.
Клиний. Совершенно верно.
Афинянин. Применим же сначала однознач-
ный способ. Получится, пожалуй, следующий закон:
всем надлежит жениться начиная с тридцати лет до
тридцати пяти; кто этого не сделает, будет присужден
к пене и лишению гражданских прав — пеня такая-то,
лишение прав такое-то. Это простой закон о браке.
Закон же, основанный на двойном способе, будет
следующий: всем надлежит жениться начиная с три-
дцати лет до тридцати пяти и сознавая при этом, что
человеческий род по природе своей причастен бес-

326 Платон
смертию, всяческое стремление к которому врождено
каждому человеку. Именно это заставляет стремиться
к славе и к тому, чтобы могила твоя не была безымян-
ной. Ведь род человеческий тесно слит с совокупным
временем, он следует за ним и будет следовать на всем
его протяжении. Таким-то образом род человеческий
бессмертен, ибо, оставляя по себе детей и внуков, род
человеческий благодаря таким порождениям остается
вечно тождественным и причастным бессмертию.
В высшей степени неблагочестиво добровольно ли-
шать себя этого, а между тем, кто не заботится о том,
чтобы иметь жену и детей, тот лишает себя этого
умышленно. Повинующийся закону не подвергнется
наказанию. Ослушник же, не женившийся до тридца-
ти пяти лет, должен ежегодно в наказание выплачи-
вать такую-то сумму, чтобы ему не казалось, будто хо-
лостая жизнь приносит ему облегчение и выгоду. Ему
не будет доли в тех почестях, которые всякий раз люди
помоложе оказывают в государстве старшим.
Выслушав этот закон наряду с тем, вы можете су-
дить, надо ли, чтобы законы не только угрожали, но
и убеждали и вследствие этого стали бы по меньшей
мере вдвое большими по объему, или же они должны
употреблять только угрозы и быть вполовину короче
первых? Мегилл. Следуя лакедемонскому обычаю, чу-
жеземец, всегда дóлжно предпочитать краткость. Но,
если бы меня поставили судьей над двумя этими поло-
жениями, так что мне предстояло бы решить, какое из
них принять в государстве, я выбрал бы более про-
странное. То же самое сказал бы я и относительно лю-
бого закона, если бы он был составлен по этому образ-
цу, двояким способом. Впрочем, и Клинию должны
нравиться только что предложенные законы. Ведь мы
держим в мыслях, что именно его государство будет
пользоваться этими законами.

Законы 327
Клиний. Ты прекрасно сказал, Мегилл.
Афинянин. Однако дело совсем не в простран-
ности или краткости. Дóлжно ценить, думаю я, не
краткое и не подробное изложение, но наилучшее. Из
приведенных сейчас законов один лучше другого для
применения на деле вовсе не потому, что он вдвое
больше; впрочем, здесь вполне уместно только что
приведенное сравнение с двумя родами врачей. Видно,
ни одному законодателю никогда не приходило на ум,
что, издавая законы, можно пользоваться двумя сред-
ствами — убеждением и силой, насколько это возмож-
но при невежественности и невоспитанности толпы;
обычно законодатели пользуются только вторым сред-
ством. В самом деле, издавая свои законы, они не при-
мешивают увещаний и убеждений к необходимости,
но употребляют лишь чистое насилие. Я же, друзья
мои, вижу, что к законам надо присоединить еще не-
что третье, чего сейчас нигде нет.
Клиний. О чем ты говоришь?
Афинянин. О том, что вытекает по воле некоего
бога из наших нынешних рассуждений. Мы начали
наш разговор о законах ранним утром, а теперь настал
уже полдень, и мы подошли к этому прекрасному ме-
сту, где так хорошо отдохнуть; разговор наш все время
шел об одних законах; между тем, мне кажется, мы
только недавно начали говорить о самих законах, все
же предшествовавшее было у нас лишь вступлением.
Что я хочу сказать? Да то, что у всяких речей, у всего,
что мы сообщаем с помощью голоса, бывает вступле-
ние и как бы предварительная разминка, представляю-
щая собой некую искусную подготовку, облегчающую
достижение цели. Например, так называемым кифа-
родическим номам, как и номам любой другой музы-
ки, предпосылаются на диво тщательно разработан-
ные вступления. Вступлений же к действительным

328 Платон
законам — а таковы, утверждаем мы, только государ-
ственные законы — никто никогда не составлял, а если
даже и составлял, то не стремился их обнародовать —
словно и в природе их нет. Нынешняя же наша беседа,
думается мне, обнаруживает, что такие вступления су-
ществуют. В самом деле, только что указанные законы
с двойным значением кажутся мне не просто двузнач-
ными, но состоящими из двух частей: собственно за-
кона и вступления к нему. Однозначный, несмешан-
ный закон мы назвали тираническим повелением,
уподобив его повелениям врачей, названных нами не-
свободными. То же, что было изложено прежде и вот
им было признано увещанием, действительно являет-
ся таковым и по своему значению равняется вступле-
ниям в речах. Мне ясно, что подобное увещательное
рассуждение законодатель приводит ради того, чтобы
те, кому он дает законы, благосклонно приняли его
предписания (а это и есть закон) и вследствие этой
своей благосклонности стали бы восприимчивее. По-
этому-то, по моему разумению, это может быть назва-
но только вступлением, но не смыслом закона. Что же
еще хотелось бы мне добавить к этим моим словам?
А вот что: законодатель всегда должен предпосылать
своим законам вступления, помня хотя бы на основа-
нии только что разобранного примера, как велика раз-
ница между законами, имеющими вступления и не
имеющими их.
Клиний. По моему мнению, человек, знающий
толк в подобных вещах, должен давать нам законы
именно так.
Афинянин. Мне кажется, ты верно заметил,
Клиний, что у всех законов должны быть вступления
и что, приступая к любому законодательству, следует
каждому положению предпослать подобающее ему
вводное слово. Ибо слово такое имеет большое значе-

Законы 329
ние. Очень важен также вопрос, будет ли это ясно за-
поминаться или нет. Однако мы были бы не правы,
если бы постановили, что вступления к так называе-
мым большим законам и к менее значительным дол-
жны звучать одинаково. Так ведь не следует поступать
ни при пении, ни при произнесении речей. И хотя
естественно, чтобы были вступления ко всему, но не
всеми ими надо пользоваться. Предоставим же это на
усмотрение самого оратора, певца и законодателя.
Клиний. Ты говоришь, по-моему, сущую прав-
ду. Однако, чужеземец, не будем больше замедлять те-
чение нашей беседы и обратимся к основному ее пред-
мету. Начнем, если тебе угодно, с того, что ты выска-
зал тогда, еще не думая, что это окажется вступлением.
Давайте снова, как говорят в играх, начнем сначала;
быть может, во второй раз нам выпадет больше удачи
и мы действительно изложим вступление, не уклоня-
ясь в обсуждение случайных предметов, как это случи-
лось с нами недавно.
Итак, потолкуем о том же сызнова, признав, что
законам должно предшествовать вступление. Однако
о почитании богов и заботе о родителях довольно того,
что было уже сказано. Попытаемся сказать о том, что
за этим следует, пока ты не найдешь, что все вступле-
ние изложено достаточным образом. А уж после этого
перейдем к изложению самих законов.
Афинянин. Итак, мы говорим, что в тогдашнем
вступлении достаточно было высказано о богах, о тех,
кто идет вслед за богами, и о родителях, живых или
уже покойных. Очевидно, ты приглашаешь меня вы-
сказать то, что не было пока затронуто, и как бы выве-
сти на свет эти вопросы.
Клиний. Да, конечно.
Афинянин. Итак, после этого слушателям да и
самому держащему речь надо обратиться к очень важ-

ному и касающемуся всех вопросу о том, в какой сте-
пени ревностно — больше или меньше — следует забо-
титься о своей душе, теле и об имуществе, чтобы по
мере сил усовершенствовать свое воспитание. Вот что
действительно нам надо вслед за тем подвергнуть рас-
смотрению.
Клиний. Ты совершенно прав.

Законы 331
КHИГА V
Афинянин. Да внемлет всякий, кто ныне вни-
мал сказанному о богах и любезных нам прародителях!
Из всех достояний человека вслед за богами душа —
самое божественное, ибо она ему всего ближе. Все, что
принадлежит каждому человеку, двояко: одна его
часть — высшая и лучшая — господствует, другая —
низшая и худшая — рабски подчиняется. Господ-
ствующую свою часть каждый должен предпочитать
рабской. Поэтому я прав, требуя, чтобы каждый почи-
тал свою душу, ведь, как я говорю, она занимает вто-
рое место после богов-владык и тех, кто за ними сле-
дует. А между тем никто из нас, можно сказать, не
почитает душу по-настоящему, но только по видимо-
сти. Ведь почет — божественное благо, из зол же ничто
его не заслуживает. Кто думает возвеличить душу ка-
кими-либо речами, дарами, уступками, но ничуть не
старается сделать ее из худшей лучшею, тот почитает
ее лишь по видимости, но не на самом деле. Всякий
человек с раннего детства считает себя в состоянии все
познать, думает, что похвалами он возвеличивает свою
душу, и потому охотно позволяет ей делать все, что
угодно. Мы же утверждаем, что, поступая так, человек
вредит своей душе, а вовсе не возвеличивает ее. Между
тем, согласно нашему утверждению, она должна зани-
мать второе место после богов. Точно так же, когда
человек в каждом отдельном случае считает виновни-

332 Платон
ком своих проступков и многих громадных зол других
людей, а не самого себя и когда он постоянно выгора-
живает себя, точно он вовсе и не виновен, он лишь по
видимости почитает свою душу, на деле же очень да-
лек от этого, ибо он ей вредит. Так же и в том случае
человек вовсе не оказывает ей почета, но бесчестит
ее, наполняя злом и раскаянием, когда он предается
удовольствиям вопреки наказу и одобрению законо-
дателя. И если, наоборот, он не выдержит до конца
одобряемых законодателем трудов, страхов, болей
и скорбей, но уступит им, то этой уступчивостью он
тоже не окажет почета своей душе. Ибо, поступая по-
добным образом, он ее только бесчестит. Бесчестит
он ее и тогда, когда считает жизнь во всех отношени-
ях благом. Ибо если душа считает злом все находя-
щееся в Аиде, то она не может противостоять этой
мысли, не может рассудить, пребывая в неведении,
не будет ли, наоборот, то, что относится к подземным
богам, для нас величайшим из благ. И если кто пред-
почитает красоту добродетели, это тоже будет под-
линным и совершенным бесчестьем души. Ибо, со-
гласно такому взгляду, тело ложно считается более
достойным почета, чем душа. Ведь ничто земнород-
ное недостойно большего почета, чем олимпийское;
тот, кто держится иного мнения о душе, не ведает,
каким чудесным достоянием он пренебрегает. Точно
так же, если кто стремится неблаговидным путем
приобрести имущество и обладание таким имуще-
ством для него не тягостно, он всеми этими дарами
вовсе не оказывает почета своей душе, при этом он
очень ее унижает, ибо за небольшое количество золо-
та продает все, что есть в душе драгоценного и вместе
с тем прекрасного. Ведь все золото, что есть на земле
и под землею, не стóит добродетели. Короче говоря,
кто не захочет любыми средствами воздерживаться от

Законы 333
всего, что законодатель, указав на это, постановил
считать позорным и дурным, и кто, наоборот, не по-
желает всеми силами упражняться в том, что законо-
датель постановил считать хорошим и прекрасным,
тот, кто бы он ни был, не ведает, что во всех этих слу-
чаях он крайне бесчестно и безобразно обращается
с самым божественным — со своей душой. Ведь ни-
кто, можно сказать, не принимает в расчет того, что
почитается величайшим наказанием за злодеяние;
состоит же это наказание в уподоблении людям, дур-
ным по самой своей сути, и в том, что вследствие это-
го уподобления человек начинает избегать хороших
людей и их слов, отходит от них и прилепляется
к дурным людям, ищет их общества. Сроднившись
с этими людьми, он по необходимости должен посту-
пать так, как, согласно со своей природой, поступают
друг в сотношении друга и говорят друг с другом по-
добные люди, и ждать от них соответствующего обра-
щения с собой. Впрочем, это даже не правосудие —
ибо правосудие и справедливость есть нечто прекрас-
ное, — но возмездие, иными словами, страдание,
сопутствующее несправедливости. Постигнет ли че-
ловека это возмездие или нет, все равно он несчастен;
в последнем случае — потому, что он неисцелим,
в первом — потому, что он погибнет, чтобы спаслись
многие другие. Говоря в целом, честь наша состоит
в том, чтобы следовать лучшему и улучшать худшее,
если оно еще может стать совершеннее.
У человека нет ничего, что было бы больше души
способно по своей природе избегать зла, разыскивать
и находить высшее благо и, нашедши его, проводить
остальное время жизни сообща с ним. Потому-то душа
и поставлена на втором месте в смысле почета, и вся-
кий может сообразить, что наше тело по своей приро-
де занимает в этом отношении лишь третье место.

334 Платон
В свою очередь надо рассмотреть и разные виды
почета: какие из них истинны, какие обманчивы. Это
задача законодателя. Мне кажется, он разъяснит этот
вопрос приблизительно так: не то тело заслуживает
почета, которое красиво, сильно, быстро, велико, здо-
рово, хотя многие и держатся такого мнения; равным
образом и не то, которое обладает противоположными
качествами. Несравненно более надежны и лучше ве-
дут к рассудительности свойства, занимающие среди-
ну между этими двумя состояниями. Ибо первое дела-
ет души пустыми и дерзкими, второе — низменными
и неблагородными. То же самое относится к приобре-
тению имущества и владений — оно расценивается
в таком же соотношении. Избыток всего этого поро-
ждает неприязнь и раздоры как в государственной, так
и в частной жизни, недостаток же — большей частью
рабскую подчиненность. Пусть также никто не будет
корыстолюбив ради детей — чтобы оставить им воз-
можно больше богатства: это нехорошо и для них,
и для государства. Для молодых людей всего лучше
и целесообразнее такое имущественное положение,
при котором обеспечивалось бы необходимое и не
было бы повода к лести; оно сделало бы их жизнь бес-
печальной, так как согласовало бы ее с нашей жизнью
и уравновешивало бы ее со всем остальным. Не золото
надо завещать детям, а побольше совестливости. Мы
думаем, будто молодым людям, поступающим бес-
стыдно, внушим ее своими наказами. Но это достига-
ется не запоздалыми советами и не словесными требо-
ваниями во всем сохранять стыдливость. Разумный
законодатель скорее посоветует старшим стыдиться
младших и всего более остерегаться, как бы кто из мо-
лодых людей не увидел и не услышал с их стороны ка-
кого-нибудь скверного поступка или слова, ибо юно-

Законы 335
ши неизбежно будут весьма бесстыдными там, где бес-
стыдны даже старики.
Наилучшее воспитание молодых людей, да и самих
себя, заключается не во внушениях, а в явном для всех
осуществлении в собственной жизни того, что внуша-
ется другому. Кто чтит и уважает членов своей семьи
и всех тех, которые вследствие кровного родства чтут
одних и тех же богов, тот с полным правом может рас-
считывать на милость семейных богов к его собствен-
ному семени — детям. Чтобы приобрести расположе-
ние друзей и приятелей в житейском общении с ними,
надо оценивать их услуги выше, чем это делают они
сами; наоборот, наши одолжения друзьям надо счи-
тать меньшими, чем это полагают наши друзья и прия-
тели. По отношению к государству и гражданам наи-
лучшим будет, бесспорно, тот, кто победам на Олим-
пийских играх и в любых военных или мирных
состязаниях предпочтет славу служителя отечествен-
ных законов, лучше всех людей осуществившего в сво-
ей жизни это служение.
С другой стороны, в высшей степени священными
дóлжно считать все обязательства по отношению к го-
стям-чужеземцам. Ибо почти все, что касается чуже-
земцев и направленных против них преступлений,
подлежит божьему отмщению даже в большей степе-
ни, чем проступки против сограждан. Ведь чужеземец,
не имеющий друзей и родичей, внушает более жалости
и богам, и людям. Тот, кто способен отмстить, тем
охотнее вступается за них. В особенности это может
сделать имеющийся у каждого гостеприимный демон
и бог, ведь они следуют за Зевсом-Гостеприимцем.
Вот почему всякий, у кого есть хоть немного преду-
смотрительности, должен очень остерегаться, как бы
не совершить никакого проступка против чужеземцев,

336 Платон
и уж так держаться всю свою жизнь. Из проступков
против чужеземцев и земляков величайшими являют-
ся всегда те, что совершены против молящих пощады.
Ибо тот бог, которого молящий призвал в свидетели
данных ему обязательств, становится его главным
стражем, и, таким образом, пострадавший никогда не
останется неотмщенным.
Мы разобрали почти все об отношениях к родите-
лям, к самому себе, к своему имуществу, государству,
друзьям, родичам, чужеземцам и землякам. Вслед за
этим надо рассмотреть, какие качества дают человеку
возможность наилучшим образом прожить свою жизнь.
И уже не закон, а похвала и порицание должны здесь
воспитывать людей и делать их кроткими и послуш-
ными тем законам, которые будут изданы. Вот об этом
нам и придется теперь говорить.
Во главе всех благ как для богов, так и для людей
стоит правда. Кто хочет быть счастливым и блажен-
ным, тот с самого начала должен быть ей причастен,
чтобы правдиво прожить по возможности долгое вре-
мя. Такой человек внушает доверие, но его не внушает
тот, кому мила добровольная ложь; кому же мила не-
вольная ложь, тот безрассуден. Однако ни то ни другое
не заслуживает зависти. Ведь никому не мил невежда,
не заслуживающий доверия; его легко распознают по
прошествии некоторого времени, и он сам себе подго-
товляет в конце жизни тяжкое одиночество старости.
Жизнь его потечет сиротливо, все равно, живы ли его
друзья и дети или же нет.
Кто не совершает несправедливости — почтенен;
но более чем вдвое достоин почета тот, кто и другим не
позволяет ее совершать. Ибо первый равноценен од-
ному, второй же — многим, так как он указывает пра-
вителям на несправедливость других людей. А кто по
мере сил содействует правителям в осуществлении на-

Законы 337
казаний, тот человек совершенный и великий для го-
сударства, о нем следует возвестить как о победителе
в добродетели.
Точно такую же похвалу нужно высказать относи-
тельно рассудительности, разумности и остальных
благ, если обладающий такими благами не только вла-
деет ими, но и может передать их другим. Передаю-
щий заслуживает самых высоких почестей; на втором
месте стоит тот, кто хоть и не может все это передать,
но желал бы уметь это делать. Порицания заслуживает
завистник, не желающий добровольно и дружески по-
делиться какими-либо благами. Однако не следует
бесчестить достояние из-за его обладателя; наоборот,
надо изо всех сил постараться это достояние приобре-
сти. Пусть каждый из нас без зависти печется о добро-
детели. Тот, кто так делает, способствует росту госу-
дарства, стремясь к добродетели сам и не препятствуя
остальным клеветой. Завистник думает выдвинуться,
клевеща на других, сам же не слишком стремится к ис-
тинной добродетели. Несправедливым порицанием он
подрывает дух своих соперников и таким образом не
дает государству возможности развивать состязание
в добродетели; завистник, насколько это в его силах,
уменьшает добрую славу своего государства.
Однако любой должен уметь сочетать яростный
дух с величайшей кротостью. Есть только одно сред-
ство избежать тяжких, трудноисцелимых и даже вовсе
неисцелимых несправедливостей со стороны других
людей — это бороться с ними, отражать, побеждать
и неуклонно карать их. Никакая душа не может этого
совершить без благородной ярости духа. Что же каса-
ется тех, кто совершает несправедливые, но исправи-
мые поступки, то прежде всего надо знать, что всякий
несправедливый человек бывает несправедливым не
по своей воле. Ибо никто, никогда и нигде не приоб-

338 Платон
ретал добровольно ни одного из величайших зол,
и всего менее в той области, которая для него всего
ценнее. Душа же, как мы сказали, поистине самое цен-
ное для всех. И пусть лучше никто не воспримет добро-
вольно величайшего зла той своей частью, что ему до-
роже всего, и не проведет всей своей жизни с таким
достоянием. Человек несправедливый и обладающий
злом заслуживает всяческого сожаления. Но уместно
сожалеть лишь о человеке исправимом; надо укрощать
поднимающуюся ярость духа и не поступать под влия-
нием огорчения несдержанно, словно женщина. В от-
ношении же человека, не поддающегося вразумлению,
безусловно скверного и злого, надо дать волю своему
гневу. Вот почему мы сказали, что хорошему человеку
надо в каждом отдельном случае быть и яростным,
и кротким.
В душах большинства людей есть врожденное зло,
величайшее из всех зол; каждый извиняет его в себе
и вовсе не думает его избегать. Зло это заключается вот
в чем: говорят, что всякий человек по природе любит
самого себя и что таким он и должен быть. Но поисти-
не в каждом отдельном случае виновником всех про-
ступков человека выступает как раз его чрезмерное
себялюбие. Ибо любящий слеп по отношению к лю-
бимому, так что плохо может судить, что справедливо,
хорошо и прекрасно, и всегда склонен отдавать пред-
почтение перед истиной тому, что ему присуще. Кто
намерен стать выдающимся человеком, тот должен
любить не себя и свои качества, а справедливость, осу-
ществляемую им самим либо кем-то другим.
Из этого же заблуждения проистекает и то, что
всем свое собственное невежество кажется мудростью.
Поэтому-то мы и считаем, что знаем все, тогда как мы
не знаем, можно сказать, ничего. Мы не поручаем дру-
гим делать то, чего не умеем, пытаемся все делать сами

Законы 339
и неизбежно ошибаемся. Вот почему каждый человек
должен избегать чрезмерного себялюбия, всегда ис-
кать тех, кто лучше его, и не стыдиться ставить их
выше себя. Часто даются наказы не столь значитель-
ные, как эти, однако не менее полезные, надо припо-
мнить их и о них побеседовать. Ведь как в реке вода
постоянно убывает и прибывает, так и припоминание
есть прилив уходящей разумности. Так вот, следует
удерживаться от излишнего смеха и слез, надо совето-
вать друг другу скрывать любую чрезмерную радость
и страдание и стараться сохранять благообразие. К на-
шему благополучию приставлен даймон; некоторым
поворотам в нашей судьбе даймоны противостоят как
чему-то чрезмерно высокому. Хорошие люди всегда
должны надеяться, что бог уменьшит трудности, выпа-
дающие на долю каждого, изменит к лучшему тепе-
решнее положение и дарует им на доброе счастье все-
возможные блага, противоположные прежним бедам.
Каждый должен жить в такой надежде и всегда обо
всем этом помнить; надо, не скупясь, явственно напо-
минать об этом и самому себе, и другим как при серь-
езных занятиях, так и в играх.
Итак, о том, какой образ жизни нужно вести и ка-
ким должен быть каждый из нас, уже приблизительно
сказано. Но это вещи скорее божественные, человече-
ских же мы еще не изложили, а между тем следовало
бы. Ведь мы обращаемся к людям, а не к богам. Пре-
имущественно человеческими по природе являются
удовольствия, страдания, вожделения. Всякое смерт-
ное существо неизбежно подвержено им и в своих
устремлениях очень от них зависит. Поэтому дóлжно
хвалить наилучшую жизнь не только за то, что она сво-
им обликом может стяжать добрую славу, но и за то,
что она приведет нас к тому, к чему все мы стремим-
ся, — именно к тому, чтобы в течение всей жизни ис-

340 Платон
пытывать больше радости и меньше скорби, если толь-
ко мы захотим вкусить наилучшей жизни и не удалим-
ся от нее еще в юности.
Весьма легко выяснить, кто правильно вкушает от
этой жизни. В чем состоит эта правильность? Это надо
обсудить на основе разума и посмотреть, естествен или
противоестествен тот или иной образ жизни. Поэтому
дóлжно сравнить приятную жизнь с неприятной. Мы
желаем удовольствия, а не страданий, уж их-то мы не
пожелаем избрать. Промежуточное состояние мы не
предпочтем удовольствию, но страдание охотно на
него сменим. Нам хотелось бы поменьше страданий
в соединении с бóльшим удовольствием; меньшее же
удовольствие, сопряженное с большой скорбью, для
нас нежеланно. Если же удовольствие и страдание со-
единены поровну, нелегко узнать, желанны они для
нас или нет.
Во всем этом — как и в состояниях, противополож-
ных тому, чего мы хотим, — количество, величина,
сила и равенство далеко не безразличны для осуществ-
ления выбора. Все это неизбежно устроено именно так.
Значит, мы предпочтем такую жизнь, в которой в боль-
ших количествах и в сильной степени присутствуют
и удовольствия, и страдания, но удовольствий больше
и они более сильные. Противоположного мы не пред-
почтем. Так же точно мы не захотим такой жизни, где
как то, так и другое незначительно, невелико и проте-
кает спокойно и при этом страдания перевешивают;
той же, где дело обстоит как раз наоборот, пожелаем.
А где наблюдается равновесие, такую жизнь надо рас-
ценивать согласно сказанному выше: мы желаем тако-
го равновесия, когда перевешивает то, что нам мило,
а того, что нам противно, присутствует меньше.
Следует заметить, что жизнь любого человека от
природы заключена в эти пределы, и надо уяснить, ка-

Законы 341
кой именно жизни мы ждем согласно природе. Если
же мы станем утверждать, что желаем чего-либо во-
преки природе, то наши слова будут следствием лишь
неопытности и незнания действительной жизни.
Сколько же есть родов жизни и какие они, в отно-
шении которых нам следует заранее совершать выбор
и усматривать в них недобровольное, но желательное
и, сделав такую жизнь законом, одновременно избрав
милое, приятное, благое и прекрасное, жить наисчаст-
ливейшим образом, насколько это доступно людям?
Мы можем указать на следующие виды: рассудитель-
ную жизнь, разумную, мужественную, здоровую. Этим
четырем видам противоположны четыре других: без-
рассудная жизнь, разнузданная, трусливая, нездоро-
вая. Кто знаком с рассудительной жизнью, согласится,
что она тиха во всех отношениях: страдания ее спокой-
ны, удовольствия также спокойны; она не несет с со-
бой ни расслабляющих вожделений, ни неистовых
страстей. Наоборот, разнузданная жизнь полна резко-
сти: страдания ее сильны, сильны и удовольствия; она
несет с собой безумные, бешеные вожделения и самые
неистовые, какие только могут быть, страсти. В рассу-
дительной жизни удовольствия перевешивают тяготы,
в разнузданной — страдания превышают удовольствия
как величиной, так и количеством и напряженностью.
Поэтому первый род жизни для нас более приятен,
а второй по своей природе неизбежно становится бо-
лее скорбным. Для того, кто хочет приятно жить, ста-
новится невозможным по доброй воле жить невоздер-
жанно. Отсюда ясно, что всякий бывает разнузданным
против воли; это необходимо, если правильно то, что
мы только что установили.
Жизнь всякой людской толпы лишена рассуди-
тельности либо по невежеству, либо из-за отсутствия
самообладания, либо по обеим этим причинам. То же

342 Платон
самое надо заметить и о здоровой жизни и нездоровой;
в той и в другой есть удовольствия и страдания, но
в здоровье удовольствия превышают страдания, а в бо-
лезнях наоборот. Мы же не захотим избрать такой род
жизни, где перевешивают страдания; тот род жизни,
в котором их меньше, мы считаем более приятным.
В целом мы можем сказать, что жизнь рассудительная
перевешивает разнузданную, разумная — безрассуд-
ную, мужественная — трусливую, ибо в первых как
удовольствий, так и страданий меньше, они незначи-
тельнее и реже. Но в первых перевешивают удоволь-
ствия, а во вторых, наоборот, страдания. Так-то му-
жественная жизнь берет верх над трусливой, разум-
ная — над безрассудной. Поэтому первые виды жизни
приятнее вторых, то есть рассудительная, мужествен-
ная, разумная и здоровая жизнь приятнее трусливой,
безрассудной, разнузданной и нездоровой. Словом,
жизнь, причастная добродетели, душевной ли или те-
лесной, приятнее жизни, причастной пороку. С из-
бытком превосходит она ее как во всем прочем, так
и в смысле красоты, правильности, добродетели и доб-
рой славы. Своего обладателя она заставляет жить ре-
шительно во всех отношениях счастливее, чем живет
тот, кто ее лишен.
Этими положениями можно закончить наше вступ-
ление к законам. За вступлением необходимо должен
следовать сам закон или, вернее, очерк законов госу-
дарства. В тканях или в плетении нельзя делать утóк
и основу из одного и того же материала, ведь основа
неизбежно должна отличаться добротностью, обладать
силой и известной крепостью; утóк же может быть
слабее, и к нему относятся с известным снисхождени-
ем. Точно так же надо известным образом отличать
будущих правителей в государствах от тех, кто иной
раз может получать лишь незначительное воспитание.

Законы 343
Есть два вида государственного устройства: один — где
над всем стоят правители, другой — где и правителям
предписаны законы.
Но предварительно надо обратить внимание вот на
что: всякий пастух, волопас, конюх и другие такие же
люди не раньше берутся за дело, чем очистят с помо-
щью соответствующего подбора стада, отделив здоро-
вых животных от нездоровых, породистых от непоро-
дистых; этих последних конюх отошлет в какие-ни-
будь другие стада и лишь тогда займется уходом за
первыми. Он понимает, что тщетным и напрасным
будет труд, потраченный как на тело, так и на душу,
если не произвести такой чистки. В последнем случае
природная испорченность и скверное воспитание по-
губят в его стаде также и ту породу, что обладает здо-
ровым и чистым нравом, а также телом. Впрочем, что
касается всех прочих живых существ, то здесь забот
меньше; их стоит привести в этом рассуждении лишь
для примера. Но люди заслуживают величайшей за-
ботливости. Поэтому законодатель должен изыскивать
и объяснять, чтó кому подобает делать для очищения
и для всего остального.
Относительно очищений государства дело обстоит
так: полных очищений существует немало; одни из
них легче, другие более тягостны. Тягостные и наилуч-
шие мог бы установить лишь тот, кто одновременно
является и тираном, и законодателем. Законодатель,
лишенный тиранической власти, при установлении
нового государственного строя и законов должен удо-
вольствоваться самыми мягкими способами очище-
ний. Наилучший способ мучителен совершенно так
же, как бывает, когда принимают подобного рода ле-
карства. При этом способе правосудие влечет за со-
бой справедливое возмездие; возмездие заканчивается
смертью или изгнанием. Так обыкновенно отделыва-

344 Платон
ются от величайших, к тому же неисцелимых, пре-
ступников, чрезвычайно вредных для государства. Бо-
лее мягкий способ очищения заключается у нас вот
в чем: если неимущие люди, следуя за своими вождя-
ми, выкажут из-за недостатка воспитания склонность
выступить против имущих, это станет болезнью,
вкравшейся в государство. Поэтому их надо выслать
прочь, делая это, однако, в высшей степени друже-
любно и смягчая их удаление названием «переселе-
ние». Так или иначе всякому законодателю надлежит
это сделать сразу. Мы-то пока оказываемся еще в бо-
лее легком положении, ибо в настоящее время мы не
должны прибегать к переселению или к какому-либо
отбору путем очищения. Но когда много ручьев и по-
токов вливаются в одно озеро и там сливаются вместе,
надо прежде всего следить, чтобы сливающаяся вода
была как можно чище, а для этого надо то вычерпы-
вать, то отводить воду, устраивая каналы. Стало быть,
и всякое устроение государства сопряжено, как водит-
ся, с трудом и опасностью. Впрочем, сейчас мы зани-
маемся этим лишь словесно, а не на самом деле. По-
этому предположим, что наши граждане уже собраны
и что уже произведено разумное их очищение. Мы не
дали плохим людям, пытавшимся сделаться граждана-
ми нашего государства, осуществить свое намерение,
ибо мы хорошо распознали их за достаточный проме-
жуток времени путем всяческих испытаний; наоборот,
хороших людей мы привлекли, обходясь с ними по
мере сил дружелюбно и милостиво.
Пусть не укроется от нас одно счастливое обстоя-
тельство, благоприятствовавшее, как мы указали, так-
же и Гераклидам при их переселении, а именно отсут-
ствие страшного и опасного спора о переделе земли
и о снятии долгов. Если в государстве понадобится
такое законодательство, нельзя будет так или иначе не

Законы 345
поколебать его древних установлений; с другой сторо-
ны, попытка поколебать их будет недопустимой. Оста-
ется, можно сказать, только одно — молиться, чтобы
переход этот осуществился незаметно, мало-помалу
и в течение долгого времени. Поколебать существую-
щее положение могли бы люди, в изобилии владею-
щие землей, если бы они пожелали снисходительно
отнестись к многочисленным своим должникам, видя
их нужду: если бы они согласились часть долгов про-
стить, часть же своего имущества поделить и если бы
они так или иначе держались умеренности, полагая,
что бедность заключается не в уменьшении принадле-
жащего им имущества, а в увеличении ненасытности.
Это было бы величайшим началом спасения государ-
ства, на этом, как на надежном основании, можно за-
тем воздвигать государственное устройство, подобаю-
щее такому положению дел. Напротив, когда этот
переход болезнен, дальнейшее положение общества
никоим образом не будет благоприятным для государ-
ства. Мы считаем, что нам удастся этого избежать
или, правильнее сказать, если и не избежать, то все же
обрести для этого средство. Это средство заключается
в том, чтобы не искать несправедливого обогащения.
Нет иного пути, ни широкого, ни узкого, чтобы избег-
нуть этой беды. Да будет это отныне как бы краеуголь-
ным камнем нашего государства.
Так или иначе, надо устроить, чтобы граждане
в отношении имущества не имели повода жаловаться
друг на друга, ибо нельзя при наличии старинных вза-
имных жалоб продвигаться вперед в остальном госу-
дарственном устроении; это ясно всем, у кого есть хоть
немного разума. Где, как нам теперь, бог даровал воз-
можность основать новое государство, там не может
быть никакой взаимной вражды. Если бы и здесь воз-
никла вражда друг к другу из-за раздела земли и жи-

346 Платон
лищ, то виной было бы нечеловеческое невежество,
соединенное со всяческой испорченностью.
Каким же способом можно произвести такое пра-
вильное распределение? Прежде всего следует устано-
вить численность населения, иными словами, сколько
будет у нас граждан. Затем надо решить, на сколько
частей мы поделим всех граждан и как велика будет
каждая часть. Обусловив все это, можно приступить
к наиболее равномерному распределению земли и жи-
лищ. Какое количество граждан будет достаточным,
можно определить не иначе как сообразуясь с количе-
ством земли и с близлежащими государствами. Земли
надо столько, чтобы она была в состоянии прокормить
это число людей при условии их рассудительности,
и не более того. Граждан же нужно столько, чтобы они
без особых затруднений могли отражать нападения
окрестных жителей и помогать тем соседям, кого оби-
жают. Когда мы увидим и местность, и соседей, мы
определим все это и на словах, и на деле. Пока же это
лишь общий очерк или набросок; покончив с ним, пе-
рейдем к законодательству.
Пусть будущих граждан будет пять тысяч сорок,
Это — число подходящее, так земледельцы смогут от-
разить врага от своих наделов. На столько же частей
будут разделены земля и жилища; человек и участок,
полученный им по жребию, составят основу надела.
Все указанное число можно прежде всего разделить на
две части, затем на три. По своей природе оно делится
последовательно и на четыре, и на пять, и на после-
дующие числа вплоть до десяти. Что касается чисел, то
всякий законодатель должен отдавать себе отчет в том,
какое число и какие свойства числа всего удобнее для
любых государств. Мы признаем наиболее удобным то
число, которое обладает наибольшим количеством по-
следовательных делителей. Конечно, всякое число

Законы 347
имеет свои разнообразные делители; число же пять
тысяч сорок имеет целых пятьдесят девять делителей,
последовательных же — от единицы до десяти. Это
очень удобно и на войне, и в мирное время для всяко-
го рода сделок, союзов, налогов и распределений.
Следующее надо на досуге крепко усвоить тем,
кому предписывает это закон, ибо дело обстоит имен-
но так, и потому надо указать на это устроителю госу-
дарства. Создается ли с самого начала новое государ-
ство или переустраивается выродившееся старое, все
равно никто из имеющих разум не станет колебать ни-
чего, касающегося богов и святынь: какие именно, ка-
ким богам должны быть воздвигнуты святилища в го-
сударстве и именем каких богов или даймонов будут
они называться, во свсем этом надо следовать Дель-
фам, Додоне, Аммону или же убедительным древним
сказаниям о бывших знамениях и божественных наи-
тиях. Люди, веря в это, устанавливали жертвоприноше-
ния, сопряженные с таинствами, либо местные, либо
Тирренские или Кипрские, наконец, заимствованные
еще откуда-нибудь. Согласно этим сказаниям освяща-
ли божественные речения, статуи, алтари и храмы и от-
водили каждому из богов священные участки. Из всего
этого законодателю нельзя трогать ничего, даже самого
малого, но дóлжно каждой части граждан дать особого
бога, даймона или героя. При разделе земли надо пре-
жде всего выделить отборный священный участок со
всем, что ему подобает; там в установленные сроки дол-
жна собираться каждая часть граждан, дабы облегчать
общие нужды, выражать друг другу доброжелательство
при жертвоприношениях, привыкать к соседям и зна-
комиться. Для государства нет более великого блага,
чем близкое знакомство граждан друг с другом. Где во
взаимоотношениях нет света, но царит тьма, там ни-
кто не может правильно достичь заслуженного почета,

348 Платон
власти и подобающих прав. В любом государстве каж-
дый человек должен стремиться всегда быть простым,
правдивым, нелицемерным по отношению к другим
и, будучи таковым, остерегаться обмана с их стороны.
Дальнейший ход рассуждения о законодательстве
(точно решительный шаг в игре) сначала, пожалуй,
удивит слушателя, так он необычен. Однако когда кто
поразмыслит и понаблюдает, то согласится, что мы
строим государство лишь второе по сравнению с наи-
лучшим. Вероятно, его не примут, ибо необычно госу-
дарство, где законодатель не обладает тиранической
властью. Всего правильнее было бы сначала изложить
наилучший государственный строй, затем второй по
достоинству и, наконец, третий, а после изложения
предоставить выбор тому, кто стоит во главе общества.
Согласно этому замыслу мы и поступим сейчас, указав
на государственное устройство первое по достоинству,
затем на второе и третье. А выбор мы теперь предоста-
вим Клинию, вообще же в дальнейшем любому же-
лающему, когда бы он этого ни пожелал, дабы он мог
избрать по своей склонности то, что подходит для его
родины.
Наилучшим является первое государство, его ус-
тройство и законы. Здесь все государство тщательней-
шим образом соблюдает древнее изречение, гласящее,
что у друзей взаправду все общее. Существует ли
в наше время где-либо и будет ли когда, чтобы общи-
ми были жены, дети, все имущество и чтобы вся соб-
ственность, именуемая частной, всеми средствами
была повсюду устранена из жизни? Чтобы измышля-
лись по мере возможности средства так или иначе сде-
лать общим то, что от природы является частным, —
глаза, уши, руки, — так, чтобы казалось, будто все со-
обща видят, слышат и действуют, все восхваляют или
порицают одно и то же? По одним и тем же причинам

Законы 349
все будут радоваться или огорчаться, а законы по мере
сил сплотят в единое целое государство, выше которо-
го в смысле добродетели, правильности и блага никто
никогда не сможет установить. Если такое государство
устрояют где-нибудь боги или сыновья богов и обита-
ют в нем больше чем по одному, то это — обитель ра-
достной жизни. Когда оно есть, нет надобности взи-
рать на другой образец государственного устройства,
но достаточно возможно сильнее к нему стремиться.
То государство, что мы теперь пытаемся изобразить,
также очень близко к бессмертию, но оно занимает по
своему значению второе место. Если будет на то воля
бога, мы попытаемся обрисовать и третье по значе-
нию государство. Сейчас же мы посмотрим, каково
это второе по значению государство и как оно обра-
зуется.
Прежде всего пусть граждане разделят землю и жи-
лища; общинного земледелия может и не быть, так как
нынешнее поколение по своему воспитанию и образо-
ванию не доросло до этого. Однако раздел надо произ-
водить, считаясь со следующим: каждый получивший
по жребию надел должен считать свой надел общей
собственностью всего государства. Более, чем дети
о своей матери, должны граждане заботиться о роди-
мой земле, ведь она богиня — владычица смертных
созданий. Так же надо мыслить и о местных богах
и даймонах. А чтобы все это сохранилось навеки, надо
еще заметить, что установленная нами численность
очагов должна быть всегда одинаковой, то есть не уве-
личиваться и не уменьшаться. Прочного положения во
всем государстве можно достигнуть так: обладатель на-
дела оставляет в наследство свое жилище всегда лишь
одному из своих детей, самому любимому, который
и будет его преемником, почитателем богов рода, госу-
дарства и людей, живых или уже окончивших свой век.

350 Платон
Что касается остальных детей — если у кого их не
один, а несколько, — то девочек пристраивают замуж
согласно закону, который будет установлен, мальчи-
ков же отдают в сыновья тем из граждан, у кого нет
потомства, руководясь при этом более всего личным
расположением. Если же такого расположения нет,
а потомство мужского или женского пола многочис-
ленно и в обратном случае, то есть при нехватке детей,
всем этим будет ведать правительственное должност-
ное лицо, причем должность эта будет значительней-
шей и очень почтенной. Лицо это будет наблюдать,
как следует поступить при излишке или недостатке,
и изыскивать средство, чтобы общее количество хо-
зяйств всегда равнялось только пяти тысячам сорока.
Средств таких много, например воздержание от дето-
рождения для тех, у кого обширное потомство, или,
наоборот, попечение и заботы о многочисленном по-
томстве. Можно достичь нашей цели с помощью поче-
та или бесчестья или если старшие будут обращаться
с увещаниями и наставительными речами к молодым.
Наконец, если уж будет крайне трудно сохранить чис-
ло пять тысяч сорок семей ввиду появления чрезмер-
ного количества граждан (плод взаимной любви, су-
ществующей между жителями), то, чтобы выйти из
этого затруднения, у нас имеется старинное средство,
о чем мы не раз упоминали, — устройство колоний.
Это средство носит вполне миролюбивый характер,
поэтому оно кажется вполне пригодным. Если же
иной раз нахлынет обратная волна, несущая с собой
разлив болезней или гибельные войны, и граждане
осиротеют, причем их станет гораздо меньше установ-
ленного числа, то все же нельзя включать в число гра-
ждан всех желающих — тех, что воспитаны ложным
образом. Ведь, по пословице, даже бог не может про-
тивиться необходимости.

Законы 351
Только что сказанное может быть выражено и в
виде такого совета: «Лучшие из людей! Ни на сколько
не уклоняйтесь от естественного и общественного по-
читания этим числом подобия, равенства, тождества
и согласованности и не упускайте ни одной возмож-
ности для прекрасных и добрых деяний. Поэтому
прежде всего сохраняйте на протяжении всей жизни
установленную численность; затем сохраняйте вели-
чину и размеры вашего имущества. Не бесчестите
ваш первоначально соразмерный надел взаимной
куплей или продажей, ибо не будет вам в этом союз-
ником ни законодатель, ни бог, по жребию выделив-
ший его вам».
Здесь впервые устанавливается закон для ослуш-
ников, предупреждающий, что лишь при этих услови-
ях желающий может получить надел, но не иначе:
во-первых, земля посвящена всем богам; затем при
первом, втором и третьем жертвоприношении жрецы
и жрицы будут совершать молитвы о том, чтобы того,
кто купил или продал полученные по жребию под жи-
лище или поле наделы, постигла за это достойная кара.
Записав это на кипарисовых таблицах, пусть поместят
их в святилищах, дабы это служило напоминанием на
будущее. Кроме того, за исполнением всего этого бу-
дет поручено следить самому зоркому из должностных
лиц, так, чтобы не укрылись происходящие иной раз
нарушения и ослушники наказывались бы законами
и богами. Насколько это установление, если ему хоро-
шо следовать, оказывается благом для выполняющих
его государств, этого, по старинной пословице, не
узнать ни одному дурному человеку, но лишь тот узна-
ет об этом, кто обладает опытом и разумным нравом.
Наживе вовсе нет места при подобном устройстве,
а отсюда следует, что никто не должен — да, впрочем,
и не может — наживаться неблагородным способом;

352 Платон
поскольку это зазорное, так сказать, ремесло извраща-
ет благородные нравы, недопустимо даже желать по-
добного обогащения.
Сюда же относится и следующий закон. Никто из
частных лиц не имеет права владеть золотом или сере-
бром. Однако для повседневного обмена должна быть
монета, потому что обмен почти неизбежен для ремес-
ленников и всех тех, кому надо выплачивать жалова-
нье, — для наемников, рабов и чужеземных пришель-
цев. Ради этого надо иметь монету, но она будет цен-
ной лишь внутри страны, для остальных же людей не
будет иметь никакого значения. Общей же эллинской
монетой государство будет обладать лишь для оплаты
военных походов или путешествий в иные государства
посольств либо — если это будет нужно государству —
всевозможных вестников. Словом, всякий раз, как
надо кого-то послать в чужие земли, государству необ-
ходимо для этой цели обладать действительной по
всей Элладе монетой. Если частному лицу понадобит-
ся выехать за пределы родины, оно может это сделать
лишь с разрешения властей; по возвращении домой
оно должно сдать государству имеющиеся у него чуже-
земные деньги, получив взамен местные деньги, со-
гласно расчету. Если обнаружится, что кто-либо при-
своил чужеземные деньги, они забираются в пользу
казны; знавший же об этом и не сообщивший подвер-
гается вместе с тем, кто ввез эти деньги, порицанию
и проклятию, а также и пене в размере не менее коли-
чества ввезенных чужеземных денег. При женитьбе
или замужестве совершенно не разрешается давать или
брать какое-нибудь приданое. Далее, нельзя отдавать
денег на хранение тому, кто не внушает доверия. Нель-
зя также отдавать деньги под проценты, в этом случае
позволяется вовсе не возвращать ростовщику ни про-
центов, ни всего долга.

Законы 353
Судить о высоких качествах этих установлений
правильнее всего, обращаясь всякий раз к нашему ис-
ходному намерению. Мы утверждаем, что намерения
разумного политика вовсе не таковы, какими их рису-
ет себе большинство: оно считает, будто хороший за-
конодатель должен стремиться видеть свое государство
великим; будто он дает хорошие законы, думая о том,
чтобы государство было как можно богаче, чтобы оно
обладало золотыми и серебряными рудниками и вла-
дычествовало над большинством государств как на
море, так и на суше. Надо было бы добавить: надлежа-
щий законодатель должен стремиться к тому, чтобы его
государство было наилучшим и счастливейшим. Это
отчасти исполнимо, отчасти нет. Устроитель пожелал
бы исполнимого; желать же неисполнимого было бы
тщетно, тут напрасны все попытки. Например, устрои-
тель пожелал бы, чтобы граждане стали добродетель-
ными, а вместе с тем и неизбежно счастливыми; стать
же очень богатыми, оставаясь добродетельными, не-
возможно — по крайней мере богатыми в том смысле,
как это понимает большинство. Ведь богатыми называ-
ют тех избранных людей, которые приобрели имуще-
ство, оцениваемое огромной суммой, хотя бы сам вла-
делец и был дурным человеком. Если это и в самом
деле так, то я лично никогда не соглашусь с большин-
ством, будто богатый может стать поистине счастли-
вым, если только он не является хорошим человеком.
Но одновременно быть и очень хорошим, и очень бо-
гатым невозможно. «Почему же?» — спросит, быть мо-
жет, кто-то. Потому, ответил бы я, что, если кто приоб-
ретает и честным, и бесчестным путем, его барыши
вдвое больше, чем у того, кто приобретает одним толь-
ко честным. Издержки же тех, кто не желает тратиться
ни на прекрасное, ни на постыдное, вдвое меньше из-
держек прекрасных людей на прекрасные нужды. При

354 Платон
таких двойных доходах и половинных расходах одного
разве разбогатеет другой, тот, кто поступает прямо на-
оборот? Из этих двух людей один хорош и другой не
плох, если он бережлив, но нередко он вовсе плох и уж
во всяком случае не хорош, как мы это сейчас показа-
ли. Тот, кто добывает средства и честным, и бесчест-
ным путем, но не расходует их ни первым, ни вторым
способом, бывает богат, если он к тому же и бережлив.
Вовсе же плохой человек, как правило, расточителен
и вследствие этого очень беден. Тот же, кто тратится
на прекрасные дела, а приобретает свои средства од-
ним лишь честным путем, вряд ли особо разбогатеет,
однако не станет и очень бедным.
Следовательно, наше утверждение, что нет хоро-
ших и вместе с тем очень богатых людей, правильно.
А кто не хорош, тот и не счастлив.
Наш набросок законов имел целью сделать людей
возможно более счастливыми и дружелюбными. Но
разве будут граждане дружелюбны там, где между ними
много тяжб и много несправедливостей? Нет, только
там они будут дружелюбными, где несправедливостей
всего меньше и где они незначительны. Поэтому мы
говорим, что в нашем государстве не должно быть ни
золота, ни серебра, ни большой наживы путем ремесел
и ростовщичества, ни чрезмерно обширного скотовод-
ства, но должны быть только доходы, доставляемые
земледелием; да и из них лишь такие, получение кото-
рых не вынуждает пренебрегать тем, для чего и нужно
имущество. Это — душа и тело; лишенные упражне-
ния и другого воспитания, они не заслуживали бы
внимания. Потому-то мы и говорили неоднократно,
что имущество заслуживает всего меньше почета. Из
трех вещей, о которых заботится каждый человек, за-
бота об имуществе по справедливости занимает лишь
третье, то есть последнее, место, забота о теле — сред-

Законы 355
нее, на первом же месте стоит забота о душе. И госу-
дарственный строй, который мы сейчас разбираем,
окажется правильно установленным только в том слу-
чае, если почет будет распределен в нем именно так.
Если же какой-либо из установленных законов ставит
в государстве здоровье выше рассудительности по ока-
зываемому ему почету либо богатство — выше рассу-
дительности и здоровья, то это будет служить призна-
ком, что подобный закон установлен неправильно.
Вот почему законодатель должен часто задавать себе
вопрос: «К чему, собственно, я стремлюсь? Достигну
ли я своей цели или же потерплю неудачу?» Таким об-
разом он, пожалуй, скорее завершит свое законода-
тельство и избавит других от этих забот; никакого дру-
гого способа у него нет.
Итак, мы утверждаем, что получивший надел по
жребию должен владеть им на указанных условиях.
Было бы прекрасно, если бы каждый член колонии
обладал и всем остальным имуществом в равной доле
со всеми. Но это невозможно: один явится, обладая
бóльшим имуществом, другой — меньшим. Поэтому,
а также по многим другим причинам для удобства
и равной доли для всех в государстве надо установить
неравный имущественный ценз. Стало быть, должно-
сти, подати, распределения и подобающий каждому
почет устанавливаются не только по личной доброде-
тели или по добродетели предков, не только по силе
и красоте тела, но и по имущественному достатку или
нужде. Должности и почести распределяются как мож-
но более равномерно, сообразно этому имущественно-
му неравенству, причем нет никаких поводов к раздо-
рам. В зависимости от величины имущества надо уста-
новить четыре класса, назвав их: первый, второй,
третий, четвертый или как-нибудь иначе. Граждане
либо пребывают в своем классе, либо, разбогатев или

356 Платон
обеднев, переходят в подобающий каждому из них
класс.
Кроме того, я установил бы как вытекающий из
предыдущего и следующий вид закона: ведь мы утвер-
ждаем, что в государстве, не причастном величайшей
болезни, более правильным названием которой было
бы «междоусобие» или «раздор», не должно быть ни
тяжкой бедности среди некоторых граждан, ни в свою
очередь богатства, ибо бедность и богатство взаимно
порождают друг друга. Вот и надо теперь законодателю
установить пределы бедности и богатства. Пределом
бедности пусть будет стоимость надела, который дол-
жен оставаться у каждого; ни один правитель, а равно
и ни один другой гражданин, ревнующий о добродете-
ли, не должен тут ни у кого допускать уменьшения.
Приняв это за меру, законодатель допускает приобре-
тение имущества, большего по своей стоимости в два,
три, четыре раза; если же кто приобретет свыше этого,
найдя ли что-нибудь, получив ли от кого-то в подарок
или наживши, — словом, если благодаря какому-ни-
будь подобного рода случаю у него окажется имуще-
ство, превышающее меру, он должен отдать избыток
государству и его богам-покровителям. Сделав это, он
обретет добрую славу и останется безнаказанным;
ослушника же этого закона может выдать всякий же-
лающий, причем ему достанется половина суммы,
другая же половина будет отдана в пользу богов; кроме
того, виновный должен будет заплатить еще такую же
сумму из своего имущества.
Все, чем владеет каждый, не считая надела, будет
публично записано теми, кому это предписывает за-
кон, то есть должностными лицами-стражами, так,
чтобы все тяжбы, касающиеся имущества, стали бы
легкими и вполне ясными.

Законы 357
Затем прежде всего что касается местоположения
нашего города, то оно должно быть по возможности
серединным в стране. Надо выбрать местность, даю-
щую городу все удобства. Сообразить это и выразить
совсем нетрудно. После этого надо разбить страну на
двенадцать частей. Прежде всего надо установить свя-
тилище Гестии, Зевса и Афины, назвать его акрополем
и окружить стеной; начиная отсюда, надо разделить на
двенадцать частей и самый город, и всю страну. Эти
двенадцать частей должны быть равноценными, по-
этому те участки, где почва хороша, будут меньше,
а где плоха — больше. Всех наделов устанавливается
пять тысяч сорок. Каждый из них опять-таки делится
на два участка: близкий и дальний. Из этих двух поло-
вин и составляется каждый надел. Участок, ближай-
ший к городу, надо объединить в один надел с участ-
ком, расположенным на окраине; участок, который
поодаль от города, — с таким, который не на самом
краю, и так далее. При этом разделении на две части
надо, как мы сейчас сказали, обращать внимание на
плохое или хорошее качество почвы и соответственно
увеличивать или уменьшать участки.
Граждан также надо разделить на двенадцать ча-
стей. Для этого надо произвести перепись прочего их
имущества, а затем поделить все на двенадцать по воз-
можности равноценных частей. Вслед за тем эти две-
надцать наделов надо поделить между двенадцатью
богами и каждую определенную жребием часть посвя-
тить тому или иному богу, назвав ее его именем. Такая
часть будет носить название филы. В свою очередь
и город надо разделить на двенадцать частей, точно так
же как разделена остальная страна. Каждому гражда-
нину следует отвести два жилища: одно — близ сре-
динной части государства, другое — на окраине.

358 Платон
На этом можно закончить вопрос о поселении. Но
мы должны вообще иметь в виду еще вот что: всему
указанному сейчас вряд ли когда-нибудь выпадет удоб-
ный случай для осуществления, так, чтобы все случи-
лось по нашему слову. Найдутся ли люди, которые не
возмутятся подобным устройством общества и которые
в течение всей жизни станут соблюдать установленную
умеренность в имуществе и рождении детей, о чем мы
упоминали раньше, или люди, которые расстанутся
с золотом и всем тем, что будет запрещено законодате-
лем? А что такие запрещения будут, это ясно из всего
сказанного раньше. К тому же это срединное положе-
ние страны и города, это кругообразное расположение
жилищ! Все это точно рассказ о сновидении или лепка
государства и граждан из воска!
В известном смысле все сказанное нами не так уж
плохо, но надо еще раз обдумать про себя следующее.
Ведь законодатель снова обратится к нам с такими
словами: «Друзья мои, не думайте, будто от меня укры-
лась определенная истинность этих возражений. Но
я держусь того мнения, что правильнее всего в каждом
наброске будущего не опускать ничего из самого пре-
красного и истинного; это будет служить образцом,
к которому мы должны стремиться. Если там встретит-
ся что-либо неосуществимое, то, конечно, его нужно
будет избегать и не стремиться к его выполнению. Но
в остальном надо стараться осуществить то, что ближе
всего к подобающему и по своей природе более всего
ему сродни. Стало быть, надо дать законодателю воз-
можность довести до конца все его намерения. Но за-
тем надо вместе с ним рассмотреть, что из сказанного
им полезно, а что слишком резко для законодатель-
ства. Ведь даже самый захудалый ремесленник, наме-
реваясь создать что-либо заслуживающее упоминания,
должен постоянно сообразовываться с сутью дела».

Законы 359
Теперь нужно внимательно рассмотреть, какой
смысл в этом решенном нами разделении на двена-
дцать частей. Ведь внутри этих двенадцати частей есть
много подразделений, а также других, вытекающих из
этих последних как их естественное порождение. Так
мы дойдем и до числа пять тысяч сорок. Этими под-
разделениями будут: фратрии, демы, комы и различ-
ные военные отряды (τάξεις και αγωγός); кроме того,
будут и такие