Альманах_Созвездие_БелГУ_5_выпуск

Формат документа: pdf
Размер документа: 2.02 Мб




Прямая ссылка будет доступна
примерно через: 45 сек.



  • Сообщить о нарушении / Abuse
    Все документы на сайте взяты из открытых источников, которые размещаются пользователями. Приносим свои глубочайшие извинения, если Ваш документ был опубликован без Вашего на то согласия.

Созвездие Бел ГУ
Альманах университеВтского творчестваВыпуск 5
Белгород 2020
Я хочу жить,
чтобы учиться,
а не учиться,
чтобы жить.
Фрэнсис Бэкон
Ждут своего
времени только те,
для кого оно никогда
не наступит.
puyrpujqkjу

Дорогие друзья, вы держите в руках пятый выпуск альманаха университетского творчества «Созвездие
БелГУ». Творческий проект нашего университета подошёл к своему первому юбилею. Когда шесть лет назад
управление по связям с общественностью и СМИ возродило традицию проведения университетских поэ-
тических вечеров, я не только поддержал эту инициативу, но и предложил ежегодно выпускать альманах с
лучшими авторскими произведениями студентов, сотрудников, выпускников вуза.
На наших глазах рождалось не просто издание, а явление в культурной жизни университета и даже Белго-
родской области. Так как в конкурсе принимают участие жители всего региона – наши студенты, сотрудники
и выпускники. Для начинающих поэтов и прозаиков альманах стал истинной школой. Проходя конкурсный
отбор маститых литераторов, они оттачивали своё перо от выпуска к выпуску. Многие из них зажгли свою
звезду в «Созвездии БелГУ».
Конечно, пять лет для литературного издания - срок небольшой, однако очевидно то, что у альманаха
появился свой особый характер. Каждое издание сборника уникально. В прошлом году в альманахе появил-
ся новый раздел - с фотографиями и литературными работами победителей фотоконкурса «Белгородская
сирень в фотографиях и историях», украсивший страницы сборника. Честно говоря, я сам не смог пройти
мимо сирени, не запечатлев её красоту на снимке. В этом выпуске главным разделом стала рубрика «Опа-
лённые страницы», посвящённая 75-летию Победы советского народа в Великой Отечественной войне. Вас
тронут проникновенные строки этих стихов.
С каждым годом альманах «Созвездие БелГУ» становится всё интереснее, не изменяя врождённому каче-
ству – продолжению славных традиций русской словесности. Так пусть в будущем альманах остаётся местом
лучших стихов и прозы авторов, для которых творчество является путеводной звездой.
Ректор НИУ «БелГУ»,
профессор Олег Полухин Белгородская сиреньу

Оксана Кибалко
Созвездие Бел ГУ: альманах университетского творчества. Выпуск 5 / под
редакцией В. А. Смирновой. — Белгород: ИД «БелГУ», 2020. — 84 с.

УДК 821.161.1(470.325)ББК 84 (2Рос-4Бел)
В альманах вошли проза и стихи студентов, сотрудников, преподавателей
и выпускников НИУ «Бел ГУ».
© НИУ «Бел ГУ», 2020
УДК 821.161.1(470.325)
ББК 84 (2Рос-4Бел)
С 58
С 58
ISBN 978-5-9571-2920-2 978-5-9571-2920-2 (Вып. 5)
IISBN 978-5-9571-2920-2 978-5-9571-2920-2 (Вып. 5)
Путеводная звезда

Вера ХарченкоАлександр Оберемок
Ирина Бабина
Лана Яснова
Игорь Гончаренко
Ирина Шведова
Ксения Тарасова
Лариса Чабаненко
Фотографии и стихи
победителей конкурса
«Белгородская сирень — 2020»
Анастасия Баринова
Кристина Гущина
Лана Яснова
Сергей Лебедев
Марина Агаркова
Кристина Гущина
Татьяна Павлова
Баллада о еврейке
Из воспоминаний И.С. Соловецкого
8 июня 1942 года, 16 часов
Прохоровский снег | Младший сержант
Алексей
Спасибо вам!
«Я вышла утром к озеру – оно
блестело сталью…»
Ах! Эти чёрные глаза Не помню
Ожидание | Можно…
«Мы готовим припасы, соблюдая уклад…»
Небесный Иерусалим |

Святая Троица
Седьмой лепесток | Замостье. Весна |
Песня раковины |

«С любовью узнаю я ваш полёт...»
«Мы пили чай, смеялись и мечтали…»
«Здравствуй, мама, я снова дома…» |
«Здесь почти на исходе вторник…»
«Плачет мифом Елена Гомера…»
Поезда | «Мы все по-разному
воспринимаем мир...»
11 25
26 28
29
30
32
35
36 33
34
13
15
16 17
18
Опалённые
страницы Простые
истины

Виктория Кичигина
Ирина Бабина
Анастасия Баринова
Виктория Шаметкина Марина Агаркова
Татьяна Вознюк
Ксения Тарасова Валерия Толстолуцкая
София Висмут Александр Оберемок
Лариса Чабаненко
Татьяна Лапинская
Русалочье | Город грехов
Home Sweet Home |
«Почему так в жизни много фальши…»
«Ниточка в голове...»
«Глоток воды...» | Хандра по зиме Скрипела дверь | Жи ши
«День снова на закат. В который раз…»
«И вновь дождливая истома…» | «Двенадцать
дней – двенадцать острых кольев…» | Бессон
-
ница | «Я укутаю Вас в покрывало стихов…» Письмо Меркуцио |

«А весной молодого поэта…»
Вселенная возможностей Белгородчина
Жду
«Было такое со мной лишь однажды, и…» |
Сильней
42 41
52
49 54
55
48 58
50 6059
44
Лирика
души Лирика
души
Ирина Винакова
«Я к Вам пишу…» | «Многоточьем фонарей
что-то не досказано…» | «Мне жаль дере
-
вья осенью…»
56 Александр ТеслевНоктюрн | Грёзы влюблённого демона 46

Евгений Толмачёв
Сергей Лебедев
Сабина Акперова Алёна Прокофьева
Дневник Тары
Артист | Память крови
Прадед | Бабушка Катя
Народный артист | Скрипач 63
69 73 81
По волнам
прозы Дорогами
сказок

13
Протянули ручонки к ней,
Кто из них роднее, родней?
Из троих детей, из троих
Одного разрешили в живых,
Разрешили оставить ей.
Эй, еврейка, решай быстрей!
И вскочила на кузов мать
Выбирать скорей, выбирать.
А все трое плачут и льнут,
И не вынести тех минут.
И кого из них выбирать,
Если двум остальным умирать,
Если двух остальных – в печь,
Если рядом немецкая речь,
Если детский их век к концу?
И взметнулись руки к лицу,
И с кузова бросилась вон
Под детский недетский стон,
И бежала еврейка прочь
Теперь в вечно бездетную ночь.
Пред их смертью еще и предать
Двух детей – не посмела мать.
В той войне было столько бед,
Но более горькой нет.
Баллада о еврейке
доктор
филологических наук, профессор НИУ «Бел ГУ»
Вера
Харченко
Опалённые
страницы
Пятнадцать лет (мальчишечка, пацан!).
Деревня Саловка. Вот-вот ворвутся немцы.
Страшней сирен, большей смертельных ран
Та тишина, что лезвием по сердцу.
Приказ по армии – войска отведены.
Вот-вот нагрянут ревом мотоциклы.
А меж событий – зона тишины,
Собак не слышно, петухи притихли.
Он вспоминает чаще не войну,
А то предчувствие, тот ужас – тишину.
Из воспоминаний
И.С. Соловецкого
Освнаппэз уфтвпкшэ
00700099009F0062

15 14
Прохоровский снег
В ратном поле – мирный снег –
сыплет, раны исцеляя,
будто ангелы из рая
прилетали на ночлег.
Вот и в городе бело,
и зима – вчера бесснежна –
ученически прилежно
постигает ремесло
пирований, и щедрот,
и твоих уединений.
Ай да Пушкин, добрый гений, –
прав на двести лет вперёд.
Чёрно-белая зима
снова надвое ложится,
чтобы с ней могли ужиться
и печаль, и кутерьма –
в ожидании гостей,
и смолистый запах ели,
точно это в самом деле
час детей и новостей.
А над Прохоровкой – снег:
сыплет белыми цветами,
и воронки ловят ртами
эту свежесть млечных рек,
словно с дальней стороны,
где ни имени, ни даты,
возвращаются солдаты,
не пришедшие с войны, –
в новый год и новый век,
в час, где празднества и дети,
чтоб увидеть на рассвете
в ратном поле мирный снег.
По-над крышами гул самолёта,
Развернулся – и к школе вплотную,
Школа будто крылом прикрыла
Новоявленного школяра.
А вдали вслед за ним мессершмитты
Потеряли свою добычу,
Озверели, впиваются пули
В тот навоз позади двора.
Мальчик смотрит в родное небо:
Бомба медленной каплей виснет,
Полетела… летит… вот брызнет
Слой земли… Это жизнь, не кино,
Это юность под оком смерти,
Это только зачин круговерти,
Это то, что всегда недавно,
Даже если случилось давно.
Летчик? Нет, показались два шлема
Милых девушек, девушек-летчиц,
Улетят они поздней ночью,
Ни фамилий не знать, ни имен.
Тишина, мотоциклы, бомба,
Самолет в виде легкого ромба,
Две дивчины. 8 июня.
Скорбный Вейделевский район.
8 июня 1942 года,
16 часов
доктор
филологических наук, профессор НИУ «Бел ГУ»,
член Союза
российских писателей
Лана
Яснова
Освнаппэз уфтвпкшэ
00700099009F0062
СОЗВЕЗДИЕ БелГ У
Освнаппэз уфтвпкшэ

17 16
Алексей
Как от мамы и сестры Маруси
На жестокий, беспощадный бой
Уходил белесый парень русский,
Музыкальный и мастеровой.
Все на фронт – и ты не мог остаться,
И погнал врага… А в некий час
Жизнь твоя на цифре «девятнадцать»,
Как трава косою, пресеклась.
Нет того крыльца, сеней и комнат,
И людей, что были жизнью всей…
Кроме нас, никто тебя не помнит,
Убиенный воин Алексей.
И десятки лет в земле латвийской
Ты лежишь, обретши вечный сон,
Там за то, что ты не по-английски
Говорил – вовеки не прощен.
Словно вижу: треснувшие плиты
Поросли травой, и сгнивший лист…
Накренился, всеми позабытый,
Но непокоренный обелиск.
Чую: время, на себя замкнувшись,
Понеслось скорее и скорей…
Страшно будет пить отец, вернувшись
После тех – из этих лагерей.
Он потом себе обрящет место,
Но навек уйдут мечты и сны;
Больше в доме не звучать оркестру,
Что играл так славно до войны.
И совсем потом, в семидесятых,
Проживя бесчисленные дни,
Сильно постаревшие, когда-то
О тебе расскажут мне они –
Те, родные, самые родные,
Бывшие твоею жизнью всей:
Твой отец, и мама, и Мария,
Бабушкою ставшая моей.
кандидат
социологических наук,
профессор кафедры
социологии
и организации работы
с молодёжью
НИУ «Бел ГУ»
Сергей
Лебедев
Да, война – это просто работа,
страшных будней заплечная кладь –
за себя самого, за кого-то –
выживать, хоронить, умирать –
там, где каждая кочка – калека,
и вокруг – ни пространств, ни врёмен,
где уверовал Бог в человека
и в солдатский его медальон,
где на чёрном безвестном пригорке
вязнет осень усталостью ног,
потому что размер гимнастёрки
не важнее размера сапог…
А в учебниках скорбная память
превращается в детский призыв,
чтобы хоть на минуту – представить,
но представить нельзя, не прожив…
Что ни скажешь, убого и ложно –
в недолёт, невпопад, не вполне…
Потому и почти невозможно,
даже стыдно – писать о войне
тем, кому ежедневно – в награду –
горизонта рассветного кант.
А в зернистой земле Зернограда
спит какой-нибудь младший сержант…
Что поделаешь?.. – Ты, брат, пехота…
А хотелось дожить до морщин…
Но война – это просто работа
навсегда уходящих мужчин.
Младший сержант
Моему деду
Николаю Васильевичу Щербинину …мл. сержант, 366 СП, 15 сентябpя 1943 г.
умер от ран в ЭГ 1606 и зах.: Ростовская обл., г. Зерноград,
гор. кладб., мог. 176. Светлой памяти Алексея Дмитриевича Мишкова (1925–1944),
участника Великой Отечественной войны, кавалера медали
«За отвагу»,
погибшего при освобождении Латвии в августе 1944 г.
Освнаппэз уфтвпкшэ
00700099009F0062
СОЗВЕЗДИЕ БелГ У
Освнаппэз уфтвпкшэ

19
18
Спасибо всем, кто воевал!
Спасибо всем, кто не боялся!
Кто смело танки подбивал
И пред врагами не склонялся.
Спасибо всем, кто воевал!
Кто шёл под грохотом снарядов,
Кто в полный рост в бою вставал,
Не помышляя о наградах.
Спасибо всем, кто воевал,
За материнские седины,
В окопе песни распевал
И верил в то, что мы едины.
Спасибо всем, кто воевал
И на Рейхстаге расписался,
Кто за Россию жизнь отдал,
И тем, кто выжил и сражался!

Спасибо всем, кто воевал!
Всем, кто вернулся к нам с Победой!
Всем, кто её завоевал!
Спасибо вам, отцы и деды!
Спасибо Вам! ***
Я вышла утром к озеру – оно блестело сталью.
Смотрю себе под ноги, а вижу облака.
Тихонько ветер носится, и тишина – за гранью,
И только шёпот времени шуршит издалека.
Нам очень много сказано, поведано и спето,
Написано, прочитано
И пережито – кем?
Жил-был на свете юноша.
Рыбачил он у озера,
Любимой песни складывал –
Не думал о войне.
Он был хорошим малым; он рос обычным мальчиком,
Играл с друзьями в танки, бил крепость из песка.
Теперь уж всё по-взрослому. Теперь иные рамки.
И там, где было весело, теперь дрожит рука.
Он здесь – в командах ротного.
Он там – в морщинах матери.
Неровно, на коленке
Ей пишет: «Победим!..»
Прошло так много времени –
Война в музеи брошена…
Тот юноша – навечно он
Остался молодым.
У озера, под ивой, навеки успокоился.
И всё – надежды ради и ради нас, живых.
Нырять в войну с бесстрашием – выныривать героями.
А озеро – как много в России есть таких…
Нам кажется, что вечное всегда таким останется,
И солнце одинаково нам светит каждый день.
Я вышла утром к озеру: оно блестело сталью.
И где-то там, в глубинах, рыдало от потерь.
Марина
Агаркова
студентка
историко-
филологического
факультета
педагогического
института
НИУ «БелГУ» студентка
института
экономики
и управления
НИУ «БелГУ»
Кристина Гущина
Освнаппэз уфтвпкшэ
Освнаппэз уфтвпкшэ
00700099009F 0062 00700099009F0062

21 20
Ах! Эти черные глаза меня пленили,
Их позабыть нигде нельзя...
Я держу в руках скрипку и подбираю только что
прослушанную мною мелодию. Она так органична
со мной, что кажется: я всегда знал ее. Со словами
хуже – придется прослушать еще раз. Но:
Ах! Эти черные глаза... – и такие же смотрят
на меня сейчас... Мне не хочется вспоминать,
что было в течение недели. Только играть этот
удивительный мотив и тонуть в обожающем
взгляде. Ребята, которые были со мною эти семь
дней, тоже слушают... За неделю до этого нашему подразделению
удалось пробраться к южной окраине
Бреста, когда части вермахта еще оказывали
сопротивление. Весь день мы вели наблюдение,
а к вечеру разбились на две группы. Одна
держала под контролем охрану расположенного
неподалеку концлагеря, где находились сотни
советских людей. Другая группа во главе
Ах! Эти черные глаза

со мной направилась к железнодорожному полотну.
Замаскировавшись, мы курировали передвижение
эшелонов и войск и передавали сведения по радиосвязи,
что позволило корректировать огонь. Овладение
крепостью было гораздо более сложной задачей. На
подходе к оборонительным редутам завязался короткий
бой. Уничтожив два взвода гитлеровцев, а я лично –
тринадцать, прорвались за стены цитадели. К сожалению,
укрыться практически было негде, так как вся внутренняя
часть крепости лежала в руинах. Но мы продержались...
Когда пришло время, мы освободили более трехсот
узников концлагеря, не дав их уничтожить, атаковав
его. Находились там и гражданские, и военнопленные.
Они были так худы, грязны и измучены! Лишь спустя
десятилетия я узнал, что же в дальнейшем происходило
с ними и сотнями тысяч других, попавших в такое же
положение! В доме коменданта находился граммофон.
Среди множества виниловых пластинок были и записи
песен Петра Лещенко, сделанные в Берлине фирмой
«Parlophone Records». Я сам разобрал деловые бумаги и,
запечатав их, отправил в штаб. Война изменила нас. Мы стали чувствовать себя другими:
вольными и свободными. Без бесконечного страха перед
доносами и арестами. Как странно, но это я в полной
мере осознал уже после войны. Но также уже вынужден
был держать себя тихо и скромно помалкивать. А вскоре
мы вступили за территорию Советского Союза и увидели
совершенно другую жизнь. Но в тот день я понял, что
такую пластинку никому показывать нельзя. Прослушал ее тихонько. Песня стала жить внутри меня! И
я так был рад, что женщина с черными глазами сохранила
для меня скрипку, какую мы нашли в разбитом доме
пару недель назад. На задание я их, девушку и скрипку,
естественно, не брал. Как замечательно, что отец когда-то
уговорил меня учиться играть на ней! И, выйдя на улицу,
стал подбирать и напевать незнакомое, но удивительно
пленительное:
доктор медицинских
наук, заведующая
кафедрой патологии
НИУ «БелГУ»
Татьяна
Павлова
Татьяна Зубкова
«Прощай, прощай,
Прощай, моя родная.
Тебе я шлю мое последнее танго»
(Петр Лещенко, «Мое последнее танго»)
Посвящается моему деду, Мишенину Виктору Поликарповичу «Указом Президиума Верховного Совета СССР от 24 марта
1945 года за образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецко-фашистскими захватчиками и
проявленные при этом мужество и героизм старшине Мишенину
Виктору Поликарповичу присвоено звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда». Награжден
орденами Ленина, Отечественной войны 1-й и 2-й степени, Красной Звезды, Славы 3-й степени, медалями».
СОЗВЕЗДИЕ БелГ У
Освнаппэз уфтвпкшэ
Освнаппэз уфтвпкшэ
00700099009F 0062

23
22
Ах! Эти черные глаза меня пленили.
Их позабыть нигде нельзя – они горят передо мной.
Вспоминал свою подругу, оставшуюся на
оккупированной, но уже освобожденной территории.
Вестей от нее не было. И я даже не знал, жива ли она.
А сейчас, из круга, образовавшегося вокруг меня, где
были и женщины-военнослужащие, пришедшие сюда с
частями, которые, как мне рассказали, при взятии города
и крепости несколько дней сидели в окопе и молились,
хотя это казалось немыслимым, на меня смотрели
совершенно черные, глубокие, влюбленные глаза. И я
уже не понимал, какой паре очей я пою! Прошло около
трех месяцев после тяжелого ранения под Белым, когда
ребята вынесли меня на руках, но место операции
периодически побаливало. Первый же раз я попал в
госпиталь после боев под Харьковом, зимой сорок
второго, и опять рвался к своим, в войсковую разведку.
Много раз ходил в тыл фашистов за контрольными
пленными, а мой взвод, я считал, добыл девятнадцать
пленных и уничтожил пятьдесят восемь солдат и
офицеров противника и две легковые автомашины. Совсем невдалеке от нас еще дымились, казалось, даже
камни, руины, так как противник перед неизбежным
падением крепости взорвал свои склады с горючим
и боеприпасами. Добавили разрушений и наши
артиллерия и авиация, которые в течение нескольких
дней массивно бомбили город. Когда наши перешли
в наступление, мы поддерживали их огнем. Валялась
фашистская разбитая техника, лежало много убитых
немцев. Было впечатление, что вся земля испещрена
воронками. Внутри города недавно закончились бои.
В тот же день тридцатого июля советскими войсками
Брестская крепость была окончательно очищена! Потом я никогда не рассказывал о войне внукам,
считая, что война – слишком грязное дело. Но изливал
душу своей сестре, которую очень любил, а она уже –
внукам, потихоньку от меня. Брестская крепость. Лет
через двадцать, после создания музея, я был там. В
одном из залов помещены портреты тех, кто освобождал
Брест, в том числе и мой. Правда, видеть его было как-то неловко. Из руин бывшей столовой, от которой
остался только фундамент, выросли громадные деревья. А
перед той операцией в тени под развесистыми кронами
деревьев сидели мои ребята, и я тоже играл на скрипке.
Правда, вот что – уже не помню. Слышу, связной штаба
потихоньку спросил: – Который здесь… – он назвал мое имя. Боец взвода так
снисходительно ответил: – Его ли не знать! Да его за версту отличить можно –
«языков» брать, считай, голыми руками и на скрипке со
всей душой играть один он умеет! Оказывается, что это генерал Тимофеев вызывал меня
в штаб, так как меня пожелал увидеть прибывший в
расположение дивизии маршал Рокоссовский. Маршал,
судя по всему, неплохо был знаком со всем, что
происходило в дивизии. Тогда и расписали мне боевую
задачу. На остатках стен крепости мы первыми прочитали
надписи, которые оставили ее защитники в сорок первом,
а также, где смогли, захоронили их остатки. В них было: «Нас было пятеро: Седов, Грутов И., Боголюб, Михайлов,
Селиванов В. Мы приняли первый бой 22 июня 1941 –
3.15 ч. Умрем, но не уйдем!» «Умрем, но из крепости не уйдем. Нас было трое
москвичей: Иванов, Степанчиков, Жунтяев, которые
обороняли эту церковь, и мы дали клятву: умрем, но
не уйдем отсюда. Июль 1941. А затем я остался один,
Степанчиков и Жунтяев погибли. Немцы в самой церкви.
Осталась последняя граната, но живым не сдамся.
Товарищи: отомстите за нас!» «Я умираю, но не сдаюсь! Прощай, Родина. 20/VII - 41 г.
«Нас было трое, нам было трудно, но мы не пали духом и
умрем как герои. 1941. 26 июля». «Нас было пятеро. Мы умрем за Сталина!
«Умираю, но не сдаюсь!»
«Я умираю, но не сдаюсь! Прощай, Родина. 20 июля 41».
«Умираем, не срамя».
«Умира...», – и чуть ниже: «За Сталина! Но из крепости не
уйдем!» И они не ушли...
Странно, что никто никому не передавал приветов: ни
СОЗВЕЗДИЕ БелГ У СОЗВЕЗДИЕ БелГ У
Освнаппэз уфтвпкшэ
Освнаппэз уфтвпкшэ

25
24
матерям, ни девушкам... И я о своей горячо любимой матушке
и сестре, которая вместе с племянницами тоже, по-видимому,
не успела уйти из города, практически не вспоминал. Долги
отдавал после войны. Мы жили как в параллельном мире.
А тогда мать и сестра бегали в концентрационный лагерь
на месте Дворца культуры, где потом рядом зажгли вечный
огонь, и я был среди тех, кто зажигал его через много лет. Им
сказали, что среди военнопленных видели меня. Потом сестра
рассказывала, что вздохнули с облегчением, что это был кто-
то похожий, и отдали ему тот единственный хлеб, который
был в доме. Девочки три дня голодали и пили воду. Сестра их
кутала и рассказывала сказки Андерсена, пока мама ходила в
деревню и с риском для жизни меняла оставшиеся вещи на
зерно. Через некоторое время форсировали Буг и вступили
на польскую землю. Летом сорок четвертого войска
нашего Первого Белорусского фронта подошли к границе
Советского Союза. Началось освобождение Польши. Здесь
я и окончил войну, так как получил очередное тяжелое
ранение и долго лежал в госпитале. После войны был демобилизован. Работал председателем
колхоза. Затем жил в родном городе. Работал на заводе.
Правда, высшего образования так и не получил. Не любил
ходить на встречи, но иногда уговаривали. Как-то школьники
спросили: – Ордена дают за рабочие заслуги? – очень не любил
подобных разговоров. Все забывают о войне. Помню. Но в
глубине себя. Очень многое могу сделать сам. Например,
собственными руками собрал автомобиль «Москвич».
Не люблю просить, мотивируя своими заслугами. Тех, кто
сражался, уже кости сгнили! Лет через пятнадцать после
окончания войны был в составе делегации в ГДР. Водили на
восстановленный завод. Задавали много вопросов. Кто-то
спросил неудобное: – Сколько получает рабочий и учетчица? – оказалось,
что вторая в два раза больше. Представитель государства
рабочих и крестьян спросил: – Почему? – и в ответ получил жесткий ответ:
– Нам надо восстанавливать нашу интеллигенцию!
Когда же мы будем восстанавливать свою, угробленную не
только в боях?! Своими руками построил на даче красивый каменный
дом, когда мне уже было семьдесят лет. Очень любил
свою жену: добрая, милая, заботливая, ласковая. Но
с ней случился инсульт. Пролежала она, бедняжка,
парализованной, почти не двигаясь и не разговаривая,
почти три года. А я ухаживал за ней. Когда узнал, что у
меня рак, оперироваться отказался, сославшись на то, что
слишком много времени провел в госпиталях, а жизнь
так коротка! Сейчас я сижу в любимом старом кресле и
слушаю уже выпущенную фирмой «Мелодия» пластинку
Петра Лещенко. Времена поменялись: Родина признала ею
же когда-то уничтоженного сына и даже предпочла забыть
об этом факте. Потихоньку пью чистый спирт: привычка с
фронта. Боль отступила. Я слушаю то, что не пропел когда-
то у дымящихся развалин:
Помнишь эту встречу с тобой
В прекрасном теплом Марселе,
Где мы с тобою сидели?
В берег бился синий прибой,
Но все умчалось, точно сон.
Слушаю, слабею и вспоминаю тех, кого любил и кто
любил меня. Какое счастье, что это совпало в жизни!
СОЗВЕЗДИЕ БелГ У СОЗВЕЗДИЕ БелГ У
Освнаппэз уфтвпкшэ
Освнаппэз уфтвпкшэ

27
был карандаш. ещё тетрадь была
в забытом доме на краю села,
где опускались облака на крышу,
а я писал про дом и облака,
и возвращалась на круги строка,
и выходил из круга шишел-мышел.
была ноль пять из местного сельпо,
ещё трещал будильник ночью, по
которому я выходил на воздух.
там ветер целил мне в лицо и грудь,
и на ладонь садился отдохнуть,
и исчезал в непостижимых звёздах.
была кровать и шаткий табурет,
по мостовой шагал парад планет,
ведро гремело, вечность грохотала,
но стоило привстать из-за стола –
незавершённость сущего и мгла
терялись в разветвлениях фрактала.
бренчал амбивалентный карнавал,
под этот звон я напрочь забывал,
что надо забежать ещё в сельпо мне.
гудели так тревожно провода…
была ли рядом женщина тогда –
не помню.
Не помню
Простые
истины
Александр
Оберемок
редактор
отдела ОРНЖ
НИУ «БелГУ»,
член Союза
российских писателей,
выпускник историко- филологического факультета
2016 года
СОЗВЕЗДИЕ БелГ У
Птруфэз куфкпэ

29 28
Знаешь, скоро
выпадет снег,
Я предчувствую, что вот-вот
Поутру развернёт
белый мех
Этот хитрый, коварный кот.
Подкрадётся исподтишка,
Словно с мышкой затеял игру,
И за шиворот, и в рукав
Будет нагло влетать на ветру.
А потом, свернувшись в клубок,
Примостится на скатах крыш,
Где-то редок, а где – глубок,
Обернёт всё собою в тишь.
И, оглохнув в его тиши,
Всё в природе замедлит бег…
Только я попрошу – не спеши,
Погоди выпадать, первый снег.
Ожидание Можно…
Можно, я подожду до весны?
Мягким пледом, уютным покоем
Склоки, дрязги, обиды укрою,
Мне бы только дождаться весны…
Можно, я подожду до тепла?
И, осипнув в январскую стужу,
Прошепчу, что один ты мне нужен…
Мне бы только дождаться тепла…
И палящего солнца дождусь,
Пусть опять увлечёт бесшабашность
Странных снов, путешествий бесстрашных…
Я сумею дождаться, клянусь!
Ирина
Бабина
выпускница
факультета русского
языка и литературы
педагогического
института
им. М.С. Ольминского
(НИУ «БелГУ»)
1993 года
СОЗВЕЗДИЕ БелГ У
Птруфэз куфкпэ
00700099009F0062
Птруфэз куфкпэ

31
30
Мы готовим припасы, соблюдая уклад.
А к последнему Спасу облетит звездопад
и в далёкое лето полетят соловьи.
От безделицы этой дрогнут руки твои.
И слегка пожелтеет над аллеей листва.
Всё, чего мы хотели, разделилось на два,
потускнели вопросы, обозначив края:
от поры сухороса до Успенского дня
лето катится с горки – не догонишь теперь.
Словно чуткий и зоркий неприрученный зверь,
наблюдает за нами – на ущербе – луна…
Будет исповедь в храме, а назавтра – вина…
С этой праведной высью сговориться не смочь,
и петляет по-лисьи то ли день, то ли ночь...
Где кончается лето – прогляжу в суете.
Сколько жёлтого цвета на осеннем холсте...
И подсолнух в овраге – золота голова.
А слова на бумаге – это только слова:
обоюдна услуга: замолчу – замолчат…
Ходит осень по кругу и считает курчат.
***
Игорь
Гончаренко
Аспирант института общественных
наук и массовых коммуникаций НИУ «Бел ГУ»
Небесный
Иерусалим
Святая Троица
Ты сам себе дорогу строишь,
В какой идти Иерусалим.
Оставь язычества дорогу,
Оставь Афины, Древний Рим.
В языческой стране нет света,
Там всё обман, там нет любви.
В Пасхальном зареве рассвета
Христа обряждь и Им живи.
Светлой Троицы воленье -
Церкви нашей День Рожденья!
Будем радоваться вместе,
Пироги замесим в тесте.
Запах трав и Духа реки
Бьют в молящиеся веки,
Побуждают всех любить,
В кротком духе мирно жить.
доктор
филологических
наук, профессор
НИУ «Бел ГУ»,
член Союза
российских
писателей
Лана
Яснова
СОЗВЕЗДИЕ БелГ У СОЗВЕЗДИЕ БелГ У
Птруфэз куфкпэ
Птруфэз куфкпэ

33 32
Небесное царство одето
той синью, что чище слезы,
на тропочки бабьего лета
стряхнуло чуток органзы –
надень! Ведь до завтра растает,
скорей, начинается бал!
Карета уже ожидает,
стоит лимузин, заскучал.
…Всех дней позабыты пьесы,
уроки, науки не впрок.
Ни в дамки опять, ни в принцессы –
на волю несёт ветерок.
Напрасно оркестры играют,
роняют в сентябрь лепестки,
каштаны и розы. И тает
наряд золотой у реки.
Как мой, будет он неприметен.
Тускнеет багряный восток.
Но ты мне храни, семицветик,
последний, седьмой лепесток. Пропахший зверобоем и полынью,
Встречает день полуденный свой час.
Сижу. Ты спишь. Никто не видит нас
Под ослеплённой солнцем бледной синью.
Миражной дымкой веется печаль
Над распростертым в вечность котлованом,
Быть может, по ушедшим океанам,
По жизни, что простор не всколыхнет.
След самолета, коршуна полёт,
Да травостой внизу, на самом дне,
Где раковина под ноги попалась.
Что видела она на глубине?
Давно, до этих меловых отвалов,
В зеленоватом сумраке её
Живая плоть моллюска покрывалом
Была…
Так ярок свет, и сушь стирает
Последний цвет и блеск ушедших вод.
Но дунет ветерок – и оживает
Она. И песню древнюю поёт.
У длинных высохших жердин
Пустых оград конёк пасется.
У горла бубенец один
Звенит, в черёмуховый дым
Вечерним благовестом льется.
Несёт цыганочка ведро –
Воды семье набрать для чая.
И земляника за бугром
Уже цветёт, весну встречая.
Домов кирпично-белый ряд
И деревянные избёнки,
Что победнее, все в наряд
листвы ушли –
из кружев тонких.
Уводит колокола звон
Туда, где всем светлей и чище,
Где Рай. А здесь ведь тоже он,
Где отчего-то духом нищи… С любовью узнаю я ваш полёт
По нити мысли – свету струн звенящих,
Натянутых из сердца к сердцу. Вот
Привет вам, други,
в этом настоящем!
Я та же, что была ещё вчера,
Не изменяясь и не изменяя
Пути,
иду вперёд, на все ветра,
И бережно светильник заслоняю.
Горите,
пусть достанет вам огня.
Пускай повсюду мир, волнуясь, ропщет
От бурь, а вы, спеша его обнять,
Несите ваши свечи через рощи.
Седьмой лепесток Песня раковины
Замостье. Весна ***
Ирина
Шведова
старший научный
сотрудник
Белгородского
государственного
музея народной
культуры,
выпускница
педагогического
факультета
НИУ «БелГУ»
2012 года
СОЗВЕЗДИЕ БелГ У
Птруфэз куфкпэ
00700099009F0062
Птруфэз куфкпэ

35
34
Мы пили чай, смеялись и мечтали,
Пока другие ставили посты.
Воздушных змеев в небо запускали –
Виднелись разноцветные хвосты.
Считали звёзды, облака считали,
Смотрели на театр в облаках.
На крышу забирались и снимали
На «мыльницу» пылающий закат.
Пускали пузыри размером с глобус,
Пускали самолётики с окна.
И ехали, садясь в любой автобус, –
Маршрут и номер не был важен нам.
Весной смолу с деревьев собирали –
Янтарилась и клеилась к рукам.
На вишни ароматные взлезали
И прыгали в искрящийся фонтан.
Мы ездили по странам автостопом,
Мы слушали гуденье поездов,
Антарктикой под нашим самолётом
Стелились миллионы облаков.
Пусть люди наших змеев поджигали,
Пусть мир заплакан был, и хмур, и нем –
Мы пели под звенящую гитару,
Презрев бетонность и картонность стен.
Мы пили чай, смеялись и мечтали…
***
Плачет мифом Елена Гомера,
Горькой повестью Лиза грешит,
Маргаритою твердая вера
Над мистерией судьбы вершит.
И страницею каждой Татьяна
Ровно дышит к роману в стихах.
Катерина не выдержит драмы,
покорённая птицей – в мечтах.
Там, где автор не знает покоя
И над Соней романом скорбит,
За его раскалённой строкою
Чья-то женская сила стоит.
***
студентка
юридического
института
НИУ «БелГУ»
Ксения
Тарасова Анастасия
Баринова
студентка
института
межкультурной
коммуникации и международных отношений
СОЗВЕЗДИЕ БелГ У СОЗВЕЗДИЕ БелГ У
Птруфэз куфкпэ
Птруфэз куфкпэ

37
36
По тропе проторённой бредут поезда,
Рассекая дожди негаснущим светом.
В прошлом так же всё было – и будет всегда
Между дымчатой тьмой и блёклым рассветом.
По разбитым дорогам ползут поезда,
Изнутри оживая десятками судеб.
Пусть смывает за окнами те города,
Где нас кто-нибудь долго ещё не забудет.
По заросшим оврагам плывут поезда,
Продолжая свой путь – путь, единственно верный.
Спрячешь старый билет – и забудешь, куда.
Всё по звёздам прочти и садись в самый первый.
По затерянным землям бегут поезда.
И ни звука вокруг, как от призрачной тени.
Не сбивайся с пути, не сходи никогда
Там, где много дорог и чужих направлений.
Мы все по-разному воспринимаем мир.
Мы часто любим сравнивать дороги.
Когда не знаем, долго ли идти,
Стоим, чего-то ждём, живём в тревоге...
У каждого свой путь, свои стремления
И страхи, что чего-то не успеть,
Но даже эти вечные сомнения
Мы всё-таки сумеем одолеть!
Пока переплетаются пути,
У нас есть силы, чтобы все пройти.
Поезда
***
Здравствуй, мама, я снова дома,
Только, правда, на пару дней.
Ты на окнах сменила шторы?
Да и в комнате посветлей.
Знаешь, мама, а я скучала,
И горела душа тоской.
Километры моей печали
Вновь меня привели домой.
Помнишь, мама, как провожала
В новой жизни нелёгкий путь?
Как встречали меня вокзалы
И вздыхала слезами грудь?
Спросишь, мама, слегка лукавя,
О неважном и о пустом.
Ты, конечно же, точно знала:
Где семья – настоящий дом.
Улыбнёшься, меня встречая,
И согреешь касаньем рук.
Я об этом сказать мечтаю:
Здравствуй, мама, я снова тут.
***
Здесь почти на исходе вторник.
Завтра так же уйдёт среда.
Быстрым шагом пройдётся дворник
За метлой у его двора.
Нынче к вечеру будет осень,
А на утро придёт зима.
С новым годом поздравят гости,
С днём рождения – все друзья.
Через год тебе будет много,
Через десять – ребёнку – пять.
Вот уже ты хоронишь дога:
Он от старости лёг поспать.
Выпускного альбома фото:
Твой «отличник» собою горд.
После вуза любимый кто-то
Лихо режет на свадьбе торт.
Проводив поседевший вторник,
Утром выглянешь из окна:
Крепко держит метёлку дворник...
Он не пыль мёл, а времена.
***
Лариса
Чабаненко
магистрант
юридического института
НИУ «БелГУ» студентка
института
экономики
и управления
НИУ «БелГУ»
Кристина
Гущина
СОЗВЕЗДИЕ БелГ У СОЗВЕЗДИЕ БелГ У
Птруфэз куфкпэ
Птруфэз куфкпэ

В сиреневой дымке сиреневый город.
Из окон струится сиреневый свет.
И запах сирени восхитительно тонкий
Окутал вуалью сиреневый цвет.
Мерцает и гаснет сиреневый вечер
И всех погружает в сиреневый сон.
Чтоб утром проснуться в лучах на рассвете
И вновь окунуться в сиреневый звон.
…Если спросить человека, какого цвета
сирень, то можно услышать – белая
или сиреневая. А ведь сколько у неё
оттенков, которые не опишешь словами!
При цветении бутончики раскрываются
постепенно, поэтому гроздья не имеют
четкого цвета – они поражают переливами
от светлых до более насыщенных оттенков.
Когда цветет сирень, кажется, что даже
сам воздух наполняется романтическим
настроением…
Далёкая Великая война,
Год 45-й – это год Победы.
Да… Сколько жизней унесла она,
Домой с победой возвращались деды.
Встречали их родные у дверей,
Вручали маленькие веточки сирени,
И не было дороже и родней
Цветов Победы многих поколений.
Оксана Кибалко,
г. Белгород
Сергей Боровых,
с. Заломное
Ирина Криворученко,
г. Белгород
***
***
Сирень Победы
Ирина Бабина, г. Белгород
Ольга Байдина, г. Белгород
Алиса Луханина, п. Строуитель Яковлевского руайона Олег Полухин, п. Дубовое Белгородскогоу района

Ирина Денисова, г. Белгород
Антонина Стукалова, гу. БелгородЕлена Подгорная, г. Белгород
Сергей Боровых, с. Залоумное Губкинского райуона
Я войду, как в чарующий сад,
В этот воздух небесно-весенний.
И уже не воротят назад
Груз и холод томящих сомнений.
И пусть мысли печалью пестрят,
Успокоится сердце в смиренье. —
Утопают мой город и взгляд
В облаках пышных веток сирени.
Упоителен их аромат,
И другой выхожу я из тени.
А надежды парят и парят,
Задевая соцветья растений...
Марина Щенятская,
г. Белгород
Сирень
Белые горы.
Что же сегодня случилось в подворье?
Словно невеста,
В пышном цвету
Сирень распустилась в нашем саду!
Каждой весною она расцветает,
Белые горы собой украшает.
Белые горы покроет сирень,
И в Белогорье наступит апрель!
Софья Деркач, 9 лет,
г. Белгород
Алый закат

43
Лирика
души
Почему так в жизни много фальши,
Почему не чувствуем, не слышим,
Дело не в масштабах – больше-дальше,
И не в том – кто громче, а кто тише…
Мы привыкли к удвоенью смысла,
А подтекст не видим, не читаем,
Нами правят только цифры, числа,
Ими мыслим, ими совершаем.
Видно, разучились мы когда-то
Слушать, слышать, говорить душою…
Ну и пусть – закрою уши ватой…
Сердцем буду зрить: оно живое.
***
Возвращайся туда, где любят
И где точно не плюнут в спину,
Где порывы души не сгубят
И не втянут обманом в рутину,
Где светло даже в день ненастный
И на кухне так вкусно пахнет,
Где не станут журить напрасно,
А политый цветок не чахнет.
Здесь не стены, а аура лечит,
Здесь надёжны причал и гавань,
Здесь тихонько обнимут за плечи,
Ну а надо – отпустят плавать,
И, уехав опять за три моря,
Чтобы новых достать впечатлений,
Снова радость хлебнёшь и горя,
(но уж так ты устроен, мой гений),
Вдруг почувствуешь клеткой каждой,
Как зовут тебя там, где уютно…
Возвращайся, не думай даже –
Тебя ждут здесь. Всегда. Поминутно.
Home Sweet Home
Ирина
Бабина
выпускница
факультета русского языка и литературы педагогического института
им. М.С. Ольминского (НИУ «БелГУ»)
1993 года
СОЗВЕЗДИЕ БелГ У
Лкткмв жхък

45 44
И вновь дождливая истома
Мне шелестит, едва дыша,
О том, что жизнь вдали от дома
Отверженностью хороша…
И не вдохнуть, и не согреться,
И не напиться той воды,
Что омывает раны сердца
Капелью с привкусом беды…
Мне одиночеством пахнуло
Так неожиданно свежо,
Как будто пистолетным дулом
Холодный лоб в ночи зажгло…
Кто я? Откуда неизбежность
Паденья в памяти моей,
И этот сон, и эта нежность,
И отстранённость от людей…
***
Двенадцать дней – двенадцать острых кольев,
Забитых в детскую иллюзию любви.
Я плохо справилась с такой несложной ролью,
Где нужно просто говорить: «Живи!»
И провалилась. Суета успеха
И ожидание премьеры дня,
И эхо одобрительного смеха –
Увы, теперь уже не для меня.
Зелёный занавес закрылся без стесненья –
Он торопился отделить порог
От славы до печального забвенья
Глухого стука уходящих ног…
Двенадцать палочек, зачёркнутых небрежно
Моей свободной от колец рукой…
Ещё чуть-чуть – и, фото тронув нежно,
Она напишет: «Мир теперь другой».
***
Я болен бессонницей вдаль уходящих желаний.
Мой сон-господин, в твоём храме не я прихожанин,
Твоих щедрых тайн я давно уже не причащаюсь,
А значит, в содеянном днём пред тобой не раскаюсь.
Мой день бесконечен. Сплошной чередой ощущений
Загрузится сердце в надежде прекрасных мгновений,
Под тяжестью красок сомкнутся усталые крылья,
Мелькание масок привычно и болью, и былью…
Мой сон-господин, подари лёгкость преображенья
Уставшего путника в гений миров постиженья,
Позволь заменить через плотно закрытые очи
Эпитеты дня изящной метафорой ночи.
Я укутаю Вас в покрывало стихов
И надеюсь, что будет уютно.
Каждый знак в этих строчках служить Вам готов,
Поднимаясь над сиюминутным.
Я хочу растянуть интервал наших встреч
Непролитой капелью мгновений.
Замирая от счастья, растить и беречь
Нежность высказанных откровений.
Вашим воздухом стану. Той талой водой,
Что омоет уставшее тело,
Или, если хотите, стихией иной –
Тонкой гранью земного предела.
Только не покидайте. Храните меня
Как возможность взлететь и случиться
На Земле, над Землёй, в свете нового дня…
Я боюсь в одиночку разбиться.
Бессонница
***
кандидат
филологических
наук,
доцент кафедры
русского языка
и русской
литературы
НИУ «Бел ГУ»
Виктория
Кичигина
СОЗВЕЗДИЕ БелГ У
Лкткмв жхък
00700099009F0062
Лкткмв жхък

47 46
председатель
регионального
представительства
Союза российских
писателей,
поэт, журналист,
общественный деятельу,
член Союза журналистуов
России, выпускница
факультета педагогики
и методики начальногуо
обучения БГПИ
им. М.С. Ольминского
(НИУ «БелГУ»)
Татьяна
Лапинская
На Иванов День не спастись,
На Иванов День без креста.
Что мне делать? Хоть утопись,
Но венок плывет не туда.
Не к тому плывет, кто богат,
Не к тому, кто мил и хорош,
Он плывет, и не виноват,
В руки, где навек пропадешь.
Ты лихой разбойник и тать,
Но в глазах ночует заря.
Не указ отец мне и мать,
Загубила жизнь свою зря.
Загубила — сладко пила,
Загубила — жарко в ночи,
Закусил мой конь удила,
А теперь кричи не кричи...
Ты натешил душу и плоть,
На травинки сердце иссек.
На Купалу буду полоть
Папоротник — редкий цветок. Я вошла в этот город, как в сердце заточенный нож,
Как жестокий захватчик, как смерч, как пожар, как цунами.
Я его уничтожу! А память из бусин и кож
Разберу, как мозаику, как тишину между нами.
Держит милая девочка связку воздушных шаров
(голубые и синие). Я разрешаю ей выжить.
Но увы мне, увы… Эти палые листья садов
И кровавые ветви рябин о пощаде не слышат.
Вот и все. На вокзале отчаянно просят: «Отбой!»
Зашуршали колеса, стирая разрушенный город.
На развалинах крысы облезлые, Страх и Любовь,
Дожирают ошметки надежды и прячутся в норы.
Русалочье Город грехов
«Моя весна была зловещим ураганом»
Шарль Бодлер
СОЗВЕЗДИЕ БелГ У
Лкткмв жхък
00700099009F0062
Лкткмв жхък

49 48
Как только ночь коснётся крыш,
Душе игривой нет покоя,
И музой ты передо мною,
Огнём объятая, стоишь.
И звонких клавиш перебор
Затмит моё воображенье,
И снова головокруженье,
Ручьём струится ля-минор.
И где-то маленький сверчок
Запел ночную серенаду.
Бокал хмельного винограда.
По струнам бегает смычок.
И грозно барабанит дождь,
И на душе опять тревога,
К тебе лежит моя дорога,
А ты твердишь, что это ложь.
И эта ночь пройдёт, как жаль,
Утихнет музыка к рассвету,
И лишь немые силуэты
Наденут серых дней вуаль. Я повсюду ищу лишь тебя,
Над простором Вселенной летая,
Ты, должно быть, узнаешь меня,
Я твой демон, ты – дева святая.
Я в твоих зеркалах буду жить
И твоей красотой любоваться.
Ты не сможешь меня разлюбить,
Ты не сможешь со мною расстаться.
Ты ворвёшься в мой пасмурный мир,
Растворишься в тени зазеркалья,
И объемлет нас мягкий эфир,
И разрушим мы замок хрустальный.
Я войду в подсознанье твоё,
Околдую и душу, и тело,
И веками мы будем вдвоём
Наслаждаться друг другом умело.
И ничто не отменит, поверь,
Нам с тобою назначенной встречи.
Мы откроем заветную дверь,
Разгорятся в сердцах наших свечи.
Ноктюрн Грёзы влюблённого демОона
Александр
Теслев
аспирант кафедры
философии и теологииу
НИУ «БелГУ»
СОЗВЕЗДИЕ БелГ У
Лкткмв жхък
00700099009F0062
Лкткмв жхък

51
50
Когда смотрю я в небо – вижу звёзды,
Которые в ночи сияют так,
Что вдруг от них светлеет вся планета,
И горечь поглощается, и мрак.
Они рассыпаны по небу, будто листья,
Опавшие с деревьев в октябре,
А месяц яркий, словно солнце, светит
И дарит радость всем, кто на земле.
Но это всё – иллюзии природы,
Её прекрасный, сказочный обман.
На небе нет ни месяца, ни света.
Есть стаи птиц и утренний туман.
А там, за пеленою облаков,
От наших любопытствующих глаз
Так высоко, что птицам не добраться,
Скрывается Вселенная от нас.
Космическая сила в ней таится,
Познать её не каждому дано,
Её пространство в вечности продлится,
А вечности измерить не дано.
О Космос! В этом слове столько мощи!
В нём словно скрыта сила волшебства,
Как чей-то дом, который заперт прочно,
А ключ хранят Луна и темнота.
О Космос, столько в этом вдохновенья!
Ты так прекрасен и неповторим.
Вселенная – как звездные селенья,
Но в то же время ты всегда един.
Великие философы планеты,
Учёные, мыслители Земли
Разгадывают вечные секреты
Твоей неповторимой красоты.
Вселенная
возможностей
студентка
института
экономики
и управления
НИУ «БелГУ»
Виктория
Шаметкина
студентка
юридического
института
НИУ «БелГУ»
Ксения
Тарасова
Было такое со мной лишь однажды, и
Хоть не войдёшь в одну реку ты дважды, но
Как бы хотелось, хотелось бы мне
в неумолимом течении дней,
сердце неся без надёжных дверей,
влюбиться
в тебя
сильней.
***
Выстрелом в рёбра, касанием – вдребезги,
Мне бы упасть на траву в нежном вереске,
Мне бы погладить тигра сейчас –
Ядерный взрыв погас.
Ласковый лучик – степями иссохшими,
Смута крадётся чувствительной кошкою,
Сладкая боль раздирания ран –
Правда, а не обман.
Землетрясение, самосожжение,
В прах рассыпание, снова рождение.
Царь Эвереста, ни взгляда вниз!
Иначе падёшь ниц.
Это моё потаённое место –
Робкая немощь стопы Ахиллеса.
Лёгким разрядом меня уколи –
Скроюсь с лица Земли.
Кровь моя – пей, если хочешь, без жалости!
Смешан был стыд с оголённою наглостью.
Моря вода уже долго тиха –
Впрочем, и глубока.
Сильней
СОЗВЕЗДИЕ БелГ У СОЗВЕЗДИЕ БелГ У
Лкткмв жхъкЛкткмв жхък

53 52
выпускница
медицинского
колледжа
НИУ «БелГУ»
2017–2019 гг.,
студентка
медицинского
института
НИУ «БелГУ»
София
Висмут
Глоток воды
уже
в который раз
не разрешает
эту жажду.
А мне
хотелось бы
напиться
из глаз твоих
солёных слез
или в огне души
твоей
пропасть навечно.
Хотелось бы касаться льда
и
обжигаться бесконечно.
Глаза
в глаза,
уста
в уста,
плечо
к плечу
в объятьях сна...
Любовь моя,
увы, жива
и душит,
точно
как весна –
седые холода
вдоль горизонта шва...
***
У древа не покрыта голова,
И ветрами остужена кора,
И ноги-корни, тёплые вчера,
покрыты льдом.
Хандра
царит на грузных ветках,
Ссутулив их, как будто
плечи, и на таблетках –
кажется – округа.
Простуда.
Давно не чищены дворы,
Дороги, тротуары.
Во льду
земля, и небо изнутри
пробито тьмою, взятое в узду,
в лохмотьях туч, как будто кто-то старый
глядит на мир, где властвует зима.
Хандра по зиме
СОЗВЕЗДИЕ БелГ У
Лкткмв жхък
00700099009F0062
Лкткмв жхък

55 54
А весной молодого поэта
Балерина вишневых цветов
В платье нежного белого цвета
Тихо внемлет созвучию слов.
У весны молодого поэта
Тихо трели свистит соловей,
Ожидая счастливого лета
Без невзгод, без борьбы, без людей.
И весной молодого поэта
Расцветает любовь, как сирень,
В вечных поисках точных ответов
Убегая задумчиво в тень.
Той весной балерина поэта
Кружит облачный танец в цветах,
Словно кутаясь в белые ветви
И потом оживая в листах.
Не оступится и не споткнётся
И продолжит свой танец в траве.
И на дерево птицей вернется,
Что споёт о весне на заре.
***
студентка
института
межкультурной
коммуникации и
международных
отношений
Анастасия
Баринова
Что есть любовь? Рождение Венеры,
Что в пене появилась в буре чувств.
Ее черты прекрасны, а уста
Рождают сладкие покорные слова.
Её дыхание рождает губ слиянье,
Разлуки породят ее ланиты,
Глаза её – девичии молитвы,
Что создают нам повод для мечтанья.
Там мечут искры боги властным взглядом
И вынуждают на покорность нас.
И трепетен, и сладок этот глас.
С влюблёнными повсюду ходит рядом
И шепчет, шепчет им слова любви,
Пьянит несчастных маревом пристрастья
И всем внушает, что влеченье – счастье,
Что нет сильней флюидов красоты.
Мне жаль, что в бытие твоё проник
И познакомил взгляд с воображеньем.
Ты, может, тоже пены порожденье?
Сестра Венеры иль её двойник?
И я устал твердить о сей богине,
Ведь ты прекрасней всяких Афродит.
Ты словно рядом... Цвет твоих ланит
Свой прежний снежный цвет утратил ныне.
Я знаю, что в душе я не романтик,
И нечем мне фантазию прельстить.
Черт побери! Прошу меня простить,
Мой нрав за то, что был я так пикантен...
Любовь меня погубит... Нет, спасёт!
Её стрела пронзит... Нет, знак подаст!
Пристрастье опьянит меня, предаст,
Погубит... Да, погубит, не убьёт!
Я ль говорю о верности любви,
Так трепетно Венеру восхваляя?
Мои слова – лишь повод для мечтанья
И глупое могущество мечты...
Письмо Меркуцио
СОЗВЕЗДИЕ БелГ У
Лкткмв жхък
00700099009F0062
Лкткмв жхък

57
56
У каждого на белом свете
Есть свой уютный уголок,
Где мы, проснувшись на рассвете,
Не можем надышаться впрок.
Где с радостным и звонким смехом
Бежим по солнечным лугам.
Где отзовется громким эхом
В душе любовь к родным местам.
Мы чтим истоки не случайно
И любим родину до слез
За этот путь необычайный,
За память и стволы берёз.
Пусть бросит нас в чужие страны
Судьба, но, подчиняясь ей,
Тоскуем по любимой самой,
Далёкой родине своей.
Её цветов благоуханье
В венок, как в детстве, я вплету.
И это тёплое дыханье
Я Белгородчиной зову.
Белгородчина
Весной всегда чего-то жду:
И теплых дней, и светлых окон.
Ещё хочу, чтоб ветер дул
И зонт от ливня был бы мокр.
В такое время не до бед.
Мечты становятся вдруг явью.
И ты со мной, легко одет,
И я своей играю прядью.
Весной всегда чего-то жду –
Заката цвета земляники,
Твои надежды украду
В его последнем, ярком блике.
Ушла весна, а я все жду.
Жду теплых дней и светлых окон.
Но к новым вёснам я иду,
И не беда, что одиноко.
Жду
студентка
факультета
журналистики института
общественных
наук и массовых коммуникаций
НИУ «БелГУ»
Татьяна Вознюк
Марина
Агаркова
студентка
историко-
филологического
факультета
педагогического
института
НИУ «БелГУ»
СОЗВЕЗДИЕ БелГ У СОЗВЕЗДИЕ БелГ У
Лкткмв жхъкЛкткмв жхък

59 58
Многоточьем фонарей что-то недосказано,
Небо плачет, а щеку холодит слеза.
Говорят, что это временем доказано –
Человека часто выдают глаза.
На душе, как будто вьюгой вымело, –
Холодно, бездонно и темно,
Плакать хочется, все б слёзы разом вылила,
А иду и улыбаюсь всё равно.
Только вот заметили – не скроешься!
– Здравствуй! Как дела? Вот чудеса –
Ты сейчас как будто бы весёлая,
Но совсем, совсем не те глаза.
Многоточьем фонарей что-то недосказано,
Небо плачет, а щеку так и жжёт слеза.
А ведь было, было мне когда-то сказано:
Человека всё-таки выдают глаза.
1980
Мне жаль деревья осенью,
Когда холодный ветер
Трясет берёзки, сосенки,
Как будто это дети.
Они кричат и тянутся
К безоблачному небу,
Надеясь, что там спрячутся
И их накормят хлебом.
А небо, призрачный колосс,
На тех малюток не глядит,
И ветер до седых волос
Деревьям потихоньку мстит.
1979
***
***
заведующая
отделением № 1
медицинского
колледжа
медицинского
института
НИУ «БелГУ»
Ирина
Винакова
Я к Вам пишу…
Впервые эти строки
Я прочитала, вроде бы, случайно.
Я к Вам пишу…
Крутилось в голове
И вдруг насторожило.
А что? Кому?
Нашла, открыла
И всё. Как будто окунулась
Во что-то чистое, высокое и близкое.
Я к Вам пишу…
Нет, не крутилось –
Звучало нежной нотой,
Хотелось плакать, а потом
Писать самой.
Вот только после этих строк
Слов не хватало,
Чего-то важного,
Что было в тех словах –
Я к Вам пишу…
1979
***
СОЗВЕЗДИЕ БелГ У
Лкткмв жхък
00700099009F0062
Лкткмв жхък

61
60
студентка историко-
филологического
факультета
педагогического
института
НИУ «БелГУ»
Валерия
Толстолуцкая
Ниточка в голове.
Катись!
К чертям да клубком!
По
Голубой траве,
Да столкни меня с кем-то лбом.
Ниточка красная тонкая вяжется.
Только попробуй тронь!
Ниточка.
К лицу, от лица –
Одним концом с тобой.
Что на другом?
Да мысль и пыль.
Ты подрасти ещё.
Ниточка!
Разве твои концы
Не оторвёт никто?
Разве
Не распушить тебя,
Не запутать узлом?
Ниточкой красною
Вся земля.
Лентой, верёвкой, кнутом.
Дай же тебя
Мне всю жизнь тащить,
Дай же надежду конца.
Заветный клубочек дай найти
У
Чьего-то крыльца.
Ниточка тонкая!
Режет!
Беги!
Нитями насквозь прошит
Каждый. Не пытайся уйти
От
Своей
Души.
***
День снова на закат. В который раз
На голый берег ночь прибьётся морем.
Утихнет пульс на венах автотрасс,
И опустеют в доме коридоры.
На берегу я буду верно ждать,
Перед последним солнцем обнажая
Своей рукой примятую тетрадь, –
Моих стихов испуганную стаю.
Закрасит небо пепельным свинцом,
Завоет ветер грустными мечтами.
Сорвётся ливень каплей на лицо,
Но я его без робости встречаю.
Не смоет он печалей и обид –
Вины не смыть напрасными слезами.
Пускай меня от сырости знобит –
Я буду ждать здесь встречи между нами.
Любой ошибку может совершить,
Но редко будет шанс начать сначала.
Когда могли мы долго говорить,
Зачем, скажи, мы резко замолчали?
Не сохранит песок твоих следов.
Не вспомнит он, как здесь тебя звала я.
Пусть будет ночь одним из страшных снов,
Где пробудиться искренне желаю.
Я буду ждать тебя на берегу,
Насквозь душой своею промерзая.
Ты лишь приди – и я к тебе прильну,
Обоих нас от глупости спасая.
Не перестану приходить опять
На берег наш, обманчиво нетвёрдый.
Чтобы при встрече радостно обнять,
Укрыв зонтом от этой непогоды.
***
магистрант
юридического института
НИУ «БелГУ»
Лариса
Чабаненко
СОЗВЕЗДИЕ БелГ У СОЗВЕЗДИЕ БелГ У
Лкткмв жхъкЛкткмв жхък

63 62
скрипела дверь, и ты, душа моя,
тихонько появлялась у порога,
оглядывала пустоту жилья,
свыкаясь с полумраком понемногу.
я ждал тебя, как прежде, по средам,
я ждал тебя, как ждал тогда адам
вторую производную от бога.
скрипела дверь, и ты входила в дом,
на страже тишины часы стояли,
я поднимался на ноги с трудом,
укутывался плотно в одеяло,
потом садился на увечный стул,
как будто пустоту собой заткнул,
но получалось у меня едва ли.
скрипела дверь в убогую нору,
ты в контражуре медлила в проёме,
а мне в сорокаградусном жару
привиделось в туманной полудрёме –
наш город был совсем опустошён,
а пятый македонский легион
вставал во всеоружии на стрёме.
скрипела дверь, а тени на стене
под звон небесных сфер кружились в вальсе,
корабль летел на бреющем к волне,
меняя ставки, имена и галсы,
и сон о том, что комнаты пусты,
мой сон о том, что существуешь ты,
сбивался.
Скрипела дверь
Александр
Оберемок
редактор ОРНЖ
НИУ «БелГУ»,
член Союза
российских
писателей,
выпускник историко-
филологического
факультета
2016 года
мои жи ши круче других жи ши,
они сбегут в шумные камыши,
всего часок листьями пошурши,
а там – котовский.
но как ни злись, шашкой быльё круша,
а только я помню, моя душа,
о том, что ты ангельски хороша,
почти чертовски.
ты снишься мне, этакому хлыщу,
живёшь тайком в чащах моих чу щу,
и я о том чаще всего грущу
чернильным соком,
что столько лет криво бредут дела,
с тех пор как ты, радостна и мила,
тогда в мою глупую жизнь вошла
и вышла боком.
Жи ши
СОЗВЕЗДИЕ БелГ У
Лкткмв жхък
00700099009F0062
Лкткмв жхък

65
По волнам
прозы
корреспондент
управления по связям с
общественностью и СМИ НИУ «БелГУ», выпускник
факультета
журналистики
НИУ «БелГУ»
2013 года
Евгений
Толмачёв
До пятидесяти лет Василий Фёдорович жил,
как перекати-поле: в двух городах приставал
в сожители к одиноким женщинам, однако, в
силу непостоянства, так нигде и не укрепился
корнями. Работал слесарем, таксистом, торговал
на рынке садовыми инструментами, брался за
ремонт ламповых телевизоров, но своего дела
жизни не обрёл. Жизнь в шутку переводил. К
пьющим Василия Фёдоровича отнести было
нельзя; выпивал он, может, ну раз в месяц, и
то, когда приглашали сыграть на гармони на
свадьбе или другом каком-нибудь торжестве.
Играл виртуозно, однако всерьёз этот свой
талант не воспринимал – есть и ладно. В общем,
к пятидесяти годам, изрядно растранжирив
неуёмную по молодости энергию, Василий
Фёдорович задумался – как ему дальше
жить, а поскольку из имущества у него были
старенькие жигули, гармонь, поношенный
коричневый костюм да двое ещё крепких
семейных трусов, он решил возвратиться на
родину, в село Заречное, где проживал его отец,
восьмидесятилетний старик Фёдор Иванович, и
младший брат Коля. А там видно будет. На Ильин день Василий Фёдорович
подъехал к родной усадьбе. Солнце палило,
по бледно-голубому небу устало двигались
курчавые белые облака, а от бурьяна, росшего
по обеим сторонам дороги, шёл терпкий запах.
Старик Фёдор Иванович сидел на лавочке
возле дома и задумчиво ножом с самодельной
ручкой обстругивал себе новую трость. – Ну, здравствуй, отец!
– Здравствуй, сын.
Поговорили. Старик обрадовался
нежданному приезду сына, заволновался.
Прошли в дом, сели за стол. Фёдор Иванович
отметил, что сын, как и прежде, сильно на
него похож – густые седые волосы, чуть
нахмуренные брови, голубые глаза, неуловимый
Артист
СОЗВЕЗДИЕ БелГ У
Пр дрнпво стрйэ

67
66
взгляд, крючковатый нос и усы, закрывающие тонкую верхнюю губу.
Чёрно-белая старая кошка сразу признала родного человека – залезла
Василию Фёдоровичу на колени и, свернувшись калачиком, блаженно
заурчала. В белой шерсти на боку проворно ныряли красноватые
блохи. – А где ж Колька? – спросил в беседе Василий Фёдорович,
аккуратно сбросив с колен кошку. Старик-отец поправил языком вставные челюсти и ответил:
– В этом... В дурдоме.
И рассказал, как Коля безбожно пил за отцовскую пенсию, как
растягивал на дороге бредень, чтобы машины ловить, буянил, и как
его в тот же день мужики связали и отправили в больницу. Ещё старик-
отец сказал, что сильно сдал за последнее время, что его мучают
головные боли… – А надолго ты пожаловал, сынок? – как бы стесняясь,
поинтересовался Фёдор Иванович. – Навсегда.
Хрипло тикали настенные часы, а из угла глядел образ Николая
чудотворца. ...Колю выписали. Он продержался ровно месяц и вновь по
слабости душевной предался пороку. Вместе с ним выпивал и Василий
Фёдорович; когда старик-отец получал пенсию, наступало время
веселья – братья бушевали, кричали под гармонь песни и водили
домой разведённых бабёнок. Старика вытеснили в летнюю кухню, или
же он сам перешёл, не выдержав сыновьих празднований, в общем, в
летней кухне он, заметно сдавший за последний год, вскоре отошёл
в мир иной... Схоронили. Коля пристроился в примы к одной бабе,
с которой они зарабатывали на водку, летом пропалывая дачникам
огороды, а зимой чистя снег. Оставшись один, Василий Фёдорович,
пожалуй, впервые в жизни почувствовал смертельную тоску, которую
не заглушала ни водка, ни сожительство с одноклассницей Тонькой,
даже когда он хватался за последнее спасение – гармонь, все равно
звучала печальная музыка. Раньше, даже когда он был далеко от
дома и случались разные неурядицы, он знал, что отец его жив и
всегда примет своего блудного сына. Теперь многое изменилось.
Невыносимой стала унылая жизнь, словно брёл по лесу наугад
солнечным днём, а солнце незаметно стало клониться к закату, тьма
надвинулась, и понял человек, что заблудился… Стоило выпить – тоска
отпускала, однако потом наваливалась с удвоенной силой, точно
удав, который с каждым новым вдохом жертвы сильнее сжимает
свои смертоносные кольца. Зарабатывал Василий Фёдорович на
жизнь тем, что иногда, по воскресеньям, переборов тягу к спиртному,
подрабатывал таксистом – возил на своём жигулёнке старух в церковь
и прочих односельчан в районную больницу (по будням, когда был в
состоянии) и на рынок. Хватало только на то, чтобы кое-как кормиться,
отцовская могила всё также представляла собой холмик земли да крест деревянный. Гармонь звучала тоскливо, болела душа,
словно в ней созревало неведомое чувство, росло, а шириться
некуда ему – тесно... – Да хучь ба скинулися деду на памятник, а то лежит, как
неизвестный солдат, – говорили бабки по селу. – Тьфу, нелюди.
Думали, что Васькя этот – человек, а он так – пуговица от
кальсонов... Время шло. И пуговица, как-то так вышло, пришилась к
своему делу. Василий Фёдорович, намучавшись с голоду,
натосковавшись, устроился в сельский Дом культуры. Решение
это созрело в потаённых глубинах его души. Как знать, может,
давно уже ответ на вопрос – как быть? – разрешился... В то тяжёлое, омрачённое душевной смутой летнее утро,
когда страсть как хотелось выпить, Василий Фёдорович умылся,
расчесал старинным костяным гребнем влажные волосы,
побрился тупой одноразовой бритвой, надел коричневый
костюм и, борясь с сомнением, которое илом подступало по
самые ноздри, пошёл в Дом культуры, прямо к директору. – Василий, я возьму тебя на работу, – в заключение
собеседования сказал директор, одноклассник Василия
Фёдоровича. – Но пить категорически запрещаю, хоть мы с
тобой и вместе учились, понял? – Да, конечно, я уже давно не выпиваю, я бросил, – пряча
взгляд под косматые брови, ответил Василий Фёдорович. Он
поглядывал на директора Дома культуры, как из двух обросших
бурьяном пещер, и почему-то чувствовал себя оскорблённым. – Вот и хорошо, – подытожил директор. – Завтра можешь
приступать к работе. Музыканты нам нужны. Директор по сей день был горд, что в советские времена, в
годы своей молодости, доставал винил с музыкой Deep Purple,
Pink Floyd и других зарубежных исполнителей. Он бережно
хранил пластинки и знал толк в хорошей музыке. На обратном пути Василию Фёдоровичу, начавшему менять
ход своей жизни, казалось, что это не он идёт по дороге, а его
вторая сущность, доселе позабытая, стеснённая. Почему-то
хотелось плакать. Подмывало зайти в магазин, взять чекушку,
однако он после долгих колебаний на весах над пропастью
скрепя сердце направился домой, где ждала его Тонька. Первым серьёзным испытанием для новоявленного артиста
стал день села, на котором он, аккомпанируя себе на гармони,
спел «Тёмную ночь» и «Отговорила роща золотая». Исполнил
так, что многие пожилые люди вспомнили свою молодость.
Однако мнение людей о том, как жил и как начал жить Василий
Фёдорович, было разным. – Во, всю жизнь пробыл дураком, а тут в артисты полез, –
говорили одни.
СОЗВЕЗДИЕ БелГ У СОЗВЕЗДИЕ БелГ У
Пр дрнпво стрйэПр дрнпво стрйэ

69
68
– С голодухи и не такие коленца выкинешь, – отвечали другие.
– Да что вы пристали к мужику?! Остальные, что ли, не пьют?
– Хоть бы отцу могилку обустроил… – продолжал шипеть кто-то.
– О Господи, да полкладбища как попало схоронено, – парировал
другой голос. – Что здесь такого? Наверное, некоторые завидовали.
Вечером следующего дня к Василию Фёдоровичу пришёл старик
Григорий Лукич по прозвищу «Куриная грудь», которое прилипло
к нему из-за худобы. Он долгое время работал учителем русского
языка и литературы. Григорий Лукич принёс бутылку домашнего
вина, выпили по стакану, больше пить артист отказался. В основном
говорили о грустном – вспоминали покойного Фёдора Ивановича,
отметили, что речка обмелела и заросла тростником и рогозом: – Скоро в болото превратится, а никому дела нет!
– Защищается речка от людей; сколько ей вреда причинили: и
навоз свозили, и телок мёртвый плавал, и русло какой-то дурак брался
изменить. Сетями её процеживали... Василий Фёдорович рассказал, что, когда сократилась его тяга к
водочке, Тонька ушла – теперь с кем-то на том краю села живёт. Вечерело, в открытую форточку тянуло прохладой, горизонт
лежал в оранжевом окаймлении. Из сада пахло спелыми яблоками,
на которых уже оседала холодная роса. На небе зажглась первая
звезда. Чувствовалось дыхание всесильной жизни… Григорий Лукич
засобирался уходить, поставил наполовину недопитую бутылку во
внутренний карман поношенного пиджака и, пересилив себя, сказал: – Вот что, Василий, я рад за тебя, что нашёл ты своё место в жизни.
– Да не поздно ли? – виновато улыбнулся артист. – Голова уж седая,
дядь Гриш. – А кто его знает, когда поздно, а когда рано. Это как посмотреть,
но я думаю, что ты победил, должен победить! Ежели сатану в сердце
впустил, то ослабнет оно, завянет, как лист, ну прощай, хорошо
играешь, дай Бог... – сказал напоследок старик, перекрестился на образ
Николая чудотворца и, заступив за порог, вновь обернулся в дверях:
– Чуть не забыл последний наказ: надгробие и нормальный крест
отцу-то поставь. Хороший человек был, переживал за тебя, хоть и не
выказывал. – Поставлю, дядь Гриш. За это можешь быть спокоен.
– Ну, сынок, не поминай лихом. Не все могут, не все...
Ночью Василий Фёдорович курил на крыльце и думал о том, кого
он победил: беса или себя? И победил ли? Далеко-далеко, куда лететь
не одну человеческую жизнь, мерцали звёзды, и в голове рефреном,
словно напоминание, звучала мысль старика, зашедшего в гости: – Не все могут, не все... Наша улица Ватутина, самая молодая в посёлке, находится
у парка, раскинувшегося по берегам старинных прудов ещё
во времена, когда эти земли принадлежали князю Юсупову.
В конце девяностых мы были детьми, и для нас лучшим
занятием стала игра в «войнушку» в стенах долгостроя
и возле него – на изрытом, изъезженном экскаватором
пустыре, местами поросшем бурьяном и расположенном по
соседству с нашим домом. Однажды мы с пацанами нашли
там несколько ржавых патронов. Родители рассказывали,
что здесь в 1941 году шли бои… Не помню, куда подевались
те ржавые патроны, наверное, мы их выбросили и забыли
об этой находке, потому что у нас были хорошие игрушки –
пластмассовые автоматы и пистолеты. И только парк
над глубокими молчаливыми прудами шумел с какой-то
затаённой, невысказанной болью, однако мы, детвора, не
слышали в шуме листвы едва уловимые отголоски яростных
атак… Стоял июль 2015 года. Мы, молодёжь, прошедшая отбор на
творческий форум «Таврида», ехали на двух комфортабельных
автобусах из аэропорта Симферополя на Бакальскую косу.
Я наблюдал необычный для жителя средней полосы пейзаж
за окном под иссиня-голубым небом, в бесконечности
которого отражалось близкое Чёрное море. В воздухе
ощущалось его могучее дыхание. И вдруг я почувствовал
толчок крови, неизведанную вспышку в отдалённых уголках
памяти, словно я был здесь когда-то давно. Мой дед – Тихон
Филиппович, в 1941–1942 годах воевал в Крыму в составе
береговой обороны. Перенёсший четыре ранения, он прожил
семьдесят девять лет. Тем, что составляло, пожалуй, главную
гордость жизни, были для него орден Отечественной войны
первой степени и медаль «За боевые заслуги». В моей памяти
пронеслись скудные воспоминания о нём, и стало горько, что
он ушёл из жизни, когда я был совсем маленьким и не мог в
полной мере осознать, каким настоящим человеком являлся
дед мой. Родившийся в деревне, в бедной семье, он стащил
дома сукно на пошив костюма, чтобы его взяли в армию. В
молодости, как рассказывала бабушка, он был жилистым,
вёртким парнем. Осталась фотография военной поры, на
которой дед – поджарый, с молодецким задором в глазах, –
стоит с сослуживцами. На нём, бравом моряке, бескозырка
с надписью: «Береговая оборона», металлической звездой
сияет начищенная бляха на ремне. Только такой человек мог
выжить в кромешном аду, в истекавшем кровью Севастополе. Помню, Тихон Филиппович рассказывал о чудовищной Память крови
СОЗВЕЗДИЕ БелГ У СОЗВЕЗДИЕ БелГ У
Пр дрнпво стрйэПр дрнпво стрйэ

71 70
неразберихе, царившей тогда на фронте. На первых порах матёрая
фашистская армия технически и тактически превосходила
Красную, но моряки держались из последних сил. Вскоре свыклись,
став людьми войны, – по выучке, опыту и инстинкту выживания
защитники Родины знали, как нужно действовать. – Когда шли в атаку, было страшно, но страх уступал ненависти
к врагу и осознанию, которое ни при каких обстоятельствах не
покидало сердца и умы – или ты, или враг... – вот что примерно
рассказывал дед. – Не хватало винтовок. Идём в атаку: один с
трёхлинейкой, а другой рядом с голыми руками… И когда один
падал на землю замертво, товарищ подбирал оружие и шёл вперёд. …Вспомнился солнечный летний день, мы с дедом идём смотреть
аистов к реке, там на старой корявой вербе у них гнездо. Дед ведёт
меня, маленького, за ручку, помню его светлый пиджак, и самое
главное – тепло крепкой ладони. Мне хорошо и беспечно. Потом
мы сидим на лавочке во дворе, и он учит меня песням, которые
когда-то в нелёгкий час помогали ему не терять сил, отваги и веры…
Немецкая овчарка Мухтар с любопытством глядит на нас. Я стараюсь
запоминать, усердно повторяю слова песни и смотрю вдаль, где
неторопливо плывут облака, похожие на пушистую сладкую вату. …Едем. Закрываю глаза и, прислонившись к горячему стеклу
окна, из невозвратного прошлого слышу далёкий и родной голос:
Тучи над городом встали.
В воздухе пахнет грозой.
Там за далёкой Нарвской заставой
Парень идёт молодой…
Прадед
Весь острый, порывистый, как крепкий
морской ветерок. Острое подвижное лицо в
резких морщинах. Острые, порой резкие, но
всегда экономно-точные движения. Острый, с
прищуром, с искоркой взгляд. Весь небольшой, сухой, ладный, подобранный,
он напоминает такую же небольшую подвижную,
ладную птицу – воробья, задорно купающегося
в пыли, бойцового петуха, с вызовом
вскидывающего вихрастую задиристую голову. Характер – порох; вспыхивает и заводится
мгновенно: «Опять курва эта соседская на огород
зашла, все потопчить… Ух, туды ее!» Но и так же моментально отходчив: «Катичка
(это бабушке), ды я ж не хотел…» И с этим темпераментом самым удивительным
образом уживается естественная, органичная
планомерность. Каждое утро в одно и то же
время он подтягивает гирьки на часах-ходиках,
которые висят на почетном месте над обеденным
столом, и аккуратно отрывает листочек отрывного
календаря – «численника». Вещь, взятую кем-либо
из своих и положенную не туда, куда надо, тут же
терпеливо, но настоятельно возвращает на свое
место. Он, кажется, никогда никуда не спешит, но
все время находится в темпе пульсирующего
размеренного движения. Время – в мастерскую,
пилить и строгать, сколачивать маленькие
скамеечки для доярок колхозной фермы. Время –
в правление колхоза, к председателю. Время –
косить траву на меже. Варить картошку для
поросенка, колоть дрова – всему время. Он мастер, каких называют «золотые руки».
Лучший в округе плотник – артель под его
руководством после войны ставила в селе
большую часть домов. Столяр и слесарь,
кандидат
социологических наук,
профессор кафедры
социологии
и организации работы
с молодёжью
НИУ «Бел ГУ»
Сергей
Лебедев
Светлой памяти Дмитрия Егоровича Мишкова (1902–1984), участника Великой Отечественной войны,узника нацистских концлагерей
СОЗВЕЗДИЕ БелГ У
Пр дрнпво стрйэ
00700099009F0062
Пр дрнпво стрйэ

73
72
постоянно что-то подправляющий, чинящий, мастерящий либо на дворе,
под открытым небом, либо в маленькой уютной мастерской в сарае. «Вот смотри, унучек: это верстак, это тиски и это тиски. Это вот –
рубанок, это – шаршебок (шерхебель), а это – фуганок». И он не просто мастер. Он обладает поразительным, прирожденным
талантом легко и незаметно учить делу – строгать, пилить, сверлить,
клеить, забивать гвозди. И все это – невероятно для такой взрывной
натуры – без единого крика и резкого слова! И – удивительный юмор. Деревенский, пахучий, ядреный,
пересыпающийся, как звонкая монета из тяжелой натруженной ладони на
твердые гладкие доски деревянного верстака: «И кошка серя – да толькя криво кладеть».
«Копал Толик картошку – стоить, на лопате качается…»
«А ты что, не знала, кума, что у рябых свиней печенки не бывает?»
И все это сопровождается такими жестами, интонациями и вживанием
в роль, что невозможно не расхохотаться от всей души. Но в другое время – пронзительная глубина и почти невозможная
лиричность, когда вдруг начинает он петь или цитировать на память стихи: «Звезды мои, звездочки пламенно горят, что-то, что-то звездочки тихо-
тихо говорят…» О себе, о своей жизни рассказывает обычно скупо, но так, что
сразу, несколькими штрихами врезает в память яркую, навсегда
запоминающуюся картинку: «Мое образование – два класса, третий колидор».
«Мы уж несколько дней сидели в окопе – без еды, без патронов. А он
(немец) на танке подъехал, веселый, хохочет, что ты ему сделаешь… Так в
плен и попал». «Нет, я не ветеран войны. Этот вон Семён Федорович – вот тот ветеран
войны, а я (с гордостью) – ветеран труда». «Был у мене Лёсик, сын, дядя твой. В войну погиб. Вот, маленький был
такой, как ты – толькя белесый…» А в иные минуты – жесткая, беспощадная социальная ирония:
«Это есть там у нас один – Митяй. Звать его так. Вроде как меня. Только
меня Дмитрий Егорович все кличут, а его – Митяй. Понял? Так-то». «Какой он герой? Я тебе скажу, настоящие герои – они все у зямли
лежать. А этот… попивоковал себе, от пуль где подалее». Он писал письма крупным, корявым почерком, который трудно
бывало разобрать, с забавными ошибками. И писал, что зимними
вечерами читает бабушке вслух «Братьев Карамазовых». И однажды на сенокосе, сметав стог, он сказал мне так неожиданно,
пронзительно заглянув в глаза своими, цвета неба, глазами: «Ну вот поедешь ты домой, пойдешь в школу, будешь там сочинение
писать. Напишешь, как был тут у меня, помогал мне, как я тебя любил?» Каюсь, и теперь еще все ищу я те слова, что смогли бы выразить эту
любовь.
2009
Бабушка Катя
Тихая, часто почти безмолвная, но постоянно в незаметном
движении, в труде, как маленькая речушка русских равнин. Моя
прабабушка… Праматерь рода, которую мне посчастливилось
застать на земле. Старейшая из живущих. Хранительница очага,
труженица и молитвенница – это всё о ней. Мы у нее все – одни. Давно уже она потеряла двух сыновей:
маленького Павлика – еще в двадцатые; юного Алексея-Лёсика,
письма которого с войны бережно хранятся у неё в узелке за
иконами – в сорок четвертом. Осталась единственная дочь, моя
бабушка. Единственная внучка, моя мама. Мужья их – мои дед и
отец – тоже единственные. И я – долгое время до рождения Кати
младшей, названной в её честь, которую она успела увидеть –
единственный правнук. Если дедушка Митя – лицо семьи и хозяин, то бабушка Катя –
всегда как бы на полшага сзади. Она будто все время «на подхвате»,
хотя большую часть времени – сама по себе. Они вместе – словно
руки, правая и левая, каждая из которых без слов знает, что делает
другая. Встают они с дедом на заре – в четыре часа утра, когда надо
«выгонять» в стадо корову Зорьку. Утром, как бы рано я ни
проснулся, уже растоплена русская печь, на столе всегда стоит
крынка парного молока. А бабушка и дедушка давно в работе – во
дворе, на огороде, в саду. Пообедав, придремнут днем на часик, и
снова – дотемна – работать по хозяйству. Бабушка – левая рука – тихая, порой незаметная труженица. Но
всё держится на ней. Она и там, и здесь, она ни минуты без дела.
Только что замесила тесто, спустилась в погреб достать холодного
«вечернего» – молока, покормила поросенка Борьку, налила
чего-то сытного в лоханку псу Султану, сварила картошки, сходила
на огород нарвать зелени, и вот уже сидит на крыльце и рубит
на специальной досточке маленьким топориком – секачиком –
лопухи для уток. Я никогда не слышал, да и никто, кажется, не слышал, чтобы она
была резка, чтобы раздражалась или злилась. Всегда – доброта.
Всегда – даже при явном неодобрении чего-то – бесконечное
спокойствие и терпение. Соседу-пьянице деду Ване может
высказать все, что она о нем думает, но пойдет в кладовку и нальет
просимое обязательно.
Светлой памяти
Екатерины Фёдоровны Мишковой (1902–1984)
СОЗВЕЗДИЕ БелГ У СОЗВЕЗДИЕ БелГ У
Пр дрнпво стрйэПр дрнпво стрйэ

75 74
А когда дед или кто другой «взрывается» и начинает ругаться, бабушка
только укоризненно качает головой: – Что ж тебя расхватываить!
Я на всю жизнь запомнил это слово – «расхватывает».
Никогда она никого не заставляет, не уговаривает, почти не корит,
может только попросить мимоходом, но как не выполнить ее просьбу? –
представить такое невозможно: – Унучек, пойдешь на улицу, ты возьми битончик, принеси водички с
колонки. – Сходи у комнатку (так они называли кладовку в сенях), там мяшочек
лежить в углу у дверей – принеси. А когда принесёшь, поможешь – хоть самой малостью – всегда
поблагодарит и похвалит. И ласково так, и глаза, карие, лучистые, светятся
нежностью: «Катышечка ты моя!» А вечером, а иной раз и днем, бабушка становится в красном углу
перед иконами (две большие, Богородицы, в окладах, в центре между
ними – простенький деревянный Спас Нерукотворный, и немножко в
стороне – Егорий со змием) с лампадкой и истово молится, перечисляя
наши имена: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа… Сохрани их от всякой
болезни, от всякого случаю…» И, помню, как она меня, маленького, когда я заболел, учит креститься и
молиться. Иконы эти и поныне стоят в доме у моих родителей.
Читать она не умела, хотя знала буквы и могла с трудом, при желании,
их сложить в слова. Но знала, как и дед, множество поговорок, присловий,
загадок, историй и песен. И, как и он, могла очень метко, образно, в двух
словах ухватить и «припечатать» как человека, так и ситуацию. Она из большой семьи; у её родителей, крестьян Фёдора и Евдокии
Семёновых, по двору Булошниковых, – ещё у барина они пекли хлеб и
булки – было семь детей. Сыновья Пётр, Афанасий («Афоня, тот на войне
погиб»), Степан, Семён; дочери Татьяна, Мария и она – старшая, Екатерина.
Семёна Фёдоровича и Татьяну Фёдоровну – бабу Таню – мне довелось
видеть и знать. Семён Фёдорович довольно часто наведывался в гости, и
тогда они подолгу и чинно сидели за столом с дедушкой Митей. А бабушка
Таня жила через несколько домов – сёстры виделись по несколько раз на
дню. «Деда я полюбила за то, что музыкальный был», – говорила она (он с
юности хорошо пел и играл на нескольких музыкальных инструментах).
А когда его схоронили, говорила моей маме: «Я не могу без него жить. С
полгодика ещё поживу, чтобы вам не так тяжко было… И пойду след за
ним». Так и произошло – почти день в день. Они родились в один год; в
один год и ушли. И эта любовь, пронесённая сквозь всю долгую и труднейшую жизнь,
больше любых слов и ценнее всего, что может сделать человек.
Народный артист
Областная филармония шефствовала
над многими сельскими Домами культуры.
Такая форма доступа к духовным ценностям
была очень популярна в советское время.
Сельские, поселковые, заводские и
фабричные подмостки видели и слышали
маститых мастеров не только из областного
центра, но и из Москвы, Ленинграда,
Горького. Да и артисты понимали, что без
этих концертов им не видать ни званий,
ни какого-либо вообще продвижения
в творчестве. Партийные и советские
организации придавали досугу селян
большое значение и строго контролировали
выступления городских артистов. Выступали
в посевную на полевых станах, в Домах
культуры после уборки урожая. Селяне
эти концерты любили, особенно если
приезжали совсем уж знаменитые, народные
артисты. Приятно было видеть и слышать
человека, которого постоянно показывают
по телевизору, который поёт для самого
Брежнева. К таким концертам готовились,
наряжались, приходили всей семьёй. Короче
говоря, самый настоящий праздник. Артистов
любили за талант, за готовность приехать за
тридевять земель и подарить им маленькое
чудо. Телевизор есть телевизор, а так, вживую,
увидеть прославленную труппу или услышать
известного оперного певца – это было,
конечно, событие. Наше старинное село Сурково по
нынешним меркам небольшое, но Дом
культуры у нас был отменный. Тогда его
только построили; красивое, современное
здание стояло в самом центре села как
огромная блестящая игрушка. И зал был
не маленький – почти на пятьсот человек.
Каждый вечер показывали кино, по выходным
дням были танцы, иногда приезжали артисты.
студентка
факультета
иностранных языков
педагогического института
НИУ «БелГУ»
Сабина
Акперова
СОЗВЕЗДИЕ БелГ У
Пр дрнпво стрйэ
00700099009F0062
Пр дрнпво стрйэ

77
76
Разные, знаменитые и не очень. Но один раз приехал самый
настоящий народный артист. Его по телевизору показывали на
всех правительственных и праздничных концертах, на голубых
огоньках и в «Музыкальном киоске». Афишу повесили аж за месяц,
многие даже обновки позаказывали, чтобы не опозориться перед
столичной знаменитостью. Билеты, как обычно, были недорогие, и
они исчезли из кассы в первый же день продаж. Уже за несколько часов до концерта площадь перед Домом
культуры была заполнена до отказа. Люди ждали артиста, хотели
показать ему своё уважение. Сельское руководство распорядилось
подготовить Дом гостей, для хорошего ужина после концерта
приготовили поросят, зарезали барашка для шашлычка, водочку
подхладили, овощи, фрукты. Подарки приготовили: бочонок мёда,
сметаны, мешок отборной картошки, свининки свежей. Всё, как у
хороших людей. Народный артист приехал ровно за полчаса до начала
концерта. На белой «Волге» областного комитета партии, следом
остановился «Рафик» с аппаратурой и городскими музыкантами.
Пока перетаскивали инструменты и готовили сцену, народный
артист разговаривал с народом на площади. Видный такой,
красивый, в чёрном костюме с бархатными лацканами, высокий,
в ослепительно белой рубашке с красной бабочкой на шее.
Разве в городе такое увидишь?! Чтобы народный артист вот так
вот запросто с селянами общался. Даже в Москве такого нет, а
в областном центре и подавно. Он знакомился с людьми, делал
комплименты девушкам, с мужчинами деловито говорил о видах на
урожай, с сельской интеллигенцией делился мыслями о творчестве
Пахмутовой и Магомаева, с руководством колхоза обсуждал
политику партии и козни мирового империализма. Покрутившись
минут двадцать на площади, он важно проследовал в Дом культуры,
за ним – гуськом – и остальные. Концерт начался с оваций. В первых рядах сидело всё
руководство колхоза и села, далее – по чинам поменьше. Потом все
встали. Он ещё ничего не спел, а его уже любили. Долго хлопали,
дружно, некоторые прослезились. А он стоял в центре сцены и
вежливо так кланялся. Минут пять длилось такое вот приветствие,
потом вышли музыканты, и зал утих. Сели. На сцену вышел директор
Дома культуры, который рассказал залу о творчестве народного
артиста, о его заслугах, о его регалиях. Тот стоял и, молча улыбаясь,
кивал головой, соглашаясь. Потом он начал петь. Господи, как он
пел! Голос его, словно елей, словно нежная утренняя дымка поплыл
по залу. Казалось, вот-вот его можно будет поймать в ладошки. Зал
млел. Прошло полчаса концерта, и снова вышел на сцену директор
Дома культуры. Он объявил антракт, небольшой перерыв, чтобы
артист мог отдохнуть. Никто в зале со своих мест не вставал, люди
терпеливо ждали в креслах. А что гулять? Тогда в Домах культуры, кинотеатрах пиво и закусь не продавали, чисто было. Сидели
и ждали, когда отдохнут артисты. Народный артист зашёл в специально отведённую
комнату за сценой. Там, по столичным правилам, стояла
бутылка минеральной воды и цветы. Следом вошёл
директор Дома культуры. – Закрой дверь, – бросил ему небрежно народный артист.
Сел перед зеркалом и начал приводить себя в порядок. – Вот, – немного суетливо директор положил перед ним
мятый конверт. – Что там? – народный артист брезгливо взял конверт за
уголок, и его содержание посыпалось на стол. – Что это? – Деньги… – немного дрожащим голосом ответил
директор. – И ты считаешь, что это деньги?
– И ещё мы Вам благодарность напишем, грамоту дадим.
– На кой черт мне нужна твоя грамота, твоя
благодарность! Ты мне и в прошлый раз лапшу на уши вешал!
Не приеду я к тебе больше! Всё! – Иван Николаевич, дорогой мой! Всё, что мог! Билеты
у нас недорогие, касса отчитывается перед финорганами,
откуда же я деньги возьму?! С людей по рублю собирать? Не
поймут, мне припишут рвачество, да и не поверят, что для
Вас. – Плевать! Козёл! С руководством говорить надо,
объяснить надо, что народный артист тоже человек, кушать
ему надо… – Там Вам всё приготовили, шашлычок…водочка…
– Заткнись! Какой шашлычок?! Какая водочка! Ты мне
не суй своё молоко да сметану! Я их и в городе, на рынке,
купить могу! Ты мне денюжки давай! Тут раздался стук в дверь, сильно так стучали, невежливо.
– Подождите! – крикнул народный артист и опять
набросился на директора. – Ты что, думал, что я даром
петь буду для твоего быдла?! Я что, подрядился бесплатно
развлекать твоих чумазых колхозников? Чучелов набрал
полный зал, а меня перед ними на посмешище?! Колхоз
несчастный! Когда уже вы людьми станете?! Бараны! В дверь опять загрохали.
– Да подождите, я сказал! С руководством говорить
надо было. А музыкантам кто платить будет? Я? Мне же надо
музыкантов ублажать, композиторов. Чем? Сметаной? – Так… я говорил, а они…
– Что – они?
– Зарплату, что ли, говорят, не получают? И деньги,
говорят, за концерт – всё перечислили по банку в
СОЗВЕЗДИЕ БелГ У СОЗВЕЗДИЕ БелГ У
Пр дрнпво стрйэПр дрнпво стрйэ

79
78
филармонию. Заплатили, мол, всё по счетам. Мы же деньги не
рисуем, мы же их трудом тяжёлым зарабатываем. Стук в дверь уже был просто неприличный.
– Вот сволочи… Ладно, чёрт с тобой! Но я к тебе больше не
приеду. Открывай дверь, кто там ломится? Автограф, что ли, ему
дать по роже… Директор Дома культуры открыл дверь, и в неё прямо-таки
ввалился электрик. – Ты чего двери ломаешь?! – крикнул на него директор. –
Подождать не можешь?! – Это, я что стучу-то. Стучу, стучу, а вы не открываете. Микрофон
у вас включен… Слышно всё в зале, всё, что вы говорите, в зале
слышно. – А механик где?! Сволочи! Что, отключить не мог?! Он же должен
отключать во время антракта, – побагровел директор и посмотрел
на народного артиста. Тот замер и сидел не шелохнувшись. Его
словно облили ведром холодной воды. – Я и хотел сначала, – продолжал рассказывать электрик, – сам
выключить микрофон, но механика нет, а там у него закрыто…
Наверное, покурить вышел… Слышно всё в зале, а там людей
полно, слышно всё, что вы говорите. – Я сейчас… Я сейчас, Иван Николаевич… Минуточку, я всё
улажу… Придумаем что-нибудь, скажем, что сценку репетировали,
что-нибудь придумаем, сейчас, сейчас… Директор Дома культуры, пятясь, вышел из гримёрки и
захлопнул дверь. Народный артист был человек крепкий, но в такой переплёт он
ещё не попадал. История неприятная, конечно. Он посидел ещё
минут пять, но за ним никто не пришёл. Он встал и медленно пошёл
на сцену. Было непривычно тихо. Занавес был плотно закрыт. Он
подошёл к самому краю и слегка отдёрнул тяжёлый бархат. В зале
никого не было. Яков Моисеевич Самарин торопливо шёл, пригнув низко
голову. Сильный ветер, казалось, вот-вот собьёт его с ног.
Он крепко прижал к себе футляр, в котором была скрипка,
ещё раз поправил воротник старого демисезонного
пальто. Вместо шапки голову покрывал толстый меховой
треугольник – в нём было неудобно, но тепло. Яков
Моисеевич не мог позволить себе заболеть. Он шёл на
концерт. Было очень холодно, он всё время удивлялся,
почему эти военные зимы такие холодные. Зима 1941 года,
42-й год, вот только начался ноябрь, а уже так холодно. Яков Моисеевич находился в эвакуации в Алма-Ате
с первых дней войны, уже больше года. По разнарядке
местного управления культуры он играл скрипичные
концерты в больницах, госпиталях. Иногда с оркестром,
чаще всего один. Якову Моисеевичу было пятьдесят лет, и он
всегда был скрипачом, ничего другого он делать больше не
умел. Общественного транспорта в городе почти не было,
приходилось преодолевать большие расстояния пешком. И
на этот раз он шёл к госпиталю почти два часа. Он уже был в этом госпитале несколько раз, его
здесь знали. На вахте вежливо улыбнулись ему. Он шёл
по коридорам, полным раненых солдат, и почти все
здоровались с ним. Перед кабинетом главного врача
он остановился, немного привёл себя в порядок и тихо
постучал. Потом слегка открыл дверь. – А, это вы, Яков Моисеевич, проходите.
– Здравствуйте, Юрий Николаевич.
– Здравствуйте. Как поживаете, Яков Моисеевич?
– Вашими молитвами. Вот, опять к Вам прислали.
– Вот и хорошо. Мы вас любим. Сегодня, к сожалению, я
не смогу быть. Несколько операций подряд, в следующий
раз обязательно я приду вас послушать. – Ничего, – Яков Моисеевич понимающе улыбнулся.
– Вот кончится война, вернётесь вы в свою Москву, вот
тогда я обязательно приду на ваш концерт. Жену возьму,
костюм надену… – Дай-то бог… в Ленинград, – тихо поправил его Яков
Моисеевич, – вы просили меня зайти. Мне сестра передала. – Ну да, в Ленинград. А зачем я просил вас зайти... Яков
Моисеевич, дорогой, вы уже давно нас балуете и вот… –
главный врач поднялся, вытащил откуда-то из-под стола
большой бумажный пакет и положил его перед ним. –
Ничего такого, немного хлеба, сало. Это продуктовый набор. Скрипач
СОЗВЕЗДИЕ БелГ У СОЗВЕЗДИЕ БелГ У
Пр дрнпво стрйэПр дрнпво стрйэ

81
80
Яков Моисеевич встал.
– Я получаю по карточке, как и все. Не надо, Юрий Николаевич,
никогда не делайте этого. У меня всё есть. – Но, Яков Моисеевич, это не просто любезность и, простите…
Вы же работаете на нас. Это в порядке вещей. Вы ничем не
оскорбите ни нас, ни себя… это согласовано. – Нет. Благодарю Вас, Юрий Николаевич. Разрешите идти?
– Да, конечно. Идите.
И уже когда Самарин взялся за ручку двери, доктор позвал его:
– Яков Моисеевич, извините. Я не хотел оскорбить Вас.
– Хорошо. Простите. До свидания.
Яков Моисеевич пошёл в самую большую палату. Обычно, когда
он приходил, её превращали в импровизированный музыкальный
салон. В углу стояла большая медицинская ширма. Он прошёл
за неё и сел на стул. Прямо перед ним стояло маленькое трюмо
с зеркалом, которое всегда ставили по его просьбе. Он коротко
посмотрелся в зеркало. Потом встал и скинул пальто. Под пальто
был великолепный чёрный смокинг, ослепительная белая сорочка
и тёмно-зелёная бабочка. Брюки были немного старые, а про туфли
и говорить нечего. Ему в них было холодно. Он вытащил из футляра
завёрнутую в бумагу тряпочку, пропитанную ваксой, и тщательно
протёр туфли. Привёл в порядок причёску, роскошные и длинные
седые волосы, снова сел на стул и положил на колени скрипку. Так
он сидел минут пять, сидел молча, о чём-то шевеля губами. Может
быть, молился своим ветхозаветным богам, а может быть, просто
читал про себя какие-то стихи. Потом он вышел на сцену и начал играть. Играл он всегда
стоя, никогда не смотрел, кто в зале. Его это не интересовало.
Его интересовала только скрипка. Он играл Шуберта, Брамса,
Паганини, Моцарта. Никто не объявлял номеров, никто не просил
сыграть что-то ещё. Он никогда не принимал заказов. Играл он без
остановки почти полчаса. Потом остановился. Хлопали дружно,
благодарили. Самарин снова зашёл за ширму, собрал свои вещи, плотнее
завернулся в пальто, нахлобучил на себя меховой треугольник и
пошёл из госпиталя. С ним вежливо прощались, благодарили. Он уже почти прошёл маленький больничный сквер, когда его
вдруг окликнули: – Яков Моисеевич! Яков Моисеевич!
Он её, конечно, уже узнал по голосу. Это была медсестра Зоя.
В руке у неё был тот самый пакет, который он видел в кабинете
главного врача. Она догнала его и поздоровалась: – Яков Моисеевич, а я думала, что не увижу Вас, весь день на
операциях. Я прошу Вас… Вы же понимаете, о чём я, это же от
чистого сердца. Это была моя идея, простите. Но если Вы не можете
это взять, может быть, вместе, я сегодня даже не завтракала. Как будто я Вас в кафе пригласила. Хотите?
Самарин улыбнулся, ему не хотелось обижать её отказом.
– Давайте тогда, будто это я Вас пригласил. А где мы будем
пировать? – Вот, – она показала рукой на скамейку, – здесь Вам
нравится? – Да, довольно-таки уютно. Всё равно другого варианта
н е т. Они сели рядышком на скамью, и она развернула пакет.
На тёмной бумаге лежали бутерброды из чёрного хлеба
с маслом, сыром и рыбой. Аромат чуть не вскружил ему
голову. Они принялись за еду. – Ой, чуть не забыла! – сказала Зоя. – Раз мы с Вами в
кафе, тогда… Вы же не будете против? Я уже разбавила, – она
вытащила пузатую тёмно-зелёную мензурку. – А Вы? – спросил Яков Моисеевич. – Вы не хотите
выпить? – Это Вам осталось. Пейте на здоровье. Там немного.
А знаете, Яков Моисеевич, я ведь Вас помню. Я была в
филармонии, в Москве, на Вашем концерте. – В Москве? В каком году?
– В сороковом.
– Но я не давал в Москве сольных концертов.
– Вы были в оркестре. Но я Вас запомнила. Когда Вы к нам
пришли в первый раз, я Вас сразу узнала. – Наверное, по причёске?
– По причёске тоже. А Вы в Москве жили?
– Нет, в Ленинграде. У нас были гастроли в июне
сорок первого. Казань, Горький, Сталинград. А потом нас
пригласили в Свердловск… Там нас застала война. Я кое-как
обратно добрался до Сталинграда. Дальше не пустили. Не
знаю, что с моими родителями. Они остались в Ленинграде,
а я не смог добраться туда. Они у меня старенькие совсем. – И никого больше нет?
– Сестра уехала с мужем и детьми в Киев к родственникам
мужа, прямо за неделю до войны. Ни одной весточки, ни от
родителей, ни от сестры… Я больше не могу есть. Спасибо.
До свидания. – До свидания, Яков Моисеевич.
Самарин вышел из сквера. Стало чуть-чуть теплее,
ветер утих. Он пошевелил плечами, сильнее прижал к себе
скрипку и посмотрел по сторонам. Скорее, по привычке.
Транспорта всё равно не было, обратно он опять пошёл
пешком.
СОЗВЕЗДИЕ БелГ У СОЗВЕЗДИЕ БелГ У
Пр дрнпво стрйэПр дрнпво стрйэ

83
Дорогами
сказок
Дневник Тары
Сегодня мы с Эмили ходили в Лес. Я знаю,
что, переехав в город, потеряла связь с этим
необыкновенным местом. Однако иногда так
хочется верить, что Он всё ещё помнит меня…
***
– Родная, мы договорились, – я взглянула
на сестру. – Не убегай далеко, здесь легко
разминуться. – Знаю! Ты ведь рассказывала мне о Духе
Леса… – и малышка принялась разглядывать
ветвистые деревья, словно пытаясь увидеть
главного героя всех моих историй, о которых я
поведала ей в детстве. Я улыбнулась. Прижала её к себе.
Прошептала: «Не бойся. Помни, что Он видит
доброе сердце». Эмили кивнула и взяла меня за руку.
– Я не боюсь.
И мы вошли в Лес.
***
Я хорошо помню, как впервые оказалась
здесь. В тот день родители решили устроить пикник
неподалеку от нашего домика. Мы прекрасно
провели время на свежем воздухе, и мне совсем
не хотелось уходить. Солнце клонилось к закату,
и, когда мои родители отвернулись, чтобы
насладиться последними лучами до наступления
темноты, я убежала... Возможно, кто-нибудь другой тысячу раз
пожалел бы об этом. Однако я даже сейчас ни
за что не поступила бы иначе. И в моём сердце
навсегда останется день, когда Лес предстал
предо мной в ином обличии.
студентка института межкультурной коммуникации
и международных отношений
Алёна
Прокофьева
СОЗВЕЗДИЕ БелГ У
Дртревок умвйрм

85
84
***
Мы удалялись вглубь Леса, и я продолжала держать Эмили за руку,
пока она восторженно оглядывалась по сторонам. В её глазах читалось
искреннее восхищение, и меня охватила внезапная радость. Неужели
я смогла открыть для неё этот мир? За этим вопросом последовали
тысячи других… Нравится ли ей здесь? Чувствует ли она энергию Леса?
Счастлива ли она? Внезапно я замерла, чувствуя, как быстро бьётся сердце… Мы дошли
до места назначения. Увидев то, что когда-то впервые открылось и мне,
Эмили ахнула. Перед нами раскинулась небольшая поляна, усеянная голубыми
и белыми цветами. Десятки бабочек порхали в воздухе, приковывая
к себе завороженные взгляды двух сестер. Деревья в этой части Леса
росли гуще, однако ни одна сосна не решалась занять место другой:
казалось, всё здесь пребывает на своем месте. Внезапно солнце озарило поляну: лучи просочились сквозь густые
ветви, и я увидела, что тропинка, по которой мы шли, закончилась. – Все правильно, – прошептали мои губы. – Здесь находится Сердце
Леса. И именно здесь живёт Лесной Дух.
***
Первые звёзды появились на небе, когда я поняла, что не знаю,
куда идти. Меня охватил страх, однако я быстро взяла себя в руки. Шаг
за шагом я всё-таки достигла своей цели – передо мной раскинулся
Дремучий Лес. Глухой ночью Он выглядел совсем по-другому. А ведь так манил меня
всегда! «Ты спишь?» – подумала я и с мольбой взглянула на покачивающиеся
от ветра сосны. «О Дивный Лес, прошу, проснись!» Но Лес молчал.
Я стояла и была не в силах что-либо предпринять. Захотелось
разозлиться и больше никогда сюда не приходить, уйти, убежать, забыть... Вдруг я почувствовала, что внутренний голос подсказывает мне: «Где-
то там есть то, что я ищу. Я не сдамся. Подожду до утра, чтобы не будить
Спящий Лес». В ту ночь мне удалось заснуть на мягкой луговой траве.
***
Мы с Эмили лежали на лесной поляне среди цветов. Сначала просто
наслаждались природой, потом разговорились, и я поведала ей ещё
одну чудесную историю о Нашем Лесе. – Неужели?! – воскликнула малышка и рассмеялась. – Поразительно!
Меня всегда радовала её лучезарная улыбка, и я готова рассказать ей
еще сотни историй о Лесном Духе, лишь бы она была счастлива… Внезапно Эмили о чём-то задумалась, а затем задала свой главный
вопрос: –Но, Тара… Как же я смогу почувствовать присутствие
Лесного Духа? Мне нужно закрыть глаза? Я на секунду задумалась.
– Как хочешь, милая. Главное – открой Ему своё сердце…
***
Когда я проснулась, то поняла, что Лес ждёт меня. Высокие
сосны так же плавно покачивались из стороны в сторону, но
теперь было в них нечто особенное, уловимое только сердцу... Мой Лес звал меня, и я была счастлива, что не оставила Его в
ту ночь. «Иду к Тебе», – с этими мыслями я впервые ступила на
заросшую тропинку. В Лесу было прохладно, но светло. Солнце будто указывало
мне путь, а желание узнать непостижимую тайну росло с каждой
секундой. Почувствовав, что осталось немного, я перешла на бег. В какой-то момент луч света ослепил меня. Я прикрыла глаза
и попыталась рассмотреть картину, открывшуюся передо мной. В
этот миг моё сердце было готово выпрыгнуть из груди! Я выбежала на поляну, невероятно счастливая, чтобы
покружиться в танце с бабочками, почувствовать аромат цветов,
упасть на траву и, наконец, встретить Хозяина Леса... «Ну, здравствуй, Лесной Дух! Я так долго искала тебя…».
***
– Я чувствую Его! – воскликнула Эмили и рассмеялась. – Он
здесь, в Лесу! О Тара, я так благодарна тебе! Она подбежала, и мы крепко обнялись.
– Малышка, помни о том, что Лесной Дух всегда будет в твоём
сердце. Он не покинет тебя, главное – верить… – Да, конечно, и я обещаю, что всегда буду помнить о Нём!
Мы остались на поляне до наступления темноты и,
убедившись в том, что Лес уснул, благополучно направились
домой. По дороге Эмили рассказала мне новые истории Чудесного
Леса, а в конце загадочно улыбнулась и прошептала: «Я люблю
тебя, Тара!».
***
Любовь – самое главное в жизни, но иногда людям бывает
сложно это понять. Каждому из нас стоит поддерживать близких
людей, однако для того, чтобы дарить радость, нам порой
необходимо разобраться в себе. В таких ситуациях нужно
прислушаться к природе и всегда оставаться самим собой.
Любовь обязательно поможет человеку открыть сердце другим
и найти своё счастье!
СОЗВЕЗДИЕ БелГ У СОЗВЕЗДИЕ БелГ У
Дртревок умвйрмДртревок умвйрм

Созвездие Бел ГУ
Альманах университетского творчестваВыпуск 5
Под общей редакцией В.А. СмирновойВыпускающий редактор: М.Г. Усенкова Рецензент: С.А. Кошарная
Дизайн, вёрстка: А.И. Гаврилов Корректор: А.Н. Оберемок
Фотографии: В.Н. Глотова, О.В. Кибалко, Е.Г. Толмачёва, Е.А. Подгорной
Издатель: управление по связям с общественностью и СМИ НИУ «Бел ГУ»
Адрес редакции: 308000, г. Белгород, ул. Победы, 85, корп. 11, каб. 3-3 Контакты: тел. 30-12-21, 30-12-22, E-mail: news@bsu.edu.ru Сайт: www.bsu.edu.ru
Заказать альманах в количестве от 1 экз.
можно в ИД «БелГУ», тел. 30-13-00, 30-14-45, 30-23-48
Полное или частичное воспроизведение или иное использование произведений, фотографий и иных материалов, опубликованных в издании,
нарушающее авторское право, запрещено.
Подписано в печать 18.06.2019. Формат 60x90/8.
Гарнитура AvantGardeCTT. Усл. п. л. 10,3. Тираж 70 экз. Заказ 111. Оригинал-макет подготовлен и тиражирован в ИД «БелГУ» 308015 г. Белгород, ул. Победы, 85. Тел.: 30-14-48
12+
Жажда знаний
есть плод долгих
лет учения.
Оскар Уайльд
Цель творчества -
самоотдача, а не
шумиха, не успех.
Борис Пастернак
X