История России в рассказах для детей — Ишимова А.О.

Формат документа: pdf
Размер документа: 3.63 Мб




Прямая ссылка будет доступна
примерно через: 45 сек.



  • Сообщить о нарушении / Abuse
    Все документы на сайте взяты из открытых источников, которые размещаются пользователями. Приносим свои глубочайшие извинения, если Ваш документ был опубликован без Вашего на то согласия.

История России в рассказах для детей —
Ишимова А.О.
Ишимова А.О.
Оглавление
Древнерусское государство *VI–XII века*
Славяне до 862 года
Начало русского государства и первые государи русские от 862 до 945 года
Святая Ольга от 945 до 957 года
Великий князь Святослав I от 957 до 972 года
Сыновья Святослава от 972 до 980 года
Крещение Руси от 980 до 988 года
Владимир христианин от 988 до 1015 года
Святополк окаянный от 1015 до 1019 года
Великий князь Ярослав I Владимирович от 1019 до 1054 года
Кудесники от 1054 до 1078 года
Ссоры князей от 1078 до 1097 года
Съезды князей От 1097 ДО 1113 года
Владимир Мономах от 1113 до 1125 года
Русь удельно-вечевая *XII–XIII века*
Олеговичи и Мономаховичи от 1125 до 1147 года
Начало Москвы от 1146 до 1155 года
Своевольство новгородцев от 1155 до 1167 года
Андрей Боголюбский от 1157 ДО 1174 года
Убиение Андрея Боголюбского 1174 год
Великий князь Михаил I от 1174 до 1176 года
Вступление на престол великого князя Всеволода III от 1176 до 1178 года
Слово о полку Игореве от 1178 ДО 1185 года
Ливония и немецкие рыцари от 1185 до 1202 года
Роман Волынский и княжество Галицкое от 1198 до 1212 года
Мстислав Мстиславич Удалой, князь новгородский от 1210 ДО 1218 года
Русь покоренная *XIII–XIV века*
Нашествие татар от 1219 до 1238 года
Россия покоренная от 1238 до 1243 года
Святой Александр Невский от 1240 до 1263 года
Великий князь Ярослав III и князья литовские от 1263 до 1272 года
Дети Александра Невского от 1272 до 1304 года
Михаил Ярославич Тверской от 1304 до 1318 года
Соперничество Москвы с Тверью от 1319 до 1328 года
Иоанн Калита и Москва, столица великокняжеская от 1328 до 1340 года
Святой митрополит Алексий от 1340 до 1359 года
От Куликова поля до реки Угры *XIV–XV века*
Малолетство Дмитрия Иоанновича, великого князя московского от 1359 до 1362 года
Донское сражение, или Куликовская битва от 1362 до 1380 года

Новое бедствие Москвы и разбои новгородцев от 1380 до 1388 года
Великодушие князя Владимира Храброго 1389 год
Великий князь Василий Дмитриевич от 1389 до 1425 года
Враги великого князя
Ссора на свадьбе великого князя Василия II от 1425 до 1433 года
Дмитрий Шемяка от 1433 до 1446 года
Последние годы княжения Василия Темного от 1446 до 1462 года
Великий князь ИОАНН III И греческая царевна София от 1462 до 1472 года
Совершенное покорение Новгорода от 1472 до 1478 года
Освобождение Руси от 1478 до 1480 года
Московская Русь *XV–XVI века*
Новое состояние России от 1480 до 1498 года
Два наследника престола от 1498 до 1505 года
Покорение Пскова и совершенное уничтожение уделов от 1505 до 1523 года
Нравы и обычаи русских при Василии III от 1523 до 1533 года
Регентство Великой княгини Елены от 1533 до 1538 года
Детство и первая молодость Иоанна IV от 1538 до 1546 года
Царство Грозного царя и последние Рюриковичи *1547-1584-1597 года*
Чудесная перемена 1547 год
Казаки от 1547 до 1552 года
Покорение царства Казанского 1552 год
Кончина Анастасии от 1552 до 1560 года
Опричники и слобода Александровская от 1560 до 1569 года
Слабость России от 1569 до 1582 года
Ермак, покоритель Сибири от 1582 до 1584 года
Кончина Иоанна Грозного 1584 год
Новый царь и его любимец от 1584 до 1591 года
Углич и последний потомок Рюрика от 1591 до 1597 года
«Смутное время» *1598–1613 года*
Борис Годунов, царь России от 1597 до 1600 года
Мучительная жизнь убийцы от 1600 до 1603 года
Самозванец от 1603 до 1605 года
Поляки в Москве от 1605 до 1606 года
Смерть самозванца 1606 год
Несчастное царствование Шуйского от 1606 до 1610 года
Князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский от 1609 до 1610 года
Междуцарствие от 1610 до 1613 года
Россия в годы правления первых Романовых *1613–1682 года*
Иван Сусанин и его потомство 1613 год
Скромность Романовых
Восстановление порядка и спокойствия от 1613 до 1619 года
Царица Евдокия
Продолжение царствования Михаила Федоровича до его кончины от 1619 до 1645 года
Боярин Морозов и народные мятежи от 1645 до 1649 года
Патриарх Никон от 1649 до 1654 года
Малороссия и Богдан Хмельницкий от 1654 до 1667 года
Величие души Алексея от 1667 до 1670 года

Рождение Петра I 1672 год
Царь Федор Алексеевич от 1676 до 1682 года
Россия накануне перемен *1682–1703 года*
Петр, десятилетний царь России 1682 год
Царевна Софья Алексеевна и стрельцы от 1682 до 1688 года
Петр, единодержавным обладатель России 1689 год
Начало русского флота и первая победа Петра от 1689 до 1697 года
Путешествие Петра в чужие края и последний бунт стрельцов от 1697 до 1700 года
Новые обычаи и война со Швецией от 1698 до 1703 года
Россия во времена реформ Петра I *1703–1725 ГОДА*
Новая столица, новые крепости и гавани от 1703 до 1708 года
Изменник Мазепа и Полтавская битва от 1708 до 1710 года
Царица Екатерина
Праздники и петербургские увеселения
Новое путешествие Петра в чужие края и царевич Алексей от 1717 до 1719 года
Мир со Швецией и Петр император
Последние деяния Петра I от 1722 до 1725 года
Кончина Петра Великого 1725 год
Эпоха дворцовых переворотов *1725–1762 года*
Императрица Екатерина I от 1725 до 1727 года
Петр II и князь Меншиков от 1727 до 1728 года
Долгорукие от 1728 до 1730 года
Императрица Анна Иоанновна 1730 год
Бирон
Войны с Польшей и Турцией от 1732 до 1739 года
Двор императрицы Анны
Император Иоанн и регентство Бирона 1740 год
Правительница Анна Леопольдовна от 1740 до 1741 года
Императрица Елизавета 1741 год
Непостоянство счастья от 1741 до 1742 года
Наследник престола и его супруга
Состояние Европы во время царствования императрицы Елизаветы от 1745 до 1756
года
Воина с Пруссией и кончина императрицы от 1756 до 1762 года
Император Петр III 1762 год
«Просвещенный век» Екатерины II *1762–1796 годы*
Первые пять лет царствования Екатерины II от 1762 до 1767 года
Первая турецкая война и первое разделение Польши от 1767 до 1772 года
Моровая язва и Пугачев от 1772 до 1775 года
Торжество мира с Турцией и учреждение губерний 1775 год
Вооруженный нейтралитет, или новая слава Екатерины от 1775 до 1780 года
Князь Потемкин-Таврический
Полуостров Крым и путешествие императрицы 1787 год
Вторая война с Турцией и Суворов от 1787 до 1790 года
Война и мир со Швецией 1790 год
Смерть Потемкина и мир с Турцией от 1790 до 1792 года
Польша от 1792 до 1795 года

Кончина Екатерины 1796 год
Правление Павла I *1796–1801 года*
Император Павел I от 1796 до 1797 года
Императрица Мария
Русские в Италии и Швейцарии от 1797 до 1801 года
Россия в годы правления Александра I *1801–1825 года*
Состояние Европы в первые четыре года царствования императора Александра I от
1801 до 1805 года
Воины с Францией и Тильзитский мир от 1805 до 1808 года
Завоевание Финляндии от 1808 до 1810 года
Новые успехи русских в военных и гражданских делах от 1810 до 1812 года
Отечественная война 1812 год
Александр в Париже
Конгресс в Вене 1815 год
Последние десять лет царствования Александра I от 1815 до 1825 года
Словарь
Условные сокращения
Древнерусское государство *VI–XII века*
Славяне до 862 года
Вы любите, дети, слушать чудесные рассказы о храбрых героях и прекрасных царевнах. Вас
веселят сказки о добрых и злых волшебниках. Но, наверное, для вас еще приятнее будет
слышать не сказку, а быль, то есть сущую правду? Послушайте же, я расскажу вам о делах
наших предков.
В старину в нашем Отечестве, России, не было таких прекрасных городов, как Петербург и
Москва. На тех местах, где вы теперь любуетесь красивыми строениями, где вы так весело
бегаете в тени прохладных садов, некогда были непроходимые леса, топкие болота и дымные
избушки; местами были и города, но вовсе не такие большие, как в наше время: в них жили
люди, красивые лицом и станом, гордые славными делами предков, честные, добрые и
ласковые дома, но страшные и непримиримые на войне. Их называли Славянами.
Они были так честны, что в своих обещаниях вместо клятв говорили только: «Если я не сдержу
моего слова, то да будет мне стыдно!» — и всегда исполняли обещанное. Они были так храбры,
что и отдаленные народы боялись их; так ласковы и гостеприимны, что наказывали того
хозяина, у которого гость был чем-нибудь оскорблен. Жаль только, что они не знали истинного
Бога и молились не Ему, а разным идолам 1
. Идол значит статуя, сделанная из дерева или
какого-нибудь металла и представляющая человека или зверя.
Славяне разделялись на разные племена; у Северных, или Новгородских Славян не было и
Государя, что бывает у многих необразованных народов: они почитали своим начальником
того, кто больше всех отличался на войне. На поле, где они сражались и потом торжествовали
победу или прославляли погибших товарищей, можно было лучше всего увидеть истинный
характер Славян. Жаль, что до нас не дошли песни, которые обычно пелись в это время их
певцами. Мы хорошо узнали бы тогда их самих, потому что в народных песнях выражается
народ. Но я могу предложить вам несколько строк, из которых вы все-таки получите лучшее и
более подробное представление о Славянах, чем может вам дать наш небольшой рассказ. Это

отрывок из стихотворения «Песнь Барда 2
над гробом Славян-победителей» известного
русского поэта Василия Жуковского:
«Ударь во звонкий щит! Стекитесь ополченцы!
Умолкла брань — враги утихли расточенны,
Лишь пар над пеплом сел густой;
Лишь волк, сокрытый нощи мглой,
Очами блещущий, бежит на лов обильный.
Зажжем костер дубовый; изройте ров могильный!
Сложите на щиты поверженных во прах.
Да холм вещает здесь векам о бранных днях,
Да камень здесь хранит могущих след священный!
Гремит… раздался гул в дубраве пробужденной!
Стеклись вождей и ратных сонм 3
;
Глухой полнощи тьма кругом;
Пред ним вещий Бард, венчанный сединою,
И падших страшный ряд, простертых на щитах.
Объяты думою с поникнутой главою;
На грозных лицах кровь и прах;
Оперлись на мечи: средь них костер пылает
И с свистом горный ветр их кудри воздымает.
И се! 4
воздвигся холм и камень водружен,
И дуб, краса полей, воспитанный веками,
Склонил главу на дерн и током орошен;
И се! могущими перстами 5
Певец ударил по струнам —
Одушевленны забряцали! 6
Воспел — дубравы застенали,
И гул помчался по горам».
Эта картина из жизни древних Славян представлена прекрасно и верно. Смотря на нее,
кажется, видишь наших горделивых, воинственных предков.
Но эта самая воинственность, охраняя их землю, была и причиной большого зла для нее. Вы
уже слышали, что, не имея государей, они считали своим начальником того, кто больше других
отличался на войне; а так как все они были храбры, то иногда случалось, что таких
начальников было много. Каждый из них хотел приказывать по-своему; народ не знал, кого
слушать, и оттого у них были бесконечные споры и разногласия. А ведь, вы знаете, как ужасны
ссоры? И вам в ваших маленьких делах, наверное, уже случалось испытать их неприятные
последствия и разницу в чувствах и вашем положении, когда все окружающие довольны вами,
а вы — ими.
И Славяне тоже видели, что во время разногласий все их дела шли плохо, и они даже
переставали побеждать своих неприятелей. Долго не знали они, что делать. Наконец,
придумали, как привести все в порядок. На берегах Балтийского моря, стало быть, не очень
далеко от нашего Отечества, жил народ по имени Варяги-Русь 7
, происходивший от великих
завоевателей в Европе — Норманнов 8
.
Эти Варяги-Русь считались у соседей народом умным: у них уже давно были добрые государи,

были и законы, по которым эти государи управляли ими, и поэтому Варяги жили счастливо, и
им даже удавалось иногда побеждать Славян — правда, это случалось только тогда, как они
нападали на них во время их споров и разногласий.
Вот Славянские старики, видя счастье Варягов и желая такого же своей Родине, уговорили
всех Славян отправить послов к этому храброму и предприимчивому народу просить его князей
управлять ими. Послы сказали Варяжским князьям так: «Земля наша велика и богата, а
порядка в ней нет: идите княжить и владеть нами».
Начало русского государства и первые государи русские от 862 до 945
года
Варяги-Русь были очень рады такой чести, и три брата из их князей: Рюрик, Синеус и Трувор
тотчас поехали к Славянам. Рюрик стал государем в одном из первых городов, основанных
Славянами, — в Новгороде, Трувор — в Изборске, Синеус — в земле, лежащей около Белого
озера. От этих трех Варяго-Русских князей Славяне начали называться Русскими, а земля их —
Русью, впоследствии — Россией. Синеус и Трувор скоро умерли, и Рюрик один остался великим
Русским князем и основателем Русского государства. Он княжил счастливо два года с
братьями и пятнадцать лет один.
Не хотите ли вы прочитать что-нибудь о нем? Я могу доставить вам это удовольствие. Есть
стихи, написанные одним из лучших наших поэтов, Державиным 9
, посвященные победам,
одержанным Русскими в Италии в позднейшие времена (в конце XVIII века при императоре
Павле I), и в этих стихах есть изображение Рюрика. Так как всякое описание, взятое из поэзии,
гораздо живее прозы действует на ум и надолго запоминается, то я уверена, что вы сохраните
в памяти черты, в которых великий поэт представил первого государя России. Вообразите, как
было бы занимательно читать наизусть прекрасные стихи о примечательных событиях из
Отечественной истории! Я постараюсь собрать для вас все самое лучшее, что имеет наша
поэзия, а вы постарайтесь прилежным изучением достойно оценить эти прекрасные
произведения наших поэтов. Но возвратимся к портрету Рюрика:
«Но кто там белых волн туманом
Покрыт по персям 10
, по плечам,
В стальном доспехе светит рдяном 11
Подобно синя моря льдам?
Кто, на копье склонясь главою,
Событье слушает времен? —
Не тот ли древле, что войною
Потряс Парижских твердость стен?
Так, он пленяется певцами
Поющими его дела,
Смотря, как блещет битв лучами
Сквозь тьму времен его хвала.
Так, он! — Се Рюрик торжествует
В Валкале* 12
звук своих побед
И перстом долу показует
На Росса 13
, что по нем идет».
После Рюрика остался маленький сын, Игорь, который еще не мог быть государем, и для этого

Рюрик просил своего родственника и товарища, Олега, управлять государством, пока не
вырастет Игорь.
Олег был храбр и умен, победил много соседних народов и так увеличил Россию, что при нем
она стала простираться почти до Карпатских гор. Но этот Олег не всегда заслуживал похвалы.
Вы увидите это сами.
Вместе с Рюриком приехали к Славянам многие Варяги, которые еще на родине служили ему
и, любя доброго начальника, не хотели расставаться с ним. Рюрик за это усердие дарил
некоторым из них Славянские деревни и селения: отсюда появились у нас помещики, то есть
такие бояре, которые владели людьми и землями. Но не все эти помещики были довольны
своими поместьями: иным казалось веселее искать счастья на войне, нежели сидеть дома.
Надо сказать вам, дети, что тогда люди очень любили войну. Это потому, что, будучи
язычниками, они считали непременным долгом мстить за обиды, а обижали они друг друга
очень часто! К тому же они тогда мало учились и не понимали прелести мира, который дает
нам возможность предаться тихим занятиям, сладостным для сердца и полезным для ума. Они
думали только о том, чтобы сражаться и побеждать своих врагов.
Двое из таких смелых воинов, Аскольд и Дир, отправились с товарищами к югу от Новгорода и
на прекрасных берегах реки Днепр увидели маленький город, который им очень понравился.
Это был Киев. Они недолго думали: завладели им и стали Киевскими государями.
Олег, управляя Новгородом после смерти Рюрика, слышал, что все приезжавшие из Киева
хвалили новое Русское княжество, и решил завоевать его. Но он знал, что Киевские князья и
их народ храбры, что они будут сражаться с такой же смелостью, как и его воины, и оттого
решил применить хитрость. Подойдя к Киеву, он оставил войско позади, приплыл к Киевскому
берегу в небольшой лодке только с Игорем и несколькими воинами и послал сказать Киевским
государям, что с ними желают увидеться Варяжские купцы из Новгорода, их друзья и земляки.
Аскольд и Дир были очень рады таким гостям и тотчас отправились на их лодку. Но лишь
только они вошли туда, как воины Олега окружили их, а сам Олег, взяв на руки маленького
Игоря, сказал: «Вы не князья, но я князь, и вот сын Рюрика!» В эту самую минуту воины
бросились на обоих Киевских князей и убили их! Вот одно дурное дело Олега, а впрочем, он
был хороший опекун* своего маленького воспитанника, заботился о пользе Русского народа,
соединил оба новых государства Варягов в одно, сделал столицей Киев и так прославился своей
храбростью, что даже Греки в Константинополе боялись его и Русского имени. Олег вел с ними
войну, подходил к самым стенам их славной столицы; в знак победы повесил свой щит на ее
воротах; взял дань с Греков, и, когда возвратился в Киев, народ назвал его Вещим: это значит
почти то же, что всеведущим. Его славные дела кратко и в то же время прекрасно описал
русский поэт Языков* в своем стихотворении «Олег». Он представил, как наследовавший ему
государь, молодой Игорь, вместе с народом отправлял торжественную тризну 14
, или поминки
по нем, и на этой тризне был, по обычаю Славян, певец, который должен был воспеть дела
умершего. Но прочтите стихи Языкова с того самого места, где певец, или, как звали его
Славяне, Боян 15
выходит к народу, торжествовавшему в память своего знаменитого князя.
«Вдруг словно мятеж усмиряется шумный
И чинно дорогу дает,
Когда поседелый в добре и разумный
Боярин 16
на вече 17
идет; —
Толпы расступились — и стал среди схода
С гуслями в руках Славянин.

Кто он? Он не князь и не княжеский сын,
Не старец, советник народа,
Не славный дружин* воевода*,
Не славный соратник дружин;
Но все его знают, он людям знаком
Красой вдохновенного гласа…
Он стал среди схода, — молчанье кругом,
И звучная песнь раздалася.
Он пел, как премудр и как мужествен был
Правитель полночной державы;
Как первый он громом войны огласил
Древлян вековые дубравы;
Как дружно сбирались в далекий поход
Народы по слову Олега;
Как шли чрез пороги, под грохотом вод,
По высям Днепровского брега;
Как по морю бурному ветер носил
Проворные Русские челны 18
;
Летела, шумела станица ветрил 19
И прыгали челны чрез волны.
Как после водима любимым вождем
Сражалась, гуляла дружина
По градам и селам, с мечем и огнем
До града царя Константина;
Как там победитель к воротам прибил
Свой щит знаменитый во брани,
И как он дружину свою оделил
Богатствами Греческой дани.
Умолк он — и радостным криком похвал
Народ отзывался несметный;
И братски Бояна сам князь обнимал,
В стакан золотой и заветный
Он мед наливал искрометный,
И с ласковым словом ему подавал
И вновь наполняемый медом
Из рук молодого владыки Славян
С конца до конца меж народом
Ходил золотой и заветный стакан».
Олег управлял государством тридцать три года: добрый Игорь не хотел напоминать ему, что
уже может княжить, и стал Русским государем только тогда, когда умер Олег.
Игорь, как и все Русские князья, был храбр, но не так счастлив, как Олег: при нем в первый раз
явились на Русскую землю Печенеги 20
— народ, ставший потом страшным врагом наших
предков.
Печенеги поселились между реками Дон и Днепр, на лугах, где паслись их стада. Они не
строили домов, а делали подвижные шатры или шалаши. Когда их стада больше не находили
корма на лугах, они переносили свои шалаши на другое место и оставались там, пока была
трава. Они сами и их лошади бегали очень быстро; по рекам же умели плавать почти как рыбы.

Это очень помогало им нападать на своих соседей, уводить в плен бедных жителей и спасаться
от погони. Злые Печенеги даже нанимались на службу к таким народам, которые вели с кем-
нибудь войну, и тогда-то злодействовали, сколько им хотелось. Игорь, хоть и наложил на них
дань 21
, то есть заставил платить деньги в свою казну*, но не смог прогнать их подальше от
границ своего государства. Важнейшим событием его княжения был поход на Греков, но не
такой счастливый, как Олегов. Впрочем, ему все-таки удалось собрать с Греков дань и
заключить мир. По случаю этого мира Греческие послы приезжали в Киев, и с обеих сторон
были принесены клятвы в сохранении этого мира вечно. Христиане клялись в церкви святого
Ильи, которая уже тогда была в Киеве.
Самым несчастливым был поход Игоря на Древлян, которые жили там, где у нас теперь
Волынские земли. Древляне также были Славянского племени; их покорил Олег. Игорь ездил к
ним для того, чтобы взять больше дани, чем они платили всегда. Древлянам показалось это так
обидно, что они забыли все почтение, с каким нужно относиться к своему государю, и
совершили ужасный грех: убили Игоря! Эти жалкие люди не знали Бога и не понимали, какое
страшное злодеяние совершили.
Так погиб Игорь. Он княжил тридцать два года, но не отличился никакими особо
примечательными делами.
Святая Ольга от 945 до 957 года
Гораздо больше Игоря прославилась его прекрасная супруга Ольга. Святослав, сын ее, был еще
очень мал, когда умер его отец, и поэтому Ольга правила государством вместе с двумя
знаменитыми воеводами: боярином Асмудом, дядькой маленького Святослава, и Свенельдом,
начальником войска. История этой княгини очень любопытна. Каждый Русский мальчик и
каждая Русская девочка должны знать ее. Послушайте же.
Ольга родилась простой девушкой в деревне около города Пскова. Молодой князь Игорь
приехал туда на охоту и случайно увидел эту деревенскую красавицу, которая так понравилась
ему своей скромностью и умом, что он не хотел слышать о других невестах и женился на милой
Ольге. В высоком дворце государя она была так же умна и любезна, как и прежде в маленьком
домике своих родителей; так же добра и ласкова с окружавшими ее знатными боярынями, как
прежде со своими сельскими подружками.
Услышав о несчастной смерти Игоря, Ольга обещала жестоко отомстить злым Древлянам и
тотчас послала свое войско в их землю.
Древляне отправили послов с оправданиями. Но Ольга приказала казнить их, не желая
слушать этих оправданий. И когда ее войско покорило Древлян, она наложила большую дань
на этот ненавистный для нее народ и присоединила его землю к своему государству.
Ольга вместе с маленьким Святославом объезжала свои области и везде приводила в порядок
то, что было расстроено. С тех пор, как наши государи начали жить в Киеве, Новгород уже
перестал быть столицей Русского государства. Киевские князья, воюя с Грецией и соседними
народами, не имели времени заботиться о своих отдаленных подданных, Новгородцах, и
позволили им самим выбирать своих судей и начальников, которые чинили бы суд и расправу,
то есть награждали добрых, наказывали злых и собирали с народа дань для Киевского князя.
Главного из таких начальников Новгородцы назвали посадником. Зная, что Киевский князь
живет далеко от них, они начали меньше уважать его и думали, что могут обойтись и без
государя.

Посадник — первоначально наместник князя в каких-либо землях Древней Руси. Впоследствии
в Новгороде и Пскове на вече избирали посадников, которые возглавляли управление городом
и пригородами.
Ольга поехала туда и умными распоряжениями заставила Новгородцев вспомнить, что они
должны быть покорны своему государю, даже если бы он жил еще дальше от них.
Народ любил и благословлял добрую мать своего государя. Но из всех прекрасных дел Ольги
самым лучшим и самым великим было то, что она приняла христианскую веру. Она первая из
Русских государей поняла, как глупо молиться идолам, которые так же могли услышать
молитвы бедных людей, как слышат детей куклы, когда те говорят с ними. Умная княгиня
чувствовала своим сердцем, что есть Бог, без Которого не мог быть мир и все, что мы видим в
этом мире. К тому же она много слышала о христианской вере с тех пор, как жила в Киеве, где
была уже христианская церковь: воины князя Олега и ее супруга Игоря, бывшие вместе с ними
в Греческой империи, рассказывали дома о счастье и добродетелях истинных христиан, о
святости их веры, о терпении, с которым они переносили несчастья здешней жизни, надеясь на
награду в будущем.
Надо сказать, что в это время Греки уже давно перестали быть идолопоклонниками и знали
истинного Бога. В их столице, Константинополе, жил патриарх 22
, то есть начальник
духовенства Греческих христиан. У него-то княгиня Ольга хотела учиться закону Божьему и
для этого поехала в Константинополь (Царьград) в 955 году, когда ее сын уже вырос и она
перестала управлять государством.
Патриарх и Греческий император Константин Багрянородный 23
дивились уму и кротости
Русской государыни. Патриарх с радостью рассказал ей о жизни, страданиях, смерти и
воскресении Иисуса Христа; научил ее всему, что должны знать все любящие Господа и
верующие в Него, и потом окрестил ее. Император был крестным отцом Ольги; в крещении ее
назвали Еленой. С восторгом возвратилась она в Киев, радуясь тому, что может просветить
душу своего сына и сделать его также христианином. Но молодой, гордый Святослав не хотел
слышать о новом законе. Княгиня печалилась, что не может разделить с милым сыном счастье
знать истинного Бога, и умерла с этой печалью через четырнадцать лет после крещения. Наша
церковь признала ее святой, а История — мудрой.
Великий князь Святослав I от 957 до 972 года
Не удивительно, что Святослав не слушал добрых советов матери, когда она говорила ему о
Боге: он думал только о сражениях, желал только того, чтобы все говорили о его храбрости и
чтобы все боялись его. Конечно, нельзя было не говорить о нем: мало было таких смелых
людей, как он. Он всегда первый бросался навстречу опасности и никогда не нападал на врагов
внезапно, а всегда предупреждал их: «Иду на вас!»
Как храбр был его дух, так крепко было и тело: он не боялся никакой погоды, ни слишком
жаркой, ни слишком холодной; спал на земле, даже без палатки — войлок был его постелью,
седло — подушкой, грубое мясо диких зверей — его пищей, простая вода — питьем! Таков был
наш герой Святослав.
Молодой Святослав начал побеждать, как только принял командование войсками. Первые
народы, покоренные им, были: Вятичи*, Хазары* Ясы* и Касоги*. Касогами называли тогда
нынешних Черкесов. Когда уже все соседние народы были покорены, он пошел в Болгарию,
завоевал и эту страну, которая так понравилась ему, что он хотел было навсегда остаться жить

там в городе Переяславце, но вдруг получил известие, что к Киеву пришли страшные
Печенеги. Вы помните этот злой народ, который еще при Игоре поселился со своими
шатрами 24
недалеко от России? Они боялись храброго Святослава, но когда узнали, что он
ушел далеко от своей земли, напали на Киев, а Русский воевода Претич и с ним небольшая
часть войска стояли на другой стороне реки Днепр, так что бедные Киевские жители не могли
даже сообщить своим защитникам, что они в опасности. В это время Русская столица и все
семейство Святослава, наверное, погибли бы, если бы не нашелся один смелый
пятнадцатилетний мальчик, который спас их.
Он надел такую же одежду, какую носили Печенеги, взял в руку уздечку и вышел из города в
поле будто бы искать свою лошадь. Печенеги не заметили, что это Русский, и пропустили его
через все свое войско. Когда же юноша дошел до берега, то сбросил с себя одежду и поплыл.
Тут опомнились неприятели и пустили в него множество стрел; но смельчак был уже далеко, в
кругу своих, которые встретили его в лодке. Претич, узнав от него, что Киев в опасности и уже
хочет сдаться, тотчас велел своим воинам приготовиться к сражению и на рассвете поехал на
лодках к городу с громкой военной музыкой. Печенеги, которые боялись одного имени
Святослава, ужасно испугались, думая со страхом, что сам Святослав возвратился из Болгарии.
Тут уж им было не до того, чтобы идти к Киеву: они думали, как бы самим спастись, и тотчас
же удалились от города, а жители Киева с радостью вышли навстречу своим избавителям.
Тогда в Киеве было очень весело — и вы, наверное, догадаетесь, что доброму молодому
Киевлянину было всех веселее! Он сделал больше, чем Претич и все его воины: он мог сказать
себе: «Я хотел умереть за мое Отечество и за детей моего государя! Я спас всех!..» Вы можете
представить себе, как щедро наградил его Святослав, который вскоре после этого приехал в
Киев! Печенеги же были наказаны за свою дерзость: Святослав прогнал их далеко от границ
своего государства.
Но скоро ему наскучила тихая жизнь в Киеве: он хотел опять возвратиться в любимую
Болгарию, где было много золота, серебра, вина, меду и всяких плодов. Чтобы скорее
исполнить свое желание, он поручил государство трем своим сыновьям и, приказав им между
собой жить дружно, сам отправился в Болгарию. Но Болгарские жители встретили его совсем
не с такой любовью, с какой проводили Киевляне: он не был их природным государем, и
потому неудивительно, что они не очень его любили. К тому же их сосед, Греческий император
Иоанн Цимисхий (то есть Малорослый), совсем не желал видеть храброго Святослава в таком
близком соседстве с Грецией и старался всеми силами вытеснить его из Болгарии. Он даже
собрал войско и сам выступил против Святослава, который, потеряв свою Болгарскую столицу
Переяславец, вынужден был укрыться в городе Доростол 25
.
Иоанн со своим войском окружил этот город. Греков было так много, что Святославу и его
воинам нечего было и думать о спасении. Но здесь-то и доказал Русский князь, что он был
героем. Когда его воины, терпевшие больше двух месяцев голод и страдая от ран, стали
советовать ему просить мира у неприятеля или убежать ночью в Отечество, Святослав сказал:
«Нет, друзья мои! Могут ли жить весело те, которые спасутся бегством? Победим или умрем!
Мертвым срама нет! Я пойду вперед, и когда положу свою голову, тогда делайте, что хотите!».
«Мертвым срама нет!» — это замечательное восклицание Святослава повторено у Жуковского
в его «Певце во стане Российских воинов», когда он, согласно понятиям Скандинавов, считает,
что тени наших древних героев носятся над полем битвы:
«Смотрите, в грозной красоте,
Воздушными полками,
Их тени мчатся в высоте

Над нашими шатрами…
О Святослав, бичь древних лет,
Се твой полет орлиный.
„Погибнем! Мертвым срама нет!“
Гремит перед дружиной*».
Такие слова храброго князя настолько ободрили воинов, что они громко воскликнули: «Где
ляжет голова твоя, государь, там лягут и наши!» На другой же день они вышли из города
навстречу неприятелям. Несмотря на то, что Греков было гораздо больше, долго нельзя было
понять, кто победит: так храбро сражались русские! Но вдруг прямо им в лицо подул страшный
ветер. Бедное войско Святослава не могло продолжать сражения из-за густой пыли, и Греки
стали победителями.
Раненый Святослав, чувствуя, что несколько его храбрых воинов не могут победить сильного
войска Греков, согласился, наконец, просить мира. Иоанн Цимисхий обрадовался этому, и два
знаменитые врага помирились. Они оба желали видеть друг друга. Это свидание было на
берегу Дуная. Император Иоанн приехал верхом, его платье сияло золотом и дорогими
каменьями; со всех сторон его окружали воины в блестящих латах. Святослав приплыл к
берегу в лодке, сам гребя веслами. Его простая белая одежда не имела никаких украшений,
только в одном ухе светлела золотая серьга с двумя жемчужинами и рубином; но вид его был
так важен, в его голубых глазах было так много величия и благородства, что Иоанн невольно
почувствовал почтение к Русскому герою и сошел с лошади. Святослав пристально посмотрел
на него, немного поговорил с ним и отъехал от берега.
Весело отправился в Грецию Иоанн; грустно было плыть к Киеву Святославу, в первый раз
побежденному! Злые Печенеги, зная, что Русских осталось в живых немного, ждали их на
берегах Днепра. Старый Свенельд, который был воеводой еще при Игоре, советовал своему
государю проехать опасное место сухим путем; но храбрый князь часто был безрассудно смел
и, несмотря на то, что его войско было очень мало, пустился навстречу опасности. Печенеги,
которых много было на берегу, бросились на Русских, как только их увидели, и гордый,
бесстрашный Святослав был убит в этом сражении! Только один Свенельд и несколько воинов
спаслись и сказали Киевлянам о смерти их государя.
Куря, князь Печенегов, отрубил голову Святославу и из черепа велел сделать чашу, в которой
подавали вино на праздниках.
Сыновья Святослава от 972 до 980 года
Святослав, уезжая последний раз в Болгарию, разделил все свое государство на три части:
старшему сыну, Ярополку, отдал Киев; среднему, Олегу, — Древлянскую землю; младшему,
Владимиру, — Новгород. Это разделение имело несчастные последствия: вместо одного
государя было три одновременно. Там, где распоряжается не один, а несколько начальников,
дела идут всегда плохо, и понятно, отчего это бывает. Несколько начальников не могут иметь
одинаковый нрав, и часто что нравится одному, то сердит другого, а где ссорятся старшие, там
и младшие не могут жить в дружбе. Хотя Святослав и приказал двум младшим сыновьям
уважать и слушаться старшего брата Ярополка и назвал его великим князем Киевским, а тех —
удельными князьями, они плохо исполняли приказание отца, и оттого все оказались очень
несчастливы. Вы пожалеете их, когда услышите их историю.
Прежде всего поссорились Ярополк и Олег. В этом виноват был старый воевода Свенельд,
который ненавидел Олега за то, что он однажды на охоте убил — может быть, и ненарочно —
его сына Люта. С тех пор он беспрестанно наговаривал Ярополку на Олега и, наконец, убедил

его пойти войной на Древлянскую землю.
Олег, услышав, что брат идет на него, также собрал своих воинов, но Ярополк победил их и
заставил бежать назад: в суматохе они так тесно столпились на мосту у города Овруча, где жил
Олег, что нечаянно столкнули своего князя в глубокий ров. За ним упало туда множество
людей и лошадей. Несчастного раздавили до смерти.
Ярополк, который хоть и был легковерен и ветрен, но совсем не имел злого сердца, хотел
видеть брата, и ему показали его тело, все в ранах и в крови.
Тогда бедный князь забыл, что он победитель: не чувствовал ничего, кроме ужасных мучений
совести, плакал и рвал на себе волосы, но всей своей горестью и слезами не мог воскресить
брата!
Владимир, князь Новгородский, узнав, что Ярополк завоевал Древлянскую область, испугался
и убежал из своей столицы к Варягам, в ту землю, откуда приехал его прадед Рюрик. Ярополк
скоро забыл убежавшего брата, а в Новгород послал своих посадников, или наместников 26
, то
есть таких людей, которые вместо него управляли бы этой областью.
Но Владимир недаром жил у Варягов. Через два года он набрал там сильное войско и пришел в
свой Новгород, выгнал оттуда посадников Ярополка и послал их сказать брату, что он идет
наказать его за смерть Олега. Между тем он знал, что у Ярополка была прекрасная невеста,
дочь князя Полоцкого. Рогнеда — так звали ее — была так хороша, мила и умна, что Владимир
никак не хотел уступить ее брату и стал свататься к ней. Но Рогнеда уже обещала выйти за
Ярополка: как же ей можно было стать невестой Владимира? Она отказала. Владимир был так
раздражен этим отказом, что, придя с войском в Полоцк, лишил жизни ее отца, двух братьев и
женился на бедной Рогнеде. Каково же ей было выйти за такого человека, который был
причиной смерти ее отца и братьев? Несчастная столько плакала и была всегда так печальна,
что ее прозвали Гориславой.
Вскоре после свадьбы Владимир пошел к Киеву. Ярополк не смел выйти со своим войском
навстречу брату и укрылся в городе. Здесь Ярополк опять потерпел неудачу оттого, что часто
слушал чужие советы и, не рассуждая, верил своим любимцам. Так, один из них, прельщенный
дарами Владимира, посоветовал ему уйти из Киева в маленький город Родню, лежавший
недалеко от Киева.
Как только он сделал это, Владимир вошел в Киев и окружил войском Родню. Тогда тот же
изменник начал уговаривать Ярополка помириться с братом и отправиться к нему в Киевский
дворец.
Ярополк и здесь послушал злодея: поехал вместе с ним в Киев и потом во дворец брата. Только
они вошли в сени, как два Варяга бросились на несчастного Ярополка и убили его! Ужасно,
ужасно слышать, что брат погиб в доме своего брата! Но так часто случалось у народов, еще не
знавших истинного Бога, у жалких идолопоклонников! Они считали долгом мстить за обиды, и
Владимир, наказывая одного брата за смерть другого, наверное, думал, что исполняет дело,
приятное его богам.
Крещение Руси от 980 до 988 года
Можно ли было ожидать, милые читатели, чтобы этот князь Владимир, бывший виновником
гибели брата и несчастья бедной красавицы Рогнеды, станет потом добрейшим государем и
первым благодетелем своего народа? Вот какие чудеса может Бог делать с теми людьми,

которые искренне раскаиваются и сожалеют о своих плохих делах!
С самого начала своего княжения Владимир старался победами и славой заставить свой народ
забыть его прежнюю жизнь. Он завоевал у Польского короля Галицию 27
, или города
Червенские; победил Болгар, народ, живший на берегах Волги; к северу увеличил Россию до
самого Балтийского моря. Кроме этих завоеваний, он старался прославиться и хорошими
качествами: сердце его сделалось добрее, нрав спокойнее. Он очень любил свой народ,
заботился о его счастье, мог уже не наказывать того, кто обижал его, мог даже прощать самых
жестоких своих врагов, в числе которых была его супруга, Рогнеда-Горислава. Эта несчастная
государыня так много печалилась, что стала почти безумной от слез. Однажды она вздумала
отомстить Владимиру за все горести, которые терпела от него, и уже вошла с ножом в руке в ту
комнату, где он спал крепким сном. К счастью, Владимир вдруг проснулся и в первую минуту
гнева хотел наказать смертью такое злодейство. Но увидел слезы своего маленького сына
Изяслава и услышал трогательные слова: «Отец! Если хочешь один жить, возьми меч свой и
убей прежде меня, чтобы не увидел я смерти моей матери». Этими словами малютка просил
помиловать мать. Владимир простил ее и, по совету бояр, построил для нее на ее родине, в
нынешних Минских землях, новый город. Он назвал его по имени сына Изяславлем и отправил
туда их обоих.
Чтобы успокоить свою совесть, которая все еще напоминала ему об убитом брате, Владимир
часто приносил жертвы своим богам и даже сделал одного нового идола с серебряной головой.
Но могли ли утешить его бесчувственные боги, как бы усердно он ни молился им? Нет, он
начинал понимать, как и его бабушка Ольга, что такие боги не могут быть истинными богами,
но не знал, какая вера лучше всех: в Киеве были и Магометане*, и Иудеи*, и Римские
католики*, и Греки*. Каждый из них хвалил свою веру. Владимир, не зная, кого слушать, решил
отправить десять человек в разные земли, чтоб узнать, какой народ лучше всех понимает
истинного Бога. Его послы объездили много государств, и больше всего им понравилось
благочестие Греков и святое служение в их церквах. С восхищением рассказывали они
великому князю о Греческой вере. Владимир радовался, что, наконец, может молиться
истинному Богу, и предпочел принять христианскую веру от Греков.
Но знаменитому Русскому князю, привыкшему всегда повелевать, казалось унизительным с
покорностью просить крещения у Греков, прежних врагов его Отечества, и поэтому, отправляя
послов в Константинополь к императорам Василию и Константину, он просил у них не одной
веры христианской, но вместе с нею и руки их сестры, царевны Анны. Умный Владимир знал,
что, став братом императоров, он мог уже, не стыдясь, называть их своими просветителями в
истинной вере.
Греки еще со времен Олега начали бояться храбрых Русских князей; Владимир уже завоевал
их богатый город Корсунь и угрожал идти с войском к Константинополю, если ему откажут в
руке царевны. Итак, императоры должны были умолять свою сестру выйти за Русского
государя. Царевна горько плакала, желая лучше умереть, чем расстаться с родными и
Отечеством. Но Бог призывал ее просветить идолопоклонников. Могла ли она не повиноваться
Ему? Добрая царевна со слезами простилась с братьями и отправилась на корабле в Корсунь,
где ее ждал жених. Кроме придворных, с ней поехало много священников для крещения
Владимира и Русской земли.
Народ в Корсуни с радостью спешил на берег встретить прекрасную невесту, называл ее своей
спасительницей, дивился ее красоте и приветливости. Но великий князь, с нетерпением
ожидавший ее, не был так же счастлив, как его народ: в то время у него болели глаза, так что

он ничего не видел. Он мог только плакать о своем несчастье и благодарить царевну за жертву,
которую она принесла.
Анна, как Ангел-хранитель, посланный Владимиру Богом, просила его тотчас креститься.
Великий князь послушал совета своей благочестивой невесты и за это был щедро награжден
Богом. Как только епископ* Корсунский и священник* Константинопольский в церкви
приступили к совершению обряда крещения Владимира и епископ возложил руку на
новокрещаемого, его больные глаза открылись, и он увидел Божий храм, где раздавалось
святое пение, увидел свою прелестную невесту и вместе с ней упал на колени благодарить
милосердного и всемогущего Бога! О! Как сильно он чувствовал тогда, что молится истинному
Богу, а не своим прежним идолам! Бояре и его дружина, удивляясь такому чуду, также
крестились в христианскую веру и потом весело праздновали свадьбу государя с царевной.
Прекрасная Анна уже не плакала, как в то время, когда уезжала из Константинополя: она, как
усердная христианка, радовалась, что избавила своего супруга и его народ от ужасного
несчастья быть идолопоклонниками, потому что с тех пор все Русские начали креститься в
Христианскую веру.
Когда великий князь возвратился в Киев с молодой супругой и со всем своим двором, то
прежде всего он велел жечь и рубить всех идолов, а главного из них, Перуна с серебряной
головой, — бросить в реку. Потом приказал всем Киевлянам явиться на другой день на берег
Днепра. Тогда-то открылось чудесное, несравненное зрелище. Священники освятили Днепр и
начали крещение народа. Взрослые люди вошли в воду; маленькие дети были на руках отцов и
матерей, между тем как на берегу стояли великий князь, его супруга, бояре и воины,
крещенные еще в Корсуни. Они стояли в тихом благоговении и усердно молились за новых
христиан. В эту торжественную минуту Владимир поднял руки к небу и сказал: «Творец неба и
земли! Благослови сих новых детей Твоих! Дай им познать Тебя, Бога истинного, и утверди
веру их».
Так крестились наши предки, и такое усердие к Богу было не только в Киеве, но и во всем
Русском государстве: везде народ оставлял идолов и с радостью принимал христианскую веру.
Владимир христианин от 988 до 1015 года
Владимир после крещения еще больше прославился добрыми делами. Он уже не думал о
завоевании чужих государств, а больше всего заботился о просвещении своих подданных:
открывал для них училища, строил церкви, заботился, как отец, о всех бедных; на его
княжеском дворе они могли в любое время получать пищу и деньги; больным же, которые не
могли выходить из своих домов, великий князь приказывал развозить съестные припасы: хлеб,
рыбу, мед и даже квас в бочках. Он стал, наконец, так милостив, что самых ужасных злодеев
боялся наказывать смертью и позволял им откупаться от наказания деньгами. Такое денежное
наказание называлось вира 28
и было тяжко для преступников, потому что деньги в то время
были очень редки. Однако Владимир скоро отменил эту виру, потому что священники
объяснили ему, что Бог не только позволяет, но даже велит наказывать дурных людей, чтобы
они не обижали добрых.
Одним словом, все добродетели, которыми великий князь старался загладить свои прежние
дурные поступки, были так велики и угодны Богу, что наша Церковь назвала его Святым и
Равноапостольным. Он заслужил это название, потому что с таким же усердием, как и святые
Апостолы 29
, старался просвещать верой в Иисуса Христа своих подданных —
идолопоклонников.

В старости добрый Владимир имел большое огорчение. Но прежде, нежели вы узнаете, какое
это было огорчение, надо рассказать вам о семействе великого князя. Оно было очень велико,
потому что до Греческой царевны Анны, его последней супруги, было у него еще четыре жены.
Вы помните, что первой была несчастная Рогнеда. От нее он имел четырех сыновей: Изяслава,
Мстислава, Ярослава и Всеволода. От трех других — Вышеслава, Святослава, Мстислава,
Бориса и Глеба. Кроме того, он еще усыновил Святополка, сына своего убитого брата
Ярополка. Владимир называл этого племянника своим старшим сыном, потому что все его
родные дети были моложе Святополка.
Все эти князья были еще маленькие, когда Владимир сделал их своими наместниками в разных
областях государства и послал их туда с умными воспитателями, которых называли тогда
пестунами 30
. Владимир приказал им управлять областями, пока не вырастут его сыновья.
Прошло много лет: все маленькие дети Владимира стали храбрыми князьями. Один из них,
Ярослав, управлял Новгородом. Новгородцы еще во времена малолетства Святослава
считались беспокойным народом, и только умная княгиня Ольга могла усмирить их гордость.
При Владимире они опять забыли свой долг к государю и захотели быть вольными. Ярослав
вместо того, чтобы удержать непослушных подданных своего отца и государя от такого дурного
поступка, взял их сторону и послал сказать Владимиру, что Новгород не намерен больше
платить ему обыкновенную дань и не хочет быть под его властью.
Вы можете представить себе, каково было Владимиру услышать известие, что один из его
старших сыновей осмелился не повиноваться ему! Тогда-то он понял, что нельзя было делить
Россию на многие уделы, тогда-то он почувствовал, какие ссоры и несогласия начнутся после
его смерти! Эти размышления о несчастье любезного Отечества, без сомнения, были очень
горестны для души Владимира: он занемог и вскоре скончался в своем загородном дворце
Берестове. Народ безутешно плакал о добром государе, бедные — о благодетеле! Долго
рассказывали и в России, и в чужих землях о славном княжении великого князя Владимира I;
много говорили о его богатых пирах и славных богатырях его времени. Об их приключениях
даже сочинили былины: и теперь мы с удовольствием читаем эти былины и дивимся силе Ильи
Муромца, Добрыни Новгородского, Рогдая и других богатырей Владимира. Сказки, при всех
своих несуразностях, очень помогают в изучении истории, потому что из них можно узнать о
нравах и обычаях того времени; например, в былинах о богатырях Владимира мы видим, что он
очень любил своих храбрых воинов, что он щедро награждал их за верную службу, что
устраивал для них веселые праздники в своем дворце.
В Послании поэта Василия Жуковского к Воейкову есть описание, прекрасно изображающее
время Владимира со многими особенностями, отличавшими это славное княжение. Здесь вы
услышите и о его богатырях, и о многих чудах и чудесах, которым верили наши добродушные
предки, услышите и песню, которую пела одна из Русских княгинь, проводившая своего
супруга на войну и горько плакавшая о нем; услышите… Но зачем заранее говорить вам, вот,
читайте. Поэт видит перед собой давно минувшие времена:
«…Я вижу древни чудеса:
Вот наше Солнышко-краса
Владимир-князь с богатырями;
Вот Днепр кипит между скалами;
Вот златоверхий Киев град;
И басурманов 31
тьмы, как пурги,
Вокруг зубчатых стен кипят;
Сверкают шлемы и кольчуги;
От кликов, топота коней,

От стука палиц, свиста пращей 32
Далеко слышен гул дрожащий;
Вот дивной облечен броней
Добрыня, богатырь могучий,
И конь его, Златокопыт;
Чрез степи и леса дремучи
Не скачет витязь, а летит,
Громя Зилантов и Полканов,
И ведьм, и чуд, и великанов;
И в тайне девица-краса
За дальни степи и леса
Вослед ему летит душою,
Склоняся на руку главою,
На путь из терема глядит
И так в раздумьи говорит:
„О ветер, ветер! Что ты вьешься?
Ты не от милого несешься,
Ты не принес веселья мне;
Играй с касаткой в вышине,
По поднебесью с облаками,
По синю морю с кораблями —
Стрелу пернатую отвей
От друга-радости моей“.
Краса-девица ноет, плачет;
А друг по долам, холмам скачет,
Летя за тридевять земель;
Ему сыра земля — постель;
Возглавье — щит; ночлег — дубрава;
Там бьется с Бабою-Ягой;
Там из ручья с живой водой
Под стражем змея шестиглава
Кувшином черпает златым:
Там машет дубом перед ним
Косматый людоед Дубыня;
Там заслоняет путь Горыня;
И вот внезапно занесен
В жилище чародеев он:
Пред ним чернеет лес ужасный,
Сияет блеск в дали прекрасной,
Чем ближе он, тем дале свет,
То тяжкий филина полет,
То вранов раздается рокот;
То слышится Русалки 33
хохот;
То вдруг из-за седого пня
Выходит леший 34
козлоногий;
И вдруг стоят пред ним чертоги 35
,
Как будто слиты из огня —
Дворец волшебный Царь-девицы».
Дол — безлесая долина или равнина.

Дубрава — дубовый лес.
Не правда ли, мои милые читатели, много чудес было в княжение Красного Солнышка? — так
народ называл Владимира. Эти чудеса, увеличиваясь в рассказах, переходивших от одного
поколения к другому, разливают какой-то поэтический свет на все приключения того
отдаленного времени. Не только важнейшие из них, которыми было так богато княжение
Владимира I, но даже и обыкновенные. Например, пиры и праздники при его дворе содержали
в себе что-то особенное. На этих праздниках великий князь и его семейство от души угощали
своих гостей и не сердились даже тогда, когда эти гости от больших кружек вина и меда
делались очень веселы и смело говорили все, что думали. Так, однажды они сказали, что
стыдно славному Русскому государю подавать за своим столом деревянные ложки. Владимир,
услышав это, приказал сделать для них серебряные и сказал при этом: «Серебром и золотом не
достанешь верной дружины, а с нею я достану много серебра и золота».
Вы видите, что Русские государи всегда были добры к своим подданным и ласковы с ними.
Друзья мои, любовь к народу всегда была врожденным чувством наших государей. Но зато и
народ всегда любил их! Вы, наверное, заметили это в то время, когда читали, что воины
Святослава хотели с радостью умереть вместе с ним при Доростоле. Вы заметили это и тогда,
когда по одному повелению Владимира весь народ крестился в христианскую веру и из любви к
государю решился оставить своих прежних богов. Вы увидите эту любовь и потом на
протяжении всей нашей истории; вы найдете ее и в молоденьких ваших сердцах. Берегите же
эту взаимную любовь: в ней заключается счастье вашей жизни и слава вашего Отечества!
Святополк окаянный от 1015 до 1019 года
То, что предчувствовал Владимир перед своей смертью, исполнилось: несчастья его детей и
Русской земли начались прежде, чем его похоронили. Его племянник, Святополк, которого он
называл старшим сыном, был во время его кончины в Киеве. Этот гордый, злой и хитрый князь
не мог простить Владимиру убийство своего отца Ярополка, и несмотря на все благодеяния,
которыми великий князь осыпал его и которыми старался загладить преступление своей
молодости, Святополк всегда оставался непримиримым врагом дяди. Как только он узнал о его
смерти, тотчас объявил народу, что он Киевский государь, и отправил четырех злодеев убить
Бориса, любимого сына Владимира, которого отец незадолго перед кончиной послал с войском
усмирять Печенегов.
Борис был молодой человек, прекрасный душой и телом, кроткий, благочестивый, умный и
храбрый. Он уже усмирил Печенегов и стоял с войском в лагере при реке Альте, когда было
получено известие о смерти Владимира и о новом Киевском государе, Святополке. Огорченный
Борис плакал о нежно любимом отце, молился о его душе и не думал обижаться на то, что его
двоюродный брат завладел престолом; напротив, он даже молился за него в ту самую минуту,
когда убийцы уже были в лагере и подошли к его палатке.
Они услышали нежный голос Бориса, читавшего молитвы, и задрожали от страха так, что
должны были остановиться. Но голос скоро смолк: Борис закончил молитву и лег в постель.
Тогда злодеи опять стали смелыми: они вбежали в палатку, убили доброго князя и его верного
отрока Георгия. Святополк наградил четырех убийц, которые так удачно исполнили его
поручение, и, может быть, их же отправил к другому сыну Владимира, князю Муромскому
— Глебу. И этот князь, во всем похожий на своего брата Бориса и его искреннейший друг,
также был убит подкупленным злодеем, которого звали Торчин. Его тело было положено
вместе с телом Бориса, и оба брата признаны нашей Церковью святыми.
Но жестокому Святополку казалось мало погубить двух братьев: он приказал убить и третьего

— Святослава, князя Древлянского. Такие злодейства не могли долго оставаться без
наказания. Ярослав, князь Новгородский, отомстил убийце трех своих братьев. Он нанял
Варягов, вместе с ними и Новгородцами пришел к Киеву и на берегах Альты, на том самом
месте, где погиб святой Борис, победил своего жестокосердного брата.
Святополк убежал далеко из Отечества, в густые леса Богемии, но и там совершенные им
преступления постоянно представлялись ему; мысль о них так мучила его совесть, что он,
наконец, лишился рассудка и умер на чужой стороне без родных и друзей. Никто не плакал и
даже не сожалел об этом несчастном князе, и все называли его Окаянным.
Великий князь Ярослав I Владимирович от 1019 до 1054 года
Ярослав Новгородский, победив Святополка, вошел в Киев и один стал великим князем почти
всей Руси. Только два княжества не принадлежали ему: Тмутараканское, лежавшее на берегу
Азовского моря, и Полоцкое. В первом княжил последний оставшийся в живых его брат
Мстислав, прозванный Удалым, а Полоцкой областью владели дети его старшего брата
Изяслава, того самого, который, еще будучи ребенком, спас свою мать Рогнеду от государева
гнева и смерти.
Мстислава недаром называли Удалым: он был очень храбр, силен и любил войну. Народы,
жившие около его владений, скоро испытали это: он победил Хазар и Касогов. Прослыв
знаменитым победителем, Мстислав думал, что уже стыдно быть государем только одной
Тмутороканской области, и пошел с покоренными народами к Киеву. Ярослав опять прибегнул
к своим храбрым помощникам, Варягам, и вместе с ними и со своей собственной дружиной
встретил брата у города Листвена, в Черниговской губернии. Началось сражение. Бог как
будто бы для того, чтоб показать, как гневит Его ссора двух братьев, покрыл все небо черными
тучами; непрерывно сверкали яркие молнии, дождь с шумом лил на сражавшихся, но они
ничего не видели и не слышали: все их мысли были заняты битвой. Это была отчаянная битва.
Оба войска были храбры, ни одно не хотело уступить другому победы; наконец, Мстислав,
никогда не знавший неудач, и на этот раз остался победителем. Но он не поступил так, как
поступали в то время все храбрые и сильные люди: он не воспользовался своим счастьем, не
присвоил себе всего владения брата, а предложил ему помириться и разделить Русь на две
части: Ярославу как старшему он отдал Киев; себе взял Чернигов. Днепр был границей между
их владениями; все земли, лежавшие по левую сторону этой реки, принадлежали Мстиславу;
все другие, на правой стороне — Ярославу.
Настало спокойное время для Русской земли: примирившиеся братья уже никогда больше не
ссорились, а заботились о счастье своих подданных. Через десять лет после их примирения
Мстислав заболел и скоро скончался. После него не осталось наследников, и Ярослав, получив
в свое владение всю часть брата, один стал государем Руси.
В его княжение наше Отечество очень прославилось: он был князь умный, храбрый,
богобоязливый, справедливый и заботился не столько о завоеваниях и победах, сколько о
счастье своего народа, и так как он знал, что нельзя быть счастливым без веры в Иисуса
Христа и просвещения, то старался, чтобы его подданные были истинными христианами, велел
переводить священные книги с греческого языка на славянский, даже переписывал сам
многие из них для народного употребления; открывал училища в своих городах; уговаривал
подданных отдавать туда детей; вызывал из иностранных государств художников для
украшения Киевских церквей и дворцов; собрал все законы, по которым его предки управляли
Русской землей, и приказал написать их: это была первая книга Русских законов. Она
называется Русской Правдой. Одним словом, слава Ярослава была так велика, что и
отдаленные государи уважали знаменитого Русского князя и считали за честь быть его

союзниками и родственниками: Французский король Генрих I женился на одной из его
дочерей, княжне Анне; другая была замужем за Венгерским королем, а третья — за Гаральдом
Смелым, Норвежским принцем, ставшим впоследствии Норвежским королем.
Замужество этой последней княжны соединялось с обстоятельствами, особенно любопытными
в историческом отношении и доказывающими, какое почетное место занимал Ярослав среди
государей тогдашней Европы. В молодости Гаральд оставил Отечество и приехал служить ко
двору Ярослава. В это время у великого Русского князя уже были три прелестные дочери:
Елизавета, Анна и Анастасия. Молодой принц восхищен был первой, но, едва начав свою
службу и не успев еще отличиться знаменитыми подвигами, он не смел думать о ее руке:
государь, столь могущественный, как Ярослав, мог обещать свою дочь только такому принцу,
который был бы известен своей славой. И вот Гаральд решил заслужить эту славу и для этого
прежде всего отправился в Константинополь и там поступил на службу к Восточному
императору, потом в Африке и Сицилии воевал с неверными; был в Иерусалиме, чтобы
поклониться святым местам, и через несколько лет, покрытый славой, возвратился в Россию и
получил награду, для которой подвергался всем опасностям, — получил руку великой княжны.
Гаральд не только был героем, что доказывает его прозвище — Смелый, но и поэтом: во время
своих походов он сочинил несколько песен, в которых трогательно выражал свою печаль из-за
разлуки с прекрасной Русской княжной. Одну из этих песен поэт Батюшков перевел с
норвежского языка на русский. Здесь Гаральд, еще не уверенный в благосклонности к нему
Елизаветы, тоскует о том, что она презирает его, и в то же время описывает свои смелые
подвиги. Очень любопытно послушать его.
Песнь Гаральда Смелого
Мы, други, летали по бурным морям,
От родины милой летали далеко!
На суше, на море мы бились жестоко;
И море, и суша покорствуют нам.
О, други! Как сердце у смелых кипело,
Когда мы, содвинув стеной корабли,
Как птицы, неслись станицей 36
веселой
Вкруг пажитей тучных Сиканской земли! 37
А дева Русская Гаральда презирает!
О, други! Я младость не праздно провел.
С сынами Дронтгейма* вы помните сечу? 38
Как вихрь, пред вами я мчался навстречу
Под камни и тучи свистящие стрел.
Напрасно сдвигались народы; мечами
Напрасно о наши стучали щиты:
Как бледные класы, под ливнем упали
И всадник, и пеший; владыка, и ты!
А дева Русская Гаральда презирает!
Нас было лишь трое на легком челне;
А море вздымалось, я помню, горами;
Ночь черная в полдень нависла с громами
И Гела* сияла в соленой волне.
Но волны, напрасно яряся, хлестали:
Я черпал их шлемом, работал веслом:
С Гаральдом, о други! Вы страха не знали,

И в мирную пристань влетали с челном.
А дева Русская Гаральда презирает!
Вы, други, видали меня на коне?
Вы зрели, как рушил секирой 39
твердыни,
Летая на бурном питомце пустыни
Сквозь пепел и вьюгу в пожарном огне?
Железом я ноги мои окрыляя
И лань упреждая по звонкому льду;
Я хладную влагу, рукой рассекая,
Как лебедь отважный, по морю иду.
А дева Русская Гаральда презирает!
Я в мирных родился полночи снегах,
Но рано отбросил доспехи ловитвы —
Лук грозный и лыжи, и в шумные битвы
Вас, други, с собою умчал на судах,
Но тщетно за славой летали далеко
От милой отчизны по диким морям;
Не тщетно мы бились мечами жестоко:
И море, и суша покорствуют нам!
А дева Русская Гаральда презирает!
Казалось, что Ярослав, видевший собственными глазами, что Русь только тогда может быть
сильна и счастлива, когда управляется одним государем, никогда уже не разделит ее на
несколько частей, но случилось иначе, и Ярослав, удивлявший всех своим благоразумием,
отдал государство своим пятерым сыновьям! Он думал, что его родительские наставления
удержат их от ссор и тогда, когда его не будет на свете, и потому перед смертью долго говорил
с ними; напомнил им, сколько несчастий терпели их предки от разногласий; просил их не
забывать, что все они как дети одного отца и одной матери должны искренно любить друг
друга; приказал им слушаться во всем старшего брата, как отца и государя, и умер спокойно,
думая, что они никогда не забудут родительского завещания.
Ему было более семидесяти лет. Народ искренно плакал о славном государе, который так
много заботился о его пользе и счастье; но больше всех плакали Новгородцы: Ярослав их
особенно любил за верную службу и привязанность к нему. Он дал им много преимуществ,
каких не имели его другие подданные, и даже позволил им самим выбирать своих князей.
Прошло много веков, а Новгородцы все еще помнили и любили своего незабвенного князя; все
еще пользовались теми выгодами, которые он предоставил им; все еще называли Двором
Ярослава то место, где собирались для обсуждения своих дел.
Кудесники от 1054 до 1078 года
Наверное, никто из вас, милые дети, не поверит теперь глупым сказкам о колдунах и
волшебниках, если бы и вздумалось какой-нибудь простодушной нянюшке или шалуну-
товарищу попугать вас ими? Наверное, все уже понимают, что чудесные шутки, которыми нас
удивляют в театрах на Масленице и Святой неделе, получаются за счет проворства и ловкости,
а не по волшебству. Но не так рассудительны были в этих случаях наши предки. Всякий хитрый
человек, который знал больше их и умел пользоваться их незнанием, мог обмануть и напугать
их. Однако же мы не должны осуждать их за это. Теперь нам немудрено не быть суеверными: с
самых малых лет нас учат, что есть Бог, Который заботится, как отец, обо всех людях, что под
защитой Его, и не делая ничего дурного, мы ничего не должны бояться, и никаких
волшебников и колдунов на свете нет. Но наши добрые предки думали иначе: тогда еще не

прошло и ста лет после того, как они начали креститься из своей прежней, языческой веры в
христианскую; а эта их прежняя вера была наполнена такими вздорными сказками, что совсем
не удивительно, если, привыкнув с малолетства верить им, они верили и колдунам. Конечно,
Русские начали просвещаться с тех пор, как узнали веру в Иисуса Христа; но скоро ли это
просвещение могло распространиться по всему нашему Отечеству? Оно всегда было очень
велико, и долго еще в разных областях его были безрассудные люди, верившие рассказам о
прежних, славных волшебниках, которые у язычников 40
были в величайшем почтении. Дурные
люди пользовались этим легковерием и, называя себя кудесниками или колдунами,
бессовестно обманывали бедный народ, который, чтобы избавиться от их колдовства, отдавал
им с радостью все лучшее, что имел.
Но самыми злыми из таких обманщиков были два злодея, называвшие себя кудесниками 41
и
явившиеся около 1070 года в город Ростов во время случившегося там голода. Они уверяли
людей, будто бы голод происходит оттого, что женщины скрывают в своих телах хлеб, рыбу и
мед. Можно ли представить себе, что нашлось множество людей, которые поверили таким
глупостям и, почитая многих несчастных женщин колдуньями, мучили и убивали их.
К счастью, в то самое время, когда эти два злодея творили такие ужасные дела в Ростовской
области, туда приехал храбрый и умный воевода Ян, сын славного Вышаты, полководца
Ярослава. Он услышал о злых кудесниках и велел представить их к себе; но они испугались его
и убежали в Белозерск. Он поехал и туда за ними. Белозерские жители, видно, были умнее
Ростовских: они не побоялись схватить колдунов и представили их Яну.
Ян долго разговаривал с ними, старался вразумить их, какой страшный грех они совершали,
губя беззащитных женщин; но, видя упрямство, с которым они спорили с ним, и злость, с
которой защищали своих прежних богов, Ян для общего спокойствия приказал повесить их. На
другой день медведь влез на дерево, где они были повешены, и съел тела их.
Еще один кудесник явился в Новгород в то время, когда там был князем молодой и
благочестивый Глеб, сын Святослава Ярославича. Этот новый кудесник отговаривал людей
креститься в христианскую веру и успел так прельстить своими чудесами Новгородцев, что они
собрались на главной городской площади и хотели убить епископа, то есть начальника всего
духовенства в Новгороде. Епископ же не испугался, а взял в руки крест и вышел к народу,
спрашивая: «Кто за него, и кто со мною?» Князь Глеб, видя, что никто из народа не идет
прикладываться к кресту, подошел очень близко к колдуну и спросил у него: «Знаешь ли ты,
что будет завтра?» — «Все знаю», — отвечал кудесник. — «Стало быть, ты знаешь и то, что
случится с тобою сегодня?» — спросил опять князь. — «Я сделаю много чудес!» — воскликнул
мнимый волшебник. В эту самую минуту Глеб рассек ему голову топором. Решительность
смелого князя спасла от многих несчастий народ, который, увидев собственными глазами
бессилие мнимого колдуна и славу князя, верившего истинному Богу, спокойно разошелся по
домам. Этот примечательный случай рассказан поэтом Языковым:
«На месте священном, где с дедовских дней,
Счастливый дарами природы,
Народ Ярославов на воле своей
Себе избирает и ставит князей,
Полкам назначает походы
И жалует миром соседей-врагов,
Толпятся: кудесник явился из Чуди 42

К нему-то с далеких и ближних концов

Стеклись любопытные люди.
И старец-кудесник с соблазном в устах
В толпу из толпы переходит;
Народу о черных крылатых духах,
О многих и страшных своих чудесах
Твердит и руками разводит;
Святителей, церковь и святость мощей,
Христа и Пречистую Деву поносит;
Он сделает чудо — и добрых людей
На чудо пожаловать просит.
Он сладко, хитро празднословит и лжет,
Смущает умы и морочит:
Уж он-то потешит великий народ,
Уж он-то, кудесник, чрез Волхов пойдет
Водой — и ноги не замочит.
Вот вышел епископ Феодор с крестом
К народу; — народ от него отступился;
Лишь князь со своим правоверным полком
К святому кресту приложился.
И вдруг к соблазнителю твердой стопой
Подходит он, грозен и пылок:
„Кудесник! Скажи мне, что будет с тобой?“
Замялся кудесник — и сам он не свой,
И жмется, и чешет затылок.
— Я сделаю чудо. — „Безумный старик,
Солгал ты!“ — и княжеской данью своею
Он поднял топор свой тяжелый и вмиг
Чело 43
раздвоил чародею».
Были и такие дурные люди, которые пугали народ разными глупыми предсказаниями,
например говорили, будто бы земля перевернется, реки потекут вспять и все земли перейдут
из одного места в другое, так, что где была Россия — там будет Греция, а где была Греция —
там будет Россия. Иные люди смеялись над такими предсказаниями, другие верили им и
тревожились, потому что в те времена думали, что всякое необыкновенное происшествие
предвещало что-нибудь дурное. Эта несправедливая мысль утвердилась в народе еще больше в
то несчастное время, когда после смерти Ярослава наше Отечество опять разделилось и
страдало от бесконечных ссор своих князей. То в одной области люди гибли от войны за какую-
нибудь небольшую обиду, нанесенную их государю его братом; то в другой — от набега
соседних народов, которые умели пользоваться слабостью несогласных жителей; то в третьей
— от голода; а этот голод очень часто случался оттого, что все взрослые люди уходили на
войну и некому было обрабатывать поля.
Такие несчастья могли быть предсказаны нашим предкам не одними хитрыми обманщиками, а
каждым человеком, видевшим, что их государством правило пять государей. Из пяти сыновей
Ярослава, имена которых Изяслав, Святослав, Всеволод, Игорь и Вячеслав, старший Изяслав
был великим князем, другие же четверо — удельными князьями. Кроме того, вы помните, было
еще особенное княжество Полоцкое, принадлежавшее потомкам Рогнеды, или Гориславы. В
это время государем там был молодой и храбрый Всеслав.
Все эти шесть Русских государей жили очень недружно. Всеслав ненавидел своих
родственников и называл себя законным наследником великого княжества, потому что его

дедушка был старшим сыном святого Владимира. Ярославичи также ссорились друг с другом
за наследственные области: каждому хотелось иметь больше других. Великий князь Изяслав
вынужден был даже два раза бежать из России и просить помощи у чужих государей. Он
возвратился в Отечество только тогда, когда из его четырех братьев в живых остался только
один Всеволод. Этот добрый брат, узнав о возвращении Изяслава, встретил его с войском, как
государя, далеко от столицы и торжественно привез в Киев, уступил ему великое княжение, а
сам довольствовался только Черниговской областью.
Но несчастный Изяслав ненадолго успокоился: через год после своего возвращения в
Отечество он был убит в сражении с племянниками Олегом Святославичем и Борисом
Вячеславичем.
Ссоры князей от 1078 до 1097 года
Вы, конечно, удивляетесь, читатели мои, что великий князь Изяслав Ярославич погиб в
сражении с племянниками? Но, к несчастью, это была правда: примеру отцов следовали и
дети, и как недружно жили между собой сыновья Ярослава, точно так же жили и его внуки.
Самые примечательные из них были: Святополк — сын Изяслава; Олег и Давид — сыновья
Святослава; Владимир — сын Всеволода; Давид — сын Игоря; Борис — сын Вячеслава и еще
внуки шестого сына Ярослава, умершего в молодые годы, — Володарь и Василько
Ростиславичи.
Знаменитейшими из этих князей были Олег и Владимир. Бог одарил их самыми большими
способностями: они были очень умны, храбры, великодушны. Владимир получил даже за
военные заслуги название Мономаха 44
, что по-гречески значит «единоборец». Впоследствии
вы еще услышите об этом славном князе. Но все достоинства его и Олега много теряли оттого,
что они не любили друг друга и жили совсем не так, как должны жить братья. Это же можно
сказать и о всех других Русских князьях того времени. Главной причиной их разногласий были
споры за уделы 45
и то, что младшим поколениям князей вовсе не давалось уделов. Оттого и
зачинщиками споров были чаще всего младшие; но нельзя слишком сильно обвинять их,
потому что нередко их отцы и дяди поступали несправедливо. Так, Изяслав и Всеволод лишили
некоторых своих молодых племянников наследных владений их отцов. Обиженные князья
удалились в отдаленную Тмутороканскую область и думали, как бы отомстить дядям за обиду.
Скоро они нашли для этого средство.
Вы помните страшных Печенегов, которые сделали много зла нашим предкам при Игоре и
Святославе? Со времен святого Владимира, прогнавшего их далеко от своего государства, не
слышно было об этих непримиримых врагах России; но при Изяславе Ярославиче появился в
тех местах, где они жили, другой народ одного с ними племени и нрава. Этим народом были
Половцы 46
. Они были так же злы, так же дики и необразованны, как Печенеги. Всякий, кому
нужны были безжалостные воины, мог нанимать их, и за деньги они готовы были драться даже
с родными братьями.
Вот с ними-то молодые, обиженные князья надеялись отомстить дядям, и двое из них, Олег
Святославич и Борис Вячеславич, наняв целые толпы злых Половцев, вступили в Черниговское
княжество, где был тогда князем Всеволод.
Защитниками его были: храбрый сын его, Владимир Мономах, и брат, великий князь Изяслав.
Здесь-то была первая ссора Олега и Владимира: здесь-то как вы уже слышали, был убит
Изяслав.

В старину после смерти Русского Государя, наследником становился не его сын, а его брат. И
так, хотя Изяслав I имел сыновей, но великим Киевским князем стал его брат Всеволод I
Ярославич. Княжение этого государя было очень несчастливо. Он был уже так стар и слаб, что
не мог усмирять беспокойных племянников, которые продолжали ссориться, несмотря на то,
что Всеволод многим из них дал уделы. Опорой и помощником ему был сын Мономах, которого
он сделал Черниговским князем. Это несчастное для России время с удивительной точностью
описано Жуковским в нескольких строках стихотворения «Русская слава»:
«Была пора: губительный раздор
Везде летал с хоругвию 48
кровавой;
За ним вослед бежали глад и мор;
Разбой, грабеж и мщенье были славой.
От Русских Русских кровь текла,
Губил Половчанин без страха,
Лежали грады кучей праха,
И Русь бедою поросла…
Но Русь в беде крепка была
Душой великой Мономаха».
Это было совершенно справедливо; Мономах служил отцу и храбростью, и умом своим. Он
должен был постоянно то наказывать непослушание одних двоюродных братьев, то мирить
других, то бояться третьих. Может быть, ему не удалось бы так удачно управлять ими, если бы
самый опасный и самый умный из них — Олег также бы вмешивался в эти ссоры; но он,
напротив, жил все это время очень уединенно в Тмутороканской области, которая находилась
на берегах Азовского моря, далеко от всех других Русских княжеств и считалась как бы местом
ссылки. Мы увидим потом, что Олег недаром жил там, он готовился к войне за свое наследство.
Между тем престарелый Всеволод, замечательный своим справедливым и кротким нравом,
умер после пятнадцати лет княжения. Это был последний из детей Ярослава I: наследником
его, по завещанию Ярослава, был Святополк, сын их старшего брата. Наше бедное Отечество
ни при одном из своих прежних государей не было так несчастливо, как при этом князе, не
имевшем никаких достоинств. При нем Половцы постоянно нападали на Русские деревни и
города и немилосердно грабили и жгли их. При нем Олег, собрав в шестнадцать лет свои силы
и наняв целое войско Половцев, ворвался во владения Мономаха и принудил этого храброго
князя отдать ему Черниговскую область. При нем и даже с его согласия один из Русских
князей сделал такое злодейство, что вы ужаснетесь, любезные дети. Послушайте и подивитесь,
до чего может дойти злой человек!
Съезды князей От 1097 ДО 1113 года
Князья для прекращения постоянных ссор за свои владения съехались на совет в город Любеч,
лежавший на берегах Днепра. Кроме великого князя Киевского, Святополка II Изяславича,
туда приехали Мономах, Олег, Володарь и Василько Ростиславичи, а также Давид Игоревич.
Они с общего согласия снова поделили Русские земли. Мономаху достались Переяславль,
Смоленск, Ростов, Суздаль и Бело-озеро; сыну его Мстиславу — Новгород; Олегу — Чернигов;
двум братьям Олега — Рязань и Муром; Давиду Игоревичу — Владимир Волынский; за
Володарем и Василькою Ростиславичами утвердили два города Перемышль и Теребовль,
отделенные еще прежде и отданные сыновьям Ростислава оттого, что их прадед Ярослав не
назначил им никакого удела.
Это отделение двух городов от Волыни, принадлежавшей отцу Давида Игоревича, было первою

причиною ненависти Давида к его молодым племянникам и особенно к младшему, Васильку,
которого все прославляли за ум, храбрость и доброе сердце. Видя на съезде уважение всех
своих родственников к Васильку, прекрасному и телом, и душой, слушая рассказы о его
неустрашимости, о его намерении победить без помощи других князей всех неприятелей
Отечества — и Болгар, и Поляков, и Половцев, — завистливый Давид решил погубить его,
чтобы возвратить к своей области отданный Васильку Теребовль.
Вот князья, окончив все свои дела на съезде и дав клятву жить дружно и довольствоваться
своими уделами, поехали в свои области. Один Давид Игоревич отправился не домой, а в Киев
и там напугал великого князя, сказав, что Василько хочет погубить их обоих. «Не думай, —
говорил этот злой князь Святополку, — что Василько собрал войско для войны с Поляками, как
он объявил об этом на съезде. Нет, он хочет напасть на тебя и на меня! Не будет нам обоим
покою, пока он свободен; схвати его, когда он поедет мимо Киева, и отдай мне. Я уж справлюсь
с ним!» Этого довольно было, чтобы встревожить слабого, трусливого Святополка: он поверил
всему и условился с Давидом, как заманить во дворец бедного Василька. Они позвали его к
себе в гости в то время, когда он заехал в Киевский монастырь святого Михаила помолиться
Богу.
Не подозревая обмана и полагаясь на клятву, так недавно еще данную в Любече, молодой
князь спокойно поехал во дворец дяди. Святополк с притворной лаской встретил его, привел в
комнату, где сидел Давид, и вышел будто бы за тем, чтобы велеть подать угощение. Василько
остался один со злодеем, начал дружески говорить с ним, но совесть так мучила Давида, что он
ничего не слышал и ничего не отвечал, но только беспрестанно краснел и бледнел и, наконец,
вышел из комнаты, чтобы послать убийц. Они тотчас вошли, сковали удивленного Василька и
отвели в темницу.
На другой день духовенство, бояре и народ просили Святополка не судить слишком скоро
Василька и прежде узнать, справедливо ли обвиняет его Давид; но великий князь, опять
напуганный обманщиком, отдал ему в руки несчастного племянника. Давид поручил двум
конюхам — своему и Святополка — везти Василька в Белгород. Злодеи ночью приехали в этот
город, ввели бедного князя в темную комнату, начали при нем точить нож и расстелили на
полу ковер. Василько догадался, что хотят сделать с ним убийцы, и начал сопротивляться им.
Тогда они призвали еще двух помощников, связали князя, положили его на пол, бросили доску
на грудь его и сели по концам доски, так что кости несчастного затрещали… Этого еще мало.
Пастух Святополка, бывший тут же, вырезал ему глаза! В это время бедный князь уже ничего
не помнил. Бесчувственного бросили в телегу и повезли во Владимир.
Ужасно было положение страдальца, когда дорогой он пришел в сознание и не мог видеть ни
светлого солнца, ни голубых небес, ни ярких звезд на небе! Грустно, грустно было бедному
Васильку, милые дети! Темно, очень темно перед больными глазами, но светло в его доброй
душе! Он не проклинал своих врагов, даже не роптал 49
на свою жестокую судьбу, а терпеливо
переносил свое несчастье и думал, что Богу угодно было таким образом наказать его гордое
намерение: победить всех врагов России без помощи братьев. Такие смиренные мысли были у
кроткого несчастливца и во время его печального путешествия, и при въезде во Владимир, где
жил его жестокий враг, и в самой Владимирской темнице, где его заперли тотчас по приезде.
Между тем слух об этом ужасном злодеянии скоро разнесся по всем Русским княжествам и
заставил плакать всех добрых князей. Особенно огорчены были Мономах и Олег. Они
условились наказать злодеев и пошли с войском к Киеву требовать ответа от Святополка. Этот
недостойный и малодушный князь, как обычно, испугался, свалил всю вину на Давида и
раскаялся только в том, что быстро поверил ему. Сжалясь над его слезами и страхом,

митрополит 50
и старая княгиня — вдова Всеволода — поехали в стан 51
соединенных князей
просить о том, чтобы они не раздирали Русской земли междоусобицами и помиловали
Святополка. Добрый Мономах, привыкший уважать и Божьих служителей, и свою почтенную
мачеху, согласился простить великого князя, который обещал наказать Давида.
Но долго бы бедному Васильку еще томиться в заключении, если бы его храбрый брат,
Володарь, тотчас не пошел бы во Владимирское княжество и силой не заставил бы Давида
освободить его. Обнимая друг друга, эти благородные, великодушные братья-христиане
простили своих врагов и возвратились в свои области. Для наказания же Давида князья
назначили новый съезд и наказали его тем, что его Владимирскую область: прибавили к
владениям Святополка, а ему дали другую.
Владимир Мономах от 1113 до 1125 года
Владимир Мономах в любом возрасте умел заслужить любовь всех его окружавших. В детстве
он был послушным сыном; в молодости — смелым на поле битвы, приветливым — дома,
почтительным к родителям, которые в знак особой любви к нему и за храбрость, назвали его
Мономахом; в зрелые годы он был добрым государем в своем наследственном владении, умным
советником великого князя, сострадательным благодетелем бедных, знаменитым победителем
врагов Отечества.
Слава его еще больше увеличилась в последние годы княжения Святополка: он уговорил в это
время всех князей идти на жестоких Половцев, разорявших Русскую землю. Владимир говорил
так увлекательно о счастье избавить от опасности жизнь своих соотечественников, о славе
умереть за родину, что все князья забыли на время свои ссоры и с благородным усердием
собрали воинов во всех княжествах. Согласие их давало им надежду победить, и эта надежда
исполнилась: они победили Половцев и заключили с ними самый выгодный мир. Всей славой
этой победы, всеми выгодами этого мира Россия была обязана Мономаху. Народ знал это и при
всяком удобном случае старался проявить благодарность и особенную любовь к Владимиру.
Эта любовь была так велика, что, когда великий князь Святополк умер, жители Киева
объявили, что не хотят слышать ни о каком другом государе, кроме общего любимца всех
Русских — знаменитого Мономаха. Сначала он отказывался, потому что были другие
наследники престола ближе его: Олег Черниговский и его братья — дети старшего
Владимирова дяди Святослава; но потом, видя, что в Киеве происходят ужасные беспорядки от
безначалия, согласился с желанием Киевлян, тем более, что и сам Олег, его старинный
неприятель и главный наследник великого княжения, не спорил с народом и своим молчанием
подтверждал его выбор. Такой поступок Олега показывает, как велики были и его достоинства:
надо иметь очень доброе сердце, чтоб не спорить, когда нашу собственность отдают другому,
да еще нашему врагу! Может быть, причиной этого были слабость и старость; но как бы то ни
было, мы обязаны благодарить его за то, что он не начал новой войны за свое наследство, и
согласился видеть на великокняжеском престоле Владимира.
Мономах во все время своего княжения отличался храбростью. Несмотря на свою старость, он
еще раз усмирил Половцев и два новых народа, появившихся на Руси, — Торков и Берендеев. С
того времени эти грубые народы уже не были так страшны для Русских. Многие из них
покорились Владимиру и поселились на берегах Днепра. Их наши предки называли
Каракалпаками, или Черными-Клобуками. Это название произошло от того, что они носили
черные шапки.
Кроме побед над чужими народами и над непокорными удельными князьями, Мономах
славился и другими делами. Он старался усовершенствовать законы, строил церкви и

общественные дома, обводил каменными стенами старые города, закладывал новые. В числе
последних был основан на реке Клязьме в Суздальской области город Владимир, названный
Залесским, для отличия его от другого Владимира, на Волыни. Не забудьте названия этого
нового города, дети: он со временем будет очень примечателен.
Но чтобы вы окончательно поняли, каков был Владимир Мономах, прочитайте его духовное
завещание своим детям. Я выписала для вас некоторые из этих наставлений. Счастливы бы
были потомки Владимира, если бы последовали им! Не худо и вам хорошенько запомнить их:
Русские дети найдут много полезного в умных советах старинного государя. Читайте же:
«О дети мои! Хвалите Бога! Любите также людей. Не пост, не монашество спасет вас, но
благодеяния. Не забывайте бедных, кормите их и помните, что все, что вы имеете,
принадлежит Богу, и поручено вам только на время. Будьте отцами сирот; судите вдовиц сами;
не давайте сильным обижать слабых. Не убивайте ни правого, ни виноватого: жизнь и душа
христианина священны. Не призывайте напрасно имени Бога; дав же клятву, не преступайте
ее. Не оставляйте больных; не страшитесь видеть мертвых: все умрем. Принимайте с любовью
благословение священников и не удаляйтесь от них; делайте им добро, чтоб они молились за
вас Богу. — Не имейте гордости ни в уме, ни в сердце и думайте: мы не вечны, сегодня живы, а
завтра в гроб! Бойтесь всякой лжи. — Почитайте старых людей, как отцов, любите младших,
как братьев. — В хозяйстве сами за всем смотрите, чтобы гости не осудили ни вашего дома, ни
обеда. — На войне будьте деятельны. Тогда не время думать о праздниках. Путешествуя в своих
областях, не давайте жителей в обиду княжеским отрокам. Больше всего почитайте гостя и
знаменитого, и простого, и купца, и посла: гости распускают в чужих землях и добрую, и худую
славу о нас. Кланяйтесь каждому человеку, когда идете мимо. — Все хорошее узнав, вы
должны помнить; чего не узнаете, тому учитесь. — Леность — мать пороков; берегитесь ее. —
Старайтесь, чтоб солнце никогда не заставало вас в постели! Идите рано в церковь принести
Богу утреннюю молитву: так делал мой отец, так делали все добрые люди. Когда озаряло их
солнце, они хвалили Бога с радостью. Потом садились думать с дружиной, или судить народ,
или ездили на охоту. Так жил и ваш отец. Я сам делал все, что мог бы велеть отроку: на охоте и
на войне, днем и ночью, в жар летний и в холод зимний не знал покоя, не надеялся на
посадников, не давал бедных и вдов в обиду сильным; сам смотрел за церковью и за
божественным служением, за домашним порядком, конюшнею, охотою, ястребами и соколами.
Всех моих походов было восемьдесят три; а других маловажных не упомню. Я заключил с
Половцами девятнадцать мирных договоров, взял в плен и выпустил из неволи более ста
лучших князей их, а более двухсот казнил и топил в реках… Господь хранил меня. И вы, дети
мои, не бойтесь смерти, ни битвы, ни зверей свирепых, но будьте мужественны во всяком
случае, посланном от Бога. Если Господь определит, кому умереть, то не спасут его ни отец, ни
мать, ни братья. Бог лучше сохранит, нежели люди».
1
Идол — статуя или другое изваяние, которому поклонялись язычники.
2
Бард — поэт и сказитель у древних кельтов.
3
Сонм (др. — рус.) — множество.
4
Се (др. — рус.) — вот, это, сейчас.
5
Перст (др. — рус.) — палец на руке.
6
Забряцать (др. — рус.) — зазвенеть, загреметь чем-либо.

7
Варяги-Русь — древнерусское название народов и племен, живших по берегам Варяжского
(Балтийского) моря. Наемные дружины варягов находились на службе у русских князей.
Варягом был и Рюрик — основатель Древнерусского государства, а также основатель
правившей на Руси княжеской династии Рюриковичей.
8
Норманны («северные люди») — общее название племен и народов, населявших
Скандинавию, а также потомков скандинавов-переселенцев, основавших свои поселения в
Англии, Исландии, Северной Франции (Нормандии), Сицилии.
9
Державин Гаврила Романович (1743–1816) — русский поэт, драматург, переводчик. Автор
торжественных од («Фелица» и др.), стихотворных трагедий и сценических постановок о
героическом прошлом русского народа.
10
Перси (др. — рус.) — грудь человека.
11
Рдяный — ярко-алый, отливающий светлыми оттенками красного цвета.
12
Значение слов отмеченных * можно посмотреть в словаре, находящемся в конце книги.
13
Росс (также: русич, россиянин) — книжное и поэтическое название русского человека.
14
Тризна — языческий обряд-пиршество у древних славян в память об умершем.
15
Боян (также: Баян) — герой славянского эпоса, легендарный вещий (то есть мудрый,
предвидящий будущее) певец и сказитель.
16
Боярин — в древней Руси старший член княжеской дружины. Бояре служили князю по
своей воле, поэтому могли свободно переходить от одного князя к другому. За службу они
получали доход от части княжеских владений.
17
Вече (от ст. — сл. вет — совет) — народное собрание на Руси, сход всех жителей города и
его окрестностей. На Руси вече как высший орган власти дольше всего сохранялось в
Новгороде.
18
Челн — лодка, выдолбленная из ствола дерева.
19
Ветрило — ветер, парус.
20
Печенеги — кочевой тюркоязычный народ, обитавший в причерноморских степях в IX–XI
веках. Печенеги неоднократно совершали набеги на русские земли. Они были разгромлены
князем Ярославом Мудрым в 1036 году под Киевом.
21
Дань (подать) — налог, взимаемый князем, военачальником с населения подвластных или
покоренных земель.
22
Патриарх (греч. родоначальник) — глава самостоятельной (автокефальной) православной

церкви, избираемый собором митрополитов и епископов. В России патриаршество было
установлено в 1589 году. Первым русским патриархом был митрополит Иов. При Петре I
патриаршество было ликвидировано и в 1721 году заменено чисто правительственным
учреждением — Священным Синодом. Вновь оно было восстановлено в 1917–1918 годах.
23
Константин Багрянородный (905–959) византийский император, автор исторических
сочинений, содержащих важные сведения о Руси и Византии X века.
24
Шатер — большая походная палатка.
25
Доростол — название болгарского города Силистра до конца XIV века.
26
Наместник — глава местного управления, правитель города и его округи, доверенное лицо
князя, царя.
27
Галиция — историческое название части современных западно-украинских и польских
земель. В настоящее время это Иваново-Франковская, Львовская и Тернопольская области
Украины и Краковское воеводство Польши.
28
Вира — в Древней Руси денежный штраф в пользу князя за убийство свободного человека.
Разновидностью этого наказания была так называемая «дикая вира», которую платила община,
если убийца, совершивший преступление на ее земле, не был найден.
29
Апостол (греч. «посланник») — каждый из двенадцати учеников Иисуса Христа, посланных
им проповедовать Святое Учение. Апостолами были: братья Петр (Симон) и Андрей, братья
Иаков Старший и Иоанн Богослов, Филипп, Варфоломей, Матфей мытарь, Фома, Иаков Алфеев,
Фаддей, Симон Зилот и Иуда Искариот.
30
Пестун — воспитатель, наставник.
31
Басурман (басурманин, бусурман) — иноверец, иноземец, человек другой веры (чаще всего
мусульманин).
32
Праща — древнейшее ручное метательное оружие. Состоит из ремня (кожаного или из
плотной ткани) с расширяющейся средней частью, в которую вкладывался камень или кусок
свинца. Пращу надо было вращать над головой, а затем резко отпустить один из концов ремня,
после чего камень летел в противника.
33
Русалка — в славянском эпосе демоническое существо, обитательница речных и озерных
вод.
34
Леший — в славянском эпосе злой: лесной дух, хозяин деревьев и зверей. Леший
заманивает людей в лесную чащу и губит их.
35
Чертог — огромное великолепное здание, дворец. Чаще всего так называли места обитания:
богов и волшебников.

36
Станица — казачий отряд, высылаемый в степь для ведения разведывательной и
сторожевой службы; депутация казачьих войск в Москву; большое казацкое поселение.
37
Сыканская земля — древнерусское название острова Сицилия.
38
Сеча (др. — рус.) — сражение, рукопашный бой.
39
Секира — старинное оружие в виде топора на длинной рукояти.
40
Язычник — приверженец нехристианских верований, многобожества. Древние славяне
были язычниками до крещения Руси князем Владимиром Святым в 988 году.
41
Кудесник — волшебник, колдун.
42
Чудь — в Древней Руси общее название эстов (эстонцев) и некоторых других угро-финских
племен.
43
Чело — лоб.
44
Мономах — (греч. единоборец) — так назывался Византийский император Константин. Он
был дедом русского князя Владимира (1053–1125), прозванного поэтому Мономахом.
45
Удел — часть, область государства, управляемая младшим (удельным) князем.
46
Половцы (кипчаки) — кочевой народ, в XI веке переселившийся в Причерноморье из
Заволжских степей. Орды половцев неоднократно нападали на русские земли. Они также
принимали участие в междоусобных войнах русских князей, помогая тем из них, которые
породнились с половецкими ханами, женившись на ханских дочерях.
47
Маркграф — правитель пограничных земель во Франкском государстве в VIII–IX веках. В
средние века в Германии так назывался владелец княжества.
48
Хоругвыя (хоругвь) — священное знамя церкви в Древней Руси; полотнище с изображением
Христа, святых; принадлежность церковных шествий; стяг.
49
Роптать — выражать недовольство, обиду.
50
Митрополит — высшее духовное звание в православной церкви.
51
Стан — в XI–XVII веках название походного военного лагеря и места расположения войска
на отдых. Обычно стан устраивался на открытом возвышенном месте.
Русь удельно-вечевая *XII–XIII века*

Олеговичи и Мономаховичи от 1125 до 1147 года
Олеговичами называют в нашей истории потомков Олега, Мономаховичами — потомков
Мономаха, двух знаменитых князей, ссоры которых причинили столько несчастий Русской
земле. Несчастия еще более увеличились, когда начались ссоры между этими Олеговичами и
Мономаховичами.
Вы, конечно, не забыли, что Владимир Мономах стал великим князем не потому, что имел
право на престол, а потому, что народ любил его и желал иметь своим государем; настоящим
же наследником Всеволода I был Олег, сын его старшего брата Святослава. Любовь и уважение
к Мономаху были так велики, что даже после его смерти никто и не думал спорить, когда
великими князьями стали его дети, а не Олеговы.
Однако же эта тишина была ненадолго: только на время княжения первого сына его
Мстислава, который, будучи во всех отношениях достойным наследником своего отца,
управлял с такою славою государством, что заслужил название Великого; при наследнике же и
его брате Ярополке Владимировиче дети Олега заговорили о том, что они законные
наследники Киевского престола, и с этого-то времени начались их беспрестанные ссоры и
разногласия с Мономаховичами. Эти ссоры раздирали наше бедное Отечество более ста лет и
были причиною всех бедствий, которые потом, наверное, опечалят вас, мои милые читатели.
Сначала намерение Олеговичей возвратить наследственный престол исполнилось довольно
удачно, потому что Ярополк Владимирович был слабым князем, и в его княжение было много
беспорядков в России. Новгородцы беспрестанно бунтовали, сменяли сами своих посадников,
изгоняли своих князей и уже считали себя не подданными Киевских государей, а вольными
людьми. Сыновья Мономаха, которых кроме великого князя было еще трое: Вячеслав, Георгий
и Андрей, часто ссорились со своими племянниками, детьми умершего Мстислава
Владимировича. Эти молодые князья, по примеру своего дедушки, почитали себя, а не своих
дядей, законными наследниками. Великий князь должен был беспрестанно усмирять то
Новгородцев, то братьев, то своих племянников. Это уменьшало его силы и было так выгодно
для его главных врагов, Олеговичей, что после смерти великого князя Ярополка
Владимировича Всеволод Олегович без всякого труда отнял у Мономаховичей Киевский
престол. Семь лет он владел им, старался быть в мире со всеми князьями и особенно с
молодыми Мстиславичами. Его сильнейшими врагами были: беспокойные Новгородцы,
Георгий Владимирович, князь Суздальский, или Владимирский, желавший непременно быть
великим князем, и князь Галицкий.
До сих пор вы еще не слышали о Галицком княжестве. Это потому, что оно было еще новое и
основано незадолго до этого времени Владимирком — сыном Володаря, князя
Перемышльского, племянником бедного слепца Василька. Владимирко был смелый, храбрый,
но также и жадный князь: он несправедливо завладел уделом своего племянника, Иоанна
Берладника, перенес свою столицу в Галич, лежавший на берегах Днестра, и это новое
княжество было потом очень знаменито. Берладник вынужден был бежать от дяди в Киев и
просить защиты у великого князя, который принял его ласково. Владимирко так рассердился
за это, что объявил войну великому князю, и во время этой войны Всеволод II скончался. Перед
смертью он объявил наследником своего родного брата Игоря Олеговича и заставил многих
князей присягнуть ему еще при своей жизни.
Несчастный Игорь, несмотря на присягу, был государем только 12 дней. Никто не любил его, и
почти все князья, давшие клятву быть ему верными, изменили. Киевские жители также тайно
звали к себе Изяслава Мстиславича, который тотчас собрал войско и пришел к Киеву. У Игоря
был только один защитник — его брат Святослав Олегович, но и тот вынужден был бежать,

когда показалось войско Изяслава, встреченное с радостью Киевским народом. Игоря нашли
завязшим в болоте с несколькими воинами и отправили в Переяславский монастырь. С тех пор
Олеговы потомки уже не были больше великими князьями, и Мономаховичи остались
победителями, но ссоры их еще не скоро окончатся.
Начало Москвы от 1146 до 1155 года
В то время, когда Киевский народ с радостью встречал своего нового великого князя Изяслава
II Мстиславича, в отдаленной Суздальской области собирались его враги рассуждать о том, как
бы скорее выгнать его из Киева. Главным из этих врагов, кроме его дяди, Суздальского князя
Георгия, или Юрия Владимировича Долгорукого, почитавшего себя законным наследником
киевского престола, был Святослав Олегович, брат несчастного Игоря, заключенного в
Переяславский монастырь.
Этот нежный брат был готов пожертвовать всем своим счастьем и даже жизнью, чтобы только
освободить бедного Игоря из рук Изяславовых. Он думал, что Юрий — отец семи храбрых
князей — раньше всех сможет помочь ему в войне с Киевом, поскольку ненавидит великого
князя. Святослав Олегович приехал к Юрию вместе со своим сыном, Олегом.
Юрий ласково принял их и угощал в своем новом городе Москве. Эта маленькая, бедная
Москва вовсе не походила тогда на нашу нынешнюю белокаменную Москву. Еще не прошло и
года с начала ее построения. Многие называли ее тогда не Москвою, а Кучковым. Это название
произошло оттого, что прежде на месте, где она построена, было несколько сел и деревень
богатого боярина Степана Ивановича Кучки. Юрий был раздосадован каким-то дерзким
поступком этого боярина и приказал казнить его, а село взять в казну.
Через некоторое время он приехал вместе со своим любимым сыном, храбрым Андреем,
посмотреть имение убитого боярина. В одной из деревень жили сироты Кучки: два сына и дочь.
Необыкновенная красота этой молодой девушки удивила обоих князей: отец упрекал себя, что
причинил несчастье такому милому созданию; сын говорил с восхищением, что на всем свете
нет девушки лучше прелестной сироты Кучковой, и умолял отца позволить ему жениться на
ней. «Родитель! — говорил Андрей. — Ты облегчишь этим горестную судьбу бедных детей, у
которых отнял отца». Юрий, нежно любивший сына, не мог отказать его неотступным
просьбам: он велел готовиться к свадьбе и позволил сыну взять к себе на службу братьев
невесты. Между тем красивые места по берегам реки Москвы так понравились ему, что он
вздумал основать тут городок и назвал его по названию реки — Москвой. Андрей был очень
доволен этим: ему казалось, что не было места лучше того, где он узнал свою милую невесту.
Здесь праздновали свадьбу, и здесь-то через некоторое время Юрий Владимирович угощал
Святослава Олеговича и его бояр, собираясь вместе с ними идти к Киеву.
Но прежде, нежели успели собраться защитники Игоря, этот несчастный князь уже был взят
силою из монастыря и убит народом.
Такое злодейство еще больше ожесточило Святослава Олеговича: он мог подозревать, что
великий князь сам позволил народу совершить это убийство, и еще сильнее начал просить
Юрия поспешить с походом.
Но Юрий, соглашаясь ему помогать, думал больше о собственных выгодах, нежели о нем: хотел
мстить Изяславу II не за Игоря, а за Киевский престол, и потому не удивительно, что он
обращал мало внимания на просьбы Святослава и, наверное, еще долго медлил бы, если бы
великий князь не нанес ему новой жестокой обиды: он напал с Новгородцами на его
Суздальские города, жег и разорял их и, наконец, выгнал из Киева сына Юрия, Ростислава,

своего прежнего друга. Все это заставило Юрия решиться. Он выступил со Святославом и
наемными Половцами. Пять лет продолжалась эта война почти беспрестанно. В небольшие
промежутки мира Киевляне имели своими государями то Юрия Владимировича, то Изяслава
Мстиславича, то третьего князя — Вячеслава, старшего сына Владимира Мономаха. Этот
последний князь имел больше всех прав быть Киевским государем, но он был тихого,
нечестолюбивого нрава, никогда сам не искал престола, но принимал его всякий раз, когда
Изяслав II предлагал ему. Изяслав же делал это для того, чтобы от его имени управлять
государством.
Вячеслав был уже так стар, что не мог заниматься делами и отдал все во власть Изяслава
Мстиславича, которому был обязан именем великого князя. Однако несмотря на свою
старость, Вячеслав пережил этого своего племянника. Война с Юрием еще не была окончена,
как умер Изяслав II. Вскоре после него скончался и старый Вячеслав Владимирович, и тогда-то
честолюбивый князь Суздальский достиг своего желания. Никто уже не спорил с ним: как
старший из всех князей, он был законным наследником великого княжества, и Киевляне
должны были покориться ему, хотя и не любили его.
Своевольство новгородцев от 1155 до 1167 года
Прежде, чем мы будем говорить о том, какими были Новгородцы при великом князе Юрии
Владимировиче Долгоруком, надо рассказать читателям их историю.
Вы помните, что Новгородцы почти еще в самом начале Русского государства были уже
непокорны своим князьям, жившим в Киеве. В то время мудрая княгиня Ольга усмирила их.
Они потом боялись храбрых князей: Святослава I, Ярослава I, их благодетеля, и Владимира
Мономаха; но несогласные дети Ярослава и Мономаха, беспрестанно ссорясь между собой и
стараясь вредить друг другу всеми возможными средствами, часто были так слабы, что и
смирные подданные осмеливались не слушаться их! А о Новгородцах и говорить нечего! Они
выгоднее всех других Русских вели свои торговые дела не только с соседними народами, но
даже с Данией и с Немецкими городами. Торговля доставляла им богатство, а богатство делало
их гордыми.
Они сочинили себе девиз: «Кто против Бога и Великого Новгорода?» — и делали в этом
Великом Новгороде все, что хотели. Чтобы поднять тревогу в городе и собрать Новгородских
граждан на совет, стоило только ударить в большой колокол, висевший на Дворе Ярослава, и
граждане тотчас сходились обсуждать свои дела. Такое собрание Новгородцев называлось
Вече, а большой колокол — Вечевым колоколом.
После смерти Мономаха этот колокол звонил часто, потому что Новгородцы начали с тех пор
очень своевольничать. Так, при великом князе Ярополке Владимировиче они, досадуя на
своего князя Всеволода Мстиславича, внука Мономаха, несколько раз сменяли посадников;
бросили с моста и утопили в реке одного из главных чиновников; наконец, посадили под
стражу самого князя со всем его семейством и только тогда выпустили, когда приехал в
Новгород новый князь, выбранный народом. Этим князем был Святослав Олегович. С этого
времени Новгородцы уже не считали себя подвластными Киевскому государю, а называли себя
вольными людьми.
Через два года они изгнали и Святослава и призвали к себе княжить Ростислава Юрьевича,
сына Суздальского князя. И он пробыл не более двух лет.
При великом князе Изяславе II Новгородцы выпросили себе князем его сына Ярослава
Изяславича. Этот князь был дольше других их государем, потому что они любили его отца,

который приезжал к ним из Киева. Народ, давно не видавший у себя великих князей, был в
восхищении от приезда Изяслава, особенно когда он на другой день дал пир всем гражданам и
сам обедал вместе с ними. Городище — то место, где был этот праздник, — и теперь еще
известно в Новгороде.
Не прошло и пяти лет, а ветреные Новгородцы уже забыли и Изяслава Мстиславича, и его
сына. Третий внук Мономаха, Ростислав Мстиславич, приехал по их желанию княжить в
Новгород. Но этот князь после смерти Изяслава II был призван Киевлянами заступить на его
место при старом Вячеславе.
Радуясь великому княжеству, Ростислав спешил в Киев и оставил Новгородским князем своего
сына Давида.
Гордые Новгородцы не любили князей, которые оставляли их, хотя бы и ради
великокняжеского престола: они тотчас же изгнали Давида и выбрали князем Мстислава,
другого сына Юрия.
В это самое время исполнилось самое приятное желание Юрия Владимировича. Мы говорили
уже об этом: он вступил с победой в Киев после смерти Вячеслава. Ростислав же Мстиславич,
едва успев приехать в Киев, должен был уже выехать и уступить силе Юрия. С досадой поехал
он назад в Новгород, но там ему стоило больших трудов примириться с народом, который
разделился на две стороны: одна, Торговая, защищала своего нового князя — Мстислава
Георгиевича; другая, Софийская, хотела прежнего — Ростислава. Добрый Мстислав Юрьевич,
не желая, чтобы за него проливали кровь невинных, уступил свой престол Ростиславу и уехал
ночью из Новгорода.
Вот какие беспорядки творились у дерзких Новгородцев, а они были так безрассудны, что не
винили себя в этом, а еще хвалились своим гибельным своеволием! Дерзость их была так
велика, что они сами выбирали себе епископа.
Ростислав Мстиславич был Новгородским князем до тех пор, пока Киевляне после смерти
Юрия Владимировича во второй раз не призвали его на свой престол. Уезжая, он оставил у них
сына, Святослава. Беспокойные Новгородцы изгнали бы и этого молодого князя, но через
некоторое время помирились с ним.
Ростислав Мстиславич, беспокоясь об участи этого сына, незадолго до своей кончины поехал в
Новгород и взял клятву с его подданных в том, что они никогда не будут искать другого князя
и разлучатся со Святославом только в результате его смерти. После этой клятвы Новгородцы,
казалось, успокоились. Увидим, надолго ли?
Андрей Боголюбский от 1157 ДО 1174 года
Когда почти все князья южной России ссорились за Киевский престол, в северо-восточной ее
части жил князь, еще в молодые годы удивлявший всех своей храбростью и умом. Этим князем
был мужественный Андрей, сын Юрия Владимировича Долгорукого. Вы уже слышали о нем,
милые читатели, — вспомните рассказ о начале Москвы.
Князь Андрей, родившийся и выросший в Суздальской области, не любил Киев, поскольку он
вечно был причиной княжеских споров, и редко ездил туда, даже тогда, когда великим
Киевским князем был его отец Юрий. Он отказался и от новых уделов, которые отец давал ему
на юге, и, уезжая в последний раз из Киева, взял с собой только образ 52
Божьей Матери,
привезенный из Греции одним греческим купцом по имени Пирогощи. Говорят, образ этот был

писан евангелистом Лукой. Андрей ехал из Киева на свою родину в город Владимир-Залесский,
основанный его знаменитым дедом, Мономахом. Огорчаясь из-за ссор князей и видя, что все
несчастья Русской земли происходят от разделения ее на многие уделы, умный Андрей ехал во
Владимир с тем намерением, чтобы поселиться там и всеми силами стараться изменить
обычай князей делить свои владения между братьями и сыновьями и по крайней мере для
своих детей оставить сильное и счастливое княжество под властью одного государя.
С такими благодетельными для нашего Отечества мыслями князь Андрей подъезжал к
Владимиру с драгоценным образом Божьей Матери. За одиннадцать верст 53
от этого города
лошадь, на которой везли образ, вдруг остановилась и никак не хотела идти далее. Князь,
который, как и все наши предки, был очень набожен и богобоязнен, посчитал это
происшествие не простым случаем, а определением Божьим: он велел построить на том месте,
где остановилась лошадь, церковь во имя Рождества Богоматери и поставил в ней образ Ее.
Потом построил тут для себя дворец и монастырь для монахов. Бояре и Владимирские жители
также строили дома на любимом государевом месте, так что скоро целый город появился около
церкви. Андрей назвал его Боголюбовым. Он очень любил этот город.
Андрей, желая видеть всю Россию под властью одного государя и, может быть, желая сам быть
этим самовластным государем, не давал уделов ни сыновьям, ни своим младшим братьям,
Михаилу и Всеволоду. Оттого Владимирское княжество не ослабевало, а, напротив,
укреплялось, и было уже очень сильно, когда умер наследник Юрия Долгорукого на Киевском
престоле Ростислав Мстиславич. Он назначил великим князем своего племянника Мстислава
II Изяславича, князя, уже прославившегося военными делами.
В то же время ветреные и бессовестные Новгородцы, узнав о смерти Ростислава, забыли
клятву, которую они дали, изгнали его сына Святослава и просили великого князя прислать к
ним государем его сына Романа. Мстислав II знал, что несправедливо было бы исполнить
требование своевольного народа; знал, что Андрей, сильный, всеми уважаемый князь
Суздальский, принял под свое покровительство изгнанного Новгородского князя, и поэтому
сначала не хотел отпустить Романа в Новгород, чтобы тем не рассердить Андрея, но потом
решил сделать это. Еще хуже отца поступил молодой Роман. Как только он приехал в Новгород,
тотчас объявил своим новым подданным, что будет мстить за них всем князьям, защищавшим
их прежнего государя, и пошел разорять Полоцкие, Смоленские и Суздальские города.
Князь Андрей вступился за обиженных и хотел наказать не молодого, безрассудного Романа, а
того, кто несправедливо послал его к Новгородцам: великого князя Мстислава. Многие из
князей уже были недовольны им. Андрей видел, что ему представился случай навсегда унизить
важность великого Киевского князя и стать старшим над всеми Русскими князьями. Он спешил
воспользоваться этим случаем и уговорить недовольных князей идти на Киев. Их было
одиннадцать. Каждый привел с собою свое войско; главным начальником над всеми был
Андрей. Они окружили Киев. Бедный Мстислав с нанятыми Черными Клобуками защищался
храбро два дня; на третий древняя столица Олега, мать городов Русских, была взята
приступом! Воины союзных князей силой ворвались в Золотые Ворота и, к своему стыду,
забыли, что побежденные жители Киева были такими же, как и они, Русскими. Великому
князю Мстиславу пришлось уйти со своим братом на Волынь.
С тех пор великим князем Руси был Андрей Боголюбский. Столицей был уже не Киев, ставший
простым удельным городом, а Владимир-Залесский, город новый, бедный, но счастливый,
потому что государь любил его.

Убиение Андрея Боголюбского 1174 год
Понимая, что все несчастья России происходили от ее разделения на многие удельные
княжества, и желая видеть ее под властью одного государя, Андрей Боголюбский доказал нам,
что был умным князем. Храбрость его была также известна с самых молодых лет, когда еще
происходили частые войны за Киевский престол между его отцом Юрием и Изяславом II.
Но эти способности Андрея Боголюбского к старости очень ослабели. Совесть упрекала его за
разграбление Киева: всякое несчастье, случавшееся в его государстве, он считал Божьим
наказанием за свои грехи, и потому проводил большую часть времени в молитве, а
государственные дела поручал боярам, которые грабили и притесняли народ. Бедный князь
Андрей не подумал, что таким поведением он еще больше увеличивает свою вину перед Богом:
теряет любовь народа и предоставляет дурным людям повод не бояться справедливости
законов. Дерзость таких людей дошла, наконец, до того, что они устроили заговор против
великого князя.
Вы знаете, что Андрей Боголюбский был женат на дочери боярина Кучки. Нежно любя свою
прекрасную супругу, великий князь любил всей душой и ее братьев. Оба они занимали важные
места при дворе и жили очень счастливо. Но однажды один из них совершил какое-то тяжкое
преступление, за которое по законам следовало наказать его смертью. Он думал, что,
поскольку он брат великой княгини, то будет избавлен от этого наказания, или лучше сказать,
он надеялся на слабость великого князя; но на этот раз Андрей Боголюбский поступил иначе, и
через несколько дней голова Кучковича была отрублена. Его брат Яким возненавидел за это
Андрея и подговорил двадцать своих друзей и товарищей отомстить великому князю смертью
за смерть убитого преступника. Злодеи, в числе которых были Петр, зять Якима, и Анбал Ясин,
казначей князя, договорились собраться в Боголюбове 29 июня, в день Петра и Павла.
Когда князь уже помолился Богу и лег в постель в своей ложнице 54
, заговорщики тихонько
вошли во дворец и прежде всего в княжеский погреб к Анбалу, который напоил их допьяна.
В таком состоянии злодеи потеряли последний страх, а потому с неслыханной дерзостью и
злобой перерезали всю стражу и подошли к дверям ложницы. Князь проснулся от шума и
спросил: «Кто там?» — «Прокопий!» — отвечал один из злодеев, называя по имени княжеского
любимца, Прокопия. — «Отвори, государь!» Но Андрей узнал, что это голос не Прокопия, и не
велел отроку 55
, бывшему при нем, отворять двери. Тогда убийцы одним ударом вышибли их и
ворвались в ложницу. Несчастный князь вскочил с постели и долго защищался.
Но он был без всякого оружия, один с молодым отроком; злодеи же имели все, что только
можно было иметь в то время: сабли, мечи и копья, и их было двадцать человек. Они рубили и
кололи его до тех пор, пока он, сказав: «Господи! В руце Твои предаю дух мой!», скончался.
Убийцы вышли из ложницы и отправились заканчивать грабежом свое ужасное преступление.
Бог, приняв на небо душу набожного князя, так прогневался на Русскую землю за это
злодеяние, что, казалось, совсем оставил ее. Это говорили все благочестивые люди того
времени. Они видели Божий гнев в тех ужасах, которые происходили после кончины государя.
Его убийцы разграбили погреба и княжескую казну, разбежались по городку Боголюбову,
созывали к себе всех жителей, чтобы вместе идти грабить дворец и боярские дома. Не нужно
говорить вам, что все дурные люди тотчас послушались их. Ворвавшись во дворец, они
вытащили тело князя и бросили его в огород без всякой одежды. Верный его слуга, Козьма
Киевлянин, едва мог выпросить у злого Анбала ковер, чтобы накрыть его и отнести в церковь.
И даже туда безумный народ не пустил своего князя. Все причетники 56
были пьяны, и сторож

велел положить тело на паперть 57
. Жалко было смотреть и слушать, как добрый и
чувствительный Козьма, горько рыдая над телом и целуя покрытые кровью руки государя,
говорил о своем горе: «О добрый князь мой! Никто из твоих слуг не узнает тебя, который так
ласково принимал и угощал в своем дворце всякого, и Грека, и Латина, и Болгара, и Еврея! А
тебя и в храм Божий не пускают!»
Никто не пришел утешать его: он плакал один. Да и некому было разделить его горе: весь
народ был в ужасе и смятении. Одни убивали и грабили, другие прятались от убийц и
грабителей, третьи плакали об убитых. Одним словом, нельзя пересказать вам всего, что
происходило в это время в великом Владимирском княжестве и особенно в Боголюбове!
Наконец, священники решились молить Бога о прощении великого злодеяния, сделанного в
Русской земле. Помолясь усердно в церквах, они пошли в ризах 58
, с образами, молитвами и
пением по улицам. Бунтовщики испугались, вспомнили о Боге, Которого они так прогневали, и
усмирились. Тогда граждане и Владимирские священники пришли за телом несчастного
государя и повезли его во Владимир. Толпы Владимирцев вышли из города и как только
увидели вдали княжеские знамена и услышали печальное пение, все заплакали и упали на
колени. Грустно было им видеть в гробу того, кого они раньше встречали с радостью в своих
Золотых воротах: Андрей Боголюбский почти всегда возвращался из своих походов с победой
над неприятелями. Он построил у въезда такие же Золотые ворота, какие были в Киеве. Сюда
въезжал он живой с весельем и славой; сюда везли его и мертвого и похоронили в прекрасной
золотоверхней церкви святой Богоматери, им же построенной.
Великий князь Михаил I от 1174 до 1176 года
После несчастной смерти Андрея Боголюбского четыре князя имели право быть его
наследниками: два его брата — Михаил и Всеволод и еще два сына его старшего брата —
Ярополк и Мстислав Ростиславичи.
Подданные покойного государя разделились в своих желаниях: одним хотелось иметь своими
государями Ярополка и Мстислава, другим — Михаила и Всеволода. Глеб Святославич, князь
Рязанский, один из Олеговичей, женатый на сестре Ярополка и Мстислава, старался всеми
силами, чтобы были выбраны молодые князья, братья его жены; они всегда жили в его доме, и
потому он надеялся, что по их молодости будет иметь много власти в великом княжестве.
Старания его, хотя и ненадолго, имели успех: Ярополк и Мстислав были выбраны, но в этом
случае княжество разделилось на два: Владимирское и Ростовское. В первом государем был
Ярополк, во втором — Мстислав.
Их княжение было непродолжительно. Владимирцы скоро увидели, что не новый государь, а
Глеб Рязанский управляет ими, и по согласию с Ростовцами отправили послов к Михаилу,
жившему тогда в Чернигове, и велели послам сказать ему так:
«Ты внук Мономаха и старший из князей его рода. Иди на престол Боголюбского».
Михаил был в это время болен, однако согласился на просьбы Владимирских бояр и велел
нести себя на носилках в город Владимир. Вместе с ним был и его младший брат, Всеволод.
Ярополк, услышав о такой неожиданной новости, пошел навстречу своим врагам; но ни он, ни
пришедший на помощь ему его брат Мстислав Суздальский не могли остановить Михаила. Хотя
он и был болен, но зато его брат Всеволод храбро сражался и прогнал обоих племянников.
Михаила внесли в город как победителя; народ встретил его с радостью и веселился несколько
дней с новым великим князем, который старался исправить все ошибки Ярополка: отдал назад

все деньги, взятые из церквей, и выгнал из Владимира чужих бояр, обижавших бедных
жителей.
Ростовцы и Суздальцы просили его также быть и их государем. Михаил ездил к ним, принял
присягу и приказал войску приготовиться к войне, чтобы наказать Глеба Рязанского за
временное овладение Владимиром до приезда великого князя. Но Глеб прислал просить у него
прощения и отдал назад все, что вывез из Владимира. В числе прочих вещей был и образ
Богоматери Пирогощей. Михаил, видя радость, с которой народ встречал свою святую
Заступницу, согласился простить Рязанского князя.
Кончив дело с этим хитрым врагом, Михаил посчитал своим первым долгом наказать убийц
брата, Андрея Боголюбского: он приказал всех их утопить в озере, которое с тех пор
называлось поганым.
Великий князь Михаил, наверное, отличился бы многими славными делами, но, к несчастью,
его болезнь продолжалась, и через год Русский народ лишился доброго государя.
Вступление на престол великого князя Всеволода III от 1176 до 1178
года
Владимирцы тотчас после смерти Михаила Юрьевича собрались перед своими Золотыми
Воротами и присягнули брату Михаила, Всеволоду III. Но не так было в Ростове. Там Рязанский
князь Глеб Святославич принялся опять за свое прежнее, любимое ремесло: ссорить князей и
народ, чтобы пользоваться их ссорами; и Ростовцы, по его совету, объявили, что желают иметь
государем не Всеволода, а Мстислава Ростиславича.
Опять началась война, опять полилась кровь Русских! Глеб, защитник Мстислава, доказал во
время этой войны, что не имел никакой привязанности к Отечеству, никакой жалости к
народу; он нанял злых Половцев и первый привел их в наши северные области, где они до тех
пор никогда не были. Под начальством этого жестокого князя они ворвались туда, как
голодные волки в овчарню, взяли Боголюбов, грабили церкви, жгли боярские деревни, уводили
жен и детей в плен. Но Бог наказал за это Глеба Святославича: он, его сын Роман и Мстислав
Ростиславич были побеждены великим князем и посажены в темницу.
В этой темнице объявили беспокойному князю Глебу, что он будет освобожден только в том
случае, если навсегда откажется от своего княжества и уедет жить в южную Россию. Он гордо
отвечал, что лучше умереть в неволе, нежели согласиться на такое условие, и в самом деле
вскоре скончался.
Рязанцы, услышав о несчастье своего князя, испугались сильного Всеволода и сами привезли к
нему брата Мстислава, Ярополка Ростиславича. Владимирский народ, увидев опять этого
князя, причинившего вместе со своим братом столько бед великому княжеству, пришел в
ужасную ярость, ворвался в темницу и ослепил обоих братьев. Не хотел или не мог великий
князь сдержать дерзость народа, совершившего это преступление, нам точно не известно; мы
знаем только то, что он не наказал злодеев, и оттого нельзя считать его совершенно
невиновным в этом деле.
Но Ярополк и Мстислав были меньше всех виноваты в тех беспорядках, за которые их
наказали: они были молоды, никогда сами не начинали ссор, а только исполняли приказания
Глеба, которого привыкли слушаться, потому что выросли в его доме. Богу было угодно
доказать всем их невиновность, и вы очень удивитесь, милые читатели, услышав, что случилось
с ними.

Когда их выпустили из темницы, уже слепых, они отправились в южную Россию и, проезжая
мимо Смоленска, зашли помолиться в Смядынскую 59
церковь святых Бориса и Глеба. Оба
князя всегда были очень набожны, но в этот раз они с особенным усердием молились и, помня
слова Иисуса Христа, не только не проклинали своих врагов, но даже простили их. Бог не
оставляет никогда без награды такие добрые сердца, и вообразите же радость и счастье обоих
князей, как вдруг в то время, когда они уже заканчивали свою молитву, темнота, покрывавшая
их глаза, начала исчезать и вместо нее показалось что-то похожее на прежний, прекрасный
свет дня. Бедные князья думали сначала, что они видят это во сне. Но вот они уже различают
образа, горящие перед ними свечи, видят всю церковь, наконец, узнают друг друга! Со слезами
восхищения и благодарности, громко прославляя святое имя Господа, они упали на колени и
обещали всегда быть добрыми и не слушать советов злых людей.
Это чудо разнеслось по всей Руси: все полюбили князей, любимых Богом, и Новгородцы
призвали их быть государями в их областях; Мстислав начал княжить в самом Новгороде,
Ярополк — в Торжке.
Таким образом, все успокоились, и Всеволод III уже без всякого спора, как старший из
Мономаховичей, стал великим Владимирским князем. Старший же из Олеговичей, Святослав
Всеволодович, сын Всеволода II, был в это время Черниговским и Киевским князем.
Слово о полку Игореве от 1178 ДО 1185 года
Наверное, многие из вас, дети, с восхищением слушают, когда ваши старшие братья или
сестры читают прелестные сказки в стихах Жуковского 60
и Пушкина. Может быть, вы даже
знаете наизусть некоторые из них? Припомнив несколько приятных строчек, прочитайте потом
следующие:
Ярославна рано плачет в Путивле на забрале аркучи:
«О ветер ветрило! Чему, Господине, насильно вееши!
Чему мычеши Хиновские стрелкы
на своею нетрудною крилцю, на моея лады воев!
Мало ли ти бяшет горе под облакы
веяти, лелеючи корабли на сине море!
Чему, Господине, мое веселие по ковылию развея!
О Днепре Словутицю!
Ты пробил еси каменный горы сквозь землю Половецкую.
Ты лелеял еси на себе Святославли посады до полку Кобякова!
Возлелей, Господине, мою ладу ко мне, а бых не слала к нему слез на море рано!»
Как вам это понравилось, друзья мои? Это небольшой отрывок из поэтического произведения,
сочиненного при великом князе Всеволоде Георгиевиче в XII веке, которое называется «Слово
о полку Игореве». Мы называем его первым поэтическим произведением, потому что оно
самое раннее из дошедших до нас; но надо думать, что и до того времени на Руси были поэты:
сочинитель «Слова о полку Игореве» говорит о Соловье старого времени, стихотворце Бояне,
который сладко пел о славе наших князей. Сочинения их, вероятно, исчезли во время
постоянных войн, пожаров и грабежей, разорявших в старину наше Отечество.
«Слово о полку Игореве» — это повесть или рассказ о походе Игоря. Игорь был внуком
знаменитого Олега Черниговского и князем Новгорода-Северского. Этот город находился в
земле Северской, там, где теперь Черниговская и Полтавская области. Игорь в молодости был
чрезвычайно храбр, любил войну и ради славы был готов с радостью умереть. В 1184 году

князья южной России, главным из которых был Святослав Всеволодович Киевский, не сказав
ни слова Игорю Северскому, пошли против злых врагов Отечества — Половцев и 30 июля
одержали над ними славную победу, взяли в плен 7000 человек, 417 князьков, в том числе
знаменитого Кобяка, множество прекрасных Азиатских лошадей и разного оружия. Даже
самый храбрый из их ханов, Кончак, был разбит ими несмотря на то, что у него было
огнестрельное оружие, которое наши предки называли живым огнем.
Слава о такой победе разнеслась по всей Русской земле. И большие, и малые говорили о
храбрых князьях; певцы пели песни об их делах; сказочники рассказывали сказки. Многие
завидовали такой славе, и больше всех князь Игорь Северский. Он совершенно потерял
прежнее спокойствие и свою веселость, сердился на князей за то, что они не пригласили его
идти вместе с ними; думал только о том, как бы прославиться больше их, и для этого начал
вместе со своим младшим братом Всеволодом Курским тайно готовиться к походу. Не прошло и
года, как уже оба смелых князя со своими боярами, дружиной и нанятыми Черными
Клобуками 61
пошли к Дону. Около этой реки были раскинуты Половецкие шатры. Кончак,
совсем еще недавно разбитый Русскими, и пять других ханов удивились, увидев их опять перед
собою. С ужасной злобой, с сильным желанием отомстить бросились они на наших, однако
храбрые князья победили и принудили Половцев бежать и оставить им в добычу весь стан и
даже свои семейства.
Весело пировали Русские князья в завоеванной земле и в неприятельских шатрах; гордо
говорили: «Что скажут теперь князья и наши братья? Они победили Половцев у себя, дома, и
не смели идти в их землю; а мы уже в ней, скоро будем и за Доном, где никогда еще не были
наши отцы; истребим всех поганых 62
и достанем себе вечную славу».
Такая гордость, такое ненасытное желание прославиться истреблением невинных людей
никогда не остаются без наказания. Это случилось и с Игорем. Он хотел истребить всех
Половцев, а между тем они собрали свои силы и на берегах реки Каялы истребили почти все
Русское войско! Некому было даже принести в Отечество известие об их несчастье: все
оставшиеся в живых были уведены в плен, в том числе князь Игорь и его брат Всеволод.
К счастью, случилось в это время проезжать по Каяле каким-то купцам: им Половцы поручили
сказать в Киеве, что теперь они могут обменяться со Святославом пленниками.
Получив это известие, все князья опечалились; Святослав Киевский даже плакал; но никто не
пошел выручать князей из плена, боясь такой же участи. Однако Игорь вскоре возвратился
сам. Один крещеный Половчанин помог ему убежать от хана Кончака, который, несмотря на
свое жестокое сердце, уважал храброго Игоря и не обижал его во время плена, а позволил ему
жить, как князю, иметь у себя слуг, священника и забавляться ястребиной охотой. Поэтому
Игорь не сразу согласился бежать от своего благородного неприятеля: только сильное
желание увидеть печальную супругу, детей и свой народ заставило его решиться на такой
поступок, который он всегда называл постыдным.
Кончак не рассердился за это на Игоря, но, как сказано в «Слове о полку Игореве», упустив
сокола, хотел опутать соколенка. Дело в том, что у Игоря был молоденький сын, Владимир,
такой же храбрый, как и отец. Он был с ним в этом походе и не отставал от отца ни в каких
опасностях. Вместе с ним попался и он в плен. Это и был тот соколенок, которого хотел
опутать хан Кончак. Такими словами сочинитель нашей первой поэмы хотел сказать, что
благородный Кончак желал привязать к себе молодого Владимира любовью и благодарностью
и сделал это, выдав за него свою прекрасную дочь. Два года прожил молодой князь в своем
новом семействе; на третий стал просить тестя отпустить его на родину, и добрый Кончак

согласился: Владимир уехал из земли Половецкой вместе со своей женой.
Вот этот несчастный поход и плен Игоря описаны в «Слове о полку Игореве». Чтобы оценить
все его достоинства, надо хорошо понимать старинный язык наших предков, а вы видели из
нескольких строк в начале этой главы, что это еще для вас невозможно, мои читатели. Итак,
подождите, пока будете постарше: тогда вы верно поймете, в чем состоит его поэтическое
достоинство. А до тех пор будьте довольны теми немногими строками, которые прочли здесь. Я
постараюсь сделать их более понятными для вас. В них описывается горесть супруги Игоря,
которая узнала, что он в плену у Половцев.
«Ярославна плачет рано поутру,
смотря с городской стены Путивля в чистое поле:
„О ветер сильный!
Для чего легкими крыльями своими
наносишь ты стрелы ханские на воинов моего друга!
Разве мало для тебя веять на горах подоблачных и лелеять корабли на синем море?..
Для чего, о сильный, развеял ты веселье мое?..
О Днепр Славный!
Ты пробил горы каменные, стремясь в землю Половецкую;
ты лелеял на себе ладьи Святославовы до стана Кобякова: принеси же и ко мне друга
милого,
чтобы не посылала я к нему рано утром слез моих в синее море!“»
Ливония и немецкие рыцари от 1185 до 1202 года
На берегах Балтийского моря, на северо-западе России, жили в XII веке Латыши и Чудские
народы, или просто Чудь. Хотите ли вы знать, как попали к нам Немецкие рыцари?
Послушайте.
В то время все Европейские народы, принявшие христианскую веру, очень заботились о том,
чтобы не было нигде идолопоклонников. Почти в каждом государстве были люди, которые,
чувствуя истину христианской веры, так усердно желали обратить всех в веру христианскую,
что собирались по несколько человек вместе и старались всеми силами крестить всех
неверных, где бы они ни жили, и защищать церковь Божью от всех ее врагов. Такие люди
разъезжали по всем странам, где думали найти идолопоклонников, и часто даже силой
заставляли их быть христианами.
Чудские народы и Латыши еще не имели никакого понятия об истинном Боге, и вот христиане
разных государств задумали просвещать их. Чаще всего приходили к ним Шведы, Датчане и
Немцы. Бедные народы много терпели от своих просветителей: учили их не с той кротостью,
пример которой показал нам наш Спаситель, но с жестокостью, можно сказать, даже со
злодейством. Просветители даже убивали тех, кто не слушал их, и, завладев землями убитых,
селились сами в их жилищах. В 1186 году один из просветителей по имени Мейнгард построил
первую Латинскую церковь в городе Икскуле на реке Двине. Римский папа 63
был так доволен
усердием этого Мейнгарда, что сделал его епископом Ливонским, и с тех пор Немцы получили
большую власть в Ливонской земле. Эта власть еще больше увеличилась в 1197 году, когда
после смерти Мейнгарда приехал из Германии епископом Ливонским Алберт фон Буксгевден.
Он привез с собой множество своих родственников, Немецких купцов и воинов, чтобы поселить
их в своем епископстве, и для этого заложил в 1200 году город Ригу. Алберт был очень умен и
хитер: чтобы еще больше утвердиться в Ливонии 64
, он выпросил у Папы позволение учредить
военный и духовный орден рыцарей, которые бы защищали Ливонскую церковь, покоряли

земли неверных и крестили их. Этих рыцарей называли Меченосцами 65
, или Рыцарями святой
Марии (1202 г.). Последнее название они получили оттого, что церковь, которую им нужно
было защищать, была во имя Пресвятой Богородицы. Они так усердно помогали своему
епископу, что бедные Латыши и Чудь боялись их как огня! Из страха к проповедникам они
тотчас соглашались креститься и быть подданными епископа. Чтобы заставить их отдать все,
что было у них самого лучшего, стоило только надеть белый плащ с красным крестом рыцаря!
Завидев издали эту страшную одежду, идолопоклонники прятались, куда только могли; многие
убегали в дремучие леса и оставались там жить. Если кто-нибудь из них умирал, они плакали
над ним, клали в гроб его пищу, питье, топор, немного денег и говорили: «Ступай, бедняк, в
лучший мир, где не тебе Немцы, но ты Немцам будешь приказывать». По этому можно судить,
как во зло употребляли имя Божие эти жестокие рыцари-меченосцы и даже сам епископ!
При такой силе и при таких злодеяниях не удивительно, что владения Рижского епископа
беспрестанно увеличивались, и скоро нападения рыцарей с Ливонцами на соседние с ними
Полоцкие, Псковские и Новгородские земли стали страшными для нашего бедного Отечества,
и без того разоряемого ссорами собственных удельных князей и нерешительностью, даже
можно сказать, слабостью великого князя Всеволода Юрьевича, который, продолжая спокойно
княжить в северных Русских областях, казалось, мало заботился о южных и совсем не думал,
что Россия счастлива только тогда, когда зависит от одного государя. Вместо того, чтобы
держать в страхе южных удельных князей, он позволял им настолько своевольничать, что,
наконец, они полностью по своей воле распоряжались своими владениями и беспрестанно
отнимали их друг у друга. Самым смелым, сильным, хитрым и жестоким из них был Роман
Мстиславич Волынский, правнук Мстислава Великого. История о его делах так велика, что
надо рассказать ее в особой главе.
Роман Волынский и княжество Галицкое от 1198 до 1212 года
Ярослав Владимиркович, сын первого Галицкого князя Владимирка Володаревича, был
достоин своего знаменитого отца, которого мои читатели, конечно, помнят, потому что он был
племянником ослепленного Василька и основателем Галича в княжение Всеволода II. Ярослав
Владимиркович увеличил еще больше это новое княжество и сделал его страшным для своих
соседей, Венгерцев и Поляков. Но зато его единственный сын Владимир вовсе не походил ни на
своего отца, ни на деда. Причиной этого было баловство матери, которая сначала позволяла
ему всевозможные шалости, а потом уже не могла унять избалованного сына!
Нельзя описать всех беспорядков, которые были при Владимире, когда после смерти отца он
стал Галицким государем. Вместо того, чтобы заниматься делами, он предавался
невоздержанию, веселился, как безумный. После этого вы можете представить себе, что при
таком государе бояре могли делать все, что хотели. Бедный народ терпел ужасные
притеснения, начал роптать и, наконец, взбунтовался. Но надо сказать к чести нашего
простого народа, что сам он никогда не забывает почтения к своему государю, а всегда какие-
нибудь дурные люди могут его этому научить. Так случилось и в Галиче. Самым близким
соседом Галичан был Роман Мстиславич Волынский, князь гордый, хитрый, властолюбивый.
Беспрестанно слыша о беспорядках Владимира, он знал, что будет нетрудно взбунтовать
недовольный народ и заставить его изгнать слабого государя. Он надеялся также, что
Галичане, сделав это, непременно изберут его своим князем.
Надежда его исполнилась. Владимир вынужден был бежать в Венгрию, а Роман Мстиславич
тотчас был призван Галичанами на его престол. Но это было ненадолго.
Венгерский король Бела так же, как и Роман, хотел завладеть Галичем и послал туда с войском

своего сына Андрея, который, выгнав Волынского князя, сделался сам Галицким королем.
Несчастный же Владимир был посажен в темницу в Венгрии.
Но и царствование Андрея было непродолжительно. Все князья южной России с досадой
видели, что прекраснейшая область в их Отечестве была в руках чужеземцев; все они
бросились отнимать ее у Венгров, но никто не преуспел в этом, потому что все они, по своему
обыкновению, перессорились. Андрей радовался этим ссорам и уже думал спокойно владеть
чужой областью, как вдруг совсем неожиданно лишился ее.
Владимир Ярославич Галицкий был посажен по приказанию Венгерского короля в высокую
башню. Ему удалось однако уйти оттуда в окно по веревкам, свитым из простыней и занавесов
кровати. Немецкий император Фридрих Барбаросса и Польский король Казимир Справедливый
были его покровителями. Последний даже дал ему войско, чтобы выгнать Венгров из Галича.
Галичане радовались этому, потому что их новый государь, Андрей, принес им еще больше зла,
чем Владимир. Он и приехавшие с ним Венгры так презирали Русских, что даже в наших
церквах устраивали лошадиные стойла! После этого, подумайте, могли ли они не радоваться
возвращению Владимира? По крайней мере, он был с ними одной веры.
Владимир, выгнав Венгров, боялся других искателей Галича и для этого просил о
покровительстве великого князя Всеволода Юрьевича. Он писал ему так: «Будь моим отцом и
государем, я Божий и твой и со всем Галичем, но только твой; тебе одному хочу повиноваться».
Такие слова государя знаменитого княжества были лестны для гордого Всеволода, и он
объявил себя его защитником.
Через несколько лет Владимир умер, не оставив детей. Тогда-то ужасна была судьба
несчастного Галича! Роман Волынский тотчас явился туда с Поляками, которых выпросил на
помощь себе у Польского короля. Галичане, зная жестокий нрав этого князя, умоляли сына
Казимира, чтобы он сам управлял ими или прислал наместника. Однако он не согласился и
силой сделал Романа их государем.
Если бы бедные Галичане знали это, то, наверное, не показали бы Роману, что так сильно
ненавидели его: дорого заплатили они за эту ненависть! С самого начала его княжения не
проходило дня, чтобы кто-нибудь из бояр не был казнен. Лучших из них он умерщвлял, живых
зарывал в землю, расстреливал и потом присваивал себе их имения. Любимая пословица его
была: «Если хочешь есть мед, то надобно задавить пчел». После этого я уже не буду
рассказывать вам, читатели мои, каково было княжение Романа. Вы сами поймете.
Страшный Галицкий князь был жесток не только к своим подданным. Узнав, что его тесть и
наследник умершего Святослава Киевского, князь Рюрик Ростиславич, замышляет с
Олеговичами отнять у него Галич, Роман собрал свое войско раньше их, явился в Киев,
покорил всех, и его тесть с женой и их дочерью, супругой Романа, очень не любимой им, были
насильно пострижены и заключены в один из Киевских монастырей.
Роман Мстиславич, поступив так жестоко со своей бедной супругой, женился на другой. Воюя
беспрестанно с соседними народами и беспрестанно побеждая их, он так прославился своими
завоеваниями, что Волынские историки называют его великим и даже самодержцем всей Руси.
Может быть, стараясь загладить преступления своей молодости раскаянием и добрыми
делами, он так же, как и святой Владимир, заслужил бы подлинно это название великого, но
его жизнь и счастье не были так продолжительны, и в 1205 году он был убит в сражении с
Поляками. Его молодая супруга, оставшись вдовой с двумя маленькими сыновьями, терпела
много горя. Старшему из них, Даниилу, наследнику Романа, было только четыре, младшему —
Васильку два года.

Князья южной России и особенно постриженный князь Киевский, Рюрик, спешили
воспользоваться смертью Романа Мстиславича и явились в Галич. С другой стороны туда шли
Поляки. Испуганная княгиня с обоими сыновьями бежала в наследную область своего супруга,
Владимир-Волынский, но и там пробыла недолго.
Князья Северские, сыновья Игоря, известного неудачным походом на Половцев, ставшие, с
общего согласия Олеговичей, государями Галицкими, требовали от Владимирцев, чтобы они
выдали им маленьких сыновей Романа — или столица их будет разрушена. Народ хотел
умертвить посла, привезшего это известие, и просил княгиню надеяться на его защиту; но
нежная мать, страшась одной мысли потерять своих милых детей, не решилась остаться вблизи
врагов и ночью бежала из дворца вместе с обоими сыновьями, а также с дядькой старшего,
боярином Мирославом, и кормилицей 66
младшего. С ними был также и священник, вероятно,
духовник княгини, отец Юрий. Подойдя к городским воротам, несчастные беглецы нашли их
уже запертыми и вынуждены были пролезть сквозь небольшое отверстие развалившейся
стены.
Долго шли они пешком до границ Польши. Там король Лешко Белый ласково и дружески
принял княгиню. Судьба несчастного семейства так тронула его, что он обещал ему всю
возможную помощь и послал маленького Даниила с письмом к Венгерскому королю Андрею. В
этом письме он напомнил Андрею о его дружбе с Романом, отцом Даниила, и призвал его
вступиться за изгнанников и возвратить им их наследственные владения. Андрей также очень
ласково принял маленького князя, но ни тот, ни другой ничего для него не сделали, потому что
богатые подарки Северских князей, завладевших Галичем, вскоре изменили расположение
Венгрии и Польши к семейству: Романа Мстиславича. Однако вдова и его сироты жили при
этих двух дворах, где мы ненадолго оставим их, чтобы взглянуть на то, что делается на севере
России.
Мстислав Мстиславич Удалой, князь новгородский от 1210 ДО 1218 года
Великий князь Всеволод III имел много детей (10 сыновей и 4 дочери), и по этой причине наши
предки называли его Великим Гнездом. Сыновья его были: Константин, Георгий, Ярослав,
Владимир, Святослав, Иоанн, Борис и Глеб. Всех их он любил с одинаковой нежностью. Весело
и богато праздновал он рождение каждого из них, но еще веселее и торжественнее постриги
их.
Это слово, наверное, непонятно для наших читателей, и поэтому поспешим объяснить его.
Слово «постриги» значило в старину праздник первого обрезания волос у мальчика, когда ему
исполнится четыре года. Наши предки считали это обрезание важным обрядом: оно означало,
что мальчик, которому при епископе, боярах и гражданах стригли волосы и которого сажали
на лошадь, вступал в звание гражданина и воина. Чем знатнее были родители, чем нежнее они
любили сына, тем богаче были постриги малютки. Но никто не давал при этом таких пышных
пиров, как Всеволод III. Он угощал тогда всех союзных князей, одаривал их золотом,
прекрасными лошадьми, дорогими одеждами, одаривал и своих бояр мехами, позволял народу
пировать и веселиться на княжеском дворе.
Когда же все сыновья великого князя выросли, его любовь стала особенно заметна ко второму
сыну, Георгию. Он даже назначил своим наследником его, а не старшего сына, Константина.
Это стало причиной для ссоры между братьями, которая и началась после смерти отца.
Примирителем их был Мстислав Мстиславич Удалой, князь знаменитый, добрый,
великодушный. Его дела заслуживают особого внимания, и поэтому надо рассказать его

историю еще до того времени, когда он помирил двух братьев.
Вы видели, сколько беспорядков происходило в продолжение тридцатисемилетнего княжения
Всеволода III; вы видели, что его нерешительность не могла удержать в повиновении князей
южной России, которые вовсе не считали его своим государем. В северных областях его власть
была гораздо действеннее, так что он мог держать в страхе беспокойных Новгородцев и по
своей воле менять их князей. Гордые Новгородцы славились богатой торговлей. Всеволод
Юрьевич знал, что, препятствуя этой торговле, можно скорее покорить сильный Новгород, и не
ошибся! Как только он начал мешать Новгородским купцам торговать по России заморскими
товарами, а чиновникам разъезжать по Двинской земле за податями, вольные люди, чтобы
умилостивить хитрого князя, вынуждены были выбрать своим государем одного из его сыновей
по имени Святослав. Всеволод только того и ждал, и с тех пор начались несчастья Новгорода!
Вместе с четырехлетним Святославом Всеволодовичем приехали в Новгород опытные
Владимирские бояре, управлявшие Новгородом от имени маленького князя. Много
несправедливостей и обид терпели Новгородские граждане от этих приезжих бояр, но не
смели жаловаться, потому что боялись, что придется терпеть еще больше. Надеясь на Бога,
они ожидали помощи от него одного.
Эта надежда не обманула их: к ним явился защитник, сын их прежнего любимого князя,
знаменитого Мстислава Храброго, также Мстислав, названный потом Удалым. Этот молодой
князь, горячо любивший свое Отечество, с печалью смотрел на беспорядки, происходившие во
всех его областях, и решил употребить все свои силы, чтобы поправить дела и примирить,
насколько это возможно, князей. Дела было довольно для великодушного Мстислава
Мстиславича: беспорядки были и в Киеве, и в Галиче, и в Новгороде. Прежде всего он
отправился в этот последний город, объявил себя защитником Новгородцев, которые, с
восторгом принимая нового государя, называли его своим спасителем, отцом, своим
воскресшим Ярославом! Он усмирил Владимирских бояр и отправил их вместе с маленьким
Святославом к великому князю. Потом он защитил Новгородские земли от нападений
Немецких рыцарей и Литовцев, принудил Чудь заплатить ее обычную дань Новгороду и
наконец, приведя все в порядок, объявил на вече, что должен идти в южную Россию, где
жадные Венгры, Поляки и Олеговичи безжалостно мучили бедных жителей.
Новгородцы со слезами расстались с незабвенным князем, благодетелем их Отечества, и
призвали на свой престол его зятя, Ярослава Всеволодовича. Но как он был не похож на своего
доброго и благородного тестя! Ярослав думал, что одна строгость может удержать в
повиновении беспокойных Новгородцев, и довел эту строгость до такой жестокости, что во
время случившегося голода выехал со всем своим семейством в Торжок и не послал в
Новгородскую столицу ни одного воза с хлебом. Добрый Мстислав Мстиславич, услышав о
делах зятя, приехал утешить Новгородцев. Он надеялся, что успеет помирить их с Ярославом,
но этот строгий князь не хотел и слышать о мире. В это время его отца, великого князя
Всеволода III, уже не было на свете, а у двух старших братьев, Константина и Георгия,
началась ссора за великокняжеский престол. Войско Георгия было многочисленнее, и всем
казалось, что победа будет на его стороне. Он обещал помогать и своему младшему брату
Ярославу в его войне с Мстиславом и Новгородцами, но в то же время и Мстислав обещал
возвести Константина на великокняжеский престол, если он поможет ему усмирить зятя.
Константин Всеволодович явился со своими полками. Сначала благоразумный Мстислав
старался всеми силами уговорить князей не начинать междоусобной войны, которая всегда
бывает величайшим злом для государства; он ласково просил их признать великим князем
старшего брата и возвратить Новгородцам взятые у них Ярославом города. Но гордые князья с
насмешкой отвечали, что они со своими храбрыми Суздальцами могут противиться всем
Русским вместе, а Новгородцев закидают и одними седлами. Ответив столь дерзким образом,

они созвали к себе в шатры своих воевод, приказали им не щадить в битве никого, а убивать
всех без разбора и, думая непременно завоевать всю Русь, уже делили ее между собой. Георгий
определил письменным договором, какие области останутся его братьям, какие останутся за
ним, и, окончив эти распоряжения, послал сказать Мстиславу и Константину, что он и его
брат, Ярослав, хотят сражаться с ними на Липецком поле.
Заметьте, милые читатели, как Бог всегда наказывает людей гордых и слишком надеющихся на
себя! Георгий и Ярослав пришли на Липецкое поле, думая непременно победить своих
неприятелей, и вместо этого были побеждены сами! Новгородцы и полки Константина под
начальством героя Мстислава показали редкую храбрость. Неприятели вскоре побежали от
них и на каждом шагу оставляли мертвых: победители гнались за ними, не щадя никого.
Ярослав ушел в свой Переяславский удел и в гневе умертвил там многих Новгородских купцов,
а Георгий прискакал во Владимир. Напрасно умолял он Владимирцев защитить его: спустя два
дня пришел к ним Мстислав, и все покорились ему и Константину. Георгий, выезжая из
столицы, с горестью жаловался на Ярослава и винил его во всех своих несчастьях.
Но доброму Константину горестно было видеть в изгнании брата: через несколько месяцев он
призвал его к себе и, чувствуя, что стал слаб здоровьем, объявил его своим наследником.
Между тем, храбрый Мстислав во второй раз простился с Новгородцами. Хотите ли послушать,
как говорили тогда Новгородские князья со своими подданными на их вече? Вот некоторые
слова Мстислава: «Клянусь святой Софии, гробу отца моего и вам, добрые Новгородцы! Чужие
народы владеют знаменитым Галицким княжеством: я хочу изгнать их. Но вас не забуду и
желаю, чтобы мои кости лежали у святой Софии, там, где покоится мой родитель!».
Он точно исполнил свое намерение и вскоре по приезде в Галич развеял, как пыль,
многочисленных врагов этой несчастной земли. Главными из них были Венгры и Поляки,
которые, убив самым жестоким образом Игоревичей, посадили на престол их двух
соединенных браком детей: Коломана, сына короля Венгерского, и Соломею, дочь короля
Польского.
Таким образом, Венгры и Поляки уже полностью завладели наследством детей Романа
Мстиславича, короновали Коломана и Соломею как короля и королеву Галицких, и их бояре
управляли, как хотели, государственными делами. Своевольство их дошло, наконец, до того,
что они хотели изменить и Греческую веру Галичан на Латинскую, уже выгнали наших
священников и принуждали всех Русских стать католиками. Вот это притеснение нашей
православной веры заставило Мстислава Храброго поспешить на помощь к бедному Галицкому
народу.
Для героя, прославившегося необыкновенными делами, нетрудно было победить расстроенное
войско Венгров, не имевших опытного начальника, унять своевольных бояр и взять в плен их
государей. Галичане, благословляя своего избавителя, называли его своим красным
солнышком, а Русские епископы, возвращенные им на родину, возвели его на Галицкий
престол.
Вы, наверное, ожидали, что добрый и справедливый Мстислав отдаст это княжество Даниилу,
законному наследнику Романа, и это было бы желательно, потому что Даниил, будучи еще
ребенком, подавал своими отличными качествами прекрасную надежду быть со временем
знаменитым князем. Но Мстислав имел недостаток, который имеют почти все добрые и
откровенные люди: он был легковерен и, не умея лгать, думал, что и все люди говорят правду.
Хитрые Галицкие бояре, подкупленные Венграми, старались воспользоваться этою слабостью и
уверили его, что народ не любит Даниила, и что мир с Венгерским королем гораздо выгоднее

для Галича, нежели война с ним. Мстислав сожалел об этом, потому что любил Даниила и
даже отдал за него свою дочь; но, чтобы не ссориться с Венграми, не только отпустил в
Венгрию Коломана и Соломею, но и уговорил свою другую дочь выйти замуж за младшего сына
Венгерского короля и обещал дать за нею в приданое Галич. Это была большая ошибка
Мстислава, ошибка, которая причинила вскоре новые беды Галичанам. Даниил Романович,
уважая тестя, не роптал на него и остался князем только в Волыни.
52
Образ — икона.
53
Верста — старая русская мера длины, равная 1,06 километра.
54
Ложница — постель, спальня.
55
Отрок — мальчик-подросток.
56
Причетник — младший служитель в православном приходском храме.
57
Паперть — крыльцо-галерея, ведущее в приходской православный храм.
58
Риза — облачение священнослужителей при богослужении.
59
Смядынь — река в Смоленской области (приток Днепра), на берегу которой в 1015 году был
убит князь Глеб, сын князя Владимира.
60
Жуковский Василий Андреевич (1783–1852) — русский поэт и переводчик. Он является
автором баллад «Людмила» и «Светлана», повести «Вадим Новгородский», стихотворного
переложения «Слова о полку Игореве», переводов произведений Гомера, Ф. Шиллера, Дж.
Байрона.
61
Черные Клобуки (от тюркск. каракалпаки — черные шапки) — военные поселенцы на
степных границах Руси, которыми в основном были перешедшие в конце XI века на службу к
киевским князьям печенеги, торки, берендеи.
62
Поганые — так на Руси называли неприятелей: нехристиан, язычников.
63
Папа римский — глава католической церкви, считающийся католиками преемником
апостола Петра. Папа римский избирается пожизненно специальным советом кардиналов и
епископов — конклавом. Власть папы в католической церкви не ограничена, и его решения
признаются непогрешимыми.
64
Ливония (лат. Livonia) — область расселения балтийского племени ливов в низовьях рек
Даугавы и Гауи. После завоевания Прибалтики немецкими рыцарями-крестоносцами на
территории Ливонии было создано независимое рыцарское государство — Ливонский орден, в
XIII–XVI веках включавшее в свой состав территорию Латвии и Эстонии. С XVII века Ливония
называлась Лифляндией.
65
Меченосцы — члены немецкого католического духовно-рыцарского ордена, основанного в

1202 году для захвата прибалтийских земель. Происхождение названия связано с
изображением на их плащах красного меча с крестом.
66
Кормилица — женщина, вскормившая своим молоком чужого ребенка.
Русь покоренная *XIII–XIV века*
Нашествие татар от 1219 до 1238 года
Если, читая эту историю, вы, милые дети, часто жалели о несчастьях нашего бедного
Отечества, если вас огорчало то, что приходилось терпеть нашим добрым предкам, то вы вдвое
больше будете огорчены теперь: ни злые кудесники, ни дикие Печенеги и Половцы, ни
появившиеся вновь Литовцы и Немецкие рыцари, ни ссоры князей и их ненависть друг к другу
не причинили столько бед Русской земле, как ужасное, неслыханное несчастье, которое в
нашей истории называется нашествием Татар!
Одна мысль, что Бог наказывает в здешней жизни только тех людей, которых по своему
человеколюбию хочет сделать лучшими, могла поддержать наших предков в страданиях и
спасти от совершенной погибели в течение этого ужасного, более двухсот лет
продолжавшегося бедствия! Пусть же эта мысль о Божьей любви будет утешать нас при
чтении о прошедших бедствиях нашей милой Родины.
В то время Татары вовсе не походили на их смирных и честных потомков, спокойно живущих в
некоторых землях, например Тобольской, Казанской, Таврической. То были грубые, полудикие,
бесчеловечные воины, жившие в Азии, к югу от Иркутска, добывающие пищу за счет звериной
ловли, скотоводства и грабежа. Об их природной жестокости вы можете судить по рассказу о
детстве их самого знаменитого хана, или царя, Темучина.
Он стал ханом в тринадцать лет после смерти своего отца, Езукая Багадура. Подданные его
вдруг взбунтовались против хана-ребенка. Что же сделал этот ребенок, этот тринадцатилетний
Темучин? Он собрал войско, усмирил бунтовщиков и приказал сварить их живьем в семидесяти
котлах кипящей воды! Один такой поступок показывает вам ужасные нравы народа, у которого
даже дети были так злы и безжалостны!
Этот молодой Темучин больше всех других ханов прославился завоеваниями и победами. Он
покорил не только многие соседние орды 67
: Татарские, Монгольские и Киргизские, но даже
был в Китае и сжег главный город Китайцев — Пекин. Подданные Темучина считали его
человеком необыкновенным, посланным к ним от Бога для прославления их царства. Эта
мысль еще больше утвердилась в них с тех пор, как к ним явился какой-то мнимый пророк 68
,
или колдун, вероятно, подкупленный ханом, и объявил всему народу и Татарскому войску, что
Бог отдает Темучину всю землю и повелевает ему называться впредь Чингисханом, или
Великим ханом. После такого объявления Темучин, или Чингисхан, больше уже не встречал
неприятелей среди Татарских народов: все они почитали за грех противиться повелению
Божию. Не находя больше противников в Азии и все еще желая увеличить свою славу,
Чингисхан пошел в 1223 году к западным странам и там решил судьбу России!
Недалеко от берегов Каспийского моря полководцы Чингисхана встретили Половцев, разбили
их и гнались за ними до самых наших границ. Побежденные Половцы убежали в Киевскую
область, и в их числе был хан Котян, тесть 69
Мстислава Удалого. Этот хан встревожил всю
Россию своими рассказами о страшных Татарах, умолял князей идти против них, уверяя, что

если они не сделают этого, то Татары придут и в Русскую землю, так же, как пришли в
Половецкую.
Наши князья, всегда любившие войну и славу, не со страхом, а с жадностью слушали рассказы
старого Котяна; им хотелось лететь навстречу новым, еще невиданным врагам, и вот самые
храбрые из них: Мстислав Галицкий, Мстислав Черниговский и Мстислав Киевский со многими
молодыми князьями, не согласившись со старшими, безрассудно пошли искать Татар! В то
время великого князя Константина Всеволодовича уже не было на свете, и Владимирский
престол принадлежал его брату, Георгию II. Георгий, воюя с Камскими Болгарами, побеждая
их и основывая новые города в завоеванных местах (в это время князь Георгий основал
Нижний Новгород в месте слияния Волги и Оки), не мог участвовать в походе южных князей.
На Днепре смельчаки встретили Татарских послов. Они еще не начинали ссоры и, напротив,
приглашали наших князей бить вместе с ними Половцев, которых Татары называли своими
рабами и конюхами. Но князья как будто сами желали своей погибели: они думали, что
мирные предложения Татар происходят из-за трусости, и с гордостью отвергли их. Молодой
князь Волынский, Даниил, вместе со своим тестем, Мстиславом Храбрым, первые бросились на
показавшийся неприятельский отряд и совершенно разбили его. Эта первая удача заманила
дальше минутных победителей: они переправились со всем войском за Днепр и девять дней
шли до реки Калки*. Здесь-то на берегах этой несчастной для Русских реки, начались бедствия
для нашего Отечества; здесь-то 31 мая 1223 года наши предки потерпели ужасное поражение,
от которого не спасли их ни храбрость всего войска, ни отчаянное мужество неустрашимого
Даниила Волынского! Этот герой в пылу сражения не почувствовал раны, полученной в грудь,
и продолжал бить Татар. Все наше прекрасное войско исчезло: шесть князей и семьдесят
славных богатырей были убиты! Едва ли десятая часть их спаслась бегством вместе с
Мстиславом Галицким и Даниилом Волынским.
Победители преследовали побежденных до самого Днепра. Жители городов и селений, чтобы
смягчить своих врагов покорностью, выходили к ним навстречу с образами и крестами; но у
Татар было правило, что побежденные не могут быть друзьями победителей. Следуя этому
правилу, жестокие Татары убивали всех, кого встречали, не щадя ни стариков, ни женщин, ни
даже детей! Народ во всей южной России был в ужасе: ожидая неминуемой смерти, все
молились Богу в церквах и домах, — и Милосердный сжалился над слезами христиан и еще на
несколько лет отсрочил их погибель: Татарские полководцы вдруг получили повеление от
Чингисхана возвратиться к нему в Азию.
Нельзя описать той радости, которую почувствовали Русские, услышав, что страшные враги
удалились из их Отечества! Не зная, откуда они приходили и куда ушли, все считали их
наказанием небесным, но народ, к несчастью, скоро забыл про это наказание! Двенадцать лет
не было слуху о Татарах, и Русские князья вместо того, чтобы воспользоваться этим временем
и соединенными силами укрепить свое расстроенное государство, продолжали свои
разногласия. Двое из них, Михаил Черниговский и Ярослав Всеволодович, уже известный
нашим читателям брат великого князя, ссорились за Новгород: непостоянные Новгородцы
избирали то одного из них, то другого. Наконец, там утвердился Ярослав, имевший гораздо
больше прав на эту беспокойную область и по той храбрости, с которой он защищал ее от
нападений Литовцев и Немецких рыцарей, и по тому усердию, с которым старался загладить
свою прежнюю жестокость к Новгородцам. Однако княжение его у них было
непродолжительно: в 1236 году он был призван на Киевский престол. Князем же Новгородским
остался его сын, молодой Александр Ярославич, который потом прославился знаменитыми
делами, заслужил имя Невского и даже еще больше — заслужил небесный венец Святого!
Великий князь Георгий II, усмирив Болгар, спокойно жил во Владимире и, следуя примеру

своего отца, не вмешивался в ссоры князей, не старался ни усмирять непокорных, ни мирить
несогласных. Время от времени он ходил воевать с Мордвою. Это был народ, живший недалеко
от Камских Болгар, по берегам Волги.
Мстислав Галицкий после неудачного сражения при Калке уже не мог называться Удалым.
Уныние совершенно изменило его нрав: он стал слабым, недоверчивым, позволил Галицким
вельможам управлять собой, позволил им даже оклеветать своего доброго, благородного зятя,
Даниила Волынского и, поверив их клевете, поссорился с ним. Во время этой ссоры он
исполнил обещание, давно данное Венгерскому королю: отдал свою дочь и Галицкий престол
его сыну, а себе оставил только небольшую Подольскую область. Великодушный, верный
своему слову Мстислав скоро раскаялся в своем поступке: Венгерский королевич отплатил ему
неблагодарностью, а добрый Даниил оставался ему верным и во время их ссоры, и тогда, когда
уже открылась клевета бояр. Обманутый, унылый Мстислав не смог долго переносить
бесславную жизнь и скончался в 1228 году.
Его смерть стала новым поводом для ссор. Даниил и Михаил Черниговский спорили с
Венгерским королевичем за Галич, который, наконец, после смерти королевича достался
Михаилу. Даниил просил великого князя и его брата Ярослава Всеволодовича Киевского
помочь ему возвратить наследственную область и, получив их ласковое обещание, надеялся,
наконец, быть счастливым государем в своей милой родине, как вдруг все княжества снова
встревожились, все люди снова с ужасом услышали страшную весть о врагах, которых почти
забыли: наступил 1237 год и с ним бедствие нашего Отечества!
Чингисхан умер в 1227 году. Он завещал своему сыну и наследнику Октаю закончить после
него завоевание всего света и мириться только с побежденными народами! Октай, такой же
злой, как и его отец, спешил исполнить это приказание: он сам покорил все страны,
находившиеся недалеко от его государства, а своего племянника, Батыя, и с ним 300 000
воинов послал завоевывать северные берега Каспийского моря и другие, соседние с ним,
земли. Эти другие земли были Русские.
Батый в 1237 году уже был в Камской Болгарии и разорил столицу Болгар Великий-город. Едва
эта весть успела дойти до Русских, как Татары были уже в Рязанской области и послали нашим
князьям двух послов и какую-то колдунью, которые объявили, что если Русские хотят остаться
живы, то должны стать данниками и рабами Татар и тотчас же прислать к ним десятую часть
всего их имущества. Князья удивились такой дерзости и гордо отвечали: «Пока мы живы,
ничего не дадим; когда же не будет нас, тогда все возьмите».
После такого благородного ответа князьям следовало бы забыть свои разногласия, думать
только о спасении Отечества и всеми соединенными силами ударить на врагов, но они не
сделали этого, они бесчеловечно отказывали друг другу в помощи и за это пострадали,
пострадали ужасно!
Рязань, напрасно ожидавшая защиты от великого князя Георгия, погибла первая. Несчастные
жители защищались пять дней, не сходя с городской стены; на шестой день Татары ворвались в
город, убивая без всякого милосердия всех встречавшихся им людей: они не пощадили ни
князя, ни супруги, ни его матери! Варвары распинали пленников, связывали им руки, стреляли
в них, как в цель для забавы, жгли священников, обращали в пепел дома и монастыри! Одним
словом, невозможно описать всех ужасов, происходивших тогда! Небольшое повествование о
них есть в стихотворениях Языкова: это рассказ о славной смерти одного из Рязанских бояр,
Евпатия Коловрата. Во время бедствия Рязани он был с одним из Рязанских князей в
Чернигове. Там он услышал о нашествии Татар и гибели Рязани. Исполненный пламенного
желания отомстить бесчеловечным неприятелям, Евпатий с избранной дружиной бросился

вслед за Татарами, догнал и разбил их задние полки, так что испуганные Татары думали, не
ожили ли Рязанские мертвецы и не они ли гнались за ними. Но эта отчаянная храбрость не
принесла никакой пользы русским: Евпатий и горсть его неустрашимых товарищей пали под
ударами бесчисленного множества Татар.
Вот стихи Языкова, в которых вы увидите подробный рассказ о знаменитом подвиге Евпатия.
«Ты знаешь ли, витязь, ужасную весть?
В Рязанские стены вломились Татары!
Там сильные долго сшибались удары,
Там долго сражалась с насилием честь;
Но все победили Батыева рати 70
:
Наш град — пепелище, и князь наш убит!»
Евпатию бледный гонец 71
, говорит,
И страшно бледнея, внимает Евпатий.
«О витязь! 72
Я видел сей день роковой:
Багровое пламя весь град обхватило.
Как башня, спрямилось, как буря, завыло;
На стогнах 73
смертельный свирепствовал бой,
И крик последних молитв и проклятий
В дыму заглушили звенящий булат 74

Все пало… и небо стерпело сей ад!»
Ужасно бледнея, внимает Евпатий.
Где-где по широкой долине огонь
Сверкает во мраке ночного тумана,
То грозная рать победителя хана
Покоится, тихи воитель и конь:
Лишь изредка, черной тревожимый грезой,
Татарин в просонках с собой говорит,
Иль, вздрогнув, безмолвный поднимет свой щит,
Иль схватит свое боевое железо.
Вдруг… что там за топот в ночной тишине?
«На битву, на битву!» — взывают Татары.
Откуда ж свершитель отчаянной кары?
Не все ли погибло в крови и в огне?
Отчизна, Отчизна! Под латами 75
чести
Есть сильное чувство, живое, одно…
Полмертвого руку подъемлет оно
С последним ударом решительной мести.
Не синее море кипит и шумит,
Почуя внезапный набег урагана:
Шумят и волнуются ратники хана;
Оружие блещет, труба дребезжит,
Толпы за толпами, как тучи густые,
Дружину отважных стесняют кругом;
Сто копий сражаются с Русским копьем:
И пало геройство под силой Батыя.
«Редеет ночного тумана покров,

Утихла долина убийства и славы.
Кто сей на долине убийства и славы
Лежит окруженный телами врагов?
Уста 76
уж не кличут бестрепетных братий.
Уж кровь запеклася в отверстиях лат,
А длань 77
еще держит кровавый булат:
Сей падший воитель свободы — Евпатий!»
Татары, разорив Рязань, шли далее к Владимиру. Дорогой Батый сжег Москву, взял в плен
сына великого князя, Владимира, умертвил Московского воеводу и почти всех жителей. Тогда-
то гордый великий князь, слишком полагавшийся на свои силы, ужаснулся и, поручив столицу
двум своим сыновьям, Всеволоду и Мстиславу, удалился в Ярославскую область, на берега реки
Сити собирать ополчение против врагов.
2 февраля 1238 года Татары пришли к Владимиру и скоро приготовили все нужные для
приступа орудия и лестницы. Князья и бояре увидели свою погибель, но не хотели просить
постыдного мира у варваров: они решили умереть со славой. Их супруги были достойны таких
героев и думали точно так же. В то время, когда князья отдавали свои последние приказания
на городской стене и ободряли бедных жителей, их княгини со своими детьми и всем двором
собрались в церкви Богоматери и просили епископа посхимить* их.
Посхимление — это такой обряд, который совершается над принявшими монашество тогда,
когда они хотят совсем отказаться от света и даже не говорить ни с кем из людей: это все
равно, что заживо умереть. Семейство великого князя и его знаменитые вельможи 78
желали
такой смерти: они простились с жизнью, со всеми друзьями, отказались даже от утешения
видеть друг друга — потому что лица схимников* бывают завешены покрывалами — и молили
Бога только о прощении своих грехов и о спасении Отечества.
7 февраля, после заутрени, Татары начали приступ и скоро ворвались в город. Все падало
перед ними, и бедные затворившиеся в церкви схимники не могли спокойно умереть: злые
Татары вломились и к ним, ограбили все драгоценности с образов, все богатые княжеские
одежды, которые хранились в ризнице 79
. Обычно большую часть людей они убивали, немногих
брали в плен, и эти немногие, не покрытые одеждой, умирали по дороге от жестокого мороза.
Георгий, услышав о гибели столицы и всего своего семейства, горько заплакал и молил Бога
послать ему твердость перенести такое несчастье. В то же время он услышал, что Татары
продолжали свой ужасный поход и уже разорили Костромской Галич, Ростов, Ярославль,
Переяславль, Юрьев и Дмитров. В марте они дошли до Сити, где стоял с войском великий
князь. Он пал в первой битве, и Татары взяли в плен его племянника, Василька
Константиновича. Бог знает отчего, только этот молодой князь понравился бесчеловечным
Татарам. Они не только не стали его убивать, но даже предлагали ему быть их другом и воевать
под начальством Батыя. Вы, наверное, догадаетесь, друзья мои, что Василько не согласился на
это предложение? «Нет! — отвечал этот бесстрашный князь. — Враги моего Отечества и
Христа не могут быть мне друзьями! Злодеи! Есть Бог, и когда-нибудь вы погибнете!» Эти
смелые слова привели в такую ярость Татар, что они тотчас же закололи Василька и бросили в
лес. Тело несчастного князя было потом найдено Русскими и положено в одной могиле с телом
князя Георгия.
Между тем Батый шел все дальше по России, к Новгороду, покоряя все города, лежавшие по
дороге. Новгородцы уже ожидали своей погибели, потому что не на кого было надеяться, но

судьба спасла их: за сто верст до столицы, окруженной болотами и лесами, Батый вдруг
поворотил назад в сторону Калуги. Тут пришел он к небольшому городку Козельску, в котором
был тогда государем какой-то еще малолетний князь Василий. Казалось, что Татарам легко
будет захватить такой ничтожный городок; но вот что значит верность и мужество подданных:
послушайте и подивитесь жителям Козельска! Они посоветовались между собой и решили, как
настоящие Русские, умереть за своего князя, хотя этот князь был еще младенцем! «Мы
оставим после себя добрую славу, — говорили эти достойные люди, — и за гробом будем
бессмертны!» Так они и сделали. Целые пятьдесят дней Татары осаждали их крепость и
взошли на вал, только разбив стены специальными орудиями. Но и на валу жители дрались с
ними до последней крайности, положили на месте 4000 Татар и легли на убитых врагах.
Татары удивились такой храбрости и с досады на нее назвали Козельск злым городом, а из его
жителей не оставили в живых ни одного человека! Но они живы в истории, живы в сердцах
всех Русских и без всякого сомнения живы на небесах, в лучах того бессмертия, которого
желали.
После злодейств в Козельске Батый оставил, наконец, Русь и пошел в Половецкую землю.
Россия покоренная от 1238 до 1243 года
Уныло стояли развалины городов и селений, через которые прошел ужасный Батый! Печально
дымились их обгорелые стены, по пустым улицам лежали непогребенные мертвецы, боязливо
прятались живые, лишенные всего, что было дорого для их сердец! Это печальное состояние
нашего Отечества описано в «Песне Барда во время владычества Татар в России» поэта
Языкова.
«Где вы, краса минувших лет,
Боянов струны золотые,
Певицы вольности и славы, и побед,
Народу Русскому родные?
Бывало: ратники 80
лежат вокруг огней
По брегу светлого Дуная,
Когда тревога боевая
Молчит до утренних лучей.
Вдали — туманом покровенный
Стан Греков, и над ним грозна,
Как щит в бою окровавленный,
Восходит полная луна!
И тихий сон во вражьем стане;
Но там, где вы, сыны снегов,
Там, вдохновенный, на кургане 81
,
Поет деянья праотцов —
И персты вещие летают
По звонким пламенным струнам,
И взоры воинов сверкают,
И рвутся длани их к мечам!
Теперь вотще 82
младой Боян
На голос предков запевает:
Жестоких бедствий ураган
Рабов полмертвых оглашает

И он, дрожащею рукой
Подняв холодные железы,
Молчит, смотря на них сквозь слезы,
С неисцелимою тоской!»
Таково было состояние Отечества и наших предков, когда брат последнего великого князя
Георгия, Ярослав Всеволодович, как его законный наследник, приехал в прежний счастливый,
но теперь уже не походивший на столицу Владимир! Об этом времени русский историк Н.М.
Карамзин писал: «Состояние России было самое плачевное: казалось, что огненная река
промчалась от ее восточных пределов до западных; что язва, землетрясение и все ужасы
естественные вместе опустошили их. Отечество наше походило больше на темный лес, нежели
на государство».
Больно было смотреть новому государю на несчастье любимого народа, но он знал, что не
слезы освобождают нас от бед: нужнее всего мужество и терпение, и Ярослав спешил показать
в них пример своим подданным! Он приказал скорее погребать мертвые тела, чтобы
предотвратить заражение воздуха от их гниения, созывал людей, убежавших в леса и
отдаленные места, занимался государственными делами. Одним словом, он старался всеми
средствами ободрить народ и показать ему, что он еще не потерял надежды на славу и счастье.
Батый не надолго оставил Россию: он только хотел завладеть землей Половцев. Через год он
уже навсегда прогнал оттуда в Венгрию их знаменитого хана Котяна с 40 000 воинов и пришел
в наши южные области с той же злобой, с тем же зверством, с какими был за год до того в
северных областях. Города Муром, Гороховец, Переяславль, Чернигов погибли точно так же,
как Суздаль, Владимир, Рязань, Ростов, Ярославль!
Драгоценный, святой для Русского сердца Киев, эта старинная столица и мать наших городов,
еще оставался целым; но слух о сокровищах его церквей и дворцов, о богатстве жителей и их
многочисленности уже давно дошел до Батыя, и в 1240 году он окружил его со всех сторон
своим войском. Еще издали любовались варвары прекрасным положением города на крутом
берегу гордого Днепра, его зелеными садами, белой стеной с высокими башнями и воротами;
но они не только любовались, они и радовались богатой добыче!
Во время этой радости Татар какой страх, какой ужас был в Киеве! Его князь Михаил бежал
вместе с сыном в Венгрию, как только услышал о приближении Батыя! Даниил Галицкий,
заступивший на его место, зная, что с небольшим войском нельзя одолеть великую силу Татар,
также решил уехать к Венгерскому королю и просить его помощи. Защиту Киева он поручил
искусному и храброму боярину Дмитрию.
Но ни искусство, ни храбрость его, ни отчаянное мужество жителей, решивших умереть за
Веру и Отечество, не спасли Киева, и 9 мая после двухдневной осады он был взят. Киевляне не
сдавались до последнего: даже внутри города наскоро сделали забор около Десятинной церкви;
бились еще там и почти все легли на месте! Я не буду рассказывать вам все, что делали Татары
после своей победы. Вы уже имеете понятие об их жестокости из описания взятия городов в
северной России. Эта жестокость была всегда одинакова, и их зверские сердца не могли ни
устать от вечного кровопролития, ни наскучить им! Скажу вам только то, что красота и
великолепие старинного Киева с тех пор навеки исчезли. Печерский монастырь, или Лавра*,
собор, знаменитая Десятинная церковь были совсем разрушены, и хоть через двести лет потом
они опять были восстановлены, но уже совсем не в том величии, как прежде. Татары похитили
все их сокровища, искали драгоценности не только во дворцах, но даже в княжеских могилах!
Посреди этого всеобщего разрушения сохранилась только наша православная вера, и
замечательно, что дикие Татары и впоследствии показывали уважение к Русскому духовенству.

Боярин Дмитрий, начальник неустрашимых Киевлян, попал в плен. Батый, несмотря на свою
жестокость, уважал истинное мужество и потому полюбил Дмитрия, брал его с собой во все
свои новые походы и даже иногда охотно принимал его советы. Бедный Дмитрий был при своем
жестоком победителе и тогда, когда из Киева он отправился разорять Галицкое княжество.
Здесь-то добрый и храбрый Русский воевода с ужасом смотрел на погибель своего Отечества и
успел оказать ему последнюю услугу: он посоветовал Батыю идти скорее в богатую Венгрию,
чтобы ее король не успел собрать сильного войска и напасть на самих татар. Батый
послушался его, и несчастная Россия отдохнула! Ее бедствия вместе с Татарами перешли в
Венгрию, Кроацию 83
, Сербию, Дунайскую Болгарию, Молдавию, Валахию. Вся Европа
затрепетала, но судьба спасла ее: Батый получил известие, что великий хан Октай умер.
Наследником престола был его сын Гаюк, живший всегда в разногласиях с Батыем. Это
заставило страшного завоевателя подумать о своих собственных владениях. Привыкнув видеть,
что все ему покоряются, он не хотел зависеть от великого хана, и потому решил основать свое
собственное владение, которое бы признавало над собой одно его имя, а не власть Гаюка. Для
этого он выбрал место около нынешней Астрахани и на берегу реки Ахтубы, в 60 верстах от
устья Волги, велел строить город Сарай. Все владение Батыя называлось Золотой, или
Капчакской Ордой. Орда же его младших братьев, находившаяся около Аральского моря,
называлась Малой.
Бродя по Астраханским и Донским степям, наблюдая за постройкой своей новой столицы,
Сарая, имея под начальством полмиллиона воинов, Батый не заботился о новом великом хане и
объявил себя повелителем всех Русских областей, Половецкой земли, Тавриды 84
, Кавказских
стран и всех земель от устья Дона до реки Дунай. Никто не смел с ним спорить, все государи
согласились, все покорились его ужасной воле.
Батый, хвалясь своей славой, гордо звал к себе, как своих подданных, всех князей, им
побежденных, и в том числе великого Суздальского князя.
Ярослав II почитал неблагоразумием не повиноваться ужасному врагу и для спокойствия
своего народа, для избавления его от новых бед поехал со многими боярами в Золотую Орду. С
той минуты, когда Русский государь решился признать над собой власть Батыя, кончилась
независимость нашего Отечества, и Русская земля стала покоренной землей, данницей Татар.
Это было в 1243 году.
Жестокое унижение ожидало бедного Ярослава в шатре Батыя, который хоть и был ласков к
своим подвластным, но принимал их с обрядами, невыносимыми для человека с высокой и
благородной душой! Грубый, полудикий Татарский хан сидел на возвышенном месте с одной из
жен, которых у него было очень много. На скамейках, ниже Батыя, сидели его другие жены,
дети, родня и знатные особы. На столе посреди шатра стоял любимый напиток Татар —
кумыс 85
в золотых и серебряных чашах, очень нечистых: у Татар считалось за грех мыть
посуду и стирать платья, и они обычно были чрезвычайно неопрятны. Подходя к шатру, надо
было пройти мимо двух костров: Татары думали, что огонь очищает злые намерения и даже
лишает силы яд, если кто несет его к хану. Прежде чем войти, надо было поклониться на юг
тени Чингисхана, потом, войдя в шатер, надо было стать на колени и кланяться до земли. Это
должны были делать без различия все цари, князья, вельможи, покоренные Батыем и
приходившие к нему. После этого унизительного обряда они становились его совершенными
рабами. Князь не мог владеть своими землями без грамоты Батыя, должен был платить ему
большую дань, исполнять все его приказания, являться по его первому слову в Орду. Ярослав
Всеволодович, думая только о спасении жизни своих немногих оставшихся подданных,
решился перенести такое унижение, и мы должны помнить об этой его решимости как о

величайшей жертве, какую государь может принести своему народу! Унижение с такой целью
выше отчаянной храбрости: умереть можно в одну минуту, но: знаменитому государю
отказаться от славы и свободы, жить в рабстве у дикого варвара 86
, — это гораздо хуже одной
смерти: это: беспрестанная смерть. Если бы великий князь и почти все удельные князья,
последовавшие его примеру, не решились тогда на эту великую жертву, злые Татары,
наверное, закончили бы истребление всех наших предков и Русское имя давным-давно было бы
забыто на земле! Сохраним же в нашей душе уважение к памяти тех князей, которые для
спасения жизни своих подданных и для будущего счастья их потомков вынуждены были
покориться Батыю! Добрые князья страдали для нас! Чувствуя это, мы должны доказать свою
благодарность к ним пламенной любовью к тому Отечеству, которое для них было дороже всего
на свете. Они увидят наше усердие к нему и благословят нас на небе так, как мы
благословляем их драгоценную память на земле.
Святой Александр Невский от 1240 до 1263 года
Когда почти все Русские княжества исчезли под жестокими ударами Татар, когда все их
князья, не исключая и неустрашимого Даниила Галицкого, зятя Мстислава Храброго, клялись
перед троном Батыя быть его верными подданными, когда счастье, слава и радость, казалось,
совсем оставили города и селения наших предков, была еще область, где раздавались песни
победы, был еще князь, никогда не преклонявший колен в шатре Татарского хана! Это была
Новгородская область, этот князь — Александр Ярославич Невский. Все мои читатели знают и
очень любят его. Это тот князь, который почитается Ангелом-Хранителем Петербурга;
наконец, это тот князь, святое тело которого почивает в Александро-Невской Лавре.
Александр был сыном великого князя Ярослава II. Необыкновенно умный, храбрый,
прекрасный душой и лицом Александр еще в молодые годы стал наследником своего отца в
Новгороде, и с того времени его беспрестанные победы над Чудью, Финнами, Литовцами и
Ливонскими рыцарями разносили его славу по всем странам. Ливонские рыцари в это время
стали еще опаснее для Русских: их орден присоединился к другому, сильному Немецкому
ордену рыцарей святой Марии Иерусалимской, которые завоевали почти всю Пруссию и с
такой же жестокостью, как Ливонские рыцари, учили христианской вере тамошних жителей —
Чудь и Ливонцев. Я уже говорила вам, что эти бедные люди убегали в леса от своих учителей,
которые в это время вместо прежних красных крестов нашили на свои белые плащи черные
кресты, так, как это было у Немецких рыцарей святой Марии.
Но не так думал молодой князь Александр Ярославич и его храбрые Новгородцы. Не одним
Ливонским рыцарям, Чуди и Ливонцам было худо от него; один раз он победил даже Шведов и
Норвежцев. За эту победу его назвали Невским, и вам надо узнать о ней получше. К тому же
ведь это случилось на берегах нашей родной, прекрасной Невы!
В 1240 году Шведскому королю вздумалось завоевать Ладогу и даже Новгород. Для этого он
отправил на реку Неву множество судов со Шведами и Норвежцами под начальством своего
зятя, Биргера. Биргер, привыкший к победам, велел гордо сказать князю Новгородскому: «Иди
сражаться со мной, если смеешь; я уже в земле твоей!» Александр не испугался, не показал
Шведским послам досады, а спокойно отвечал им, что он готов к сражению. Тотчас велел он
своему небольшому войску собраться; сам же пошел в Софийскую церковь и там усердно
молился Богу, прося Его святой помощи. Усердная молитва имеет чудесную силу над душой
христианина: Александр, который не мог в такое короткое время ожидать помощи от своего
отца, не мог даже собрать все свое войско, вышел к своей верной дружине и весело сказал ей:
«Нас немного, и враг силен, но Бог не в силе, а в правде: идите с вашим князем!» Надежда
Александра на небесную помощь перешла и в сердца его воинов. Весело приблизились они к

берегам Невы, где стояли Шведы, дружно бросились на многочисленных врагов под личным
начальством неустрашимого князя и одержали полную победу. В это время один из
Новгородцев, по имени Миша, утопил почти все суда Шведов. У них осталось всего два судна,
которые нагрузили телами главных начальников и в темную ночь 15 июля отправили по Неве
назад в Швецию. Всех же других зарыли в яму. Эта славная победа, одержанная в то самое
время, когда наши бедные предки терпели столько горя и унижения от злых Татар, обрадовала
их унылые сердца и дала храброму Александру название Невского.
Но слава не спасла его от несчастья: в 1247 году он лишился отца, который не имел даже
радости умереть в своем Отечестве! Батый приказал ему ехать в Китайскую Татарию,
поклониться великому хану. Ярослав Всеволодович не мог не повиноваться, но был так слаб
здоровьем, так печален духом, что не перенес трудного путешествия по степям и необитаемым
пустыням, диким, бесплодным и безводным до такой степени, что люди иногда умирали в них
от жажды. Великий князь кое-как доехал туда и, возвращаясь, скончался по дороге. Бывшие с
ним бояре привезли его тело во Владимир. Наследником престола был его младший брат
Святослав III Всеволодович.
В то самое время, когда великий русский князь испытывал всю тоску кончины на голой земле
Киргизских степей, далеко от милого семейства и Родины, другой князь, столь же знаменитый,
заканчивал свою жизнь в ужасных мучениях перед шатром Батыя! Это был Михаил,
Черниговский князь, приехавший в Золотую Орду по приказанию хана и не пожелавший
поклониться ни тени Чингисхана, ни Татарским идолам! «Нет! — говорил он варварам,
принуждавшим его сделать это. — Я могу поклониться вашему царю, потому что Бог отдал ему
судьбу земных государств, но христианин никогда не служит идолам!» Батый удивился, что
еще есть люди, которые противятся ему, и объявил, что Михаил умрет, если не будет
повиноваться. Русский князь не боялся смерти. С ангельской кротостью он читал молитвы в то
время, когда Татары мучили его самым жестоким образом, и тихо скончался, сказав: «Я
христианин!» Наша церковь признала его святым и мучеником.
После этого рассказа о смерти Ярослава и Михаила можно судить, какова была участь наших
бедных предков под властью Татар! Прибавьте еще к этому все беспорядки, которые
происходили в то время, когда надо было собирать дань; все притеснения, какие терпел народ
от Татарских чиновников-сборщиков, которые часто платили хану всю сумму сразу и получали
за это право взыскивать ее с Русских по мелочам, почти вдвое больше! (Таких сборщиков на
Руси называли басурманскими откупщиками 87
, или мытарями 88
.) Прибавьте к этому ссоры
князей, не примиренных и общим несчастьем всей Руси, их жалобы и клевету друг на друга в
Орде и беды, происходившие от этого в их княжествах. Одним словом, все в нашем древнем
Отечестве было печально и уныло, только слава Новгородского князя Александра Ярославича
сияла, как светлая звезда на Русском небе, покрытом черными тучами. Эта слава, пронесясь по
всем княжествам, долетела до слуха страшного Батыя, и вот уже Татарский посол несет к
Невскому герою повеление явиться к царю, чтобы присягнуть ему в верности и узнать славу и
величие Татар.
Александр, любивший свое Отечество гораздо больше своей славы, не хотел, чтобы из-за него
оно опять испытало новые бедствия, и потому с покорностью христианина последовал примеру
отца и поехал вместе с братом Андреем к Батыю, а от него в Татарию к великому хану. Грустно
было сыновьям Ярослава ехать по той самой пустыне, где скончался их отец! Они думали, что
так же, как и он, не увидят своего Отечества, но Бог подкрепил их, и через два года они
возвратились, осыпанные милостями великого хана, который поручил Александру всю южную
Россию и Киев, а Андрею — престол Владимирский, несмотря на то, что их дядя, великий князь
Святослав, был еще жив. Так своевольно распоряжались Татары судьбой и князей, и Русских

княжеств!
Святослав Всеволодович напрасно ездил в Орду жаловаться на несправедливость и через два
года скончался. Но и Андрей недолго был Владимирским государем. Он не имел столько
христианской терпеливости, столько любви к своим подданным, чтобы для их спокойствия и
безопасности покориться неизбежной власти победителей Руси: пылкому, гордому сердцу его
казалось лучше отказаться от престола, чем быть государем — подданным Батыя! Вы можете
представить себе, друзья мои, что с таким нравом он часто показывал свое презрение к
Татарам, часто не слушал их приказаний! Толпы их уже шли наказать дерзкого данника.
Андрей, услышав это, убежал в Швецию со всем своим семейством и оставил великое
княжество в добычу варварам. После нового разорения оно отдано было общему любимцу не
только Русских, но даже и Татар, князю Александру Невскому. Видя из примера брата, как
были вредны для Отечества его гордые и непокорные намерения, Александр Ярославич стал
проявлять еще больше осторожности и благоразумия в своих отношениях с Татарами, не
противился им и тогда, когда они прислали своих чиновников сосчитать всех жителей в России
и определили над ними десятников 89
, сотников 90
и темников 91
для сбора податей;
уговорил даже гордых, все еще считавших себя независимыми Новгородцев, заплатить дань,
которую требовал от них наследник умершего в 1256 году Батыя его брат хан Беркий, и тем
избавил от разорения первую Русскую столицу, богатый и великий Новгород.
Так двенадцать лет продолжалось княжение Александра; так оберегал он свое бедное
Отечество от новых несчастий, ему грозивших, так примирял своих оскорбленных
соотечественников с самовластными ханами! Он принес всю свою жизнь в жертву для
спокойствия своих подданных: вы можете представить себе, как нелегко было благородному
князю Русской земли ездить кланяться полудиким Татарским ханам! Последнее его
путешествие в город Сарай было в 1262 году, когда хан Беркий, собираясь идти на новое
разорение чужих земель, вздумал требовать от него вспомогательного войска.
Александр Ярославич, несмотря на всю свою кротость, не мог перенести мысли, чтобы его
бедные подданные, кроме всех несчастий, какие терпели от неверных, еще проливали бы за
них свою кровь! Он поехал умолять Беркия отменить такое жестокое повеление. Хан, чувствуя
невольное почтение к великому князю, не мог отказать ему, но с досады продержал его в Орде
всю зиму и лето. Тоскуя по Родине, насмотревшись во время своего продолжительного
пребывания в Сарае на силу и могущество Татар и потеряв надежду видеть освобождение
Отечества от их жестокой власти, Александр заметно ослабевал духом и телом и осенью,
возвращаясь на Родину, приехал уже больной в Нижний Новгород, а оттуда в Городец на Волге.
Здесь он опасно занемог и скончался 14 ноября 1263 года.
Невыразима была горесть всех Русских, когда они узнали о кончине своего ангела-хранителя,
им казалось, что наступила окончательная погибель их Отечества, что уже некому будет
защитить их от нападений Немцев и Литовцев, умилостивить жестокость ханов, спасти их от
притеснений Татарских откупщиков! Митрополит, встречая гроб Александра у Боголюбова,
воскликнул, проливая горькие слезы: «Закатилось солнце земли Русской!», и все бояре, весь
народ с отчаянием в голосе отвечали ему одним словом: «Погибаем!».
Видя чудеса, происходившие при погребении Александра, духовенство и вся Россия
причислили его к лику святых, и с тех пор мы молимся ему как нашему заступнику перед
Богом. Его тело было погребено в монастыре Рождества Богоматери во Владимире. Оно
находилось там до времен Петра Великого, который перевез его в свою новую столицу, как бы
поручая ее особому покровительству того, кто некогда прославил это место подвигами
мужества и храбрости.

Великий князь Ярослав III и князья литовские от 1263 до 1272 года
Наследником Александра Невского был его младший брат, Ярослав Ярославич Тверской;
старший же, Андрей, хоть и возвратился из Швеции, но умер через несколько месяцев после
Александра. Новгородцы, думая, что Ярослав Ярославич может лучше защитить их от
нападений Татар, чем их маленький князь, Дмитрий Александрович, изгнали из Новгорода
этого сына своего прежнего благодетеля — Невского и назвали Новгородским князем Ярослава
III.
Но они жестоко ошиблись. Ярослав не принадлежал к таким государям, которые любят свой
народ. С самого начала своего княжения он лишил Новгородцев многих прав, и когда они, по
обыкновению, взбунтовались, Ярослав уверил хана, будто бы они враги его и не хотят платить
ему положенной дани. Хан уже снарядил войско наказать непокорный Новгород, но брат
великого князя, молодой Василий Ярославич, спас невинных. Он специально поехал в Орду и
обнаружил несправедливость Ярослава. Хан остановил войско, но Ярослав объявил войну
Новгороду и без его помощи. Едва митрополит Кирилл уговорил князя и народ не ссориться,
Новгородцы согласились признать Ярослава своим князем, но только тогда, когда он поклялся
соблюдать законы Ярослава Великого и не обижать своих подданных.
Княжение и жизнь его были непродолжительны. Вскоре после мира с Новгородцами он ездил в
Орду и, возвращаясь оттуда, скончался в дороге, как и его отец.
Ничего хорошего нельзя сказать про этого князя: он не отличайся даже храбростью, которая
была всегда обычным качеством Русских. Во время войны Новгородцев с Датчанами и
Ливонскими рыцарями он сам не водил свое войско в сражение, а всегда посылал или своих
сыновей, или других молодых князей. В его княжение Русские в первый раз услышали о
Литовских князьях; до этого Литовцы были известны им как дикие разбойники, набегавшие
беспорядочными толпами на Русские и Польские области, на Ливонских и Немецких рыцарей.
Вдруг среди них стал из вестей князь Миндовг. Погубив многих других Литовских князей,
присвоив себе земли и имения убитых, разбогатев грабежами, он начал думать о соединении
отдельных частей своего государства в одно целое владение, которое с того времени стало еще
опаснее для соседей. Однако Миндовг не успел выполнить все свои намерения, потому что
вскоре был убит одним из своих обиженных родственников.
За его смерть ужасно мстил всей Литве его сын Воишелг, который с самых молодых лет
славился своим бесстрашием и такой свирепостью, что бывал печален в тот день, когда некого
было казнить. Однако еще при жизни Миндовга он вдруг почувствовал раскаяние в своих
злодействах, уехал в Галич, к тамошнему князю Даниилу, который был дружен с Литовскими
князьями, и там постригся в монахи. Никакие просьбы отца не могли убедить его оставить
монашество; но смерть Миндовга возвратила Воишелгу всю прежнюю жестокость: он сбросил с
себя рясу и поклялся не надевать ее до тех пор, пока не отомстит за убийство отца. С этой
минуты Воишелг проливал без всякой пощады кровь своих родственников-врагов и, победив
всех, стал главным повелителем Литовцев. Он исполнил свою клятву и, наказав убийц отца,
носил поверх богатого княжеского платья черную мантию монаха: из-за этого его часто
называли волком в овечьей шкуре.
В это самое время умер Даниил Галицкий. У него осталось три сына: Лев, Мстислав и Шварн.
По желанию Воишелга, Шварн был признан князем Литовским, а сам Воишелг опять вступил в
монастырь, однако недолго прожил там: Лев из зависти к брату лишил жизни его благодетеля.
Но Шварн остался государем Литвы, а злой брат его был у всех в презрении. Итак, Воишелг и
Миндовг были первыми известными нам государями Литвы, Литвы, которая принесла потом
много горя и бед нашему Отечеству!

Дети Александра Невского от 1272 до 1304 года
У добрых родителей бывают часто дурные, вовсе не похожие на них дети. Это удивительно,
однако, к стыду таких детей, случается довольно часто и случилось даже в семействе
добродетельного, святого князя Александра Ярославича!
У него были сыновья: Дмитрий, изгнанный из Новгорода по желанию Ярослава III; Андрей,
князь Городца Волжского, Даниил, князь Московский, и Василий. Никто из них не имел
великих достоинств своего отца: двое — Дмитрий и Даниил — остались почти незамеченными в
истории, но зато Андрей своей жестокостью, своим непременным желанием быть великим
князем надолго оставил память о себе в Русских сердцах. Он достиг своего желания — быть
великим князем, но когда читатели узнают каким образом, то, наверное, пожалеют его бедных
подданных.
После Ярослава III великим князем четыре года был его младший брат, Василий I Ярославич. В
его непродолжительное княжение не случилось ничего примечательного, кроме того, что
Татарские баскаки, или чиновники переписывали во второй раз людей во всех Русских
областях для того, чтобы вернее получать с них дань.
После смерти Василия Ярославича законным наследником престола был Дмитрий
Александрович. Все были согласны на это, все — даже беспокойные Новгородцы. Один его
брат, Андрей, думал иначе и, надеясь на помощь Татар, спешил отправиться в Орду, чтобы там
выпросить себе великое княжество, тем более что ссоры, происходившие между разными
Татарскими ханами, давали ему надежду очень скоро склонить на свою сторону кого-нибудь из
них. Эти ссоры в Волжской, или Кипчакской Орде начались еще в княжение Александра
Невского. Ногай, один из главных Татарских воевод, командуя многими Ордами на Черном
море, не захотел быть под властью хана Беркия, наследника Менгу-Темира, стал независимым
и даже опасным для прежней сильной и богатой Кипчакской Орды. Примеру Ногая следовали
и многие другие ханы и воеводы, так что Татарское царство делилось на части, между собой
несогласные, ослабевало от этого деления и мало-помалу готовилось к тому падению, от
которого зависело освобождение нашего Отечества. Но это счастливое время еще далеко.
Много еще прольется Русской крови, прежде чем оно настанет.
Итак, возвратимся к Андрею Александровичу: он радовался разногласиям татар не для
будущего счастья своих соотечественников, а для того, чтобы в случае отказа от одного хана
ему можно было надеяться выпросить себе помощь у другого. По совету одного из недостойных
бояр и своих друзей, какого-то Семена Тонглиевича, он отправился в Золотую Орду к хану
Менгу-Темиру. Богатыми подарками и лестью хитрый Андрей так расположил к себе этого
хана, что тот дал ему и грамоту на великое княжение и войско для покорения тех областей и
городов, которые вздумали бы противиться ему. Вот с этими дикими толпами варваров,
злодеяния которых еще так живы в памяти Русского народа, Русский князь возвратился в
Отечество требовать себе венца великокняжеского! Никто из удельных князей не смел
ослушаться: все покорились повелению Мангу-Тимура. Великий князь удалился из столицы в
Новгород, а татары, пользуясь случаем, предались своей природной жестокости и разорили
Муром, окрестности Владимира, Суздаля, Ростова, Твери и Торжка: они без разбору грабили и
жгли и те города, которые им противились, и те, которые безусловно покорились их власти.
Все опять погрузилось в печаль и уныние в бедном нашем Отечестве: каждый оплакивал или
отца, или сына, или брата, или друга. Один злой Андрей радовался и пировал с Татарами.
Между тем несчастный Дмитрий, не принятый Новгородцами, для которых выгоднее было
перейти на сторону великого князя, жил в Пскове, где княжил тогда его зять, славный в
истории Довмонт, один из князей Литовских, изгнанный из Отечества Миндовгом. Довмонт,

претерпев много несправедливостей от Литовцев, не любил их, и, приняв в Пскове
христианскую веру, стал Русским душой и языком и за отличные достоинства и храбрость был
выбран Псковитянами князем над всей их областью. Доброго Довмонта уважали все Русские
князья, а Дмитрий Александрович даже выдал за него свою дочь и во время своего несчастного
изгнания к нему же пришел искать утешения. Вскоре он услышал, что ханское войско уже
ушло в Орду. Это известие дало ему смелость возвратиться в свою разоренную область.
Обрадованные жители начали собираться к нему, а испуганный Андрей опять бросился в Орду
и привел с собой новых грабителей, которые со всех сторон нападали на области великого
княжества. Дмитрий в отчаянии бежал к Ногаю просить его помощи. Ногай, владевший тогда
всеми землями, от степей нынешней Харьковской области до берегов Черного моря и Дуная,
принял его очень милостиво и был так силен, что одним повелением своим возвратил ему
престол: не только что Андрей, но даже сам новый хан, Туган-Мангу, не смели противиться
этому повелению, и оба брата помирились.
Однако это было ненадолго: Андрей своим пронырством склонил на свою сторону многих
удельных князей и в том числе князя Федора Ярославского, женатого на дочери Ногая. Через
зятя нетрудно было Андрею оклеветать бедного Дмитрия и перед самим Ногаем. Несчастный
великий князь лишился и последнего защитника: Ногай дал Андрею грамоту на Владимирский
престол и войско для нового разорения России. Начальником этого войска был Дюдень, брат
хана Тохты. Со своей обыкновенной свирепостью Татары устремились опять на области
великого княжества.
Дмитрий, может быть, предчувствуя свою близкую кончину, не захотел больше быть причиной
бедствий своего Отечества и решил отказаться от великокняжеского престола. За это нужно
благодарить, кажется, сына Ярослава II, молодого Тверского князя Михаила, у которого жил
Дмитрий во время своего последнего изгнания и который всеми силами старался помирить
братьев. Предчувствие не обмануло Дмитрия: он скончался в 1292 году.
Наконец, Андрей Александрович уже мог надеяться, что никто не будет оспаривать у него
великого княжества. Не любя нового государя за жестокий, властолюбивый нрав, удельные
князья жили очень недружно между собой, и каждый из них хотел быть независимым:
Михаилу Тверскому и Федору Ярославскому удалось это сделать во время несчастного
княжения Дмитрия. Даниил же Московский и сын Дмитрия Александровича, Иоанн
Переяславский, заботились об этом же при Андрее.
Московское княжество вскоре еще увеличилось: Иоанн, умирая бездетным, отдал город свой,
Переяславль, Московскому князю. Это случилось в 1295 году за несколько месяцев до кончины
Даниила, первого из Московских князей, начавшего думать о том, чтобы со временем сделать
Москву столицей России.
Княжение Андрея продолжалось десять лет, и каждый год наши предки записывали в свои
летописи какие-нибудь естественные ужасы и несчастья, тогда случившиеся. В числе явлений,
пугавших необразованный и суеверный народ, была комета, явившаяся в 1301 году. Но были и
действительные бедствия: страшные вихри, засухи, голод, мор и сильные пожары. К этому
жестокий Андрей Александрович прибавлял все те страдания и горести, какие терпят люди от
злобы подобных себе. Единственным хорошим делом Андрея было то, что он в 1301 году
победил наших беспокойных соседей, Шведов, часто нападавших на Новгородские области и,
наконец, построивших в семи верстах от нашего нынешнего Петербурга, на том самом месте,
где теперь Охта, город и крепость, откуда им было еще удобнее приходить в наши владения.
Этот новый город назывался Ландскрона, то есть Венец Земли. Андрей завоевал его и срыл все
укрепления, так что почти не осталось и следов. Здесь только один раз в жизни Андрей
позаботился о пользе Отечества и сражался за него. Впрочем, никто из потомков Мономаха не

сделал столько зла Отечеству, как этот гордый, властолюбивый, жестокий сын кроткого,
великодушного, святого отца!
Он умер 27 июля 1304 года и погребен в Городце Волжском.
Михаил Ярославич Тверской от 1304 до 1318 года
Со смертью Андрея Александровича не кончились те новые несчастья, какие навлек он на
Россию: его примеру последовали многие другие князья, и с тех пор их клевета друг на друга в
Орде постоянно причиняла новые беды в их областях. Но самым усердным подражателем
Андрея был его племянник, Георгий Даниилович, Московский князь. Как Андрей спорил о
великокняжеском престоле со своим старшим братом Дмитрием, так же и Георгий не хотел
уступить этого престола законному наследнику Андрея, своему дяде, Михаилу Ярославичу,
Тверскому князю и сыну Ярослава III. Они должны были для решения своего спора ехать в
Золотую Орду, где уже царствовал хан Тохта, победитель сильного Ногая, найденного убитым
на поле сражения. Тохта, к досаде Георгия, приказал быть великим князем Михаилу.
Несколько лет он княжил спокойно и жил по большей части в Твери, которая с того времени
стала одним из главных Русских городов.
Между тем Георгий не терял надежды быть со временем великим князем и для того часто
ездил в Орду и дружил с Татарами. Привыкнув видеть, с каким удовольствием он всегда
приезжал к ним, привыкнув слышать, как он хвалил их нравы, обычаи, даже кушанье и кумыс,
Татары полюбили Георгия. Молодые Татарки скучали на тех пирах, где не было миловидного
русского князя, приветливое обращение и веселые разговоры которого так не походили на
угрюмые лица и повелительные речи их отцов и братьев. Но больше всех им любовалась
прекрасная Кончака, дочь хана Тохты и любимая сестра молодого Узбека, наследника
Татарского престола. Георгий заметил это и еще больше начал стараться заслужить ее
благосклонность, не потому, что он любил ее, а потому, что надеялся через нее достичь
великокняжеского престола, тем более что в это самое время Тохта умер и ханом Золотой
Орды стал его сын, Узбек, брат Кончаки. Счастье милой сестры было для молодого Татарского
царя дороже всего на свете: видя, что ей нравится Георгий, и думая, что и он любит ее, Узбек
согласился, чтобы его сестра приняла христианскую веру и вышла за Русского князя. Кончаку
назвали в крещении Агафьей.
Став зятем хана и получив от него войско под начальством воеводы Кавгадыя, Георгий
Даниилович отправился в Отечество и прямо в Тверь, чтобы выгнать оттуда великого князя.
Михаил, видя страшную силу Татар и боясь подвергнуть свой народ новым несчастьям, послал
сказать князю Московскому, что он уступает ему великокняжеский престол и просит оставить
ему только его наследственную Тверскую область. Георгий вместо ответа начал разорять все
города и селения этой области. Тогда Михаил вынужден был послушать совета епископа и бояр
и идти с полками навстречу Георгию. Бог помог ему победить врагов и тем спасти от полного
разорения свое Тверское княжество. Молодая супруга Георгия, его брат, Борис Даниилович,
Татарский воевода Кавгадый попали в плен к Михаилу, но он им всем возвратил свободу, и,
когда Георгий не проникся этим великодушием и стал опять готовиться к сражению, Михаил,
желая спасти своих подданных от нового кровопролития, предложил ему ехать с ним в Орду на
суд хана. К несчастью, Кончака — Агафья, не успев возвратиться к супругу, скоропостижно
умерла в Твери, и Георгий выдумал, что она была отравлена. Такой выдумки довольно было,
чтобы обвинить Михаила в глазах Узбека, нежно любившего свою сестру. Несчастный князь с
чистой совестью отправился в Орду вслед за уехавшими туда Георгием и Кавгадыем. Может
быть, имея темное предчувствие о том, что его ожидало там, он написал завещание, назначил
сыновьям уделы, с чрезвычайной горестью простился с ними и с супругой и в продолжение

всей дороги причащался святой тайне каждую неделю.
Узбек, от природы добрый и справедливый, принял Михаила довольно милостиво и, наверное,
не решился бы его казнить, боясь осудить невинного, если бы не злой Георгий и его друг
Кавгадый, которые каждый день так много наговаривали на Михаила, что, наконец, Узбек
приказал своим вельможам судить его с Георгием. Главным судьей был назначен Кавгадый.
Разумеется, несчастный Михаил был обвинен: приставы в ту же минуту наложили ему на шею
тяжелую колодку, сняли с него драгоценную одежду и разделили ее между собой.
Нельзя описать вам, дети, сколько унижения, обид и мучений вытерпел кроткий Михаил с той
минуты, как осудили его, до той, когда Узбек решился, наконец, утвердить этот суд! Это
продолжалось больше месяца и случилось в то самое время, когда вся Орда отправлялась на
охоту к берегам Терека. Несколько сот тысяч людей собиралось тогда для удовольствия хана.
Каждый надевал лучший наряд и садился на лучшую лошадь. Купцы везли за подвигавшейся
Ордой множество Индийских и Греческих товаров: одним словом, месяц или два охоты у Татар
можно было назвать продолжительным, великолепным праздником, где все были веселы и
счастливы. И вслед за этими счастливцами, радостные песни которых шумно раздавались по
диким степям, вели несчастного Русского князя! Не думайте, однако, что он шел с печальным
лицом. Нет, гораздо печальнее были добрые бояре, окружавшие его, и не они его, а он их часто
утешал такими словами: «Друзья мои! Вы долго видели меня в чести и славе; не ужели будем
роптать на Бога за непродолжительное унижение? Шея моя скоро освободится от этих оков!»
Ожидание его в самом деле скоро исполнилось: бессовестные судьи, друзья Георгия, упросили
молодого Узбека утвердить приговор, и день казни был назначен. Михаил не испугался: он
давно уже был готов явиться к Богу. Утром того дня он отслушал заутреню, благословил своего
двенадцатилетнего сына Константина, бывшего с ним в Орде: поручил его и своих бояр
покровительству доброй супруги Узбека, царицы Баялыни, и когда Георгий и Кавгадый
подъехали к шатру князя и послали палачей умертвить его, он спокойно вышел к ним
навстречу, без малейшего ропота перенес все, что заставили его вытерпеть мучители, и с
молитвой в сердце и на языке закрыл навеки глаза, заслужив по справедливости название
мученика и святого. Его тело было отослано в Москву и погребено в Спасском монастыре в
Кремле.
Соперничество Москвы с Тверью от 1319 до 1328 года
С неописуемой горестью узнали в Твери о смерти Михаила его супруга Анна, дети и народ. Не
смея требовать отчетов в этой смерти у Георгия Данииловича, уже приехавшего во Владимир с
грамотой Узбека на великокняжеский престол, печальное семейство думало только о том, как
бы выручить из рук убийцы священный гроб умершего страдальца и освободить маленького
Константина Михайловича, которого он привез с собой из Орды как пленника.
Для этого был отправлен к Георгию III второй сын Михаила, Александр.
Георгий, довольный своим успехом, не спорил о том, где будет лежать его жертва; приказал
вынуть из земли гроб Михаила, пять месяцев назад похороненный в Спасском монастыре, и
отдать его сыну.
Княгиня Анна, вдова Михаила, и ее старший сын, Дмитрий, плыли в лодках далеко по Волге
для встречи драгоценных останков супруга и отца и уже вместе с ними подъехали к Тверскому
берегу, где их приняли духовенство и народ. Все громко рыдали, все теснились целовать гроб
доброго государя. Сколь же велика была радость всех, когда, открыв его, увидели, что тело
нигде не было повреждено ни от продолжительного путешествия с берегов Каспийского моря,

ни от пятимесячного лежания в могиле! Семейство святого мученика и народ упали на колени,
благодаря Бога за это чудо, и с этой минуты перестали плакать о Михаиле: они видели
доказательство счастья, которым он уже наслаждался на небесах! Добрая, благочестивая
княгиня Анна с этого дня простилась с миром и постриглась в монахини. Наши предки во все
времена отличались своим усердием к вере, и их государи почти всегда заканчивали жизнь в
монастырях. Тело святого Михаила успокоилось в Тверском Преображенском соборе.
Между тем Константин Михайлович и Тверские бояре, приехавшие с ним из Орды, все еще
оставались в плену у Георгия, и он отпустил их не раньше, как в 1321 году, когда Дмитрий
Михайлович дал ему две тысячи рублей и слово — не искать великого княжества.
Здесь надо заметить, милые мои читатели, что при этом выкупе князя Константина
Михайловича в первый раз говорится в истории нашей о рублях, которые вовсе не походили на
современные рубли. То были простые отрубки серебра без всякого клейма и весили каждый от
22 до 24 золотников 92
.
Деньги наших предков были некрасивы по сравнению с нынешними монетами. Но это все-таки
лучше, нежели их прежние деньги, которые были просто лоскутками кожи с клеймом и
назывались кунами* оттого, что делались из кожи куниц.
Итак, заплатив 2000 таких рублей, Дмитрий выручил из плена своего брата; что же касается
обещания не искать великого княжества, то он дал его не искренно, дал в ту самую минуту,
когда в душе клялся отомстить убийце своего отца; и тотчас по приезде брата Константина в
Тверь отправился в Орду и выпросил себе у Узбека Владимирский престол. Георгий
Даниилович ходил в это время с Новгородцами к берегам Невы и там, где она вытекает из
Ладожского озера, на острове Ореховом, построил крепость Орешек (Шлиссельбург) для того,
чтобы Шведы не могли входить в это озеро. Получив известие, что Дмитрий не исполнил
своего обещания и уже везде объявлен великим князем, Георгий огорчился и боялся выехать
из Новгорода, чтобы не потерять и этой области, но через некоторое время, одержав победы
над Шведами, Литовцами и Устюжскими князьями, заслужил благодарность Новгородцев,
принял их клятву в верности и отправился к Узбеку опять просить у него великого княжества.
Вслед за ним приехал в Орду и Дмитрий. Этот князь, молодой, пылкий, названный Грозные
Очи, был представлен Узбеку одновременно со своим смертельным врагом. Отомстить этому
врагу было первым желанием, постоянной мыслью Дмитрия в течение шести лет. Он никогда
не знал Георгия лично и вдруг видит его возле себя! Кровь молодого князя закипела; его
большие голубые глаза стали подлинно грозными очами; ему казалось, что он видит перед
собой бледную тень отца, ему казалось, что он слышит жалобные стоны, которые вырывались у
него перед смертью, и горестный, несчастный сын не смог владеть собой, бросился на Георгия
и заколол его в одну минуту! Тело убитого князя привезли в Москву, где княжил его брат,
Иоанн Даниилович, и митрополит Петр похоронил его в церкви Архангела 93
Михаила.
Между тем в Твери все со страхом ожидали, чем накажет Узбек Дмитрия, осмелившегося на
его глазах совершить убийство. Прошло несколько месяцев, и хан все еще молчал. Друзья
великого князя уже начали надеяться, что Узбек не будет мстить за Георгия. Но вдруг, 15
сентября 1326 года, было дано повеление казнить несчастного Дмитрия, и в тот же день его
убили в Орде. Ему было только 27 лет.
Вместе с известием о казни брата Александр Михайлович получил от хана и грамоту на
великокняжеский престол. Но недолго он владел им. Не прошло и года, как приехал в Тверь
двоюродный брат Узбека, Шевкал, со множеством Татар. В народе разнесся слух, будто бы он

приехал для того, чтобы обратить всех Русских в магометанскую веру, убить князя Александра
и других его братьев, и раздать все города Татарским вельможам. Вероятно, этот слух был
несправедлив, но великий князь, боясь умереть так же, как умер его отец, и не имея
великодушия Михаила, жертвовавшего собой для спокойствия подданных, встревожил этими
слухами народ, который поверил ему, и для спасения веры и своих государей решился на дело,
чрезвычайно опасное и вовсе бесполезное в то время: решил истребить всех Татар, бывших в
Твери. Он исполнил это под начальством своего князя 15 августа 1327 года, в самый день
Успения Богородицы: ни одного живого Татарина не осталось в городе.
Непростительно было для Александра Михайловича так безрассудно вовлечь своих подданных
в неминуемую погибель! Гнев Узбека был ужасен: он поклялся истребить все Тверское
княжество и поручил исполнить это Иоанну Данииловичу, князю Московскому, обещая в
награду сделать его великим князем, и прислал к нему на помощь 50 000 воинов. Как сказано,
так и сделано. Тверь, Кашин, Торжок были опустошены со всеми селениями и жители
истреблены или уведены в неволю; Иоанн Даниилович стал великим князем; Александр
Михайлович убежал в Псков, его младшие братья — в Ладогу.
Это ужасное состояние северной части нашего государства было еще счастьем по сравнению с
бедствиями южной, которая в это время подпала под власть одного из наследников Миндовга,
Литовского князя Гедимина. Гедимин был необыкновенно умен и храбр; однако он совершил
великое злодейство, умертвив своего государя Буйдива и присвоив себе его престол. Вскоре
Немцы, Русские и Поляки узнали его силу. Он завоевал Брест, Овруч, Житомир, наконец, сам
Киев и всю старинную Кривскую область и нынешнюю Белоруссию. Хитрый Гедимин, понимая
трудное искусство удерживать у себя свои завоевания, не изгонял природных князей
покоренных им земель, уважал их обычаи, покровительствовал православию и позволял своим
новым подданным зависеть в церковных делах от Московского митрополита. Сам же он
пользовался верховной властью и титулом великого князя Литовского и Русского. Его столицей
была Вильна, им же основанная.
Иоанн Калита и Москва, столица великокняжеская от 1328 до 1340 года
Ссоры Московских князей, потомков Александра Невского, с Тверскими князьями, детьми его
брата Ярослава Ярославича, напоминают нам старинные, более ста лет продолжавшиеся
разногласия Олеговичей и Мономаховичей. Разница была в том, что прежде князья-враги явно
ненавидели и часто истребляли друг друга в жестоких сражениях; теперь же они тайно
клеветали в Орде и губили друг друга через Татарских царей! Так погибли Михаил и Дмитрий,
то же угрожало и Александру Михайловичу! Ужасна была его судьба, когда после разорения
его Тверского княжества он должен был бежать и напрасно просить пристанища и помощи у
Русских князей! Никто не хотел принять его: все боялись гнева Узбека и его любимца,
великого князя Иоанна Данииловича, которому было приказано от хана представить беглеца в
Орду.
В то время, когда всем Русским злые Татары казались такими ужасными, жители Псковской
области показали редкий пример неустрашимости и великодушия: они осмелились стать
защитниками бедного Александра Михайловича и не только приняли его к себе со всем
семейством, но даже выбрали его своим князем и отделились от Новгорода. Никакие угрозы
Узбека, великого князя и Новгородцев не могли заставить их выдать несчастного князя, тем
более что ему покровительствовал и сильный Литовский князь Гедимин.
Александр прожил во Пскове около десяти лет, между тем как Тверью управлял его брат
Константин Михайлович. Но чужая сторона, несмотря на все свои выгоды, никогда не может
быть для нас так же приятна, как родная, где мы в первый раз увидели свет, где выросли, где

все места нам знакомы, где живут люди, которых мы привыкли любить с младенчества!
Поэтому вы не удивитесь, милые мои читатели, когда я скажу вам, что Александр Михайлович
все время, пока жил во Пскове, грустил по своей Родине — Твери и старался всеми силами
возвратить себе эту наследственную область. Через десять лет он мог надеяться, что гнев
Узбека уже утих, и решил ехать в Орду, чтобы полностью заслужить его милость. Он не
обманулся: хану понравилась покорность и в то же время смелость, с которой князь сказал
ему: «Царь верховный! Я заслужил твой гнев и отдаю тебе мою судьбу. Милуй или казни: если
помилуешь, я прославлю Бога и тебя. Хочешь ли головы моей? Она перед тобой!» Узбек
милостиво выслушал его и с улыбкой сказал своим вельможам: «Князь Александр кротостью и
своим умом избавляет себя от казни!» И тогда же возвратил ему Тверское княжество.
Но недолго радовался бедный Александр Михайлович! Не прошло и года, как он со своим
семейством приехал в Тверь, и уже Иоанн Даниилович, боясь, чтобы Тверские князья опять не
усилились и не заспорили с ним о великокняжеском престоле, поехал в Орду клеветать на
Александра. Узбека нетрудно было обмануть: он верил всему, что наговаривали Русские князья
друг на друга, особенно если они прибавляли к своим словам богатые подарки. Иоанн
Даниилович не забыл сделать это — и судьба Тверского князя решилась: он получил повеление
хана приехать в Орду, не смел ослушаться и был убит там вместе со своим молодым сыном
Федором 28 октября 1339 года.
Узбек, умерщвляя князей, думал, что этим еще больше утвердит власть Татар над Русскими; но
он сильно ошибся; его жестокость только помогла им скорее освободиться от этой власти,
утвердить на Русском престоле Иоанна I. Имя великого князя было запятнано тем, что он
погубил Александра Михайловича, но, ослепленный честолюбием, он думал, что
обстоятельства оправдывают его. Зная, что все несчастья России происходили от разногласий
и слабости князей, он старался с самого вступления на престол иметь под своей властью все
другие княжества. Самое сильное из них было Тверское. Предвидя, сколько новых бед могло
случиться в России, если бы Тверские князья вздумали отнимать у его потомков
великокняжеский престол, Иоанн не посчитал за грех погубить одного князя для спасения
нескольких тысяч людей. Конечно, он очень ошибался, потому что никто, кроме одного
милосердного Бога, не может распоряжаться жизнью людей, и все мы должны отвечать перед
Ним не только за несчастья, но даже за те небольшие огорчения, которые причиняем нашим
ближним. Если бы не это бедственное заблуждение, то нам осталось бы только прославлять
память Иоанна Данииловича, потому что он первый положил начало освобождению наших
предков от Татарской власти. Он первый вернулся к мысли Андрея Боголюбского, что для
счастья и славы нашего Отечества нужно, чтобы все его обширные части повиновались воле
одного государя, а не прихотям нескольких ничтожных князей маленьких уделов. Он первый
после нашествия Татар начал соединять эти разрозненные части в одно целое. Он первый
назвал столицей государства нашу Москву, родную, славную, незабываемую по тем событиям,
которые потом случились в ней! Казалось, что сам Бог предназначил ей быть столицей: Москва
лежала в самой середине тогдашней России. Все главные области окружали ее почти на
равном расстоянии; следовательно, нельзя было выбрать города лучше для пребывания
государя. Кроме того, привязанность к Москве благочестивого митрополита Петра, названного
потом нашей церковью святым, как будто предвещала новой столице благословение и
особенное Божье покровительство. Все Русские митрополиты прежде жили в Киеве, потом во
Владимире как в столичных городах государства. Святой Петр, полюбив Москву, переселился в
нее прежде, чем ее сделали столицей, и просил Иоанна построить в ней церковь Богоматери.
Иоанн исполнил его желание и в 1326 году, 4 августа, заложил в Москве на площади первую
каменную церковь во имя Успения Богородицы. Святой митрополит собственными руками
построил себе каменный гроб в ее стене и вскоре скончался. Церковь была достроена и
освящена уже без него новым митрополитом Феогностом.

Княжение Иоанна Данииловича продолжалось двенадцать лет. Несмотря на несчастную
смерть его родственника, Александра Михайловича, Москвитяне очень любили Иоанна за его
набожность, усердие к строению церквей и милосердие к нищим. Они называли его
Собирателем земли Русской и Государем-отцом. Еще было у него одно прозвание: Калита*. Оно
произошло оттого, что он всегда носил с собой мешок, наполненный деньгами для бедных, а
такой мешок называли в старину калитой. Кроме Успенского собора, он построил еще
каменный Архангельский, где и был погребен, и где с того времени погребали всех Московских
князей. В 1339 году он окружил новую столицу дубовыми стенами и возобновил Кремник, или
Кремль, который при нем сгорел. Кремль был тогда внутренней крепостью, или, по старинному
названию, Детинцем*.
Если вы слыхали, дети, пословицу «Близ царя, близ смерти», то надо сказать вам, что она
появилась в то время, когда не только Русский народ, но даже и его князья так боялись
Татарских царей, что поехать в Орду было для них то же, что приготовиться к смерти. Они
прощались навек с семейством и своими друзьями, писали духовные завещания, оставляли
даже деньги на поминовение своей души. Вы можете видеть это в завещании великого князя
Иоанна Калиты, который написал его, отправляясь еще в начале своего княжения к Узбеку.
Оно очень любопытно тем, что дает нам понятие о владениях и состоянии великого князя. Я не
буду описывать подробно этого завещания, но выпишу из него только то, что, кажется, будет
любопытно для вас.
Эта духовная начинается так: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Не знал, что Всевышний
готовит мне в Орде, куда еду, оставляю эту душевную грамоту, написанную мной добровольно в
полном уме и совершенном здоровье. Приказываю, в случае смерти, сыновьям моим город
Москву: отдаю Симеону Можайск, Коломну с волостями*; Ивану — Звенигород и Рузу; Андрею
— Лопасню, Серпухов, Перемышль; моей княгине с младшими детьми — села, бывшие в ее
владении. Еще при жизни я дал сыну Симеону четыре цепи, три пояса, две чаши, блюдо с
жемчугом и два ковша золотые, да три блюда серебряные; Ивану — четыре цепи, два пояса с
жемчугом и с каменьями, третий сердоликовый, два ковша, две круглые золотые чаши, да три
серебряные блюда. Андрею — четыре цепи, пояс жемчужный, другой с крюком, на красном
шелке, третий ханский, два ковша, две чарки золотые, да три блюда серебряные. Золото
княгини отдал я дочери Фетинье: 14 колец, новый складень 94
, ожерелье матери ее, чело 95
и
гривну 96
; а мое собственное золото и золотую коробочку отказываю моей княгине с младшими
детьми. Из платьев моих назначаю Симеону — красную шубу с жемчугом и золотую шапку;
Ивану — желтую объяринную шубу 97
с жемчугом и мантию 98
с бармами 99
; Андрею — шубу
соболью с наплечниками, низанными жемчугом; а две новые шубы с жемчугом — меньшим
детям Марье и Федосье.
Серебряные пояса и другие одежды мои раздать священникам, а сто рублей, оставленных мной
у казначея 100
, по церквам. Тебе, Симеон, как старшему сыну, приказываю (поручаю) меньших
братьев и княгиню с дочерьми: будь им по Бог главным защитником. — Грамоту писал дьяк
великокняжеский Кострома при духовных отцах моих, священниках Ефреме, Феодосие и
Давиде. Кто нарушит ее, тому Бог судья».
Вы видите, милые дети, как невелико было богатство наших прежних государей; однако,
довольствуясь малым, они высоко ценили его; вы можете заметить это по той точности, с
которой сказано в духовной даже о кольцах. А как часто мы считаем безделицей не только
кольцо, но и вещи, гораздо более драгоценные, которые дарят нам наши нежные родители. Как
часто вы готовы безрассудно отдать их за какую-нибудь безделушку, более блестящую!
Поучимся же у наших старинных князей быть бережливыми и сохраним надолго все, что

получили от людей, которых так сильно любим и уважаем! Ведь и Иоанн Калита получил от
отца и деда почти все те вещи, которые отказал в духовной своим детям.
Святой митрополит Алексий от 1340 до 1359 года
Бог, посылая несчастья на наших предков, посылал им также и утешителей, которые
облегчали их страдания и иногда даже спасали их от новых бедствий. Этими утешителями
были по большой части Его святые служители, то есть митрополиты, епископы, священники и
монахи. Так, первый митрополит всей России, святой Петр, старался всегда мирить князей,
особенно Московского с Тверским, и, не имея возможности освободить весь народ от тягостной
Татарской дани, специально ездил в Орду, чтобы, по крайней мере, избавить от нее Божьи
церкви и дома ее служителей.
Так, потом святой митрополит Алексий во время нового ужасного бедствия, случившегося на
Русской земле в 1352 году, при великом князе Симеоне, сыне Иоанна Калиты, заботился, как
отец, о всех страдавших несчастливцах. Этим бедствием была смертельная болезнь, известная
под названием черной смерти. Человек умирал от нее в ужасных мучениях, которые
продолжались два или три дня. Не только наше Отечество испытало все ужасы этой болезни:
черная смерть началась в Китае, где истребила около 13 миллионов человек, потом перешла в
Грецию, Сирию, Египет, перевезена была на кораблях в Италию, Францию, Англию, Германию,
наконец, в наши Псков и Новгород. Все историки говорят, что нельзя вообразить зрелища
более страшного: в один день исчезали целые семейства! Сначала люди усердно ходили за
своими больными, но потом, когда заметили, что не только они, но даже их вещи были
заразны, все начали оставлять несчастных, даже сын бежал от отца, дочь от матери, брат от
брата! Во время этого общего уныния людей митрополит Алексий так же, как и многие другие
духовные особы, был для них настоящим ангелом-хранителем. Они погребали несчастных,
всеми оставленных мертвецов, утешали живых, огорченных потерей родных или друзей, и
помогали бедным, осиротевшим, бесприютным малюткам.
В 1353 году ужасная болезнь дошла до Москвы, и там в короткое время скончались от нее
великий князь, два его сына и брат, Андрей Иоаннович. Симеон во время тридцатилетнего
княжения следовал правилам своего отца и так же, как он, заботился о том, чтобы вся Россия
повиновалась одному государю. Он был не только строг с удельными князьями и важен в
обхождении с ними, отчего и назван Гордым, но умел заслуживать почтение и сильных в то
время Литовских князей, сыновей славного Гедимина. Знаменитейший из них, Ольгерд,
ставший впоследствии повелителем и своих братьев, и всей Литвы, был даже в родстве с
великим князем Симеоном, так как был женат на его свояченице, княжне Иулиании (дочери
князя Александра Михайловича Тверского), а потом женил и своего брата Любарта на его
племяннице, княжне Ростовской.
Когда Симеон Гордый скончался, все Русские князья поехали в Орду, где уже не было Узбека,
умершего еще в 1341 году. Его сын и наследник Джанибек отдал великокняжеский престол
Симеона Иоанну Иоанновичу Московскому, кроткому и даже слабому князю.
Правление таких государей редко бывает счастливо: их доброе сердце и слабость делают
дерзкими и их собственных подданных, и чужеземных врагов. Так, Новгородцы не хотели
повиноваться наместникам Иоанна II и делали в своей области все, что хотели. Так, даже в
Москве, которая во все времена славилась покорностью и любовью к своим государям,
происходили при Иоанне II беспорядки разного рода, и даже один из любимцев Иоанна был
найден убитым на площади. Так, Ольгерд, князь Литовский, уже не хотел, как прежде, уважать
великого князя, но, напротив, отнимал Русские города и едва не завладел всей Тверью.

В это смутное время святому митрополиту Алексию снова представился случай показать свое
усердие к Отечеству. Слух о его добродетелях, о его святости, о Божьей милости к нему дошел
даже до Татарской столицы. Супруга хана Джанибека, Тайдула, вдруг опасно занемогла. В
болезненной тоске ей казалось, что, кроме молитв Русского митрополита Алексия, ничто не
спасет ее от смерти. Она умоляла своего супруга послать за ним, и Джанибек исполнил ее
желание. Святой Алексий поехал в Орду с надеждой на Бога и теплой молитвой к Нему. Эта
молитва была услышана: ханша Тайдула выздоровела и не знала, чем бы отблагодарить своего
доброго избавителя. Скоро случай для этого представился: Джанибек, которого наши историки
называют добрым, вскоре после этого был убит своим родным сыном Бердибеком. Этот
ужасный злодей не пощадил и своих братьев. Можете представить себе, милые читатели, какая
участь ожидала наше бедное Отечество под властью такого чудовища! Все Русские князья
испугались, когда услышали о новом хане. Их страх еще больше усилился, когда вскоре они
увидели перед собой баскака, или его посла, которому было приказано собрать новую, дотоле
неслыханную дань и жестоко наказывать всякого, кто ее не заплатит. Все были в отчаянии,
думая, что настала окончательная погибель Отечества. Один святой Алексий не пришел в
уныние и, напротив, решился на чрезвычайно смелое дело: ехать в Орду умолять злодея,
которого в истории называют Тигром. Он надеялся на милость доброй Тайдулы, матери
Бердибека. Уже несколько раз она оказывала ему разные небольшие услуги и всегда ждала
удобного случая сделать еще что-нибудь. Ее старания и просьбы имели полный успех:
жестокий хан смилостивился над Россией, отменил новую дань и приказал своему баскаку
приехать назад.
О! Какая была радость, какой праздник в Москве, когда добрый митрополит возвратился из
Орды! Все спешили к нему навстречу: великий князь, его семейство, бояре и народ. Все
называли его своим ангелом-избавителем, все желали поцеловать если не руку, то по крайней
мере его одежду! В эту сладостную минуту все были еще больше тронуты, когда вдруг увидели,
что восьмилетний сын великого князя, Дмитрий, о котором вы услышите потом много
хорошего, подошел также к митрополиту и нежным, младенческим голосом сказал ему: «О,
отец наш! Ты избавил нас от войны и смерти: как нам благодарить тебя?» Крупные слезы
катились по лицу малютки и показывали, сколько чувств, сколько любви к народу уже было в
его детском сердце. Митрополит с восхищением обратил свои взоры на небо, к престолу
Божиему: святая душа его предвидела будущую славу прекрасного младенца и благословляла
минуту его рождения.
Говоря о святых утешителях и покровителях России, нельзя не сказать и о святом Сергии,
основателе знаменитой Троицкой Лавры, или монастыря, в окрестностях Москвы. Этот добрый,
благочестивый инок был сыном Ростовского боярина Кирилла. С самой молодости он любил
молиться Богу, любил размышлять о Нем и удалялся от общества своих веселых товарищей.
Уединение было для него так приятно, что он, наконец, поселился в дремучих лесах города
Радонежа, в 60 верстах от Москвы, и жил пустынником несколько лет; потом он построил там
деревянную церковь святой Троицы и около нее нынешнюю Лавру, или монастырь, для тех
монахов, которые, слыша о его добродетелях, часто приходили к нему из отдаленных стран и
желали остаться с ним навсегда. Слава святого Сергия, одного из первых наших чудотворцев,
была так велика и при жизни его, что все князья, митрополит, бояре и народ проявляли к нему
особое уважение, как будто предвидя его будущую святость, и во всех важных государственных
делах спрашивали его совета. Вы увидите потом его усердие к Отечеству и, если будете в
Москве, не забудьте съездить в Троице-Сергиеву Лавру и поклониться его святому гробу.
67
Орда — кочующее племя у тюркских и монгольских народов.
68
Пророк — прорицатель и проповедник, обладающий божественным даром предсказывать

будущее.
69
Тесть — отец жены.
70
Рать — войско.
71
Гонец — вестник, посланный с приказом, донесением.
72
Витязь — в Древней Руси храбрый и доблестный воин, богатырь, дружинник.
73
Стогно (также: стогна) — городская площадь, широкая улица.
74
Булат (от перс, пулад — сталь) — особо прочная и закаленная литая сталь, которую
использовали для изготовления лучших образцов холодного (чаще всего клинкового) оружия.
75
Латы — металлический панцирь, доспехи, важный элемент защитного вооружения воина.
Латы надевались воином для защиты от поражения холодным, а позднее и огнестрельным
оружием.
76
Уста — рот, губы.
77
Длань (др. — рус.) — ладонь, рука.
78
Вельможа — знатный и богатый человек, обладающий властью и принимающий участие в
управлении страной.
79
Ризница — помещение при храме для хранения риз и другой церковной утвари.
80
Ратник — воин (чаще всего пешего городового полка).
81
Курган — могильный насыпной холм у древних славян и других языческих народов.
82
Вотще (др. — рус.) — напрасно, тщетно.
83
Кроация — устаревшее название Хорватии, южно-славянской страны, расположенной на
восточном побережье Адриатического моря.
84
Таврида (от ассир. гора) — название Крымского полуострова от названия племен,
населявших его в XIII–XII веках до н. э.
85
Кумыс — кисломолочный напиток из кобыльего молока.
86
Варвар — иноземец, говорящий на непонятном языке, невежественный, грубый и жестокий
человек.

87
Откупщик — человек, который за деньги приобрел право на сбор каких-либо налогов,
государственных доходов.
88
Мытарь — в славянских церковных текстах название сборщика податей в римской
провинции Иудее.
89
Десятник — командир подразделения воинов из десяти человек.
90
Сотник — командир отряда воинов из ста человек.
91
Темник — военачальник в монголо-татарском войске, командир тьмы, десяти тысяч воинов.
92
Золотник — старая русская мера веса, равная 4,26 грамма.
93
Архангел (греч. старший ангел) — высший ангельский чин. В православной религии
известны три архангела — Михаил, Гавриил и Рафаил.
94
Складень — складная икона из двух (диптих), трех (триптих) или нескольких (полиптих)
частей, скрепленных между собой.
95
Чело (др. — рус.) — головной убор.
96
Гривна — слиток серебра, служивший основной денежной и весовой единицей в Древней
Руси. Гривна равнялась 1
/
2 фунта серебра, или 96 золотникам (1 золотник = 4,266 г). Так же
назывался золотой или серебряный обруч, который носили на шее.
97
Объяринная шуба — шуба, крытая «объяром», т. е. плотной шелковой тканью с золотыми и
серебряными узорами на ней.
98
Мантия (греч. покрывало, плащ) — широкая, длинная (до земли) одежда, парадная одежда
князей, царей.
99
Бармы — важный элемент парадной одежды византийских императоров, московских царей
и князей. Это широкое оплечье, украшенное золотым шитьем и драгоценными камнями.
100
Казначей — в Московской Руси хранитель княжеской и царской сокровищницы, а также
государственного архива.
От Куликова поля до реки Угры *XIV–XV века*
Малолетство Дмитрия Иоанновича, великого князя московского от 1359
до 1362 года
Мне не нужно говорить вам, мои читатели, что храбрость — врожденное качество Русского
народа: нельзя перечислить, сколько раз доказали это наши воины во все века и при всех
государях; но, кроме того, бывали примеры в России, когда и дети ходили в настоящие

сражения и побеждали своих неприятелей с такой же славой, как и взрослые люди! Вы
удивляетесь и вам очень хочется узнать об этих детях? Хорошо, я не заставлю вас долго ждать
и скорее приступлю к делу.
В 1359 году скончался великий князь Иоанн II Иоаннович, названный Кротким. У него
остались два сына: старший Дмитрий, о котором вы уже слышали, девяти лет, младший Иоанн,
семи лет, и еще племянник, сын брата Андрея Иоанновича, Владимир, шести лет. Этим трем
малюткам Иоанн II отказал в такой же духовной, какую писал и их дед, Иоанн Калита, свое
наследственное Московское княжество со всеми принадлежавшими ему городами и
деревнями, но ни одного из них не назначил великим князем, потому что это назначение
зависело от Татарского царя.
В это время в Орде происходили ужасные беспорядки, ссоры, убийства. Ханы постоянно
сменялись, истребляя друг друга. Один из них, Темирхожа, был ханом только шесть дней: на
седьмой Татары взбунтовались; простой темник Мамай был начальником этого бунта, убил
Темирхожу и отдал ханство какому-то Авдулу, который во всем ему повиновался.
Но не все хотели иметь своим ханом Авдулу: многие Татарские вельможи остались в Сарае с
ханом Марутом, другие овладели Болгарской землей, третьи — Мордовской. Так, Кипчакское
царство разделялось, ослабевало и готовилось к своему падению. Но это падение еще не так
скоро случится. Имейте терпение, друзья мои.
Можете себе представить, что во время таких беспорядков было трудно Русским князьям
узнать от ханов, кто будет великим князем после Иоанна И. Они почти все поехали в Орду,
даже маленький Дмитрий. Урус, бывший в то время ханом, вздумал без особой причины
сделать великим князем Дмитрия Константиновича Суздальского, сына князя Ростовского,
никакими особенными достоинствами и делами не заслужившего столь важное отличие. Все
Русские удивились этому: все знали, что ни дед, ни отец Дмитрия Константиновича никогда не
были великими князьями, что это достоинство принадлежало Московским князьям.
Маленький Дмитрий Иоаннович обиделся таким распоряжением и выехал из Орды с
непременным намерением отнять у Дмитрия Константиновича не принадлежавшее ему
достоинство и заслужить его славными делами и победами. Эта мысль очень твердо поселилась
в детском уме смелого мальчика. Его мать, великая княгиня Александра, митрополит Алексий
и все верные бояре, любившие Отечество и предвидевшие его славу от величия Московских
князей, старались поддержать эту внушенную Богом мысль маленького героя, и через два года
он стал так неустрашим, что объявил себя великим князем и звал Дмитрия Константиновича,
жившего во время своего княжения в прежней столице России, Владимире, на суд к хану. Это
было в то самое время, когда несколько ханов царствовали в Кипчакской Орде, но Русские
считали законным того из них, который жил в Сарае. Итак, Московские бояре отправились к
Муруту. Напуганный, притесненный мятежником Мамаем, Мурут обрадовался чести, которую
оказали ему Москвитяне, и согласился признать двенадцатилетнего Дмитрия великим князем
Русских.
Но слабый хан Мурут не мог дать дополнительного войска новому великому князю, и потому
Дмитрий Константинович не уважал его суда и не выезжал ни из Владимира, ни из
Переяславля-Залесского. Тогда-то Русские дети показали свою храбрость! Не только Дмитрий,
но и его младший брат Иоанн и даже восьмилетний Владимир пошли вместе с Московскими
полками усмирять непокорного Суздальского князя. Конечно, их не только благословил на этот
поход, но даже и поехал вместе с ними святой митрополит Алексий; их окружали умные и
храбрые воеводы, все воины своей грудью защищали их от опасностей, но все-таки нельзя не
удивляться их смелости, нельзя не восхищаться их неустрашимостью. Дмитрий

Константинович, зная, что Московским князем был почти младенец, никак не ожидал, что
Москвитяне осмелятся идти против него, и, не приготовясь к сражению, вынужден был бежать
из Переяславля и уступить великокняжеский престол своему маленькому сопернику. Русские
государи короновались тогда еще не в Москве, а в прежней столице — Владимире. Дмитрий
Иоаннович поехал также туда, прожил там несколько дней после коронования и возвратился в
Москву, не желая преследовать неприятеля, который остался княжить в своем наследственном
уделе.
Так, благодетельная для нас мысль Андрея Боголюбского, Иоанна Калиты и Симеона Гордого,
мысль о том, чтобы всех удельных князей привести под власть одного государя, по Божьему
промыслу стала также и мыслью Дмитрия. Мы скоро увидим, что Дмитрий имел еще другую
славную цель всей своей жизни: он хотел освободить свое Отечество от власти Татар. Как же
велика должна быть наша благодарность к этому храброму князю!
Донское сражение, или Куликовская битва от 1362 до 1380 года
Много забот, трудов, беспокойств и огорчений ожидало Дмитрия Иоанновича на
великокняжеском престоле! Сначала ему надо было несколько раз усмирять Дмитрия
Константиновича, который все еще стремился стать великим князем. Наконец, видя, что все
старания его напрасны, Дмитрий Константинович отказался от своего желания и не только
помирился с Дмитрием Иоанновичем, но даже через пять лет после этого отдал за него свою
дочь, Евдокию.
После мира со своим главным врагом Дмитрий должен был утешать бедных Московских
жителей в случившихся несчастьях: сначала от большого Всехсвятского пожара, который
начался в церкви Всех Святых и истребил почти всю Москву, потом — от возвратившейся в нее
ужасной черной смерти.
Но эти несчастья Москвы не были так важны, как те, которые навлек на нее гордый и
честолюбивый Тверской князь Михаил, сын Александра Михайловича. Он видел намерение
Дмитрия подчинить удельных князей своей власти и, больше заботясь о собственной выгоде,
чем о пользе Отечества, решил всеми силами противиться трудному, великому делу Дмитрия.
К несчастью, Михаил имел большие возможности, чтобы творить зло: знаменитый Ольгерд,
Литовский князь, в то время со своим братом Кестутием наводивший страх на всех своих
соседей, был женат на сестре Михаила, Тверской княжне Иулиании Александровне. При
всякой небольшой неудаче в России Михаил уезжал к зятю в Литву и возвращался оттуда с
Литовским войском, которое не меньше Татарского разоряло наше Отечество! Так, в 1368 году
он пришел вместе с самим Ольгердом, который три дня грабил, жег, опустошал Москву.
Великий князь, его брат Владимир Андреевич, митрополит Алексий и все самые знатные бояре
едва спаслись в Кремле. (После Всехсвятского пожара Дмитрий, видя, что деревянные
укрепления ненадежны, построил каменный Кремль и в нем-то спасся от Ольгерда.) Злой
Ольгерд, выходя из Москвы, еще хвастал тем, что Русские долго не забудут его. Впрочем, это
нашествие Литовцев не принесло никакой пользы Михаилу: Дмитрий остался на
великокняжеском престоле. Тогда недостойный Тверской князь решил просить помощи у
Мамая, который в это время был уже так силен, что силой соединил Волжскую Орду вместе с
Золотой, или Сарайской и, сделав ханом Мамант-Салтана, повелевал им, как хотел. Михаил
Александрович умел угодить гордому Татарину, и Мамай дал ему грамоту на великое
княжество и ханского посла, чтобы возвести его на престол.
Но прошло то время, когда Русские князья, не рассуждая, повиновались Татарам: Михаил с
ханской грамотой едва смог убежать от Московских полков в Вильну. Вы помните, что это была

столица Литовского князя. Старый Ольгерд ласково принял зятя и опять согласился идти с
ним на Русских.
Кремль во второй раз спас великого князя и все его семейство. Пока Литовцы стояли перед
этой славной крепостью, рассуждая о том, начинать ли приступ, брат Дмитрия, Владимир
Андреевич, и князь Пронский пришли с сильными полками из Перемышля и Рязани. Ольгерд,
увидев, что со всех сторон его окружали Русские, испугался и начал просить мира, уверяя, что
он вечно будет другом Русских. Чтобы доказать свою искренность, он предложил даже выдать
свою дочь Елену за умного и храброго князя Владимира Андреевича. Наши добрые предки
поверили ему: Литовская княжна стала Русской княгиней, но ссоры с Ольгердом от этого не
уменьшились, и до самой своей смерти он разорял наше Отечество в угоду своему зятю,
который только в 1375 году был полностью усмирен великим князем. В договорной грамоте
Михаил поклялся при митрополите Алексии почитать Московского князя старшим и никогда
не искать великокняжеского престола. Молодой Дмитрий Иоаннович был так добр, что не
только не отнял наследственного княжества у своего смертельного врага (что он по
справедливости заслуживал), но даже позволил ему называться великим Тверским князем.
Впрочем, одно это название не было важно: так часто называли сами себя и другие князья,
например Рязанские и Смоленские.
Русское войско почти не отдыхало в славное княжение Дмитрия: едва окончилась
продолжительная война с Тверским князем, как Московские полки уже шли в Камскую
Болгарию. Великий князь, постоянно думая о том, как освободить свое милое Отечество от
власти Татар, искал любую возможность навредить им. Камская Болгария тогда принадлежала
Татарам: этого было довольно, чтобы заставить Дмитрия овладеть ей. Эта страна уже
называлась в то время не Камской, а Казанской Болгарией, потому что в ней уже был
известный в нашей истории город Казань. Его основал один из Татарских ханов по имени Саин,
который, решил завоевывать Россию, но был тут встречен многими Русскими князьями. Боясь
Татар, как огня, они пришли к ним с покорностью и принесли богатые дары. Саин сжалился
над ними и не пошел в тот раз дальше. Место ему понравилось по его красивому положению,
по изобилию всего, особенно пчел и зеленых лугов, и Саин вздумал основать тут городок для
того, чтобы Татарские баскаки, посылаемые для сбора дани с русских, могли в нем отдыхать.
Он населил городок Болгарами, Черемисами, Вотяками, Мордвою и назвал Казанью. Казань
значит по-татарски «котел», или «золотое дно».
При Дмитрии Иоанновиче Казань была уже не городком, а богатым городом. Жители, думая
испугать Русское войско, посланное Дмитрием, выехали ему навстречу на верблюдах! Русские
бросились на них так быстро и неустрашимо, что верблюды едва успели повернуться и
побежать назад к городу. Два владетеля Болгарские Осан и Махмат-Солтан покорились
великому князю и дали ему 2000 рублей, а на его воинов 3000 рублей и обязались и впредь
быть данниками Московского князя.
Дмитрий очень досадил Татарам покорением области, им принадлежавшей, но потом через два
года, в 1378 году, он досадил им еще больше: он победил в Рязанской области, на берегах реки
Вожи, их сильное войско, посланное Мамаем наказать дерзкого Русского князя. Эта первая с
1223 года одержанная над Татарами победа привела в ужасный гнев Мамая и показала ему,
что Русские уже не те покорные рабы, какими были прежде. С нетерпением желал он
отомстить храброму Дмитрию и, чтобы вернее сделать это, набрал страшное войско из Татар,
Половцев, Турок, Черкесов, Яссов, Жидов Кавказских и Армян. Но всего этого войска казалось
Мамаю недостаточно для усмирения Русских: он пригласил на помощь еще Литовского князя.
Тогда Ольгерда уже не было на свете. Его наследником был его любимый сын, Ягайло, который
начал свое правление тем, что убил дядю Кестутия и вынудил его сына, молодого Витовта,
убежать в Пруссию.

Мамай, слыша о таких злых делах Ягайлы, подумал: «Это будет мне славный помощник!» И не
ошибся. Литовский князь обрадовался его предложению и условился с ним полностью
разорить Русскую землю, сжечь все города, селения и христианские церкви. К этим двум
безбожным врагам нашего Отечества присоединился еще и третий. Кажется, он был еще хуже
их; верно, вы согласитесь с этим, милые читатели, когда узнаете, что он был Русский! Да,
грустно говорить, но это был Рязанский князь Олег! Будучи жесток, хитер, лукав, он умел
скрывать свои пороки и всегда показывал столько почтения и любви к великому князю, что
добрый Дмитрий считал его своим истинным другом. И после этого он не постыдился изменить
ему: сам предложил Мамаю и Ягайле свою помощь и тайно согласился их ждать на берегах
Оки. Мамай обещал за это разделить между обоими своими союзниками завоеванное великое
княжество. Эта награда была с самого начала причиной измены Олега; он думал, что
соединенные Татарские и Литовские войска совсем разорят Русские княжества, и надеялся в
это время не только сохранить свое, но даже увеличить его.
В то время как бессовестный Олег рассуждал таким образом, в то время как Мамай и Ягайло
уже мысленно считали звонкое Русское золото, которым хотели обогатиться, в Москве все
было в тревоге. Но эта тревога происходила не от страха; напротив, начиная с самых храбрых и
неустрашимых воинов до женщин и детей, все были оживлены какой-то смелостью, все как
будто думали, что уже настало время освобождения от власти Татар, как будто
предчувствовали, что Бог, сжалясь над страданиями Русских, наконец, поможет им победить
своих притеснителей.
Так смело и храбро думали во время княжения Дмитрия Иоанновича, и пример этой смелости
и надежды на Бога подавал всем Московским жителям сам государь.
Как только Дмитрий узнал о намерении Мамая и Ягайлы, первой его мыслью было идти в
церковь и молить Бога о помощи. Усердная молитва укрепила еще больше и без того храбрый
его дух. Почти в тот же час он разослал гонцов во все области великого княжества, чтобы
собирать войско и вести его прямо в Москву. Все усердно спешили исполнить повеление
государя, и через несколько дней почти целые города были готовы идти против неприятелей
Отечества. Каждый день приходили в Москву новые полки под начальством своих князей и
бояр. Это были князья Ростовские, Белозерские, Ярославские со своими дружинами; бояре
Владимирские, Суздальские, Переяславские, Костромские, Муромские, Дмитровские,
Можайские, Звенигородские, Углицкие, Серпуховские с боярскими дружинами. Все эти
дружины составили многочисленное войско, которое нетерпеливо желало выступить в поход.
Но Дмитрий до этого выступления хотел со своим неразлучным другом и — после ранней
кончины родного брата Иоанна — единственным братом и товарищем, князем Владимиром
Андреевичем, и со всеми главными воеводами съездить в уединенный Троицкий монастырь и
там принять благословение игумена Сергия, о благочестии которого читатели уже слышали.
Этот святой старец уже давно отказался от мира, но пламенно любил свое Отечество. Он
обрадовался, неожиданно увидев его храбрых защитников в своем тихом монастыре;
обрадовался смирению, с которым они желали получить через него Божье благословение,
потому что это смирение предвещало им небесную помощь и победу. Он упросил великого
князя отобедать в монастыре, окропил святой водой его и всех бывших с ним военачальников и
отпустил разделить с ними опасности войны двух монахов — Александра Пересвета и Ослябя.
Дмитрий, выезжая из Троицкого монастыря, еще больше надеялся одержать победу.
В церкви Михаила Архангела над гробницей своих предков, Московских государей, великий
князь еще раз помолился Богу и простился с печальной супругой. Горько плакала она,
отпуская своего друга на сражение с бесчеловечными Татарами. Невольно приходила ей в
голову мысль о всех князьях, уже убитых ими. И сам ее мужественный супруг едва удержал
слезы, когда в последний раз обнял ее и сказал: «Бог наш заступник!» Далеко за городские

ворота провожали Московские жители доброго государя и его войско и только к вечеру
возвратились в тихую столицу, где остались почти одни старики, женщины и дети.
В 94 верстах от Москвы, в городе Коломне, соединились с Дмитрием два его союзника, сыновья
Ольгерда, князья Полоцкий и Брянский, обиженные своим братом Ягайлом и поклявшиеся
отомстить ему.
Здесь великий князь осмотрел все свое войско. Никогда еще оно не было так многочисленно:
более ста пятидесяти тысяч конных и пеших воинов стояло в рядах! Любуясь этими
прекрасными, так много обещавшими рядами, Дмитрий был спокоен и тверд: его огорчала
только измена Олега и огорчала не потому, что он боялся ее, а потому, что ему горестно было
обнаружить изменника в прежнем друге. Между тем Олег страдал от своей измены гораздо
больше. Узнав, что великий князь не побоялся войны и уже перешел за Оку в его собственную
Рязанскую землю, он не знал, что делать и к кому пристать: боялся и Мамая, и Дмитрия,
раскаивался в измене и дрожал при одной мысли о том, что будет с ним впоследствии.
Мамай уже со всей Ордой стоял за Доном и ждал Ягайла. Наше войско подошло к этой реке, и
долго рассуждали князья и бояре: переходить ли ее или ожидать Татар здесь? На общем совете
было решено перейти, чтобы не дать Мамаю соединиться с Литовским князем, и на другой
день рано поутру все Русское войско уже стояло на другой стороне Дона, на берегах реки
Непрядвы. Здесь Дмитрий Иоаннович еще раз взглянул с высокого холма на свои многолюдные
полки. Мысль, что, может быть, через несколько часов все эти храбрые воины погибнут под
ударами жестоких Татар, так тронула его доброе сердце, что он упал на колени и, смотря на
золотой образ Спасителя на черном великокняжеском знамени, молился за свой народ. Потом
он объехал все полки, говорил с каждым из них, называл воинов милыми братьями, обещал им
славу в здешнем мире и в будущем.
Это было 8 сентября 1380 года. В шестом часу дня наше войско дошло до поля Куликова,
которое простиралось больше чем на десять верст. Здесь русские увидели неприятелей. Татар
было больше, чем наших. Дмитрий, несмотря на просьбы князей и бояр, которые умоляли его
не подвергать опасности свою жизнь, сражался в передовом полку. Он первый ударил по врагу;
его место было в рядах простых воинов. Три часа продолжалась страшная битва, кровь лилась
на всем обширном поле, но все еще нельзя было понять, кто станет победителем. В одном
месте Русские теснили Татар, в другом Татары — Русских. Однако уже большие, или
княжеские знамена едва были спасены из рук Мамая; уже некоторые из Московских полков
хотели было бежать, как вдруг князь Владимир Андреевич, начальник засадного полка,
выступил из рощи, которая скрывала его ото всех, и быстро, неустрашимо бросился на Татар.
Это смелое движение храброго князя решило судьбу сражения: удивленные и изнуренные
неприятели не могли уже противиться свежему войску, и все побежали! Мамай, увидев это
бегство, вскричал с тоской отчаяния: «Велик Бог христианский!» — и также побежал за
своими воинами. Русские гнали их до реки Мечи, убивали и топили без счета и взяли в добычу
множество лошадей и верблюдов, навьюченных разными драгоценностями.
Радость и счастье победителей были неописуемы! Первого героя этого знаменитого в нашей
истории дня, великого князя Дмитрия Иоанновича, назвали Донским; второго, князя
Владимира Андреевича, — Храбрым. Они вместе со всеми оставшимися в живых князьями и
боярами объезжали поле Куликово: много было убито Русских, но вчетверо больше Татар;
всего же, по уверению некоторых историков, было до 200 000 тел. В числе убитых были также
два инока Троицкого монастыря — Александр Пересвет и Ослябя. Великий князь плакал над
всеми ними и в знак благодарности к храбрым защитникам Отечества приказал вечно
праздновать их память в Дмитриевскую субботу, которая бывает между 18 и 26 октября.

Ягайло в день Донского сражения был уже в 30 верстах от Мамая и, узнав, чем оно
окончилось, испугался и побежал назад в Литву так быстро, что Русские не могли его догнать.
Так счастливо Дмитрию удалось в один день избавить Русь от двух сильных неприятелей!
Известие о его победе восхитило не только жителей Москвы и областей великого княжества,
но и всех других княжеств. Народ везде смотрел на Донского, как на ангела-хранителя, везде
встречали его с неизъяснимым восторгом, как освободителя Отечества от жестокой власти
варваров; все думали, что это освобождение уже произошло, что слава и счастье нашего
Отечества уже навсегда вернулись, что Татары после Куликовской битвы никогда уже не
осмелятся идти на Русских!
Новое бедствие Москвы и разбои новгородцев от 1380 до 1388 года
Наши бедные предки обманулись в своих ожиданиях: не прошло и двух лет после славного
Донского сражения, а Москва была опять в руках Татар, и опять она терпела все те ужасы,
которые происходили в ней во времена Батыя! Терпела от нового мучителя, то есть нового
Татарского хана, не Мамая, которого уже не было на свете, а от его смертельного неприятеля
— хана Тохтамыша, одного из потомков Чингисхана. Во время беспорядков, происходивших в
Кипчакской Орде около 1360 года, Тохтамыш был изгнан оттуда ханом У русом и убежал в
Бухару к Монголам Чагатайским. Там он умел войти в милость к главному эмиру 101
, или
князю, Тамерлану. Тамерлан очень походил на страшного Чингисхана и так же, как он, хотел
завоевать весь мир. Читатели мои, верно, очень хорошо помнят этого злодея, который бросал
людей в котлы. Вот второй Чингисхан, Тамерлан, жалея об участи Тохтамыша, изгнанного из
Отечества, дал ему войско, чтобы отнять свой наследственный престол у Мамая, который в это
время печально возвращался с остатками своих полков с поля Куликова. Мамая разбили
окончательно. Тохтамыш стал царем в Орде и послал к великому князю требовать, чтобы все
наши князья как подданные Татар немедленно явились к нему. Русские удивились, но не
встревожились; напротив, они даже проявили так много ненависти к Татарам, что ханский
посол не посмел ехать дальше Нижнего Новгорода и возвратился в Сарай. Дмитрий, слишком
надеясь на слабость Орды, вовсе не думал ни о новом хане, ни о том, чтобы приготовиться к
защите.
Тохтамыш молчал около года, и вдруг в Москве услышали страшную весть о том, что он идет
на Россию и что бесчестный Олег, несмотря на благодеяния великого князя, простившего его
прежнюю измену, опять отдал Отечество в жертву варварам и дружески встретил их на
границах своего Рязанского княжества. Эта весть была ужасна для всех Русских, совсем не
готовых к ней; но если бы все князья одинаково любили свое Отечество и объединили свои
войска, можно было бы ручаться, что еще одно такое сражение, как Донское, и Россия
навсегда освободилась бы от своих притеснителей. Но вместо этого спасительного согласия все
князья бросили Дмитрия в жертву Тохтамышу, шедшему прямо на Москву. Даже его тесть,
Нижегородский князь, не хотел ему помочь, а, напротив, послал к хану двух своих сыновей с
дарами. Великий князь в унынии потерял твердость духа и, не имея надежды победить
Тохтамыша с одним только своим верным помощником, братом Владимиром Андреевичем,
подумал, что лучше защищаться в крепости, чем выйти навстречу неприятелю, и удалился в
Кострому со всем своим семейством. Тогдашний митрополит Киприан, родом Грек, также
выехал в Тверь, и народ Московский, оставленный государем и митрополитом, шумел и спорил
с боярами: то приходил в отчаяние, то храбро защищался и, наконец, 16 августа 1382 года сдал
столицу Тохтамышу. Жестокий хан принудил его к тому хитростью: он обещал жителям не
разорять Москву и тотчас уйти из нее, если они сдадутся добровольно. Москвитяне поверили и
дорого заплатили за легковерие: Татары злодействовали в Москве со своим обычным
зверством, убивали всех, кого встречали; грабили все, что находили в церквах, дворцах, домах
и погребах; наконец, выходя, зажгли весь город.

Такая же участь выпала и другим городам великого княжества: Владимиру, Звенигороду,
Юрьеву, Можайску, Дмитрову. Не спаслась и Рязанская область, несмотря на измену ее князя:
Татары и там поступили, как в неприятельской земле, и доказали Олегу, как ненадежна
милость, купленная бесчестьем.
С горечью возвратился в Москву великий князь и увидел все несчастья своей столицы: на
одних улицах нашли 24 000 мертвых тел, не считая сгоревших и утонувших. Дмитрий, понимая,
что бесполезно для людей унывать в беде, собрал все силы своей огорченной души и принялся
вместе с братом Владимиром Андреевичем восстанавливать красоту Москвы, о которой с
восхищением говорили историки того времени. На следующий год для спокойствия своих
подданных он уже с честью принял ханского посла, отпустил с ним в Орду своего старшего
сына Василия и заплатил большую дань Тохтамышу, который хоть и был страшен в гневе, но
любил миловать показывающих раскаяние и покорность, и поэтому великий князь не боялся за
жизнь сына: хан принял его очень ласково.
Но Дмитрию Иоанновичу, видно, не суждено было жить спокойно: едва начал он забывать
ужасное нашествие Тохтамыша, как уже новые огорчения, новые беспокойства готовились для
его доброй души. Эти огорчения, эти беспокойства причиняли ему его своевольные подданные,
Новгородцы. Они не только отдали без его согласия два своих города — Ладогу и Русу — и
Нарвский берег одному из Литовских князей, Патрикию Наримантовичу, но в последние годы,
когда великий князь был занят подготовкой к Донскому сражению и восстановлением Москвы
после нашествия Тохтамыша, Новгородцы, заскучав в тиши своей области, вздумали
заниматься разбоями и называли это ужасное ремесло удальством, или молодечеством. Они
собирались большими толпами, выбирали себе начальника, которого называли атаманом, и
отправлялись грабить деревни и города по рекам Волге, Каме, Вятке. В 1371 году они
завладели таким образом Ярославлем; в 1375 году — Костромой и целую неделю
злодействовали в ней: брали в неволю людей, грабили дома, лавки, бросали в реку то, чего не
могли взять с собой. Оттуда они отправились дальше вниз по Волге и, не боясь никого,
разорили все береговые селения до самого Хазитораканя, или нынешней Астрахани. Правда,
эти разбойники были там все убиты Татарским князем Сальчеем, но у Новгородцев была не
одна такая шайка. С каждым годом их число увеличивалось, и, наконец, дерзость Новгородцев
дошла до того, что их правительство начало захватывать даже великокняжеские доходы, а
духовенство не захотело повиноваться Московскому митрополиту.
Великий князь сначала старался и кротостью, и угрозами напомнить им об их обязанностях к
государю, но когда увидел, что все это напрасно и что Новгородцы хотят непременно быть не
зависимыми от великого княжества, решился усмирить их оружием. Он собрал войско со своих
двадцати шести областей; кроме того, присоединились к нему даже некоторые подданные
Новгорода: жители Вологды, Бежецка, Торжка, недовольные беспорядками своевольного
правительства. С этими страшными силами великий князь расположился лагерем в 30 верстах
от Новгорода. Тут его встретил архиепископ Новгородский, умоляя простить вину Новгорода,
который готов был заплатить ему 8000 рублей за дерзости своих разбойников. Добрый
Дмитрий, милостивый и для непокорных подданных, согласился на мир с условием, чтобы
Новгород всегда повиновался ему как своему государю, платил каждый год черный бор, или
дань, собираемую с черного народа 102
, и внес бы 8000 рублей за разбойников. Кроме того, они
должны были взять у Литовского князя Русу и Ладогу.
Так Новгородская гордость смирилась перед Донским героем! Мне остается только рассказать
вам, милые дети, еще об одном знаменитом деле; оно во многом облегчило судьбу нашего
Отечества и поэтому заслуживает особого внимания.

Великодушие князя Владимира Храброго 1389 год
Это славное государственное дело заключалось в новом порядке наследования престола. Вы
помните, что до этого времени наследником Русского государя всегда был не сын его, а брат,
как старший в роду. Вы помните также, сколько споров и разногласий было по этому поводу в
княжеских семействах. Как часто сын, воспитанный на глазах своего отца, великого князя,
обученный на его примере трудной науке управлять государством, должен был уступить свои
законные права дяде, может быть, никогда не выезжавшему из своего маленького удельного
городка, не знакомому с теми знаниями, какие были у его племянника. Как часто народ терял
в этом случае свое счастье или проливал кровь в междоусобной войне неуступчивых
наследников. Наши бедные предки чувствовали всю несправедливость такого порядка,
установленного их первыми государями, но, уважая их память, не смели явно противиться ему.
Владимир Мономах, Юрий (Георгий) Долгорукий, Андрей Боголюбский были первыми из
князей, кто громко заговорил о невыгодах такого порядка в наследстве, но они не имели еще
столько силы и смелости, чтобы отменить древний закон своих отцов и ввести новый.
Исполнением этого трудного дела мы обязаны Дмитрию Иоанновичу Донскому и доброму,
великодушному Владимиру Андреевичу. Будучи старшим в роду, как двоюродный брат
великого князя, он был законным наследником Московского престола после смерти Дмитрия.
Но любя свое Отечество больше всех выгод, которые только могло дать ему великое княжество,
Владимир добровольно отказался от своих прав и согласился на предложение Дмитрия
установить новый закон о наследстве. В договорной грамоте, которая была написана у них по
этому случаю, сказано, что Владимир Андреевич признает Дмитрия отцом, сына его Василия —
старшим братом, Георгия — равным, а меньших сыновей великого князя младшими братьями;
всех же вообще — наследниками великого княжества после смерти Дмитрия.
Не правда ли, любезные мои читатели, как благородно, как великодушно поступил добрый
Владимир Андреевич! Подписывая эту договорную грамоту, он сравнялся заслугами перед
Отечеством с нашими самыми знаменитыми государями: с этого времени кончились
кровопролитные ссоры дядей и племянников, и навсегда утвердился лучший порядок в
наследовании престола.
1389 год был несчастливым для России: она лишилась своего любимого государя, Дмитрия
Иоанновича, в то время как ему исполнилось только сорок лет! Его болезнь началась внезапно
и продолжалась несколько дней. Перед смертью он представил боярам своего
семнадцатилетнего сына Василия как их будущего государя и выбрал ему девять советников из
опытных вельмож. С удивительной твердостью говорил он с ними еще за несколько минут до
кончины; просил их служить верно его семейству и Отечеству; обнял свою нежную супругу;
благословил каждого из сыновей. Последние слова его были: «Бог мира да будет с нами!»
Трудно описать горе, которое чувствовал народ по поводу кончины Дмитрия. Никого из своих
государей, исключая Мономаха и Александра Невского, не любил он так, как Донского!
Дмитрий в полной мере заслуживал эту любовь.
Кроме храбрости, которая дала ему имя первого победителя Татар, у него были все
достоинства превосходного государя, и только по своему добродушию он не присоединил
Рязань и Тверь к Москве в то время, когда мог это сделать. Вы помните, читатели мои, Олега
Рязанского и Михаила Тверского? Они принесли столько зла своему Отечеству, что можно
было бы порадоваться, если бы Дмитрий Донской был не настолько совестлив и отнял бы у них
их княжества.
Они, право, стоили того.

В двадцатишестилетнее княжение Дмитрия случилось еще много примечательных
происшествий помимо тех, о которых мы уже говорили. В числе самых важных было крещение
в христианскую веру Пермян и Литовцев. Пермью называлась обширная страна северной
России от реки Двины до Уральских гор. Жители ее, Пермяне и Зыряне, давно уже платили
дань Русским, которые, получая от них много серебра и мехов, не принуждали их креститься. В
это время один молодой монах, Стефан, сын церковника в городе Устюге, пошел на подвиг —
просветить этих идолопоклонников. Он выучил Пермский язык, выдумал для него особенные
буквы, перевел главные церковные книги со Славянского языка и отправился к дикарям
проповедовать Евангелие. Бог благословил его усердие. Пермяне поняли истину его учения,
начали сами истреблять своих золотых или каменных идолов, изображающих старуху с двумя
детьми, и шли целыми толпами к Стефану, чтобы креститься. Московский митрополит сделал
его первым епископом Пермским. В течение всей своей жизни Стефан был покровителем
народа, им просвещенного. Его нетленное тело, прославленное святостью, погребено в Кремле,
в Преображенской церкви.
Но крещение Литовцев проходило совсем иначе. Их не просвещал кроткий служитель Божий, а
крестил волей и неволей их князь, сердитый Ягайло. Может быть, читатели мои удивятся, как
этот Ягайло — сам идолопоклонник — вздумал крестить свой народ? Вот как. В 1382 году умер
Польский король Людовик. У него не осталось сына, но осталась одна пятнадцатилетняя дочь,
прекрасная, добрая, благочестивая Гедвига. Польские вельможи, управлявшие государством,
искали для своей молодой королевы такого супруга, который мог бы защитить ее владения от
нападений чужеземных врагов. Из всех князей, соседних с Польшей, не было сильнее Ягайла.
Итак, его избрали супругом прекрасной Польской королевны, с тем условием, однако, чтобы он
принял христианскую веру. Вот для того, чтобы жениться на Гедвиге и стать через это
Польским королем, Ягайло согласился сам креститься и потом крестить весь свой народ. И как
же он крестил его? Он учил не так, как учил святой Стефан и другие проповедники веры
Христовой, а только ставил Литовцев в ряды целыми полками и заставлял их читать Символ
веры. В это время священники кропили их святой водой и давали им христианские имена, но,
чтобы не терять времени, выдумывая разные имена, в одном полку называли всех людей
Петрами, в другом Павлами, в третьем Иванами и так далее. Надо сказать, что вера Поляков,
принятая и Ягайло, была не наша, Греческая, а Латинская, или католическая. От этого и
пошли новые беды для тех Русских областей (Галицкого и Волынского княжеств), которые
были под властью Литвы и Польши, объединенных теперь в одно государство. Ягайло,
усердный католик, не любил Греческих христиан и всячески старался их притеснять.
В княжение Дмитрия Донского наши предки перестали употреблять куны, или кожаные
деньги, и начали делать кроме рублей мелкую серебряную монету по образцу татарской.
Татары называли свою серебряную монету таньгою*, а медную — пулой*. И русские назвали
так же свою. Это название несколько изменилось потом из-за произношения: из таньги
сделали деньги*, а из пулы — полушки*. И теперь еще у любителей древностей можно найти
эти серебряные монеты. Каждая из них весит 1
/
4 золотника. На них изображена фигура
человека, сидящего на лошади.
В последний же год княжения Дмитрия появилось у нас огнестрельное оружие, выписанное
нашими предками из Немецкой земли. Здесь кстати сказать вам, что порох изобрел в XIV
столетии Францисканский монах Бертольд Шварц.
Великий князь Василий Дмитриевич от 1389 до 1425 года
Счастлив тот человек, который горячо любит Бога, искренне боится прогневить Его и в горести
твердо надеется на Его помощь. Никакие опасности для него не страшны: он всегда может

быть уверен, что, усердно помолясь Богу, будет услышан Им и избавлен от беды! Это испытали
наши предки. Послушайте, как чудесно Он показал им однажды, что молитвы людей доступны
светлому престолу Его.
Уже прошло больше пяти лет с тех пор, как молодой сын и наследник Донского, великий князь
Василий I Дмитриевич, вступил без всякого спора на великокняжеский престол; уже успел он
показать своим подданным, что во многом походил на своего знаменитого отца: твердость духа,
ум, намерения, желания — все было у них одинаково. Василий так же, как и Дмитрий,
понимал, что счастье России требует усиления великого княжества, и уже в первые годы
своего княжения сумел сделать то, о чем не смел еще думать его отец: он присоединил к
Москве, с согласия хана, сильные княжества Суздальское и Нижегородское и, кроме того,
получил от него города: Мещеру, Городец, Тарусу и Муром.
Увеличив таким образом великое княжество, усмирив новый бунт своих беспокойных
подданных, Новгородцев, Василий весело праздновал свою свадьбу с Софией, дочерью
Литовского князя Витовта, как вдруг разнеслась страшная весть, что новый Батый,
Чагатайский хан Тамерлан идет на Россию! Читатели мои уже немного слышали об этом
бесстрашном Татарском государе, хотевшем завоевать целый свет. Вы помните, что он помог
Тохтамышу победить Мамая и завладеть Золотой Ордой.
Но благодарности не знают полудикие народы. Тохтамыш забыл все, чем обязан был
Тамерлану, и осмелился идти войной на этого государя, уже повелителя двадцати шести
царств в трех частях мира! Он послал свое войско разорять северную Персию. Тамерлан, узнав
о такой дерзости, пошел сам наказать его, и между реками Тереком и Курой, в Черкесской
земле, встретились жестокие враги. Тохтамыш был совершенно разбит и бежал за Волгу.
Ужасный завоеватель Востока пошел к северу вслед за бегущим Тохтамышем, перешел Волгу,
Саратовские степи и взял один Русский город, Елец. Все встревожились и тотчас вообразили,
что настало опять то время, какое было 160 лет назад. Один великий князь не пришел в
уныние и доказал, что был достоин своего отца: не теряя времени, собрал он многочисленное
войско, в котором еще можно было видеть стариков, сражавшихся на Куликовом поле, и,
поручив Москву своему храброму дяде, Владимиру Андреевичу, сам выступил с полками на
берега Оки.
Отпуская своего молодого государя на опасную войну с Татарами, Московские жители
показали столько уныния, что Василий, желая утешить и ободрить свой добрый народ, писал
из Коломны Московскому митрополиту, чтобы он послал во Владимир за образом Божьей
Матери Пирогощей, привезенным Андреем Боголюбским из Киева. Вы помните, милые
читатели, то странное происшествие, которое случилось с Андреем в то время, когда он
подъезжал с этим образом к Владимиру. Многие другие случаи, и особенно победа Андрея над
Болгарами, приписанная также помощи этого образа, внушили нашим предкам глубокое
уважение к нему. Молитва перед Святой Девой, на нем изображенной, успокаивала их
надеждой верной помощи в бедствии. Поэтому вы можете судить, как обрадовались
Москвитяне, когда услышали, что к ним принесут чудотворный Владимирский образ! Но зато
Владимирцы горько плакали о нем! Далеко по дороге провожали они свою святую Защитницу.
Между тем в Москве все с восхищением готовились к Ее принятию, и митрополит, все
духовенство, князь Владимир Андреевич, семейство великого князя, бояре и народ встретили
образ за городом, на Кучковом поле, где теперь Сретенский монастырь. Увидев образ издали,
все упали на колени и со слезами говорили: «Матерь Божья! Спаси Русскую землю!» Но все,
говоря это, проливая слезы, были спокойны: у всех уже было сладостное предчувствие, что
Господь не оставит надеющихся на Него.
И это предчувствие было так справедливо, что все удивились и не знали, как благодарить Бога

за свое чудесное спасение! Представьте себе, что Тамерлан уже шел по берегам Дона, разоряя
все селения и города. По всему было заметно, что он хотел идти к Москве, но вдруг
остановился, целые две недели пробыл в одном месте и потом 26 августа 1395 года, в тот
самый день и час, когда жители Москвы с такой истинной верой встретили образ Божьей
Матери на Кучковом поле, поворотил к югу и вышел из Русской земли! Это было удивительно,
непонятно для человеческого ума, но легко и возможно для всемогущего Бога! Великий князь
и все войско, радуясь избавлению Отечества от самого ужасного завоевателя, спешили
возвратиться в Москву и усердными молитвами перед спасительным образом благодарили за
чудесную помощь Божью! Великий князь построил каменную церковь Пресвятой Богородицы и
монастырь на Кучковом поле и постановил с того времени праздновать Сретение Богоматери
26 августа.
Между тем Тамерлан заставил несчастный город Азов, землю Черкесскую и Ясскую, Астрахань
и Сарай вытерпеть все то, что готовил для Москвы: все эти области были разорены и выжжены.
Кипчакская Орда после его нашествия осталась в самом жалком положении: три хана
присваивали ее себе — Тохтамыш, Кайричак и Тимур-Кутлук.
Враги великого князя
Бог любит наше Отечество, милые дети! Вы, верно, и сами видите это, читая нашу историю.
Сколько бед и несчастий оно вынесло! И страшные чужеземные завоеватели, и собственные
русские князья разоряли, жгли, опустошали его! Его благородные, великодушные государи
должны были преклонять колена перед дикими варварами, должны были больше двухсот лет
постоянно дрожать за жизнь не только своих подданных, но и за свою собственную!
Кроме Татар, этих ужасных, бесчеловечных мучителей России, сколько еще других врагов
желали погубить ее! Сначала Печенеги и Половцы, потом Шведы, Датчане, Немцы, Литовцы,
Поляки, Венгры — все в свою очередь нападали на Русских и истребляли их. Среди таких
опасностей что другое, кроме любви и Божьей помощи, могло спасти их? И как мудро
посылалась им эта небесная помощь! Когда в Орде царствовал хан, больше других любивший
войну и кровопролитие, тогда и России Бог посылал храброго князя, который умел противиться
злому Татарину; когда, наоборот, Татарский царь больше любил спокойную и веселую жизнь в
Сарае и деньги, на которые можно было покупать все, что веселило его, тогда на Русском
престоле был щедрый и миролюбивый князь, который радовался, что деньгами, а не кровью он
мог покупать спокойствие своих подданных. Когда соседней Литвой управлял злой, жестокий,
жадный Ольгерд, тогда у нас был умный, неустрашимый Дмитрий Донской. Когда Литовским
князем стал храбрый и хитрый Витовт, племянник Ольгерда, тогда великим князем
Московским был не меньше его хитрый сын Донского Василий I. Больше двадцати лет
продолжались ссоры этих двух князей, несмотря на то, что дочь Витовта, София, была замужем
за Василием Дмитриевичем. Они оба были примечательными людьми своего времени, и
поэтому читатели мои, верно, захотят узнать несколько подробнее их историю.
Витовт был одним из самых жестоких и сильных завоевателей. Король Ягайло, став супругом
наследницы Польского престола, Гедвиги, уже не думал о войне и, не заботясь о Литовском
княжестве, не выезжал из своей Польской столицы, Кракова. Витовт, пользуясь этим, овладел
Литвой, а через некоторое время и Волынью.
Но все это казалось мало ненасытному: в 1395 году он завладел Смоленском, так что уже
кроме Литовских земель ему принадлежала вся старинная земля Вятичей, то есть нынешние
Орловские земли с частью Калужских и Тульских, множество удельных городов Черниговских
князей; одним словом, Витовт был государем всей южной России и замышлял отнять у Василия
Дмитриевича и последние, оставшиеся у него области, где сохранялась жизнь и будущее

величие Русских. Сколько надо было Василию иметь мужества, благоразумия, осторожности и
даже хитрости, чтобы не допустить исполнения намерения злого Витовта! Ему это полностью
удалось, и Витовт, видя твердость Русского князя, отказался от своих замыслов и в последние
годы княжения Василия жил уже в мире с ним. Его гордость была во многом усмирена
Татарами. Чрезвычайная страсть повелевать другими и отнимать чужие владения внушила ему
однажды мысль победить сначала Сарайского хана, Тимура-Кутлука, а потом и его
покровителя, самого Тамерлана. Чтобы затеять ссору с Кутлуком, он призвал к себе
изгнанного из Орды хана Тохтамыша и обещал возвратить ему опять Татарский престол.
Тохтамыш обрадовался такому счастью: Литовский князь уже давно славился своей силой и
храбростью, и на его помощь можно было надеяться.
Вот они и отправились на Татар. Витовт приглашал в этот поход и своего зятя, Василия
Дмитриевича; но умный великий князь, видя на примере южной России, что для Русских
Литовская власть еще хуже Татарской, и зная, что после победы над Татарами уже все должны
будут покориться Витовту, сумел отговориться от приглашения тестя и не дал ему
вспомогательного войска.
Гордый Витовт оставил без внимания отказ Василия: он надеялся, что и без помощи Русских
справится с Татарами, но ошибся. У Тимура-Кутлука был хоть и старый, но умный и храбрый
воевода Едигей. Ему суждено было наказать дерзкого Литовского князя, который в первом же
сражении был так разбит Татарами, что едва мог спасти третью часть своего войска. Хан
Тимур-Кутлук гнал его до самого Днепра, взял с Киева 3000 рублей Литовского серебра,
оставил в этом городе своих баскаков и разорил области Витовта до самого Луцка. Так всегда
бывают наказаны гордые!
Старика Едигея помнили и в северной России: в 1408 году он приходил разорять ее за то, что
великим князем было дано позволение сыновьям Тохтамыша жить в России. Это нашествие
Татар было так же ужасно, как и прежние. Все места от реки Дон до Белого Озера и
Костромского Галича были разорены. Только Москва благодаря храбрости князя Владимира
Андреевича спаслась. Впрочем, этот поход Едигея не принес большой пользы Татарам; новые
беспорядки в Орде заставили его быстрее возвратиться туда, а Русским дали возможность не
слушать приказаний ханов. Хотите ли, дети, прочитать письмо, которое старый Едигей написал
с дороги великому князю? Оно очень любопытно, потому что покажет вам, как думали и
писали тогда наши гордые повелители и как уже мало повиновался им великий Русский князь!
Вот это замечательное письмо:
«От Едигея поклон к Василию, после думы с царевичами и нашими князьями. Великий хан
послал меня на тебя с войском, потому что слышали мы, что у тебя укрываются дети
Тохтамыша. Да еще слышали мы, что у тебя в Московском княжестве не право делается: вы
осмеиваете и всячески притесняете не только купцов наших, но даже и послов царских. Так ли
бывало прежде? Спроси у стариков: земля Русская была нашим верным улусом 103
, держала
страх, платила дань, почитала послов и гостей Ордынских. Ты не хочешь знать того и что же
делаешь? Когда Тимур сел на царство, ты не видал его в глаза, не присылал к нему ни князя,
ни боярина. Прошло царство Тимура; Шадибек восемь лет был ханом, ты не был у него! Теперь
царствует Булат уже третий год, ты, самый старший князь в улусе Русском, не являешься в
Орде! Все дела твои недобры. Были у вас нравы и дела добрые, когда жил боярин Федор Кошка
и напоминал тебе о ханских благодеяниях. Ныне ты думы старцев не слушаешь. Что же вышло?
Разорение твоему улусу! Хочешь ли княжить мирно? Призови на совет бояр старейших: Илью
Иоанновича, Петра Константиновича и других, согласных с ними в доброй думе; пришли к нам
одного из них со старинными оброками, какие вы платили царю Джанибеку, чтобы не погибло

совсем твое царство. Все, что ты писал к хану о бедности народа Русского, несправедливо: мы
теперь сами видели твой улус и узнали, что ты собираешь в нем по рублю с двух сох 104
. Куда
же идет серебро? Земля христианская осталась бы цела, когда бы ты исправно платил дань; а
теперь бегаешь, как раб!.. Размысли и научися!..»
Но Василий Дмитриевич не испугался этого грозного письма, не исполнил ни приказаний, ни
советов Едигея и вообще в течение своего тридцатишестилетнего княжения меньше всех
прежних великих князей платил дань татарам и меньше всех признавал их власть над собой.
Это видно и из его духовного завещания, в котором он уже явно, не ожидая согласия Орды,
объявляет наследником великого княжества своего малолетнего сына, Василия.
Боясь, чтобы его честолюбивые братья по прежнему праву дядей не лишили малютку престола,
Василий Дмитриевич поручил его покровительству своего тестя, прежнего врага, но потом
помирившегося с ним Литовского государя. И здесь виден хитрый ум Василия: такое лестное
доверие не могло не внушить гордому Витовту желания оправдать его перед глазами света.
Если же в голове Литовского князя еще оставалась какая-нибудь мысль о завоевании
Московского государства, то и на этот случай Василий Дмитриевич умел распорядиться: он
дал великокняжескому совету, который состоял из бояр-пестунов маленького государя,
письменные наставления о том, в какой мере нужно принимать покровительство Витовта и до
чего не допускать его.
В княжение Василия Дмитриевича начали показываться в России разные искусства: Москва
славилась хорошими живописцами, которые прекрасно расписывали церкви; были также в ней
и литейные мастера, а в 1404 году один монах, Лазарь, родом из Сербии, устроил первые
боевые часы, которые были поставлены на великокняжеском дворе за церковью Благовещения
и стоили 150 рублей серебром. Народ удивлялся этим часам, как чуду, и при каждом бое
толпами сходился смотреть и слушать их.
У наших предков при Василии Дмитриевиче были также и рыцарские игры, или карусели и
турниры. Они называли это: игрушками. Однако на этих игрушках молодые люди иногда I
наносили друг другу смертельные раны.
Ссора на свадьбе великого князя Василия II от 1425 до 1433 года
27 февраля 1425 года скончался Василий Дмитриевич. Все его братья, бывшие в Москве,
обещали ему почитать своим государем его десятилетнего сына Василия. Один только Юрий
Дмитриевич, князь Звенигородский, не давал этого обещания и, как только узнал о смерти
брата, отправил посла с угрозами в Москву. Но маленький князь не испугался дяди: у него
была умная мать, был сильный опекун, его дед, Витовт Литовский, были усердные советники и
пестуны, среди которых самым искусным, самым красноречивым и самым хитрым был боярин
Иван Дмитриевич. Все эти защитники малолетнего государя, посоветовавшись между собой,
отправили от его имени к Юрию Дмитриевичу митрополита Фотия.
Убеждения служителя Божьего подействовали на Юрия: он согласился, хоть и не совсем,
отказаться от великого княжества, но по крайней мере не искать его до тех пор, пока царь
Татарский решит, кому оно принадлежит.
В то время, когда шли переговоры об этом с Ордой, Новгородские области терпели много горя
от жадности Витовта к завоеваниям, которая не уменьшилась в нем и в глубокой старости. Ему
давно хотелось завладеть сильным Новгородом, все области которого были богаты и велики.
Первое место среди них занимал Псков — знаменитая родина святой Ольги. Новгородцы были

так довольны услугами Псковитян, всегда защищавших их от Ливонцев и Литовцев, что в 1348
году сняли с Пскова верховную власть свою и назвали его братом Новгорода. С тех пор
Псковитяне имели во всем одинаковые с Новгородцами права, имели такое же вече, какое
было на дворе Ярослава; но со времен Калиты это вече уже немного значило и в Новгороде, и
во Пскове: великие князья Московские не позволяли им иметь особенных князей и посылали к
ним только своих наместников. Новгородцы, привыкшие всегда сами выбирать и по своей
дерзкой воле сменять князей своих, не любили Москвы и при каждом случае показывали эту
нелюбовь. Витовт умел пользоваться этим расположением и старался еще больше разжигать
ссоры Новгорода с Москвой, надеясь, что эти ссоры, отнимая мало-помалу силы у обоих врагов,
помогут ему овладеть первым. Такие намерения, вредные для нашего Отечества, верно,
исполнились бы, если бы Витовт был моложе или наследники его имели столько же ума и
страсти к завоеваниям, как он. Но, к счастью для России, слава Литовского народа началась и
кончилась с Витовтом. Он умер в 1430 году и умер от досады! Вы удивляетесь этому, читатели
мои? Точно, от досады. Послушайте.
Витовту очень хотелось называться королем Литовским. Ягайло, король Польский и настоящий
владетель Литвы, был согласен на это, Папа Римский также. Но паны, или вельможи Польские,
не желая видеть отделения Литвы от Польши, тайно старались переделать все это, а между тем
не мешали Витовту звать гостей на свое коронование и готовить для них пышные праздники.
Гости съехались. Это были Русские и Польские князья, Татарские ханы, господа Валахии 105
,
послы Греческого императора, ландмаршал Ливонский, король Ягайло, великий князь Василий
Васильевич, внук Витовта. Молодого Русского государя провожал митрополит Фотий.
Историки того времени говорят, что этот торжественный съезд такого множества знаменитых
князей представлял собой необыкновенную, прекрасную картину! Седой, восьмидесятилетний
хозяин, окруженный первыми Литовскими вельможами, угощал своих посетителей так пышно,
что во всей Европе с удивлением рассказывали о его праздниках. Вообразите себе, дети, что из
княжеских погребов отпускалось каждый день 700 бочек меду, кроме вина и пива, а на кухню
привозили 700 быков, 1400 баранов, 100 зубров, столько же лосей и кабанов! Около семи
недель продолжались эти пиры в Вильне и Троках. Витовт с каждым днем ожидал, что посол
Римский приедет короновать его; но вместо короны он привез от папы отказ на просьбы князя
Литовского! Гордый старик так огорчился этим, что заболел, распрощался с гостями, которые
спешили разъехаться, и через несколько дней скончался. После его смерти Литвой владел
сначала его двоюродный брат Свидригайло, потом родной брат Сигизмунд, наконец, сын
Ягайла Польского, Казимир. Все эти государи уже совсем не походили на храброго,
неустрашимого, хитрого Витовта.
Верно, князь Юрий Дмитриевич боялся этого страшного опекуна молодого великого князя: при
жизни его он не напоминал Василию Васильевичу об их условии просить суда ханского, но
тотчас после смерти Витовта объявил опять о своих притязаниях на великокняжеский престол,
и вот дядя и племянник поехали в Орду к царю Махмету. При отъезде великого князя из
Москвы народ впервые столкнулся с его слабым нравом: он боялся одной мысли ехать к
Татарам и плакал не от печали по матери и Отечеству, а от страха погибнуть в Орде так же,
как погибли там многие Русские князья. Его ободрял и утешал на протяжении всего пути
боярин Иван Дмитриевич. Редко кто умел так красноречиво говорить, как этот хитрый
советник великого князя. К тому же у него была хорошенькая дочка, которую ему очень
хотелось видеть великой княгиней. Он уже несколько раз намекал об этом своему
воспитаннику, и молодой Василий Васильевич не отговаривался: гордому Ивану Дмитриевичу
казалось даже, что великий князь с удовольствием слушает его предложение, что он уже
согласен назвать его дочь своей невестой; мы обычно охотно верим тому, что желаем!

Вот Иван Дмитриевич с новым жаром принимается за дело своего будущего зятя; ласковыми
словами и богатыми подарками склоняет всех ханских вельмож в пользу молодого князя и,
наконец, с полной надеждой на успех является с ним в назначенный день суда к хану Махмету.
Хан уже знал, что Василий доказывал свое право на престол новым законом Московских
государей, по которому сын после отца, а не брат после брата был наследником. Дядя же его
считал этот закон несправедливым и хотел быть великим князем по прежнему установлению.
Когда князь Юрий кончил свою жаркую речь, боярин Иван Дмитриевич, сделав низкий поклон,
стал перед Махметом и сказал: «Царь верховный! Позволь мне, смиренному холопу 107
,
говорить за моего молодого князя. Юрий ищет великого княжества по старинным грамотам
Русским, а государь наш, по твоей милости зная, что оно в твоей воле: отдашь его, кому
хочешь. Один требует, другой просит. Что значат все грамоты против твоей воли? Шесть лет
уже Василий Васильевич на престоле: ты не свергнул его, стало быть, сам признавал
государем законным». Эта льстивая, хитрая речь так понравилась хану, что он тут же обнял
молодого Василия, признал его великим князем и приказал Юрию вести под ним коня; этот
азиатский обычай означал власть верховного государя над князем, зависящим от него. Но
Василий Васильевич не допустил дядю до такого унижения, и, возвратясь в Отечество, они,
казалось, уже забыли свои разногласия и жили спокойно, каждый в своем владении, как вдруг
совсем неожиданно вспыхнула между ними новая, кровопролитная ссора и вот по какой
причине.
Боярин Иван Дмитриевич, приехав из Орды, с нетерпением ожидал, когда великий князь,
многим ему обязанный, назначит день своей свадьбы с его дочерью. Но, к удивлению, через
несколько месяцев заговорили о свадьбе государя и невестой объявили не дочь Ивана
Дмитриевича, а княжну Марию Ярославну, внучку знаменитого и очень любимого народом
князя Владимира Андреевича Храброго! Трудно представить себе, как рассердился на это
гордый Иван Дмитриевич! Он поклялся отомстить за эту обиду великому князю и тотчас же, не
дожидаясь окончания свадьбы, уехал в Костромской Галич к своему дяде, Юрию Дмитриевичу,
и предложил ему свои услуги — погубить Василия.
В то время как эти два жестокие врага князя выдумывали способ отомстить за себя, новая
ссора в Москве предоставила им еще двух усердных помощников.
Два сына Юрия Дмитриевича, Василий Косой и Дмитрий Шемяка, остались в Москве пировать
на свадьбе молодого государя и своего двоюродного брата. Косой был в это время сговорен на
внучке боярина Ивана Дмитриевича. Дедушка невесты в день сговора подарил жениху золотой
пояс с цепями, осыпанный драгоценными каменьями. Зная богатство Ивана Дмитриевича,
Косой не спрашивал, откуда достался ему этот прекрасный пояс, а только любовался его
чудесной отделкой, блеском изумрудов и рубинов, красотой искусно сделанных цепочек. С
нетерпением ждал он случая обновить дорогой подарок на каком-нибудь празднике, и скоро
такой случай представился. 8 февраля 1433 года назначена была свадьба великого князя.
Весело отправился во дворец Василий Юрьевич в своем золотом поясе и уже заранее
восхищался тем, как он удивит всех гостей своим богатым нарядом. Он, конечно, удивил, но
зато и сам был удивлен. Когда молодые уже приехали из церкви и все гости сидели с ними за
пышным столом, один из бояр Ростовских начал всматриваться в драгоценный пояс Косого и
как будто припоминать что-то знакомое. Наконец, оборотясь к матери великого князя, княгине
Софии, боярин тихо сказал ей: «Государыня! Видишь ты пояс на князе Василии Юрьевиче; он
не простой, он из кладовых великокняжеских. Этот пояс подарен князем Дмитрием
Константиновичем Суздальским его зятю, нашему незабвенному государю Дмитрию Донскому.
В день его свадьбы он затерялся: говорили, будто бы один из самых близких к великому князю
бояр подменил его, но до сих пор было неизвестно, кто именно. Я удивляюсь, как мог этот
драгоценный для всех нас пояс попасть к молодому Василию Юрьевичу!»

Пылкая, гордая София, у которой была причина не любить семейство Юрия Дмитриевича,
обрадовалась и дорогой находке, и случаю доставить неприятность сыну своего врага.
Поспешно подошла она к Василию Юрьевичу, надменно спросила, где он взял свой богатый
пояс, и, не дождавшись ответа, собственными руками сорвала его! Удивление и гнев молодого
князя были неописуемы! Не имея понятия о том, что пояс достался боярину Ивану
Дмитриевичу потому, что был подменен одним из его предков, Василий Юрьевич видел в нем
только подарок деда своей невесты и не хотел его лишиться. Его брат, Дмитрий Шемяка,
держал его сторону, но спорить было нельзя: пояс был уже в руках Софии Витовтовны, которая
приказывала молчать сыновьям Юрия!
Кровь кипела в молодых князьях от такой жестокой обиды: в бешенстве выбежали они оба из
дворца и в тот же час отправились в Галич, к отцу. Там их давно ожидали два старика,
ненавидевшие великого князя. Рассказ о новой обиде еще больше усилил их злобу, и вы
представьте, милые дети, сколько новых несчастий вытерпели предки наши за свадьбу
государя своего с княжной Марией Ярославной и за пояс Василия Косого!
Дмитрий Шемяка от 1433 до 1446 года
Из всех врагов, восставших против великого князя в день его свадьбы, самым жестоким был
Дмитрий Шемяка. Ни дядя Юрий, ни сын его Василий Косой, ни даже мстительный боярин
Иван Дмитриевич не причинили столько зла великому князю, как этот двоюродный брат его.
Правду сказать, и он сам не всегда был справедлив и очень часто заслуживал те несчастья,
какие терпел. Именно Шемяка был, кажется, назначен Богом, чтобы показать великому князю,
что еще и в здешнем мире зло бывает наказано.
Свадебные праздники Василия Васильевича были, кажется, последними приятными днями для
этого несчастного государя: не прошло и месяца после них, как Юрий Дмитриевич со своими
сыновьями уже изгнал его из Москвы и, из милости дав ему в удел город Коломну, объявил
себя великим князем. Правда, княжение его продолжалось только несколько месяцев, и
Василий опять возвратился в Москву, но Юрий мог бы стать для него опасным, если бы вскоре
потом не умер. Однако с ним не умерли все враги Василия, и сыновья его Косой и Шемяка
имели точно такие же честолюбивые намерения, как и отец их. Косой как старший первым
объявил свое право на великокняжеский престол и, наняв Вятчан, уже пошел с ними к Москве;
но великий князь с верными Москвитянами, чрезвычайно любившими его, победил своего
гордого брата и тогда же обесславил себя ужасным злодейством, напоминавшим России XII век
и несчастного Василька Ростиславича: приказал ослепить Василия Косого!
Такой жестокий поступок уменьшил любовь Русских к великому князю и извинил несколько
все зло, каким впоследствии отомстил ему Шемяка за несчастье брата. Сначала этот хитрый
князь не показывал Василию своей ненависти и даже вместе с ним называл врагом Отечества
бедного слепца; но все это было только для того, чтобы получить в свое владение те богатые
уделы, которыми великий князь хотел вознаградить его за несчастье Косого. Как только новые
области были ему отданы, он начал думать о мщении и недолго искал подходящего случая: в
России, окруженной со всех сторон врагами, такие случаи были нередки.
В 1437 году Татарский хан Махмет был изгнан из Орды своим братом Кичимом. Сделав в
царствование свое много добра для Василия Васильевича, он надеялся спокойно жить в нашем
Отечестве и приехал в один из Русских городов. Но Василий не помнил благодеяний и, узнав о
приезде Махмета, тотчас приказал ему удалиться за пределы России. Хан, обиженный такой
неблагодарностью и привыкший видеть в великом князе своего данника, не хотел его
слушаться, имея у себя 3000 воинов. Василий послал на него войско под начальством Шемяки.
Заранее радовался Шемяка приятному случаю досадить брату: все селения, мимо которых

проходил он, были разграблены, а у стен того маленького городка, где жил Махмет, Русское
войско вместе со своим начальником пришло в такой страх, что, почти не начиная сражения,
пустилось бежать назад. Татары удивились и, поскакав за беглецами, почти всех изрубили.
Злой умысел Шемяки в этом деле был явный, но совесть все еще мучила великого князя за
ослепление Косого, и, не смея наказывать брата его, он оставил его спокойно княжить в
данных ему уделах.
Между тем хан Махмет, зная, что ему нельзя долго жить в России и спорить с Василием, пошел
через Мордовскую землю в Болгарию к тому месту, где была Казань, разоренная Русскими в
1399 году. Это прекрасное, изобильное место, любимое Татарами Батыя, понравилось и
потомкам их, и изгнанный Кипчакский хан стал возобновителем знаменитого Казанского
царства, которое потом около ста лет было страшно для Русских. Слух о ласковости и
добродушии Махмета, о выгодах, какие доставлял он всем желавшим поселиться в Казани,
привлекал к нему новых жителей со всех сторон. Кроме Болгар, Черемисов, Татар, к нему
приезжали целые семейства из Золотой Орды, из Астрахани, Азова, так что Казань через
несколько месяцев наполнилась людьми. Через год Махмет уже ходил грабить Московское
княжество, и в 1445 году наши историки говорят о настоящем нашествии на Россию того же
царя Казанского. Он взял Нижний Новгород, а двух сыновей своих послал к Суздалю. Это
нападение было так неожиданно, что великий князь не успел собрать всех своих защитников, а
Шемяка опять обманул его: сам не поехал к нему на помощь и не прислал обещанного войска.
Этот обман дорого стоил великому князю: имея только 1500 воинов, он не только был разбит
Татарами при Суздале, но даже и взят в плен с простреленной рукой, с тринадцатью ранами на
голове и без нескольких отсеченных пальцев.
Как радовался Шемяка несчастью Василия, особенно когда Махмет прислал к нему с
дружескими предложениями своего мурзу 108
, или вельможу! Он уже не сомневался, что
добьется для себя у Махмета великокняжеского престола, а для Василия — вечной неволи, как
вдруг все переменилось: в то время, как Казанский царь праздновал в Нижнем Новгороде свои
победы, какой-то Татарский князь овладел Казанью. Махмет, желая скорее возвратиться в
свою столицу, не стал дожидаться возвращения посла своего к Шемяке и ласково отпустил
великого князя в Москву, взяв с него только выкуп.
Неожиданное возвращение обрадовало печальное семейство Василия Васильевича и весь его
народ, но в то же время встревожило новой досадой сердце Дмитрия. С этой минуты он опять
поклялся погубить своего врага и уже решился не ждать подходящего случая, а изменой и
заговором скорее кончить дело.
Для этого ему нужны были помощники, а так как дурных людей везде много, то он скоро
нашел их. Главным из них, кроме многих бояр, купцов, дворян и даже монахов, был
двоюродный брат Василия и Дмитрия Шемяки — князь Иоанн Андреевич Можайский.
Заговорщики условились овладеть столицей и схватить великого князя.
Они выбрали то время, когда Василий поехал в Троицкий монастырь благодарить Бога и
святого Сергия за свое избавление из плена. Это было в 1446 году. 12 февраля ночью злодеи
вошли в Кремль и без труда овладели этой крепостью, где все спали, а потом и всей Москвой. В
ту же ночь Шемяка отправил в Троицкий монастырь своего верного друга Иоанна Можайского,
чтобы схватить там великого князя. Несчастный государь, вовсе не ожидая такой жестокой
судьбы, усердно молился в церкви в ту самую минуту, когда злодеи вошли и взяли его перед
самой гробницей святого Сергия! Без всякой жалости они бросили бедного князя в голые сани
и привезли в Москву прямо на двор к Шемяке. Напрасно умолял он отпустить его, обещая

постричься в монахи, напрасно плакал перед своим врагом: Шемяка был неумолим и, чтобы
заставить Василия испытать все те страдания, какие терпел от него Василий Косой, приказал
ослепить его и потом сослал в Углич.
Тогда же он объявил себя великим князем и во время своего непродолжительного правления
показал столько бессмысленности, столько несправедливости, столько неуважения к прежним
законам, что с тех пор появилась в народе пословица о Шемякином суде. И теперь еще всякое
несправедливое и бестолковое разбирательство какой-нибудь ссоры или дела называют иногда
«Шемякин суд».
Последние годы княжения Василия Темного от 1446 до 1462 года
Василия II со времени ослепления называли Темным, или Слепым. Это несчастье — одно из
самых горестных для человека — было полезно для него. Оно заставило его раскаяться в
прежних несправедливых поступках, примирило его совесть с Богом, сделало его опять таким
же любимым всеми, каким он был до ослепления Василия Косого. Не прошло года, и эта общая
любовь народа возвратила ему великокняжеский престол. С христианской кротостью он
простил Шемяку, взяв с него торжественную клятву при епископах никогда не думать о
великом княжестве.
Но для злого человека, который не боится Бога, клятва немного значит: в 1450 году Шемяка
уже опять пришел с войском на великого князя, и 27 января между ними произошло жестокое
сражение у Галича, особенно примечательное тем, что это было последнее сражение в
междоусобных ссорах князей: величие России было уже близко, и отдельные несогласия
удельных князей скоро стали утихать под хранительным могуществом одного государя.
Шемяка был совершенно разбит Москвитянами и, потеряв свой наследственный удел, Галич,
убежал в Устюг — город и теперь существующий в Вологодской земле.
Более двух лет Василий Темный не тревожил этого мятежника в Устюге; наконец, в 1453 году,
собрав войско, он пошел наказать его. Еще раз побежденный Шемяка убежал в Новгород и там
умер от яда. Неизвестно, кто отравил его, но эта смерть обрадовала многих, в том числе и
великого князя.
Избавясь от врага, жестокость которого двадцать лет тревожила наше Отечество, Василий
Темный спокойнее принялся за государственные дела. В 1456 году он так усмирил
Новгородцев, как еще ни один из князей не усмирял их, а в 1459 году покорил Вятку, которая,
хотя и принадлежала к области Костромского Галича, присоединенного к Московскому
княжеству еще при жизни Шемяки, но долго не хотела повиноваться Василию.
В последние годы своей жизни великий князь почти не платил никакой дани Татарам и
счастливо побеждал их, когда они иногда приходили разорять наши области. При нем стала
известна еще новая Орда, составленная старым Едигеем из Черноморских Татар. Она
называлась Крымской и находилась на Крымском полуострове. Едигей, незадолго до смерти
оставляя эту Орду своим сыновьям, просил их не делиться и жить в дружбе между собой, но
они не послушали его, разделились и погибли! Тогда Крымские Татары выбрали себе в ханы
молодого Азы, потомка Чингисхана, спасенного от смерти и воспитанного каким-то
земледельцем Гиреем. Из благодарности к своему благодетелю молодой Азы принял его имя и
назвался Азы-Гиреем. С того времени все Крымские ханы всегда назывались Гиреями. Эта
новая Орда притеснителей нашего Отечества долго тревожила его.
За несколько лет до смерти Василия Темного Греческая империя была завоевана Османскими
Турками. Это несчастье знаменитого государства помнят и наши историки, потому что русские

со времени принятия Христианской веры привыкли почитать Грецию, как будто свое второе
Отечество; привыкли любить греков и принимать участие во всем, что их касалось. В то время
у нас говорили о Константинополе точно так же, как теперь говорят о Париже или Лондоне.
Строение церквей, домов, даже обычаи и нравы — все мы перенимали у Греков. Это
пристрастие к ним спасло нас от несчастья слишком сблизиться с нашими жестокими врагами
— Татарами. Были примеры в истории разных государств, когда побежденные народы,
перенимая обычаи своих победителей, смешивались с ними так, что впоследствии составляли
один народ; но мы избавились от такого унижения и должны благодарить за это Греков.
Обычаи Татар, которые были прежде идолопоклонниками, потом Магометанами, были так
неприятны для наших предков, что они называли их погаными и оттого еще больше любили все
то, что было Греческое. С другими государствами Европы мы еще не имели никакого
сообщения, кроме торговли Новгородцев с Немецкими городами.
Великий князь ИОАНН III И греческая царевна София от 1462 до 1472
года
Наконец, мы дошли до самого знаменитого из наших старинных государей, до великого князя
Иоанна III. Он освободил нас от жестокой власти Татар, он возвратил нашему Отечеству его
прежнюю славу; наконец, он осуществил на деле великую идею единовластия, то есть
объединение всех удельных областей под властью одного государя. У некоторых из князей
также была эта мысль, но у них не было возможности исполнить ее; Иоанну III удалось это, и
наша благодарность к нему должна быть очень, очень велика. Он так много сделал хорошего,
умного, славного во время своего сорокатрехлетнего княжения, что вы, наверняка, с
удовольствием будете читать рассказы о его великих делах.
Став на двадцать втором году своей жизни великим князем, наследником своего отца Василия
Темного, Иоанн уже при вступлении на престол показал необыкновенную твердость, ум,
осторожность в государственных делах. В 1464 году было его первое знаменитое дело: он
усмирил гордого царя Казанского Ибрагима и, окружив войском Казань, принудил его
заключить мир на условиях государя Московского.
В 1470 году началась и продолжалась два года война с Новгородом, беспокойные жители
которого все еще искали случая освободиться от власти великих князей. Здесь вы, милые
читатели, столкнетесь с явлением, прежде неслыханным у нас на Руси. Женщина вздумала
возмутиться, вздумала быть защитницей своей родины, Новгорода, и устроить его судьбу! Этой
безрассудной женщиной была пылкая, гордая, честолюбивая Марфа — жена бывшего
посадника Исаака Борецкого и мать двух взрослых сыновей. Ее дом был самый богатый и
великолепный в Новгороде, все уважали ее как вдову знаменитого посадника. Даже сам
великий князь в знак особой милости пожаловал ее старшему сыну важный чин Московского
боярина, но всего этого было недостаточно ее надменной душе: ей хотелось управлять всем
Новгородом, а так как это было невозможно при власти Московского государя, то она начала
уверять всех Новгородцев, что они напрасно считают себя подданными Московских князей, что
Новгород сам себе господин, что жители его — вольные люди, что им нужен только
покровитель и что этим покровителем надо выбрать не Иоанна, а Казимира, короля Польского
и князя Литовского.
Хитрая Марфа хотела в это время выйти замуж за какого-то Литовского вельможу и вместе с
ним от имени Казимира управлять своим Отечеством.
Однако вредные для России намерения этой честолюбивой женщины не исполнились, и хотя
послы ее уже отправились к Казимиру, но великий князь вовремя пришел с войском к
Новгороду, и один из его лучших полководцев, князь Холмский, одержал на берегах реки

Шелони победу над мятежниками: около 12 000 их было убито на месте, а остальные
разбежались в разные стороны.
Вступив в Новгород, Иоанн поступил с преступниками по всей строгости законов. Главные
изменники, в том числе и старший сын Марфы, были казнены. С ней же Иоанн поступил со
всей снисходительностью великодушного государя: оставил ее как слабую женщину без
наказания. Прочие Новгородцы внесли за свою вину 15 500 рублей, или около 80 пудов
серебра, и благодаря милости Иоанна, еще остались со своими прежними законами, со своими
правами, с некоторой свободой; великий князь оставил за собой только верховный суд в тех
случаях, когда его наместники будут в чем-либо не согласны с Новгородскими судьями.
Защищая свои владения то от хана Ахмата, то от Польского и Литовского короля Казимира, он
еще не мог иметь столько сил и войска, чтобы полностью уничтожить Новгородскую вольность,
и благоразумно отложил это трудное дело еще на некоторое время.
В 1472 году с Иоанном произошло событие, которое заставило все Европейские государства с
любопытством посмотреть на неизвестную им и отдаленную Россию. Этим событием была
свадьба великого князя. И по правде сказать, не столько жених, сколько невеста сделала эту
свадьбу примечательной для Европы. Это и неудивительно. Тогда Россия была не та, что
теперь. Сегодня Русскую царицу называют царицей полсвета, а тогда ее супруг был еще
подданным Татар! Это отдаляло чужеземных принцев от родства с Русскими князьями и
заставляло наших государей жениться на княжнах удельных княжеств, а потом на своих
подданных (такая традиция сохранялась до времен Петра Великого). Но для Иоанна III, в
судьбе которого с самых ранних лет было заметно какое-то необыкновенное величие, было
предназначено и в этом случае нечто особенное. Вскоре после кончины его первой супруги,
Тверской княжны Марии Борисовны, папа Павел II предложил Иоанну через своего посла,
какого-то Грека, руку Греческой царевны Софии, дочери Фомы Палеолога, брата последнего
императора, при котором Греция была завоевана Турецким султаном Магометом II. После
разорения Отечества несчастное семейство Греческих царей жило в Риме, где пользовалось
всеобщим уважением и покровительством папы. Папа имел особую причину
благодетельствовать этому знаменитому семейству: боясь, что жестокость и ужасная сила
Магомета II разорит и его владения, он полагал, что будущий супруг царевны Софии, получив
вместе с ее рукой право на Константинопольский престол, захочет освободить Грецию от
власти Турок и тем избавит Италию от страшных соседей.
Эта причина заставила папу искать жениха для царевны среди знаменитых Европейских
государей, и он выбрал Иоанна — самого близкого к Грекам по закону. Вероятно, Польские и
Литовские послы и Греческое духовенство, жившее после разорения империи в Риме,
рассказывали папе о том, какая слава ожидает Россию благодаря великим достоинствам ее
молодого государя.
Иоанн обрадовался оказанной ему чести и вместе со своей матерью, духовенством, боярами и
всем народом думал, что знаменитая невеста, последняя ветвь Греческих императоров,
имевших одну и ту же веру с Русскими, послана ему самим Богом. Прекрасный портрет, где
было изображено умное и привлекательное лицо молодой царевны, еще больше увеличил
радость и благодарность Иоанна к папе.
17 января 1472 года послы были отправлены за невестой. С большими почестями их приняли в
Риме, и 1 июня в церкви святого Петра царевна была обручена с государем Белой России 109
,
которого представлял его главный посол.
Папа дал за царевной богатое приданое и отправил с ней в Россию легата 110
, то есть своего

посла, которому было поручено охранять ее в дороге. 24 июня она выехала со всем своим
двором из Рима и 1 сентября приехала в Любек, а потом на корабле в Ревель. Здесь ее богато
угощали Ливонские рыцари; в Дерпте же ее встретил Московский посол с поздравлениями от
имени государя и всей России.
Первая Русская область, в которую надо было въехать царевне, была Псковская область. О!
Если б вы знали, дети, какая суматоха происходила тогда в этой области! Каждый только и
думал о том, как бы показать будущей государыне свое усердие. Правители городов готовили
для нее подарки, столовые запасы, мед и вина. Вы знаете, что наши предки были очень
гостеприимны и любили угощать, и потому не удивляйтесь, что они прежде всего позаботились
о вкусных кушаньях и напитках для царевны. Потом они украсили разноцветными флагами и
лентами все свои суда и лодки: ведь им надо было встретить Софию и потом везти ее на судах
по Чудскому озеру, потому что тут начинались границы Русских владений. С восхищением
дождались они, наконец, этой встречи и показали столько усердия и любви, что царевна была
тронута до слез. С удовольствием провела она пять дней в Пскове и, уезжая, ласково сказала
жителям: «Спешу к моему и вашему государю, благодарю бояр и весь Великий Псков за
угощение и рада при всяком случае просить за вас в Москве». Псковитяне, прощаясь с Софией,
поднесли ей в подарок пятьдесят, а послу Иоаннову — десять рублей деньгами.
С такой же радостью встречали царевну и во всех других областях. Наконец, 12 ноября рано
утром она въехала в Москву. Митрополит ожидал ее в церкви. Получив его благословение, она
пошла к матери Иоанна и там в первый раз увиделась с женихом. В тот же день и была
отпразднована свадьба.
Так образовался во второй раз союз наших государей с Греческими императорами (верно,
читатели помнят греческую царевну Анну — супругу Владимира Святого).
С того времени Иоанн принял и их герб — двуглавого орла — и соединил его на своей печати с
Московским гербом.
Совершенное покорение Новгорода от 1472 до 1478 года
Иоанн, назначенный Богом воскресить наше Отечество к славе и счастью, никогда не поступал
необдуманно и неосторожно. Прежде всего он долго обдумывал свое намерение, рассуждал о
том, как лучше его исполнить, готовил все нужное для этого исполнения и потом уже
приступал к делу. Так было и с покорением Новгорода. Чтобы собрать все силы для усмирения
этой беспокойной области, Иоанну надо было не бояться нападений окружавших его врагов:
Поляков, Литовцев и Татар. Судьба и проницательный ум предоставили ему средство если не
совсем избавиться от этих врагов, то, по крайней мере, останавливать их дерзость.
Вы помните, читатели мои, что со времен Василия Темного у Татар образовалась новая Орда —
Крымская, или Таврическая. Знаменитый основатель ее, Азы-Гирей, умер, оставив шесть
сыновей. Братья долго спорили о наследстве, и престол Крымский принадлежал то одному из
них, то другому. Самый примечательный из них и владевший дольше других Крымом, был
Менгли-Гирей, отнявший престол у своего старшего брата, Нордаулата. Часто ссорясь и с
царем Золотой Орды, Ахматом, и с Литовским князем Казимиром, который покровительствовал
обиженному Нордаулату, убежавшему в Литву, Менгли-Гирей находился в затруднительном
положении между двумя сильными врагами. Иоанн III, рассчитав, что Русские могут выиграть
от дружбы с неприятелем двух своих главных врагов, предложил Крымскому хану свою
помощь. Он не ошибся в расчете: Менгли-Гирей и прежде уважал Иоанна, а теперь к этому
искреннему уважению присоединилась пламенная благодарность за великодушную помощь, и
он на всю свою жизнь остался усердным другом и защитником Иоанна от общих врагов.

Эта дружба была чрезвычайно полезна для Русских: она увеличивала их силы и удерживала
Казимира и Ахмата от нападений на наши владения. Имея такую надежную защиту от Татар и
Поляков, осторожный Иоанн увидел, наконец, возможность навсегда усмирить непокорных
Новгородцев. Неблагодарные к великодушию государя, оставившего им часть прежней
свободы, они показали своими беспрестанными ссорами и разного рода беспорядками, как
вредна эта свобода и как необходимо подчинить эту беспокойную область законам, одинаковым
с законами всех других областей Руси.
Но Иоанн никогда не желал делать это силой; напротив, ему хотелось, чтобы хоть часть
Новгородцев сама поняла необходимость такой перемены. За семь лет, прошедших со времени
их последнего усмирения в 1471 году, ему удалось достичь своей цели: верховный суд, через
который в течение всего этого времени часто проходили дела Новгородцев, показал в нем
такой ум, такое беспристрастие, такую заботу о пользе народа, что благоразумные
Новгородцы, с огорчением смотря на несовершенство правления и беспорядки, чинимые
своими чиновниками, искренно желали, чтобы государь принял их всех под свою власть и
всему дал новое устройство. Того же хотели и все бедные граждане, и большая часть народа.
Но не так думали важные и богатые Новгородцы. При власти государя они лишались многих
выгод, которыми своевольно пользовались, и потому они прилагали все усилия к тому, чтобы
началось возмущение народа против Иоанна, и эти споры дошли до такой степени, что
Новгород разделился на две стороны: одна хотела видеть Иоанна своим полным властителем и
государем, соглашалась не иметь у себя других судей, кроме княжеских, отдать ему двор
Ярослава и не иметь веча, собрания которого часто оканчивались кровопролитием; другая же
сторона не хотела слышать об этом, даже не называла великого князя своим государем, а по
прежнему обычаю только господином, и явно возмущала всех против него.
Бог знает, чем бы кончился этот спор, если бы Новгородцы не узнали, что Иоанн идет к их
столице с многочисленным, отборным войском. С ним были все храбрые князья и полководцы
того времени и все его братья. Устрашенные мятежники испугались и отправили в стан Иоанна
своего архиепископа 111
Феофила и знатнейших граждан для переговоров. Эти переговоры
продолжались с 23 ноября 1477 года до 7 января 1478 года и окончились следующим
объявлением всех Новгородцев: «Соглашаемся не иметь ни веча, ни посадника; молим только,
чтобы государь утолил навеки гнев свой и простил нас искренно». Трудно было довести
Новгородцев до такого смирения, но благоразумие и твердость Иоанна сумели это сделать.
15 января все знатные граждане, бояре, житые люди 112
, купцы и весь народ присягали
великому князю, и Московские бояре объявили им всем, что государь навеки забывает их вину
с условием, чтобы Новгород не изменял ему ни делом, ни мыслью.
Так Новгородцы, шестьсот лет называвшиеся людьми вольными, покорились Иоанну III! При
этом важном событии не произошло никакого кровопролития; неприятельские действия даже
не начинались, и великий князь приказал взять под стражу только несколько человек из
главных мятежников, в том числе и непокорную Марфу Борецкую.
Отправляясь в Москву, Иоанн ласково простился с Новгородцами, несколько раз угощал
обедами архиепископа и их знатнейших бояр, принимал подарки от всего народа, потому что
не было человека, который бы не желал показать государю своего усердия, государь и сам
одаривал каждого. 5 марта возвратился он в Москву, и вслед за ним привезли туда вечевой
колокол, на звон которого сходились теперь не гордые Новгородские граждане для своих
шумных совещаний, а мирные жители Москвы для благочестивой молитвы: он повешен был на
колокольне Успенского собора.

Освобождение Руси от 1478 до 1480 года
У великой княгини Софии уже было три дочери. Она и ее супруг желали иметь сына, и Бог
исполнил их желание: в 1478 году у них родился сын Василий, который стал потом
наследником престола. Но ни эти семейные радости, ни слава, ни беспрестанные победы
Русских не могли доставить совершенного счастья ни великому князю, ни его супруге. Обоих
занимала только одна мысль: видеть Русскую землю освобожденной от власти Татар. Умная,
гордая София искусно умела усиливать в сердце супруга его ненависть к ханам! Как часто
даже на веселых княжеских праздниках, когда Иоанн восхищался ее величественным видом,
богатством царского наряда, красотой своих детей, София с хитростью спрашивала у него:
«Долго ли быть мне и детям моим подданными Татарского хана?» Иоанн, который почти
беспрестанно и сам задавал себе этот вопрос, радовался, видя то же самое желание и в сердце
супруги своей, и еще усерднее старался его исполнить. Подходящий случай скоро
представился.
Русские князья всегда должны были с особенными обрядами встречать Татарских послов,
которые привозили с собой басму 113
, то есть изображение, или болван хана. Князья пешком
выходили за город на эту встречу, кланялись послам и для слушания ханских грамот
подстилали соболиный мех под ноги чтецу, а сами становились на колени. На том месте, где
происходила эта встреча, потом построили церковь, которая и теперь называется Спасом на
Болвановке. София, чувствуя достоинство своего супруга, не могла перенести мысли о том,
чтобы он преклонил колена перед болваном хана, и уговорила его не ходить на встречу послов.
Некоторые историки говорят, что Иоанн не только исполнил ее желание, но даже изломал
басму, бросил ее на землю, растоптал ногами и сказал послу: «Объяви это хану: что сделалось
с его басмой, то будет и с ним, если он не оставит меня в покое». Отпустив с такими словами
посла, он не дал ему дани, за которой тот приезжал из Орды. Такая смелость Русского
государя ужасно рассердила хана Ахмата. Хитрый Польский король Казимир, всегда желавший
навредить России, постарался воспользоваться этой ссорой и наговорил столько на Иоанна, что
Татарский царь приказал своему войску готовиться к нападению на Русские земли. Казимир
обещал быть его союзником.
В это трудное для России время Крымский хан Менгли-Гирей доказал Иоанну свою верность и
дружбу: он напал на Польские и Литовские владения и тем помешал Казимиру исполнить
обещание, данное Ахмату. Иоанн отправил других Крымских царевичей, братьев Менгли-
Гирея, живших в России, и с ними Звенигородского воеводу Ноздреватого с отдельным отрядом
к Сараю, чтобы во время отсутствия хана разорить его столицу и по дороге к ней еще и
Татарские селения, или улусы.
Между тем великий князь собирал войско, непременно хотел сам предводительствовать им и
приготовился дать решительное сражение, которого с нетерпением ожидал весь народ, потому
что был уверен в искусстве и счастье своего государя. Но Иоанн по своей обычной
осторожности не спешил начинать войну, не хотел проливать без нужды кровь своих
подданных и дошел с войском только до берегов Угры, что течет по Смоленским и Калужским
землям, впадая в Оку. Здесь он мог удержать Ахмата от вторжения на территорию своего
государства и ожидал известия о том, что сделал воевода Ноздреватый. Через некоторое время
подошел к Угре и Ахмат со своим войском и расположился на ее правом берегу напротив
Русских, стоявших на левом берегу. В числе главных воевод был также и молодой сын великого
князя от первой супруги, Иоанн. Две недели оба войска смотрели друг на друга, ничего не
делая: Ахмат поджидал Литовцев, о которых не было ни слуху, Иоанн высматривал
местоположение, где удобнее было бы сражаться, и, наконец, выбрал для этого Боровские поля
и приказал своему войску туда отступить. Князья, бояре и воины удивились и с досадой

думали, что их государь боится сражения: они не поняли осторожного Иоанна. Татары же
поняли его еще меньше, вообразив, что Русские обманывают их и, нарочно отступая,
заманивают в приготовленные засады. Непостижимый ужас овладел Ахматом: он поспешил
уйти из Русской земли и дорогой разорил двенадцать городов, бывших во владении Литовцев за
то, что Казимир не пришел к нему на помощь. Никто не понимал, отчего Татарский хан так
неожиданно оставил Русские области, но вскоре узнали причину: он получил известие, что в
Сарае и во всех его окрестностях производят страшное опустошение посланные Иоанном
Крымские царевичи и воевода Ноздреватый. Итак, Ахмату надо было оставить наше Отечество,
чтобы защищать собственную землю. Но он не дошел до нее. Ногайские Татары под
начальством Шайбанского князя Ивана, прослышав о богатой добыче Ахмата, отнятой в
Литовских городах, напали на него, загнали к берегам Азовского моря и там убили. Потом
Иван окончательно разорил Сарай, развалины которого еще и теперь видны на берегах Ахтубы,
и прислал послов сказать великому князю, что врага его уже нет на свете, а он, как потомок
Чингисхана, только просит дружбы Русского государя. Дети Ахмата еще долго бродили с
остатками своей Орды по степям, окружавшим их прежние владения; воевали с Крымскими
Татарами, ненавидя Менгли-Гирея за его преданность Русскому государю; уговаривали
Казанских Татар идти с ними на Русских и, может быть, это и удалось бы им сделать, если бы в
Казани все было в это время в прежнем порядке; но, напротив, после царя Ибрагима там
происходили страшные ссоры за наследование престола, и народ разделился на разные
партии, которые старались уничтожить друг друга. Иоанн воспользовался таким
неустройством и послал в Казань своего храброго воеводу, князя Холмского, который усмирил
всех и возвел на престол одного из царевичей, Махмет-Аминя, чтобы он был данником Иоанна.
После этого Казанскому царю уже нельзя было согласиться с приглашением детей Ахмата
идти на Русских, а наоборот, надо было по присяге, данной Русскому государю, считать их
своими врагами. Таким образом, не получая ни от кого помощи, Кипчакская Орда была
совершенно истреблена своим неутомимым врагом Менгли-Гиреем за три года до кончины
Иоанна, и последний хан ее, Шиг-Ахмат, просивший помощи в Литве, умер там в темнице.
Так, наконец, наше бедное Отечество освободилось от жестокой власти своих завоевателей. О!
Как мы должны благодарить Бога за то, что Он помог нашим добрым предкам перенести
столько бед и горя! Вспомните все, что они терпели со времен Ярослава Всеволодовича,
первого из наших князей, принужденного покориться Татарским царям. Можно ли было
перенести все эти страдания без особенного покровительства и Божьей помощи? Можно ли
было Руси, растерзанной и жестокими Татарами, и собственными князьями, и чужеземными
государями, дойти одной, без этой небесной помощи, до той степени славы, которую она уже
имела при Иоанне III? Конечно, нет! А чем же, думаете вы, милые читатели мои, наши предки
заслужили эту помощь, эту любовь, эту милость к ним Бога?.. Тем, что они были самыми
усердными христианами; тем, что они любили Бога выше всего на свете, что они надеялись на
Него одного, а не на свои силы и ум, и не начинали никакого дела, не помолясь прежде Ему и
не попросив Его благословения. Так жили у них и князья, и бояре, и купцы, и простые люди, и
усердие их так приятно было Богу, что Он спасал их во всех опасностях и, наконец, возвратил
им счастье.
Точно, друзья мои, вера и набожность их были примерные. За то Бог и наградил их примерно.
Славное княжение Иоанна III есть еще только начало этой награды. Вы увидите в следующих
рассказах, как их слава будет увеличиваться и как, наконец, наше Отечество достигнет своего
настоящего могущества. Мы можем по справедливости сказать, что благословение Божье
часто самым очевидным образом сопровождало дела наших предков. Постараемся же и мы,
потомки их, заслужить это драгоценное благословение: постараемся иметь такую же твердую
веру в Бога, такое же искреннее усердие, такую же пламенную любовь, какую имели они, и
счастье нашего Отечества всегда будет неизменно!

101
Эмир (араб, повелитель) — в странах мусульманского Востока так называли главу
государства, а также военачальника, правителя.
102
Черный народ — (черные люди) — в XII–XVII веках на Руси так называли то городское и
сельское население, которое платило все налоги и исполняло все повинности в пользу
государства. В отличие от черных так называемые белые люди освобождались от всех или
части повинностей.
103
Улус (от монг. государство, народ, люди) — удельное владение одного из ханов-чингизидов
(потомков Чингисхана), формально подчиненного великому хану, правившему в Каракоруме —
столице Монголии. «Улусниками» (данниками) монгольских ханов считались и русские князья,
получавшие в Золотой Орде ярлыки (грамоты) на право владения своими княжествами.
104
Соха — единица податного налогообложения населения в Русском государстве XIII–XVII
веков. В одну соху входило обычно 2–3 крестьянина.
105
Валахия — историческая область на юге Румынии. В XV–XVII веках Валахия являлась
княжеством, которое находилось в зависимости от Турции (Османской империи).
106
Автокефалия (греч. сам, голова) — независимая, самоуправляющаяся православная
церковь.
107
Холоп — в Древней Руси бесправный, находящийся в зависимости человек.
108
Мурза — титул знатного татарина, предводителя одной из кочевых Орд; татарский
вельможа.
109
Белая Россия — это название впервые появилось при Иоанне III. Слово «белая» значит
«великая».
110
Легат (лат. посол) — дипломатический представитель папы римского, наделенный
большими правами и полномочиями.
111
Архиепископ (греч. старший наблюдатель) — духовное звание священнослужителя в
православной церкви.
112
Житые люди — в древнем Новгороде особое сословие горожан, занимавших
промежуточное положение между местными боярами и простолюдинами — «черными
людьми».
113
Басма (тюрк, отпечаток, другое название — пайцза) — металлическая, из золота или
серебра, пластинка либо деревянная дощечка с изображением хана, служившая монголам
знаком подтверждения ханской воли и доверия.

Московская Русь *XV–XVI века*
Новое состояние России от 1480 до 1498 года
С того времени, как Россия избавилась от власти жестоких татар, как она опять стала
независимым государством, все в ней как будто переродилось, все получило другой вид! Имя
Иоанна начало греметь еще больше, и беспрестанные победы прославили его воинство. Это
чувствовали и Ливонские рыцари, и Литовцы, и Казанцы, и Вятчане, и те из удельных князей,
которые оставались до сих пор независимыми и теперь должны были покориться
самодержавной власти Иоанна.
И чужеземные государи смотрели уже совсем другими глазами на Россию и желали не только
дружбы, но и родства с ее владетелем. Первым, кто показал это желание, был государь
Молдавский, Стефан IV. Он выдал свою дочь Елену в 1488 году за старшего сына Русского
государя, Иоанна. Этот новый союз был почти так же полезен для великого князя, как и для
государя его дружба с Крымским ханом, Менгли-Гиреем, всегда верным его защитником от
Литвы.
Вскоре после этой свадьбы в первый раз приехал в Москву послом от императора Римского
Фридриха III знатный рыцарь Николай Поппель. Ему было поручено уверить Иоанна в дружбе
императора, просить его помощи, если Польский король вздумает завоевать Венгрию,
принадлежавшую императору, и обещал помощь Иоанну, если Поляки нападут на Русские
владения. Кроме того, послу было велено предложить великому князю выдать его дочь, княжну
Елену, или Феодосию, за маркграфа Баденского, императорского племянника.
Иоанн принял этого посла со всем достоинством государя, равного императору, и когда
Поппель в конце своей аудиенции передал ему предложение Фридриха пожаловать его в
короли, Иоанн с благородной гордостью приказал своим боярам дать следующий ответ на
такое предложение: «Государь наш, великий князь, наследовал державу Русскую от Бога и
предков своих и ни от кого другого никогда не захочет быть жалованным». На сватовство за
дочь Иоанн отвечал, что союз с маркграфом не достаточно знаменит для Русского государя,
брата древних Греческих царей. Однако этот отказ был дан очень учтиво, так что Поппель,
выполнив все свои поручения, выехал из Москвы без всякого неудовольствия, и вслед за ним
Иоанн отправил послом к императору Грека Трахониота — также с изъявлениями дружеских
чувств и богатыми подарками.
Так, Иоанн, благодаря слуху о его достоинствах и славе, нашел в Римском императоре своего
третьего защитника в борьбе против Польши и Литвы. Но скоро и сама Литва начала искать
союза с ним.
В 1492 году умер Казимир. Старший сын его, Альберт, стал Польским королем, а младший,
Александр, великим князем Литовским.
Литва, отделясь от Польши, уже не имела столько сил, как прежде, и ее молодой государь,
слыша, что со всех сторон собираются на него союзники Иоанна, очень желал помириться с
Россией. Ему казалось, что самым лучшим средством для этого было стать зятем великого
князя. Его послы и Иоанна долго переезжали из Вильны в Москву и из Москвы в Вильну,
прежде чем Русский государь решился отдать свою любимую дочь Елену за князя Латинской
веры. Наконец, после многих переговоров он согласился, но с условием, чтобы Александр
никогда не принуждал свою супругу к перемене Греческого закона.
6 января 1495 года в Москву за невестой приехало великое Литовское посольство. Оно

состояло из знатнейших князей и панов Александра. Все они отличались великолепным
нарядом, множеством слуг, богатыми уборами лошадей. Иоанн еще раз подтвердил главным
послам условие напомнить Александру о том, чтобы дочь его ни в коем случае не меняла
закона и чтобы у нее была своя придворная Греческая церковь. Обнимая в последний раз
Елену перед самым ее отъездом, он вложил ей в руку следующую записку: «Память великой
княжне Елене. В церковь Латинскую не ходить, а ходить в Греческую; из любопытства можешь
видеть первую или монастырь Латинский, но только один или два раза. Если свекровь твоя
будет в Вильне и прикажет тебе идти с собой в церковь, то проводи ее до дверей и скажи ей
учтиво, что идешь в свою церковь». Так набожный Иоанн заботился о том, чтобы его милая
дочь не оставила своей Православной, Отечественной веры!
Литовский народ радостно встречал молодую невесту. Ведь вы помните, милые читатели, что
большая часть Литовского государства состояла из Русских областей, отнятых у наших предков
Гедимином и Витовтом. В них жили Русские, терпевшие много притеснений от Литовцев. Вот
эти-то бедные наши соотечественники больше всех радовались, встречая Русскую княжну:
теперь они могли надеяться, что будет кому попросить за них государя, будет кому защитить
их от злых Литовцев.
Александр встретил Елену со всем своим двором за три версты от Вильны. Невеста и жених
вместе въехали в столицу: он верхом, а она в богато украшенных санях. Великая княжна
приехала прямо в Греческую церковь и отслужила молебен. Здесь Московские боярыни, по
старинному обычаю, расплели ей косу, надели на голову кику 114
, или кокошник 115
, с
покрывалом, осыпали ее хмелем и повели в церковь святого Станислава, где было венчание. И
Русские, и Литовцы долго веселились вместе на богатых пирах этой свадьбы, но не получили от
нее тех выгод, каких ожидали. Несогласия между Иоанном и его зятем почти не уменьшились,
а через четыре года стали еще сильнее: Александр вздумал принуждать всех своих Русских
подданных Греческого закона принимать Латинскую веру. Знатнейшие из них князья и
вельможи, владевшие большими областями, не желая оставить своей веры, перешли в
подданство к Иоанну со всеми принадлежавшими им городами. Иоанн считал долгом
вступиться за своих единоверцев, и посланное им войско без труда овладело всей Литовской и
западной Русью, от нынешних Калужских и Тульских земель до Киевской.
Так счастье везде было с Иоанном, так осуществлял он все свои желания, главнейшим из
которых было дать новую жизнь России. Вы видите, как счастливо это удалось ему! Никто не
узнал бы во время правления Иоанна той России, которая так униженно кланялась Батыю и
Узбеку.
Два наследника престола от 1498 до 1505 года
Иоанн, счастливый почти во всем, был несчастлив только в семействе своем. От первой
супруги был у него сын Иоанн, которого для отличия от отца называли Иоанном Младым. Вы
помните, что он женился на Молдавской княжне Елене. Этот молодой князь, кроткий и
ласковый ко всем, через два года после своей свадьбы скончался. У него остался маленький
сын Дмитрий. Иоанн был сильно огорчен этой жестокой потерей, и никто не мог утешить его
горести, кроме милого внука, малютки Дмитрия. Его любовь к этому ребенку стала так велика,
что великая княгиня София начала досадовать: у ней были свои дети, и нежной, огорченной
матери казалось, что ее супруг меньше любит их с тех пор, как родился Дмитрий. Она имела
еще и другую причину досадовать на этого мальчика: гордая Греческая царевна думала, что ее
старший сын, Василий, имеет больше прав быть наследником отцовского престола, нежели
внук.

Так думала не одна она, но и многие из бояр, приближенных к ней. Между тем другие считали,
что по справедливости престол должен принадлежать Дмитрию, сыну прежнего наследника.
Мать его, княгиня Елена, такая же гордая и честолюбивая, как и София, старалась всеми
силами поддерживать это мнение.
Таким образом, двор разделился на две стороны, и каждый боярин был или друг, или враг той
или другой княгини.
Маленькие князья, окруженные каждый своими сторонниками, росли, не любя друг друга.
Иоанн, всегда занятый государственными делами, не мог обращать много внимания на это
семейное несогласие и никогда не думал, что оно может стать важным до тех пор, пока
Василию не исполнилось двадцать лет. В это время ему вдруг доносят, что несколько молодых
людей, друзей Василия, согласились отравить ядом Дмитрия, разграбить княжескую казну и
объявить своим государем Василия. Гнев Иоанна был ужасен: всех заговорщиков примерно
наказали и приставили стражу даже к Василию, который, вероятно, не знал о намерениях
своих безрассудных друзей, потому что всегда был почтителен к отцу. Софию же с этого
времени государь не хотел видеть, подозревая, что она больше всех желала отравить Дмитрия,
и, чтобы наказать ее самым чувствительным для нее образом, объявил всему народу
наследником престола своего внука и назначил день его коронования. Это было первое
царское венчание, подробно описанное в нашей истории. Оно происходило 4 февраля 1498
года в Успенском соборе, куда государь сам привел молодого Дмитрия. Митрополит, пять
епископов и все духовенство встретили их и отслужили молебен 116
. Посреди церкви было
сделано возвышение, на котором стояли три кресла. После молебна Иоанн и митрополит сели,
а Дмитрий остался стоять на возвышении. Тогда великий князь сказал: «Отец митрополит!
Предки наши, государи Русские, давали великое княжество первым сынам своим: я также
благословил им моего старшего, Иоанна. Но по воле Божьей его не стало: благословляю теперь
внука Дмитрия, его сына, при себе и после себя, великим княжеством Владимирским,
Московским, Новгородским, — и ты, отец мой, дай ему благословение!» Митрополит встал,
благословил Дмитрия крестом, положил руку на его голову и громко молился, чтобы Бог
принял нового государя под Свое святое покровительство. После этой молитвы два
архимандрита 117
подали венец, и бармы Мономаха 118
. Митрополит, читая полагающиеся
для этого случая молитвы, передал царские утвари в руки Иоанна, который надел то и другое
на внука. После этого пели многолетие обоим государям, и митрополит с епископами и всем
двором поздравили деда и внука. После обедни повели Дмитрия в венце и бармах в
Архангельский собор. Там по старинному обычаю его осыпали в дверях в знак богатства и
изобилия золотыми и серебряными деньгами. В тот день был великолепный пир у государя.
Вы, верно, догадываетесь, мои читатели, что на этом празднике довольней и счастливей всех
была великая княгиня Елена. Она достигла в полной мере своего желания: ее
пятнадцатилетний сын — уже государь России, и гордая София вместе с блестящей надеждой
своей — Василием — окружена стражей и даже лишена радости видеть своего супруга! Но
непродолжительно было счастье Елены. Уже в самый день коронования государь был не совсем
весел: заметно было, что он грустил о супруге, с которой был двадцать пять лет счастлив, о
сыне, рождение которого всегда казалось ему особой милостью Бога, ниспосланной на его
молитвы. Приверженцы Дмитрия догадывались о таком расположении Иоанна и, боясь
перемены, не смели слишком радоваться своему счастью. Прошел год — и эта страшная для
них перемена произошла: Иоанн узнал, что доносы на Софию и Василия были несправедливы,
и со всей строгостью осудил и казнил за это знатнейших вельмож, друзей великой княгини
Елены.
Через шесть недель после этого суда Иоанн объявил Василия великим князем Новгорода и

Пскова, а через три года — государем-наследником Всероссийского престола. В тот же день
было отдано приказание приставить к Дмитрию и его матери стражу. Итак, этот несчастный
молодой князь, кроткий и добрый, как отец его, не виновный в честолюбивых намерениях
матери, только для того с такой пышностью венчался на престол, чтобы еще живее чувствовать
свое бедствие! Елена скончалась от горести и тоски через два года после своего заключения,
но ее сын жил еще несколько лет и умер уже в княжение своего соперника — Василия.
Это семейное горе оказало влияние на здоровье Иоанна, особенно с того времени, как
скончалась его супруга, княгиня София. Он заметно слабел, но все-таки не переставал
неутомимо заниматься великими обязанностями государя. Напрасно его зять, Литовский князь
Александр, ставший после смерти брата Альберта Польским королем и все еще не
помирившийся с тестем, думал воспользоваться его болезнью и прислал в Москву послов
требовать возвращения завоеванных Иоанном Литовских городов. Иоанн, для которого слава
России была даже дороже спокойствия милой дочери, страдавшей от несогласия отца с
супругом, не хотел слышать о требованиях и предложениях Александра и гордо сказал его
послам: «Великий князь Русский никому не отдает своего. Для истинного, прочного мира
Александр должен уступить мне и Смоленск, и Киев, также принадлежавшие некогда России».
После этого Польский король удостоверился в невозможности помириться с Иоанном так, как
ему хотелось, и должен был исполнить желание великого князя.
Таким образом Иоанн до конца своей жизни заботился о счастье нашего Отечества, и даже в
день своей смерти отдавал приказания и говорил о государственных делах. Этим горестным
для России днем было 27 октября 1505 года.
История назвала Иоанна Великим. Обдумав все сделанное этим государем, мы должны
согласиться, что такое название очень справедливо. Не одними победами он заслужил его:
зная, что счастье народа заключается не в одной его славе, Иоанн гораздо больше думал о
хорошем управлении своими подданными, чем о распространении своих владений. Он
приказал собрать все законы и грамоты прежних князей, рассмотрел, исправил и издал их под
названием Уложения; лучше устроил войско, завел городскую исправь, или полицию, почту,
почтовые дворы, где всем проезжим давали не только лошадей, но даже пищу, если на то был
государев приказ; велел исправлять дороги; не терпел нетрезвости. Одним словом, Иоанн
заботился о всех своих подданных, и за это самые отдаленные их потомки должны чувствовать
вечную благодарность к этому великому государю, к этому незабвенному освободителю России
от власти варваров, угнетавших ее двести сорок лет.
Покорение Пскова и совершенное уничтожение уделов от 1505 до 1523
года
Василий Иоаннович, став наследником своего знаменитого отца, старался во всем подражать
ему, и хотя не имел от природы великих способностей, но усердные старания никогда не
остаются напрасны: история называет Василия III достойным сыном Иоанна III.
Его первым важным делом, о котором надо рассказать читателям, было покорение Пскова. Вы
знаете, что в Пскове было такое же народное правление, как и в Новгороде. Псков назывался
даже его братом, прежде младшим, а потом — за оказанные услуги Новгороду — равным.
Законы, вече, посадники, одним словом, все учреждения Псковитян были такие же, как у
Новгородцев. Псковитяне только тем отличались от своих братьев, что не были так горды,
дерзки, своевольны и за это дольше их наслаждались свободой. Иоанн III, хоть и посылал к ним
своих наместников, но приказал управлять ими не иначе, как по их собственным законам.
Итак, к досаде Новгородцев, во Пскове все еще раздавался звон вечевого колокола и жители
все еще сходились на свои шумные собрания. Но это было недолго: на одном из таких собраний

земледельцы объявили, что не хотят платить гражданам дань. Их хотели принудить к тому
силой, и при этом все перессорились так, что наместник должен был обратиться к великому
князю.
Василий, видя явное доказательство того, какие несчастья терпит народ от излишней свободы,
которой никогда не умел пользоваться, решился навсегда уничтожить ее во Пскове, как его
отец уничтожил ее в Новгороде.
Это было в январе 1510 года. Молодой государь, недовольный Псковитянами, поехал разбирать
их ссоры не во Псков, а в Новгород, куда к нему приехало многочисленное Псковское
посольство, состоявшее из семидесяти знатнейших бояр. Разбирательство закончилось тем,
что всех их посадили под стражу и объявили, что великий князь, недовольный их дерзостью в
отношении его наместника и несправедливостью против народа, требует, чтобы они
уничтожили свое вече и приняли государевых наместников не только во Пскове, но и во всех
своих городах. В таком случае он простит их и приедет к ним помолиться во Псков в собор
святой Троицы.
Псковские бояре, чувствуя свою вину и не имея достаточно сил, чтобы противиться великому
князю, с горестью согласились исполнить его волю и писали во Псков, прося весь народ
сделать то же самое.
Такая просьба привела Псков в ужасное уныние: вольные люди (как называли себя
Псковитяне), узнав о согласии своих первых бояр, лишились всякой надежды сохранить свою
свободу и на другой день с неописанной печалью, с горькими слезами сошлись в последний раз
на звук своего колокола и объявили великокняжескому послу, что покоряются воле государя.
Посол в тот же день отправился к великому князю, который вскоре потом приехал во Псков,
учредил в нем совсем новый порядок, определил новых чиновников, принял присягу на
верность всех жителей, заложил новую церковь во имя святой Ксении, так как именно в день
празднования памяти святой Ксении была уничтожена вольность Пскова. Он отправил триста
семейств знатных Псковитян в Москву, а на их место велел перевести туда столько же из
других городов и, устроив все, уехал через месяц в столицу. Вскоре после его отъезда туда же
повезли и вечевой колокол Псковитян, которые, чувствуя пользу нового правления, уже
меньше жалели о нем, нежели в ту минуту, когда спускали его с колокольни.
В то самое время, когда Василий занимался делами Пскова, против него собирались враги с
двух сторон. Первые из них были Литовцы — эти всегдашние неприятели нашего Отечества;
вторые — Крымцы. Помня доброго Менгли-Гирея, верного союзника Иоанна III, конечно,
читатели удивятся, что подданные его вдруг вздумали ссориться с Русскими? Но в этом
виноваты также Литовцы. Князя их, Александра, уже давно не было на свете: наследником
Литвы и Польши был его брат Сигизмунд, который еще больше, чем Александр, вредил России.
Он-то и поссорил нас с Менгли-Гиреем, или, лучше сказать, с его молодыми и смелыми
сыновьями Ахматом и Бурнаш-Гиреями, которые по своей воле управляли своим старым отцом:
он был уже так слаб и дряхл, что никто не узнавал в нем прежнего храброго, умного и
благородного Менгли-Гирея. Сигизмунд обещал им платить каждый год по 15 000 червонцев,
если они нападут вместе с ним на наши области. Молодые царевичи именем отца согласились
на это предложение и исполнили желание Сигизмунда, который, ненавидя русских, как и
Литовцев, имел еще другую причину сердиться на великого князя.
Василий милостиво принял к себе одного из знаменитейших вельмож Литовских, изменившего
своему королю, князя Михаила Глинского с братьями и не только отказался выдать их
Сигизмунду, но даже дал им у себя целые города в поместья. Вот эти Глинские, и особенно

Михаил, много помогали великому князю в войне с Сигизмундом: кроме того, что с ними
выехало в Россию много панов и Литовских дворян, они нанимали искусных воинов для
Василия даже в Богемии и Германии, и с этой помощью война шла так счастливо для великого
князя, что ему удалось даже возвратить в свое владение Смоленск, бывший сто десять лет под
властью Литвы.
Вы не можете представить себе, как обрадовались жители Смоленска тому, что
присоединились опять к своему старинному Отечеству! Хотя в течение ста лет они поневоле
уже многое переняли у своих завоевателей, но все еще твердо помнили, что они Русские, и
любили Россию, как милую мать, с которой Литовцы их разлучили. Эта любовь не менее
Михаила Глинского помогла Василию овладеть Смоленском; Михаил же показывал такое
усердие не даром: он думал, что великий князь из благодарности к его заслугам сделает его
владетельным князем Смоленска, но ошибся. Великий князь не любил Михаила и не
согласился отдать ему этот город. Да и как можно было отдать? Если уж он изменил
Отечеству, то России мог бы изменить еще скорее. Так и случилось: обманувшись в своих
ожиданиях, он тотчас опять перешел на сторону Сигизмунда и наделал бы много хлопот, если
бы наши воеводы не поймали его. По приказанию Василия его сковали и отвезли в Москву.
Между тем в 1515 году умер Менгли-Гирей. Сын и наследник его, Махмет-Гирей, не имевший
никаких достоинств отца, попеременно был союзником то Русского, то Литовского государя,
смотря по тому, кто из них давал ему больше денег. Однажды Махмет, получив от Сигизмунда
огромную сумму, ворвался со своими Крымцами в Россию и едва было не напомнил ей времена
Батыя и Тохтамыша!
Наконец, вот что несколько усмирило Крымского хана: услышав, что в Москву приехал посол
из Константинополя и привез великому князю ласковое письмо от знаменитого и страшного
для всей Европы Турецкого султана Солимана, Махмет-Гирей испугался, что он вступится за
Русских, и на некоторое время отложил свои нападения на наши области.
Сигизмунд также боялся своего соседа, опасного Солимана, и уже не споря о Смоленске,
заключил с великим князем мир на пять лет.
Пользуясь этим спокойствием, Василий Иоаннович спешил исполнить намерение своего
великого отца и свое собственное: совершенно уничтожить уделы. Правда, их оставалось уже
очень немного: главным было Рязанское княжество и другое — Северское. Молодой Рязанский
князь Иоанн первый подал повод Василию исполнить это намерение: он так подружился с
дерзким Крымским ханом Махметом, что хотел жениться на его дочери и объявить себя
полностью независимым от великого князя. Государь узнал об этом и посчитал своим долгом
наказать замыслы, вредные для Отечества: Рязань была взята в полное владение великого
князя, а Иоанн посажен в темницу, откуда убежал в Литву и там скончался.
Окончив без всякого кровопролития покорение Рязанского княжества, больше 400 лет
бывшего отдельным и независимым, Василию еще легче было присоединить к своей короне
Северское княжество. Его князем был Василий Шемякин, внук того Дмитрия Шемяки,
которого вы, верно, помните. Будучи смел, горд, непримирим, он напоминал собой деда и
сильно беспокоил великого князя: несколько раз Василий подозревал его в дружбе с Литвой и,
наконец, в 1523 году открыл его переписку с Сигизмундом. Князь Шемякин был заключен в
темницу, где и умер.
Так навсегда кончились уделы в России! Так соединились все части ее в одно целое; так это
целое стало зависеть уже не от мелочных требований нескольких владетелей, а от высокой,
самодержавной и неизменной воли одного государя!

Нравы и обычаи русских при Василии III от 1523 до 1533 года
Приятно знать не только о важных делах тех людей, которых мы любим как предков своих,
например, об их походах, победах, завоеваниях, но даже и о самых обыкновенных делах: о том,
что они делали в своем домашнем кругу, как они веселились, как показывали свою печаль, как
угощали своих друзей; даже мне бы хотелось знать, какое платье они носили, какие кушанья
подавали на их обедах, о чем они разговаривали во время этих обедов.
Я уверена, что мои читатели так же любопытны, как и я, и им так же хочется узнать все это.
Очень рада, друзья мои, и постараюсь выбрать из истории самые занимательные для вас
описания нравов и обычаев наших добрых предков. И как кстати мы остановились теперь на
том самом времени, когда Василий III, уже самодержавный государь России, усмирив внешних
и внутренних врагов нашего Отечества, праздновал в 1526 году свою вторую свадьбу. Для
охотников до веселостей и происшествий, не совсем обыкновенных, верно, всего приятнее
будет, если я начну свой рассказ несколькими словами о том великом веселье, какое было
тогда на Руси.
Но если вы думаете, что тогдашние свадебные праздники и угощение походили на нынешние,
то сильно ошибаетесь. Например, сказать ли вам, что разносили гостям на свадьбе Василия
Иоанновича вместо наших нынешних затейливых, можно сказать, даже великолепных конфет?
Калачи*, перепечу* и сыры! А вместо шампанского в прекрасных бокалах из граненого
хрусталя подавали романею*, рейнское, но еще больше — мед и пиво в больших золотых и
серебряных кубках или ковшах.
Хотите ли знать, как одет был государь-жених? О! Совсем не так, как одеваются теперь. На нем
был бархатный, золотой кожух, или тулуп, на собольем меху, да шуба Русская соболья, крытая
золотым бархатом. Полы этой шубы закинуты были назад за плечи. Пояс был кованый золотой,
шапка — горлатная* из черных лисиц.
Наряд невесты также вовсе не походил на то платье, какое она надевает у нас теперь. Русские
девицы в старину не носили на голове никакого другого убора, кроме широкой повязки.
В такой повязке верх головы оставался открытым, а волосы заплетались в косу, которая
спускалась по спине. К концу косы старинной княжны, боярышни или простой Русской
девушки привязывался косник*, или треугольник, из картузной бумаги, который обвивался
шелковой материей, а у богатых украшался жемчугом и дорогими каменьями. Косу старались
плести так широко, чтобы она закрывала всю шею от самых ушей и постепенно суживалась до
косника. У невест косы были распущены, и в церкви после венчания им заплетали две косы,
надевали кокошник и покрывали фатой. Платье, которое называлось ферязью*, или сарафаном,
спереди до подола, а также рукава аршина в три и стоячий воротник пальца в три унизывались
крупным жемчугом.
Даже иноземные послы обязаны были выходить из своих : экипажей на расстоянии 30–40
шагов от крыльца и дальше идти пешком. Того, кто осмеливался подъехать к крыльцу,
могли заключить в тюрьму и лишить сана. Иностранцы: это воспринимали как признак
излишней гордости и высокомерия, но на Руси считалось необходимым так выражать свое
почтение к государю.
Вот как богато одета была невеста Василия III, Елена, молодая княжна Глинская, племянница
того Михаила Глинского, который прослыл в истории изменником сперва своему природному
государю, потом — Русскому. Вы помните, читатели мои, что за эту последнюю измену он был
посажен в темницу, и получил полное прощение только тогда, когда великий князь стал

супругом его племянницы.
Теперь имея некоторое понятие о праздниках и одежде наших предков, мы поговорим о других
обычаях. Все они — и знатные бояре, и бедные дворяне — казалось, были спесивы. К боярам
никто не смел въезжать на двор: надо было оставлять лошадей у ворот. Дворяне стыдились
ходить пешком и мало знакомились с мещанами.
Гость, входя в комнату, прежде всего молился образам, и потом уже подходил к хозяину,
целовался с ним и говорил: «Дай Бог тебе здоровья!» Тут начинались взаимные поклоны, после
которых гость и хозяин садились и разговаривали. Когда гость уходил, хозяин провожал его до
крыльца, а иногда и до самых ворот.
Молодые женщины почти всегда сидели дома, даже в церковь редко ходили. Главное рукоделье
их было — прясть и шить; главная забава — качаться на качелях.
По отношению к чужеземцам наши предки были гораздо горделивее нас; даже послы их
жаловались на ту важность, с которой их принимали в России. Когда иностранный посол
объявлял о себе в первом Русском городе государеву наместнику, то ему задавали множество
вопросов: «Из какой земли? От кого он едет? Знатный ли человек? Бывал ли прежде в России?
Говорил ли нашим языком?» Заметьте этот последний вопрос, дети; он доказывает, что наши
предки только по необходимости говорили на чужом языке и всегда предпочитали свой
собственный язык другому языку.
Не подумайте, однако, что предки наши, любя все Отечественное, обходились дурно с
иностранцами. Нет! Они всегда уважали добрых и умных из них, старались перенимать у них
все полезные знания, и государи наши, особенно Иоанн III и Василий III, даже приглашали
многих чужеземных художников и ремесленников переселяться к нам в Москву. Таким
образом, у нас и тогда уже были иностранные зодчие, или архитекторы, денежники 119
,
слесари и даже живописцы, которые списывали портреты. Все они жили весело и богато в
нашей гостеприимной Москве и обучали Русских тому, что знали сами. Однако надо
признаться, что не все иностранцы приносили пользу нашему Отечеству: иные из них вредили
ему и не всегда были благодарны России, в которой почти всегда обогащались.
Возвращаясь к описанию нравов наших предков, скажем, что главной чертой их характера
была набожность, усердие к вере и привязанность к монашеству. Почти все они желали
умереть в ангельском образе. Так называли они пострижение и принятие схимы 120
, и те,
которые не успели постричься за несколько лет до смерти, старались сделать это по крайней
мере за несколько часов. Это случилось и при кончине великого князя Василия III, жизнь
которого неожиданно прекратилась на 54 году. Он почти никогда не чувствовал никаких
болезней, любил деятельность и движение, был всегда весел и счастлив, особенно со времени
рождения своего сына, будущего грозного государя России Иоанна IV, тогда еще трехлетнего
мальчика.
В 1533 году великий князь праздновал день святого Сергия 25 сентября (8 октября) в Троицкой
лавре вместе с супругой и детьми. В то же время он благодарил Бога за избавление от
неприятелей, Крымских Татар, опять совершивших набег на наши владения. В тот же день
великий князь ездил на охоту и занемог такой болезнью, которая сначала совсем не казалась
опасной: у него случился веред* на левой ноге; но этот веред так разболелся, что через два
месяца стал причиной его смерти. 21 ноября въехал он в Москву шагом, в санях, на постели и
скрытно, чтобы не встревожить народ, горячо любивший его. Как только внесли его в
Кремлевский дворец, он тотчас созвал бояр и приказал им писать духовную, в которой объявил

своего трехлетнего сына Иоанна наследником государства под опекой матери и бояр до
пятнадцатилетнего возраста; назначил удел меньшему сыну Юрию; просил своих братьев
Юрия и Андрея не забыть обещания верно служить племяннику; устроил многие
государственные и церковные дела; одним словом, не забыл ничего, что касалось спокойствия
его подданных и Отечества. Исполнив эту обязанность государя, он послал за супругой и
детьми. Малютку Иоанна принес на руках брат его матери, князь Иван Глинский. Умирающий
отец благословил его крестом святого Петра митрополита. Дитя не плакало: оно не понимало
еще, кого лишалось! Но зато нельзя было видеть без слез отчаяния великой княгини: ее
вынесли на руках из спальни государя.
Расставшись с супругой, Василий Иоаннович уже ни о чем больше не думал, как о Боге и своей
душе. Он тотчас сказал духовнику своему, протоиерею 121
Алексию: «Не похороните меня в
белой одежде: я не останусь в мире, если и выздоровею». Это значило: «Постригите меня в
монахи». Алексий, митрополит Даниил и все бывшее тут духовенство радовались такому
желанию государя, но князья, братья Василия и некоторые из вельмож противились этому: они
говорили, что ни святой Владимир, ни Дмитрий Донской не были монахи, но верно заслужили
вечное блаженство. Долго они спорили и шумели; между тем взоры великого князя темнели,
язык едва произносил шепотом молитвы; рука не могла сделать креста. Заметив это,
огорченные князья забыли свой спор, и митрополит, пользуясь их безмолвной печалью, сам
постриг государя, названного в монашестве Варлаамом. Едва успел он кончить этот обряд и
положить Евангелие на грудь умирающего, Василий скончался. Все зарыдали, и этот плач
семейства и первых государевых вельмож в ту же минуту перешел на дворцовые улицы, где
толпился огорченный народ, и тотчас распространился до Красной площади. Василия
называли добрым, ласковым государем, и потому не удивительно, что смерть его была так
горестна для всех.
Во все свое двадцатисемилетнее княжение он судил и рядил землю, то есть занимался
государственными делами каждое утро до самого обеда; любил сельскую жизнь и почти всегда
проводил лето не в Москве, а в ее окрестностях; часто ездил на охоту в Можайск и
Волоколамск; но даже там, не любя терять напрасно время или тратить его на одно веселье,
занимался делами и иногда принимал чужеземных послов. Он первый начал ездить на охоту с
собаками: прежде Русские считали этих животных нечистыми и не любили их.
Василий III прибавил к своему двору новых чиновников: оружничаго 122
, у которого хранилось
оружие; ловчих, заведовавших охотой; крайчаго 123
, подававшего при столе питье государю, и
рынд 124
. Крайчий значил то же, что и обершенк 125
, а рынды были оруженосцы или род
пажей 126
. В эту должность выбирали молодых людей, красивых лицом и стройных станом, из
знатных фамилий. Они носили белое атласное платье, держали в руках маленькие серебряные
топорики и всегда шли впереди великого князя, когда он выходил к народу.
Василий любил пышность, когда она была нужна, и особенно показывал ее во время приема
чужестранных послов, чтобы они видели и богатство, и славу его государства. В тот день, когда
они представлялись, приказано было запирать все лавки и останавливать все дела и работы.
Чиновники выходили навстречу послам; купцы и мещане, ничем не занятые, спешили толпами
к Кремлевскому дворцу. Войско, которое уже со времен Иоанна III не распускалось по домам,
как прежде, стояло в ружье. В приемной комнате все было тихо. Государь сидел на троне;
возле него, на стене, висел образ; бояре сидели на скамьях, в платье, вышитом жемчугом, и в
высоких шапках из дорогих мехов.
Одним словом, все было важно, величественно, пышно, все показывало знаменитость государя,

самодержавную власть его над народом, богатство этого народа и беспредельную преданность
его своему повелителю. Больше всего удивляла послов эта преданность. Пламенное усердие
Русских к доброму государю их, отцу их, казалось так непонятно хладнокровным сердцам
чужеземных гостей, что один из посланников, барон Герберштейн, рассказывал об этой
преданности, как о чуде, своим соотечественникам. Послушайте, как он говорит: «Русские
уверены, что великий князь есть исполнитель воли небесной. Обыкновенные слова их: „Так
угодно Богу и государю; это знает Бог и государь!“ Усердие этих людей невероятно. Я видел
одного из знатных великокняжеских чиновников, бывшего послом в Испании, седого старика,
который, встретив нас при въезде в Москву, скакал верхом, суетился, бегал как молодой
человек, пот градом лил с его лица. Когда я изъявил ему свое удивление, он громко сказал:
„Ах, господин барон! Мы служим государю не по-вашему!“»
Не правда ли, милые читатели, вам очень понравился этот прекрасный ответ?
Регентство Великой княгини Елены от 1533 до 1538 года
Никогда Россия не была в таком ненадежном состоянии, как после смерти Василия III:
государем ее был трехлетний ребенок, его опекуншей и правительницей государства —
молодая княгиня из Литовского народа, всегда ненавидевшего Россию, из семейства Глинских,
памятных изменами и непостоянством. Правда, что в духовной покойного великого князя ей
приказано было управлять государством не одной, а с Боярской Думой, то есть
государственным советом, состоявшим из братьев Василия Иоанновича и двадцати знаменитых
бояр. Но так приказано было, однако так не исполнялось. Главным боярином в
Государственной Думе несмотря на многих старых и почтенных князей был молодой князь
Иван Федорович Телепнев-Оболенский, имевший знатный чин конюшего боярина. Его одного
слушалась правительница; ему одному позволяла делать все, что он находил нужным для
государства. Власть его была так велика, что даже родной дядя Елены, князь Михаил
Глинский, был посажен в темницу и вскоре потом умерщвлен в ней только за то, что осмелился
сказать племяннице, как она дурно исполняла обязанности правительницы и матери государя!
После такой жестокости Елены к своим ближайшим родственникам вы можете судить, милые
дети, что было с другими советниками Думы! Они сами не смели рассуждать ни о чем, а
должны были исполнять только то, чего желал князь Телепнев. Так, с самого начала его
правления, ему показался опасным дядя маленького государя, князь Юрий Иоаннович, и по
приказанию Елены бедный князь был посажен в темницу и через некоторое время умер в ней
от голода! Так, избалованный любимец потом начал бояться замыслов меньшего его брата,
князя Андрея Иоанновича, и успел погубить и последнего дядю государя! К супруге и сыну
этого несчастного князя приставили стражу, а бояр и всех его верных слуг мучили и
умерщвляли без всякой пощады; детей же боярских количеством около тридцати человек,
которые вздумали было защищать Андрея, повесили, как изменников, на дороге. Бог знает, к
чему привело бы ужасное правление Елены, если бы оно было продолжительнее; но через
четыре года она вдруг неожиданно скончалась в расцвете молодости. Многие подозревали, что
она умерла не своей смертью. Такое подозрение было неудивительно, судя по жестокостям,
обыкновенным в то время. Но не чувствуя никакой любви к Елене, ни бояре, ни народ не
отыскали злодеев, совершивших это преступление, и даже не проявили никакой печали при
погребении этой слабой и несчастной государыни. Только маленький великий князь и
Телепнев неутешно плакали: первый — лишился матери, последний — предчувствовал, что
владычество его кончилось.

Детство и первая молодость Иоанна IV от 1538 до 1546 года
Из всех людей, которых вы знаете, дети, никто не любил вас так нежно, как ваши родители. С
какой заботой стараются они сделать вас добрыми, умными, любезными! Как веселят их
малейшие ваши успехи! Как огорчают недостатки! Ничем нельзя обрадовать их более таких
слов: «Какие добрые дети у вас! Как они хорошо занимаются ученьем своим! Как хорошо ведут
себя во всем! Вы очень, очень счастливы!» Слушая это, все родители чувствуют себя
счастливыми и вознагражденными за все те бесчисленные хлопоты и заботы, из которых и
состоит для них воспитание детей. Эти хлопоты и заботы в самом деле бесчисленны.
Вспомните все то, что они делают для вас каждый день — и вы сами поймете, что чужой
человек никогда не подумает, никогда не догадается и даже никогда не захочет сделать так
много. Стало быть, потеря родителей — это есть такое несчастье для ребенка, которое не
может сравниться ни с каким другим. Очень редко может он встретить людей, которые могли
бы в полной степени заменить его родителей. Иоанн IV даже на троне не нашел таких! О! Как
вы пожалеете этого маленького государя, когда узнаете, что было с ним после смерти матери!
Управление государством осталось тогда в руках Боярской Думы, или, лучше сказать, в руках
тех бояр, которые, будучи смелее других, присвоили себе власть над всеми. То были князья
Шуйские, потомки князей Суздальских, всегда ненавидевшие великих князей за уничтожение
уделов. Главным из них был князь Василий Васильевич. Подчинив себе разными способами и
средствами многих бояр и сановников, он объявил себя как раз в день кончины Елены главным
в правлении и через неделю велел схватить князя Телепнева и его сестру, боярыню Агриппину,
бывшую любимой воспитательницей при маленьком Иоанне. Ни просьбы, ни слезы бедного
малютки-государя не спасли его любимцев — и первого Шуйский уморил голодом в темнице,
вторую сослал в небольшой город Каргополь и велел постричь в монахини. Чтобы еще
надежнее утвердить власть свою, он постарался стать родственником государя и жениться на
его двоюродной сестре.
Но несмотря на все это, Бог не позволил ему долго управлять Россией, и через несколько
месяцев он занемог и умер, оставив всю власть в руках своего родного брата, князя Ивана
Васильевича Шуйского. Бедное наше Отечество еще более терпело при этом новом правителе:
он не имел никаких хороших качеств и был зол, горд и дерзок не только против бояр, но даже
против самого государя, который и в детском возрасте должен быть для подданных предметом
глубокого уважения. Обращение Шуйского совсем не проявляло этих качеств: во всех его
поступках было заметно, что он считал себя гораздо важнее маленького Иоанна. Кроме того,
он был так жаден, что брал из великокняжеской казны много золота, приказывал делать из
него разную посуду для себя и вырезать на ней имена своих предков. Все важные должности и
выгодные места он раздавал родственникам и своим друзьям, которые без милосердия
разоряли вверенные им области.
При таком нраве и при таких распоряжениях главного вельможи и правителя государства
читатели могут представить себе, каково было воспитание Иоанна! Ни он, ни помощники его —
три другие князя Шуйские: Иван, Андрей Михайловичи и Федор Иоаннович Скопин-Шуйский
— совсем не думали, что счастье всего народа зависит от доброты сердечной и ума его
государя.
Напротив, они рассуждали, что выгоднее для них самих было бы, если б Иоанн и в
совершенном возрасте не входил ни в какие дела и предоставил бы им право управлять
государством; и для того решились воспитать его так, чтобы он не любил никаких занятий и
думал об одних забавах и удовольствиях. Кроме того, исполняя все детские желания великого
князя, они надеялись, что он ни к кому не будет так привязан, как к Шуйским.

Итак, эти гордые, самолюбивые, жестокие бояре, думавшие только о себе, а не о своем бедном
Отечестве, каждый день забавляли маленького государя то новыми играми во дворце, то
разного рода охотой в поле. Охота, во время которой люди с таким весельем убивают невинных
животных, ожесточает сердце, и дети, такие впечатлительные и имеющие детский, а не
взрослый рассудок, в целях предохранения от дурных влияний, никогда не должны видеть
охоту, и тем более участвовать в ней. Бедный малютка Иоанн, наблюдая почти каждый день
травлю диких животных, невольно привык к жестокости настолько, что для него уже стало
удовольствием мучить и домашних животных.
Часто, сидя на высоком крыльце Кремлевского дворца, бросал он оттуда на землю комнатных
собачек, кошек, кроликов, белок, и когда одни несчастные визжали самым жалобным голосом
от ушибов, а другие и вовсе умирали, жестокий ребенок весело смеялся и радовался их
мучениям, а безрассудные бояре говорили: «Пусть державный веселится!»
Для этой забавы Иоанн держал медведей, и часто, когда добрый народ сходился на дворцовую
площадь поглядеть на свое красное солнышко, надежу-государя, этот государь приказывал
выпускать двух или трех медведей, которые бросались на всех, кто не успевал убежать от них.
Так царственное дитя, одаренное от природы редким умом и великими способностями,
проводило свое драгоценное время в период правления Шуйских, которые старались отдалить
от него всех умных, добродетельных и усердных бояр. Они использовали для этого все
возможные средства и многие были сосланы, заключены в: темницы, даже лишены жизни.
Среди жертв властолюбия Шуйских самым знаменитым, добрым и несчастным был князь Иван
Федорович Вельский — родственник государя. По уму и добродетелям он один мог быть
достойным воспитателем Иоанна и правителем государства. Шуйские заметили это, и
несчастный князь, несмотря на высокое место, занимаемое им в Боярской Думе, несмотря на
пользу, которую принесли России его советы во время нашествия хана Крымского и царя
Казанского на наши области в 1541 году, несмотря на его близкое родство с великим князем,
был посажен в темницу и вскоре умерщвлен в ней без ведома Иоанна по одному приказанию
Шуйских.
Такое ужасное положение царского двора и всего народа продолжалось до тринадцатилетнего
возраста государя. В это время два его дяди — князья Глинские, Юрий и Михаил Васильевич,
ненавидевшие Шуйских, — начали говорить племяннику, что ему пора отнять власть у
жестоких бояр, управлявших от его имени, что пора объявить себя настоящим государем и,
избавив народ от неслыханных притеснений, наказать главных тиранов. Иоанн, никогда не
любивший Шуйских за их дерзкое обращение с ним и за то, что они всегда нападали на его
любимцев, охотно выслушал совет дядей и, ничего никому не говоря, вдруг 29 декабря 1543
года созвал к себе бояр и объявил им, что видя, как бессовестно многие из них, пользуясь
молодостью государя, грабят и убивают его подданных, он решился наказать виновных, и,
прежде всех, князей Шуйских. Бояре были чрезвычайно удивлены смелостью маленького
князя, до сих пор думавшего об одних только забавах, и прежде чем они успели опомниться,
главный из Шуйских уже был выведен на улицу и отдан на волю псарей, которые, в свою
очередь, отдали его зверям на растерзание. Все молчали, никто из родственников и друзей
несчастного не смел показать ни малейшего неудовольствия: так грозен был вид
тринадцатилетнего государя и так искусно новые правители — князья Глинские —
осуществили свой план.
В тот же день всех Шуйских и их приверженцев заключили в темницы или сослали в
отдаленные места. Народ радовался падению своих притеснителей, воображая, что теперь все
будут спокойны и счастливы. Но как жестоко обманулся он!

Враги его не исчезли, а только переменили имя, и на место Шуйских встали Глинские; а
государь, взрослея, не любил ни в чем противоречий и, с малолетства приученный к
жестокости, не имел никакого понятия о сострадании и не жалел никого. Беспрестанно
говорили то о гневе великого князя на одного из бояр, то о новом наказании другого боярина,
то о ссылке третьего. Так, одному придворному чиновнику за несколько дерзких слов отрезали
язык; так, пятидесяти Новгородцам отрубили головы только за то, что они осмелились
пожаловаться Иоанну на притеснения, какие они терпели от бояр — его любимцев. Одним
словом, первые годы молодости Иоанна IV предвещали столько жестокостей и столько
бедствий его подданным, что только одна беспредельная привязанность Русских к своему
государю помогла им перенести их страдания. Не смея роптать на того, кто назначен был
Богом управлять ими, они усердно просили Господа умилостивить его сердце и послать ему
умных и добрых советников, которые бы говорили ему о нуждах народа, а не о забавах и
веселостях. Уже четыре года Русские молились об этом, и Иоанну исполнилось семнадцать лет.
114
Кика — старинный праздничный головной убор замужней женщины. Кика была широко
распространена в северорусских и поморских землях.
115
Кокошник — традиционный на Руси головной убор замужних женщин.
116
Молебен — краткое просительное или благодарственное богослужение у православных
христиан.
117
Архимандрит (греч.) — в православной церкви звание настоятеля крупного мужского
монастыря или ректора духовных учебных заведений.
118
Бармы и венец Мономаха — символы княжеской, позднее царской, власти. Согласно
преданию они были присланы Владимиру Мономаху греческими царями. С той поры они стали
использоваться при короновании русских государей.
119
Денежник — устаревшее название денежного мастера, чеканщика монеты.
120
Схима (греч. монашеское облачение) — клятва православных монахов соблюдать самые
строгие правила поведения.
121
Протоиерей — в православной церкви старший (первый) приходской священник.
122
Оружничий — почетная должность в Московском государстве XVI–XVII веков. Оружничий
ведал царской оружейной казной, изготовлением, хранением и закупками холодного и
огнестрельного оружия.
123
Крайчий (кравчий) — придворный чин при дворе московских государей, а также боярин,
подающий за столом блюда царю и царице.
124
Рынд (рында) — на Руси в XV–XVII веках оруженосец и телохранитель великих князей
московского царя.
125
Обершенк — придворный чин российского императорского двора. Был введен Петром I

вместо старорусского придворного чина кравчего.
126
Паж — в средневековой Европе молодой дворянин, проходящий первый этап рыцарской
подготовки при дворе короля, герцога или графа.
Царство Грозного царя и последние Рюриковичи
*1547-1584-1597 года*
Чудесная перемена 1547 год
Было утро 16 января 1547 года. Яркие лучи солнца осыпали алмазными искрами белый снег,
покрывший улицы Москвы. По этим улицам — не широким и великолепным, как те, которые
окружают теперь Кремль, но узким, застроенным бревенчатыми домами, — толпился народ в
праздничном наряде, ехали бояре в разукрашенных санях, шло войско, хотя и не похожее
внешним видом и своей одеждой на наше нынешнее войско, но столь же храброе, столь же
усердное в служении Отечеству, столько же верное государю.
Все эти люди были веселы, на всех лицах написано было какое-то приятное ожидание. Это был
большой, торжественный, драгоценный для Русского народа праздник — коронование или
венчание на царство государя.
Иоанн вскоре после того, как ему исполнилось семнадцать лет, объявил митрополиту и
вельможам, что он намерен короноваться. Известие об этом намерении обрадовало весь народ:
все надеялись, что священная минута, в которую Иоанн в церкви и перед престолом Божьим
примет на себя вместе с царским венцом святые обязанности государя, окажет счастливое
воздействие на его сердце; что он почувствует все ужасы дурного правления и станет другим
человеком. Так думали наши добрые предки, и их усердные молитвы, несколько лет
возносимые к Богу об исправлении Иоанна, давали им право надеяться на такое чудо от
милосердия Того, для Которого все возможно.
Вот отчего они так весело спешили в Кремль к Успенскому собору, где все было уже готово,
так же, как и при короновании несчастного Дмитрия Иоанновича, которого мои читатели,
верно, не забыли. Иоанн так же, как и тот молодой князь, торжественно шел из дворца в собор
в сопровождении брата, дядей и всего двора, так же сидел с митрополитом на возвышении,
покрытом золотой парчой 127
, так же венчался той царской короной, присланной из Греции,
которую, как говорится в летописях, Владимир Мономах отдал сыну своему Георгию. Судьба,
украсив ею на одну минуту Дмитрия, не дала ему счастья носить ее. Итак, первый Русский
государь, удостоившийся венчания ею, был Иоанн IV. С той минуты, как этот драгоценный знак
достоинства царей возложен был на молодого государя, он уже стал не только великим князем,
как все его предки, но и царем России. Мысль об этом высоком призвании, о важности
обязанностей его, о присутствии Бога, принимающего обещание царей любить подданных, как
детей своих, — все это вместе подействовало так сильно на пылкую душу Иоанна, что, выходя
из церкви, он искренно желал сделать счастливыми всех своих подданных. Народ,
восхищенный величественным видом своего первого царя, его ласковыми взорами, надеждой
на будущее счастье, с восторгом бросился к царскому месту и оборвал с него всю золотую
парчу: каждому хотелось иметь хоть маленький лоскуток в память об этом незабвенном дне.
Между тем еще за несколько недель до коронования знатные придворные чиновники посланы
были во все Русские области с указами государя о том, чтобы бояре и дворяне, имевшие
дочерей девиц, везли ко двору всех самых прекрасных из них. Вы, верно, удивляетесь, друзья

мои, зачем нужно было при дворе такое собрание красавиц? А вот зачем: многие из наших
старинных государей не хотели жениться на иностранных принцессах и, надеясь прожить
счастливее со своей соотечественницей, выбирали невест из своих подданных. Для этого
привозили со всех мест России молодых девиц, прекрасных собой, дочерей бояр и дворян,
знатных и незнатных, богатых и бедных, и государь выбирал из них ту, которая более всех ему
нравилась.
Но никогда еще не собиралось в Москве столько прекрасных, милых, добрых девиц, как в
январе 1547 года, когда Иоанн вскоре после коронования хотел праздновать и свою свадьбу. С
каждой из девиц приезжали родители, а часто и родственники, и поэтому вы, верно,
представляете, что в Москве было в это время очень шумно и весело. О, как же вы ошибаетесь!
Все эти девицы, или как тогда их называли — боярышни, не получали почти ни одного из тех
невинных удовольствий, какие получают теперь наши Русские барышни.
Все они проводили жизнь в родительских теремах 128
, совсем отдельных от той части дома,
где отец или братья принимали своих гостей. Почти никогда не выходили они за порог своих
комнат, и к тому же их не учили никаким приятным искусствам, которыми они могли бы
развлечь скуку своего уединения.
Красавицам, привезенным ко двору молодого царя Иоанна Васильевича, и в Москве было не
веселее, тем более что слухи о строгом, сердитом и даже жестоком нраве жениха так пугали
бедняжек, что и самые честолюбивые не очень желали быть избранными. Другие же, более
скромные, даже боялись этого выбора и едва поднимали прекрасные глаза свои, когда молодой
государь смотрел на них. Но, как обычно, скромность нравится более всего в девице, и Иоанн
выбрал из всех красавиц самую скромную, и от того самую прелестную, Анастасию, дочь
небогатой вдовы Захарьиной. Покойный отец невесты, Роман Юрьевич, был окольничим 129
, а
дедушка боярином при Иоанне III. Предки их происходили от одного Прусского князя,
выехавшего в Россию с двумя сыновьями и крестившегося в Греческую веру в 1278 году. Не
забудьте этого Романа Юрьевича, дети: от него произойдет впоследствии драгоценное для нас
поколение Романовых — Романовых, уже более двухсот лет составляющих счастье России.
Итак, Анастасия была дочерью знаменитого родоначальника наших царей. Все историки того
времени с восторгом говорят о прекрасных качествах души и сердца этой первой царицы
Русской! Благочестие, ум, чувствительность, неизъяснимая кротость — все соединялось в
прелестной супруге Иоанна Васильевича. Смотря на ее милое, привлекательное лицо, на ее
небесные взоры, можно было подумать, что молитвы доброго народа услышаны и прекрасный
ангел рая послан на землю превратить грубое, суровое сердце Иоанна в нежное и
сострадательное. Жестокости Иоанна в самом деле уменьшились после его женитьбы, а через
несколько месяцев и совсем кончились. Эта счастливая перемена была так удивительна, что
читатели мои, верно, будут довольны, если я расскажу им, как она произошла.
Иоанн и после своего коронования мало думал о царских обязанностях и, не любя заниматься
делами, отдавал все на откуп Глинским, родственникам и любимцам своим, которые, не
заботясь о благополучии народа, думали только о своей собственной выгоде и бессовестно
притесняли всех, кто в чем-либо противоречил им, так что народ возненавидел не только их, но
даже всех их друзей и знакомых.
Случай показать эту ненависть вскоре представился. В Москве, состоявшей почти из одних
деревянных домов, построенных без всякого порядка и очень близко один к другому, часто
бывали пожары. Они были ужасны в то время, когда еще не знали никаких пожарных
снарядов. 1547 год был особенно богат такими случаями. За два месяца произошло тогда три

страшных пожара. Все горело — и царские дворцы, и боярские палаты, и монастыри, и церкви.
Люди, теряя не только имения, но даже и родных, раздавленных или сгоревших, выли, как
дикие звери, — так сказано в истории. И в этом горестном положении никто не утешал их:
Иоанн и все первые вельможи уехали в село Воробьево, недалеко от Москвы, и будучи сами в
безопасности, не думали о бедных жителях столицы. Недовольные решились воспользоваться
этим случаем. Главные неприятели были Глинские, и на них-то и обратилась вся ненависть
народа. Хитрецы, подстрекавшие простолюдинов, выдумали глупую сказку, будто бы мать
Глинских, княгиня Анна, вынимала сердца из мертвых и клала в воду, кропила ей все улицы, и
от того сделался пожар. Бояре и другие умные люди не верили такому вздору, но нарочно
молчали, потому что и сами не любили Глинских и ожидали, что легкомысленный народ
поверит и избавит всех от общих притеснителей. Так и случилось. Как только сказка
разнеслась по городу, все встревожились и с шумом собрались на Кремлевской площади,
требуя от бояр, чтобы им выдали всех Глинских. Один из них, князь Юрий, стоя тут же с
боярами, услышал этот крик и хотел спрятаться в Успенской церкви, но не успел: народ
ворвался в церковь вслед за ним и в безумной ярости совершил неслыханное злодейство: убил
в храме Божьем дядю Государя! Вы можете представить себе, друзья мои, какой страшный
бунт, грабительство и убийство распространились после этого по всему городу.
В эти ужасные минуты, когда и сам грозный, бесстрашный Иоанн встревожился в Воробьевом
дворце своем и не знал, что делать, в его царскую комнату вошел какой-то простой священник.
Лицо его было сурово, взоры строги. Держа в руках Святое Писание, он подошел без всякого
страха к Иоанну и пророческим голосом сказал, что Бог наказывает Москву за вины государя,
не исполняющего своих обязанностей. Святая книга была раскрыта на том самом месте, где
описывались эти обязанности. Он дал прочесть молодому царю — и все переменилось в
Иоанне.
В эту священную минуту своего исправления он в полной мере почувствовал все свои
проступки, всю свою несправедливость, все свое беспечное отношение к народу, счастье
которого зависело от одного него. Горькие слезы покатились из его глаз. С жаром благодарил
он добродетельного священника и не хотел расставаться с ним, для того чтобы иметь всегда
рядом с собой советника и наставника в трудном деле правления государством. С того же дня
священник, родина которого был Новгород, а имя Сильвестр, остался во дворце, и все пошло
иначе. У Иоанна был еще один любимец, прекрасный молодой человек, Алексей Федорович
Адашев, которого современники называли земным ангелом: так он был добр, умен, благороден.
Вот эти два человека со дня исправления молодого государя стали его почти единственными
советниками. Прежде всего, он усмирил бунтовщиков и помог всем бедным, пострадавшим от
пожара. Потом, чтобы еще более утвердиться в своих добрых намерениях, он некоторое время
постился*, каялся в своих грехах и, наконец, причастился* Святой Тайне. Примирясь таким
образом с Богом и совестью, этот великий государь хотел показать свое исправление не только
перед Москвой, но и перед всей Россией, и для этого велел созвать со всех городов избранных
людей всех состояний. Они съехались, не зная, за каким делом призывал их государь в
столицу. И вот, в одно воскресенье, после обедни, Иоанн вышел из Кремля со всем
духовенством, боярами и войском на большую площадь, где находилось возвышение,
называемое Лобным местом*. Вся площадь была занята народом, но было тихо. Отслужили
молебен. Тогда Иоанн обратился к митрополиту и сказал: «Святой владыко! Знаю твою любовь
к Отечеству: помоги мне в моих добрых намерениях. Рано Бог лишил меня отца и матери, а
вельможи не старались обо мне: своевольствовали, отнимали моим именем у людей чины и
богатство, притесняли народ — и никто не останавливал их. В жалком детстве своем я был как
будто глух и нем: не слушал бедных и не защищал их. Судьи несправедливые! Вы делали, что
хотели. Сколько слез, сколько крови из-за вас пролилось! Я не виноват в этой крови и слезах!»
Здесь молодой царь поклонился на все стороны и продолжал так: «Люди Божьи и Богом нам

данные! Умоляю вашу веру к Нему и любовь к нам: будьте великодушны! Нельзя исправить
прошедшего зла! Я могу только вперед спасать вас от притеснений. Забудьте, чего уж нет и не
будет! Соединимся все любовью христианской. С этого дня я ваш судья и защитник!»
Чего нельзя было ожидать от такого государя, который в семнадцать лет и при всем дурном
воспитании своем имел столько величия и благородства? О! Как сильно его кроткие слова
восхитили всех Русских! Они увидели счастливую перемену в сердце царя, увидели исполнение
молитв своих, и с радостными слезами обнимали и поздравляли друг друга с новым
правлением. Оно с этого счастливого дня в самом деле сделалось новое: власть бояр
кончилась, и государь начал управлять не по их воле, а по своей собственной, всегда более
благодетельной для народа.
Казаки от 1547 до 1552 года
Вместе с нравом Иоанна переменилось и все его окружавшее. На Кремлевской площади уже не
слышны были крики людей, бежавших от злых медведей; в комнатах дворца уже не раздавался
хохот шутов и скоморохов 130
, которых там было множество в то время, когда Иоанн
занимался только забавами. Нет! Теперь занятия его были совсем другого рода: каждый час
употреблял он на что-нибудь полезное, каждую минуту думал о том, чтобы восполнить
недостаток своего воспитания. Во время же отдыха от трудов наслаждением его были не
прежние жестокие забавы, а приятное общество его добродетельной и прелестной супруги и
умного друга — Адашева. Благочестивая, кроткая, прекрасная душа первой утверждала
молодого царя во всех его добрых намерениях и молилась об их продолжении; а
проницательный, твердый, деятельный ум второго помогал ему отыскивать несправедливость и
защищать слабых от притеснения сильных. Великие способности Иоанна Васильевича с
каждым днем более и более удивляли его счастливых подданных. Как быстро образ жизни его
переменился, несмотря на множество различных и трудных занятий, несмотря на
чрезвычайную его молодость! Он принялся за дело, самое важное для государства, —
законодательство. Вместе с умнейшими боярами он рассмотрел все прежние законы великих
князей и последнее уложение Иоанна III и, дополнив его новыми постановлениями, издал в
1550 году книгу законов: Судебник, или вторую Русскую правду.
Для лучшего образования юношества, готовившегося к духовному званию, молодой,
попечительный государь приказал открыть училища в Москве и в других городах.
Он хотел просветить не только духовенство, но и весь свой народ и для этого поручил Саксонцу
Шлитту, который жил в Москве, вывезти из Немецкой земли разных ремесленников,
художников, лекарей, аптекарей, типографщиков и других искусных людей. Это
благодетельное намерение молодого государя не исполнилось: Шлитт, хотя и отправился в
Германию и уже набрал там 120 человек, но Литовские рыцари, боясь, что вместе с
просвещением России могущество и слава ее еще больше увеличатся, не допустили в Москву
умных Немцев и самого Шлитта посадили в темницу. Однако некоторые из них пробрались
потом в Россию и были полезны для наших предков своими знаниями.
Ливонцы потому боялись России, что в это время их рыцари уже не были теми храбрыми,
неустрашимыми воинами, которым не раз удавалось побеждать наших, предков. Лишась
помощи Немецкого ордена в Пруссии, уничтоженного Польским королем Сигизмундом в 1522
году, они стали гораздо слабее и, уже не смея нападать на наши владения, заключили в 1509
году перемирие с Россией сроком на четырнадцать лет.
Во время такого продолжительного спокойствия Ливонцы больше занимались торговлей, от

которой так разбогатели, и так привыкли к приятностям жизни, к неге, к роскоши, что их
рыцари и дворяне ничего более не делали, как только строили себе великолепные замки и
думали уже не о войне и ее опасностях, а о том, как бы им веселее пожить и попировать в
своих богатых поместьях. Они охотно откупались от всякой войны деньгами, чтобы только не
расставаться со своими приятными забавами, и поэтому читатели могут судить, что Иоанну IV
нечего было опасаться Ливонии. Он досадовал на нее только за то, что она не пропустила
нужных для него людей, и собирался жестоко наказать ее за такую дерзость.
Но гораздо более тревожили его Крымские ханы. Из них Магмет-Гирей еще при Василии
Иоанновиче имел намерение соединить три Батыева царства: Казань, Астрахань и Крым, или
Тавриду, в одно государство, и тогда бедные наши предки, может быть, опять подпали бы под
власть Татар; но Бог избавил Россию от этого нового несчастья, и хотя Магмет-Гирею удалось
сделать Казанским царем своего брата, Саип-Гирея, однако, он сам был вскоре убит Ногайским
ханом Мамаем, а наследники его не обладали таким умом и твердостью, чтобы исполнить его
намерение. Они вместе с Казанцами только тревожили наши границы частыми набегами и
разоряли жителей, но Иоанн Васильевич, имея храбрых воевод, умел усмирять их и даже мог
уже думать о совершенном покорении этих беспокойных врагов. Опаснее всех казались ему
Казанцы, как самые близкие и самые хитрые наши соседи. Уже несколько раз молодой царь
посылал войско для покорения этой области, но напрасно: Казанская крепость, хотя и
деревянная, выдерживала все нападения и не сдавалась.
Однако Иоанн Васильевич, как все умные и твердые люди, не боялся неудач; наоборот, при
каждой из них он увеличивал свои усилия и всегда думал, что рано или поздно они будут
вознаграждены. Так, в один из таких походов он остановился в 30 верстах от Казанских стен, у
высокой горы, называвшейся Круглой. Возле нее текла река Свияга. С вершины этой горы
открывался неохватный взглядом вид во все стороны. Иоанн, любуясь красотой места, с
восхищением вскричал: «Здесь будет город христианский! Стесним Казань: Бог отдаст ее нам в
руки!» Молодой, но великий государь сказал это — и через несколько месяцев прекрасный
город Свияжск уже красовался на Круглой горе и, возвышаясь почти над самой Казанью, как
будто уже предвещал свою победу над ней.
Построив эту новую крепость для защиты своих подданных от нападений Казанцев, Иоанн IV
через год построил еще две другие крепости от набегов Крымских татар: город Михайлов на
реке Проне и Шатск на реке Цне в нынешней Рязанской области. Но главной защитой той
части нашего Отечества, которая лежала между Азовским и Каспийским морями, был в то
время новый, храбрый и неустрашимый народ, о котором давно уже пора рассказать моим
читателям.
Это были Казаки — Казаки, которые так смелы на войне, так искусны в сражениях, так ловко и
проворно скачут верхом на своих быстрых лошадях. Как же должно быть интересно узнать о
том, где и как они жили в старину, от кого произошли. История их любопытна. Послушайте,
друзья мои!
Каждый народ улучшается со временем: так и Казаки в начале своего существования при царе
Иоанне Васильевиче далеки были от своих славных потомков, от того неустрашимого, от того
всегда верного государю и Отечеству Войска Донского, которое стало известно потом всей
Европе. Поверите ли вы, что первые Казаки были беглецами, оставившими свою Родину,
Россию, и жившими всякими неправедными делами? Читатели мои, уже знающие Римскую
историю, наверно скажут, что и Римляне были такого же происхождения и стали потом
первым народом в свете. Точно, вы правы: происхождение никогда не может умалить хорошие
качества человека, и не могло вредить нашим добрым Донским соотечественникам, ведь они
не сами начали вести такой образ жизни, а только подражали тому народу, к которому

присоединились, оставив Отечество.
Этот народ был Черные Клобуки*, которых Русские князья во время своих прежних ссор часто
нанимали, чтобы вести войну друг с другом. Они были славные наездники, охотники драться и
грабить и за деньги с радостью решались на всякие опасности. Их также называли Казаками*.
Они жили на низовых берегах Днепра и Днестра. В то время, когда Татары без всякой жалости
разоряли Россию, многие из наших предков, жившие в южных областях, и особенно
Малороссияне, лишенные жестокими варварами своих родственников, а часто и всего имения,
оставляли бедное Отечество и уходили плакать о своих несчастьях к Казакам, которые ласково
принимали их в свою службу, давали им лошадей, оружие, учили их своему удальству и
наездничеству, называли своими братьями-Казаками. Несчастные, потеряв все, что было для
них мило, ненавидя Татар, радовались случаю мстить им, охотно исполняли все приказания
Казаков, гордились их именем и с того времени не называли себя иначе. Приятный климат,
прекрасные места, изобилие и свобода во всем увеличивали с каждым годом число беглецов,
так что через двести лет они совсем смешались с Черными Клобуками и составили один народ,
уже называвшийся только Казаками. Владения их дошли до Азовского моря, и Казаки, жившие
на его берегах, назывались Азовскими; а первые Казаки, жившие около Днепра и Днестра —
Запорожскими, а потом Украинскими. Были также Казаки Ордынские: их называли так, потому
что они состояли по большей части из Татар или беглецов из Орды.
Все эти различные Казаки управлялись атаманами 131
, которых сами же и выбирали. Главные
качества их, которыми они любили хвастаться, были удальство и удивительная храбрость. Они
так бесстрашно нападали на своих неприятелей, так ловко защищались, так проворно
скрывались от них, что наши предки не могли надивиться их искусству и часто нанимали их на
службу, а потом, насмотревшись на них, заводили и у себя в пограничных городах такие же
полки и называли их Казачьими.
В 1480 году Азовские Казаки оказали важную услугу нашему Отечеству: 16 000 их было с
Тюменским князем Иваком в то время, когда он победил последнего хана Золотой Орды,
Ахмата, после которого Россия уже не была данницей Татар. Но Азовские и Ордынские Казаки
существовали только до 1500 года: состоя большей частью из Татарских беглецов, они,
вероятно, разошлись по домам или пристали к скитающимся Калмыкам. Как бы то ни было,
только история с тех пор уже ничего не говорит о них, но зато очень много говорит о Казаках,
поселившихся около 1500 года на берегах реки Дон, и от того названных Донскими. Они были
Русскими выходцами и беглецами, исповедовали одну с нами веру, говорили на одном с нами
языке, имели одни с нами обычаи. Итак, о них, как о самых близких к нам по происхождению,
мы поговорим несколько подробнее.
Они жили по правому берегу Дона, от устья реки Аксая до границ Воронежской губернии. Их
маленькие городки были разбросаны в глуши лесов и между болот и состояли из шалашей и
землянок, очень некрасивых, потому что Казаки вовсе не заботились об их красоте для того,
как говорили их прадеды, чтобы неприятельский глаз не любовался ими и чтобы можно было
без сожаления оставить их во время внезапного нападения врагов.
Главный город их был Раздоры, а потом — Черкасск. Сюда собирались они из всех своих
городков на совет, который назывался у них не вече, как у Новгородцев, а круг. На этом кругу
решались все общественные дела, и каждый год выбирались атаманы и старшие. Надо сказать,
что своевольство Казаков было гораздо хуже Новгородского, они не признавали над собой
никакого государя. Только тогда, когда Польские короли начали притеснять всех Запорожских
и Литовских Казаков, Донские Казаки согласились называться подданными Иоанна IV. Но они
желали только его покровительства, не думая повиноваться ему в полной мере. Лишь одно

приказание Иоанна Васильевича исполняли они всегда в точности: приказание защищать
границы его государства от Крымских Татар, Ногайских Татар и других варваров, еще
бродивших около наших южных областей.
Видя, как усердно Казаки подстерегали неприятелей, как искусно и храбро били и прогоняли
их, Иоанн IV был доволен ими, ничего более не требовал и даже не наказывал их за
беспрестанные своевольства.
Таковы были Донские Казаки в начале царствования Иоанна Васильевича. Теперь мы их
оставим сторожить наши границы, а сами поспешим в Москву: там молодой государь
собирается на какое-то важное дело.
Покорение царства Казанского 1552 год
Положась на храбрость Казаков, Иоанн не беспокоился о своих южных областях. Швеция и
Ливония также не были страшны: они ничего более не желали, как свободной торговли с
Россией. Польским королем был уже не беспокойный Сигизмунд, умерший в 1548 году, а его
сын Август, который больше забавлялся, чем занимался государственными делами. Итак,
почти со всех сторон Иоанн мог быть спокоен: одни Казанцы постоянно нападали на наши
области. Всегдашняя ненависть их к Русским стала еще сильнее с тех пор, как Казанью
завладели Крымские ханы. Саип-Гирей после смерти своего брата Магмета уехал управлять
Крымом, а в Казани оставил своего племянника Сафа-Гирея; законный же царь Казанцев Шиг-
Алей, изгнанный своим народом, жил в Москве под покровительством Русского государя.
Несколько раз Иоанн возвращал ему потерянный престол, но вскоре тот опять лишался его.
Казанцы не любили Шиг-Алея за то, что он признавал власть России над Казанью и был всегда
верен Иоанну.
В 1549 году умер Сафа-Гирей. Наследником его остался двухлетний сын, Утемиш-Гирей;
правительницей Казани во время малолетства сына была его мать, царица Сююнбека, или
Сумбека. Смотря на эту молодую женщину, совсем не привыкшую к государственным делам, и
на маленького Утемиш-Гирея, еще не умевшего говорить, многие из вельмож Казанских
боялись за свое Отечество и послали к Крымскому хану просить защиты от Русского царя.
Другие, верные своему законному государю, Шиг-Алею, звали его на Казанский престол и
клялись в вечной верности ему и России. Можно представить себе, какая суматоха была тогда
в Казани. Каждый делал, что хотел, и огорченная Сумбека часто плакала, не зная, как
справиться со своими непокорными подданными.
Между тем Иоанн Васильевич спешил воспользоваться таким состоянием врагов, более ста лет
разорявших его подданных своими набегами, и с лучшим воинством и царем Шиг-Алеем пошел
сам на Казань. Это был тот самый поход, во время которого построен был город Свияжск.
Полудикие народы — Чуваши, Мордва*, Черемисы*, — жившие в его окрестностях и бывшие
данниками Казанцев, так удивились неожиданному появлению этого прекрасного города на
своей высокой горе, так поражены были волшебной, по их мнению, силой того, кто мог сделать
это, что сами послали своих знатных людей к Иоанну и просили его взять их в подданство к
себе.
Умный государь предвидел большую пользу от новых подданных: отдаляясь от Казани, они
уменьшали силы ее и увеличивали его собственные, и потому Иоанн принял их благосклонно,
осыпал милостями и подарками и не обманулся в своих ожиданиях. Казанцы, потеряв помощь
столь многих данников, стали гораздо сговорчивее и скоро согласились на все требования
Русского государя, признали царем своим Шиг-Алея и отправили в Москву Сумбеку и ее сына.

Хотя потомки Крымских ханов беззаконно владели Казанским престолом, все же жалко было
смотреть, как эта бедная государыня, еще так недавно гордившаяся своей славой и красотой,
теперь слабая и печальная, отправлялась пленницей в Русскую столицу. Тихо ехала она в
колеснице до реки Казанки, где стояла богатая лодка. За ней пестуны несли на руках
маленького Утемиш-Гирея, который, ничего не понимая, радовался новой прогулке и весело
улыбался.
Бывшая царица, садясь в лодку, печально поклонилась народу, провожавшему ее, и навсегда
простилась с ним.
Между тем беспокойные Казанцы недолго были довольны новым царем, хотя, правду сказать, и
сам Шиг-Алей был виноват: он обходился с ними слишком жестоко, чем и заставил всех
возненавидеть себя. Дело дошло до того, что через несколько месяцев Казанские послы
приехали в Москву и объявили Иоанну Васильевичу, что Казань умоляет его избавить ее от
Шиг-Алея и дать Московского наместника, которому она будет повиноваться охотнее, чем
своему жестокому царю.
Иоанн еще раз милостиво выслушал Казанцев, еще раз исполнил их просьбу: убедил Шиг-Алея
выехать из Казани и сделал ее наместником князя Микулинского. Покорение беспокойного
царства казалось ему совершившимся делом, но прежде, чем князь Микулинский успел
доехать туда, Казань еще раз изменила.
На эту, уже последнюю измену склонил ее опять Крымский хан, но уже не Саип-Гирей,
недавно умерший, а племянник его, Девлет-Гирей. Он обещал Турецкому султану,
начинавшему бояться могущества России, спасти Казань и поддержать прежнюю славу
Татарского царства. Сделав Казанским царем Астраханского царевича Едигера, Девлет-Гирей
отправил его туда, а сам, зная, что Иоанн занят теперь одной Казанью и что даже большая
часть казаков находится там у него на службе, вздумал напасть на Русские области.
Но благоразумие, храбрость и более всего вера Иоанна спасли Россию. Надеясь на Бога,
помогающего справедливости, он принял сам начальство над войском, несмотря на слезы
царицы Анастасии и всего народа, которые умоляли его беречь свою драгоценную жизнь и
остаться в Москве. Утешая плачущих и обнимая свою нежную супругу, он показал такую
твердость, какой нельзя было ожидать от молодого царя. Смотря на его веселое, мужественное
лицо, все и даже самые слабые люди ободрялись и с надеждой прощались с ним 16 июня 1552
года.
Эта надежда была ненапрасна: не прошло и месяца, как Крымский хан бежал из России
скорее, чем пришел туда, а победитель его отправился в поход на Казанцев. Однако покорение
этого мятежного народа дорого стоило Русским, несмотря на то, что они имели гораздо больше
познаний в военном искусстве, чем Казанцы. Здесь первый раз в нашей истории говорится о
подкопах, с помощью которых Русские взрывали Казанские стены и башни, и которые помогли
им, наконец, ворваться в город и одержать полную победу.
Предки наши очень гордились этой победой и имели на то полное право, потому что Казанцы,
решившись скорее умереть, чем покориться, сражались так отчаянно, что осада Казани,
несмотря на все убеждения Иоанна Васильевича, на все мирные предложения его,
продолжалась с августа до 1 октября. В этот день был предпринят решительный приступ,
взорвано несколько новых подкопов, и после геройства, почти невероятного с обеих сторон,
гордая Казань, наконец, сдалась Русскому войску, которым командовал знаменитый князь
Воротынский, и назвала государем своим Иоанна Васильевича.

Но жители ее прежде чем, решились на это, сделали все, что только подавало им малейшую
надежду на спасение своего царства: они поджигали свои дома, сражались даже посреди
города, на улицах, и, наконец, царь их, Едигер, с остальными Казанцами еще около часа
защищался в укрепленном царском дворце. Но храбрость Русских победила все. Не гордясь
своей победой, они приписывали ее святой помощи Бога, и благочестивый государь, войдя в
пылавший город, прежде всего принес благодарность своему небесному помощнику и,
отслужив молебен у главных городских ворот, называвшихся Царскими, поставил на этом
месте крест и назначил быть там первой христианской церкви. Тут же после молебна
представили ему бывшего Казанского царя, Едигера. Иоанн принял его с кротостью и, видя,
что он раскаивается в своем упрямстве и желает креститься в христианскую веру, не упрекал
его ни в чем. Впрочем, молодой государь был так счастлив своей славной победой, так
радовался покорению знаменитого царства, так утешался мыслью, что подданные его навсегда
избавились от жестоких нападений Казанцев, что ему не хотелось ни на кого сердиться: он был
ласков со всеми, благодарил за храбрость и знатных воевод, и простых воинов, утешал
раненых, плакал об убитых, заботился даже о врагах, хвалил их мужество и так обходился с
побежденными, что разбежавшиеся жители Казани на другой же день возвратились в дома
свои и стали его верными подданными.
Наведя новый порядок в Казани, сделав наместником ее князя Александра Горбатого-
Шуйского, а товарищем его князя Серебряного и оставив у них около 5000 войска, Иоанн
Васильевич отправился 11 октября в Москву. Нельзя описать, с какой радостью встречали его
по всей дороге! Молодой двадцатидвухлетний победитель жестокого и отчаянно храброго
народа, 115 лет разорявшего Россию, казался всем человеком неземным, казался ангелом,
посланным Богом вознести наше Отечество выше других государств! Мы в настоящее время
никак не можем понять всей радости, которую чувствовали наши предки, услышав о победе
Иоанна! Это был какой-то неизъяснимый восторг, о котором все историки говорят, как поэты.
В то самое время, когда Москва готовилась встретить любимого государя, судьба, казалось,
хотела дать ему почувствовать все счастье, которое только может быть дано человеку: у него
родился первый сын и наследник — царевич Дмитрий. Эта новая радость восхитила сердце
Иоанна: он не знал, как благодарить Бога за все милости, посылаемые ему! Чувствуя всю их
значимость, он со слезами на глазах подъезжал к столице и еще за шесть верст от нее был
встречен народом, который теснился около его лошади, целовал его ноги, руки и беспрестанно
кричал: «Многие лета царю благочестивому, победителю варваров, избавителю христиан!»
Ласково кланяясь на все стороны, государь едва мог проехать сквозь тесные ряды народа.
Отслушав молебен в Успенском соборе, Иоанн поспешил во дворец. Здесь-то обнимая супругу и
сына, слушая поздравления окружавших его вельмож, видя искреннюю любовь народа,
толпившегося с радостными криками на дворцовой площади, молодой герой почувствовал всю
цену счастья, каким Бог наградил его твердое намерение исправиться, и благословил минуту
своей чудесной перемены. Ах! Если бы он навсегда остался таким, каким был в это
незабвенное время! Тогда Россия назвала бы его не Грозным, а Великим Иоанном!
Кончина Анастасии от 1552 до 1560 года
После Казанской победы много было праздников при дворе, но самым приятным было
крещение царевича-наследника и двух бывших царей Казанских: Едигера и маленького
Утемиш-Гирея. Первый, названный Симеоном, жил потом в Кремле, имел много бояр,
служивших при нем, и женился на дочери одного знатного чиновника, Кутузова. Сохранив до
смерти имя Казанского царя, он совершенно забыл свое прежнее царство и всю свою жизнь
был верным подданным России. Что же касается маленького Утемиш-Гирея, которого в
крещении назвали Александром, то государь взял его к себе во дворец и заботился о нем, как о

сыне.
Еще не успели Московские жители наговориться о покорении Казани, еще не успели
нарадоваться славе своего молодого царя, как вдруг разнеслась ужасная весть о его опасной
болезни: Иоанн занемог сильной горячкой. Все встревожились, все с отчаянием говорили:
«Видно, грехи наши страшно велики, когда Бог отнимает у нас такого государя!» Это отчаяние
было общее — от дворца до самых бедных жилищ: все одинаково сильно любили Иоанна,
доброго, великого, обещавшего так много славы своему народу.
Между тем, как это новое несчастье заставило плакать всю Москву, посмотрим же теперь, что
делается в Кремлевском дворце, и особенно в почивальне государя! О! Там была горесть еще
сильнее: там плакала царица о супруге, нежно любимом, там плакали бояре о славе, о величии
России, которые должны были погаснуть вместе с жизнью Иоанна! Но не все из них были
заняты этой мыслью, и когда умирающий Иоанн объявил наследником сына своего, малютку
Дмитрия, и приказал знатнейшим чиновникам присягнуть ему, не все согласились сделать это.
Многие из бояр начали шуметь, спорить, говорили, что они не намерены опять подвергнуться
тем несчастьям, которые уже испытали во время малолетства Иоанна, и хотели после его
смерти сделать своим государем не его родного брата Юрия, слабого умом и памятью, а
двоюродного брата, Владимира Андреевича, имевшего много блестящих достоинств.
Вообразите себе ужасное положение Иоанна Васильевича как царя и отца! Несмотря на всю
жестокость болезни, он был в полной памяти и слышал весь этот спор. И без того невыразимо
грустно было для него расставаться с жизнью, оставлять столько радостей, столько счастья,
столько славы! Оставлять прекрасную, добродетельную супругу, шестимесячного сына, добрый
народ, так искренно простивший его прежние пороки и так нежно любивший его!..
Все это живо представлялось Иоанну, мучило его жестокой тоской, и в это самое время он
услышал спор бояр, отвергавших его сына! Он был так слаб, что не мог остановить их, и они,
черствые, забыв об умирающем государе, шумели в самой его спальне. В их числе Иоанн с
новой горестью увидел и окольничего Федора Адашева, отца его любимца Алексия, и духовника
своего, Сильвестра.
Но Бог, вероятно, хотел только испытать этой болезнью твердость молодого государя: к
радости всех, он выздоровел, и хотя у него осталось неприятное воспоминание о том, что люди,
самые приближенные к нему, не хотели назвать царем его сына, но великая от природы душа
Иоанна простила их вину. Может быть, и само воспоминание об этом жестоком оскорблении со
временем совершенно изгладилось бы из его сердца, если б не следующий случай, в
достоверности которого уверяли современники.
Государь, желая показать свою пламенную благодарность Богу, ездил после выздоровления
вместе с супругой и маленьким царевичем на север в Белозерский Кириллов монастырь, там
виделся с бывшим епископом Вассианом, который пользовался некогда большой милостью
великого князя Василия III, но потом, во времена правления бояр, был сослан за хитрости и
жестокость. С того времени он ненавидел бояр и, несмотря на свою старость, искал случая им
навредить. Как же он обрадовался, когда государь приехал в тот монастырь, где он жил, а еще
более, когда пришел к нему в келью 132
, начал милостиво разговаривать с ним о том времени,
когда Вассиан был еще при дворе, и уважая в нем любимца своего отца, просил у него совета,
как лучше управлять государством. Хитрый старец воспользовался этой минутой и этим
вопросом и со злой радостью сказал молодому, доброму царю: «Если хочешь быть настоящим
государем, то не имей советников умнее себя: ты должен учить, а не учиться, повелевать, а не
слушаться — тогда будешь тверд на царстве, и вельможи будут бояться тебя!»

Такой совет соответствовал тогдашним настроениям Иоанна, которому еще живо вспоминалась
дерзость бояр во время его болезни. С чувством благодарности поцеловал он руку бывшего
епископа и вскричал: «Сам отец мой не дал бы мне лучшего совета!»
С этой минуты искра неудовольствия, таившаяся в сердце государя, начала разгораться и
породила впоследствии все его пороки и все несчастья России. Да, милые читатели, много
значит одно слово злого человека; часто его бывает довольно, чтобы испортить десять добрых
сердец. Берегитесь же злых людей, никогда не слушайте их советов и помните несчастный
пример Иоанна. Но зачем заранее печалить вас, друзья мои! Пока еще Иоанн добр,
благороден, велик; пока еще слова Вассиана не успели укорениться в его сердце и памяти, а
только слегка вспоминаются ему. Со временем они сделают то, чего хотел злой Вассиан, но
теперь мы еще можем насладиться добродетелями молодого царя, еще можем порадоваться
его громкой славе.
Возвратившись с богомолья, Иоанн с прежним усердием занялся государственными делами, и
хотя в душе его теперь скрывалось больше неудовольствия боярами, обидевшими его, но он ни
одним словом, ни одном взглядом не показал его. Впрочем, у него не было времени много
думать о них; неугомонные жители Казанского царства несмотря на то, что были уже
подданными России, часто устраивали новые волнения, так что Русские еще около пяти лет не
могли быть полностью уверены в их покорности. После этого многие из них начали принимать
христианскую веру, которая смягчила их нравы; другие же были усмирены Казаками или
стрельцами 133
, жившими по приказанию Иоанна в Казанских крепостях и городах.
В 1556 году росту славы Иоанна еще более способствовало покорение нового царства —
Астрахани. Город Астрахань, построенный в устье Волги и называвшийся прежде Астороканью,
существовал еще и тогда, когда начинало складываться государство Русское. Прежде в нем
жили Хазары потом Алане 134
, наконец, после разорения Золотой Орды, Асторокань была
столицей Татарских ханов, одноплеменных с Ногайскими князьями. Эти ханы никогда не были
сильными правителями и, спасаясь от притеснений Черкесов и Крымцев, часто прибегали к
покровительству России, и последний из них, Дербыш, обязанный сохранением своего
престола Иоанну IV, в минуту своей искренней благодарности за его благодеяния поклялся
вместе со всем народом повиноваться Русскому царю как своему верховному государю. Но
прежде, чем отборное войско, посланное к нему на помощь от Иоанна и состоявшее из царских
дворян, жильцов*, боярских детей, стрельцов и Казаков, успело удалиться, Дербыш изменил
своей клятве и переметнулся к Крымскому хану Девлет-Гирею. Подданные его, уже
испытавшие разницу между благодетельным покровительством России и дерзкими поступками
Крымцев, были очень недовольны изменой своего государя и обрадовались, когда храбрые
стрельцы и Казаки полностью разбили его и заставили бежать в Азов. Тогда все они дали
новую присягу России и уже навсегда остались ее верными подданными.
Нынешняя Астрахань стоит в нескольких верстах от старинной Асторокани. Даже камни на
постройку некоторых домов нового города брали из развалин старого. Астрахань славилась
большими плодоносными садами и богатейшими рыбными уловами. Во времена же Иоанна IV
туда приезжали торговать купцы из Шемахи, Дербента, Шавкала, Тюмени, Хивы; жители
многих этих земель хотели так же, как и Астраханцы, быть подданными России. Иоанн ласково
принимал их и своими умными, благожелательными распоряжениями так осчастливливал
своих новых подданных, что слух о его славе достиг отдаленных стран Сибири.
Сибирь в то время не была той обширной землей, пространству и непроходимым лесам
которой, вы, верно, удивляетесь теперь, милые друзья, смотря во время урока географии на
карту Азии. Нет, тогда известна была под именем Сибири только средняя часть Тобольских

земель. Ею управляли Монгольские князья, потомки Батыева брата, Шибана. Русские больше
ничего не знали о Сибири, но после покорения Казанского и Астраханского царств приехали в
Москву два посла от Сибирского князя Едигера с поздравлением царю по случаю его побед и с
просьбой защитить Едигера от других Татарских князей, разорявших его землю. Едигер
обещал царю за это платить богатую дань: по соболю и по белке с каждого человека в год. По
его словам, в Сибири тогда было 30 700 жителей.
Вот как возвысилась Россия в царствование Иоанна IV! Кто бы из наших предков, с таким
страхом отправлявшихся на суд в Золотую Орду, поверил, что настанет время, когда потомки
жестоких и гордых их притеснителей будут искать чести быть подданными Русских царей! Но
не думайте, друзья мои, что только одни необразованные Татары показывали такое уважение
Иоанну; нет, слава о нем долетела даже до Англии, не имевшей прежде никакого понятия о
нашем Отечестве: в августе 1553 года Английский корабль вошел в Двинский залив Белого
моря и пристал к берегу, где был монастырь святого Николая и где потом был построен город
Архангельск. Русские рыбаки, увидевшие в первый раз большой корабль, испугались и хотели
уплыть в своей лодке подальше от невиданного чуда, но капитан корабля Ченслер остановил их
и сказал, что он приехал из Англии с письмами к их государю от своего короля, который
желает завести с Русскими торговлю. Начальники Двинской земли тотчас дали знать об этом
Иоанну, который, понимая, как выгодна может быть для его народа торговля с Англичанами,
уже тогда славившимися своими морскими путешествиями и богатым купечеством, приказал
Английскому послу приехать в Москву и принял его и всех бывших с ним Англичан так
милостиво и так ласково, что они не могли не написать об этом в Лондон с особым чувством
благодарности. С того времени начались торговые отношения Русских с Англичанами и
дружба их государей и продолжались в течение всего царствования Иоанна.
Но глубоко уважаемый правителями из самых отдаленных государств, он не чувствовал такого
же отношения своих близких соседей и постоянно должен был бояться нападений то
Шведского короля Густава Вазы, то Польского короля Августа, то Крымского хана Девлет-
Гирея. Все они боялись возрастающего могущества России и старались всеми силами вредить
ей. Густава Вазу, который тогда был уже очень стар, скоро усмирили храбрые Русские полки;
Крымского хана прогоняли от наших границ стрельцы и Днепровские или Литовские Казаки,
перешедшие тогда в подданство России со своим атаманом, князем Вишневецким.
Что же касается Польского и Литовского короля Августа, то главной причиной его
разногласий с Русским царем была Ливония. Иоанн жестоко мстил ей за то, что она, стараясь
помешать просвещению России, не пропускала в нее выписанных им ученых и художников. К
тому же он считал Ливонию землей, давно принадлежавшей России, потому что еще великий
князь Ярослав I, названный в святом крещении Юрием, завоевал ее и в 1030 году основал в ней
город, названный по его имени Юрьевым, а потом Дерптом; построил там греческие церкви и
наложил дань на всю землю, которая с того времени считалась Русской и только в 1210 году
была отнята у нас Ливонскими рыцарями.
Иоанн IV, помня все это и еще более помня последнюю дерзость Ливонцев, непременно решил
возвратить России прежние владения ее и уже взял Нарву, Нейшлот, Адеж, Нейгауз, Дерпт и
много других городов, а король Польский, не меньше Ливонцев желая вредить Русским,
уговаривал рыцарей не терять бодрости и с радостью обещал им свою помощь и
покровительство, когда магистр Ливонского ордена со всеми рыцарями и дворянством
присягнул ему в верности и просил защиты против Иоанна. Ливонцы считали, что лучше
зависеть от Польши, чем от России. После этого надо было ожидать настоящей войны с Литвой
и Польшей. Ливонская война продолжалась уже два года, и все это время Русское войско не
переставало побеждать. Из воевод Иоанновых более всех отличились в этой войне князья:
Андрей Курбский, Иван Мстиславский, Петр Шуйский, Василий Серебряный и Даниил Адашев,

брат Алексея. Несчастная Ливония почти вся была разорена и выжжена; слабые рыцари
несмотря на всю храбрость своего магистра, молодого Кетлера, везде уступали; между тем
Русские, гордясь необыкновенными достоинствами своего царя, его славой, его неизменным
счастьем и своими победами, надеялись уже скоро поздравить друг друга с усмирением
Ливонии и Польши, но вдруг разнеслась горестная весть о неожиданном несчастье и
остановила надежду на их победу, остановила все радости народа, все мечты о счастье самого
Иоанна!
Этой ужасной вестью была кончина кроткого ангела прекрасной царицы Анастасии. В июле
1560 года она вдруг занемогла и, больная, испугалась сильного пожара, случившегося в
Москве. Испуг усилил болезнь, и несмотря на все искусство врачей Анастасия скончалась 7
августа. Как описать то, что происходило тогда в Москве? Государь был в совершенном
отчаянии: этот твердый, мужественный, великий Иоанн плакал и рвался, как слабая женщина!
Бояре, окружавшие его, и даже брат его, князь Юрий Васильевич, боялись утешать его; один
митрополит иногда осмеливался подходить к нему и напоминать о том, что христианин должен
быть покорен Богу. Народ неутешно рыдал; бедные, идучи за гробом доброй благодетельницы
своей, называли ее всеми нежнейшими именами, и в глубокой, нелицемерной горести даже
отказывались принимать милостыню. Одним словом, все как будто предчувствовали, что
вместе с прекрасной душой Анастасии отлетят на небо и добродетели царя, и счастье его
народа! Они угадали: слава Иоанна добродетельного кончилась с жизнью его супруги, и,
оплакивая первую, незабвенную свою царицу, наши предки готовились к тем горьким слезам,
которые проливали они потом из-за жестокостей уже не великого, но грозного и страшного
своими пороками Иоанна!
Опричники и слобода Александровская от 1560 до 1569 года
Мы дошли теперь до ужасного периода в нашей истории, милые читатели. До сих пор вы
видели, что Русские государи всегда любили свой народ, всегда заботились о нем с отеческой
нежностью, и если в старину, во времена междоусобий, были в их числе жестокие князья,
безжалостно разорявшие свои области, то это были князья-враги, которые мстили за
нанесенные им обиды и, примирясь друг с другом, старались вознаградить народ за несчастья,
причиненные их разногласиями. Но теперь наши бедные предки видели перед собой государя,
который был жесток не к врагам, а к своим верным подданным, который с удовольствием мог
смотреть на мучение умирающих, который иногда даже собственными руками отрезал в шутку
уши у своих любимцев или убивал их за одно неосторожное слово! Вы пугаетесь и, конечно,
едва верите тому, что я рассказываю. Друзья мои, нам трудно поверить в жестокости
прошедших времен, но и наши предки, видевшие их собственными глазами, едва верили в это и
говорили, что эти жестокости идут не от сердца царя, а по воле Божьей, наказывающей их за
грехи. Эта мысль помогала им переносить без малейшего ропота свои страдания, а нам
поможет выслушать рассказ об ужасных делах Иоанна IV, еще совсем недавно доброго и
великого.
Вы помните совет, который дал молодому государю старый епископ Вассиан. Этот совет
причинил первое зло: он отдалил от Иоанна тех людей, усердию и добродетелям которых он
был обязан своей славой — священника Сильвестра и Алексея Адашева. Возвратясь из
Кириллова монастыря, он уже не любил их, но еще уважал их заслуги и при жизни своего
ангела-хранителя, доброй Анастасии, еще мог удерживать дурные наклонности и злые
помыслы свои. Но с тех пор, как ее не стало, все переменилось: пылкая душа Иоанна, потеряв
милое и единственное существо, имевшее власть над ней, увлекаемая льстецами,
раздражаемая злыми людьми, пришла снова в то состояние, в каком она была за тридцать лет
до случившегося, и стала еще хуже: ожесточилась так, что Иоанна уже не могли умолить

никакие просьбы, не могли смягчить никакие слезы. Как только государыня скончалась, враги
Сильвестра и Адашева распустили слух, что она отравлена ими. Иоанн в безысходной тоске по
умершей поверил ложному слуху, не захотел выслушать оправданий обвиняемых и по решению
несправедливого суда наказал их: Сильвестра сослал на дикий остров Белого моря, в
Соловецкий монастырь; Адашева — в город Дерпт, где через два месяца этот добродетельный
друг царя, названный в истории красой века и человечества, умер в темнице.
После этих двух первых жертв, вызванных несправедливостью Иоанна, начались страдания
друзей и их приверженцев: все они были сосланы или казнены. Любимцами Иоанна стали
теперь люди, отличавшиеся не храбростью, не благородством, не добротой души, а злостью,
клеветой, низкими доносами; только они могли жить спокойно; добрые же бояре каждую
минуту боялись смерти или опалы, то есть царского гнева. Многие из них от страха уходили в
Литву и Польшу. В числе таких изменников был, к сожалению всех Русских, и знаменитый
герой, участвовавший в завоеваниях Казани и Ливонии, прежний любимец царя — князь
Андрей Курбский. Хотя он с чрезвычайной горестью решился на эту измену, но тем не менее
она покрыла его имя вечным позором и заставила его совесть испытывать вечные мучения. С
какой невыразимой грустью слушал он рассказы о верности других бояр Иоанна; как завидовал
той твердости, с которой они, несмотря на все лестные предложения Польского короля, не
изменили своей чести и терпеливо переносили жестокость Иоанна как наказание, посланное
им Богом. Но это терпение и покорность не умилостивили жестокое сердце: довольно было
одного подозрения, чтобы рассердить Иоанна, а он подозревал каждого. Все вельможи
казались ему тайными злодеями, друзьями Курбского. Находясь в таком беспокойном
состоянии, он выдумал новое средство для своей безопасности. Послушайте, друзья мои, и
подивитесь, до чего может дойти человек, это прекрасное создание Божье, когда даст волю
своим страстям!
В конце 1564 года Иоанн вдруг собрался ехать куда-то со всем своим семейством,
приближенными, любимцами, со всем богатством и деньгами из дворцов и даже из придворных
церквей. Бояре и народ с удивлением смотрели на этот таинственный отъезд и в страхе
ожидали чего-нибудь чрезвычайного. Вскоре они услышали, что царь со всем двором
остановился в Александровской слободе, в 156 верстах от Москвы.
Прошел месяц. Все были в прежнем унылом состоянии тихого ожидания. Вдруг 3 января 1565
года митрополит получает письмо от государя. Иоанн описывает в нем беззакония бояр,
разорявших Россию во времена его малолетства; говорит, что дух их до сих пор не изменился,
что все они еще злодействуют, а когда государь начинает наказывать их, митрополит и все
духовенство вступаются за виновных. (Это правда, что служители Божьи осмеливались иногда
просить грозного царя за несчастных, осужденных на казнь.) «И потому, — продолжал
Иоанн, — не желая терпеть ваших измен, мы от жалости сердца оставили государство и
поехали, куда Бог покажет нам путь!»
Этого было довольно, чтобы встревожить весь народ, которому безвластие казалось страшнее
всех жестокостей. «Государь оставляет нас! — кричали с горестью верные Московитяне. — Мы
погибаем! Кто будет нашим защитником от чужеземцев! Кто будет начальником нашего
царства?» И в эту минуту отчаяния все пороки, все злодейства Иоанна исчезли в глазах
доброго народа: он видел в нем только своего царя и умолял митрополита умилостивить
Иоанна. Духовенство, бояре и все чиновники со слезами просили о том же и все в один голос
говорили: «Пусть царь казнит своих злодеев, но царство без царя быть не может. Мы все
пойдем с тобой бить челом государю и плакаться!»
Они исполнили это и в тот же день отправились в Александровскую слободу. Иоанн ожидал их:
он знал свой народ, знал его пламенную, беспредельную привязанность к своим царям, и

мнимое отречение от государства было только хитростью. Как будто против своей воли и
только уступая просьбе митрополита он согласился опять быть государем России, но с таким
условием, что никто из духовенства никогда не будет вмешиваться в его дела и просить за
виновных, казнить которых он сочтет необходимым.
2 февраля царь въехал в Москву и на другой же день созвал к себе духовенство, бояр и
знатнейших чиновников. Но как же удивились все, увидев Иоанна! Наружность его, прежде
привлекательная, так изменилась, что верные подданные едва узнали его! Светлые,
проницательные, полные огня глаза его были теперь мрачны и дики; все черты прежнего,
миловидного лица сделались безобразны, а на голове и в бороде не осталось почти ни одного
волоса. И все это произошло оттого, что он беспрестанно предавался сильному гневу и
жестокости. Это ужасно, ужасно, милые читатели мои!
Иоанн объявил собравшимся боярам, что он намерен для своей и государственной
безопасности учредить новых телохранителей. Сначала никто не удивился этой новости,
потому что все знали его боязливость с тех пор, как он перестал быть добродетельным; но
когда выяснилось, что это будут за телохранители, то все ужаснулись.
Иоанн объявил своей собственностью девятнадцать городов с разными волостями; выбрал 6000
человек из князей, дворян и боярских детей и дал им имения в этих городах, а тамошних
владельцев перевел в другие места. В самой Москве взял себе также несколько улиц, откуда
должны были выехать все, не записанные в царские телохранители. Назначил себе особых
чиновников для услуг: дворецкого 135
, казначеев, ключников 136
, даже поваров, хлебников и
других ремесленников и, не желая жить во дворце своих предков, приказал строить себе
новый, за речкой Неглинной. Вот эта часть России и Москвы, эта шеститысячная дружина
телохранителей, этот новый двор, не имевший другого начальника, кроме самого царя, были
названы Опричниной, а все остальное, то есть все государство — Земщиной, которую Иоанн
поручил земским боярам, велел им решать все дела с прежними чиновниками, а в важных
случаях обращаться к нему.
Новые ужасы начались вместе с новым порядком в правлении и особенно вместе со страшной
опричниной! В нее были выбраны молодые люди, отличные не достоинствами, а удальством и
дерзкой готовностью на все. Царь взял с них присягу служить ему верой и правдой, доносить
на изменников, не дружить с земскими, не водить с ними хлеба-соли, не знать отца и матери,
знать одного государя. За такую совершенную преданность Иоанн отдал в жертву своим
опричникам всю Россию: они делали все, что хотели, и были всегда правы в судах. Опричник
мог без всякого страха притеснять своего соседа, а если тот пожалуется — брать пеню за
бесчестье. После этого подумайте, чего только не могли делать эти своевольные телохранители
немилосердного Иоанна! Их доносы на земских людей, то есть на всех, не принадлежавших к
их ужасной дружине, были бесконечны, злодейства — бесчисленны, ненависть к ним всего
народа — неописуема! Но они не огорчались из-за этой ненависти: чем сильнее ненавидели их,
тем больше доверия имел к ним Иоанн. Он выбрал для них и достойное отличие: опричники
ездили всегда с собачьими головами и с метлами, привязанными к их седлам, в знак того, что
они грызут царских злодеев и метут Россию. О! Как радовались этому отличию бедные
Московские жители, проходившие по улицам! По крайней мере, благодаря ему, они с первого
взгляда узнавали злодеев и спешили скрыться от них, так что иногда многолюдные прежде
улицы столицы были пусты, как в каком-нибудь необитаемом городе. Уныние и пустота Москвы
стали еще заметнее с тех пор, как государь разлюбил ее и, не чувствуя себя в безопасности
даже в своем новом, крепком дворце, жил по большей части в Александровской слободе. С того
времени эта слобода стала городом и украсилась церквами, домами и каменными лавками.
Царь жил в палатах, обнесенных валом и рвом; чиновники — в особенных домах. Здесь Иоанн

проводил почти все время, занимаясь церковной службой: казалось, он думал успокоить
молитвами свою душу. Набожность его была так велика, что дворец был похож на монастырь.
Своих любимцев он называл монахами, себя — игумном; все они ходили в скуфейках 137
и
черных рясах 138
, под которыми носили богатые кафтаны с собольими опушками. В четыре
часа утра Иоанн ходил сам на колокольню со своим первым любимцем и другом, Малютой
Скуратовым, благовестил 139
к заутрени 140
, потом сам же пел, читал и молился так усердно,
что на лбу у него всегда оставались знаки земных поклонов. В восемь часов опять собирались к
обедне 141
; вечером — к вечерне 142
.
В трагедии Пушкина «Борис Годунов» есть рассказ одного старца-монаха о тогдашней жизни
Иоанна:
«Царь Иоанн искал успокоенья
В подобии монашеских трудов.
Его дворец, любимцев гордых полный,
Монастыря вид новый принимал;
Кромешники в тафьях* и власяницах*
Послушными являлись черенцами*,
А грозный царь игумном богомольным.
Я видел здесь, вот в этой самой келье.
(В ней жил тогда Кирилл многострадальный
Муж праведный; тогда уж и меня
Сподобил Бог уразуметь ничтожность
Мирских сует), здесь видел я царя,
Усталого от гневных дум и казней;
Задумчив, тих сидел меж нами Грозный;
Мы перед ним недвижимо стояли,
И тихо он беседу с нами вел.
Он говорил игумну и всей братье:
„Отцы мои, желанный день придет,
Предстану здесь алкающий* спасенья,
Ты Никодим, ты Сергий, ты Кирилл,
Вы все — обет примите мой духовный:
Прииду к вам, преступник окаянный
И схиму здесь честную восприму,
К стопам твоим, святой отец, припадши“.
Так говорил державный государь,
И сладко речь из уст его лилась
И плакал он. А мы в слезах молились,
Да ниспошлет Господь любовь и мир
Его душе, страдающей и бурной.»
Но напрасно молились они: характер Иоанна не исправлялся. Может быть, в наше время
искусство врачей открыло бы, что причиной его необыкновенной жестокости была какая-
нибудь болезнь тела или расстройство души, слишком сильно пораженной невозвратной
потерей нежно любимой супруги; но тогда об этом не думали; тогда никто не представлял, что
сильное горе могло иметь какое-нибудь чрезвычайное влияние на здоровье человека, и потому,
не подозревая никакой болезни в Иоанне, наши предки отнесли его к числу тех ужасных
правителей, которых иногда Бог посылает для наказания народов и какими у Римлян были

Калигула 143
и Нерон 144
, у Французов — Людовик XI 145
. И Римляне, и Французы ужасались
имени этих государей, но не таким было чувство Русских к Иоанну: когда раздавалась весть о
победах его храбрых войск, когда его умными распоряжениями Русская торговля расцветала
не только в Москве, Астрахани и Казани, но даже в Германии и Англии, когда он торжественно
въезжал в Москву и с обычным своим великолепием принимал знаменитых иностранных
послов, когда они со всеми знаками глубочайшего уважения стояли перед ним и слушали его
остроумные разговоры о важных государственных делах, — добрый народ забывал свои
страдания, забывал Александровскую слободу со всеми ее ужасами и, гордясь величием
России, помнил только, что Иоанн — его царь! Это имя, священное для Русских, оказывало в
такие минуты свое чудесное воздействие на их сердца: им казалось, что они любили Иоанна!
Слабость России от 1569 до 1582 года
Однако величие России не могло быть продолжительно при таком государе и после таких
событий в государстве. Иоанн, истребляя иногда целые поколения князей и бояр, не щадил и
тех из них, которые отличались своими великими заслугами в военных или гражданских делах:
он казнил их наравне с обыкновенными преступниками, и оттого число умных и знаменитых
царских советников беспрестанно уменьшалось, так что вскоре Иоанн остался почти один со
своими недостойными любимцами, со своей ужасной дружиной опричников и со своими
шутами и забавниками.
Враги, окружавшие Россию и с завистью смотревшие на ее могущество, обрадовались такой
перемене и спешили воспользоваться ею. Тогда-то жестокий Иоанн понял свою ошибку; тогда-
то он сам почувствовал отвращение к ненавистным опричникам, лишившим его своей клеветой
лучших вельмож и полководцев. Но напрасны были все его сожаления: сделанного изменить
было невозможно. В пылу досады и гнева он уничтожил опричнину. Это случилось спустя семь
лет после ее учреждения. Однако этим дело не поправилось: убитые князья Горбатый-
Шуйский, Серебряный, Одоевский, Куракин не воскресли, а между тем враги нападали со всех
сторон на бедное Отечество.
Первым из них был Крымский хан Девлет-Гирей. Набрав более ста тысяч войска, он
неожиданно подошел к городу Серпухову, где находился сам Иоанн. Вместо того, чтобы
оказать решительное сопротивление, царь, уже не прежний мужественный, великий Иоанн,
окруженный героями, но слабый, не надеявшийся не только на искусство, но даже и на
усердие своих полководцев, бежал в Коломну, потом в Александровскую слободу, наконец, в
Ярославль, а хан между тем пробрался прямо в Москву, разорил и сжег ее так, что из всех
зданий остался один Кремль. Девлет-Гирей не хотел осаждать его, и на другой день, посмотрев
с Воробьевых гор на опустошенную столицу, отправился назад, испугавшись ложного слуха,
что многочисленное войско идет на помощь Русским. Так, бедная Москва еще раз побывала в
руках варваров! Возвратившийся государь не скоро смог опять поправить ее разрушенные
стены, заселить ее опустевшие улицы. Не успел он еще заняться этим, как новые враги уже
спешили в Россию!
То были Поляки. Но прежде, чем мы будем говорить о них читателям, надо сказать о главной
причине их ссор с Русскими — о земле Ливонской. Вы, верно, не забыли, в какое жалкое
состояние привели победы Иоанна эту несчастную страну еще в 1560 году. С того времени
Русские не переставали разорять ее, и в 1561 году рыцари Ливонские уже более не
существовали: их орден уничтожился, и Ливонцы признали своим государем Польского короля
Августа, который, получив в свое владение всю южную Ливонию, обещал не менять ни ее веры,
ни ее законов. Последний магистр, Кетлер, сложив с себя это достоинство, получил от короля
звание наследственного герцога Курляндии. Прочие орденские земли разделились еще на три

части: Нарва, Дерпт и все соседние с Россией места были завоеваны Иоанном; Гаррия, Ревель
и половина Вирландии — Шведами; Эзель принадлежал Датскому принцу Магнусу. Все эти
владетели беспрестанно ссорились между собой, желая вытеснить один другого. Пока
знаменитые полководцы Иоанна IV еще жили и командовали его войском, Русские были везде
победителями, и города Ливонии один за другим покорялись их оружию; но когда в 1577 году
Иоанн казнил последнего из героев, прославившегося при взятии Казани — князя Михаила
Воротынского, счастье, как будто желая справедливо наказать Иоанна, совершенно оставило
его. Русское войско, лучше, чем когда-нибудь устроенное, но под командованием новых,
неискусных предводителей, забыло о победах и после каждого сражения должно было
стыдиться то Шведов, то Поляков. Особенно последние славились в это время своими
успехами. Они обязаны были этой славой новому знаменитому в истории королю своему —
Стефану Баторию. Еще в 1573 году умер слабый Сигизмунд Август, не оставив после себя
наследников.
Поляки долго не знали, кого выбрать своим государем; многие из них, чтобы обезопасить свое
Отечество от врагов, окружавших его, Турок и Австрийцев, охотно желали видеть на своем
престоле сильного Русского царя или одного из его сыновей и даже посылали для этого своих
вельмож в Москву; но другие, слыша о жестокостях Иоанна, боялись быть под его властью и
спорили со своими соотечественниками, приверженными России; к тому же и сам Иоанн, не
предвидя больших для себя выгод от соединения России с Польшей, которой надо было
беспрестанно помогать в ее войнах с Турцией, Австрией и Крымом, не слишком желал чести
быть королем Поляков или дать им для этого своего сына, и поставил перед послами такие
трудновыполнимые условия, что они без всякого успеха возвратились в Варшаву. Тогда
Польский народ в угоду самому опасному из своих врагов — Турецкому султану Селиму избрал
королем его друга — князя Семиградского* Стефана Батория. Впрочем, слух о достоинствах
Стефана давно уже носился в Польше; все знали, что он получил свое княжество по выбору
народа Семиградского, который, удивляясь его уму, учености, красноречию, отличной
храбрости, надеялся быть счастливым под его правлением и не обманулся в своей надежде.
Видя это, и Поляки с радостью назвали его своим королем. Благодарный за такое доверие
Баторий спешил оправдать ожидания своих новых подданных и, зная, что больше всего он
может угодить им унижением России, обратил на нее все свое внимание. Прежде всего он
обещал Полякам возвратить все области, некогда отнятые Россией у Польши и Литвы.
Но для войны с Иоанном надо было запастись союзниками. Баторий скоро нашел их в королях
Шведском и Датском и в хане Крымском. Кроме того, к нему пришли из Трансильвании 146
и
земли Немецкой опытные наемные воины, прежде служившие ему; его уверяли в своей дружбе
Султан Турецкий и сам папа, одним словом, все, казалось, соединились на погибель нашего
Отечества, все угрожали ему нападением, и некому было думать о его защите, несмотря на то,
что восемьдесят наших крепостей были заполнены воинами и всеми нужными снарядами, что
один особенный царский полк насчитывал 40 000 дворян, боярских детей, стрельцов и Казаков,
что, кроме Русских, готовы были сражаться за Россию и князья Черкесские, Шевкальские,
Мордовские, Ногайские, царевичи и мурзы старинной Золотой Орды, также Казанской и
Астраханской.
Читая это, вы, верно, с трудом можете поверить, дети, что при таком многочисленном войске
некому было думать о защите Отечества! Но, к несчастью, это было правдой! Что значит самое
пламенное усердие народа, если государь не ободряет его своим примером? Что значит самое
храброе войско без храбрых и умных начальников? В таком случае и народ, и войско часто
совсем погибают. Так едва не случилось и с Россией во время войны с Баторием. При известии
о первых его победах Иоанн уже потерял бодрость, предоставил командование над войском
воеводам и сам не участвовал ни в одном сражении. В начале войны некоторое время он жил

во Пскове, но потом уехал в Александровскую слободу и оттуда вот как писал главным
воеводам: «Промышляйте делом государевым, как Всевышний вразумит вас и как лучше для
безопасности России. Всю надежду мою возлагаю на Бога и на ваше усердие».
Воеводы, видя несмелость царя, сами делались робкими, и несмотря на храбрость, всегда
присущую Русским, наши города один за другим сдавались Баторию. Прежде всего он взял
Полоцк, потом еще девять городов, в числе которых была и Старая Руса. В Ливонии войска
Стефана опустошили все города, совсем недавно еще завоеванные Русскими, и Бог знает, до
какого унижения доведено было бы наше Отечество этой несчастной войной, если бы наконец
гордость Батория не смирилась у стен древнего города Ольги — Пскова. Здесь еще были
надежные воеводы, присягнувшие Иоанну умереть, но не сдаться неприятелю. Первыми из них
были князья Шуйские: Иван Петрович и Василий Федорович Шуйский-Скопин. Они-то вместе с
храбрыми Псковитянами поддержали честь Русского имени и спасли Россию от величайшей
опасности: если бы Псков сдался, то Баторий взял бы Смоленск и всю Северскую землю, а,
может быть, даже и Новгород. Но они своей неустрашимостью остановили его посреди самых
блестящих побед и после четырехмесячной осады заставили, наконец, согласиться на
десятилетнее перемирие с Иоанном. Правда, условия этого перемирия были тяжелыми:
Русские должны были отказаться от всей Ливонии — и прежней, принадлежавшей еще
старинным Русским государям, и вновь завоеванной Иоанном, а также уступить Польше
Полоцк и Велиж, но за то Стефан возвратил нам все взятые им города Псковской области.
Русские успокоились, но еще были унылы: им грустно было видеть необыкновенную слабость
своего Отечества, им грустно было слушать рассказы о той горести, с которой их
соотечественники отдавали свои города Литовцам и Полякам. Но вдруг новое несчастье
сменило их тихую печаль на ужас и горькие слезы. Приготовьтесь, читатели мои, услышать о
страшном происшествии, которое заставит вас еще более пожалеть о той крайности бедствия,
в которую повергла Иоанна его неукротимая вспыльчивость.
После смерти царицы Анастасии Иоанн Васильевич был несколько раз женат и имел много
детей, но более всех любил он Иоанна, старшего сына от своей первой супруги. Никогда не
разлучаясь с отцом, молодой царевич был во всем похож на него. Однако, несмотря на
чрезвычайную жестокость своего нрава, он иногда с сочувствием относился к несчастьям
своего Отечества и во время последних переговоров о мире с Баторием, досадуя на
уступчивость отца, просил, чтобы он послал его с войском изгнать неприятеля и смыть стыд с
Русского имени. Иоанн ужасно рассердился и закричал: «И ты вместе с боярами хочешь
свергнуть меня с престола!» В жестоком гневе он даже ударил тростью по голове любимого
сына. В ту же минуту несчастный царевич упал, обливаясь кровью, и через четыре дня, 19
ноября 1581 года, скончался.
Ужасно было отчаяние Иоанна. Никто не думал тогда, что печальный государь, в немой
горести сидевший над телом милого сына, был тот же грозный Иоанн, перед которым дрожали
и подданные, и чужеземцы. Неумолимое сердце его готово было в то ужасное для него время
прощать и миловать всех, готово было даже отдать собственную жизнь, чтобы только
воскресить свое драгоценное дитя! Но ни раскаяние, ни слезы не помогали: надо было
покориться воле Божьей! Иоанн чувствовал, что это ужасное несчастье послано на него с
небес как страшное наказание за бесчисленные его жестокости, и был так глубоко поражен
им, предавался такому горестному отчаянию, что не только все добрые подданные его, но даже
и те, которые ненавидели его за вынесенные страдания, не могли без слез смотреть на его
горесть. Иногда мучения совести внушали виновному Иоанну мысли о покаянии, и тогда
любимой мыслью его было: кончить жизнь в монастыре. Такая мысль казалась новым
несчастьем верному народу, еще так недавно испытавшему слабость своего Отечества.
Огорченная и встревоженная Россия давно уже не была в таком несчастном положении, но,

благодаря Богу, оно было непродолжительно, и вскоре новое завоевание воскресило надежды
ее и несколько развеяло ужасную тоску царя.
Ермак, покоритель Сибири от 1582 до 1584 года
Наш император в громком титуле своем называется также государем Югорским, Обдорским и
Кондийским. Но знаете ли вы, дети, от чего произошли эти названия и где эти Югорские,
Обдорские и Кондийские земли, ему принадлежащие? Наверное, нет, потому что теперь их так
уж не зовут. Итак, друзья мои, я скажу вам: они лежат в нашей богатой Сибири — в Сибири,
которую еще наши предки, не имевшие понятия об ее драгоценных рудниках, называли
золотым дном и из которой мы получаем теперь самые лучшие металлы, самые прекрасные
камни и яшмы, самые дорогие меха бобровые, собольи, куньи и лисьи.
Смелые Новгородцы были первыми из наших предков, решившимися еще в XI веке переехать
Уральские горы, отделяющие Сибирь от Европы. Их смелость была вознаграждена: полудикие
жители Зауральских стран от страха к незнакомым пришельцам согласились платить им
выгодную дань прекрасными мехами. Новгородцы назвали земли новых своих данников
Югорскими 147
. Впоследствии купцы, ездившие торговать в богатую Югорскую землю,
называли страны, лежавшие по берегам реки Оби, Обдорией, по берегам Конды — Кондией. Но
эти страны еще не принадлежали Русским совершенно, хотя Иоанн IV уже назывался не только
государем Обдорским и Кондийским, но даже и Сибирским, с тех пор как Едигер — князь
Сибирский — сам захотел быть его данником.
Читатели, конечно, не забыли, что Едигер сделал это не столько из уважения к славе Русского
государя, сколько из страха к окружавшим его разным Татарским князьям, которые часто
нападали на его владения. Но Едигер ошибся в своих расчетах: отдаленное расстояние Сибири
от Москвы препятствовало Иоанну вовремя помогать ему, и прежде, чем царь узнал об
опасностях своего нового данника, Едигер уже был убит Кучумом, сыном Киргизского хана.
Победитель завладел его столицей Искером 148
и назвался царем Сибирским. Сначала Кучум,
боясь гнева Иоанна, и еще не уверенный в покорности своих новых подданных, признал над
собой, как и Едигер, верховную власть Русского царя, но потом, утвердясь в своих владениях,
не только не платил назначенной дани, но даже часто совершал набеги на наши границы и
особенно на Пермскую землю, лежавшую ближе всех к его владениям. Иоанн, занятый в это
время бесконечными войнами, не мог послать ни одного отряда своих войск для усмирения
дерзкого Татарского князя. Но в богатой Пермской земле жило много Русских семейств,
занимавшихся выгодной торговлей с соседними народами. Самыми знаменитыми из них были
Яков и Григорий Строгановы. Они отличались своим умом, богатством, усердием к государю,
любовью к Отечеству. Зная уважение и привязанность всех жителей Пермской страны к
Строгановым, Иоанн избрал их для защиты наших границ и для этого дал им много земель по
рекам Каме, Сылве и Чусовой, позволил строить крепости, иметь свое войско, торговать
двадцать лет без пошлин с Бухарцами и Киргизами с тем только условием, чтобы они
оберегали Россию от нападений Сибирских Татар на то время, пока его войска имеют дело с
другими неприятелями. Строгановы верно исполняли возложенную на них обязанность, но не
могли справиться с Кучумом: их полки, набранные из разных вольных людей, не были
многочисленны, потому что жители Пермской земли больше любили заниматься торговлей,
чем войной.
Итак, Строгановы решились не здесь, но где-нибудь в другом месте искать храбрых,
неустрашимых воинов, с которыми можно было бы вернее исполнить желание царя и победить
его врагов. Как вы думаете, друзья мои, где они надеялись найти таких воинов? Точно, вы
угадали, у Казаков! Эти ловкие наездники имели в излишке то, чего недоставало Пермским

жителям: если они сами не вели ни с кем войны и никто из соседних государей не нанимал их
сражаться за себя, то самые отважные и, можно сказать, самые дурные люди из них выезжали
на большие дороги и там грабили и бились с проезжими. Между такими недостойными
удальцами были в это время пять атаманов: Ермак Тимофеев, Иван Кольцо, Яков Михайлов,
Никита Пан и Матвей Мещеряк. Они приносили так много зла, что уже были под гневом
государя, и Иван Кольцо даже осужден им на смерть. Строгановы умели обратить в пользу
Отечества их отчаянную храбрость и дерзкое бесстрашие, необходимые для войны с
жестокими варварами и для преодоления бесчисленных опасностей, какие могли встретиться
войску в чужой и неизвестной стране. Они хотели совершить одновременно два добрых дела:
доставить царю нужных людей и обратить на путь истинный преступников.
Усердие Строгановых имело полный успех: в ту самую минуту, когда атаманы прочитали их
ласковое письмо, мысль примириться с совестью и снова заслужить милость государя так
тронула еще не совсем ожесточенные сердца пяти Казаков, что они с радостью, даже со
слезами благодарности на глазах согласились на предложение Строгановых быть воинами царя
Белого и защищать Пермских христиан от притеснений неверных.
Скоро они собрали дружину из 540 храбрых Казаков и под командованием лучшего и
смелейшего из них — Ермака — весело поплыли по Волге к Строгановым. Как только
бесстрашные Донцы показались в разных местах Русских границ, кончились набеги Татар, и
трусливые варвары так присмирели, что уже через год и Строгановы, и Ермак могли думать о
походе в Сибирскую землю, чтобы выгнать из нее хана Кучума. Как вздумано, так и сделано.
Строгановы, кроме Казаков, набрали еще несколько Немецких и Литовских пленников,
обещали им именем государя свободу за верную службу, поручили все войско, состоявшее из
840 человек, храброму Ермаку и с молитвами проводили его 13 сентября 1581 года до берега
реки Чусовой*. Здесь небольшой, но отборный отряд сел на легкие суда и отправился к
Уральским горам искать смерти или славы и с ней — прощения своих прежних проступков.
Вы в полной мере заслужили это прощение, храбрые воины, почти все заплатившие жизнью за
свою славу! Сколько трудностей они перенесли! До Уральских гор надо было ехать водой, часто
по узкой реке, между нависшими скалами; потом перевезти сухим путем суда на другую
сторону гор до реки Журавли, протекавшей уже в Сибири. Прибавьте к тому, что, проезжая в
неизвестных местах, они каждую минуту могли ожидать неприятелей, скрывавшихся в лесах,
опасностей для судов от подводных камней в быстрых и незнакомых реках. Кроме того, не
зная, далеко ли простирались земли Сибирского царства, они не могли быть уверены в том, что
у них хватит припасов и что они не умрут от голода. Но храбрость и усердие все преодолели! С
первыми шагами Казаков за Уральскими горами начались их победы несмотря на
многочисленность неприятеля, у которого были и конница, и пехота. Правда, неприятели
вооружены были одними стрелами и копьями: Татары еще не знали в то время употребления
пороха, и оттого Ермак с сотней воинов, стрелявших огнем, часто разгонял целые тысячи. Не
прошло еще и двух месяцев их похода, как храбрый атаман, взяв все Сибирские городки, мимо
которых проходил, уже стоял 23 октября под стенами Искера, где находился сам Кучум,
племянник его Маметкул и все их главные силы.
Здесь мужество Казаков могло бы поколебаться, если бы они были не так храбры, потому что
их небольшое число уже сильно уменьшилось во время нескольких жарких сражений, которые
они имели с Татарами; но, дав слово смирить Кучума или смертью загладить свою вину перед
государем, смелые атаманы вскричали: «Мы долго жили с худой славой, умрем же с доброй!
Бог дает победу, кому хочет: нередко слабым мимо сильных. Да святится имя Его!» Вся
дружина, сказав в один голос: «Аминь, с нами Бог!» — пустилась к укреплениям Татар. Битва
была сильная, неприятели защищали свою столицу так отчаянно, что Казаки едва успевали
заряжать свои пищали. Но, к несчастью Татар, их главный начальник, Маметкул, получил

тяжелую рану и должен был оставить сражение. Его войско смешалось и побежало.
Надо сказать моим читателям, что Кучум был слеп и не мог сам командовать войском, но во
время битвы стоял на Чувашьей горе вместе с муллами 149
и молился Магомету о спасении
своего царства. Услышав о бегстве своих полков и о том, что христианские знамена уже
развеваются на стенах Искера, Кучум благодарил судьбу, что не мог видеть этого, и убежал в
Ишимские степи, где в разбросанных кочевьях 150
своих соотечественников надеялся найти не
только безопасность, но, может быть, и помощь.
Сражение при Искере было главное и кровопролитное. В нем погибло 107 храбрых Казаков, но
зато оно решило исход покорения почти всей Сибири: хотя после того и были еще
неприятельские действия под командованием выздоровевшего Маметкула, но без всякого
успеха для Татар, а наконец и сам Маметкул попался в плен к Ермаку. Тогда унылые жители
Сибири, видя совершенное падение своего царства, начали добровольно покоряться
знаменитому победителю, который, благосклонно принимая от князей смиренных улусов
присягу на подданство Иоанну IV, был неумолим к непокорным.
Таким образом, то лаской, то угрозами утвердил он за несколько месяцев власть Русского
государя над новым царством, обширные страны которого, соединяя в себе все климаты,
представляют все разнообразные, бесчисленные выгоды каждого из них. Чтобы дать вам
некоторое понятие о числе мест, завоеванных бессмертным Ермаком, надо назвать самые
главные из покоренных городов и селений. Первые, добровольно согласившиеся быть
подданными Иоанна, были два Вогульских князя. Владения одного простирались по берегам
Конды, другого — в окрестностях Тобола. Потом Казаки завоевали несколько Остяцких 151
селений и юрт 152
, их города Нарым, Назым и много других крепостей на берегах Оби.
Здесь Ермак остановился и не захотел идти дальше: природа в этих северных местах была так
бедна, так сурова, так уныла, что не могла ничем привлечь к себе завоевателя. Можно судить о
суровости климата северной Сибири по тому, что даже березы — эти простые деревья, так
хорошо растущие в наших странах, — почитаются там редкостью, и в 900 верстах от Тобольска
есть маленький городок, построенный спустя десять лет после покорения Сибири и названный
Березовым, потому что на его месте была березовая роща, удивлявшая собой всех тамошних
жителей. При всем том Березов еще не самый северный город: в Сибири есть еще тремястами
верстами далее его Обдорск. В этом последнем городе нет не только берез, но даже и трава
растет плохо. Взгляните же на юг Сибири: там так тепло, что в простых садах жителей городка
Семипалатинска растут не только все прекраснейшие цветы наших оранжерей, но даже дыни и
арбузы! А трава так нежна и питательна и в таком изобилии покрывает землю, что стада
круглый год пасутся на обширных лугах. Но оставив богатства природы южной Сибири,
возвратимся в северную, где мы оставили бедного Ермака среди снегов, болот и непроходимых
лесов. Боясь потерять от жестоких морозов небольшой остаток своего храброго войска, он
спешил от границ нынешних Березовских земель возвратиться в Искер.
Здесь первым делом счастливый победитель отправил посольство в Москву и повергнул перед
государем всю славу своего завоевания и все раскаяние некогда виновного сердца. Послом был
выбран храбрейший из атаманов после Ермака Иван Кольцо и с ним несколько товарищей.
Дорогой они заезжали к Строгановым и вместе с ними отправились в Москву, где народ все
еще был в унынии после унизительного мира с Баторием. Какая же радость, какое веселье
оживили все сердца, когда узнали о покорении нового царства, когда увидели послов Ермака,
вошедших во дворец с богатыми дарами от своего предводителя: они привезли с собой и
дорогих соболей, и черных лисиц, и бобров. Все были в восхищении: и государь, и народ.

Первый не знал, как наградить смелых Казаков, осыпал милостями прежнего преступника
Ивана Кольцо, одарил и его, и всех приехавших с ним деньгами, сукнами, золотыми парчами;
послал богатые дары и всем оставшимся в Сибири атаманам и рядовым, а начальнику их —
Ермаку, которого назвал князем Сибирским, — латы, серебряный кубок и шубу с царского
плеча.
С восхищением и благодарностью принял Ермак государеву милость, но непродолжительно
было счастье этого доброго и неустрашимого воина! Еще около двух лет управлял он Сибирью:
Иоанн хотя и прислал с Иваном Кольцом воеводу и 500 стрельцов, но главное управление
новой страной поручил умному и храброму Ермаку. Первым несчастьем Русских в Сибири были
болезни и голод, от которых умерли многие из Казаков и стрельцов и даже сам воевода,
присланный из Москвы, князь Волховский. Потом доверчивые Донцы были обмануты
Татарским князем Карачей, который, притворясь другом Русских, просил Ермака прислать к
нему для защиты от Ногаев несколько Казаков. Ермак послал сорок человек с Иваном
Кольцом, и злой Карача всех их умертвил. Наконец, последнее несчастье было печальнее
всего, милые мои читатели! Узнайте, какая горестная участь постигла Сибирского героя, и
пожалейте о нем.
В Сибирь, которая с появлением в ней Казаков начала выходить из своего прежнего, дикого
состояния, уже ездили Бухарские купцы с разными товарами. Их караваны привозили
множество вещей всякого рода, потому что все жители Сибири: и Русские, и Татары, и Остяки,
и Вогуличи 153
— съезжались покупать их. Во время этой ярмарки Искер — унылая столица
Сибирского царства — оживлялась весельем и наполнялась народом. Однажды Ермак, с
нетерпением ожидая прихода караванов, вдруг услышал, что изгнанник Кучум, бродя без дела
по Ногайской степи, вздумал не пропускать к нам Бухарцев. Досада и гнев одновременно
вспыхнули в сердце горделивого победителя: он удивился дерзости слабого неприятеля, уже
давно побежденного, и, презирая ее, тотчас отправился с пятьюдесятью Казаками встретить
купцов. Целый день напрасно искал он их и Кучума и поздно вечером, возвращаясь назад,
расположился ночевать в шатрах на берегу Иртыша.
Это было 8 августа 1584 года. Чувствуя сильную усталость, Ермак и его храбрые товарищи
скоро уснули глубоким, сладким сном в то самое время, когда ангел смерти уже летал над
ними: на другой стороне реки стоял Кучум и тайно замечал все движения своих врагов. О! Как
он обрадовался, когда все затихло в Русском стане! Даже в летописи, в которой описывается
это печальное происшествие, сказано: «Заиграло Кучумово сердце!» Он напал на сонных
Казаков и всех изрубил, кроме двух: один убежал в Искер, другой был наш храбрый и
несчастный Ермак! Он пробудился от звука мечей и стонов умирающих. Ужасно было это
пробуждение для того, кто привык к одним победам! В смертельной тоске отчаяния вскочил он
со своего места, еще нанес несколько ударов саблей убийцам и бросился в быстрый Иртыш,
волны которого, высоко вздымаясь в то время от сильной бури, заглушили своим грозным
шумом последний вздох героя!
Такая смерть была ужасна: она поразила несчастного в ту минуту, когда он воображал, что
слава его исчезнет и завоеванное с таким трудом царство снова достанется в руки врагов
России. Но если души, оставившие наш мир, еще имеют понятия о земных событиях, то, верно,
благородная и великая душа Ермака уже утешена: он видит, что его славное Отечество
навсегда удержало власть над обширной страной, им покоренной, и что благодарное потомство
никогда не перестанет прославлять память воина, сравнившегося смелостью своего
предприятия с величайшими завоевателями на свете! Так, дети мои, Ермак достоин этой
славы, достоин нашего глубокого уважения! Повзрослев, вы поймете всю цену его знаменитого
дела, вы узнаете как велики источники богатств, как бесчисленны выгоды, полученные нами в

результате его завоеваний.
Кончина Иоанна Грозного 1584 год
Пасмурным был рассвет утром 18 марта 1584 года. Тихо звонили Московские колокола; уныло
стоял народ в церквах и усердно молился. Все — и старые, и молодые плакали, казалось, все
просили Бога о какой-то милости, о каком-то великом благодеянии. Угадаете ли вы, милые
читатели, о чем молились наши предки? Они молились о выздоровлении Иоанна IV. Так, друзья
мои, слух об опасной болезни государя заставил всех позабыть его несправедливости: все
видели в нем только умирающего царя, а это горестно для всякого народа, и тем более для
Русского.
Но молитвы их были напрасны: Иоанн скончался в тот же день и в то самое утро, когда,
почувствовав облегчение, он собрался играть с князем Вельским в шахматы и уже сам
расставил их. Не более пятидесяти трех лет от роду, он мог бы еще долго жить, но сильное
волнение, которое беспрестанно происходило в нем то от гнева, то от страха; досада на успехи
врагов государства; угрызения совести за совершенные злодеяния; наконец, страшная мысль
об убийстве сына — все это вместе сокрушило силы Иоанна: с каждым днем здоровье его
расстраивалось, слабело, и, наконец, жизнь прекратилась ударом.
Так исчез из мира человек, соединявший в себе разительные противоположности хорошего и
плохого! Вспомнив о всех его добрых и дурных свойствах, зная из летописей того времени о его
превосходном уме и твердости духа, нельзя понять его настоящего характера, и можно думать,
что этот необыкновенный государь был послан Богом в наше Отечество по Его
неисповедимому промыслу с какой-нибудь особенной целью, не известной нам, точно так же,
как не известны людям еще многие чудные явления в природе.
Непонятен был Иоанн для своего народа, непонятно было и чувство этого народа к Иоанну. Это
было соединение и страха, и ненависти, и любви. Во время жестокостей Иоанна,
продолжавшихся двадцать четыре года, его подданные переносили свои бедствия с
христианским великодушием. Самые невинные из них умирали спокойно, покорясь своей
судьбе, как назначению Божией воли, по слову Святого писания: «Чти царя своего».
Такие кроткие, набожные чувства наших добрых предков еще более усилились со времени
кончины государя: не боясь более его страшного гнева, они забыли все жестокое и помнили
только одни его славные дела. Три покоренные Татарские царства: Казанское, Астраханское и
Сибирское; новая книга законов — Судебник; новые учреждения по церковным и гражданским
делам; новые училища для образования народа; множество новых городов, построенных в это
царствование; многочисленное войско; выгодная торговля Русских с иностранными
государствами, богатство и пышность, оттого происходившая при дворе и в народе, — все это
напоминало Русским не пороки, а великие качества умершего государя, и потому
неудивительно, что они назвали Иоанна IV не мучителем, как некоторые звали его при жизни,
но только грозным. Им казалось, что это имя достаточно выражало и суровость нрава Иоанна,
и ту грозу небес, которая гремела над ними во все время его правления и, может быть, по
особенному промыслу Творца была так же полезна для России, как бывают полезны для земли
гром и молния, убийственные для нескольких жизней и благодетельные для всего живущего.
Новый царь и его любимец от 1584 до 1591 года
Из всех детей Иоанна IV остались в живых только двое: двадцатисемилетний царевич Федор,
сын любимой супруги его Анастасии Романовны, и пятимесячный царевич Дмитрий, сын
последней царицы Марии Федоровны из рода Нагих. Первого он объявил своим наследником,

второму назначил в удел вместе с матерью город Углич. Никогда отец и сын не имели так мало
сходства между собой, как Иоанн IV и его наследник; никогда после такого гневного,
жестокого, могущественного государя не бывало такого кроткого и слабого.
Федор от природы был робок, застенчив и чрезвычайно набожен: одна мысль согрешить в чем-
нибудь перед Богом была так ужасна для него, что с самого начала своего царствования,
чувствуя свои слабые способности и боясь оттого дурно исполнить великие обязанности
государя и тем прогневить Бога, смиренный царь отказался от занятий государственными
делами. Он не знал, что таким образом гневил Бога гораздо больше, потому что для Него
всегда приятнее видеть, когда люди не только усердно молятся, но и подтверждают делами
свои слова. А Федор, проводя большую часть дня в посте и молитве, не делал от излишней
ненадеянности на себя и половину того, что мог бы сделать и с самыми слабыми
способностями. При таком бездействии нового государя народ мог бы сделаться еще
несчастнее, чем был при всех жестокостях прежнего. Однако Бог избавил его от этой новой
опасности.
При дворе Федора был человек, щедро одаренный от природы всем, чего недоставало молодому
царю, способный исполнить все его трудные обязанности; человек, который заслужил бы
вечную благодарность Русских, если бы впоследствии не совершил одного ужасного
преступления. Это был Борис Федорович Годунов, брат молодой царицы Ирины, супруги
Федора, воспитанный во дворце и с самого детства сделавшийся любимцем и грозного Иоанна,
и его кроткого сына. Необыкновенная красота, величественный вид, редкий ум, приятное
обхождение отличали Бориса еще в цветущей молодости, когда он как родственник и царский
воспитанник находился в числе страшных опричников. Никогда не участвуя в их жестокостях,
он являлся как ангел-утешитель к несчастным, которые страдали от бесчеловечных поступков
ужасной дружины; помогал им деньгами, облегчал их судьбу нежным участием, иногда
осмеливался просить за них Иоанна, и даже многие говорили, что он подал грозному царю
первую мысль об уничтожении опричнины.
Одним словом, Борис делал все, чем только можно заслужить любовь народа, и в полной мере
достиг своего желания: все с восхищением смотрели на умного и миловидного брата
прелестной царицы, все любили молодого боярина, всегда доброго и ко всем приветливого. Но
к несчастью, при этой наружной доброте и приветливости во властолюбивом сердце Бориса, в
его хитром уме таилась гордая мысль быть первым человеком в государстве по близкому
родству с супругой Федора. После несчастной смерти старшего царевича эта мысль еще более
укрепилась в пылкой голове молодого честолюбца: будущим царем был супруг его нежной
сестры, князь робкий, слабый, вовсе не способный царствовать, чрезвычайно любивший свою
супругу и совершенно покорный ее воле. Правда, она не употребляла во зло эту власть, потому
что была доброй и кроткой женщиной; но зато ее брат надеялся в полной мере пользоваться
слабостью Федора и точно не ошибся: молодой царевич, сделавшись государем, радовался, что
имеет такого умного родственника, и без всяких размышлений о последствиях поручил ему все
государственные дела, оставив при себе только одно имя царя.
Народ, привыкший видеть в Ирине свою милую благодетельницу, привыкший называть ее
второй Анастасией, не только не роптал, но даже радовался, что ее добрый брат, не боявшийся
защищать несчастных перед жестоким царем, помогает слабому и больному Федору управлять
государством. За эту помощь Борису был пожалован титул «слуги». Этот титул был знаменитее
боярского, и на протяжении целого столетия был дан только трем вельможам: князю Симеону
Ряполовскому, спасшему от злобы Шемяки маленького Иоанна III; князю Ивану Михайловичу
Воротынскому за его славные победы и сыну его, князю Михаилу, за взятие Казани. Ум Бориса,
его познания, твердость нрава были необходимы для царя, и Борис, оставшись только
правителем России, ближним великим боярином и, наконец, слугой Федора, остался бы

благодетелем нашего Отечества и великим человеком своего времени. Но он захотел быть
царем, захотел увеличить свое несметное богатство сокровищами всего государства, и с этой
минуты слава его помрачилась, все великие достоинства потеряли свою цену: Борис начал
приготовляться к ужасному злодейству, которое поразит ваши нежные сердца, мои милые
читатели!
Эта перемена в расположении души правителя, это беспокойство, которое всегда приметно в
человеке, когда у него есть какое-нибудь злое намерение, не скрылись от проницательных глаз
добрых вельмож, заседавших вместе с ним в боярской Думе. Они начали подозревать, какого
рода замыслы могли таиться в гордом сердце любимого брата царицы при государе, не
имевшем детей, и в страхе за жизнь царя, хотя слабого, но все-таки любезного народу, в страхе
за жизнь маленького царевича Дмитрия — наследника престола и последнего из Рюриковичей,
последней надежды Русских, — добрые и верные бояре вместе с митрополитом Дионисием и со
многими дворянами и купцами Московскими решились открыться Федору и умолять его быть
осторожным; но прежде, чем они успели сделать это, хитрый правитель узнал через своих
приверженцев о заговоре и жестоко отомстил за него.
Наказав смертью купцов, ссылками бояр и князей Шуйских, Мстиславских, Татаевых,
Урусовых, Колычевых, жестокий Борис в своем гневе не пощадил и знатнейшего из Шуйских,
спасителя Пскова и чести Русского имени, героя, которому удивлялись все народы Европы, —
знаменитого князя Ивана Петровича! Считая его главным и, может быть, самым опасным
врагом, Годунов был недоволен одной ссылкой его на Белоозеро: он приказал удавить его в
темнице! Даже и митрополит, несмотря на всю важность своего звания, не остался без
наказания: его сослали в один из Новгородских монастырей. Теперь вы можете судить, как
велика была власть Бориса! Хотя он всегда отдавал свои приказания от имени царя, но все
знали и в России, и даже в иностранных землях, что Федор не занимался ничем, кроме молитв
и разговоров с монахами и священниками, и что один Борис управлял государством. С ним
одним чужеземные государи имели сношения по своим разным делам; к нему одному
приезжали их посланники, и надо отдать справедливость его искусному правлению — Россия
уже не показывала той слабости, которая печалила наших предков в последние годы
царствования Иоанна IV. Крымцы, Литовцы, Поляки, Датчане, Шведы, Немцы, даже страшные
в то время для всей Европы Турки уважали Русских и не тревожили их владений, которые в
1591 году еще увеличились возвращением от Шведов завоеванных ими наших городов: Яма,
Копорья, Иван-города и всей Карельской области.
Эту войну со Шведами начал Борис с тем намерением, чтобы ослабить их силы против нас.
Надо сказать вам, милые читатели, что в это время славный Польский король Баторий умер, и
на престол Поляки и Литовцы выбрали его племянника и сына Шведского короля, принца
Сигизмунда. Вы можете представить, что с тех пор Польша и Швеция как будто бы
породнились и могли действовать заодно против своей соседки, России. Но Борис, умный,
проницательный, твердый, умел расстраивать вредные для наших предков намерения этих двух
союзниц, умел внушать им страх к Русским. Борис умел бы сделать многое для славы своего
Отечества и своей собственной, если бы не его властолюбие! Оно затмило его громкую славу,
оно призвало на него гнев Божий, оно погубило последнюю ветвь знаменитого поколения
святого Владимира: последнего сына Иоанна, составлявшего надежду России.
Углич и последний потомок Рюрика от 1591 до 1597 года
В Ярославской губернии, в 340 верстах от Москвы, на правом берегу Волги лежит старинный
город Углич. Читатели мои знают, что он был некогда уделом князя Дмитрия Юрьевича
Шемяки. В царствование Федора Иоанновича окрестность Углича была 24 версты, церквей в
нем было 150, монастырей 12, а жителей более 30 000 человек. В то время Углич мог

гордиться перед другими Русскими городами: в нем жил младший сын Иоанна Грозного,
царевич Дмитрий с матерью. Годунов ненавидел его как возможного наследника престола, в
случае, если Федор умрет, не оставив детей, поэтому разлучил его с братом и отправил в Углич
как в ссылку; но бедный малютка не понимал этого: он был вместе со своей милой матерью и
ничего больше не желал. Жители Углича также были счастливы, радуясь тому, что умирающий
Иоанн выбрал их область в удел своему сыну. Они с восхищением смотрели на маленького
царевича — ожидаемого наследника царства, последнего из рода государей, так долго
составлявших славу России, и гордились тем, что он вырастет в их стенах. Они не думали, что
какая-нибудь опасность могла бы угрожать прекрасному малютке; он был всегда так здоров и
весел, его так нежно любил и его брат, и каждый Русский; о нем молились миллионы людей,
надеявшихся некогда стать его подданными.
Одним словом, казалось, все улыбалось счастливому Дмитрию; печально было только лицо
царицы, матери его. Бедное ее сердце, угадывая намерения Годунова, как будто
предчувствовало судьбу милого сына: каждую минуту ей казалось, что убийцы стерегут его,
что жизнь его в опасности, и потому старалась как можно меньше разлучаться с Дмитрием. В
таком беспрестанном страхе она воспитывала его до восьмилетнего возраста. В это время
честолюбие Годунова достигло высочайшей степени: его адский план был совершенно устроен,
и оставалось найти злодея, который бы, не боясь Бога, мог совершить ужасное дело. Последнее
было труднее всего для преступного правителя: уже многим делал он страшное предложение,
но все отказывались.
Наконец, явился к Борису человек, которого он так ждал, дьяк 154
Михаил Битяговский. Его
зверский вид показывал, что он верно совершит всякое преступление, ему порученное. Борис
обещал ему кучу золота, свою вечную милость и отправил его в Углич будто бы для того, чтобы
управлять земскими делами и хозяйством царицы Марии Федоровны.
Несчастная государыня, и без того бывшая всегда в беспокойстве, еще больше встревожилась,
увидев Битяговского, приехавшего к ней от имени царя и правителя. Материнское сердце по
непонятному предчувствию, сказало ей, что она должна бояться этого человека, и с тех пор
царица не оставляла своего сына ни на одну минуту: она спала в одной с ним комнате; из
собственных рук кормила его; вместе с ним ходила в церковь, вместе с ним гуляла в садах и
рощах, окружавших богатый Угличский дворец. Нежная мать так неусыпно охраняла любимца
своей души, так заботливо берегла свое милое дитя, драгоценное для всей России, что злодей
Битяговский начал сомневаться в успехе, хотя он был не один; вместе с ним приехали в Углич
его сын Даниил и племянник Никита Качалов, да, кроме того, он подкупил еще двух новых
помощников: мамку царевича, боярыню Василису Волохову, и сына ее, Осипа. Каждый день эти
злодеи сходились советоваться между собой, придумывали новые средства, искали новых
случаев и, не надеясь тайно убить Дмитрия, всегда неразлучного с матерью, решились сделать
это явно: они были уверены, что Годунов сможет оправдать их.
Назначили день. Это было 15 мая 1591 года. В шестом часу дня царица пришла с сыном из
церкви. Накрывали стол для обеда, и в то время, как слуги носили кушанья, царевич с детским
любопытством рассматривал живопись, которая украшала стены царских комнат и
представляла разные сцены из Священного Писания (дворец, где жил царевич Дмитрий с
матерью и теперь существует в Угличе). В эту самую минуту мамка Волохова позвала его
погулять по двору; царица остановилась зачем-то в другой комнате. Кормилица малютки,
Ирина Жданова, добрая и усердная женщина, со всей нежностью любившая своего питомца,
сама не зная почему, не пускала его из дома, но мамка силой вывела его в сени, потом на
крыльцо. Здесь явились ее сын, Осип Волохов, Даниил Битяговский и Никита Качалов. Главный
же злодей, управлявший всеми их движениями, Михаил Битяговский, не показался на глаза

царевичу, потому что бедное дитя боялось его страшного лица и, наверно, закричало бы,
увидев его. Осип Волохов подошел первым к Дмитрию, взял за руку и сказал: «Государь, у тебя
новое ожерелье?» Малютка едва успел поднять свою невинную головку и с улыбкой отвечал:
«Нет, старое…», как острый нож сверкнул в руке Волохова, опустился на нежную шею дитяти
и, слегка ранив ее, упал на пол. Убийца, испугавшись, пустился бежать из дворца. Кормилица в
ужасе закричала, обняла крепко царевича, но Даниил Битяговский и Качалов вырвали
несчастное дитя и безжалостно умертвили его!.. Все это произошло так скоро, что когда
царица на крик кормилицы выбежала из сеней на крыльцо, убийцы уже сбежали с лестницы и
были у ворот. В отчаянии бросилась несчастная мать к умирающему — но поздно!
Младенческая, невинная душа его уже перестала страдать и летела на небо, чтобы там вместе
с ангелами славить Бога и молиться о милой матери.
Царица, уверясь в своем бедствии, уверясь в том, что уже никакая власть земная не оживит
прекрасного младенца, упала без чувств на пол подле его доброй кормилицы, также без
памяти лежавшей. Однако они успели назвать по именам злодеев, и все верные слуги царицы
поспешили ловить их. В несколько минут весь город узнал о горестной потере: пономарь
соборной церкви, случайно проходя мимо дворца, видел убийство и, взбежав на колокольню,
ударил в набат*. Этого было довольно, чтобы встревожить всех жителей.
В страшном испуге сбежались они ко дворцу, услышали ужасный рассказ, и не прошло часа,
как уже главный злодей, Михаил Битяговский и все сообщники его были убиты. Ярость народа
была неописуема: отмщая за своего любимца, он был безжалостен не только к злодеям, но
даже ко всем их родственникам и друзьям.
Многие из них перед смертью признались, что исполнили приказание Бориса Годунова. Такое
признание ужаснуло верных подданных Федора: они знали, как близок был к нему Борис, и
потому, проливая слезы над телом невинного царевича, признанного нашей церковью святым
мучеником, они могли бояться и за жизнь его старшего брата. Но этот страх был
непродолжителен: он кончился вместе с их жизнью. Борис, получив из Углича донесение об
убиении Дмитрия и о том, с какой яростью народ бросился на всех, кого подозревал в этом
убийстве, прислал своих чиновников исследовать это дело, и поверите ли вы, чем кончилось
это следствие? Присланные чиновники донесли царю, что царевич Дмитрий в припадке
падучей болезни сам себя зарезал ножом; что царица и ее брат, Михаил Нагой, напрасно
обвиняя в убийстве Волохова, Качалова и Битяговского, приказали умертвить их; что
Угличские граждане поверили несправедливым обвинениям и погубили многих невинных.
Выслушав это донесение, в котором не было ни одного слова правды, Борис именем Федора
объявил наказание виновным. Началось с царицы, этой горестной матери, едва переносившей
жизнь: ее постригли в монахини и отвезли в отдаленный монастырь; всех ее родственников
Нагих также сослали и заключили в темницы; Угличских граждан числом около двухсот как
убийц людей невинных казнили смертью; другим отрезали языки, многих сослали в Сибирь; и с
того времени исчезла знаменитость славного города Углича. Борис боялся, что в чьей-нибудь
памяти могли остаться последние признания убийц, и поэтому истребил всех, на кого не мог
надеяться.
Ему удалось и это: никто не смел говорить вслух о том, что подозревал правителя в убийстве
маленького царевича; казалось, никто не смел даже думать так дерзко. Вскоре новые
происшествия: сперва сильный пожар в Москве, а потом нашествие тогдашнего Крымского
хана Казы-Гирея совсем отвлекли мысли народа от ужасного убийства последнего потомка
Рюриков. Во время пожара Борис проявил столько участия в бедствии Московитян, а во время
неожиданного нашествия Татар — столько благоразумия и храбрости, что все Русские, или
утешенные его благодеяниями, или спасенные от варваров его умными распоряжениями, уже

не хотели верить, что добрый правитель был убийцей царевича, и не смели его обижать своими
подозрениями.
Так хитрый Борис при своем величайшем злодеянии сумел сохранить доверие и любовь народа,
смог сделать еще больше: завладеть престолом, и не силой, не принуждением, но по общему,
единодушному желанию всех Русских! Из следующего рассказа вы узнаете подробности этого
важного события в нашей истории.
127
Парча (перс, материя) — узорчатая ткань на шелковой основе, в которую вплетены
золотые или серебряные нити.
128
Терем — в Древней Руси верхний этаж дома или отдельно стоящее высокое строение.
Также назывались отдельные комнаты для девиц в верхней части высоких домов.
129
Окольничий — один из высших придворных чинов в Московском государстве в
допетровской Руси. Окольничие входили в состав Княжеской и Боярской думы и принимали
участие в управлении страной.
130
Скоморох — в Древней Руси бродячий актер и музыкант. Скоморохи обычно объединялись
в большие «ватаги», развлекавшие зрителей прямо на улицах и площадях.
131
Атаман — выборный предводитель войска или отдельного отряда у казаков.
132
Келья — отдельная небольшая комната монаха, монахини в монастыре.
133
Стрелец — пеший ратник, обученный строю и ружейной стрельбе. Стрелецкое войско было
создано в 1550 году при царе Иоанне Грозном. В мирное время стрельцы несли гарнизонную
службу в городах, во время войны часть из них выступала в поход в составе русского войска.
Вооружены они были пищалью (ружьем), саблей и бердышом (боевой секирой на длинной
рукояти), служившим также подставкой для тяжелой пищали. Стрелецкое войско было
упразднено Петром I в связи с созданием регулярной русской армии.
134
Алане (аланы) — кочевой народ иранского происхождения. С I века н. э. алане жили в
Приазовье и предгорьях Кавказа. Это предки современных осетин.
135
Дворецкий — старший слуга, отвечающий за порядок в доме, надзирающий за другими
слугами.
136
Ключник (ключница) — самый верный и старший слуга в доме, которому доверялись
ключи и право распоряжаться дворовым хозяйством и продовольственными запасами.
137
Скуфейка (скуфья) — остроконечная синяя бархатная шапочка у православных
священников, знак отличия белого духовенства.
138
Ряса — у православного духовенства верхняя длинная одежда с широкими рукавами.
139
Благовестить — оповещать ударами в колокол о начале церковной службы.

140
Заутреня — церковная служба у православных христиан, совершаемая рано утром, до
обедни.
141
Обедня — главная церковная служба у православных христиан, совершаемая утром или
днем.
142
Вечерня — церковная служба у православных христиан, совершаемая после полудня.
143
Калигула Гай Юлий Цезарь (12–41) — римский император из династии Юлиев-Клавдиев,
известный своей жестокостью, подозрительностью и сумасбродными выходками.
144
Нерон Клавдий Цезарь (37–68) — римский император из династии Юлиев-Клавдиев. Нерон
был одним из самых жестоких правителей в истории Древнего мира. Особенно он известен
беспощадным преследованием христиан.
145
Людовик XI (1423–1483) — французский король из династии Валуа. Стремился упрочить
королевскую власть и подчинить себе феодальную знать. Для достижения этих целей он
действовал с помощью шантажа, подкупа, подстрекал подданных своих противников к
мятежам и неповиновению.
146
Трансильвания — историческая область в предгорьях Карпатских гор на севере Румынии.
В средние века Трансильвания управлялась венгерскими воеводами; была объектом
постоянного пограничного спора между Венгрией (затем Австрией) и Турцией.
147
Югорская земля — историческое название в XII–XVII веках Северного Урала и побережья
Северного Ледовитого океана, от пролива Югорский шар до устья реки Таз. Эти земли
населяют народы ханты и манси.
148
Искер — город в Сибири на реке Иртыш недалеко от Тобольска. Искер также назывался
Сибирью.
149
Мулла (ар. господин) — духовное лицо, священнослужитель у мусульман.
150
Кочевье — стоянка кочевников. Кочевьем называют также местность, где постоянно
(летом и зимой) обитают кочевники.
151
Остяки — устарелое русское название сибирского народа ханты, жившего на реках Оби и
Иртыше и их притоках.
152
Юрта — переносной шатер у кочевых народов Азии. Юрта состоит из решетчатых стенок,
жердей, образующих купол, и войлочного покрытия.
153
Вогуличи (вогулы) — устарелое название сибирского народа манси, жившего на реке Оби
и ее притоках.
154
Дьяк (греч. служитель) — в Древней Руси писец княжеской канцелярии. В Московском

государстве дьяк — важное должностное лицо в приказах. Дьяками также называли
секретарей — служащих, ведающих делопроизводством.
«Смутное время» *1598–1613 года*
Борис Годунов, царь России от 1597 до 1600 года
Уже прошло более шести лет после убиения царевича, уже народ начал привыкать к горестной
мысли, что поколение его царей кончится со смертью Федора и что его наследником уже не
будет князь, происшедший от святой крови Владимира. Стараясь всеми силами уверить
Русских, что они должны в этом случае покориться воле Божией, Борис в то же время старался
показать себя с самой выгодной стороны. Его милосердие, кротость, правосудие были
беспримерны; его щедрость, великодушие, любовь к народу неописуемы. Всякий раз, когда
надо было объявить кому-нибудь прощение и милость царя, то в указе писали: «Государь
прощает для ближнего своего приятеля, слуги и конюшего-боярина Бориса Федоровича».
Если же кого осуждали на казнь, то в указе не было имени Годунова, но писали: «Приговорили
бояре, князь Федор Иоаннович Мстиславский с товарищами». По этой хитрости можно судить
и о всех других хитростях, какие употреблял Борис, чтобы вкрасться в любовь ко всем Русским.
Использование таких средств не могло не увенчаться успехом, особенно с того времени, как он
подкрепил свою власть новой опорой: зная набожность нашего народа и его глубокое уважение
к служителям Божиим, Годунов предложил царю возвысить Русское духовенство учреждением
патриаршеского достоинства. Имя патриархов означало главных пастырей церкви, и такие
были только в пяти знаменитейших городах: Риме, Александрии, Антиохии, Иерусалиме и
Константинополе. С этим высоким званием, конечно, соединялось и больше власти, чем с
обыкновенным достоинством митрополита, особенно в правление Федора, посвятившего всю
свою жизнь молитвам. Борис знал все это, знал, кого сделать патриархом, и потому предложил
об этом учреждении Федору.
Как он ожидал, так и сделалось: царь согласился с удовольствием; духовенство и народ с
радостью приняли новое звание; первому оно обещало лестные отличия, второму казалось
особенной Божией милостью. В Москве был в то время Константинопольский патриарх
Иеремия; он посвятил в достоинство Русского патриарха митрополита Иова, одного из
преданнейших друзей Годунова. Благодарный за свое возвышение, Иов начал с того времени
еще усерднее служить своему покровителю.
Таким образом, все исполнилось по желанию правителя. Его неограниченная власть,
поддерживаемая самим государем и всем духовенством, казалась для народа священной, как
будто происходившей от Бога, и еще при жизни Федора все думали, что никто другой, кроме
брата царицы, не может быть наследником престола. Властолюбивый Борис, видя такое
расположение умов, с нетерпением ожидал счастливого дня, когда с его царским могуществом
соединится и имя царя. Этот день настал 6 января 1598 года. Федор опасно занемог и на
другой день скончался. Народ, любя этого кроткого сына незабвенной Анастасии за его
благочестие и набожность, за его щедрость и милосердие к бедным, забывал его слабости,
искренно плакал по нем и, исполняя его волю и совет Бориса, присягнул царице Ирине,
несмотря на то, что печальная государыня с первой минуты кончины своего нежного супруга,
решилась постричься в монахини. Годунов знал это, но для него нужно было, чтобы Русские
поклялись в верности его сестре. Эта клятва еще более приближала его к престолу, и когда
через девять дней Ирина постриглась, пламенное желание ее брата исполнилось: вельможи,
духовенство и народ поднесли ему Русскую корону!

И что же вы думаете, милые читатели, он тотчас с радостью принял ее? Совсем нет!
Притворщик отказывался; говорил, что никогда дерзкая мысль сесть на престол кроткого
ангела и его друга Федора не приходила ему в голову; что он хочет жить только для утешения
своей сестры; что он хочет так же, как и она, отказаться от света, — одним словом, он так
обманул всех своим смирением, что удивление к его высоким добродетелям еще более
увеличилось, и все еще усерднее начали просить его согласия. Но Годунов не давал его: уже
шесть недель Москвитяне просили его и получали одни отказы, и, наконец, только тогда уже,
когда с их просьбами соединились просьбы всей России, когда из самых отдаленных областей
приехали депутаты и народ, два дня служив молебны, на третий день с крестным ходом
пришел к избранному царю и с коленопреклонением умолял его сжалиться над осиротевшим
Отечеством, хитрый властолюбец согласился и как будто против желания принял корону,
которая более четырнадцати лет занимала все его мысли и для которой он пожертвовал
спокойствием своей совести и счастьем настоящей и будущей жизни!
1 сентября 1598 года было коронование Бориса. Здесь кстати сказать, что до времен Петра
Великого наши предки праздновали 1 сентября начало нового года, — то, что мы делаем
теперь 1 января. Годунов выбрал нарочно этот день, чтобы придать больше важности своему
коронованию. Оно праздновалось самым великолепным образом. Милости были бесчисленны:
богатые подарки лились на бояр, деньги — на бедных; ласки царского семейства — на всех
подданных. Супруга Бориса — новая царица Мария Григорьевна — давно славилась своими
добродетелями; дети их — девятилетний сын Федор и шестнадцатилетняя дочь Ксения — были
ангелы сердцем и наружностью. Народ с восхищением смотрел, как милостиво они
разговаривали с чиновниками, купцами и даже самыми нищими; как они принимали от них
хлеб и соль и звали всех обедать к царю. Одним словом, Борис старался самыми лестными
угождениями истребить в народе малейшее воспоминание о несчастной кончине маленького
царевича Дмитрия.
Старания его имели полный успех, особенно в первые два года его царствования. Они были
самые блестящие. Усмирение Крымского хана, совершенное покорение Сибири, истребление
Кучума и всех его приверженцев; выгодный мир со Швецией, Данией, Польшей; любовь Бориса
к наукам, его старания о просвещении подданных, его справедливость, трудолюбие, примерная
нежность к семейству и особенно к сыну, в котором он готовил достойного наследника
престола, — все это вместе так радовало всех Русских, так уверяло их в доброте сердца
государя, что они совсем забыли о прежних слухах, носившихся насчет Бориса, или, лучше
сказать, они не верили им и всей душой, всем своим пламенным сердцем любили милостивого,
добродетельного по наружности Годунова, никак не думая, что он мог быть убийцей их
законного царя!
Мучительная жизнь убийцы от 1600 до 1603 года
Так могли ошибаться люди; так Борис мог скрыть от них свое преступление; но могло ли оно
утаиться от Бога, который видит наши малейшие помышления?
Конечно, нет; совесть напоминала ему об этом каждый час его жизни, и никакая слава,
никакие удовольствия не могли заглушить ее страшного голоса или, лучше сказать: никакое
земное счастье не могло радовать сердце несчастного царя! Если иногда лицо его прояснялось
при мысли о том прекрасном устройстве, в которое приводил он все части своего государства;
если иногда он улыбался на нежные ласки милых своих детей, то эта ясность и эта улыбка
походили на те тусклые лучи солнца, которые иногда перед бурей прорываются на одну минуту
сквозь темные тучи и тотчас опять исчезают, оставив небо еще мрачнее, землю еще печальнее.
Как верно представил Пушкин это безотрадное состояние сердца несчастного царя! В одном

месте его трагедии, о которой мы уже упоминали, он говорит так:
«Достиг я высшей власти,
Шестой уж год я царствую спокойно:
Но счастья нет моей душе…»
И потом, перечислив все горести, какие испытал он на престоле, восклицает:
«Ах! Чувствую, ничто не может нас
Среди мирских печалей успокоить:
Ничто, ничто… едина разве совесть,
Так здравая, она восторжествует
Над злобой, над темной клеветой;
Но если в ней единое пятно,
Единое случайно завелося,
Тогда беда: как язвой моровой 155
,
Душа сгорит, нальется сердце ядом.
Как молотком, стучит в ушах упреком,
И все тошнит, и голова кружится,
И мальчики кровавые в глазах…
И рад бежать, да некуда … ужасно!
Да, жалок тот, в ком совесть нечиста!»
Мучительно такое состояние души для всякого человека, еще мучительнее было оно для царя!
Каждую минуту Борис боялся, чтобы кто-нибудь не прочел на его лице страшную тайну, и для
того старался как можно меньше видеть людей, перестал запросто показываться народу, но
всегда с такой пышностью, которая никому не позволяла подходить к нему близко; часто давал
для народа обеды; для вельмож — пиры, и такие богатые, каких Русские не видали ни при
одном из прежних государей. Все это бедный царь делал для того, чтобы развеселить свою
тайную грусть, чтобы хотя ненадолго развеять мрачное беспокойство своей души. Праздники
Годунова были так великолепны и так хорошо показывали нравы и обычаи его времени, что
мне хочется дать моим читателям некоторое понятие о них. Мы выберем для этого самый
любопытный случай: приезд в Москву жениха царевны Ксении, Датского принца Иоанна.
Современники с удивлением говорили о красоте дочери Годунова: она так восхищала наших
предков, что в истории есть даже описание ее наружности. Послушайте, как один из писателей
говорит о ней: «Царевна Ксения, отроковица 156
чудного домышления, зельною 157
красотою
лепа, бела и лицом румяна, очи имея черны, велики, светлостью блистая; когда же в жалости
слезы от очию испущаше, тогда наипаче 158
светлостью зельной блисташе, телом изобильна,
млечною белостью облиянна, возрастом ни высока, ни низка; власы имея черные велики,
аки 159
трубы по плечам лежашу; воистину во всех женах благочиннейша и писанию
книжному искусна: гласы воспеваемые любляше и песни двуховные любезне слышати
любляше».
Надеюсь, что из этого описания вы поймете, что прекрасная царевна была роста среднего,
телом полна, имела волосы черные, лежавшие локонами по плечам, лицо свежее, румяное,
глаза большие, черные, которые делались еще прелестнее, когда в них блистали слезы
жалости; что она из всех женщин была самой скромной: пленяла всех не одной красотой, но и
образованным умом; любила читать книги и петь духовные песни.

Для такой доброй, умной и прелестной дочери нетрудно было Русскому царю найти жениха.
Датский принц согласился оставить для нее Отечество и быть удельным князем России. Борис
умел ценить такую жертву и, еще не видав Иоанна, уже любил его, как сына.
10 августа 1602 года жених приехал на адмиральском корабле к устью реки Нарвы, где
начиналась Русская граница. При громе пушек он ступил на нее, и присланные навстречу к
нему бояре Салтыков и Власьев ввели его в богатый шатер и поднесли в подарок от имени царя
восемьдесят самых дорогих соболей. Во все продолжение пути до Москвы знаменитый гость
почти каждый день получал новые дары от будущего тестя: царь беспрестанно посылал ему то
шапки, низанные жемчугом, то поясы и кушаки 160
драгоценные, то золотые цепи, то сабли с
бирюзой и яхонтами. Для спокойствия герцога 161
приказано было везти его тихо, так, что,
редко делая более тридцати верст в день, он не прежде 19 сентября въехал в Москву.
В этот день Москва представляла приятную и веселую картину. Надо сказать вам, милые
читатели, что Русская столица была в это время гораздо красивее, чем прежде. Царь Борис
любил украшать ее новыми зданиями и беспрестанно что-нибудь строил в Кремле. И теперь
еще существует в Москве огромный памятник его царствования: колокольня Ивана Великого,
оконченная в 1600 году. Дома боярские строились также гораздо лучше, чем прежде; они были
уже все из соснового леса, в два или три этажа, с большими крыльцами, с дощатыми вислыми
кровлями, а на дворах были летние спальни и каменные кладовые.
Тогдашняя Московская мостовая была сделана из досок; предки наши были рады и тому: по
крайней мере теперь им можно было не бояться грязи. Но возвратимся к встрече важного
гостя Москвы — герцога Датского.
Между тем как народ с раннего утра толпился по улицам, военные и гражданские чиновники и
купечество поехали встретить герцога за несколько верст от города в поле. Он ласково
выслушал речь бояр, сел на лошадь и тихо ехал посреди их, потом еще тише по городу, как
будто для того, чтобы дать полюбоваться собой народу: Иоанн был красавец. Во всех церквах
звонили колокола, и всех громче раздавался звон Кремлевского, который употреблялся только
в важных случаях. В этот день герцог еще не представлялся Борису, но поехал прямо в
назначенный для него дом. Сюда прислали ему царский обед. Как вы думаете, друзья мои,
сколько кушаний принесли к нему? Не менее ста, и все они положены были на золотых блюдах
с такими же крышками. У царя Бориса бывало иногда и по двести кушаний за обедом.
Кажется, трудно придумать столько разных блюд, но наши хлебосольные предки, любя сытно
покушать, не затруднялись в этом случае: они делали из каждого блюда несколько различных
приготовлений; например, у них были: и куря тушеное, и куря в репе, и куря в лапше; тетерев с
шафраном и тетерев со сливами; уха курячья шафранная, и уха курячья черная, и уха курячья
белая. Из одного журавля делали восемь блюд, из лебедя — столько же; а пирогам, караваям и
блинам так счета не было! Кажется, это были любимые их кушанья.
Из напитков же более всего был в употреблении мед; его делали из разных ягод и очень
неумеренно пили за столом! Вот этих разных медов принесли к герцогу более семидесяти
ведер. Кроме того, было много разных иностранных вин. И все это для одного обеда! Иоанн
удивлялся такому пышному угощению, но удивился еще более богатству Русских через
неделю, в день своего представления, когда он обедал у царя в Грановитой палате за
серебряным столом. Борис сидел на золотом троне под висевшей над ним короной с боевыми
часами. После обеда поднесли принцу дорогие подарки. Но он все еще не видел невесты: у
наших предков не было обыкновения показывать девицу жениху прежде, чем родители
совершенно кончат все условия. До обручения и свадьбы все царское семейство ездило в
Троицкую Лавру помолиться Богу о счастии Ксении. Обряд этого выезда очень любопытен.

Если вам хочется знать, походил ли он на наши нынешние церемонии, то вы можете сделать
это сравнение: я расскажу вам, как говорили о нем очевидцы. Слушайте. «Впереди всех ехали
шестьсот человек верхом и двадцать пять лошадей, все в золоте и серебре; за ними две кареты:
пустая — царевича, обитая красным сукном, и другая — обитая бархатом, где сидел государь;
обе в шесть лошадей; около первой ехали верховые, около второй шли придворные чиновники.
Далее ехал верхом молодой царевич, лошадь его вели знатные бояре. Через полчаса выехала
царица, в великолепной карете; в другой, со всех сторон закрытой, сидела царевна; первую
везли десять белых лошадей; вторую — восемь. Впереди сорок лошадей и дружина
престарелых вершников 162
, с длинными бородами; сзади двадцать четыре боярыни на белых
лошадях. Шляпы боярынь украшались золотыми пуговицами и кистями, висевшими до плеч, а
сапожки на всех были желтые. Вокруг шли триста приставов 163
с жезлами».
Видите, милые читатели, какая пышность всегда окружала Бориса! Как он старался как будто
отдалять ею от себя людей, как будто заглушать шумом и блеском беспокойство своей
виновной совести. Но это не помогло, и несчастье, казалось, в здешнем мире уже преследовало
тайного убийцу и его семейство. Милая, невинная Ксения лишилась своего жениха прежде,
чем возвратилась из Троицкой Лавры: Иоанн вдруг занемог и через неделю скончался. Это был
добрый принц, обещавший много хорошего той земле, которую уже называл своим вторым
Отечеством. Годунов непритворно плакал о нем; в то же время он плакал и о своем
преступлении: ему казалось, что уже наказание его началось и что вместе с ним будет
страдать все его невинное семейство.
От такой мысли сердце его сделалось еще беспокойнее, думы — мрачнее. Беспрестанно ему
казалось, что его тайное убийство открыто; беспрестанно ему слышалось страшное имя
Дмитрия!.. Везде ему представлялась измена, во всех боярах он видел хитрых обманщиков,
замышлявших против него заговоры. Разумеется, что при таком расположении подозрительнее
всех казались ему ближайшие родственники прежнего царского дома — Романовы. Кроме
священного права на любовь и уважение всех Русских, Романовы отличались своими
добродетелями, своей привязанностью к Отечеству, своим усердием к пользе народа. Могли ли
все эти достоинства ближайших родственников святого Димитрия не внушать страха
похитителю престола? Он почувствовал этот страх в полной мере, и несчастья одно за другим
поражали знаменитых предков наших нынешних государей. Но чтобы погубить их, надо было
выдумать какой-нибудь предлог.
Это не остановило Бориса: клеветников у него было довольно. Родственник и его любимец,
Семен Годунов, тотчас придумал средство: он подкупил казначея Романовых, дал ему
несколько мешков с кореньями, велел спрятать их в кладовой своих господ и донести на них,
что они занимаются составлением яда и хотят отравить царя. Низкая хитрость удалась:
страшная напраслина, возведенная на Романовых, встревожила и духовенство, и всех
знатнейших чиновников, и никто не противился, когда осужденных взяли под крепкую стражу
и велели судить. Несмотря на то, что при самом строгом суде, при самых ужасных пытках
никого не нашли виновным, несчастные погибли бы по одному доносу, и Бориса назвали
неслыханно милосердным, когда он осудил Романовых и всех родственников их — не на смерть,
а на одну ссылку и заключение.
Вот сколько жертв принес Годунов своему страху: старшего из Романовых, боярина Федора
Никитича, постригли, назвали Филаретом и сослали в Сийский Антониевский монастырь,
находившийся в Архангельской области; супругу его Ксению, также постриженную и
названную Марфой, — в одну из деревень Заонежских; брата его, второго Романова —
Александра Никитича — в Усолье, к Белому морю; третьего — Михаила — в Великую Пермь, в
село Ныроб; четвертого — Ивана — в Пелым; пятого и последнего — Василия — в Яренск; зятя

их, князя Черкасского, с женой и порученными ей детьми ее брата, Федора Никитича,
шестилетним сыном Михаилом и его маленькой сестрой — на Белоозеро. Все их богатые
поместья раздали другим вельможам, все дома, драгоценности и деньги взяли в казну.
Избавив себя таким образом от людей, казавшихся для него самыми опасными, Борис думал
успокоиться, думал освободиться от всякого страха и, наконец, насладиться счастьем, как
вдруг новая гроза загремела над его головой! Случилось то, о чем не думал убийца и в самом
величайшем страхе своем, что было для него ужаснее всех прежних опасностей, что поразило
его почти смертельным ужасом: разнеслась весть, что царевич Дмитрий, что святой младенец,
убитый им в Угличе, жив!..
Самозванец от 1603 до 1605 года
К несчастью, эта весть была несправедлива; это был ужаснейший обман, какой когда-либо мог
прийти в голову бессовестного и безбожного человека! Прочитайте рассказ об этом почти
невероятном происшествии и подивитесь, какими бесчисленными несчастьями, каким горьким
унижением угодно было Богу привести наше Отечество к нынешнему его величию!
В Москве, в Чудовом монастыре, жил старый монах, бывший прежде барином, Замятня-
Отрепьев. Видно было, что несчастья заставили бедного старика постричься: лицо его было
всегда печально, и правду сказать, недаром печалился Замятия. У него было только два сына, и
те оба умерли в молодых летах. У одного из них, Богдана, служившего сотником в стрельцах,
остались жена и маленький сын, Юрий, или, как запросто звали его, Юшка. Мальчик был умен,
но зол, непослушен, упрям, так что бедная мать, которая была, впрочем, умная женщина и
сама учила его грамоте, часто не знала, что делать с негодным шалуном.
Она жаловалась дедушке; но Юрий не боялся и дедушки! Старик горевал вместе с невесткой и
утешал ее тем, что когда Юша будет постарше, то будет умнее и добрее. Но не тут-то было! Как
только Юрий научился хорошо читать часовник и псалтырь, — а это почиталось в то время
большой ученостью, — то ушел от матери и определился на службу в знаменитый дом
Романовых, когда еще он был в полном блеске своего счастья. Здесь насмотрелся он на первых
вельмож государства, полюбил богатство, окружавшее их, и, завидуя ему, начал жестоко
досадовать на свою бедность, несмотря на то, что не имел еще и четырнадцати лет от роду.
Хитрый мальчик принялся с того времени искать средства разбогатеть и вести жизнь
спокойнее и приятнее той, какую он вел в доме своих благодетелей, и в одно утро вдруг исчез,
не сказав ни им, ни деду, ни своей матери о том, куда он отправился. Через несколько месяцев
услышали, что он постригся в монахи, назван Григорием и живет в Суздальском Ефимьевском
монастыре. Родные его радовались такому известию и надеялись, что пример святой жизни
служителей Божиих и их благочестивые наставления сделают, наконец, из непокорного
шалуна человека доброго и богобоязненного.
Но Григорий не о том думал: не прошло и года, как он был уже в другом монастыре, потом в
третьем, так что в три или четыре года он побывал в нескольких, и, наконец, явился в Чудов
монастырь в келью своего деда Замятии. Старик обрадовался, увидев внука. Это был уже не
злой шалун, дерзкий со всеми, но умный молодой монах с самой скромной наружностью, с
самым тихим нравом, с самым лучшим образованием того времени. Григорий уже научился
скрывать свои пороки и показывать хорошие способности, которыми природа щедро наградила
его. В короткое время он стал известен патриарху: Иов так полюбил его, что посвятил в
дьяконы 164
и взял к себе для переписки и занятия книжным делом. Надо сказать вам, что
Григорий славился не только тем, что умел лучше всех списывать, но и тем, что умел даже
сочинять молитвы и духовные песни Святым. Сделавшись почти необходимым для патриарха,

он бывал с ним часто и во дворце; там завистливый дьякон увидел величие и пышность царей и
пленился ими более, чем некогда в доме Романовых знаменитостью и богатством бояр. Удачно
исполнив свое прежнее желание и сделавшись из бедного мальчика важным человеком при
патриархе, дерзкий Григорий вообразил, что для него нет ничего невозможного, вообразил,
что он может сделаться царем! Вместо того, чтобы испугаться такой преступной мысли и
помолиться Богу о прощении своего греха, несчастный оправдывал себя рассуждениями о том,
что он хотел бы отнять престол не от настоящего государя, а от его убийцы; он думал даже, что
Бог избрал его для наказания Бориса. С каждым днем более и более занимался он своими
дерзкими намерениями и, наконец, уже начал в шутку говорить Чудовским монахам: «Знаете
ли, что я буду царем в Москве?» Почти все, слыша это, смеялись, называли его бесстыдным
лгуном и рассказывали друг другу о глупых шутках монаха Григория. Слух о нем дошел через
митрополита до самого царя, который тотчас же приказал отправить Григория как безумного в
Соловецкий монастырь. Это приказание отдали такому чиновнику, который был в родстве с
Отрепьевым, и потому Григорий был уже далеко от Чудова монастыря, прежде чем вздумали
искать его.
В то набожное время монахи принимаемы были везде хорошо, и потому Отрепьеву нетрудно
было уйти очень далеко от Москвы. Но с его намерением, ужасным для России, не нужно было
идти далее Литвы; там всегда были люди, готовые вредить нашему Отечеству. Итак, будущий
самозванец отправился прямо в Киев и там искусно распустил слух, что царевич Димитрий был
спасен от смерти одним из преданных своих служителей и скрывается в Литве. Готовясь скоро
приступить к исполнению своего дерзкого намерения и еще чувствуя необходимость много
учиться, чтобы походить на царского сына, Отрепьев снял с себя монашеское платье (по этой
причине звали его потом расстригой 165
) и в легком наряде Казака отправился учиться
военному искусству. У кого же, вы думаете, милые читатели? У Запорожских Казаков, или,
лучше сказать, у разбойников, живших грабежом по берегам Днепра. Из этой шайки он
перешел в школу Волынского городка Гащи и там учился Польскому и Латинскому языкам.
Имея необыкновенные способности, он скоро успел и в этих познаниях и тогда уже — совсем
готовый к исполнению своего дерзкого дела — явился на службу к одному из знатнейших
Польских вельмож, князю Адаму Вишневецкому. Добившись притворным усердием
благорасположения гордого пана, сильного своим богатством, но недальновидного умом,
самозванец с величайшей тайной открывает ему, что он сын Иоанна IV, царевич Дмитрий,
почитаемый всеми давно умершим, но спасенный от смерти своим верным доктором; что
злодеи, присланные Борисом, умертвили сына какого-то священника, а Дмитрия добрые
вельможи отправили в Литву, где он и воспитывался. Простодушный Вишневецкий поверил
этой сказке; ему приятно было видеть своего прежнего слугу царевичем; ему лестно было
благодетельствовать этому царевичу, и как для славы люди часто решаются на самые трудные
дела, так и гордый Польский князь решился во что бы то ни стало, возвратить Русский престол
законному наследнику Иоанна IV. Он сказал об этом намерении своему брату, князю
Константину Вишневецкому, и его тестю, воеводе Сандомирскому, Юрию Мнишеку. Они оба
были согласны с великодушием своего родственника; последний показал вскоре особенное
усердие в этом деле, и вот почему.
У него была прекрасная дочь. Все называли Марину гордой красавицей, потому что она
отказывала всем женихам, которые до сих пор искали ее руки. Отец называл ее отказы
упрямством, но не принуждал ее, думая, что еще не явился человек, который бы ей нравился.
Но как же он доволен был этим в ту минуту, когда в его доме показался будущий царь России.
Какая радость видеть свою дочь царицей! Такое блаженство никогда и не снилось старому
воеводе! В том, что Марина понравится царевичу, Мнишек и не сомневался: она так прекрасна,
так ловка, так хитра. К тому же ей и самой так хочется быть царицей, что она, верно,

постарается ему понравиться. Старик не ошибся: несмотря на свою очень непривлекательную
наружность, обманщик, которого мы будем называть теперь, как зовут его в истории —
Лжедмитрий, понравился гордой Марине, как только она узнала о его знаменитом
происхождении. А низкий расстрига не мог быть разборчивым: он полюбил бы прелестную
Польскую княжну и в том случае, если бы она и совсем не была хороша, потому что ему нужна
была помощь ее родственников.
Итак, все шло по желанию хитреца: Вишневецкие и Мнишек усердно старались предоставить
ложному царевичу помощь своего короля Сигизмунда, который проводил большую часть
своего времени в молитвах и во всем повиновался католическим монахам и папскому послу.
Лжедмитрий знал это и заранее подружился с ними, обещал им не только сам креститься, но и
крестить весь Русский народ в Латинскую веру, если они помогут ему взойти на престол. Папа
всегда очень желал соединить Римскую церковь с Греческой, и потому его посол чрезвычайно
обрадовался, когда мнимый царевич сделал ему такое предложение, и вместе с монахами и
Вишневецкими начал просить короля принять под свое покровительство несчастного сына
знаменитого государя и дать ему войско, с которым бы он мог завоевать свое наследство.
Сигизмунда не нужно было долго уговаривать, да и щедрый царевич не хотел пользоваться
даром его помощью: он отдал Польше несколько уездов 166
Северского княжества и, кроме
того, подарил своему будущему тестю, Мнишеку, Смоленское княжество, а прекрасной невесте
— две великие области: Новгородскую и Псковскую.
Между тем как Польский король и его паны с папским посланником решают судьбу нашего
бедного Отечества и, собирая войско, уже заранее радуются тому ужасу, какой они наведут на
Россию, — посмотрим, что делается в Москве, где мы оставили царя в неописуемом страхе от
одного имени Дмитрия. Как он ни был уверен, что это обманщик и что истинный царевич спит
непробудным сном, страх его все-таки не уменьшался. И мог ли он уменьшиться? Это был
страх виновной совести, которая говорила ему, что настала минута наказания Божия за его
ужасный грех! Как только эта мысль представилась встревоженному уму Бориса, его
последнее мужество исчезло, и вместо того, чтобы скорее собрать войско и идти навстречу
самозванцу, уже вступившему на Русские границы 16 октября 1604 года, несчастный царь в
унынии, в мучительной тоске грешника отчаялся и действовал так слабо, что в прежних
многочисленных Русских полках едва собралось до 50 000 человек! И те все шли неохотно.
Состояние царя явно показывало его вину: смотря на его робость, на его бледное, унылое лицо,
народ удостоверился в истине разглашаемого слуха, что он точно убийца Дмитрия, которого
Бог чудесно спас от смерти и теперь возвращает Отечеству. С такими чувствами могло ли и
войско усердно защищать Бориса и сражаться с тем, кого считало истинным сыном своих
царей. Напротив того, и оно, и весь народ готовы были с радостью встретить его и посадить на
престол. Самозванец знал это расположение и сумел воспользоваться им. Вступив в наше
Отечество с Поляками и преданными ему Запорожскими Казаками, он стал посылать грамоты
к Русскому народу как его настоящий государь, напоминал ему присягу, данную Иоанну IV,
просил его оставить похитителя престола и служить законному царю. Это объявление, или
манифест 167
, так подействовало, что уже не одна чернь, но и все жители тех мест, где он
проходил, покорялись ему как настоящему царевичу. Спустя месяц после появления в России
ему уже принадлежали города: Моравск, Чернигов, Рыльск, Борисов, Белгород, Волуйки,
Оскол, Воронеж, Кромы, Ливны, Елец — одним словом, все области до Новгорода-Северского.
Здесь только встретил он сопротивление одного воеводы, оставшегося верным Борису, — Петра
Басманова. Но верность и усердие одного человека не могли спасти целого царства. Годунов
видел свою погибель в беспрестанных изменах, о которых ему доносили, чувствовал ее в
каждом убийственном упреке совести и, будучи не в состоянии переносить долее своих
страданий, скоропостижно скончался 13 апреля 1605 года.

В то время измена еще не дошла до Москвы, и древняя столица, исполняя свой долг,
присягнула на верность сыну скончавшегося царя — шестнадцатилетнему Федору. Но
непродолжительно было царствование этого несчастного государя: через шесть недель его уже
не было на престоле! И как вы думаете, милые читатели, кто так ускорил падение всего дома
Годуновых и торжество самозванца? Трудно поверить, но это правда: тот же самый Петр
Басманов, который за несколько месяцев перед тем так блистательно показал перед всей
Россией свою верность и благородство! Борис не знал в то время, как выразить ему свою
благодарность: возвысил его в сане, одарил поместьями и, кроме того, из своих рук дал ему
золотое блюдо, полное червонцев 168
, и две тысячи рублей серебром. Федор, получивший от
умного отца лучшее образование по тому веку, заботился с первых дней своего царствования о
том, чтобы в такое опасное время дать войску искусного и верного воеводу, и по совету матери
и опытных бояр не мог выбрать никого, лучше Басманова. Умилительно было видеть и
слышать, как молодой государь, прекрасный и невинный, как ангел, отправляя нового воеводу
к войску, со слезами на глазах сказал ему: «Служи нам, как ты служил отцу моему». Казалось,
Басманов еще не думал об измене в эту торжественную минуту, потому что с пламенным
усердием дал клятву Федору умереть за него; но через несколько дней после своего приезда к
войску склонил его к измене и сам присягнул самозванцу. Причина такого низкого поступка
первого воеводы того времени не понятна: он очень хорошо знал, что под именем Дмитрия
скрывался обманщик, и разве только одно бесчестное желание пользоваться неограниченной
милостью самозванца заставило Басманова, до сих пор верного подданного Годуновых,
сделаться изменником. Но эта измена решила судьбу дерзкого расстриги: как только герой
Новгорода-Северского, никак не хотевший прежде покориться самозванцу, назвал его своим
государем, сомнения исчезли: все войско, весь народ — одним словом, вся Россия увидела в
нем истинного сына Иоанна IV, и везде раздались радостные крики: «Да здравствует отец наш,
государь Дмитрий Иоаннович!»
С этим восклицанием шумные толпы народа ворвались 1 июня в Московский дворец и с
проклятьями вывели оттуда несчастного Федора, мать и его сестру. Бедная царица молила
только о жизни ее милых детей. Народ, всегда склонный к жалости, согласился с ее просьбами,
и несчастное семейство было отвезено в прежний собственный дом Бориса; но Лжедмитрий,
Басманов и другие достойные служители обманщика не знали жалости, и 10 июня в Москву
приехали чиновники с повелением умертвить все семейство Бориса прежде, чем новый царь
въедет в столицу. Повеление самозванца было исполнено в тот же день, несчастная царица и
ее невинный сын удавлены!.. Необыкновенная красота Ксении остановила убийц: ее оставили
живой, но постригли в монахини.
Так ужасен был конец величия, для которого властолюбивый Борис Годунов пролил святую
кровь Дмитрия; так явно было наказание Божие над убийцей и всем его семейством!
Поляки в Москве от 1605 до 1606 года
В то время, как правосудие Вечного истребляло весь род одного похитителя Русского престола,
другой — еще во всем блеске и счастье веселился в Туле. Тамошний дворец едва мог вместить в
себя множество знатных вельмож и бояр, приезжавших к царевичу из всех городов России с
поздравлениями. Во всей же Туле собралось тогда более 100 000 человек. Шумные крики
народной радости раздавались на городских улицах с утра до вечера: Русские думали, что
давно оплаканный народом Дмитрий воскрес для счастья своих подданных, и веселились от
всей души. Самозванец старался увеличить веселье народа вином и притворным участием в их
радости. Я говорю притворным, потому что он никогда не любил Русских и в любом случае
предпочитал им Поляков. Впоследствии это предпочтение было главной причиной его гибели,
потому что Поляки бессовестно им пользовались и оскорбляли Русских, как хотели. Моим

читателям, верно, досадно будет узнать о том унижении, какое терпели тогда наши бедные
предки; но я заранее скажу, что оно будет непродолжительно, что Русские отомстят за себя и
что время их счастья и славы уже близко! Вооружимся же терпением, друзья мои, и с
твердостью прочтем еще несколько рассказов об их бедствиях. Самыми тягостными были те,
которые ожидали их тогда в Москве, куда уже отправился под драгоценным именем святого
младенца — бродяга, более достойный презрения, чем последний из его подданных.
26 июня 1605 года, через десять дней после убийства молодого Федора, самозванец въехал в
столицу. Этот въезд был чрезвычайно великолепен. Казалось, беглый дьякон Чудова
монастыря боялся, чтобы кто-нибудь из Московских жителей не узнал его, и потому старался
скрыться под самым пышным нарядом и окружить себя самой многочисленной свитой. Ее
большую часть составляли не Русские, а Поляки, Литовцы и Немцы. Польские литаврщики 169
и трубачи, Литовские музыканты, ехавшие впереди, заглушали даже пение молебна, который
служили на Лобном месте, где Московское духовенство встретило царя. Такое неуважение к
святыне, непривычное для Русских, огорчило их, несмотря на общее веселье праздника.
Бедные встревожились еще более, когда вслед за царем и духовенством вошли в соборную
церковь Успения и все иноверцы — Поляки, Венгерцы, Немцы и другие: тогда еще не было
принято позволять иностранцам входить в церковь, а допущение музыки казалось народу еще
большим неприличием. С ужасом подумали многие: «Наш ли это благочестивый государь
позволяет греметь музыке во время молебна и впускает в церковь Божию некрещеных! Видно,
что он вырос не на своей православной Руси, а у Поляков!» Так рассуждали наши предки,
смотря на самозванца в первые дни его царствования, когда его поступки еще не были
слишком безрассудны и он несколько старался угождать народу: делал много милостей,
возвратил из ссылки несчастных бояр, сосланных Борисом, показал особенную
благосклонность к Романовым как своим мнимым родственникам, назначил старшего из них,
Филарета, Ростовским митрополитом; удвоил жалованье чиновникам и войску; велел заплатить
все казенные долги Иоаннова царствования; отменил разные пошлины. Но все это было только
в первые недели; после же коронования, 21 июля, он уже перестал притворяться и явно
занимался одними Поляками. Будучи обязан Польше своим величием, он предпочтительно
любил эту страну и, восхищаясь ее обычаями и учреждениями, непременно хотел ввести их и у
нас. Прежде всего он начал менять порядок в нашей старинной боярской Думе: приказал
заседать в ней, кроме патриарха, митрополитам и епископам, и назвал всех бояр Думы
сенаторами*. Потом учредил новые придворные чины: великого дворецкого, великого мечника,
великого оружничего, великого сокольничего 170
, назвал дьяков великими секретарями. Все
эти перемены ничего не значили бы, если бы он менял на хорошее только то дурное, что мы
имели, и делал бы это, не унижая Русских; но дерзкий Отрепьев был не таков: он обижал
подданных своими насмешками, называл их невежами, беспрестанно хвалил одних
иностранцев. Смешнее всего казалась ему набожность Русских, которую он для своего
извинения называл суеверием. Отрепьев старался противоречить Русским на каждом шагу:
например, в то время у наших царей был обычай, чтобы перед обедом священник благословил
и окропил пищу святой водой; самозванец не велел делать этого и садился за стол не с
молитвой, а с музыкой; дал иезуитам, которых Русские называли некрещеными, лучший дом в
Кремле и позволил им служить латинскую обедню. Кроме того, он был расточителен и так
безрассудно сыпал деньги на всякие ненужные вещи, что в три месяца издержал более семи
миллионов рублей! Одним словом, добрый народ, сначала с радостью поверивший, что это
истинный царевич Дмитрий, начал сомневаться, видя его дела и неуважение дерзких Поляков
к святыне.
Вскоре нашлись люди, которые знали убежавшего из Чудова монастыря дьякона Григория и
находили сходство между ним и царем. Был еще человек, опаснее их — князь Василий

Иванович Шуйский, занимавший главное место в числе тех, кто ездил в Углич для следствия
об убиении царевича: он знал Дмитрия живого, видел его мертвого и мог присягнуть, что на
Русском троне сидел обманщик. Он говорил об этом так громко, что вскоре его слова дошли до
ушей первого любимца Лжедмитрия — Басманова, и Шуйский был взят под крепкую стражу,
предан суду и приговорен к смерти. Несчастный уже стоял на Лобном месте перед палачом,
уже его голова лежала на плахе, и народ, любя всегда Шуйских, происходивших от князя
Андрея Ярославича, брата Невского, с горестными слезами смотрел на него, как вдруг
раздался крик: стой! Царский чиновник прискакал из Кремля и объявил прощение
преступнику. Самозванец, вероятно, побоялся народного мятежа за смерть любимого боярина
или, уже слыша о дурном расположении к себе Русских, хотел удивить их своим милосердием,
как бы то ни было, но мнимый Дмитрий спас Шуйского на свою погибель.
Народ в минуту объявления этой милости был подлинно в восхищении и славил царя, но через
несколько дней, когда восторг прошел, все снова начали толковать о вероятности слов князя
Шуйского и о других слухах, носившихся в городе на счет беглого Отрепьева. Мнимый царь,
презирая своих подданных, мало обращал внимания на их толки и, выбрав в свои новые
телохранители триста Немцев под командованием трех капитанов, Маржерета, Кнутсена и
Вандемана, считал себя в полной безопасности, безумно веселился со своими Поляками и в
сентябре отправил пышное посольство за невестой.
Но Марина и ее отец не скоро выехали из Польши; гордые Поляки, кичась помощью, какую они
оказали Русскому царю, не соглашались на обручение, пока он не прислал 200 000 злотых на
уплату долгов воеводы Сандомирского; дары же, посланные невесте, стоили 800 000 рублей,
кроме той бесчисленной суммы, которая была издержана на путешествие Марины и ее
свиты 171
до Москвы.
Это путешествие было единственное в то время по своей блистательной пышности, и едва ли
какая-нибудь истинно царская невеста ехала к своему жениху с таким великолепием, как эта
гордая Полька к своему мнимому царю-жениху.
Свита воеводы Сандомирского состояла из двух тысяч человек и такого же числа лошадей.
Невеста ехала между рядами конницы и пехоты. От местечка Красного повезли ее в
великолепных санях, украшенных серебряным орлом и запряженных двенадцатью белыми
лошадьми; кучера были в парчовой одежде и в черных лисьих шапках. Во всех селениях
встречали ее хлебом и солью; в городах — с драгоценными дарами.
2 мая 1606 года Марина приехала в Москву. У городской заставы 172
ее встретили дворянство
и войско. Еще не въезжая в город, невеста пересела в колесницу 173
с серебряными орлами,
запряженную десятью пегими* лошадьми. Музыка раздавалась со всех сторон. Звон колоколов,
бой барабанов, пальба из пушек оглушали всех Москвитян. Для них странно и неприятно было
видеть, что духовенство не встречало царскую невесту: она была католичка, и самозванец,
намереваясь и всех своих подданных сделать католиками, не требовал, чтобы она крестилась.
Безрассудный не думал, какое негодование возбуждал он такими поступками в народе,
который всегда был чрезвычайно привязан к своей вере и никогда еще не имел царицей
иноверку. Бессовестный обманщик сделал еще более: он почтил свою невесту такой честью,
какой не имели и самые лучшие и добродетельные царицы: короновал Марину, эту простую
Польскую дворянку, венцом Мономаха! На нее надели, как на Русских царей, животворящий
крест, бармы и цепь Владимира, помазали миррой 174
и причастили ! 175
Эта последняя дерзость совершенно разоблачила царя: все увидели, что он не может быть

истинным Дмитрием, и в то время, когда самые шумные свадебные праздники один за другим
сменялись при дворе, когда гордые Польские паны, везде занимая первое место, веселились,
унижая народ, всегда для них ненавистный, и надеялись по милости хитрой Марины и ее
услужливого супруга скоро завладеть всей Россией, Русские, с виду спокойные и равнодушные,
но в душе встревоженные и оскорбленные, тайно советовались о средствах спасения святой
веры и милого Отечества.
Смерть самозванца 1606 год
Эти совещания происходили в доме того, кто первый осмелился назвать Лжедмитрия
обманщиком, кто ужасно пострадал за эту смелость, и хотя потом был помилован, но сохранил
в душе жестокое воспоминание о минуте грозившей ему казни, — в доме князя Василия
Ивановича Шуйского. Зная лучше всех о смерти истинного царевича, он считал своим долгом
вывести Россию из заблуждения, особенно с того времени, когда все дела и поступки
самозванца стали явно вредить счастью нашего Отечества. Может быть, вы удивитесь, что он
не сделал этого с самого начала; но восхищение народа и его преданность воскресшему
Дмитрию были так велики, что никто не поверил бы в то время словам князя Шуйского, и он,
верно, сделался бы жертвой своего усердия. Теперь же было совсем другое дело: все ясно
видели обман и искренно благодарили человека, который предлагал средство избавиться от
стыда называть своим государем беглого расстригу. Князь Шуйский был умен, хитер,
решителен; был любим народом как потомок царского поколения и как герой, не
страшившийся умереть за правду, итак, ему нетрудно было управлять умами всех бояр,
недовольных Лжедмитрием и его Поляками, и мало-помалу составить заговор, в котором
участвовали почти все Москвитяне. Он умел склонить на свою сторону и городских
чиновников, и военных людей: первые были уверены в согласии народа, вторые — войска.
Кроме того, помещики предоставляли от себя усердных слуг, а Шуйские призвали в Москву 20
000 надежных людей из своих собственных деревень.
Все это было приготовлено очень скоро. Заговорщики решились истребить самозванца и
Поляков и уже назначили для этого день: это было 17 мая 1606 года, через неделю после
свадьбы царя.
Пышные праздники еще не кончились: Лжедмитрий намеревался удивить народ невиданной на
Руси забавой — велел построить деревянную крепость за Сретенскими воротами, вывезти туда
несколько пушек из Кремля и представить картину приступа. Марина также собиралась
повеселить придворных дам маскарадом или, как Русские говорили тогда, собиралась плясать
со своими Польками в личинах. Вы догадываетесь, милые читатели, что наши предки называли
личинами маски. Надеть маску считалось у них величайшим грехом, и рассказы о
приготовлениях царицы к маскараду выводили из терпения самых кротких и покорных людей.
Досадуя на такое, по нашему мнению, безбожие, они готовы были на все предложения
заговорщиков, особенно когда те прибавляли к своим рассказам описание нового праздника,
затеваемого царем. Слушая их, нельзя было не верить, что деревянная крепость строилась не
для забавы, а для погибели всех Русских бояр, которые будут на празднике, и что потом
самозванец отдаст все места и должности, все богатства и всех их людей своим любимцам —
Полякам. Разумеется, что, слыша это, никакой Русский, искренно любивший свое Отечество,
не мог отказаться от участия в единодушном восстании. Одним словом, князь Шуйский
распоряжался в этом деле с такой осторожностью и благоразумием, что вся Москва уже с
нетерпением ожидала назначенного дня, прежде чем самозванец получил малейшее
подозрение о том, что происходит около него. Даже накануне 17 мая, когда уже все двенадцать
Московских ворот были заняты воинами Шуйского, а городские чиновники ходили по домам с
тайным приказанием, чтобы все были готовы защищать церковь и царство и ожидали набата,

Лжедмитрий и все Поляки веселились на великолепном празднике, вовсе не думая о том, что
ожидало их на другой день.
Все они еще спали глубоким сном, как вдруг в четыре часа утра раздался звон набата во всей
Москве и народ побежал из домов на Красную площадь. Там его уже ожидали бояре и воеводы
в полном вооружении. Впереди всех был князь Василий Шуйский с мечом в одной руке и с
крестом в другой. По его знаку Спасские ворота в Кремле растворились, и вслед за ним туда
вошли бесчисленные толпы народа. Набожно приложился он в церкви Успения к образу
Божией Матери Владимирской и потом с жаром обратился к народу: «Во имя Божие идите на
злого еретика ! 176
» Этих немногих слов было достаточно для убеждения: тихие толпы, еще в
каком-то молчаливом ожидании шедшие за боярами, стали шумными, необузданными и с
яростью бросились во дворец. Но там еще не скоро нашли они того, кого искали. С первыми
ударами набата самозванец проснулся и в страхе, не зная на что решиться, видя, что уже и
храбрый друг и защитник его, Басманов, убит, не мог придумать ничего более, как выскочить в
окно. Несчастный злодей вывихнул себе ногу, разбил грудь и голову и упал прямо к стрельцам,
стоявшим на карауле в Житном дворе. Однако они не сделали ему ничего дурного, а, напротив,
слушая его уверения, что он истинный Дмитрий, убедили собравшийся к ним народ отнести
его к царице-инокине 177
и от нее удостовериться, точно ли он сын ее. Печальная государыня
была вызвана из кельи и торжественно объявила, что истинный царевич скончался на ее руках
в Угличе и что она молчала об этом во все царствование самозванца от одного страха к нему:
он угрожал тайно умертвить ее за одно неосторожное слово, сказанное против него. Царица
винила себя за свое малодушие, со слезами просила прощения у народа и показала ему
портрет маленького царевича: все увидели, что ни одна черта его ангельского лица не
походила на расстригу.
Объявление горестной матери решило судьбу обманщика. С него сорвали царскую одежду, еще
несколько минут расспрашивали, откуда он, и, не дослушав его рассказов, застрелили. Народ,
раздраженный такой неслыханной дерзостью, не скоро оставил в покое и его мертвое тело:
всякий, кто хотел, бил и колол его мечами, а потом чернь вытащила его из Кремля и положила
на Лобном месте с маской, дудкой и волынкой. Этим наши предки хотели показать склонность
самозванца к пляскам, шутовским забавам и музыке.
В то самое время, когда Отрепьев получил достойную награду за свои дела, его гордая супруга
и с ней вся ее свита были в ужасном положении: народ с яростью бегал во все дома, где только
думал найти Поляков, и везде убивал их. Марина скрылась в комнатах одной из своих
придворных дам и была оставлена живой только по просьбе бояр, которые спасли также и ее
отца, и Вишневецкого.
Семь часов продолжались убийства и смятение народа. Наконец, все утихло, и к вечеру того
же дня Москва была так спокойна, что чужестранцы, жившие в ней, не могли надивиться этой
быстрой перемене, тем более, что народ еще не имел царя и даже не знал, кто им будет.
Но эта неизвестность не была продолжительна. Сердца всех стремились к одному человеку, все
были уверены, что никто лучше умного князя Шуйского не может управлять Россией, и 19 мая,
на третий день после восстания, Василий Иоаннович уже был назван царем. Удивительно было
видеть Шуйского в эту торжественную минуту на Лобном месте — там, где за несколько недель
до этого он стоял, приговоренный к смерти! Какая чудная перемена! Тогда каждый старался
скрыть слезы и свое сострадание к несчастному, невинно осужденному князю; теперь каждый
думал только о том, чтобы показать ему свое усердие, каждый называл его избавителем
Русского царства. Тогда все боялись одного имени Дмитрия, хотя некоторые уже знали об
обмане; теперь тот же самый человек, устрашавший всех собой, лежал безжизненный, в

нескольких шагах от нового царя! Всякому позволено было шутить и насмехаться над ним.
Этого еще недовольно: и в самой земле не было места телу самозванца. Через три дня его
похоронили у большой дороги, за Серпуховскими воротами. Вдруг некоторые из суеверных
людей начали говорить, что видели какие-то ужасные чудеса над его могилой и что расстрига,
бывший, по их мнению, большим колдуном при жизни, наверно, будет вредить России своим
волшебством и после смерти. Итак, чтобы совсем избавиться от него, тело опять вынули из
земли, сожгли и, смешав с порохом, выстрелили им из пушки в ту сторону, откуда самозванец
пришел в Москву. Бедные Москвитяне думали, что с этим выстрелом далеко отлетят от них все
беды, причиненные злодеем.
Несчастное царствование Шуйского от 1606 до 1610 года
Едва ли какой-нибудь государь был несчастнее Василия Иоанновича! Все его добрые
намерения не имели успеха, все, что он думал сделать полезного для своих подданных, было не
понято ими; все, чем он хотел улучшить их состояние, было дурно принято ими. Например,
насмотревшись на ужасное тиранство времен Иоанна Грозного и Бориса Годунова, Шуйский
хотел избавить от него Русских на будущее время и дал им новые права и преимущества.
Но что же? Он угодил этим только тем боярам, которые были властолюбивы и желали
наслаждаться неограниченной свободой; все же прочие, привыкшие к самодержавной воле
своих государей и, может быть, испытавшие, как опасна излишняя власть вельмож, были
недовольны новыми постановлениями и говорили, что царь от страха к боярам дает им такую
волю. И сам народ, имея в течение одного года четвертого государя, уже не чувствовал
прежнего уважения к этому священному званию, и чтобы снова возвратить ему всю его
важность и достоинство, нужен был государь смелый, решительный, одаренный
необыкновенными способностями. Шуйский не имел их и отличался только чрезвычайной
твердостью в перенесении своих несчастий. К тому же он был очень скуп, не любил
веселостей, и два торжества, бывшие при нем — коронование и потом его свадьба с молодой
княжной Марией Петровной Буйносовой-Ростовской — праздновались так тихо, так скучно, что
нашлось много людей, которые пожалели о пышных и веселых пирах самозванца.
Однако все это не принесло бы много вреда Василию, если бы не было главной причины всех
его несчастий, истреблявшей всякое доброе расположение к нему Русских. Эта причина
заключалась в чрезмерной любви народа не только к самому Дмитрию, но даже к одному его
имени! Целый год царствования обманщика, унижение, испытанное при нем, наконец, мощи
святого младенца, перенесенные при Василии Иоанновиче из Углича в Москву и открыто
поставленные в церкви Михаила Архангела, еще недостаточно убедили легковерных, и почти
все они готовы были снова с радостью встретить первого пришельца, которому вздумалось бы
назвать себя Дмитрием. Успех же Отрепьева не мог не внушить и другим злодеям желания
подражать его дерзости. Итак, новые самозванцы стали являться в самом начале царствования
Шуйского. Опаснейший из всех их был тот, которого опять прислали нам Поляки. Эти наши
непримиримые враги, мстя Шуйскому за своих соотечественников, убитых в Москве вместе с
Отрепьевым, поклялись во что бы то ни стало отнять у него престол. Прежде всего они
старались сделать Василия ненавистным народу: увеличивали все его недостатки,
представляли в дурном свете все его хорошие качества, говорили даже, что он не может
называться законным государем, потому что выбран одной Москвой, а не всеми Русскими
областями. (Василий Шуйский был избран через два дня после мятежа в Москве. Узнав о его
избрании, все другие области охотно последовали примеру Москвы и присягнули ему как
законному государю.) Вместе с этим они распространили слух о том, что во время мятежа в
Москве был убит не Дмитрий, а один из придворных, походивший лицом на него; сам же он
успел уехать и скрывается теперь в Польше, у своей тещи, в Самборском замке. Люди

легкомысленные, всему верившие, ветреники, полюбившие беспрестанные перемены в
правлении, злодеи, надеявшиеся пользоваться такими переменами, с жадностью слушали эти
рассказы; нашлись даже дерзкие смельчаки, которые начали набирать войско и с ним
покорять города именем царя Дмитрия.
В числе таких особенно отличился князь Григорий Шаховский. Он в короткое время возмутил
всю землю Северскую и Рязанскую и составил войско из жителей изменивших городов, из
стрельцов, Казаков, боярских детей и даже крестьян, толпами приходивших под знамена
своего любимца Дмитрия. Подивитесь такому усердию, милые читатели, тем более, что еще
никто не видел этого нового самозванца и что одно имя его в течение года покоряло города и
целые области. Полякам трудно было найти человека, который согласился бы играть эту
опасную роль, и не раньше, чем через год нашелся такой: одни историки называют этого
второго обманщика Матвеем Веревкиным, бродягой и сыном какого-то священника; другие —
Жидом. С восторгом приняли его во всей южной России. Атаман Днепровских Казаков
Заруцкий и начальник Поляков пан Ряжинский — друзья первого самозванца, знавшие
наверное, что он был убит, не стыдились служить и второму, как истинному царевичу. Они оба
доставляли ему каждый день новых воинов: к Заруцкому приходили Казаки; к Ряжинскому —
богатые паны со своими отрядами. С такими