Коган Л.Е., Лёзов C.В. Аккадский язык

Формат документа: pdf
Размер документа: 0.66 Мб




Прямая ссылка будет доступна
примерно через: 45 сек.



  • Сообщить о нарушении / Abuse
    Все документы на сайте взяты из открытых источников, которые размещаются пользователями. Приносим свои глубочайшие извинения, если Ваш документ был опубликован без Вашего на то согласия.

АККАДСКИЙ ЯЗЫК
Л.Е. Коган, C.В. Лёзов
AККАДСКИЙ ЯЗЫК
1.1.0. Общие сведения.
1.1.1. Аккадский язык (А.я.) — принятое в современной научной литературе обо-
значение семитского языка древней Месопотамии (англ. Akkadian, нем. das Ak-
kadische, франц. l’akkadien), восходящее к лингвониму akkadû (также в форме жен-
ского рода akkadītu), хорошо засвидетельствованному начиная со старовавилонского
периода. Прилагательное akkadû произведено от географического названия Аккад
(Akkade), обозначавшего столицу Саргоновской империи (2350–2170 гг. до н. э.). В
конце III и первой половине II тыс. до н. э. понятие «страна Аккад» (шум. KI.URI, ак-
кад. *māt akkadim) ассоциировалось с центральномесопотамским ареалом (гг. Киш,
Сиппар, Вавилон), который, вероятно, осмысливался древними как исконно семито-
язычный. Бытование лингвонима akkadû в позднейшие периоды, спустя многие сто-
летия после падения Саргоновской династии, свидетельствует о его глубокой укоре-
ненности в обиходе, обусловленной огромным влиянием Саргоновской («Аккад-
ской») династии на последующий ход месопотамской истории. В европейской
научной литературе данное обозначение стало активно употребляться на рубеже
XIX–XX вв., а к середине XX в. стало доминирующим. В ранних работах по А.я. он
обычно назывался ассирийским, позднее ассиро-вавилонским (или вавилоно-асси-
рийским). Употребление этих обозначений связано с тем, что в период становления
ассириологии специалистам были доступны главным образом тексты новоассирий-
ской эпохи. Некогда широко распространенные, в современной литературе эти обо-
значения используются лишь спорадически, главным образом в силу традиции (так,
один из двух основных словарей А.я., выходящий в Чикаго, называется “The Assyrian
Dictionary of the Oriental Institute”). Кроме того, весь комплекс наук, изучающих кли-
нописную цивилизацию, по традиции продолжает называться ассириологией.
1.1.2. А.я. является единственным представителем восточной ветви семитской
языковой семьи.
1.2.0. Лингвогеографические сведения.
1.2.1. С начала II тыс. до н. э. письменный А.я. функционирует в виде двух диалек-
тов — ассирийского и вавилонского. Истоки этого противопоставления, также как и
общая диалектная картина более ранних периодов истории А.я., остаются предметом
дискуссии. Первые свидетельства об А.я. восходят к Раннединастическому периоду
IIIa (XXVI в. до н. э.) и проистекают из шумерских текстов, обнаруженных при рас-
копках городищ Фара (древний Шуруппак) и Абу-Салабих (древнее название не ус-
тановлено). Первую группу свидетельств, дошедших от этого периода, составляют
засвидетельствованные в шумерских текстах аккадские лексические заимствования:
MA.NA ‛мина (мера веса)’ < аккад. manāàum, DAM.GÀRA ‛торговый агент’ < аккад.
tamkārum, NA.GADA ‛пастух’ < аккад. nāḳidum, SA
12.RIG 7 ‛посвящать’ < аккад. šarākum,
PA
4.ŠEŠ ‛класс жрецов’ < аккад. pašīšum, MAŠ.GAG.EN ‛мушкенум (социальный

Аккадский язык 114
класс)’ < аккад. muškênum (вероятно, из незасвидетельствованной архаичной формы
*maškaààinum). Сходные примеры обнаруживаются в несколько более поздних ста-
рошумерских текстах из г. Лагаш (DAM.ḪA.RA ‛битва’ < аккад. tamḫārum, DA.RÍ ‛веч-
ный’ < аккад. dārīum). Эти формы, записанные слоговым образом уже в середине III тыс.
до н. э., являются единственными надежными доказательствами лексического влия-
ния А.я. на шумерский в архаические периоды (в то время как общее количество ак-
кадизмов в шумерском языке исчисляется многими десятками, слоговые чтения для
соответствующих логограмм, как правило, известны лишь из довольно поздних пери-
одов, когда шумерский язык был уже мертвым; прямых свидетельств в пользу того,
что те же чтения существовали в более ранние периоды, чаще всего нет). Вторую
группу свидетельств составляют обнаруженные в текстах из Фары и Абу-Салабиха
семитоязычные имена собственные (2–3 % от общего количества в текстах из Фары и
до 40 % в текстах из Абу-Салабиха), многие из которых можно довольно надежно
квалифицировать как аккадские. Наконец, характер употребления некоторых логограмм
и другие орфографические особенности этих текстов показывают, что создавшие их
писцы были по крайней мере знакомы с семитским (вероятно, аккадским) языком.
Уже в некоторых хозяйственных текстах из Абу-Салабиха встречаются отдельные
аккадские слова (предлог in ‛в’, союз u ‛и’, числительные miàat ‛сто’, līm ‛тысяча’),
что позволяет с определенной долей осторожности считать эти документы написан-
ными по-аккадски с большим количеством шумерских логограмм. Более обширные
корпусы документов, надежно квалифицируемых как аккадские, происходят из г. Мá-
ри на среднем Евфрате, где было обнаружено несколько десятков административных
документов и посвятительных царских надписей досаргоновской эпохи. Большинст-
во надписей несколько моложе периода Фары, однако некоторые считаются совре-
менными ему или даже немного более древними; датировка административных тек-
стов остается не вполне ясной, тем не менее их принадлежность досаргоновскому пе-
риоду не вызывает сомнений. Все эти тексты невелики по объему и записаны в
основном логографически, так что объем содержащейся в них лингвистической ин-
формации об А.я. очень мал. Имеющихся данных, однако, вполне достаточно для то-
го, чтобы утверждать, что язык этих текстов является восточносемитским и что он
относительно близок позднейшему аккадскому. Об этом свидетельствуют такие на-
дежно выделяемые элементы, как предлоги ana и iš ‛для’, in ‛в’, аšti ‛от’, союз u ‛и’,
относительное местоимение šu ‛который’, местоименная энклитика 3-го лица единст-
венного числа -šu (знак ŠUD). Особенно характерны обнаруженные в администра-
тивных текстах термины NAB-ra-ru и nap-ga-ú, не вполне ясные по значению, но яв-
но демонстрирующие типичный для А.я. переход именного префикса ma- в na- при
лабиальном согласном в составе корня. В середине 1990-х гг. хозяйственные доку-
менты досаргоновской эпохи были обнаружены также при раскопках городища
Телль-Байдар в Северной Сирии (датируются издателями примерно 2400 г. до н. э.). В
этом сравнительно небольшом архиве обнаруживается некоторое количество семит-
ских (с большой вероятностью, аккадских) слов и показателей (предлоги adi, al, ašti,
in, iš, šīn; вводящая прямую речь частица enma, числительные miàat ‛сто’ и līm
‛тысяча’, относительное местоимение šu, отдельные именные и глагольные формы:
tīnātim ‛фиги’, yūbilā ‛они двое принесли’). Отдельные аккадские слова (в основном
предлоги, относительное местоимение šu и т. п.) встречаются в нескольких досарго-
новских надписях и документах из других городов Месопотамии. Наконец, согласно
распространенному в современной ассириологии представлению, семитские слова и

Л.Е. Коган, C.В. Лёзов. Aккадский язык 115
формы, обнаруженные в текстах из г. Эбла, принадлежат раннему периферийному
диалекту А.я.
Описанная ситуация должна, вероятно, интерпретироваться в том смысле, что А.я.
в досаргоновскую эпоху был родным для большей части населения Центральной и
Северной Месопотамии, но официального статуса не имел и обладал крайне ограни-
ченным письменным узусом. Эта картина радикально изменилась с основанием Сар-
гоновской державы (2334 г. до н. э.). А.я. принимает функции, во многом эквива-
лентные атрибутам официального языка: на нем ведется административная перепис-
ка и составляются хозяйственные документы. Кроме того, на А.я. создаются царские
надписи, подчас довольно пространные и лингвистически информативные. Литера-
турные тексты на А.я. в этот период составлялись редко (в этой сфере шумерский
язык в полной мере сохранял свои позиции), однако некоторые примеры такого рода
известны (например, любовное заклинание MAD V 8, по праву считающееся одним
из наиболее выдающихся памятников месопотамской литературы). Степень распро-
страненности А.я. в устном обиходе в эту эпоху оценить трудно. Принято считать,
что Центральная и Северная Месопотамия были полностью аккадоязычны, в то вре-
мя как на юге А.я. использовался главным образом как язык администрации. Опреде-
ленное представление о языковой ситуации можно получить из анализа саргоновских
эпистолярных документов из Южной Месопотамии. Письма на шумерском языке со-
ставляют около двух третей дошедшего отсюда эпистолярного корпуса, при этом в
подавляющем большинстве случаев как отправитель, так и получатель носит шумер-
ское имя. Напротив, отправители аккадских писем почти всегда имеют аккадские
имена, а большинство их получателей — шумерские. Таким образом, при общем до-
минировании шумерского языка достаточное знакомство с А.я. или даже шумеро-
аккадское двуязычие должно было быть относительно широко распространено, по
крайней мере в административных кругах. Палеография, орфография и язык сарго-
новских документов представляют собой унифицированную систему, по всей веро-
ятности явившуюся результатом сознательного реформирования. Не вызывает со-
мнений, что одной из его целей было приспособление шумерской клинописной сис-
темы письма для более точной и последовательной передачи фонем аккадского языка
(по-видимому, желательной в его новом статусе языка администрации). В последо-
вавший за падением Саргоновской династии новошумерский период шумерский язык
вновь становится доминирующим в письменном обиходе в Южной Месопотамии
(откуда происходит бóльшая часть дошедших до нас текстов этого периода), а упот-
ребление А.я. в этом качестве сводится к минимуму. Cостоящие из многих тысяч
шумероязычных документов новошумерские архивы содержат лишь считаные тек-
сты на А.я. (административные и правовые документы, письма, царские надписи, за-
клинания). В то же время устное употребление А.я. на юге Месопотамии могло не-
сколько расшириться. Об этом говорит, вероятно, присутствие определенного коли-
чества аккадизмов в шумерском языке этой эпохи (ḪA.ZA.NÚM ‛градоначальник’,
GI.RA.NÚM ‛ритуальный плач’, названия пород мелкого рогатого скота A.LUM и
KIR.RU.UM и др.), а также множество аккадских собственных имен, встречающихся
в новошумерских документах.
Своеобразная форма письменного А.я. сложилась на рубеже III и II тыс. до н. э. в
ареале г. Мари. Немногочисленные свидетельства о ней содержатся в хозяйственных
документах так называемого периода наместников-шакканакку из гг. Мари и Туттуль
и, отчасти, в найденных в Мари надписанных моделях печени, которые использова-

Аккадский язык 116
лись для гаданий. Этот языковой тип был бесследно вытеснен из письменного оби-
хода в старовавилонский период, когда в Мари было введено использование стандар-
тизованного общемесопотамского старовавилонского диалекта (по-видимому, в раз-
новидности, происходящей из г. Эшнунна).
Характер генетической связи между ранними формами А.я. является ключевой
проблемой его ранней истории. Так как досаргоновские тексты почти не содержат
лингвистической информации об А.я., то речь идет в основном о соотношении асси-
рийского и вавилонского диалектов с языком текстов периода Саргонидов и эпохи
III династии Ура (2112–2002 гг. до н. э.). Согласно доминировавшей до последнего
времени точке зрения, единый староаккадский диалект является общим языком-
предком, который в начале II тыс. распался на ассирийский и вавилонский диалекты.
Эта точка зрения оспаривается рядом видных ассириологов (в первую очередь
O. Вестенхольцем и В. Зоммерфельдом). Как показал Зоммерфельд, некоторые из
специфических черт саргоновского диалекта свойственны позднейшему вавилонско-
му, а некоторые другие — ассирийскому. К первым относятся, например, формы ин-
финитива пород D и Š šuprusum и purrusum (vs. šaprusum и parrusum в ассирийском)
и наличие в показателе прекатива гласных u и i в тех позициях, где ассирийские диа-
лекты демонстрируют а и u. Ко вторым следует относить нейтрализацию противо-
поставления генитива и аккузатива у личных местоимении 2-го и 3-го лица множест-
венного числа (-šunu vs. -šunu/-šunūti в вавилонском) и характер основы статива по-
роды Gt во множественном числе (pitaḳd- vs. pitḳud- в вавилонском). По мнению
Зоммерфельда, сочетание этих изоглосс в А.я. Саргоновской эпохи характеризует его
как особый племенной диалект основателя династии, его потомков и ближайших
сподвижников (многие из которых были высокопоставленными писцами, т. е. факти-
чески авторами дошедших до нас документов). Этот диалект не был тождествен раз-
говорному А.я., распространенному в ту эпоху на большей части Месопотамии, и
вышел из употребления сразу после гибели Аккадской династии. Проявления под-
линного разговорного А.я., возможно, отмечаются в некоторых хозяйственных доку-
ментах, по тем или иным причинам составленных вне рамок принятого в Саргонов-
скую эпоху официального узуса. Как полагает Зоммерфельд, именно этот разговор-
ный язык является предшественником А.я. новошумерской эпохи и в конечном счете
предком старовавилонского диалекта. Таким образом, вавилонский диалект (в отли-
чие от ассирийского) оказывается засвидетельствованным уже в III тыс. до н. э.
Две диалектные формы А.я. — вавилонская и ассирийская — существенно раз-
личаются фонологически и морфологически (лексические различия, несомненно на-
личествовавшие, остаются слабо исследованными). Подробный сравнительный ана-
лиз специфических ассирийских черт см. в статье «Староассирийский диалект» в
наст. издании. Важнейшие этапы развития обоих диалектов могут быть охарактери-
зованы следующим образом (согласно ассириологической традиции, понятие «диа-
лект» употребляется ниже не только по отношению к ассирийской и вавилонской
формам А.я в целом, но и к каждому из основных хронологических этапов развития
этих форм).
С т а р о в а в и л о н с к и й диалект — основной письменный язык Месопота-
мии и ее периферии в первой половине II тыс. до н. э. Десятки тысяч текстов на этом
диалекте охватывают практически все возможные литературные и нелитературные
жанры месопотамской письменности (письма, юридические, хозяйственные и адми-
нистративные документы, царские надписи, законы, записи гаданий, эпические про-

Л.Е. Коган, C.В. Лёзов. Aккадский язык 117
изведения, заклинания, ритуалы). Высокоунифицированный и прекрасно засвиде-
тельствованный памятниками, старовавилонский диалект традиционно составляет
основу научного изучения и преподавания А.я. Настоящее описание также построено
на старовавилонском материале. Не вызывает сомнения, что разговорный А.я. старо-
вавилонской эпохи существовал в виде нескольких диалектов, однако различия меж-
ду ними в дошедших до нас памятниках отражены непоследовательно и слабо изуче-
ны. Существенный вклад в исследование старовавилонской диалектологии внес
А. Гётце, который выделял (главным образом, по орфографическим признакам) две
крупных диалектных зоны: северную (Вавилон, Сиппар) и южную (Ларса, Ур). «Кри-
терии Гётце» (например, передача /pi/ через знак PI на юге и знак BI на севере) до сих
пор применяются при установлении происхождения старовавилонских текстов, хотя
многие из них несовершенны и нуждаются в уточнении.
С р е д н е в а в и л о н с к и й диалект, использовавшийся в Вавилонии Кассит-
ского периода, относительно слабо документирован (известны письма, хозяйствен-
ные документы, надписи на межевых камнях-кудурру и др.). В качестве литературно-
го языка он использовался также в Ассирии.
Н о в о- и п о з д н е в а в и л о н с к и й диалекты были распространены в Ва-
вилонии в I тыс. до н. э. (в качестве условной хронологической границы между ними
обычно выбирают 625 г. до н. э., время падения Ассирийской державы). Представле-
ны значительным количеством писем и хозяйственных документов.
С т а р о а с с и р и й с к и й диалект — обиходный язык жителей г. Ашшура и
прилегающих территорий первой половины II тыс. до н. э. — представлен более чем
20 тыс. табличек, происходящих главным образом из ассирийской торговой колонии
Каниш в Восточной Анатолии (некоторое количество документов происходит из
других городов Малой Азии, а также из самого Ашшура). Подавляющее большинст-
во староассирийских текстов — разного рода коммерческие документы, в том числе
письма. Известны также немногочисленные царские надписи и заклинания.
Среднеассирийский диалект Ассирийского царства второй половины
II тыс. до н. э. представлен письмами, хозяйственными документами, «гаремными
эдиктами», а также сводом Среднеассирийских законов.
Н о в о а с с и р и й с к и й диалект — обиходный язык Ассирии в I тыс. до н. э.,
от которого дошло значительное количество писем и документов.
1.3.0. Социолингвистические сведения.
1.3.1. Статус, близкий к современному понятию официального языка, А.я. впервые
приобрел в эпоху Саргоновской династии, когда староаккадский (саргоновский) диа-
лект был введен в качестве языка царской администрации. В новошумерский период
этот статус утрачивается и восстанавливается в начале II тыс. до н. э. С этого момен-
та А.я. является основным письменным языком Месопотамии (более или менее ши-
рокое использование шумерского языка характерно лишь для некоторых типов тек-
стов, в основном религиозного характера). Такое положение сохраняется до середи-
ны I тыс. до н. э., когда с А.я. начинает конкурировать арамейский язык, постепенно
вытесняющий его из официальной сферы. В то время как вавилонский диалект упо-
треблялся во всех коммуникативных сферах, письменное использование ассирийско-
го диалекта было почти всегда связано с практическими нуждами (письма, хозяйст-
венные документы и т. д.). В качестве литературного языка в Ассирии обычно ис-
пользовался вавилонский диалект, благодаря чему ассирийскому ареалу почти всегда
была свойственна диглоссия. В то же время тенденция к жанрово-стилистической

Аккадский язык 118
стратификации была свойственна и самому вавилонскому диалекту в разные перио-
ды. Так, уже в старовавилонский период сложился архаичный (в значительной степе-
ни скорее архаизированный) литературный стиль, свойственный некоторым жанрам
художественных произведений («гимно-эпический диалект»). В более поздние пе-
риоды старовавилонские литературные образцы продолжали использоваться при
создании новых литературных произведений, что привело к формированию особой
литературной формы языка (традиционное ассириологическое обозначение — «мла-
довавилонский диалект», англ. Standard Babylonian), отличного от нелитературных
вавилонских диалектов тех же эпох. Высоко стандартизованный язык царской канце-
лярии (отраженный, например, в эпистолярном корпусе Хаммурапи и Самсуилуны)
не мог не отличаться от многочисленных локальных разновидностей разговорного
языка. Таким образом, языковая ситуация внутри Вавилонии также характеризова-
лась разными формами диглоссии.
В качестве языка администрации и культуры А.я. нередко использовался за преде-
лами Месопотамии. Уже в начале II тыс. до н. э. засвидетельствовано его употребле-
ние как письменного средства на западной и, в меньшей степени, восточной (Элам)
периферии месопотамской цивилизации (в последнем случае употребление А.я. из-
вестно и в III тыс. до н. э.). Наиболее ярким свидетельством такого рода являются
клинописные архивы г. Мари, состоящие из многих тысяч документов на старовави-
лонском диалекте, который, по всей видимости, не был родным для значительной
части авторов текстов и их адресатов. Всестороннее развитие этой практики прихо-
дится на вторую половину II тыс. В этот период А.я. более или менее широко ис-
пользуется в таких иноязычных центрах (регионах), как Алалах, Угарит, Эмар, Нузи,
Хеттское царство. Особое место здесь занимает уникальный по своей специфичности
аккадско-ханаанейский идиом, на котором составлены царские письма из Палестины,
обнаруженные в архивах из Эль-Амарны (см. статью «Ханаанейские языки» в наст.
издании).
В историческую эпоху исконным ареалом распространения А.я. следует считать
северную и центральную Месопотамию. С начала II тыс. до н. э. он постепенно охва-
тывает всю территорию Двуречья.
1.3.2. Тенденция к стандартизации письменного А.я. проявилась уже в Саргонов-
ский период и в целом сохранялась на всем протяжении его истории. Ярким приме-
ром высокого уровня унификации А.я. в старовавилонский период являются царские
надписи и письма эпохи Хаммурапи и Самсуилуны (1792—1712 до н. э.).
1.3.3. Высокая степень стандартизации, присущая многим текстовым корпусам на
А.я., указывает на то, что в какой-то форме он должен был преподаваться в месопо-
тамских писцовых школах. В пользу этого говорит также широкое использование ли-
тературных форм А.я., явно не тождественных современным им разговорным фор-
мам (ср. сообщение новоассирийского царя Ашшурбанапала о том, что он был спо-
собен читать не только малопонятные шумерские произведения, но и «тексты...
аккадский язык которых труден для интерпретации»: akkadû ana šutēšuri ašṭu). Пер-
вое упоминание об изучении аккадских текстов в школе восходит, по-видимому, уже
к эпохе царя III династии Ура Шульги (2094–2047 гг. до н. э.). В то же время совре-
менная ассириология практически не располагает непосредственными свидетельст-
вами о преподавании А.я. языка как такового (а не только написанных на нем тексто-
вых образцов). Возможно, А.я. в школах уделялось меньше внимания, чем шумер-

Л.Е. Коган, C.В. Лёзов. Aккадский язык 119
скому, о преподавании которого имеется большой свод источников. В связи с этим
отметим, что наряду с десятками одноязычных шумерских и шумерско-аккадских
лексических списков (одного из основных компонентов обучения писцов) до нас до-
шел лишь один аккадско-аккадский «толковый» словарь (malku-šarru).
А.я. стал известен современной науке в середине XIX в., когда усилиями ряда ис-
следователей (Г.К. Роулинсон, Э. Хинкс, Ж. Оппер) были интерпретированы первые
известные европейцам тексты на А.я. С этого момента аккадские исследования неиз-
менно являлись наиболее быстроразвивающейся областью семитологии, бурный про-
гресс которой связан с именами таких выдающихся исследователей, как Ф. Делич,
Г. Циммерн, А. Унгнад, Б. Мейснер, В. фон Зоден (Германия), Ф. Тюро-Данжен (Фран-
ция), Ф.Р. Краус (Нидерланды), Б. Ландсбергер, А.Л. Оппенхейм, А. Гётце, И. Гельб
(США). Видное место в этом ряду занимает выдающийся отечественный ассириолог
И.М. Дьяконов, труды которого сыграли важную роль в формировании современных
представлений об истории А.я. в сравнительно-семитологическом и афразийском
контексте. Своеобразной кульминацией истории исследования А.я. в XX в. явились
два лексикографических проекта: “Akkadisches Handwörterbuch” В. фон Зодена и
коллективный труд многих американских и европейских исследователей “The As-
syrian Dictionary of the Oriental Institute of the University of Chicago” (не завершен).
В настоящее время лингвистические исследования А.я. осуществляются в первую
очередь в Германии и США; значительный вклад в его изучение вносят также уче-
ные Нидерландов, Италии, Франции, Израиля. Основным центром изучения и препо-
давания А.я. в России является С.-Петербург (Восточный факультет СПбГУ, Ин-
ститут востоковедения РАН, Государственный Эрмитаж). В Москве А.я. в качест-
ве основного предмета преподается в Институте восточных культур и античности
Российского государственного гуманитарного университета.
1.4.0. Практически на всем протяжении истории А.я. для записи текстов на нем
использовалась слоговая клинопись с бóльшим или меньшим (в зависимости от пе-
риода и типа текста) количеством шумерских идеограмм. Лишь от позднейших пе-
риодов (согласно различным датировкам, со II в. до н. э. по II в. н. э.) до нас дошло
около 15 табличек, содержащих аккадские слова и фразы, записанные греческим ал-
фавитом (в основном фрагменты лексических списков и литературных произведе-
ний). Западносемитские алфавиты для записи текстов на А.я. практически никогда не
использовались (точно так же слоговая клинопись обычно не применялась для запад-
носемитских языков).
Тексты старовавилонского периода записаны в основном слоговым способом, ко-
личество идеограмм и частотность их употребления относительно невысоки. Силла-
бограммы обозначают слоги четырех типов: V, VC, CV и CVC, такие как A, I, UB,
IM, BA, ZI, KAL, LUM (такого рода сочетания заглавных букв традиционно исполь-
зуются для обозначения клинописных знаков в тех случаях, когда конкретная сил-
лабическая или логографическая интерпретация невозможна или не является необ-
ходимой). Большинство слоговых знаков СVC в старовавилонской орфографиче-
ской практике довольно мало употребительны. Сочетания знаков (C)VC + V(C) не
используются для передачи звуковых последовательностей /(C)VCV(C)/: /para/ запи-
сывается как PA-RA, но не как PAR-A (записи второго типа — так называемые «ло-
маные написания» — используются для обозначения имеющегося перед гласным
гортанного взрыва: /par-àa/). То же относится к сочетаниям (C)V
1-V 2(C), где V 1 и

Аккадский язык 120
V2 — разные гласные (ŠA-IM = /šāàim/). Для передачи согласного w в сочетании с
любым гласным (/wa/, /wi/, /wu/, /aw/, /iw/, /uw/) используется один и тот же знак (PI),
что позволяет говорить о присутствии в слоговой системе аккадской письменности
своеобразного элемента консонантно-алфавитного письма. Сходная картина наблю-
дается при передаче начальнослогового y (IA = /ya/, /yu/, /yi/) и конечнослогового ḫ
(AH = /aḫ/, /uḫ/, /iḫ/).
Один и тот же слог в аккадской слоговой клинописи может обозначаться разными
знаками. В транслитерации одинаковые чтения разных знаков традиционно помеча-
ются знаками акута, грависа и нижними индексами: U, Ú (или U
2), Ù (или U 3), U 4
и т. д. (выбор индекса обусловлен частотностью употребления того или иного знака в
данном значении). В старовавилонской орфографии обозначение одного и того же
слога разными знаками распространено относительно слабо: в рамках одного тексто-
вого корпуса слоги передаются в основном единообразно.
Один и тот же клинописный знак может иметь несколько слоговых значений, как
фонетически близких, так и совершенно различных: BI = bi, pí, KI = ki, ḳí, RI = ri, tal,
Ú = ú, šam. Для старовавилонской орфографии обычна лишь полисемия первого ти-
па; полисемия второго типа встречается гораздо реже, чем в некоторые другие пе-
риоды.
Не все консонантные и вокалические противопоставления находят регулярное от-
ражение в клинописи. В области консонантизма слабо противопоставлены глухие,
звонкие и эмфатические согласные из одной триады смычных (чаще всего эмфатиче-
ский согласный не отличается на письме либо от звонкого, либо от глухого). Так, на-
пример, орфография Законов Хаммурапи не различает /bu/ и /pu/ (BU), /ki/ и /ḳi/ (KI),
/at/, /ad/ и /aṭ/ (AD) и др. В более поздние периоды консонантные противопоставления
в начальнослоговой позиции стали выражаться регулярнее и четче, в то время как
почти все знаки VC остались многозначными.
Консонантная геминация (обозначающаяся соположением знаков с одинаковыми
конечным и начальным согласными: UM-MA /umma/) во все периоды выражается
факультативно, но с явной тенденцией к постепенному расширению этой практики
(удвоение w, y и à на письме обычно не обозначается).
В области вокализма слабо противопоставлены слоги с i и е, которые в старовави-
лонский период различаются лишь при t, š, m, n в начальнослоговой позиции и при l,
n и š в конце слога. Как правило, в клинописи не противопоставлены краткие и дол-
гие гласные; лишь сверхдолгие гласные регулярно передаются так называемым
«полным написанием» (scriptio plena), особенно в конечной позиции: BA = /ba/ или
/bā/ vs. BA-A = /bâ/.
Идеограммы могут сопровождаться постпозитивными и препозитивными детер-
минативами (
GIŠ GIGIR = narkabtum ‛колесница’, Á MUŠEN = erûm ‛орел’), а также сил-
лабограммами, выступающими как фонетический комплемент (обычно постпозитив-
ными: A.ŠÀ-lum = eḳlum ‛поле’).
Аккадские тексты издаются в клинописи и латинской транслитерации. Кроме того,
в научной литературе (в первую очередь лингвистической) используется так на-
зываемая аналитическая транскрипция, или нормализация, отражающая представ-
ления ассириологов о фонетической картине, стоящей за той или иной последо-
вательностью клинописных знаков. Соответствия между этими тремя системами
передачи могут быть проиллюстрированы следующим примером (СН § 43):

Л.Е. Коган, C.В. Лёзов. Aккадский язык 121
Клинопись Транслитерация Аналитическая
транскрипция Перевод
šum-ma A.ŠÀ-am

la i-ri-iš-ma

it-ta-di

ŠE ki-ma i-te-šu

a-na be-el A.ŠÀ

i-na-ad-di-in šumma eḳlam

lā īriš-ma

ittadi

šeàam kīma itêšu

ana bēl eḳlim

inaddin Если поле

он не обработал и

забросил,

зерно подобно
своим соседям
хозяину поля

он отдаст.
Внешний вид клинописных знаков сильно различается в зависимости от периода,
диалекта, материала, на котором написан текст (камень или глина), и многих других
факторов. Ниже приводятся некоторые примеры соответствий между старовавилон-
скими монументальными, старовавилонскими курсивными и новоассирийскими
формами знаков:

Знак Ст.-вав. монументальный Ст.-вав. курсивный Новоассирийский
GA

EL
NAM


1.5.0. Согласно общепризнанной периодизации, история А.я. подразделяется сле-
дующим образом. Древнейший этап развития А.я. (примерно с середины III и до на-
чала II тыс. до н. э.) называют староаккадским. Начиная примерно с 1950 г. до н. э.
вводится раздельная периодизация для ассирийского и вавилонского диалектов, в
каждом из которых выделяют три периода — старый, средний и новый. Соответст-
венно, по хронологическим и географическим критериям выделяются шесть основ-
ных форм А.я.: старовавилонский (1950–1530 гг. до н. э.) и староассирийский (1950–
1750 гг. до н. э.), средневавилонский (1530–1000 гг. до н. э.) и среднеассирийский
(1500–1000 гг. до н. э.), нововавилонский (1000–625 гг. до н. э.) и новоассирийский
(1000–600 гг. до н. э.); см. подробнее 1.2.1. Поскольку вавилонский диалект просуще-
ствовал дольше ассирийского, для него выделяется еще один, поздневавилонский,
период (625 г. до н. э. — 100 гг. н. э.). Для некоторых из форм А.я. существует более
дробная периодизация. Так, староаккадский период обычно делят на досаргоновский,
cаргоновский и период III династии Ура. Несколько этапов выделяют и в старовави-
лонском периоде: «классический старовавилонский» эпохи Хаммурапи и Самсуилу-
ны противопоставляют как более ранним текстам времени династий Исина и Ларсы и
первых царей Вавилонской династии (раннестаровавилонский), так и поздним тек-

Аккадский язык 122
стам, близким к периоду упадка этой династии (позднестаровавилонский). Кроме то-
го, выделяют особую форму языка архаических документов из Эшнунны (по Р. Уай-
тингу, «архаический старовавилонский»).
1.6.0. Согласно общепринятой точке зрения, начиная с дописьменной эпохи и
вплоть до рубежа III и II тыс. до н. э., А.я. находился под сильным шумерским влия-
нием. Поскольку прослеживается также обратное влияние, некоторые исследователи
говорят о шумеро-аккадском языковом ареале или даже языковом союзе. В то же
время корректное описание структурного воздействия шумерского языка на аккад-
ский сталкивается с рядом серьезных трудностей. Шумерский язык генетически изо-
лирован, вследствие чего данные внешнего сравнения, обычно позволяющие устано-
вить, является тот или иной языковой феномен архаизмом или инновацией, полно-
стью отсутствуют. Кроме того, по объективным причинам шумерский язык
(особенно ранние стадии его развития) остается довольно слабо изученным. В случае
с А.я. внешнее сравнение возможно, однако значение его довольно ограниченно. А.я.
является единственным представителем восточносемитской ветви, рано отделившей-
ся от остальных семитских языков, поэтому ему не присущи многие из типичных за-
падносемитских черт и, наоборот, свойственны явления, для западносемитских язы-
ков не характерные. Вследствие этого специфические черты А.я. могут объясняться
либо как результат внешнего (например, шумерского) влияния, либо как глубокие
архаизмы, утраченные в западносемитской ветви. При выборе между этими возмож-
ностями большое значение имеют данные несемитских афразийских языков, к сожа-
лению, недостаточно хорошо изученных. Не cвободны от трудностей и историко-
географические аспекты данной проблемы. Так, в историческую эпоху шумерский
язык был распространен лишь на юге Месопотамии, в то время как Центральное и
Северное Двуречье выглядят полностью семитоязычными. Массовая аккадизация
Южной Месопотамии началась не раньше рубежа III и II тыс. до н. э. Таким образом,
гипотетическое субстратное воздействие шумерского языка на аккадский должно
было быть явлением, довольно ограниченным во времени и пространстве. Оно не
могло затронуть хронологически более ранние и географически более отдаленные
формы А.я. (саргоновский, ассирийский), если только не считать, что в дописьмен-
ную эпоху шумерский язык был распространен гораздо дальше на север (что, по
мнению большинства исследователей, маловероятно). Нельзя исключать, что харак-
тер шумерского влияния на А.я. был скорее адстратным, чем субстратным, однако в
этом случае остается открытым вопрос, могло ли адстратное влияние быть столь ин-
тенсивным, чтобы повлечь за собой довольно глубокие структурные преобразования
и массовые лексические заимствования.
Среди относительно убедительных примеров структурного влияния шумерского
языка на аккадский можно упомянуть следующие (по Д.О. Эдцарду, У. Педерсену и
М.П. Штреку):
— утрата противопоставления по роду у личных глагольных форм 3-го лица пре-
фиксальных спряжений (не затронуло саргоновский и ассирийский диалекты);
— употребление основы презенса (а не претерита-юссива, как в западносемитских
языках) для выражения запрета (ср. шум. NA + основа marû);
— широкое и продуктивное употребление суффикса абстрактных имен -ūtum (эк-
вивалент шум. NAM-);
— присутствие элементов шестидесятиричной системы счисления;
— нейтральный порядок слов в простом предложении SOV (вместо VSO, типич-
ного для западносемитских языков).

Л.Е. Коган, C.В. Лёзов. Aккадский язык 123
Другие гипотетические примеры, встречающиеся в литературе (падение ларинга-
лов, вокалическая синкопа, заимствование показателя терминатива -iš из шум.
-(E)Š(E) или контаминация исконного семитского показателя с этим последним, воз-
никновение притяжательных прилагательных типа yûm ‛мой’, возникновение катего-
рий перфекта и вентива, использование суффикса -u(ni) как показателя синтаксиче-
ской зависимости предиката, распространение суффиксального спряжения на суще-
ствительные, относительно высокая частотность словосложения), разнятся по
степени убедительности и нуждаются в дополнительном исследовании.
Помимо шумерского, единственным языком, оказавшим определенное структур-
ное влияние на А.я., является арамейский, контакты с которым восходят к началу
I тыс. до н. э. и интенсифицируются к его середине. Конкретные аспекты этого влия-
ния (проявляющегося как в новоассирийских и нововавилонских текстах, так и в
младовавилонских литературных произведениях) изучены слабо, а его значение по-
разному оценивается исследователями. Среди отмечающихся в литературе явных или
вероятных грамматических арамеизмов можно упомянуть:
— использование при именах определенного артикля -āà;
— использование в префиксальном спряжении форм 3-го лица единственного чис-
ла женского рода на t- (в классическом вавилонском формы женского рода вытесне-
ны формами мужского рода);
— употребление формы iprus в функции юссива (вм. аккадского прекатива liprus);
— употребление предлога ana при прямом дополнении (калька с арам. lə-): ana...
ilāni tiklīya... amḫur-šunūti ‛я умолял... богов, помощников моих’ (ABL 77:62 cл.;
предлог ana в сочетании с местоименной репризой прямого объекта -šunūti);
— постановка предиката на первое место в предложении;
— появление гибридных аккадско-арамейских форм, таких как (i)binna ‛дай!’
(арам. hib + аккад. inna < idnam) и lapan ‛перед’ (арам. lə- + аккад. pan).
Другие иноязычные влияния ограничены периферийными ареалами и касаются
лишь отдельных диалектов и периодов.
2.0.0. Лингвистическая характеристика.
2.1.0. Фонологические сведения.
2.1.1. Фонемный состав.
Согласные
По месту образования По способу
образования Лаби-
альные Ден-
тальныеАльвео-
лярные Пала-
тальные Веляр-
ные Уву-
лярные Ларин-
гальные
Гл. p t k à
Зв. b d g Смычные
Эмф. ṭ ḳ
Гл. s š ḫ
Зв. z Шумные Щелевые
Эмф. ṣ
Назальные m n
Латеральные l
Вибранты r
Сонорные Глайды w y

Аккадский язык 124
В сравнении с общесемитским старовавилонский консонантизм представляется
сильно редуцированным, однако в более ранние периоды консонантный инвентарь
А.я. был богаче. В то время как переходы *ḏ > z, *v, *ś > ṣ и *ŝ > š совершились уже в
дописьменную эпоху, общесемитские *ṯ, *ḥ, *h, *γ и, вероятно, *à и *â регулярно вы-
ступают как отдельные фонемы в текстах Саргоновского периода. В старовавилон-
ском *ṯ сливается с š, а ларингалы в основном падают. При этом, согласно традици-
онным представлениям, *â, *γ и *ḥ (сильные ларингалы) «окрашивают» рядом стоя-
щий *a в è, в то время как *h и *à (слабые ларингалы) такого воздействия не
оказывают: *baâl- ‛господин’ > bēlum, *ḥam- ‛свекор, тесть’ > emum, *γārib- ‛ворон’ >
ēribum vs. *àab- ‛отец’ > abum, *halāk- ‛ходить’ > alākum. В действительности судьба
общесемитских ларингалов в А.я. остается слабо изученной, а вышеприведенные
правила демонстрируют немало исключений (так, например, a сохраняется в šārtum
‛волосы’ < *ŝaâr-at-, но переходит в e в esēpum ‛собирать’ < *àasāp-; *ḥ нередко пере-
ходит в ḫ:
ḫašûm ‛легкое’ < *ḥaŝy-, ḫepēru ‛копать’ < *ḥapār-). Кроме того, в целом
ряде случаев этимологические ларингалы в середине слова не падают, а продолжают
отражаться на письме как à (в старовавилонском отражается силлабограммами серии
H или «ломаными написаниями»): peršaàu ‛блоха’, šeràum ‛борозда’, peràum
‛потомок’, luààum ‛горло’ (см. минимальные пары i-iḫ-la-am [iàlam] ‛договор’ vs.
i-la-am [ilam] ‛бога’ и šu-uḫ-ri-šu [šuàr-īšu] ‛его брови’ vs. šu-ra-am [šūr-am] ‛связка
тростника’). Таким образом, à следует включать в старовавилонский инвентарь фонем.
Аккадские (и общесемитские) фонемы, традиционно обозначаемые как s, z, ṣ и š, в
рамках аффрикативной теории семитского консонантизма (см. подробнее в статье
«Семитские языки» в наст. издании) интерпретируются как [c], [ʒ], [c] и [s]. Большое
значение для подтверждения этой теории имеют два фонотактических правила А.я., с
трудом объяснимых в рамках традиционных представлений, но вполне соответст-
вующих картине, реконструируемой в рамках аффрикативной теории:
— при присоединении местоименных суффиксов на š- к основам на дентальный
или сибилянт на стыке образуется удвоенное s (*bīt-šu ‛его дом’ > bīssu, *rēš-šu ‛его
голова’ > rēssu). В аффрикативной интерпретации этот труднообъяснимый процесс
становится фонетически осмысленным и может быть описан как порождение аффри-
каты из сочетания дентального с сибилянтом или двух сибилянтов (*bīt-su > bīccu,
*rēs-su > rēccu);
— при присоединении показателя женского рода -t- к основам на s, z и ṣ эти фоне-
мы переходят в š: parsu ‛разрезанный’ — ж. р. parištu. В рамках аффрикативной ин-
терпретации этот (опять-таки, фонетически очень необычный) процесс объясняется
как упрощение аффрикаты в контакте с дентальным: *parictu [pari tstu] > paristu.
Встречаемость полугласных w и y позиционно ограничена. Так, y в старовавилон-
ском практически не представлен в начале слова (редкие исключения: yâti ‛меня’,
yûm ‛мой’), сочетание *ya- переходит в i (imnum ‛правый’ < *yamnum) или е (в инфи-
нитивах: enēḳum ‛сосать’ < *yanāḳum). Начальный w в старовавилонском регулярно
сохраняется, в более поздние периоды обычно падает: wardum ‛раб’ > ardu. В нена-
чальной позиции w и y всегда сохраняются, если они удвоены (nuwwurum ‛освещать’,
ayyalum ‛олень’). Сочетания с неудвоенным серединным y обычно стягиваются, за
исключением -îya- (в общепринятой транскрипции -y- здесь обычно не помечается):
rabi(y)am ‛большой’ (акк.), ri(y)ābum ‛возмещать’. В подобных случаях с точки зре-
ния фонологии, по-видимому, более корректно говорить о сочетании гласных i и a, а
не о консонантном y: характерно, что для передачи западносемитского «твердого» y

Л.Е. Коган, C.В. Лёзов. Aккадский язык 125
(например, в именах собственных) уже в старовавилонском предпочитали использо-
вать не знак IA (лигатуру I + A), a знак PI (wV). Сочетания с неудвоенным середин-
ным w сохраняются чаще. С середины II тыс. вместо знака PI в этой позиции исполь-
зуются знаки MV в вавилонских диалектах и BV в ассирийских (ст.-вав. a-wa(PI)-tum
‛слово’ vs. ср.-вав. a-ma-tu, ср.-асс. a-bu-tu). Стоящие за этими написаниями фонети-
ческие реалии остаются предметом дискуссии. Подробнее о правилах стяжения соче-
таний с историческими w, y и ларингалами см. 2.2.3.
В настоящем описании система в о к а л и з м а А.я. трактуется как состоящая из
четырех тембров (a, i, e, u) с тремя степенями долготы: краткой, долгой (ā, ī, ē, ū) и
сверхдолгой (â, î, ê, û). О статусе долготных противопоставлений см. 2.1.4.
Гласный e диахронически вторичен (основными его источниками являются соче-
тания *a с выпавшими ларингалами и шумерские заимствования), однако непризна-
ние за ним фонемного статуса в синхронном отношении представляется неверным.
Так, долгий ē противопоставляется ā и ī во всех возможных контекстах (šēru ‛заря’
vs. šāru ‛ветер’ vs. šīru ‛мясо’), причем в ассирийских диалектах и в староаккадском
(для которых характерен переход *ay > ē вм. вавилонского *ay > ī) оппозиция между
ē и ī должна была иметь еще большее значение. Столь же явно противопоставлены ê,
î и â: banêm ‛строить’ (ген.) vs. banîm ‛построенный’ (ген.) vs. banâm ‛строить’ (акк.).
Противопоставление кратких e, a и i
может быть проиллюстрировано такими серия-
ми минимальных пар, как egrum ‛кривой’ (e-eg-ra-am) vs. igrum ‛плата’ (st. constr.
i-gi-ir) vs. agrum ‛наемник’; ešer ‛десять’ vs. išir ‛вид налога’ (st. constr.) vs. ašar
‛место’ (st. constr.). В то же время в некоторых контекстах (например, перед закры-
вающим слог r) e может трактоваться как аллофон i (см. 2.1.3.). Нельзя исключать,
что в отдельных ареалах фонологическая оппозиция e vs. i была не вполне последо-
вательной (этим могут объясняться довольно многочисленные случаи орфографиче-
ских колебаний между знаками с i и е). Следует учитывать, что количество знаков с
e-значениями ограниченно, так что многие потенциально контрастные примеры в
принципе не могут быть выявлены.
А. Пёбелем и О. Вестенхольцем было показано, что в некоторых старовавилонских
лексических списках из Ниппура систематически противопоставляются знак Ú, с од-
ной стороны, и знаки U/U
4 — с другой (например, ra-bu-ú ‛старший’ vs. ru-bu-u 4
‛князь’). Как справедливо предполагают Пёбель и Вестенхольц, за этим орфографи-
ческим узусом, вероятно, стоит фонологическое противопоставление двух типов
сверхдолгих огубленных гласных ([rubô] < *rubāyu vs. [rabû] < *rabiyu).
2.1.2. Аккадская клинопись не знает способов выражения просодических характе-
ристик, вследствие чего прямые свидетельства о месте и характере ударения в А.я.
отсутствуют. Косвенные свидетельства о месте ударения выводятся из правил аккад-
ской метрики. Согласно наблюдениям Б. Ландсбергера (подтвержденным на обшир-
ном стиховом материале В. фон Зоденом), в позиции конца стиха допускаются три
типа слоговых последовательностей: CW-CV(C)/CW, CVC-CV(C)/CW и Cƒ. Напротив,
в этой позиции обычно не встречаются последовательности типа CV-CV(C)/CW. Та-
ким образом, стих имеет либо долгий предпоследний слог, либо сверхдолгий послед-
ний слог (который, таким образом, воспринимался как трехморный). Отсюда выво-
дится правило об ударении на третьей море от конца слова (при этом последний дол-
гий — но не сверхдолгий — слог считается за краткий). Эта гипотеза типологически
вероятна (ср. правила ударения в латинском и классическом арабском), однако в
принципе обязательная долгота первого слога приведенных выше «трохеических

Аккадский язык 126
окончаний» могла быть самодостаточной метрической характеристикой и не корре-
лировать с акцентом. Правило вокалической синкопы (см. 2.2.3.) не противоречит
данной акцентной реконструкции (*dá-mi-ḳum > damḳum), но и не может использо-
ваться как аргумент в ее пользу, так как относится не к синхронному состоянию А.я.,
но лишь к некоторому этапу его дописьменного развития. Как предположил
Э. Гринстайн, характер действия синкопы может указывать на различия в акцентуа-
ционных правилах праассирийского и прававилонского: в праязыковых последова-
тельностях из трех открытых слогов с кратким гласным в вавилонском выпадает вто-
рой, а в ассирийском — третий (инфинитив породы Gt *pi-ta-ḳu-dum > вав. pitḳudum
vs. асс. pitaḳdum).
2.1.3. Согласно Э.Э. Кнудсену, случаи неэтимологического употребления знаков
для ḫ и k/g указывают на спорадическую поствокальную спирантизацию велярных
(по мнению В. фон Зодена, отдельные примеры поствокальной спирантизации в ста-
ровавилонском известны также для b и p).
С середины II тыс. до н. э. š перед дентальными обычно переходит в l: bāštum
‛достоинство’ > bāltu, išṭur ‛он написал’ > ilṭur, kašdum ‛достигнутый’ > kaldu. От-
дельные примеры такого рода отмечаются уже в старовавилонском. Это явление мо-
жет объясняться латеральной артикуляцией аккадского š, одним из источников кото-
рого является прасемитский латеральный сибилянт *ŝ.
Долгий и краткий i перед r обычно переходит в è: gamer ‛он готов’ (vs. paris ‛он
сломан’), utēr ‛он вернул’ (vs. ukīn ‛он установил’). То же явление может наблюдать-
ся перед ḫ (ḫašeḫ ‛он желает’). Степень регулярности данного процесса и его орфо-
графического отражения изучена слабо.
2.1.4. Согласно преобладающей в ассириологической литературе точке зрения,
особое обозначение второго типа долготы (ƒ) имеет лишь диахронический смысл,
отражая происхождение гласных ƒ из стянутых трифтонгических сочетаний. В рам-
ках этого подхода ни фонологическое, ни даже фонетическое различие между глас-
ными ƒ и W не постулируется, т. е. выделяются только две степени долготы (краткие
и долгие гласные). Оценка корректности данного подхода связана с интерпретацией
феномена полного написания (см. 1.4.0.) в различных позициях. Не вызывает сомне-
ний, что в конце слова гласные типа
ƒ практически всегда пишутся plene, в то время
как для гласных типа W такие написания в этой позиции нехарактерны (хотя и не ис-
ключены полностью). Регулярные написания типа ša-mu-ú/ša-me-e ‛небо’ или mu-ú/
me-e ‛вода’, а также орфографические минимальные пары типа ma-ru [mārū] ‛сыновья’
vs. ma-ru-ú [mārû] ‛те, кто откармливает (скот)’ заставляют признать оппозицию W vs.
ƒ в конце слова фонологически значимой, однако нельзя исключать, что по крайней
мере как дополнительный различительный признак в данном случае функционирова-
ло ударение (см. 2.1.2.). Таким образом, более важным представляется установить,
насколько регулярно различается орфографическая передача обоих типов долготы в
середине слова, где акцентная интерпретация исключена (например, i-ša-am [išām]
‛он купил’ vs. i-ša-a-am [išâm] ‛он купит’). Поскольку употребление plene в середине
слова заметно менее систематично, убедительное решение этого вопроса требует ста-
тистических подсчетов на огромном материале, которые до сих пор не проводились.
Падение ларингалов и многочисленные стяжения сочетаний с ларингалами и полу-
гласными делают слоговой инвентарь А.я. более разнообразным, чем в других арха-
ичных семитских языках. В рамках традиционной ассириологической транскрипции
можно выделить следующие типы слогов: V (i-dum ‛рука, сторона’), W (ā-lum ‛город’),

Л.Е. Коган, C.В. Лёзов. Aккадский язык 127
ƒ (ê-rum ‛бодрствовать’), VC (ag-rum ‛наемный рабочий’), WС (ūm-tum ‛день’), CV
(da-mum ‛кровь’), CW (ḳā-tum ‛рука’), Cƒ (bê-lum ‛господствовать’), CVC (kal-bum
‛собака’), CWC (šīm-tum ‛судьба’), CƒC (têr-tum ‛указание’). Таким образом, допуска-
ется как вокалическое начало слога, так и присутствие в закрытых слогах долгих и
сверхдолгих гласных. Следует учитывать, однако, что, по мнению ряда авторов, сло-
ги с вокалическим началом должны интерпретироваться как начинающиеся с гортан-
ного взрыва (àV(C) и др.; см. также 1.4.0.). Кроме того, широко распространена точка
зрения, согласно которой долгие и сверхдолгие гласные в закрытых слогах подверга-
лись сокращению (некоторые аргументы в пользу сохранения долготы в данной по-
зиции по крайней мере на морфонологическом уровне см. в 2.3.4.). Слоги с исходом
на два согласных не допускаются, конечнослоговые кластеры разбиваются вставкой
или постпозицией краткого гласного (см. 2.3.4.).
Все согласные А.я. (по-видимому, не исключая à, w и y) могут подвергаться уд-
воению.
2.2.0. Морфонологические сведения.
2.2.1. Как и в других семитских языках, структура слова и морфемы в А.я. обу-
словлена правилами слоговой структуры. В рамках этих правил первичные именные
основы А.я. отличаются относительно большим структурным разнообразием и отра-
жают как общесемитские, так и специфически аккадские типы. К структурам, надеж-
но восходящим к общесемитским прототипам, можно отнести следующие.
Двусогласные основы:
— с кратким гласным (damum ‛кровь’, ilum ‛бог’, mutum ‛муж’);
— с долгим гласным (bābum ‛дверь’, gīdum ‛сухожилие’, šūmum ‛чеснок’). Количе-
ство имен этого типа в А.я. существенно возросло по сравнению с общесемитским за
счет изначально трехсогласных основ, которые приобрели долгий гласный после стя-
жения сочетаний с ларингалами и w/y (lābum < *labà- ‛лев’, bītum < *bayt- ‛дом’ и др.);
— c удвоенным вторым согласным (kappum ‛крыло’, ṣillum ‛тень’, muḫḫum ‛череп,
макушка’).
Трехсогласные основы:
— односложные (karšum ‛живот’, nimrum ‛леопард’, ṣuprum ‛ноготь’). Значитель-
ную часть входящих в этот класс основ составляют исторически двусложные основы
со вторым кратким гласным, выпавшим в результате синкопы (см. 2.2.3.). Поскольку
выпавший гласный обычно не восстанавливается при чередовании (karšum ‛живот’ <
*kariŝum, st. constr. karaš, но не *kariš), эти исторически двусложные основы в син-
хронном плане не отличаются от исторически односложных;
— двусложные с двумя краткими гласными (ḫatanum ‛зять, свойственник’, eperum
‛земля, пыль’, šikarum ‛пиво’, zikarum ‛самец, мужчина’). Вследствие действия вока-
лической синкопы в прааккадском имена этого класса немногочисленны, в качестве
третьего (иногда второго) согласного обычно выступает r (реже l или n), известный
своей способностью блокировать синкопу (см. 2.2.3.);
— двусложные с долгим гласным в одном из слогов (āribum ‛ворона’, atānum
‛ослица’, ḫasīsum ‛ухо’, kišādum ‛шея’).
Четырехсогласные основы:
— образованные редупликацией двусогласного элемента (barbarum ‛волк’). По-
мимо форм с полной редупликацией, наблюдаются основы с редукцией C
1VC 2C1VC 2- >
C
1VC 1C1VC 2-: ḳaḳḳadum ‛голова’ (< *ḳadḳad-), kakkabum ‛звезда’ (< *kabkab-);
— нередуплицированные (arnabum ‛заяц’).

Аккадский язык 128
Образования, специфичные для А.я. по сравнению с другими семитскими языка-
ми, характеризуются удвоением второго и особенно третьего корневого согласного:
sinniš-t-um ‛женщина’, iṣṣūrum ‛птица’, paḫallum ‛бедро’, eleppum ‛лодка’, urullum
‛крайняя плоть’. Весьма распространено удвоение последнего согласного и среди че-
тырехсогласных основ (liblibbum ‛потомок’, gulgullum ‛череп’, šeršerrum ‛цепь’). Во-
преки распространенному мнению, такую структуру имеют многие исконно семит-
ские слова, а не только шумерские заимствования.
Структура производных именных основ рассматривается в 2.5.2.
Глагольные корни А.я. обычно трехсогласные. Четырехсогласные корни немного-
численны и характеризуются обязательным присутствием r или l в качестве второго
радикала. Глагольным корням присущ лексически детерминированный типовой
гласный. Конкретные примеры фонетических структур, свойственных глагольным
словоформам, см. в 2.3.5., 2.3.6., 2.4.0.
В А.я. отмечаются явления внутреннего сандхи (на морфемных швах и при при-
соединении клитик). Конечное -m показателя локативного падежа -um и показателей
вентива полностью ассимилируется следующему за ним согласному: ḳerbuššu <
*ḳerbum-šu ‛в нем’, šupranni < *šupram-ni ‛пошли меня’. Наблюдается полная асси-
миляция t глагольного показателя -t(a)- следующим за ним d, ṭ, z, s, ṣ, š: izzakar ‛он
назвал’ < *i-t-zakar, piššušum ‛помазаться’ < *pi-t-šušum. Факультативно отмечается
полная ассимиляция конечного -b начальному m- энклитического союза -ma ‛и’:
īrum-ma ‛он вошел’ (наряду с īrub-ma). О фонетических изменениях на морфемных
швах, объясняемых аффрикативной теорией, см. 2.1.1. Примером внешнего сандхи
можно считать спорадически встречающееся стирание границы между членами со-
пряженного сочетания: mu-ki-in-ni Ištar [mukinništar] ‛устанавливающий Иштар’ (вм.
mu-ki-in Ištar), li-ba-li-im [libbālim] ‛центр города’ (вм. li-ib-bi a-li-im).
2.2.2. Систематических исследований по сочетаемости согласных в глагольных и
именных корнях не проводилось (Э. Рейнер были установлены лишь группы соглас-
ных, не встречающихся в составе консонантных кластеров). Хорошо известно прави-
ло о несочетаемости в рамках корня двух эмфатических согласных («закон Гирса»):
*ṭ > t в присутствии ṣ (< *ṣ, *ś, *v) или ḳ; *ṣ > s перед ḳ; *ḳ > k перед ṣ (ṣabātum
‛хватать’ < *śbṭ, ḳatānum ‛быть тонким’ < *ḳṭn, kaṣārum ‛связывать’ < *ḳvr, siāḳum
‛быть узким’ < *śyḳ).
В качестве корневых могут выступать любые согласные. В составе аффиксов
обычно встречаются лишь m, n, t, š, k (значение l, à, w, y в этой функции ограничено и
может быть предметом дискуссии).
2.2.3. А.я. свойственно чередование нуля с краткими гласными, обусловленное яв-
лением синкопы второго краткого гласного в последовательностях *CǺCǺ: damḳum
‛хороший’ (< *da-mi-ḳum, cр. cтатив damiḳ < *da-miḳ). В тех относительно немногих
случаях, когда для прааккадского следует постулировать последовательности
*CǺCǺCǺ, наблюдаемая картина противоречива: damiḳtum ‛хорошая’ (< *da-mi-ḳa-tum,
с выпадением третьего гласного), но pitḳudum, инфинитив породы G
t (< *pi-ta-ḳu-dum,
c выпадением второго гласного, ср. ассирийскую форму pitaḳdum). Сонанты (в пер-
вую очередь r) могут блокировать синкопу (см. примеры в 2.2.1.).
Наблюдается полная ассимиляция n следующему за ним согласному, который
подвергается удвоению (ikkis ‛он разрезал’ < *inkis), в том числе w, y и à (iwwir ‛он
сиял’ < *inwir, iààid ‛он был внимателен’ < *inàid, mayyālum ‛ложе’ < *manyālum). В
глагольных формах от корней Ià обычно наблюдается обратный процесс (-nn- <

Л.Е. Коган, C.В. Лёзов. Aккадский язык 129
*-nà-): inneppeš ‛делается’ < *inàeppeš. Ассимиляция обычно не происходит в имен-
ных производных от корней IIn (enšum ‛слабый’, sunḳum ‛нужда’). Некоторые удво-
енные согласные могут диссимилироваться в nC: inandin ‛он даст’ < inaddin (соглас-
но А. Гётце, это явление характерно для южной старовавилонской нормы). В ряде
форм спряжения глаголов In наблюдается падение n- (см. 2.3.5.).
Вавилонским диалектам присуща вокалическая e-гармония: при наличии в имен-
ной или глагольной основе гласного e долгие и краткие a в основе и в большинстве
аффиксов переходят в e: bēltum ‛госпожа’, мн. ч. bēl-ētum (vs. mārtum ‛дочь’ — мн. ч.
mār-ātum); te-šebbir ‛ты ломаешь’ (vs. ta-maḫḫar ‛ты получаешь’). Некоторые аффик-
сы не участвуют в этом процессе: šebr-ā ‛они (ж. р.) сломаны’. Как правило, вавилон-
ская е-гармония лексически обусловлена, она характеризует глагольную лексему в
целом вне зависимости от присутствия мотивирующего e в той или иной конкретной
форме: ср. išber ‛он сломал’ (где e < *i перед r) и šebērum ‛ломать’ (непосредствен-
ных условий для появления e нет). Другой тип аккомодации характерен для ассирий-
ских диалектов: краткий a в открытых слогах уподобляется гласному следующего
слога; cм. подробнее в статье «Староассирийский диалект» в наст. издании, а также
примеры именных форм моделей mapras- и tapras- в 2.3.5. (ассирийские формы в этих
случаях помогают установить количество гласного во втором слоге).
Характерные для А.я. стяжения сочетаний Vw/y/HC и Vw/y
/HV являются источни-
ком разного рода чередований в парадигмах слабых глаголов и производных от них
имен. Основные позиции сохранения консонантных w и y отмечены в 2.1.1. Правила
стяжения сочетаний Vw/y/HC и Vw/y/HV могут быть описаны следующим образом:
— *awC > ūC (*mawtum ‛смерть’ > mūtum), *ayC > īC (*baytum ‛дом’ > bītum),
*aHC > ā/ēC (*nahrum ‛река’ > nārum, *baâlum ‛господин’ > bēlum), *iHC > īC
(*riàmum ‛дикий бык’ > rīmum), *uHC > ūC (*muhrum ‛жеребенок’ > mūrum). Принято
считать, что в позиции конца слова такие гласные сокращаются, вследствие чего в
ассириологической литературе они обычно транскрибируются как краткие (ikla ‛он
задержал’ < *yiklaà);
— *V
1w/y/HV 2 обычно > V 2: *iššiàū ‛они понесли’ > iššû, *talḳaḥī ‛ты взяла’ > telḳî,
*tuwārum ‛возвращаться’ > târum, *baâēlum ‛господствовать’ > bêlum. Исключением
является сочетание *āw/y/Hî, которое переходит в ê: *banāyim ‛строить (ген.)’ > banêm.
В беспрефиксальных формах пород Gt и Gtn наблюдается метатеза t и первого
корневого s, z, ṣ и d: ti-ṣbutum ‛схватиться’ (ср. mi-t-ḫurum ‛встретиться’). Этот же
процесс, вероятно, был характерен и для префиксальных форм до того, как соответ-
ствующие сочетания подверглись ассимиляции (см. 2.2.1.).
Именной префикс ma- имеет вид na-, если один из согласных корня лабиальный
(см. примеры в 2.5.2). Если префикс имеет вид mù-, наблюдаемая картина неодно-
родна: nūbalum ‛повозка’ vs. mūšabum ‛место сидения’.
2.3.0. Семантико-грамматические сведения.
A.я. синтетический с некоторыми элементами аналитизма (например, перифрасти-
ческая генитивная конструкция).
2.3.1. В А.я. принято выделять следующие части речи: существительное, прилага-
тельное, глагол, наречие, числительное, местоимение, предлог, союз, частица, меж-
дометие.
2.3.2. В А.я. противопоставлены мужской и женский р о д (классифицирующий у
существительных, согласовательный у прилагательных, числительных, личных и
указательных местоимений и глаголов). В единственном числе мужской род имен

Аккадский язык 130
немаркирован, показатель женского рода выступает в виде двух алломорфов: -t- и -at-
(-et-). Алломорф -t- присоединяется к основам на один согласный, а -at- — к основам
на кластер (mār-t-um ‛дочь’ vs. dann-at-um ‛крепость’, ṣerr-et-um ‛уздечка’), однако
характер исхода основы (особенно у первичных имен) часто непредсказуем, ср.
kalb-at-um ‛собака’ vs. abattum (< *aban-t-um) ‛камень’ или erṣ-et-um ‛земля’ vs.
eṣem-t-um ‛кость’, восходящие к структурно одинаковым прототипам *kalb-, *àabn-,
*àarś- и *âavm-. В словах išātum ‛огонь’, aḫātum ‛сестра’ и emētum ‛свекровь, теща’
гласный перед -t- долгий. Довольно многочисленны существительные женского рода,
не имеющие соответствующего показателя: ummum ‛мать’ (ummum bānī-t-um ‛мать-
прародительница’), mātum ‛страна’ (mātum rapaš-t-um ‛обширная страна’) и др. Ха-
рактерной чертой А.я. является увеличение числа существительных с эксплицитным
показателем женского рода по сравнению с прасемитским, ср. араб. àard- ‛земля’
(ж. р.) vs. аккад. erṣ-et-um, араб. nafs- ‛душа’ (ж. р.) vs. аккад. napiš-t-um и многие
другие. Для некоторых существительных засвидетельствовано согласование как по
мужскому, так и по женскому роду, например abnum ‛камень’ (ср. ina abni danni
‛крепким камнем’ vs. ina abnim rabī-t-im ‛тяжелым камнем’). Как правило, такие
примеры не встречаются в рамках одного периода или диалекта. О выражении ка-
тегории рода во множественном числе см. 2.3.3., формы рода у глагола и местоиме-
ний см. в 2.4.0.
2.3.3. В А.я. выделяется три ч и с л а: единственное (немаркированное), множест-
венное и двойственное.
Показатель двойственного числа имеет вид -ān
в номинативе, -īn в общекосвенном
падеже. Регулярное употребление двойственного числа у всех существительных и
согласование в двойственном числе прилагательных, глаголов и местоимений при-
сущи только текстам эпохи Саргоновской династии (šiptān lā iattān ‛эти два заклина-
ния — не мои’); с несколько меньшей систематичностью та же картина наблюдается
в староассирийском (2 [š]u-ri-in dam-ḳí-in ‛две хороших ткани šūru’). В других диа-
лектах А.я. двойственное число встречается у ограниченного круга существитель-
ных, обозначающих парные части тела (šēp-ān ‛две ноги’; сюда же относятся некото-
рые понятия, в русском языке не выступающие как парные: ḳabl-ān ‛поясница’), а
также предметы, составляющие естественные пары (šēn-ān ‛пара обуви’). Некоторые
слова, употребляющиеся в двойственном числе, но не имеющие анатомической се-
мантики, восходят к терминам для частей тела, изменившим свое значение уже в до-
письменную эпоху: išd-ān ‛основания’ (вероятно, из более раннего ‛две ноги’ или
‛две ягодицы’). Спорадическое употребление в двойственном числе других имен в
некоторых старовавилонских литературных текстах (ḳarrādān šinā imuttānim ‛два ге-
роя умрут’, YOS 10, 31 IX 25) является архаизмом и не отражает синхронного со-
стояния языка. Словоформы, согласующиеся с существительными двойственного
числа, в старовавилонском обычно выступают во множественном числе женского
рода (аккад. šēn-īn damḳ-ātim ‛хорошая пара обуви’), по-видимому, из-за того что
большинству таких существительных присущ классифицирующий женский род в
единственном числе. Лексемы, имеющие формы двойственного числа, как правило,
не употребляются во множественном числе: двойственное число используется и в тех
случаях, когда имеются в виду не два, а несколько предметов. В отдельных случаях
показатель множественного числа у таких слов зарезервирован за переносным значе-
нием (ḳāt-ān ‛две руки; руки’ vs. ḳāt-ātum ‛части, доли’).

Л.Е. Коган, C.В. Лёзов. Aккадский язык 131
Множественное число в А.я. выражается одним из четырех показателей.
Показатель -ū/-ī (ном. šarr-ū ‛цари’, косв. п. šarr-ī) встречается у существительных
мужского рода и требует согласования по мужскому роду (исключение составляет
существительное pluralia tantum женского рода niš-ū ‛люди’: niš-ū sapḫ-ātum
‛рассеянные [по стране] люди’). Долгота -ū/-ī обычно не пишется plene, за исключе-
нием слов awīlum ‛человек’ и ṣuḫārum ‛юноша, слуга’, которые во множественном
числе регулярно выступают в виде a-wi-lu-ú/a-wi-li-e и ṣú-ḫa-ru-ú/ ṣú-ḫa-ri-e (природа
этих написаний остается не вполне ясной).
В традиционных грамматиках А.я. постулируется еще один показатель множест-
венного числа мужского рода -ānu/-āni: ном. šarr-ānu ‛цари’, косв. п. šarr-āni. Приня-
то считать, что формы с этим показателем составляют оппозицию формам на -ū/-ī и
обозначают ограниченную, конкретную группу из нескольких предметов или лиц:
šarr-ū ‛цари’ (вообще) vs. šarr-ānu ‛известная, ранее упоминавшаяся группа царей’.
Уже в старовавилонском такого рода контрастные пары встречаются очень редко, а в
более поздние периоды это противопоставление практически перестает существо-
вать: множественное число на -ānu либо закрепляется за отдельными лексемами (яв-
ная тенденция к употреблению мн. ч. ālānu для ālum ‛город’ прослеживается со ста-
ровавилонского), либо встречается в свободном варьировании с -ātum или -ū без ка-
кого-либо значимого распределения. По мнению Дж. Буччеллати, -ānu вообще не
является самостоятельным показателем множественности и должно члениться на -ān-
(«конкретизирующий» суффикс, см. 2.3.6.) и -ū. Точка зрения Буччеллати получила
распространение в ассириологической литературе и вошла в некоторые обобщающие
работы по А.я., однако ее диахроническая перспектива остается неясной из-за при-
сутствия близких по форме показателей множественного числа в ряде других семит-
ских и афразийских языков (ср. в первую очередь геэз -ān).
Множественное число на -ūtum/-ūtim регулярно используется с прилагательными и
причастиями, согласующимися с существительными с показателем множественного
числа мужского рода -ū/-ī: ном. šarr-ū damḳ-ūtum ‛хорошие цари’, косв. п. šarr-ī
damḳ-ūtim.
Множественное число на -ātum/-ātim определяют как показатель множественного
числа женского рода. Эта дефиниция справедлива в том смысле, что множественное
число на -ātum присуще всем существительным, относящимся в единственном числе
к женскому роду (как имеющим, так и не имеющим показатель женского рода -(a)t-):
šarr-at-um damiḳ-t-um ‛хорошая царица’ — мн. ч. šarr-ā-t-um damḳ-ā-t-um; ummum
rabī-t-um ‛великая мать’ — мн. ч. umm-ātum rabi-ātum). Кроме того, показатель -ātum
оформляет во множественном числе многие существительные, в единственном числе
выступающие в мужском роде. Оформленные этим показателем существительные
приобретают во множественном числе согласовательную модель женского рода:
bīt-ātum takl-ātum ‛надежные дома’, našpak-ātum illappat-ā ‛хранилища будут повреж-
дены’ (формы единственного числа bītum и našpakum не имеют показателя женского
рода и хорошо засвидетельствованы с согласованием по мужскому роду). В этом от-
ношении А.я отличается от других семитских языков, для которых это явление неха-
рактерно, ср. др.-евр. àāb gādōl ‛великий отец’ — мн. ч. àāb-ōt gədōl-īm и šān-ā
gədōl-ā ‛великий год’ — мн. ч. šān-ōt gədōl-ōt (в обоих случаях форма множественно-
го числа существительного не влияет на форму множественного числа прилагатель-
ного: согласовательная модель существительного во множественном числе всегда
тождественна его согласовательной модели в единственном числе).

Аккадский язык 132
У небольшой группы существительных присоединение внешних показателей
множественного числа сочетается с удвоением второго корневого согласного: abum
‛отец’ — мн. ч. abb-ū/ī, aḫum ‛брат’ — мн. ч. aḫḫ-ū/ī, aḫātum ‛сестра’ — мн. ч.
aḫḫ-ātum/ātim, iṣum ‛дерево’— мн. ч. iṣṣ-ū/ī. Сходное явление наблюдается при обра-
зовании множественного числа некоторых адъективных лексем: ṣeḫrum ‛малень-
кий’ — мн. ч. ṣeḫḫer-ūtum.
Формы множественного числа глаголов и местоимений см. в 2.4.0.
Сведения о формах и синтаксисе ч и с л и т е л ь н ы х ограничены из-за пре-
имущественно идеографической записи конструкций с их участием.
Основные формы старовавилонских к о л и ч е с т в е н н ы х числительных
первого десятка имеют следующий вид.

Количественные числительные
Мужской род Женский род
Абсолютное
состояние Обычное
состояние Абсолютное
состояние Обычное
состояние
‛один’ ištēn ištēnum išteat, ištēt ištētum (ст.-асс.)
‛два’ šinā šinā šittā šittā
‛три’ šalāš šalāšum šalāšat šalāštum
‛четыре’ erbe erbûm erbet(ti) erbettum
‛пять’ ḫamiš ḫamšum ḫamšat ḫamištum
‛шесть’ šediš (?) šeššum ši/eššet šedištum (ст.-асс.)
‛семь’ sebe sebûm sebet(ti) sebettum
‛восемь’ samāne — — —
‛девять’ tiše (ст.-асс.) tišûm ti/ešīt ti/ešītum
‛десять’ ešer eš(e)rum eš(e)ret ešertum

Числительные второго десятка засвидетельствованы слабо, структура известных
форм может быть проиллюстрирована числительным «восемнадцать»: samānēšer
(м. р.) / samānēšeret (ж. р.). Среди названий круглых десятков в старовавилонском
представлены ešrā/ē ‛двадцать’, erbâ/ê ‛сорок’, tešê ‛девяносто’. Названия сотен и ты-
сяч имеют вид meàat ‛сто’, līm(i) ‛тысяча’. Для обозначения крупных чисел исполь-
зуются также термины, заимствованные из шумерской шестидесятиричной системы
счисления: šūš(i) ‛шестьдесят’, nēr ‛шестьсот’, šār ‛три тысячи шестьсот’. В значении
«оба» используется лексема kilallān (kilallūn) — ж. р. kilattān.
П о р я д к о в ы е числительные образуются от консонантных корней соответст-
вующих количественных числительных по модели par(u)s- (ḫamšum ‛пятый’, ж. р.
ḫamuštum), за исключением супплетивно образованных числительных со значением
«первый» (maḫrûm, rēštûm, panûm).
Некоторые примеры обозначения д р о б е й: mišlum — ‛одна вторая’ (в опреде-
ленных контекстах также bamtum и muttatum), šalšum (šaluštum) ‛одна треть’, šinepiā-
tum — ‛две трети’ (также šittān), šuššum — ‛одна шестая’, ešrum — ‛одна десятая’.
Количественные числительные выступают в виде чистой основы и предшествуют
исчисляемому во множественном числе обычного состояния, падеж которого опре-
деляется его синтаксической ролью в предложении (род числительных от трех до де-
сяти полярен роду исчисляемого): šalāšat ūmū ‛три дня’, ina šalāš mušiātim ‛в три но-

Л.Е. Коган, C.В. Лёзов. Aккадский язык 133
чи’. Особой разновидностью этой конструкции являются случаи употребления чис-
лительных с названиями мер: в этом случае и числительное, и название меры высту-
пает в виде чистой основы, а исчисляемое стоит в единственном числе: šalāšat šiḳil
kaspum ‛три сикля серебра’. Порядковые числительные согласуются с исчисляемым в
роде, числе и падеже, однако в отличие от других адъективных лексем обычно вы-
ступают в препозиции: rebūtum šattum ‛четвертый год’.
2.3.4. В А.я. выделяются три основных п а д е ж а: номинатив, генитив и аккуза-
тив. Трехпадежное склонение свойственно единственному числу, в двойственном и
множественном числе противопоставлены лишь именительный и (обще)косвенный
падежи.
Падежные формы в единственном числе см. в 2.4.0.
Падежные формы двойственного и множественного числа см. в 2.3.3.
Наряду c тремя основными падежами в А.я. имеются два адвербиальных показате-
ля, традиционно описываемых как падежи: терминатив на -iš и локатив на -um. Оба
показателя, как правило, встречаются при существительных в единственном числе
(известны также несколько примеров их присоединения к множественному числу на
-āt-). Показатель -um лишь внешне тождествен показателю номинатива, так как при
присоединении к нему местоименных энклитик -u- не утрачивается, а -m ассимили-
руется первому согласному энклитики: ḳerbuššu ‛в его нутре’ < *ḳerb-um-šu vs.
ḳereb-šu ‛его нутро’ (присоединение энклитики 1-го лица дает формы на -ūàa: ḳerbūàa
‛в моем нутре’ < *ḳerb-um-ya vs. ḳerb-ī ‛мое нутро’). Такой же контраст наблюдается
в status constructus: ḳerb-um ālim ‛в середине города’ vs. ḳereb ālim ‛середина города’.
Предполагают, что на наиболее ранних этапах развития А.я. употребление этих показа-
телей было продуктивным и по своей регулярности приближалось к обычным падеж-
ным показателям (терминатив -iš примерно соответствовал дативно-направительному
предлогу ana, локатив -um — предлогу ina ‛в’). В старовавилонском (за исключением
поэтических текстов) -um встречается лишь при сравнительно узком круге существи-
тельных, а также в конструкции с парономастическим инфинитивом (kašād-um ikšud
‛настигнуть он настиг’, т. е. ‛подлинно он настиг’), в то время как -iš как падежный
показатель практически не употребляется. Об использовании обоих формантов как
адвербиальных показателей см. 2.3.7.
При выражении некоторых типов синтаксических связей именные лексемы вы-
ступают в формах, отличных от словарной, которые традиционно обозначаются
как с о с т о я н и я (статусы). Принято выделять обычное (status rectus, словарная
форма), сопряженное (status constructus) и предикативное (status predicativus) состоя-
ния. Распространенная трактовка этих форм как проявлений единой морфологической
категории, по-видимому, не оправдана, поскольку противопоставлены они попарно
(status rectus vs. status constructus; status rectus vs. status predicativus), а не тернарно.
В обычном состоянии имя имеет падежную флексию, а также мимацию/нунацию.
Мимация свойственна формам единственного числа и множественного числа на -ūt-
и -āt-, нунация — формам двойственного числа (о нунации в некоторых классах ме-
стоимений см. ниже в данном разделе). Таким образом, лишь во множественном чис-
ле на -ū обычное состояние оказывается немаркированным. Употребление мимации
регулярно в саргоновских и староассирийских текстах, а также в значительной части
старовавилонских памятников, в первую очередь в официальных документах. В бо-
лее поздних текстах мимация обычно падает (развитие этого процесса заметно уже в
старовавилонском).

Аккадский язык 134
Имя в сопряженном состоянии не имеет мимации/нунации, а его основа может
претерпевать определенные изменения. У форм единственного числа и множествен-
ного числа на -āt- и -ūt- в сопряженном состоянии нейтрализуются падежные проти-
вопоставления: во всех падежах выступает одна и та же форма, чаще всего с исходом
на -0. В двойственном и множественном числе на -ū сохраняется полное склонение.
Основные типы изменений основ единственного числа в status constructus описыва-
ются следующей системой правил.
1. Имена с основой на один согласный теряют мимацию и падежную флексию, т. е.
выступают в виде чистой основы: bēlum ‛господин’ > bēl, šarratum ‛царица’ > šarrat.
Исключениями являются слова abum ‛отец’ и aḫum ‛брат’, имеющие формы status
construcus на -i: abi, aḫi. Спорадически подобные формы встречаются и у некоторых
других односложных имен: šumum ‛имя’ > šumi (наряду с šum), ḳātum ‛рука’ > ḳāti
(наряду с ḳāt). Кроме того, формы status constructus на -i характерны для образований
от корней IIIw/y/H: būšum ‛имущество’ (< bašûm ‛быть, иметься’) > būš(i), tībum
‛атака’ (< tebûm ‛восставать, нападать’) > tīb(i). У некоторых имен женского рода на
-īt- в status constructus перед -t- может восстанавливаться a: ḳabliat ‛середина’ <
ḳablītum, taḳtiat ‛конец’ < taḳtītum. Простое усечение падежной флексии с мимацией
свойственно также многосложным основам с исходом на геминату, которая подвер-
гается упрощению: kunukkum ‛печать’ > kunuk. Исключение составляют имена жен-
ского рода на -tt-, такие как ṣibittum ‛тюрьма’ (см. ниже раздел 4.).
2. Односложные имена с исходом на геминату прибавляют к основе
-i: libbum
‛сердце’ > libbi. Исключения: šarrum ‛царь’ > šar, kakkum ‛оружие’ > kak (наряду с
kakki); в поздние периоды также muḫḫum ‛череп, макушка’ > muḫ (вм. muḫḫi, обычно-
го в старовавилонском).
3. Имена с исходом на кластер, вторым согласным которого не является показа-
тель женского рода -t, могут вести себя по одной из двух схем, выбор между которы-
ми синхронно непредсказуем. У большей части таких имен (у всех исторически од-
носложных и у значительной части исторически двусложных) между вторым и
третьим согласным появляется гласный, идентичный гласному основы: kalbum
‛собака’ > kalab, ḳerbum ‛середина’ > ḳereb, šiprum ‛работа’ > šipir, uznum ‛ухо’ >
uzun. Немногие имена (часть исторически двусложных основ) восстанавливают ис-
ходный гласный, утраченный в обычном состоянии из-за вокалической синкопы:
aplum ‛наследник’ (< *apilum) > apil.
4. Многосложные имена с исходом на кластер, вторым согласным которого являет-
ся показатель женского рода -t-, образуют формы с прибавлением -i после -t-:
napištum ‛душа’ > napišti, narkabtum ‛колесница’ > narkabti, ṣibittum ‛тюрьма’ > ṣibitti.
Этому правилу не следуют формы причастий женского рода, в которых перед -t- по-
является -a-: nādintum ‛дающая’ > nādinat, muttabiltum ‛заботящаяся’ > muttabilat.
5. Односложные имена с исходом на кластер, вторым согласным которого являет-
ся показатель женского рода -t-, образуют формы status constructus одним из двух
способов: прибавлением -i после -t- или вставкой -a-
перед ним. Выбор между ними
считается синхронно непредсказуемым, однако наблюдается устойчивая тенденция к
использованию первого способа основами с долгим гласным и второго способа —
краткостными основами. Так, например, все существительные, образованные от кор-
ней Iw, образуют status constructus на -a- (biltum ‛ноша’ > bilat, šiptum ‛заклинание’ >
šipat, simtum ‛нечто подобающее, уместное’ > simat и др.), в то время как подавля-

Л.Е. Коган, C.В. Лёзов. Aккадский язык 135
ющее большинство имен, образованных от корней IIw/y, имеют status constructus на -i
(ḳīptum ‛доверие’ > ḳīpti, ḳūltum ‛тишина’ > ḳūlti).
6. Основы с вокалическим исходом (исторически — с исходом на гласный + w/y/H)
образуют формы status constructus несколькими способами. Наиболее типичны два
случая:
— имена с исходом на -î восстанавливают чистую основу, которая была им при-
суща до стяжения с падежным гласным: nāšûm ‛несущий’ (< *nāšiàum) > nāši, pûm
‛рот’ (< *pīyum) > pī;
— имена с исходом на -ā имеют формы status constructus на -ê: banûm ‛строить’
(< *banāyum) > banê, nudunnûm ‛дар’ (< *nudunnāàum) > nudunnê.
Правила образования форм status constructus несколько отличаются в тех случаях,
когда имя в рамках генитивной конструкции сочетается не с другим именем, а с при-
тяжательной местоименной энклитикой (так называемый status pronominalis). Нейтра-
лизация падежных противопоставлений в данном случае оказывается неполной: в то
время как показатели номинатива и аккузатива cовпадают в виде -0, гласный -i в ге-
нитиве сохраняется (как принято считать, удлиняясь до -ī). Кроме того, полное скло-
нение наблюдается у форм множественного числа на -ātum и -ūtum (падежный глас-
ный перед суффиксом, вероятно, удлиняется). Неизменным остается полное склоне-
ние в двойственном числе и во множественном числе на -ū (примеры форм см. в
2.4.0.).
Энклитика первого лица -ī(ya) всегда присоединяется непосредственно к основе:
bēl-ī ‛мой господин’ < bēlum, napišt-ī ‛моя душа’ < napištum, kalb-ī ‛моя собака’ < kalbum.
Форма, к которой присоединяются другие энклитики, как правило, идентична той,
которая появляется в status constructus перед именем: bēlum — bēl — bēl-ka, aššatum —
aššat — aššat-ka, šiprum — šipir — šipir-ka. Исключением являются имена с исходом
на геминату, а также многосложные имена с исходом на кластер с показателем жен-
ского рода -t (включая причастия), которые приобретают -a- между последним со-
гласным и суффиксом (libb-a-ka, kunukk-a-ka, ṣibitt-a-ka, napišt-a-ka, mušēniḳt-a-ka).
Так же ведут себя односложные имена женского рода со status constructus на -i:
ḳīštum — ḳīšti — ḳīšt-a-ka. Для некоторых классов имен характерно сохранение пол-
ного падежного склонения перед местоименными энклитиками. Сюда относятcя:
— имена abum ‛отец’, aḫum ‛брат’ и emum ‛тесть’ (abū/ā/ī-ka, aḫū/ā/ī-ka,
emū/ā/ī-ka);
— имена с историческим консонантным корнем, имеющим w/y или H в качестве
последнего согласного (mārum ‛сын’ > mārū/ā/ī-ka, bīšum ‛имущество’ > bīšū/ā/ī-ka);
— имена с основой на *-ā (purussûm ‛решение’ > purussû/â
/ê-ka). Имена с основой
на *-î (bānûm ‛строящий’) либо присоединяют суффиксы напрямую к основе
(bānī-ka), либо сохраняют полное падежное склонение (bānû/â/î-ka). Для старовави-
лонского более характерны формы первого типа.
Описанные выше категории падежа и состояния являются основными средствами
выражения синтаксических отношений у имен А.я.
Субъект и именной предикат оформляются номинативом. Кроме того, именной
предикат может быть оформлен серией особых предикативных суффиксов — показа-
телями предикативного состояния (status predicativus); см. 2.4.0. Практически во всех
позициях парадигмы в качестве основы status predicativus выступает основа обычного
состояния, исключение составляет форма 3-го лица единственного числа мужского
рода, обычно совпадающая с формой status constructus. Показатель -(a)t- у имен жен-

Аккадский язык 136
ского рода перед предикативными показателями утрачивается: mār-āku ‛я дочь’
(< mār-t-um ‘дочь’). В старовавилонских прозаических текстах спрягаемые формы
имен существительных и неотглагольных прилагательных встречаются довольно
редко. О спряжении отглагольных прилагательных (стативе) см. 2.3.5.
Прямой объект оформляется аккузативом (у личных местоимений — энклитической
или самостоятельной аккузативной формой), косвенный объект — генитивом с пред-
логом аna (у личных местоимений — энклитической или самостоятельной дативной
формой; в последнем случае возможно плеонастическое употребление предлога ana).
П ринадлежность выражается двумя типами генитивных конструкций: прямой и
косвенной (перифрастической). В первом случае вершинное имя выступает в status
constructus, а непосредственно за ним следует зависимое имя в генитиве: mār awīlim
‛сын человека’. Во втором случае вершинное имя выступает в обычном состоянии, за
ним следует относительное местоимение ša в роли nota genitivi, а затем — зависимое
имя в генитиве: bītum ša wardim ‛дом раба’ (возможен вариант с пролептической ме-
стоименной энклитикой: mārū-šu ša šarrim ‛сын царя’). Прямую и перифрастическую
конструкции принято считать синонимичными, однако в некоторых синтаксических
ситуациях предпочитается вторая (так, например, для А.я. нетипично прямое сопо-
ложение двух и более вершинных имен с одним или несколькими зависимыми: eḳlum
u kirûm ša awīlim ‛поле и сад человека’ вм. *eḳel u kirī awīlim). Широко распростране-
но употребление генитива с ša без вершинного имени: ša ilim ‛то, что принадлежит
богу’, ša paṭārim ‛то, чем можно откупиться’.
В случае, если в роли зависимого имени выступает личное местоимение, принад-
лежность выражается:
— присоединением местоименных притяжательных энклитик к формам status pro-
nominalis: bēl-šu ‛его господин’ (конкретные формы энклитик и правила их присое-
динения см. выше и в 2.4.0.);
— особой серией самостоятельных притяжательных местоимений, согласующихся
с вершинным именем в роде, числе и падеже, а с зависимым — в лице и числе. За-
свидетельствованные формы демонстрируют довольно высокую степень вариативно-
сти (см. 2.4.0.), особого внимания заслуживает присутствие нунации (вместо обыч-
ной для А.я. мимации) в ряде форм обычного состояния (kattum/n ‛ваша’, kûttum/n
‛ваши’ и др.). Притяжательные местоимения чаще всего используются в качестве
предиката (wardum šū šûm ‛Этот раб — его’), атрибутивное употребление встречается
реже (ummānam lā kâm ḳ[ātka] ikaššad ‛Твоя рука настигнет не твое войско’). Извест-
ны случаи независимого (субстантивированного) употребления в значении ‛что-либо,
принадлежащее мне’.
О б с т о я т е л ь с т в е н н ы е падежные значения выражаются предлогами.
Наиболее употребительные из них: ana ‛к, для’, ina ‛в (место); из; посредством’,
aššum ‛ради, для’, eli ‛на, над’, kī(ma) ‛подобно, в соответствии с, вместо’, lāma
‛перед’, adi I ‛до’, ištu ‛от, с момента’, adi II ‛вместе с, включая’,
itti ‛с’, balum ‛без’.
Об адвербиальных падежах см. выше (встречается также адвербиальный аккузатив,
хотя и несколько реже, чем в других семитских языках). В некоторых адвербиальных
выражениях (ṣeḫer rabi ‛от мала до велика’, lā šanān ‛несравненно’, ašar ištēn ‛в од-
ном месте’), а также звательных конструкциях (šar ‛О царь!’) имя выступает в виде
чистой основы. Такие формы, употребление которых довольно слабо изучено, ква-
лифицируют как принадлежащие особому состоянию, отличному от предикативного
(так называемый status absolutus).

Л.Е. Коган, C.В. Лёзов. Aккадский язык 137
2.3.5. П о р о д ы аккадского глагола, с формальной точки зрения подразделяют-
ся на три серии: основные, t-породы (с инфиксом -t(a)-) и tn-породы (с инфиксом
-tan(a)-). Форма и значение наиболее употребительных пород А.я. могут быть оха-
рактеризованы следующим образом:
G (сокращение от нем. Grundstamm) — основная порода;
D (сокращение от нем. Doppelungsstamm) — порода с удвоением второго корнево-
го согласного. Значение D традиционно определяется как «интенсивное», его кон-
кретная реализация в значительной степени определяется характером значения соот-
ветствующего глагола основной породы: фактитивность для глаголов, обозначающих
состояние; множественность субъектов или объектов, многократность или повторяе-
мость действия для переходных глаголов (с высокой степенью лексикализации);
Š — порода с показателем (-)šV-. Основная функция — каузатив к G;
N — порода с показателем (-)n(V)-. Основная функция — пассив (реже рефлексив,
медий) к G;
Gt — порода с инфиксом -t(a)-. Базовое значение установить трудно из-за редкой
встречаемости. Надежно засвидетельствованы примеры со значением реципрока; для
некоторых глаголов движения вероятно сепаративное значение. Gt не употребляется
в качестве пассива к G;
Dt — порода с инфиксом -ta- в сочетании с удвоением второго корневого соглас-
ного. Основная функция — пассив к D;
Št — порода с показателем (-)š(u)ta-. По морфологическим и семантическим кри-
териям Št принято членить на два подкласса. Формы первого подкласса выступают в
качестве пассива к Š, для них характерна краткая форма презенса (uštapras). Им про-
тивопоставлены глаголы с долгой формой презенса (uštaparras), которые не имеют
пассивного значения. Конкретное значение глаголов второго подкласса обычно не-
предсказуемо и определяется лексически;
Gtn, Dtn, Štn — породы с инфиксацией показателя -tan-, как правило, сохраняют
семантику глагола в основной породе, придавая ему итеративное значение.
Кроме того, известны несколько редких пород: ŠD (сочетание геминации второго
согласного с каузативным показателем), Ntn (tn-порода для N), R (порода с удвоен-
ным последним радикалом).
Глагол любой породы может выступать в одном из типов п р е ф и к с а л ь н о-
г о с п р я ж е н и я. В каждом из типов глагольные формы противопоставлены по
лицу, числу (единственное, множественное и двойственное) и роду (мужской и жен-
ский). Эти противопоставления выражаются префиксами, в отдельных позициях па-
радигмы сочетающимися с суффиксами. В то время как суффиксы практически оди-
наковы для всех глагольных классов во всех породах, префиксы имеют два типа
форм (в таблице ниже разделены косой чертой):
Показатели префиксального спряжения
Ед. число Дв. число Мн. число
м. р. i-/u-...-ū 3-е л.
ж. р. i-/u- i-/u-...-ā
i-/u-...-ā
м. р. ta-/tu- 2-е л.
ж. р. ta-/tu-...-ī ta-/tu-...-ā ta-/tu-...-ā
1-е л. a-/u- ni-/nu-

Аккадский язык 138
У префиксов первого типа противопоставлены как согласные, так и гласные ком-
поненты, поэтому их квалифицируют как «слоговые». Этот тип префиксов присущ
глагольным формам пород G, N и связанным с ними (Gt, Gtn и др.). Префиксы второ-
го типа имеют фиксированный u-вокализм и различаются лишь согласными. Эти
префиксы называют «консонантными». Они характерны для глагольных форм пород
Š и D и связанных с ними, а также для форм G глаголов Iw.
Глагольные формы двойственного числа в старовавилонском встречаются редко.
Специфической чертой вавилонского диалекта является нейтрализация оппозиции по
роду в 3-м лице единственного числа, где префиксы мужского рода i-/u- вытеснили
показатели женского рода ta-/tu-, сохранившиеся в староаккадском и в большей или
меньшей степени в ассирийском диалекте. При образовании конкретных форм пре-
зенса, претерита и перфекта вышеприведенные показатели присоединяются к опре-
деленным типам основ, противопоставленных по слоговой структуре и вокализму.
Наиболее существенной является оппозиция между презентной и претеритной осно-
вами, которая в основной породе правильного глагола описывается следующими
морфологическими классами:
класс I — прет. u / през. a (-prus- / -parras- ‛резать’);
класс II — прет. i / през. i (-pḳid- / -paḳḳid- ‛назначать’);
класс III — прет. a / през. a (-lmad- / -lammad- ‛узнавать’);
класс IV — прет. u / през. u (-rpud- / -rappud- ‛бежать’).
Классы I и II весьма частотны, при этом класс I включает в себя практически толь-
ко переходные глаголы, а класс II — как переходные, так и непереходные. Глаголы
класса IV немногочисленны, все они непереходные. Класс III наименее репрезента-
тивен и включает в себя лишь несколько глаголов, в основном непереходных (к нему
относятся, однако, такие широко употребительные переходные глаголы, как ṣabātum
‛хватать’ и maḫāṣum ‛бить’). Во всех четырех классах основа презенса характеризует-
ся двусложной структурой с а-вокализмом после первого радикала и удвоением вто-
рого радикала. В классе I, кроме того, противопоставлены гласные, следующие за
вторым радикалом (прет. u vs. през. a), вследствие чего его называют апофониче-
ским. Основа перфекта по вокализму совпадает с презентной (но без удвоения) и ха-
рактеризуется инфиксацией показателя -ta- после первого корневого согласного:
-p-ta-ras-, -p-ta-ḳid-, -l-ta-mad-, -r-ta-pud-. Породы D и Š имеют фиксированный вока-
лизм основы, не связанный с классом, к которому тот или иной корень принадлежит
в G. Формы трех основ имеют следующий вид: D прет. -parris-, през. -parras-, перф.
-p-ta-rris-; Š прет. -ša-pris-, през. -ša-pras-, перф. -š-ta-pris- (примечательно, что в
обоих случаях вокализм перфекта совпадает с претеритным, а не с презентным, как в
G). Типовой вокализм пород Gt, Gtn, N и Ntn, напротив, находится в связи с морфо-
логическим классом соответствующего глагола в G, что составляет специфическую
черту аккадской глагольной системы, не имеющую прецедента в других семитских
языках. В неапофонических классах (II, III и IV) типовой гласный в этих породах
одинаков во всех формах и совпадает с типовым гласным G: Gt прет. -p-ta-rVs-, през.
-p-ta-rrVs-, перф. -p-ta-trVs-; Gtn прет. -p-tar-rVs-, през. -p-tan-arrVs-, перф.
-pta-tar-rVs-; N прет. -pparVs-, през. -pparrVs-, перф. -ttaprVs-; Ntn прет. -ttaprVs-,
през. -ttanaprVs-, перф. -ttataprVs- (V — типовой гласный G). В апофоническом клас-
се породам Gt, Gtn и Ntn присущ типовой гласный a во всех формах (Gt прет.
-p-ta-ras-, през. -p-ta-rras-, перф. -p-ta-tras-; Gtn прет. -p-tar-ras-, през. -p-tan-arras-,
перф. -pta-tar-ras-; Ntn прет.
-ttapras-, през. -pparras-, перф. -ttapras-), в то время как в

Л.Е. Коган, C.В. Лёзов. Aккадский язык 139
породе N наблюдается апофония a/i (прет. -pparis-, през. -pparras-, перф. -ttapras-).
Таким образом, типовой вокализм претерита Gt, Gtn и Ntn совпадает с презентным
вокализмом G.
Как было отмечено в 2.3.4., имена А.я. могут не только склоняться, но и спрягать-
ся. Спряжение отглагольных прилагательных моделей paris-, parus- и paras- представ-
ляет собой обычный и весьма частотный феномен (как показал Ф.Р. Краус, лишь
около 20 из примерно 1200 примеров спрягаемых именных форм в старовавилонских
письмах корпуса AbB 1–10 имели основу, не являющуюся отглагольным прилага-
тельным). В традиционных описаниях А.я. такие формы принято относить к особой
глагольной категории, называемой с т а т и в о м (пермансивом). В последние деся-
тилетия характер статива как глагольной или именной категории оживленно обсуж-
дается в ассириологической литературе. По мнению ряда исследователей (Дж. Буч-
челлати, Дж. Хюнергард), формы типа parsāku ‛я разрезан’ и šarrāku ‛я царь’ пред-
ставляют собой сочетание именного предиката и энклитического местоимения-
субъекта. Эта точка зрения была подвергнута критике другими авторами (в первую
очередь Н. Каувенбергом), которыми были выявлены достаточные основания для
глагольной интерпретации статива. Так, энклитический (а не суффиксальный) харак-
тер предикативной флексии едва ли может быть убедительно обоснован, в то время
как лексическая семантика статива может отличаться от значения отглагольного при-
лагательного, формально являющегося его основой (taklum ‛надежный’, но taklāku ‛я
доверяю’, kašdum ‛достаточный, успешный’, но kašdāku ‛я достиг’). Кроме того,
формы parsāku регулярно принимают показатели субъюнктива и вентива, управляют
прямым и косвенным дополнением, употребляются с адвербиальным аккузативом и в
конструкции с тавтологическим инфинитивом.
Три префиксальных спряжения старовавилонского глагола выражают временные и
видовые значения, а суффиксальное спряжение (статив) выражает преимущественно
залоговые и видовые значения. В традиции описания все они часто называются
«временами». Ниже описывается их значение в независимых предложениях (об упо-
треблении глагольных форм в придаточных предложениях см. 2.5.4.). Поскольку сре-
ди ассириологов существуют глубокие разногласия в интерпретации морфологиче-
ской семантики глагола, ее нижеследующее описание в значительной мере отражает
взгляды одного из авторов настоящей статьи (С.В. Лёзов).
П р е т е р и т. Базовая функция претерита iprVs — выражение ситуации, предше-
ствующей моменту речи и рассматриваемой как перфективная: eḳlam aššur
прет. -ma
MU 15 KAM ākul
прет. ‛Я взял прет. часть (этого) поля и кормился прет. с нее 15 лет’ (AbB
4, 69:7 сл.). Для создания у ситуаций плана прошедшего внутренней временнóй
структуры используется презенс. Претерит употребляется в качестве основной нар-
ративной формы, а также в большинстве придаточных предложений плана прошед-
шего (см. 2.5.4.).
Перфективная семантика претерита объясняет его использование в качестве пер-
формативной формы, так как презенс не может кодировать ситуации, длительность
которых ограничена временем речевого акта: inanna ašpurakku
прет. ṣirim имп. -ma
apul
имп. -šu ‛А теперь я предписываю прет. (букв. ‛написал’) тебе: сделай имп. все возмож-
ное, чтобы заплатить
имп. ему!’ (AbB 4, 57:15 сл.); ṣuḫārum ša illak-ak-kum kišādam lā
immaru aškunka
прет. ‛Я требую прет. (букв. ‛потребовал’) от тебя: (пусть) слуга, который
придет к тебе, ни в коем случае не увидит ожерелье!’ (LH 47:27–29).

Аккадский язык 140
П р е з е н с. Для «презенса» iparrVs наиболее типичны два значения: временнóе
значение следования за моментом речи, т. е. абсолютное будущее, и аспектуальное
значение плюральности (как правило, хабитуальности) описываемой ситуации. Эти
значения не обладают очевидным общим элементом и не выражаются совместно.
Если глагольная ситуация целиком следует за моментом речи, то презенс имеет
значение совершенного вида. Типичные комбинации временных и видовых значений
презенса можно представить следующим образом:
— в семантической зоне будущего ippeš (презенс глагола epēšum ‛делать’) означа-
ет ‛он(а) сделает (нечто)’;
— в семантической зоне «не-будущего» ippeš означает ‛он(а) (с некоторой перио-
дичностью или привычным образом) делает (нечто) ’, либо ‛он(а) (с некоторой пе-
риодичностью или привычным образом) делал(а) (нечто)’.
В письмах хабитуальный презенс соотносится преимущественно с моментом речи,
для отнесения презенса в этом значении к прошедшему нужны «сильные» контексту-
альные указания (например, обстоятельства прошедшего времени). Противопостав-
ление футурального и хабитуального значений презенса иллюстрируется следующей
парой примеров: mimma lā tanazziḳ ana panīka epēška nippuš
през. ‛Не беспокойся, мы
сделаем
през. твое дело до твоего прибытия’ (AbB 2, 110:24 сл.) vs. kīma teštenemmû
urram u mušītam šipram nippuš
през. ‛Как ты постоянно слышишь, мы работаем през.
(букв. ‛делаем работу’) день и ночь’ (AbB 7, 92:22 сл.). В старовавилонском не засви-
детельствован презенс предельных глаголов, обозначающий процессы, одновремен-
ные моменту речи.
В плане прошедшего собственное значение презенса — чисто аспектуальное (ха-
битуалис), отнесение ситуации к прошедшему времени обеспечивается контекстом:
panānum awīlû ša lā īdû-ninni ašappar-šunūšim
през. + дат. мест. 3-го л. мн. ч. -ma ṣabiātīya
ippušū
през. ‛Прежде (даже) люди, которые не знали меня — я писал през. им, и они вы-
полняли мои желания
през. ’ (AbB 10, 1:13–16).
В эпических повествовательных текстах презенс может иметь дуративное видовое
значение: ištu warkī-šu ul ūta
прет. balāṭam attanaggiš през. Gtn kīma ḫābilim ḳabaltu ṣēri
inanna sābītum ātamar
перф. panī-ki ‛После его смерти я не нашел прет. жизни. Я скитал-
ся
през. Gtn по степи, как разбойник. А теперь, кабатчица, я увидел перф. тебя’ (Gilgamesh
278 II 10′ сл.).
Презенс в плане прошедшего иногда употребляется в видовом проспективном
смысле, а также в модальном значении возможности. Вероятно, что обе эти группы
употреблений являются импликатурами хабитуального значения. Такие употребле-
ния презенса не противопоставлены ни между собой, ни по отношению к исходному
для них хабитуальному значению: šumma igārum iḳâm
през. -ma bābtum ana bēl igāri
ušēdi
прет. -ma igāršu lā udannin прет. -ma igārum imḳut прет. ... ‛Если стена подавала при-
знаки того, что она может упасть
през. , и община обратила (на это) внимание прет.
владельца стены, однако тот не укрепил
прет. свою стену и стена рухнула прет. ...’ (LE A
IV 25 сл.; проспектив в плане прошедшего); mannu annītam ša lā Enki ippuš
през.
‛Кто бы мог сделать
през. это, кроме как Энки?’ (Atr III C 1 VI 13; возможность в про-
шлом).
В литературе последних десятилетий презенс получил видовые и темпоральные
интерпретации: несовершенный вид, допускающий локализацию в прошлом, на-
стоящем и будущем (Э. Кнудсен); форма относительного времени, обозначающая

Л.Е. Коган, C.В. Лёзов. Aккадский язык 141
одновременность или следование ситуации по отношению к моменту речи, к задан-
ной контекстом точке отсчета в прошлом, либо одновременность ситуации по отно-
шению к точке отсчета в будущем (М. Штрек). Дж. Хюнергард в своем широко из-
вестном учебнике старовавилонского диалекта А.я. называет форму iparrVs «ду-
ративом».
П е р ф е к т. В независимых предложениях перфект iptarVs обозначает ситуацию,
результативный компонент которой присутствует в точке наблюдения, в немаркиро-
ванном случае совпадающей с моментом речи, т. е. является дейктической временнóй
формой: ina libbu rakbî munnabtū imīdū-ma
прет. šitūlam kīam aṣbat прет. umma anāku-ma
anna munnabtū imtīdū
перф. ‛Среди «всадников» стало много прет. беглецов. И вот что я
решил
прет. по размышлении: “В самом деле, беглецов стало много перф. ...” ’ (LH 5:4–8;
далее следуют предписания адресату); bēlī ana ṣuḫārê aḫḫīya... pūḫšu nadānam iḳbi
прет. ...
inanna pūḫti eḳlim šuāti nadānam bēlī iḳtabi
перф. ‛Мой господин (= адресат) велел прет.
предоставить служащим, моим коллегам, <которые взяли себе участок поля, но не
обработали его из-за безводья>, другой участок в замену <описывается бедственное
положение этих людей>. (Стало быть,) теперь мой господин (уже) велел
перф. пре-
доставить замену этого поля’ (AbB 3, 74:15–29; следует просьба проследить за вы-
полнением этого распоряжения). В обоих примерах одна и та же ситуация описыва-
ется вначале претеритом (в рамках нарратива, обычно составляющего первую часть
письма), а затем перфектом (в рамках письменного диалога с адресатом).
В старовавилонских письмах результативный компонент перфекта в ряде случаев
полагается в альтернативной точке наблюдения — в моменте чтения письма адреса-
том. Такое употребление называют эпистолярным перфектом. Обозначаемая гла-
гольной лексемой ситуация полагается, соответственно, в прошлом адресата, между
тем как в реальности она находится в будущем автора (таким образом, эпистолярный
перфект представляет собой относительно редкий случай влияния письменной ком-
муникации на грамматику). В эпистолярном перфекте употребляется ограниченное
число глаголов, в лексическое значение которых входит сема движения. Наиболее
частотны в эпистолярном перфекте близкие друг другу по значению глаголы šapārum
‛слать; писать (письмо)’, ṭarādum ‛отсылать (обычно людей)’ и šūbulum ‛посылать
(письмо, людей, товары)’: anumma ṭēmam ša ešmû
прет. ana ṣērī-ka aštapr-am перф. + вент.
‛Вот, я послал перф. + вент. к тебе весть, которую я узнал прет. ’ (ARMT 2, 122:10; содержа-
ние вести излагается в том же письме, т. е. в момент речи письмо еще не дописано), а
в конце письма автор пишет, имея в виду ту же ситуацию, что и в предыдущем при-
мере: inanna ṭēm ešmû
прет. aštapr перф .-akkum ‛Сейчас я послал перф. тебе весть, которую я
узнал
прет. ’ (ARMT 2, 122:18). Как видно из этих примеров, дейктической проекции на
адресата подвергается не только временнόе значение перфекта, но и значение других
шифтерных элементов, употребляемых в контексте эпистолярного перфекта — дейк-
тического наречия inanna (‛теперь, сейчас’) и вентива, выражающего значение гла-
гольной ориентации (см. 2.3.6.). Эпистолярный перфект используется также с други-
ми глаголами направленного движения, например sakāpum ‛сплавлять (лес)’, šūrûm
‛направлять’, alākum ‛идти’, turrum ‛возвращать’. Иногда эпистолярному перфекту
предшествуют сочиненные с ним глаголы, описывающие (как и эпистолярный пер-
фект) ситуации, находящиеся в будущем автора и в прошлом адресата. Так как эти
глаголы не обозначают перемещения в пространстве, они употребляются в «эписто-
лярном претерите»: anumma kanīk... aknuk
прет. -am-ma uštābil-am перф. + вент. ‛Вот, я запе-
чатал
прет. документ... (следует описание его содержания) и послал (туда, где нахо-

Аккадский язык 142
дишься ты) перф. + вент. ’ (AbB 13, 23:4 сл.). Такое использование претерита для выраже-
ния «эпистолярного прошедшего» показывает, что эпистолярный перфект обозначает
лишь ситуации, в буквальном смысле «достигающие» адресата.
Перфект крайне слабо засвидетельствован в контексте t-пород, не встречается в
придаточных относительных, в вопросах с вопросительными словами. Когда такого
рода контексты требуют глагола с «перфектным» временным значением, вместо пер-
фекта употребляется претерит. Поэтому, в частности, «эпистолярное прошедшее» в
придаточных относительных выражается претеритом: ūm ṭuppī annêm ana ṣēr bēlīya
ušābil-am
прет. + вент. ‛В день, когда я послал прет. + вент. это мое письмо моему господину
(= тебе)...’ (ARMT 3, 28:5 сл.). Будучи временнóй формой с морфологически «встро-
енной» внешней точкой отсчета, перфект, как правило, несовместим с обстоятельст-
вами прошедшего времени. Кроме того, он не употребляется в аффирмативной кон-
струкции с частицей lū и в независимых отрицательных предложениях. Об употреб-
лении перфекта с отрицанием в придаточных условных см. 2.5.4.
T-перфект, не засвидетельствованный в других семитских языках и формально
совпадающий с претеритом t-производных пород (перф. G = прет. Gt, перф. D = прет.
Dt/Dtn, перф. Š = прет. Št/Štn, перф. N = прет. Ntn), был «открыт» позже других сло-
воизменительных глагольных форм А.я. В первых исследованиях (1920—1930-е гг.:
Б. Ландсбергер, А.Л. Оппенхейм, А. Гётце) наметилась интерпретация перфекта как
дейктической временнόй граммемы: так, Б. Ландсбергер называл временнýю t-форму
«пунктуальным презенсом» и формой выражения «субъективного» (т. е. абсолютно-
го) времени; по формулировке А. Гётце, перфект «соединяет прошлое с настоящим»
и обозначает «действие, которое только что завершилось и все еще влияет на поло-
жение вещей».
В «Очерке аккадской грамматики» В. фон Зодена (1952) эта интерпретация была
механически соединена с представлением о перфекте как о консекутивной глаголь-
ной форме плана прошедшего: перфект, по фон Зодену, обозначает «только что за-
вершившиеся и все еще действенные события», при этом «повествование, начатое в
претерите, продолжается в перфекте (так называемое consecutio temporum)». Однако
в глагольной семантике «перфектность» и «консекутивность/нарративность» являют-
ся взаимоисключающими морфологическими значениями. Наблюдаемая в старова-
вилонских письмах и протасисах старовавилонских законов линейная последова-
тельность претерит(ы) → перфект(ы) наиболее естественным образом объясняется с
позиций дейктической теории перфекта: главной нарративной (т. е. консекутивной)
формой в старовавилонском является претерит, получающий свое временнóе значе-
ние изнутри повествования, между тем как употребление перфекта указывает на
сдвиг к интерпретации финитных форм относительно момента речи. Это подтвер-
ждается и тем, что в письмах и законах за перфектами обычно следуют формы пре-
зенса и косвенных наклонений (императива, прекатива и прохибитива).
В работах исследователей, принадлежащих к «мюнхенской школе» семитской гла-
гольной семантики, возобладало понимание, согласно которому все словоизменитель-
ные формы аккадского глагола в индикативе выражают относительное время, а пер-
фект представляет собой чисто консекутивную форму. Таково же мнение Дж. Бучче-
ллати: морфология перфекта указывает «на точку отправления во времени», т. е.
временнáя семантика перфекта обеспечивается предтекстом, а не моментом речи.
М. Штрек в своих последних работах довел эту теорию до логического предела: по
его мнению, значение претерита — предшествование по отношению к произвольной

Л.Е. Коган, C.В. Лёзов. Aккадский язык 143
точке отсчета (к моменту речи, а также к точке отсчета в прошлом или будущем), а
перфект имеет то же значение, но дополнительно (и факультативно) обозначает
«следование ситуации по отношению ко второй точке отсчета», заданной контек-
стом, например предшествующим претеритом. Поскольку в старовавилонском кон-
секутивные отношения в повествовании выражаются иконически — линейной после-
довательностью предикатов, то они едва ли нуждаются в факультативном морфоло-
гическом кодировании.
М. Штрек и Дж. Буччеллати отрицают статус перфекта как словоизменительной
категории и считают, что в синхронном плане речь должна идти об особом случае
употребления претерита t-инфиксальных пород. Консекутивную интерпретацию
перфекта и его тождественность претериту t-пород принял и отечественный ассирио-
лог И.М. Дьяконов.
С т а т и в (или суффиксальное спряжение) образуется в старовавилонском у всех
семантико-грамматических типов глаголов. Из частотных глаголов G-породы исклю-
чение составляют многие динамические непредельные, например amārum ‛смотреть,
глядеть’, alākum ‛идти, ходить’, damāmum ‛стонать’, rapādum ‛скитаться’ (у первых
двух в литературных текстах маргинально засвидетельствованы стативы с нетриви-
альными значениями). Суффиксальное спряжение не образуется также у частотных
морфологически аномальных глаголов idûm ‛знать’, išûm ‛иметь’ (см. о них ниже в
этом разделе), а также у bašûm ‛быть’.
Различия в семантике стативных предложений отражают различия соответству-
ющих глаголов по степени семантической транзитивности.
Суффиксальное спряжение предельных и пунктивных глаголов (двухместных и
одноместных) имеет базовое значение результатива, степень транзитивности которо-
го относительно исходного события снижена. Поэтому количество аргументов пре-
диката-статива по отношению к исходной конструкции может сокращаться. Так, ста-
тивы высокотранзитивных глаголов, как правило, имеют лишь один поверхностно
выраженный аргумент, он употребляется в именительном падеже и соответствует
семантическому объекту исходной ситуации. Стативная конструкция имеет детран-
зитивное значение, которое в контексте реализуется как пассив или декаузатив:
ermum ša ṭuppi ḫepi
стат. -ma ṭuppa-ša išrumū ‛Конверт таблички был (уже) сломан/сло-
мался
стат. , так что они извлекли ее (= упомянутой выше женщины) табличку (из кон-
верта)’ (RA 9, 22:22); inanna GIŠ.MA.NU nakis
стат. -ma šakin стат. ‛а теперь древесина
MA.NU срублена
стат. и уложена стат. ’ <по контексту — автором письма> (AbB 12, 194:8
сл.); ištu ITU 1 KAM marṣāku
стат. -ma nadiāku стат. ‛Вот уже месяц как я болею стат. и ле-
жу
стат. ’ (статив глагола nadûm ‛класть’, AbB 1, 18:11).
Cуффиксальное спряжение переходных глаголов тяготеет к нейтрализации диа-
тезных противопоставлений. Это проявляется прежде всего в том, что стативы ряда
переходных глаголов свободно употребляются как в одноместной пассивной конст-
рукции (с подлежащим — семантическим объектом исходной ситуации), так и в
двухместной конструкции, где субъект и объект исходной ситуации сохраняют свои
синтаксические роли подлежащего и прямого дополнения. Ср. следующие примеры
употребления статива глагола ṣabātum с базовым пунктивным значением ‛схватить’:
kīma ṣabtū
стат. -ma ul unakkirū ‛когда они (были) схвачены стат. , они не отрицали <это-
го>’ (AbB 6, 190:19 сл.); awīlum ša ḫulḳum
ном. ina ḳātī-šu ṣabtu стат. ‛человек, в чьей руке
схвачена
стат. (= ‛у которого найдена’) пропавшая вещь ном. ’ (CH § 9 verso 7:6 сл.);
eḳlam
акк. ṣabtū стат. ‛они держат стат. земельный надел акк. ’ (AbB 11, 189:5); ša arḫiš

Аккадский язык 144
atlukim инф. ina ḳātīya ṣabtāku стат. ‛вскоре я собираюсь отправиться в путь’, букв. ‛я
держу
стат. в своей руке (дело) быстрого отправления инф. ’ (AbB 12, 53:32–35); ša šeàim
kamāsim
инф. ṣabtāku стат. ‛Я занимаюсь стат. сбором инф. зерна’ (AbB 8, 155:9′). Ср. также
отчасти сходные примеры статива глагола parāsum с базовым значением ‛отрезать’:
gerrum
ном. paris стат. ‛путь ном. перекрыт стат. ’ (AbB 6, 64:10); kayyān kakkī u tāḫazam
epēšam
акк. ul parsāku стат. ‛Я никогда не перестаю стат. воевать акк. <с твоим врагом>’
(A.1289+ III 44).
Таким образом, в двухместных стативных конструкциях с аргументами в имени-
тельном и винительном падежах именительный падеж обычно кодирует семантиче-
ский субъект исходной ситуации, но изредка и семантический объект: PN
ном. ardī
bītīya
акк. rakis стат. ‛Имярек ном. обязал стат. моих домашних рабов акк. <посредством кон-
тракта>’ (AbB 12, 72:13–16); anāku
ном. -ma kabsāk стат. -šunūti акк. ‛Это я растопчу
(= уничтожу) их’ (ARMT 10, 53:16 = ARMT 26/1, 195); šumma awīlum
ном. kalbam акк.
našik ‛если человек
ном. укушен собакой акк. ’ (Köcher BAM 393 rec.); šumma martum ном.
išissa
ном. šīram акк. katim стат. ‛если основание ном. желчного пузыря покрыто стат. плотью акк. ’
(YOS 10, 31 IV 27). Все известные примеры аккузатива, соответствующего деятелю
или инструменту в семантически пассивной конструкции со стативом (šumma
awīlum
ном. kalbam акк. našik ‛если человек ном. укушен собакой акк. ’), происходят из гада-
тельных текстов (исследователи аккадской грамматики склоняются к тому, чтобы
видеть здесь «адвербиальный аккузатив», а не регулярное выражение агенса).
Трехместные глаголы с реципиентной/адресатной валентностью сохраняют в суф-
фиксальном спряжении соответствующий аргумент, который может продвигаться в
тематическую позицию, оформляясь номинативом: 2 GIN
2 kaspam nadnāk стат. -šum дат. п.
‛Я дал
стат. (по контексту = ‛обещал дать’) ему дат. п. два сикля серебра’ (AbB 4, 149:10);
ištēn alpum ul nadiš
стат. -šum дат. п. ‛Ни один бык не дан стат. ему дат. п. ’ (LH 1:22); ša eli-šu
īšû anāku
ном. -ma emdēku стат. 1-e л. ед. ч. ‛От меня ном. требуется стат. 1-е л. ед. ч. (заплатить) то,
что они должны взыскать с него’ (AbB 6, 70:20 сл.).
Если исходная ситуация имеет неопределенно-личный агенс, который в А.я. вы-
ражается глаголом 3-го лица множественного числа мужского рода (см. 2.5.3.), то
статив употребляется в той же форме и сохраняет неопределенно-личное значение:
watram
акк. ša акк. ina kanīkim lā šaṭrū стат. мн. ч. -šu акк. ana ilkim mulli ‛Определи на (эту)
должность дополнительного (работника)
акк. , которого акк. не вписали стат. мн. ч. + акк. в до-
кумент с печатью’ (AbB 2, 1:26 сл); kunuk PN ana PN
2 panu лок. riksi laptū стат. мн. ч. ‛На
лицевой стороне
лок. упаковки написано (букв. ‛написали’) стат. мн. ч. : «Печать имярека
(предназначенная) для имярека
2»’ (RA 59, 155:11).
Пассивной ориентацией стативов переходных глаголов объясняется и тот факт,
что глаголы производных пород с пассивными словарными значениями (а именно
N-порода и t-породы) слабо засвидетельствованы в суффиксальном спряжении: соот-
ветствующая семантика во многих случаях успешно выражается стативами исходной
породы. Так, у частотного глагола epēšum ‛делать’ есть N-производное ‛делаться’ (в
пассивном употреблении), но статив у этого глагола не засвидетельствован, вместо
него употребляется статив G-породы: aššum amtim annītim... anāku lemniš epšēku
стат.
‛Из-за этой рабыни... я испытываю дурное обращение
стат. ’ (AbB 1, 67:3′ сл.).
Стативы одноместных предельных глаголов описывают результативное состояние
своего единственного аргумента: ištēn awīlum
ном. ḫaliḳ стат. ‛Один человек исчез’ (AbB
11, 157:18′).

Л.Е. Коган, C.В. Лёзов. Aккадский язык 145
Как видно из приведенных выше примеров, временнáя локализация форм суффик-
сального спряжения определяется точкой отсчета, заданной контекстом. Обозначаемая
суффиксальным спряжением ситуация наблюдается в точке отсчета либо — реже —
следует за ней. В письмах наиболее частотной точкой отсчета оказывается момент речи.
Как показывают некоторые примеры, результативная ситуация иногда (в зависи-
мости от лексического значения глагола) приобретает имперфективный видовой от-
тенок, в подходящих контекстах — значение настоящего времени (обычно неакту-
ального, но см. также ниже). Это характерно, в частности, для пунктивных глаголов с
семой «хватания» (ṣabtāku ‛я обладаю’, см. выше), а также для глаголов с типом зна-
чения, пограничным между состоянием и непредельным процессом. В этом послед-
нем случае у ряда глаголов в семантической зоне настоящего наблюдается даже
«конкуренция» между стативом и презенсом, скорее всего с тонкой дифференциаци-
ей в значении, которую трудно описать строго при нынешнем состоянии источников:
libbašu parid
стат. ‛Он боится стат. ’ (ARMT 2, 14:20); libbašu iparrud през. ‛Он боится през. ’
(ARMT 26, 169:7′); niziḳta
акк. -ki-ma anazziḳ през. ‛Я забочусь през. о том, что заботит тебя
(букв. ‛о твоей заботе
акк. ’)’ (AbB 7, 45:6 сл.); kīma tešmê nazḳāku стат. ‛Как ты слышала,
я озабочен
стат. ’ (AbB 7, 22:9).
В старовавилонском имеются две группы метонимических употреблений, в кото-
рых суффиксальное спряжение предельных глаголов обнаруживает динамическую, а
не результативную семантику:
— сдвиг от результативного значения к претеритальному: alpū... ḫalḳū
стат. -ma ina
ḳāti PN iṣbatū
прет. -šunu ‛Быки пропали стат. , но затем их обнаружили прет. у имярека’
(LH 28:4–8); ina panītim ana LUGAL.MEŠ šunūti awātam kīam ṣabtāk
стат. -šunūšim
‛Некоторое время тому назад я обратился
стат. к этим царям с такой речью’
(A.1025:5 сл.);
— сдвиг от результативного значения к процессуальному, вследствие чего суф-
фиксальное спряжение в ряде случаев способно обозначать предельные процессы,
одновременные моменту речи: LÚ.TUR PN
1 u LÚ.TUR PN 2 ṭuppātim ana ṣēr bēlīya
našû
стат. u ana Mari ḫarrān-šunu ‛Слуга имярека 1 и слуга имярека 2 несут (букв. ‛имеют
при себе’)
стат. таблички для моего господина (= для тебя), и их путь (ведет) в Мари’
(ARMT 27, 467:5–8); PN 2 līm amurram īḫuzam-ma ana qaqqadī-ka-ma šurdu
стат.
‛Имярек взял две тысячи амореев и выдвигается стат. в твою сторону <поэтому следует
усилить охрану городской стены>’ (AS 22, 7:3–8). В письмах на староассирийском
диалекте предельное значение в плане настоящего хорошо засвидетельствовано у
статива глагола našāàum (он соответствует ст.-вав. našûm), например awīlum kaspam
10 manā aṣ-ṣērī-ka našà
стат. -am вент. ‛(Этот) человек несет стат. к тебе вент. 10 мин серебра’
(CCT 4, 33b:15 сл.). Из описания вентива в 2.3.6. следует, что «адресатный» вентив,
дублирующий директивную предложную группу ana ṣērī-ka ‛в твою сторону, к тебе’,
употребляется лишь с глаголами движения; следовательно, суффиксальное спряже-
ние глагола našāàum с базовым стативным значением ‛иметь при себе’ (или ‛нести на
себе’) выступает здесь как форма настоящего времени у глагола движения с валент-
ностью на конечный пункт перемещения.
Вероятно, что семантическим звеном между результативом и предельным процес-
сом является имперфективное прочтение, характерное для нескольких групп глаго-
лов в суффиксальном спряжении, как это было показано выше.
Формы суффиксального спряжения у глаголов со стативной семантикой обозна-
чают нерезультативные состояния, локализуемые в точке отсчета, которая в письмах

Аккадский язык 146
обычно совпадает с моментом речи: ṣuḫārum ina māt Šubartim wašib стат. ‛Этот слуга
находится
стат. в земле Шубартум’ (AbB 12, 60:11–12); aḫūka annikīam dawdâm idūk прет.
u atta ašrānum ina birīt sinnišātim ṣallāt
стат. ‛Здесь твой брат одержал победу прет. , а ты
там бездельничаешь
стат. (букв. ‛лежишь’) среди женщин’ (ARMT 1, 69:11′). Дура-
тивный оттенок в значении сближает этот тип суффиксального спряжения со стати-
вами относительно низкотранзитивных двухместных глаголов (ṣabtāku ‛я имею <не-
что>’, našàam ‛он несет <нечто> к тебе’), между тем как их нерезультативный харак-
тер роднит их с рассматриваемыми далее описательными (или «качественными»)
стативами.
Стативы глаголов качества обозначают свойства, например tāb ‛он хорош’, damiḳ
‛он хорош/красив/благ’, rapaš ‛он широк’, mād ‛он многочислен’. Эти описательные
стативы схожи с именными предикатами в номинативе тем, что малочувствительны к
видовым и временным отношениям: igerrûšu ul damiḳ
стат. ‛Оракул для него — небла-
гоприятен’ (букв. ‛не хорош’) (ARMT 10, 4:10 сл.); awīlum dan
стат. ‛(Этот) человек
могуществен’ (ARMT 10, 73:14); awīlum sar
стат. ‛(Этот) человек лжив’ (AbB 6,
188:41′); ḫalṣū ša bēlīya rapšū
стат. ‛Административные округа моего господина обшир-
ны’ (ARMT 26/1, 171:17). В текстах такие стативы изредка заменяются предикатив-
ными отглагольными прилагательными в номинативе, которые обычно имеют пост-
позитивный маркер ремы -ma: bīt mārtīka damḳum
ном. -ma ‛Дом твоей дочери прекра-
сен
ном. ’ (ARMT 26/1, 13:12 сл.); šeàum ul mādum ном. ‛Ячменя немного ном. ’ (AbB 9,
88:15). Продуктивные отглагольные прилагательные parVs- всех остальных семанти-
ческих типов глаголов не употребляются в старовавилонском предикативно, т. е.
предложения вида *imittašu nasiḫtum
ном. -ma ‛Его плечо вырвано ном. ’ или *wardum
ḫalḳum
ном. -ma ‛Раб — пропавший ном. ’ не засвидетельствованы.
Стативы изредка образуются от прилагательных, не имеющих морфологической
модели parVs-, и от существительных (обе эти группы стативов описаны в 2.3.4. как
status predicativus, т. е. предикативная форма имен). По качественной семантике ста-
тивы, образованные от прилагательных, близки к суффиксальному спряжению гла-
голов качества: ištu ṣeḫḫerēku ‛с тех пор как я (был) молод’ (AbB 3, 16/17:13); ištu
ūmim ša bēlī ana ḫarrān balāṭim ūṣû šamû kayyān ‛С тех пор как мой господин от-
правился в опасный поход, дождь бывает регулярно (букв. ‛постоянен’)’ (ARMT 5,
73:5 сл.).
Наиболее далек от глагольной сферы status predicativus существительных. Сущест-
вительные употребляются в предикативной форме преимущественно в том случае,
когда они в функции сказуемых обозначают статус людей: šina sinnišā ‛Они (уже
взрослые) женщины’ (ARMT 1, 64:12); sinništum šī ul aššat ‛Эта женщина — не жена
(= не считается женой)’ (CH § 128); awīlum šū šarrāḳ ‛Этот человек — вор (= виновен
в краже)’ (CH § 7); lū itbārānu ‛Будем же партнерами!’ (Bab. 12, 41:6); lū awīlāti-ma
ana têrti abīka iàid-ma ‛Будь же (достойным) человеком и слушай отцовские указа-
ния!’ (KTS 1b:11). Спрягаемые существительные, подобно глагольным стативам (но
в отличие от предикативных существительных в именительном падеже), не прини-
мают определений. Поскольку в старовавилонских и староассирийских письмах, ко-
торые из доступных нам памятников классической эпохи А.я. ближе всего к разго-
ворному языку, предикативная форма существительных засвидетельствована весьма
слабо, есть основания полагать, что она возникла по аналогии с суффиксальным
спряжением адъективных глаголов в результате поэтапной отмены ограничений на

Л.Е. Коган, C.В. Лёзов. Aккадский язык 147
семантику и форму основы суффиксального спряжения. Об употреблении суффик-
сального спряжения в разных типах сложных предложений см. 2.5.4.
Глаголу А.я. присуща категория н а к л о н е н и я.
П о в е л и т е л ь н о е наклонение имеет формы 2-го лица мужского и женского
рода в единственном числе и общую форму для обоих родов во множественном чис-
ле. Суффиксальные показатели императива идентичны соответствующим показа-
телям префиксальных спряжений в индикативе (-0, -ī, -ā). Основа императива в G
тождественна основе претерита, но отличается от нее вставкой эпентетического
гласного между первым и вторым радикалом. У подавляющего большинства глаго-
лов этот гласный идентичен типовому: parāsum (iprus) ‛резать’ > purus, purs-ī, purs-ā;
paḳādum (ipḳid) ‛назначать’ > piḳid, piḳd-ī, piḳd-ā; tabālum (itbal) ‛уносить’ > tabal,
tabl-ī, tabl-ā. Исключение составляют некоторые глаголы с типовым гласным a, кото-
рые имеют эпентетический i в императиве, например lamādum ‛обучаться’ (il-
mad) > limad, limd-ī, limd-ā. К этой группе относятся также глаголы rakābum ‛ездить
верхом’, pašāḫum ‛успокаиваться’, takālum ‛полагаться’, palāḫum ‛бояться’. Основы
императива в производных породах имеют следующий вид (V — типовой гласный
претерита G): Gt pitrVs, Gtn pitarrVs, D purris, Dt putarris, Š šupris, Št šutapris,
N napris, N
tn itaprVs.
Повеление в 1-м лице единственного числа и 3-м лице единственного и множест-
венного числа выражается путем присоединения к основе претерита особых префик-
сальных показателей lu- (1-е л. ед. ч.) и li- (все формы 3-го л.): 1-е л. ед. ч. G lu-prus,
D lu-parris, Š lu-šapris и т. д.; 3-е л. ед. ч./мн. ч. G li-prus(ū), D li-parris(ū), Š
li-šapris(ū) и т. д. Функционально тождественные формы 1-го лица множественного
числа образуются сочетанием частицы i с формами 1-го лица множественного числа
претерита: i niprus ‛Пусть мы разрежем!’. В традиционных описаниях А.я. формы с
lu-/li- называют прекативными, формы с i — когортативными, в более современных
исследованиях оба типа форм часто объединяют в рамках единой категории п р е -
к а т и в а. Кроме того, для выражения повеления могут использоваться формы ста-
тива с частицей lū (в традиционных описаниях для этой конструкции также исполь-
зуется термин «прекатив»): lū balṭāta ‛Да будешь ты жив!’. Эту функцию частицы lū
не следует смешивать с ее употреблением перед глагольными формами префиксаль-
ных спряжений (обычно претерита), где она имеет утвердительное значение (lū ēpuš
‛воистину я сделал’). Формы императива и прекатива используются только для пози-
тивных приказаний, об отрицательных приказаниях см. 2.3.6.
Показатель с у б ъ ю н к т и в а -u присоединяется к глагольным формам с нуле-
вым окончанием, являющимся предикатами придаточного предложения (iprus-u,
iparras-u, iptars-u, pars-u). Формы с вокалическими суффиксальными показателями в
той же синтаксической позиции остаются немаркированными. В стативе регулярное
присоединение показателя субъюнктива в старовавилонском характерно лишь для
форм 3-го лица мужского рода единственного числа. В некоторых старовавилонских
текстовых корпусах (и отдельных документах) отмечается употребление показателей
субъюнктива -uni (обычного для ассирийского диалекта А.я.) и -(u)na.
Формы, произведенные от некоторых классов глагольных корней (слабые корни),
могут отличаться от соответствующих форм парадигмы сильного глагола.
Характерной чертой вавилонского диалекта А.я. является появление è вместо ожи-
даемого a в парадигме некоторых сильных глаголов (te-šebber
‛ты ломаешь’ vs.

Аккадский язык 148
ta-paḳḳid ‛ты назначаешь’). Подавляющее большинство таких глаголов имеет в каче-
стве одного из согласных r или l и -i- в качестве типового гласного (который также
может переходить в -e-).
У глаголов In наблюдается ассимиляция n cледующему за ним согласному: iḳḳur
‛он сломал’ (< *inḳur), ušaḳḳir (< *ušanḳir) ‛он заставил сломать’. Исключение состав-
ляют формы перфекта N и все формы Ntn, где ассимиляция не происходит (ittanḳar).
В формах императива, инфинитива и отглагольного прилагательного N ассимиляция
факультативна: nanḳurum/naḳḳurum, nankis/nakkis и т. д. В формах императива G пер-
вый корневой n отсутствует: uṣur < naṣārum, ikis < nakāsum. То же явление наблюда-
ется в формах инфинитива, императива и отглагольного прилагательного пород Gt,
Gtn и Ntn (itanḳurum < *nitanḳurum).
Спряжение глаголов с историческим ларингалом в качестве второго и третьего
радикала структурно не отличается от спряжения глаголов со вторым и третьим w/y
и рассматривается ниже, в то время как формы глаголов с историческим ларин-
галом в качестве первого радикала имеют специфические особенности, лишь от-
части напоминающие спряжение глаголов с Iw/y (на примере глагола akālum
‛есть’):
— в позиции начала слова ларингал падает (akālum (инф. G) < *àakālum);
— закрывающий слог ларингал выпадает, удлиняя предшествующий гласный во
всех формах пород G, D, Š и связанных с ними — īkul (прет. G) < *i-àkul, mūtakkil-
(прич. Dt) < *
muàtakkil-, uštākil (перф. Š) < *uštaàkil. Исключениями являются формы
презенса Š и Št, а также все формы Štn, где вместо удлинения гласного удваивается
второй радикал — ušakkal, uštakkal, uštakkil, uštanakkil вм. *ušākal, *uštākal, *uštākil,
*uštanākil;
— интервокальный ларингал вместе со следующим за ним гласным выпадает во
всех формах G, D и связанных с ними пород (ikkal (през. G) < *iàakkal, mukkil- (прич.
D) < *muàakkil-);
— в формах императива G *-u-/*-i- в первом слоге переходит в a (akul < *àukul).
Сходный переход *-i- в a наблюдается в формах императива, инфинитива и статива
пород Gt и Gtn (atkul- (инф. Gt) < *àitkul-);
— в породе N сочетание *-nà- переходит в -nn- (innakil (прет.), innakkal (през.) <
*inàakil, *inàakkal). В то же время у двух глаголов (abātum ‛разрушать’ и
adārum
‛бояться’) наблюдаются формы, аналогичные формам сильного глагола (през. iààabbat,
iààaddar).
Глаголы IH распадаются на два класса, различие между которыми состоит в нали-
чии или отсутствии «e-окрашивания». Принадлежность к тому или другому классу
обусловлена характером исторического ларингала: у глаголов с историческим «силь-
ным» ларингалом долгий и краткий a в основах и показателях переходит в е (epēšum
‛делать’ vs. akālum, ēpuš ‛я сделал’ vs. ākul, epš-et ‛она сделана’ vs. akl-at). Исключе-
нием является суффикс -ā: epš-ā ‛они (ж. р.) сделаны’.
Формы глаголов с Iw/y в G образуются по одному из двух типов. Спряжение по
первому типу характерно для большинства глаголов c Iw, по второму типу спрягают-
ся глаголы с Iy и небольшая группа глаголов с Iw. Поскольку все глаголы с Iw, спря-
гающиеся по второму типу, являются глаголами качества и состояния, можно утвер-
ждать, что выбор типа спряжения глаголов Iw обусловлен семантикой глагольной
лексемы. Основные формы глаголов с Iw/y в G имеют следующий вид.

Л.Е. Коган, C.В. Лёзов. Aккадский язык 149
Спряжение глагола по типу I
(на примере глагола wašābum ‛сидеть’)
Претерит Презенс Перфект Императив
3-е л. ūšib uššab ittašab
м. р. tūšib tuššab tattašab šib 2-е л.
ж. р. tušbī tuššabī tattašbī šibī Ед. ч.
1-е л. ūšib uššab аttašab
м. р. ušbū uššabū ittašbū 3-е л.
ж. р. ušbā uššabā ittašbā
2-е л. tušbā tuššabā tattašbā šibā Мн. ч.
1-е л. nūšib nuššab nittaššab

Спряжение глагола по типу II
(на примере глагола enēḳum ‛сосать’, warāḳum ‛быть зеленым’)
Претерит Презенс Перфект Императив
3-е л. īniḳ inniḳ īteniḳ
м. р. tēniḳ tenniḳ tēteniḳ еniḳ 2-е л.
ж. р. tēniḳī tenniḳī tētenḳī еnḳī Ед. ч.
1-е л. ēniḳ enniḳ ēteniḳ
м. р. īniḳū inniḳū ītenḳū 3-е л.
ж. р. īniḳā inniḳā ītenḳā
2-е л. tēniḳā tenniḳā tētenḳā еnḳā Мн. ч.
1-е л. nīniḳ ninniḳ nīteniḳ

Основные различия между двумя типами обобщаются следующим образом:
— аблаут i/a в типе I vs. устойчивый i-вокализм в типе II;
— u-вокализм префиксов в презенсе и претерите типа I vs. i/e-вокализм в типе II.
Распределение гласных î и è в типе II соответствует распределению i и a в префиксах
сильного глагола;
— односложная основа императива в типе I vs. двусложная основа на e- в типе II;
— вокалическая синкопа в формах претерита типа I vs. полногласные формы в ти-
пе II. Оперативность вокалической синкопы предполагает краткость префиксального
гласного (ubil, а не ūbil), что входит в противоречие с обычной реконструкцией этих
форм как *yawbil (но не с альтернативной реконструкцией *yu-bil, сопоставимой с
араб. ya-ḳif);
— краткий гласный префикса и удвоенный -t- в формах перфекта типа I vs. долгий
гласный и неудвоенный -t- в типе II. В старовавилонском для типа I характерны так-
же образования вида i-t-bal.
Основные черты спряжения глаголов Iw/y в производных породах:
— в породе D спряжение глаголов Iw не отличается от спряжения сильного глаго-
ла (прет. u-waššir и т. д.), в то время как для глаголов Iy характерны слабые формы
(прет. unniḳ, през. unnaḳ и т. д.);
— в породе Š šu + w/y дает šū у всех глаголов Iw/y, в то время как ša + w/y может
переходить в šū, šā или šē. Лексические, хронологические и диалектальные особен-

Аккадский язык 150
ности выбора между этими тремя типами стяжения остаются не вполне ясными.
В старовавилонском формы с šē- характерны для всех глаголов Iy, а также для глаго-
лов warādum ‛спускаться’ и wašābum ‛сидеть’ (u-šē-rid, u-šē-šib). Другие глаголы
обычно имеют šā- (u-šā-bil ‛он отправил’ < wabālum ‛нести’), формы с šū- встречают-
ся лишь в поэтических текстах;
— в презенсе пород Š и Št наблюдается удвоение второго корневого согласного
вместо ожидаемого долгого ā перед ним (ušabbal, uštabbal);
— в породе N спряжение глаголов с Iw не отличается от спряжения сильного гла-
гола (iwwašib и т. п.), в то время как у глаголов с Iy первый согласный ассимилирует-
ся префиксу породы (inneniḳ и т. п.).
Глаголы с серединным слабым подразделяются на четыре класса согласно вока-
лизму претерита:
I — u-глаголы: kânum ‛быть надежным, верным’, прет. i-kūn;
II — i-глаголы: râbum ‛возмещать’, прет. i-rīb;
III — a-глаголы: šâmum ‛покупать’, прет. i-šām;
IV — e-глаголы: bêlum ‛господствовать’, прет. i-bēl.
Как правило, типовой гласный претерита обусловлен характером слабого согласно-
го (-ū- — *-w-, -ī- — *-y-, -ā- — *H
1, -ē- — *H 2), исключения редки (например bâšum
‛стыдиться’, прет. ibāš при корне bwš < прасем. *bw¬). В большинстве форм породы G
типовой гласный остается неизменным (перф. iktūn, irtīb, ištām, ibtēl; имп. kūn, rīb,
šām, bēl и т. д.). В презенсе в формах без суффиксов вместо типового гласного появ-
ляется â (у глаголов типа IV — ê), в то время как в формах с суффиксами вновь про-
является типовой гласный, а третий радикал удваивается (i-kân, i-râb, i-šâm, i-bêl;
i-kunn-ū, i-ribb-ū, i-šamm-ū, i-bell-ū). Формы инфинитива и причастия одинаковы для
всех четырех типов (kânum, râbum, šâmum, bêlum; kāàinum, rāàibum, šāàimum; причас-
тия для глаголов типа IV не зафиксированы). Эта симметричная картина, обычная
для позднейших вавилонских диалектов, в старовавилонском отличается тем, что у
глаголов типа II в бессуффиксальных формах презенса и в инфинитиве стяжение
обычно не наблюдается (i-rīab, riābum). В староаккадском и староассирийском арха-
ичные формы такого типа характерны и для u-глаголов (i-kūan, kuānum). Среди про-
изводных пород хорошо засвидетельствованы только D и Š, спряжение которых оди-
наково для всех четырех типов. Основные формы D: прет. u-kīn, мн. ч. u-kīn-ū; през.
u-kān, мн. ч. u-kann-ū, перф. u-ktīn, мн. ч. u-ktinn-ū; имп. kīn, мн. ч.
kinn-ā; прич.
mukinnum, инф. kunnum; основные формы Š: прет. u-škīn, мн. ч. u-škinn-ū; през. u-škān,
мн. ч. u-škann-ū; перф. u-štakīn, имп. šukīn, прич. muškinnum, инф. šukūnum.
Глаголы с последним слабым согласным
Претерит Презенс Перфект Инфинитив
I ibni ibanni ibtani banûm ‛строить’
II imnu imannu imtanu manûm ‛считать’
III ikla ikalla iktala kalûm ‛задерживать’
IV ilḳe ileḳḳe ilteḳe leḳûm ‛брать’

Во всех формах префиксального спряжения конечный слабый согласный падает,
при этом в рамках одного класса наблюдается один и тот же типовой вокализм. В
ранних старовавилонских текстах в презенсе IV класса встречаются формы с -a- вме-
сто -e- во втором слоге (ilaḳḳe). Принято считать, что выбор типового гласного зави-

Л.Е. Коган, C.В. Лёзов. Aккадский язык 151
сит от исторического третьего радикала (I = IIIy, II = IIIw, III = III H 1, IV = III H 2), од-
нако, как показывают некоторые противоположные примеры (našûm ‛поднимать’
III H
1, през. inašši или ṭebûm ‛тонуть’ III H 2, през. iṭebbu), это представление не вполне
верно. Формы императива имеют двусложную структуру, эпентетический гласный
между первым и вторым согласным совпадает с типовым (bini, munu, leḳe), за исклю-
чением глаголов класса III, которым присуща вставка -i- (kila). При присоединении
суффиксальных показателей имеют место стяжения гласных: -X + ā > -â (ibn-â <
*ibni-ā), -X + ī > -î (tabn-î < *tabni-ī); -X + ū > -û (ibn-û < *ibni-ū); cочетания -e/-i + ā в
старовавилонском обычно не стягиваются (ibniā, ilḳeā и т. д.). Модели причастия и
инфинитива в классах I–III одинаковы (bānûm, ж. р. bānītum; banûm); в классе IV они
имеют вид lēḳûm, leḳûm. Основы форм производных пород в целом тождественны со-
ответствующим основам сильных глаголов; при присоединении суффиксальных по-
казателей действуют обычные правила контракции гласных.
В отличие от многих западносемитских языков, глаголы с удвоенным вторым ра-
дикалом спрягаются без отклонений, заслуживают упоминания лишь односложные
формы статива у глаголов со стативной семантикой: dan ‛он силен’ < danānum vs.
madid ‛он измерен’ < madādum. Удлинение гласного (dān), постулируемое для таких
форм в традиционных описаниях, едва ли обоснованно. Необычными образованиями
породы N удвоенного глагола принято считать лексемы типа naàarrurum ‛приходить
на помощь’ (прет. inàarrir, in
àarrirr-ū, през. inàarrar, inàarrarr-ū).
Спряжение четырехсогласных глаголов в А.я. существенно отличается от западно-
семитского. Важнейшей особенностью является почти полное отсутствие четырехсо-
гласных форм в основной породе (известны лишь немногочисленные примеры отгла-
гольных прилагательных типа ersûm ‛готовый’). Обычно четырехсогласные глаголы
встречаются в породах N и Š (также Ntn и Štn), основные формы имеют следующий
вид (на примере глагола naparšudum ‛убегать, спасаться бегством’): N прет. ipparšid,
през. ipparaššad, перф. ittaparšad, имп. naparšid, инф. naparšudum, прич. muppar-
šidum; Š прет. ušparšid, през. ušparaššad, перф. uštaparšid, имп. šuparšid, инф. šu-
paršudum, прич. mušparšidum.
В грамматиках А.я. принято выделять еще один класс четырехсогласных глаголов,
так называемый Š-класс. Речь идет о шести довольно частотных глагольных лексе-
мах: šuḫarrurum ‛прийти в ужас, онеметь’, šuparrurum ‛распространять’, šuḳallulum
‛подвешивать, быть подвешенным’, šuḳammumum ‛стихать’, šukênum ‛падать ниц’,
šupêlum ‛изменять’. Долгое время считалось, что спряжение этих глаголов формально
идентично спряжению породы ŠD (прет. ušḫarrir), однако Р.М. Уайтинг показал, что
типичный для пород Š и D префиксальный u-вокализм у глаголов šuḳammumum,
šuḳallulum и šuḫarrurum характерен лишь для поздних периодов, в то время как в ста-
ровавилонском наблюдаются «слоговые» префиксы i-/a-типа (išḳallal). По мнению
Уайтинга, эти глаголы можно трактовать не как четырехсогласные, а как особые по-
родные формы трехсогласного глагола с частичной редупликацией (ср. šuḳallulum и
šaḳālum ‛подвешивать’).
Спряжение некоторых глаголов А.я. демонстрирует аномальные черты. Глагол
alākum ‛идти’ восходит к общесемитскому *hlk, однако его спряжение сильно отли-
чается от остальных глаголов I H: формы претерита и презенса различаются апофо-
нией i : a
(как у глаголов Iw), в то время как второй согласный в обеих формах под-
вергается удвоению: прет. illik, през. illak. В формах перфекта вместо обычного для
глаголов I H удлинения префиксального гласного имеет место удвоение -t-: ittalak.

Аккадский язык 152
Глаголы idûm (edûm) ‛знать’ и išûm ‛иметь’ представлены только одним набором
форм префиксального спряжения (īde, īšu; примечательно совпадение форм 1-го и
3-го лица единственного числа). Морфологически эти формы являются претеритами,
однако специального временнóго значения не имеют, т. е. функционально близки
стативу (для их описания нередко применяется термин «префигированный статив»).
Со стативом их сближает важная формальная особенность: при образовании прека-
тива показатель lū не сливается с личным префиксом: lū īde и lū īšu (вместо ожидае-
мых *līde, *līšu). Характерные для этих глаголов формы инфинитива на i- не имеют
прецедента среди глаголов с первым слабым радикалом. Глагол išûm не имеет при-
частия, глагол idûm образует причастие с m-префиксацией (mūdûm). Глагол išûm не
встречается в производных породах, в то время как формы, явно родственные глаго-
лу idûm, зафиксированы в D со значением ‛уведомить, дать знать’. Эти формы, одна-
ко, представляют собой регулярные образования с корнем wdH: прет. uweddi и т. д. В
традиционных описаниях А.я. в число неправильных включают также глаголы
izuzzum (uzuzzum) ‛стоять’ и itūlum (utūlum) ‛лежать’. Основные формы глагола
izuzzum: прет. i-zziz, мн. ч. i-zziz(z)-ū; през. i-zzaz, мн. ч. i-zzazz-ū; перф. i-ttaziz, мн. ч.
i-ttazizz-ū; имп. iziz, мн. ч. izizz-ā; прич. muzzizum. Если анализировать эти формы как
принадлежащие породе G, можно констатировать, что спряжение глагола izuzzum со-
четает некоторые черты глаголов In и Iy, однако ряд его особенностей не имеет пре-
цедента (сюда относится, например, удвоение последнего корневого согласного в ря-
де форм претерита, перфекта и императива). В то же время, как показал А. Пёбель,
большинство упомянутых нерегулярных черт может быть убедительно объяснено,
если рассматривать формы izuzzum как образования породы N oт незафиксированно-
го в G корня *zyz. Точка зрения Пёбеля была поддержана и развита в специальном
исследовании Дж. Хюнергарда, который предложил исключить
izuzzum из круга гла-
голов с нерегулярным спряжением. Глагол izuzzum засвидетельствован также в породе
Š со значением ‛ставить’ (прет. u-šziz, мн. ч. u-šzizz-ū; през. u-šzaz, мн. ч. u-šzazz-ū;
перф. u-štaziz, мн. ч. u-štazizz-ū; имп. šuziz, мн. ч. šuzizz-ā; прич. mušzizzum; инф. šu-
zuzzum). Основные формы глагола itūlum (utūlum) ‛спать’: прет. ittīl, през. ittêl (Мари),
ittâl (мл.-вав.), перф. ittatīl. Как показал Дж. Хюнергард, эти формы могут быть объ-
яснены как регулярные образования породы Gt от хорошо известного глагола niālum
с тем же значением.
2.3.6. А.я. не имеет морфологических средств для выражения категории о п р е-
д е л е н н о с т и / н е о п р е д е л е н н о с т и. Принято считать, что некоторую
функциональную близость к показателю определенности демонстрирует суффикс
-ān-, встречающийся с именами лиц, профессий и т. п. (модели parrās-, причастия G
и D и некоторые другие). В некоторых старовавилонских текстах (например, в Зако-
нах Хаммурапи), встречаются контрастные пары, такие как šarrāḳum и šarrāḳānum
‛вор’ или nādinum и nādinānum ‛продавец’, однако характер оппозиции между ними
не вполне ясен. Предполагают, что формам с -ān- присуще анафорическое значение
(‛тот, вышеупомянутый’). В позднейшие периоды противопоставления такого рода
полностью отмирают, причем для некоторых диалектов (например среднеассирий-
ского), характерно превращение -ān- в относительно продуктивный суффикс имен
лиц и профессий.
Основа указательных местоимений ближнего дейксиса имеет вид anni- (см. 2.4.0.),
основа указательных местоимений дальнего дейксиса имеет вид ulli-, конкретные
формы аналогичны формам ближнего дейксиса (ед. ч. м. р. ullûm, ед. ч. ж. р. ullītum
и т. д.). Широко распространено употребление личных местоимений 3-го лица для

Л.Е. Коган, C.В. Лёзов. Aккадский язык 153
выражения анафоры: awīlum šū ‛этот/тот человек’, awīlam šuāti ‛этого/того человека’,
sinništum šī ‛эта/та женщина’ и т. п.
Показатели -am, -m, -nim могут присоединяться к глагольным формам не только в
качестве алломорфов дативной местоименной энклитики 1-го лица единственного
числа, т. е. средств персонального дейксиса, но также для выражения пространствен-
ного дейксиса и смежных значений, рассматриваемых ниже. В этом случае их приня-
то трактовать как показатели особой глагольной категории в е н т и в а. У статива
вентивная морфема обычно присоединяется только к формам 3-го лица (за исключе-
нием форм единственного числа женского рода). Экспоненты вентива вытесняют по-
казатель субъюнктива, если соответствующая глагольная форма является предикатом
придаточного предложения: ša illik-u ‛тот, кто ушел’ vs. ša illik-am ‛тот, кто пришел’.
У морфемы -am/-m/-nim есть три группы значений:
— лативный вентив, обозначающий направление перемещения при глаголах дви-
жения: «сюда»/«туда»;
— дативная местоименная энклитика 1-го лица единственного числа («мне»);
— бенефактивный косвенно-рефлексивный вентив, не соответствующий обяза-
тельной синтаксической валентности глаголов, при которых он употребляется («для
себя/себе»).
1. При глаголах движения морфема -am/-m/-nim является показателем глагольной
ориентации и указывает на конечный пункт перемещения.
1a. Для обозначения движения в сторону говорящего («сюда») употребление вен-
тива обязательно, т. е. глагольный локативный аргумент — директивная предложная
группа, включающая местоимение 1-го лица единственного числа — сопровождается
аллативным вентивом при глаголе. Если локативного аргумента при глаголе движе-
ния нет, в вентиве совмещаются значения дейктической глагольной ориентации
(«сюда») и дейктического глагольного аргумента, т. е. дативной энклитики 1-го лица
единственного числа («мне»/«ко мне»): PN ana maḫrī-ya
1 ṭurd 2-am вент. ‛Имярека (= PN)
ко мне
1 отправь 2 (сюда) вент. ’ (passim); ul 1 kaspam 2 tubl 3-am вент. ul ṭēm-ka 5 tuterr 6-am вент.
‛Ты не
1 принес 3 (сюда/ко мне) вент. серебро 2 (и) не 4 отправил 6 (сюда/ко мне) вент. свой
отчет
5’ (LH 21:5).
Ориентация глагольной ситуации относительно говорящего является исходным
среди лативных значений вентива.
Вентив обязателен и тогда, когда конечный пункт перемещения — местонахождение
не «я», но «мы»: šuprā-nim
вент. -ma ša nippalu lū nīde ‛Напишите (букв. ‛пошлите’) (сю-
да)
вент. , чтобы мы знали, что нам отвечать’ (AbB 9, 111:14′ сл.). В таком употреблении
вентив часто сочетается с энклитическим дативным местоимением 1-го лица множест-
венного числа: ša tašpur-an
вент. -niāšim ‛то, что ты написал (сюда) вент. нам’ (AbB 5, 86:6).
1б. Вследствие регулярной проекции своего пространственно-дейктического зна-
чения на адресата (что аналогично явлению эпистолярного перфекта глаголов дви-
жения в старовавилонских письмах, ср. 2.3.5.) вентив обязателен также для обо-
значения перемещения в направлении адресата/адресатов сообщения. В этом случае
совмещенное кодирование ориентации ситуации и глагольного аргумента невозмож-
но, поэтому последний выражается дативными энклитическими местоимениями 2-го
лица либо имеет статус нулевого анафора: anumma
1 ṭēmam 2 ša 3 ešmû 4 ana ṣērīka 5
aštapr
эпист. перф. -am вент. ‛Вот 1, я послал эпист. перф. (туда, где находишься ты) вент. к тебе 5
весть
2, которую 3 я узнал 4’ (ARMT 2, 122:10 сл.); inanna 1 anumma 2 PN
aṭṭard
эпист. перф. -ak вент. -kum дат. мест. 2-го л. ед. ч. м. р. ‛Вот 2, сейчас 1 я отправил эпист. перф. (туда,

Аккадский язык 154
где находишься ты) вент. к тебе дат. мест. 2-го л. ед. ч. м. р. имярека’ (LH 14:9 сл.); wardum 1
kûm
i zikir 2-ka i izkur 3-am 4-ma ašpur 5-am вент. 0i ‛Твой i слуга 1 назвал 3 мне 4 твое i имя 2, так
что я написал
5 (туда, где находишься ты) вент. 0i’ (AbB 3, 77:15 сл.).
1в. Дейктический центр, на который указывает вентив, иногда переносится на ме-
стонахождение неучастников речевого акта, а также на пространственные ориенти-
ры, локализация которых не связана с речевым актом. Те и другие должны быть
«поддержаны» локативными аргументами: ana PN aštapr-am
вент. ‛Я написал (туда) вент.
имяреку’ (AbB 4, 79:13); kīma
1 ana Arrapḫim ērub 2-am вент. ‛когда 1 я вошел 2 (туда) вент. в
Аррапху’ (AbB 2, 87:6). В таких контекстах лативный вентив употребляется сравни-
тельно редко (т. е. гораздо чаще отсутствует, нежели появляется).
2. При глаголах, не выражающих перемещения, морфема -am/-m/-nim имеет значе-
ние дативной местоименной энклитики 1-го лица единственного числа (ср. парадигму
дативных местоименных суффиксов в 2.4.0.), т. е. в отличие от типа 1а обнаруживает
семантику персонального, а не пространственного дейксиса: annītam taḳbiā-nim ‛Вот
что вы сказали мне’ (LH 3:9).
Изредка вентив употребляется при глаголах c обязательным дативным аргумен-
том, обозначающим неучастника речевого акта, и указывает на локализацию этого
аргумента: šittat šeàim... ina ḳātī-šu
i-ma ipḳidū-nim i вент. ‘Они вручили (туда) i вент. , в его
руку
i, остатки ячменя’ (JCS 8, 10, No 119:8 сл.); 4 šīmam ša birīni ana PN i addin-am i вент.
‛Я дал (туда)
i вент. имяреку i четыре штуки принадлежащего нам обоим товара’ (AbB
12, 52:27 сл.); idin annītam aḳbi-am
вент. ‛Дай! Вот что я сказал (туда) вент. ’ (AbB 13,
148:1 сл.). Вентив при реципиентных глаголах никогда не соотносится с адресатом
речевого акта, т. е. aḳbi-am не значит ‛я сказал тебе’, так же как iddin-am не значит
‛он дал тебе’, и т. д. Для указания на реципиента-адресата употребляются дативные
местоимения 2-го лица, ср. частотное kīam aḳbi-kum ‛Вот что я сказал тебе’ (напри-
мер AbB 4, 72:6; 6, 128:7; 7, 186:12).
3. Бенефактивный косвенно-рефлексивный вентив сочетается с разными классами
глаголов, не обозначающих перемещения и не обладающих сильной реципиентной
валентностью: šumma-mi iḫliḳ
1-am вент. ana ekallim 2 īrub 3-ma šarram 4 lummid 5 ‛Если она
(= рабыня) исчезла
1 (себе) вент. и пришла 3 во дворец 2, извести 5 (об этом) царя 4!’ (AbB
10, 57:22 сл.); išriḳ-am
вент. ‛Он украл (для себя) вент. ’ (AbB 12, 172:6′); šumma tallak 1-am
kīma panī-ka-ma leḳe
2-am ‛Если ты придешь 1 (сюда) вент. , возьми 2 (себе) вент. по своему
усмотрению’ (AbB 5, 237:15′ сл.).
Помимо этого, наблюдается также десемантизированное употребление вентива перед
местоименными энклитиками. Для такого употребления можно выделить три позиции:
— в старовавилонском вентив принудительно употребляется перед прямо-объект-
ным суффиксом 1-го лица единственного числа -ni. Таким образом, этот суффикс
имеет формы -anni/-nni/-ninni с той же дистрибуцией, что и алломорфы вентива:
šumma taramm-an-ni ‛если ты любишь меня’ (AbB 9, 177:8). Перед прямо-объектным
суффиксом 1-го лица множественного числа -niāti алломорф вентива -an весьма час-
тотен, но не обязателен;
— вентив часто «расширяет» дативные местоименные энклитики при реципиент-
ных глаголах, не внося никакого дополнительного значения: liḳbû-nik
вент. -kum ‛Пусть
они скажут тебе’ (AbB 12, 145:30); idn-aš
вент. -šum ‛Дай ему’ (AbB 8, 43:2′);
— при глаголах движения вентив в составе сегмента aš-šu(m), включающего также
дативную местоименную энклитику 3-го лица единственного числа мужского рода,
может быть истолкован в смысле 1в, т. е. как вентив, употребляющийся в порядке

Л.Е. Коган, C.В. Лёзов. Aккадский язык 155
проекции дейктического центра: ana PN i... ašpur-aš вент. -šu i ‛Имяреку i... я послал сооб-
щение (туда?)
вент. ему i’ (AbB 12, 1:9 сл.). Однако высокая частотность такого упо-
требления показывает, что в старовавилонском при глаголах движения aš-šu(m) стал
семантически нечленимым алломорфом дативной энклитики 3-го лица единственного
числа мужского рода. Возможно, что этот алломорф возник по формальной аналогии
с -ak-kum при глаголах движения (1б) и распространился из-за прогрессировавшего в
старовавилонский период падения аффиксального -m в ауслауте словоформы, кото-
рое привело к формальному совпадению ряда дативных и аккузативных энклитик.
Для о т р и ц а н и я предиката главного предложения используется частица
ul(a), в то время как в вопросительных предложениях с вопросительным словом и в
придаточных предложениях (в том числе в протасисе условных предложений) ис-
пользуется частица lā. Она же используется при именных лексемах: lā šûm ‛не при-
надлежащий ему’, lā damḳum ‛нехороший’, kasap lā kanīkim ‛серебро, не внесенное в
документ’. Отрицательные приказания выражаются сочетанием отрицательной части-
цы lā с формами презенса: lā taparras ‛Не режь!’. Так же выражается косвенный за-
прет (lā iparras ‛Пусть он не режет!’). Такие сочетания принято определять как п р о-
х и б и т и в. Отрицательные пожелания выражаются сочетанием форм претерита с
запретительной частицей, имеющей два алломорфа: ē- перед префиксами, начинаю-
щимися с гласного и ayy- перед вокалическими префиксами (ē-taprus ‛ты не должен
резать’, ayy-iprus ‛он не должен резать’). Такие сочетания называют в е т и т и в о м.
2.3.7. Имена п р и л а г а т е л ь н ы е в основном не отличаются от существи-
тельных в плане деривации и словоизменения, однако следующие особенности по-
зволяют выделить их в особый подкласс имен:
— обязательное обозначение женского рода в единственном числе;
— наличие специального показателя мужского рода во множественном числе
(-ūtum/-ūtim). Тот факт, что этот показатель нередко встречается при субстантивиро-
ванных прилагательных и причастиях, не снижает значимости данного критерия;
— неупотребительность показателя двойственного числа (см. 2.3.3.).
Прилагательные обычно не встречаются в качестве первого члена сопряженного
сочетания. Исключение составляет конструкция rapaš uznim ‛обширный умом’ (т. е.
‛некто с обширным умом’), выступающая в нескольких вариантах, самым примеча-
тельным из которых является сочетание типа damḳ-am īnim ‛благой глазом’, в кото-
ром прилагательное получает особый показатель, формально тождественный аккуза-
тиву с мимацией.
А.я. не имеет морфологических способов для выражения степеней сравнения при-
лагательных. Сравнительная степень может быть выражена предлогом eli ‛на, над’
(awīlum ša elīšu rabû ‛человек, который важнее его’ = ‛более важный человек’), пре-
восходная — сопряженным сочетанием прилагательного и существительного во
множественном числе (ṣīr ilī ‛величайший из богов’). Высказывалась точка зрения,
согласно которой отдельные отглагольные прилагательные породы Š (šuprus-) имеют
значение превосходной степени: watrum ‛превосходный’ — šūturum ‛превосходящий
всех’, pašḳum ‛трудный’ — šupšuḳum ‛труднейший’.
Ч и с л и т е л ь н ы е отличаются от остальных имен наличием свободно выде-
ляемого консонантного корня, от которого могут производиться именные и глаголь-
ные лексемы: šalaš ‛три’ > šaluštum ‛треть’, šalāšum ‛делать что-л. трижды’. Кроме
того, для них характерно синтаксически не обусловленное употребление в виде чис-
той основы (status absolutus).

Аккадский язык 156
Личные м е с т о и м е н и я А.я. изменяются по родам (мужской и женский),
числам (единственное и множественное) и падежам (в отличие от имен, здесь выде-
ляются не три, а четыре падежа: именительный, винительный, родительный и да-
тельный). В косвенных падежах встречаются два типа форм: энклитические с проти-
вопоставлением трех падежей и самостоятельные, где оппозиция между аккузативом
и генитивом нейтрализуется. Местоименные энклитики используются гораздо чаще
независимых форм, которые регулярно употребляются лишь с предлогами (формы
дательного падежа с ana ‛к, для’, формы винительного/родительного падежа с ос-
тальными предлогами). Напротив, местоименные энклитики с большинством предло-
гов не сочетаются (важные исключения: eli ‛на’, itti ‛с’, aššum ‛из-за’).
Единственная употребительная в старовавилонском форма относительного место-
имения имеет вид ša (не склоняется и используется для всех родов и чисел). Архаи-
ческие формы женского рода и множественного числа (šāt, šūt) этого местоимения
встречаются лишь в функции nota genitivi в некоторых лексикализованных сочетани-
ях (см. 2.5.2.).
В число вопросительных местоимений входят mannum ‛кто?’, mīnum ‛что?’ (в ст.-вав.
чаще minûm), ayyum ‛какой?’ (ед. ч. ж. р. ayyītum, мн. ч. м. р. ayyūtum, мн. ч. ж. р. ay-
yātum; форма ayyītum, возможно, указывает на -û в ед. ч. м. р.: ayyûm). Все три вопро-
сительных слова изменяются по падежам: mannam ‛кого?’, ana mannim ‛кому?’ и т. д.
В основе форм неопределенных местоимений лежат соответствующие формы во-
просительных местоимений: mamman (< *manman) ‛кто-нибудь’, mimma (< *mīn-ma)
‛что-нибудь’ (обе формы несклоняемы), ayyumma ‛какой-нибудь’ (акк. ayyamma,
ед. ч. ж. р. ayyītumma, мн. ч. м. р. ayyūtumma, мн. ч. ж. р. ayyātumma). В отрицатель-
ных предложениях те же формы используются в качестве отрицательных местоиме-
ний: mamman ul taṭrudam ‛ты не послал (ко мне) никого’. От несклоняемого место-
имения mimma образовано существительное mimmûm ‛что-л., принадлежащее кому-
то’. Это частотное слово (функционально близкое к неопределенному местоимению)
используется только в status constructus, oсобенно перед местоименными суффикса-
ми: mimmê awīlim šuāti ‛что-либо, принадлежащее этому человеку’, mimmû/â/î-šu
‛что-л. (ном./акк./ген.), принадлежащее ему’.
В функции возвратного местоимения употребляется существительное ramānum с
местоименными суффиксами (ramānšu ‛он сам’, ina ramānīšu
‛своими силами’).
Cпорадически отмечается использование в этой функции существительных ḳaḳḳadum
‛голова’, pagrum и zumrum ‛тело’. См. 2.3.4. о притяжательных и 2.3.6. об указатель-
ных местоимениях.
Глаголу А.я. присущи два типа и м е н н ы х форм: инфинитивы и причастия,
см. 2.4.0.
А.я. характеризуется большим разнообразием средств образования н а р е ч и й.
Отыменные наречия образуются путем присоединения следующих показателей:
-am (адвербиальный аккузатив) — imittam ‛справа’, ūmam ‛днем’, kayyantam ‛по-
стоянно’;
-a (по фон Зодену, тот же показатель с утерей мимации) — maḫra ‛прежде’, warka
‛после’;
-iš (терминатив) — один из наиболее продуктивных адвербиальных формантов
(šapliš ‛внизу’, mādiš ‛много’, rabîš ‛величественно’). Типичное для младовавилон-
ского употребление -iš при образовании сравнительных наречий (iliš ‛как бог’) для
старовавилонского не характерно;

Л.Е. Коган, C.В. Лёзов. Aккадский язык 157
-išam (по фон Зодену, сочетание терминатива и адвербиального аккузатива):
šatt-iš-am ‛ежегодно’, āl-iš-am ‛город за городом’;
-ān-iš: šulm-ān-iš ‛в мире’, rīm-ān-iš ‛как дикий бык’;
-ān-um (сочетание суффикса -ān с показателем локатива): šapl-ān-um ‛внизу’,
wark-ān-um ‛после’;
-0 (status absolutus), см. 2.3.4.
Другие наречия: ayyīkīam, ayyānum ‛где?’, mati ‛когда?’, kī ‛как?’, ammīnim
‛зачем?’; annīkīam, annânum ‛здесь’, ullīkīam, ašariš ‛там’, inanna, anumma ‛сейчас’,
kīam ‛так’. Своеобразным адвербиальным оборотом является употребление абстракт-
ных имен на -ūt- с местоименными энклитиками: rīḳūt-ka tallik ‛ты пришел с пустыми
руками’, букв. ‛при пустоте твоей’.
Некоторые примеры м е ж д о м е т и й: anna ‛да’ (вав.), kēna ‛да’ (ст.-асс.), ulla
‛нет’, ūàa ‛о горе!’, aḫulap ‛довольно!’.
2.4.0. Образцы парадигм.

Склонение имен
(šarrum ‛царь’)
Падеж Ед. число
Ном. šarr-um
Акк. šarr-am
Ген. šarr-im

Основные формы имен в status constructus
(bēlum ‛господин’, šēpum ‛нога’, šarrum ‛царь’, ālikum ‛идущий’, šarratum ‛царица’)
Падеж Ед. ч. Дв. ч. Мн. ч. -ū Мн. ч. -ūt- Мн. ч. -āt-
Ном. bēl šēp-ā šarr-ū ālik-ūt šarr-āt
Косв. bēl šēp-ī šarr-ī ālik-ūt šarr-āt

Основные формы имен в status constructus перед местоименными энклитиками
(bēlum ‛господин’, šēpum ‛нога’, šarrum ‛царь’, ālikum ‛идущий’, šarratum ‛царица’)
Падеж Ед. ч. Дв. ч. Мн. ч. -ū- Мн. ч. -ūt- Мн. ч. -āt-
Ном. šēp-ā-ka šarr-ū-ka ālik-ūt-ū-ka šarr-āt-ū-ka
Акк. bēl-ka
Ген. bēl-ī-ka šēp-ī-ka šarr-ī-ka ālik-ūt-ī-ka šarr-āt-ī-ka

Основные формы имени в status predicativus
(šarrum ‛царь’)
Ед. число Дв. число Мн. число
м. р. šar šarr-ā šarr-ū 3-е л.
ж. р. šarr-at šarr-ā
м. р. šarr-āta šarr-ātunu 2-е л.
ж. р. šarr-āti šarr-ātina
1-е л. šarr-āku šarr-ānu

Аккадский язык 158
Формы инфинитива и активного причастия
G parāsum pārisum
Gt pitrusum muptarsum
Gtn pitarrusum muptarrisum
D purrusum muparrisum
Dt putarrusum muptarrisum
Dtn putarrusum muptarrisum
Š šuprusum mušaprisum
Št šutaprusum muštaprisum
Štn šutaprusum muštaprisum
N naprusum mupparsum
Ntn itaprusum muttaprisum

Активное причастие с m-префиксацией в G характерно для глагола idûm ‛знать’
(mūdûm). В поэтических текстах формы такого типа спорадически встречаются у не-
которых глаголов со слабым серединным согласным (mušīmum < šâmum ‛класть, назна-
чать’, mudīkum < dâkum ‛убивать’). Основы пассивного причастия (причастия состоя-
ния, отглагольного прилагательного) в производных породах тождественны основам
инфинитива, в основной породе у переходных глаголов основа имеет вид par(i)s-, у
глаголов состояния — par(V)s- (выбор типового гласного обусловлен лексически).

Склонение личных местоимений
Число Лицо Род Номинатив Генитив Аккузатив Датив
yâti 1-е л.
anāku
-ī/-ya -ni yâšim, -am/-m/-nim
м. р. atta kâti (kâta), -ka kâšim, -kum 2-е л.
ж. р. atti kâti, -ki kâšim, -kim
м. р. šū šuāti (šuātu, šâtu/i), -šu šuāšim (šâšu/im), -šum
šuāti (šâti, šiāti)
Ед.
3-е л.
ж. р. šī
-ša -ši šuāšim (šiāšim, šâšim), -šim
1-е л. nīnu niāti, -ni (-)niāšim
м. р. kunūti
attunu
-kunu -kunūti (-)kunūšim
ж. р. attina kināti 2-е л.
-kina -kināti [kināšim], -kināšim
м. р. šunu šunūti
-šunu -šunūti (-)šunūšim
ж. р. šina šināti
Мн.
3-е л.
-šina -šināti (-)šināšim
Примечание: В круглых скобках приводятся варианты, в квадратных — реконструкции.
Формы двойственного числа, употребительные главным образом в саргоновских памятниках,
см. в статье «Староаккадский (саргоновский) диалект» в наст. издании.

Л.Е. Коган, C.В. Лёзов. Aккадский язык 159
Гласный в ауслауте местоимений 2-го лица единственного числа нередко транс-
крибируют как долгий (attā, attī).
Присоединение местоименных энклитик к именным и глагольным формам подчи-
няется следующим основным правилам:
— показатель генитива 1-го лица единственного числа имеет форму -ī при присое-
динении к именам в номинативе/аккузативе единственного числа (bēl-ī ‛мой госпо-
дин’), при присоединении этой энклитики к именам на -ûm < *-āàum наблюдается
стяжение в -ê: purussê ‛мое решение’ (< *purussāà-ī);
— показатель генитива 1-го лица единственного числа имеет форму -ya при при-
соединении к именам в генитиве единственного числа и ко всем формам множест-
венного и двойственного числа (ana bēlī-ya ‛моему господину’, epšētū-ya ‛мои дела’
и т. п.). При присоединении к формам на -ū эта энклитика обычно пишется знаком a
(ep-še-tu-a), вследствие чего такие сочетания часто транскрибируют с -à-: epšētū-àa
(вм. epšētū-ya);
— показатель дательного падежа 1-го лица единственного числа имеет вид -am
при присоединении к глагольным формам с нулевым окончанием (iddin-am ‛он дал
мне’), -m при присоединении к формам на -ī (taddinī-m ‛ты дала мне’) и -nim при при-
соединении к формам на -ā/-ū (taddinā-nim ‛вы дали мне’, iddinū-nim ‛они дали мне’);
— при присоединении энклитик к глагольным формам между ними нередко появля-
ется показатель вентива -am/-nim с ассимиляцией -m первому согласному: iprusakka
(< *iprus-am-ka), iprusūnikkum (< *iprusū-nim-kum) и т. д. Суффиксы 1-го лица един-
ственного числа всегда присоединяются таким образом (iprusanni, iprusūninni и др.);
— об изменениях на морфемном шве при присоединении энклитик на š- к основам
на дентальный и сибилянт см. 2.1.1.
Глагольная форма может быть снабжена двумя рядами местоименных энклитик.
При этом показатель дательного падежа (часто с показателем вентива) предшествует
показателю аккузатива: iddinū(-nik)-kuš-šu ‛они дали его тебе’ (< *iddinū(-nim)-
kum-šu).
Притяжательные местоимения
Ед. число Мн. число Обладаемое
Обладатель
М. р. Ж. р. М. р. Ж. р.
1-е л. yûm yattum/n yaàūt(t)um/n (yût(t)um/n) yâttum/n
Ед. ч. 2-е л. kûm kattum/n kûttum/n kâttum/n
3-е л. šûm šattum/n šûttum/n
1-е л. nûm niattum nûttum/n
Мн. ч. 2-е л. kunûm
3-е л. šunûm

Указательные местоимения (ближний дейксис)
Ед. число Мн. число Падеж
М. р. Ж. р. М. р. Ж. р.
Ном. annûm annītum annûtum аnniātum
Акк. anniam annītam
Ген. annîm annītim annûtim аnniātim

Аккадский язык 160
2.5.0. Морфосинтаксические сведения.
2.5.1. Структура словоформы в А.я. обусловлена правилами слоговой структуры
(2.1.4.). Типы аффиксов, их структура и характер присоединения к корню (основе) в
целом соответствуют общесемитской картине. Морфологически аномальные слова
немногочисленны; см. некоторые неправильные глаголы в 2.3.5., имена с удвоением
второго согласного во множественном числе в 2.3.3., нунация вместо мимации у при-
тяжательных местоимений в 2.3.4.
2.5.2. Именное словообразование осуществляется главным образом посредством
соединения консонантных корней с именными моделями. Отглагольные имена обыч-
но образуются с помощью диффиксов или сочетанием диффиксов с префиксами или
суффиксами, отыменные имена — с помощью суффиксов, напрямую присоединяе-
мых к производящей основе. Применение семантических и формальных критериев
позволяет предложить следующую классификацию аффиксов именного словообразо-
вания А.я. (приводятся лишь типы, относительно широко употребительные в старо-
вавилонском).

Существительное

Модели без внешних аффиксов

pars -: baḳrum ‛претензия, жалоба’ (< baḳārum ‛претендовать, опротестовывать’).
paras-t-: alak-t-um ‛поведение’ (< alākum ‛ходить, действовать’), gamar-t-um ‛пол-
нота, завершение’ (< gamārum ‛заканчивать’);
pirs-: diglum ‛взгляд’ (< dagālum ‛смотреть’), migrum ‛согласие’ (< magārum ‛согла-
шаться, одобрять’), šipṭum ‛судебное решение’ (< šapāṭum ‛издавать приказ’);
piris-t-: ḫibil-t-um ‛ущерб, притеснение’ (< ḫabālum ‛причинять вред’), isiḫ-t-um
‛назначение, задание’ (< esēḫum ‛назначать’);
purs-: ḫubtum ‛грабеж’ (< ḫabātum ‛грабить’), ulṣum ‛радость’ (< elēṣum ‛радо-
ваться’), murṣum ‛болезнь’ (< marāṣum ‛быть больным’);
purus-t-: butuḳ-t-um ‛потоп’ (< batāḳum ‛прорывать’), nukur-t-um ‛вражда, война’
(< nakārum ‛быть чужим, враждебным’).
Модели имен действия с разными оттенками значения. Корреляция между типом значения
и выбором конкретной модели нуждается в дополнительном изучении, однако некоторые тен-
денции (например, ассоциация модели purs- с глаголами качества и состояния) вполне очевид-
ны. Характерной особенностью А.я. является крайняя редкость абстрактных имен модели
pars-. Образования женского рода типа pVrs-at- (вм. pVrVs-t-) встречаются очень редко (см.
ṣimd-at-um ‛декрет’, вероятно производное от ṣamādum ‛связывать, готовить’).

parīs-: raàīmum ‛возлюбленный, любимец’ (< râmum ‛любить’), asīrum ‛пленник’
(< esērum ‛связывать, заключать’), kanīkum ‛запечатанный документ’ ( < kanākum
‛ставить печать’), salīmum ‛мир, согласие’ (< salāmum ‛заключить мир’), šagīmum
‛крик, рев’ (ср. мл.-вав. šagāmum ‛реветь’);
parīs-t-: ḫarīm-t-um ‛блудница’ (ср., возможно, мл.-вав. ḫarāmu ‛отделять’).
Обозначения лиц (редко) и процессов.
purās-: ṣuḫārum ‛юноша, мальчик; слуга’ (< ṣeḫērum ‛быть маленьким’), suàālu
‛кашель’ (ср.-вав.) (ср. мл.-вав. saàālu ‛кашлять’), mušālum ‛зеркало’ (< mašālum ‛быть
подобным’), šupālum ‛впадина’ (< šapālum ‛быть низким’).
Обозначения предметов и лиц (изначально, возможно, с диминутивным значением).

Л.Е. Коган, C.В. Лёзов. Aккадский язык 161
purūs-: buḳūmum ‛стрижка шерсти’ (< baḳāmum ‛стричь’), rukūbum ‛перевозка,
транспортное средство’ (< rakābum ‛ездить верхом’), lubūšum ‛одежда’ (< labāšum
‛одеваться’).
Обозначения процесса и результата действия.
puruss-: ḫubullum ‛долг, обязательство’ (< ḫabālum ‛брать взаймы’), gurunnum
‛груда’ (< garānum ‛складывать’);
piriss-: gimillum ‛милость’ (< gamālum ‛поступать милостливо’), kirissum ‛заколка
для волос’ (cр. мл.-вав. karāsum ‛связывать, скреплять’).
Редкие модели отглагольных имен, точное значение не устанавливается.
parrās-: gallābum ‛брадобрей’ (< gullubum ‛брить’), dayyānum ‛судья’ (< diānum
‛судить’), šarrāḳum ‛вор’ (< šarāḳum ‛красть’).
Имена профессий. Образованные по этой модели существительные принято транскрибиро-
вать с долгим гласным во втором слоге, хотя в ассирийском диалекте этот гласный обычно
подвергается гармонии (šarruḳum, šarraḳam, šarriḳim), т. е. должен считаться кратким.

Модели с префиксами

ma-pras-: ma-škanum (ст.-асс. ma-áš-ku-nu, maš-ki-ni) ‛размещение; гумно; палатка’
(< šakānum ‛класть’), ma-šṭarum (н.-асс. mašṭuru) ‛надпись’ (< šaṭārum ‛записывать’),
ma-ṣṣarum (< *ma-nṣar-, н.-асс. maṣsuru) ‛сторож’ (< naṣārum ‛охранять’);
ma-prās-: ma-nzāzum ‛место пребывания’ (< izuzzum ‛стоять’);
ma-pras-t-: ma-ltak-t-um ‛надежная мера; проверка’ (< latākum ‛проверять’),
ma-škat-t-um (< *ma-škan-t-) ‛депозит’ (< šakānum ‛класть, размещать’);
mu-pras-: mu-ṣlalum ‛полдень’ (обычно выводится из ṣalālum ‛спать’, т. е. «время
дневного сна, сиеста»), mu-špalum ‛низина’ (< šapālum ‛быть низким’).
Традиционно образования с mV-префиксацией описываются как имена места, времени и
инструмента, однако, как показал М. Штрек, чаще всего они выступают как относительно
нейтральные обозначения процессов (по Штреку, «содержание действия»). Обозначения лиц
по этой модели образуются очень редко (maṣṣarum ‛cторож’). Как отмечалось в 2.2.3., префикс
ma- (me-) переходит в na- (ne-) при лабиальном в составе корня. Вследствие этого все модели c
ma- (me-) имеют алломорфы с na- (ne-): na-glabum ‛бритва’ (< gullubum ‛брить’), na-tbākum
‛место засыпки зерна’ (< tabākum ‛лить, сыпать’), naḫlap-t-um ‛одежда, покрытие’ (< ḫalāpum
‛покрывать, заворачивать’), na-mkūrum ‛имущество’ (< makārum ‛вести дела, торговать’),
na-sḫip-t-u ‛вид лопаты’ (н.-вав.; < saḫāpum ‛распростирать, раскладывать’).

ta
-prīs -: ta -ṣlīlum ‛покрытие’ (< ṣullulum ‛покрывать’), ta-mšīlum ‛образ’ (< mašālum D
‛уподоблять’), ta-lmīdum ‛ученик’ (< lamādum D ‛обучать’), t-ēnīḳūm (< *ta-ynīḳ-)
‛выкармливание; младенец’ (< enēḳum ‛сосать’, Š ‛кормить грудью’);
ta-prist-: ta-klim-t-um ‛знак, указание’ (< kullumum ‛показывать’), ta-ḫsis-t-um
‛напоминание’ (< ḫasāsum D ‛напоминать’), ta-šlim-t-um ‛выплата, передача’ (< šalā-
mum D ‛выдать, передать, выплатить’), ta-rbī-t-um (< *tarbiy-t-) ‛воспитание; прием-
ный сын’ (< rabûm D ‛растить, воспитывать’).
Широко употребительные модели имени действия, в основном для глаголов в породе D. В
ряде случаев имена этих моделей обозначают лиц (с семантическим развитием ‛объект обуче-
ния’ > ‛ученик’).

ta-prās-: ta-mḫārum ‛битва’ (< maḫārum Gt ‛сражаться врукопашную’), ta-rbāṣum
‛скотный двор’ (< rabāṣum ‛ложиться (о животных)’, ta-mkārum ‛торговый агент’

Аккадский язык 162
(< makārum ‛вести дела’), ta-kbārum ‛откормленная овца’ (ср.-асс., н.-асс.; < kabārum
‛быть толстым’);
ta-pras-t-: t-āmar-t-um (*ta-àmart-) ‛взгляд’ (< amārum ‛смотреть’), ta-nat-t-um
(*ta-nād-t-) ‛прославление’ (< nâdum ‛восхвалять’).
Имена действия от глаголов в G и Gt, реже — обозначения лиц, животных и мест.
ta-prus-: t-ālukum ‛хождение, путь’ (< alākum ‛идти’), ta-mḫuṣu ‛битва’ (мл.-вав.;
< maḫāṣum Gt ‛сражаться’);
ta-prus-t-: ta-ḫlup-t-u ‛одежда’ (< мл.-вав.; < ḫalāpum ‛покрывать, одевать’), ta-ḳrub-
t-u ‛битва’ (ср.-вав., мл.-вав.; < ḳerēbum Gt ‛сближаться, сражаться’), ta-mgur-t-um
‛соглашение’ (< magārum Gt ‛договариваться’).
Имена действия, обычно от глаголов в Gt.
ipris-: išpikum ‛урожай’ (< šapākum ‛засыпать, складировать’), ikribum ‛молитва,
благословение’ (< karābum ‛молиться, благословлять’), ipṭirum ‛выкуп’ (< paṭārum
‛освобождать, выкупать’).
Редкая модель имен действия, точное значение не установлено (по неясной причине, почти
все имена этой модели могут употребляться как pluralia tantum, а некоторые из них встречают-
ся только в такой форме).

Модели с суффиксами

purussāà- (в старовавилонском в обычном состоянии purussûm): purussûm ‛решение’
(< parāsum ‛резать; решать’), rugummûm ‛жалоба, претензия’ (< ragāmum ‛кричать;
жаловаться, оспаривать’), nudunnûm ‛дар, приданое’ (< nadānum ‛давать’), ukullûm
‛кормовой рацион’ (< akālum ‛есть’).
Имена, описывающие процесс и результат действия, обычно ассоциированы с регулярными,
планомерными действиями. Часто используются в качестве юридических терминов.

Модели образований от слабых корней в основном идентичны вышеприведенным.
Как и в других семитских языках, исключение составляют корни Iw, от которых час-
то образуются абстрактные имена по модели C
2iC3-t-: ṣibtum ‛прибыль, интерес’
(< waṣābum ‛умножать, добавлять’), simtum ‛нечто уместное, подобающее’ (< wasāmum
‛быть достойным, уместным’). Особенностью А.я. является наличие в нем двух су-
ществительных, образованных по родственной модели C
2uC 3-t-: šubtum ‛место жи-
тельства, обитель’ (< wašābum ‛сидеть, жить’) и šuttum ‛сон (сновидение)’ (< *šun-t- <
*wašānum ‛спать’, ср. šittum ‛сон (процесс)’ < *šin-t-). Специфически аккадским явля-
ется образование от корней Iw имен модели C
1iC2-ān-: simānum ‛подходящее время,
сезон’ (< wasāmum ‛подобать’).
Отыменная деривация существительных в целом для А.я. не характерна, широко
распространены лишь образования с суффиксом -ūt- с абстрактным значением:
awīlūtum ‛человечество’ (< awīlum ‛человек’), mārūtum ‛сыновний статус’ (< mārum
‛сын’), našpakūtum ‛хранение’ (< našpakum ‛хранилище, амбар’). Другим относительно
широко представленным суффиксом отыменной деривации является -ān-, который
участвует в образовании абстрактных и конкретных имен (šulm-ān-um ‛благополу-
чие’ < šulmum ‛мир, покой’, rabi-ān-um ‛градоначальник’ < rabûm ‛большой’). Оты-
менные имена, образованные с помощью диффиксов от абстрагированных консонант-
ных корней, встречаются крайне редко (rūštum ‛высшее качество’ < rēšum ‛голова’).
Распространена субстантивация прилагательных, чаще всего форм женского рода:
watartum ‛избыток’ (< watrum ‛дополнительный’), šapiltum ‛остаток’ (< šaplum ‛низ-

Л.Е. Коган, C.В. Лёзов. Aккадский язык 163
кий, малый’), maruṣtum (maruštum) ‛тяжелое положение, беда’ (< marṣum ‛больной,
тяжелый, трудный’). Субстантивируются также причастия и инфинитивы.
По сравнению с другими древними семитскими языками относительно широко
распространено образование существительных путем словосложения. Наиболее ти-
пичной является лексикализация сопряженных сочетаний: eṣenṣērum ‛позвоночник’
(< *eṣem-ṣērim ‛кость-спины’), šamaššammū (pluralia tantum) ‛кунжут’ (< *šaman-
šammim ‛масло-травы’). По ряду критериев едиными словами следует считать также
такие сочетания, как mūr nisḳi ‛породистый конь’ (мл.-вав.; mūru ‛жеребенок’ + nisḳu
‛отбор’) или mār šiprim ‛посланник’ (mārum ‛сын’ + šiprum ‛послание’). Отмечается
лексикализация сочетаний nota genitivi ša с зависимым именем без антецедента (см.
2.3.4.): ša libbim ‛то, что внутри’ = ‛эмбрион’, ša rēšim (мн. ч. šūt rēšim) ‛тот, кто у го-
ловы’ = ‛чиновник’. Примечательны названия растений imḫur-līmu, ipšur-līme и
imḫur-ešrā, представляющие собой сочетания форм претерита глаголов maḫārum
‛брать’ и pašārum ‛отпускать’ с числительными ‛тысяча’ и ‛двадцать’. См. также со-
стоящее из двух глагольных форм название птицы ittīl-imūt ‛лёг-умер’. В старовави-
лонском ни один из этих терминов не представлен.

Прилагательное

Модели без внешних аффиксов

par(a)s-: rapšum ‛широкий’, waḳrum ‛редкий, ценный’;
par(i)s-: magrum ‛благоприятный’, damḳum ‛хороший’;
par(u)s-: barmum ‛пестрый’, warḳum ‛зеленый, желтый’.
Наиболее употребительные адъективные модели А.я. Этимологический гласный второго
слога чередуется с нулем в соответствии с правилом вокалической синкопы (см. 2.2.3.):
damḳum ‛хороший’, damḳūtum ‛хорошие’ (м. р.) vs. damiḳ ‛он хорош’, damiḳtum ‛хорошая’ и т. д
.
parras-: raḳḳaḳu ‛очень тонкий’ (мл.-вав., нов.-асс.; < raḳāḳum ‛быть тонким’);
parris-: ḫabbilum ‛вредный’ (< ḫabālum ‛наносить ущерб’), šarriḳum ‛вороватый’
(< šarāḳum ‛красть’).
Модели с «интенсивным» значением (особая выделенность качества, регулярность его про-
явления и т. п.).

purrus-: kubburum ‛толстый’ (< kabārum ‛быть толстым’), kubbutum ‛тяжелый’
(< kabātum ‛быть тяжелым’), gubbuḫum ‛лысый’, ṭummumum ‛глухой’.
Прилагательные с «интенсивным» значением; обозначения телесных недостатков.

Модели с инфиксами

pi-t-rās-: mi-t-gāru ‛благоприятный’ (мл.-вав.; < magārum ‛соглашаться, одобрять’),
ši-t-rāḫu ‛великолепный’ (ср.-вав., н.-вав.; < šarāḫum ‛быть прекрасным’), gi-t-mālum
‛соразмерный, благородный, совершенный’ (ср. прасем. *gml ‛быть красивым’).
Прилагательные выдающейся степени развития качества.

Модели с суффиксами

parrās-ī- (в старовавилонском в обычном состоянии parrāsûm): nakkāp-ī- (nakkāpûm)
‛бодливый’ (< nakāpum ‛бодать’), šaggāš-ī- (šaggāšû) ‛склонный к убийству’ (мл.-вав.;

Аккадский язык 164
< šagāšum ‛убивать’), šakkār-ī- (šakkārûm) ‛склонный к пьянству’ (< šakārum ‛напи-
ваться’).
Прилагательные, обозначающие склонность к выполнению какого-либо действия.

Отыменная деривация прилагательных для А.я. в целом не характерна, единствен-
ным широко употребительным и продуктивным суффиксом отыменных прилага-
тельных является нисба на -ī (в старовавилонском в обычном состоянии -ûm, ж. р.
-ītum): maḫr-ûm, ж. р. maḫr-ītum ‛первый’ (< maḫrum ‛передняя часть’), šapl-ûm, ж. р.
šapl-ītum ‛нижний’ (< šaplum ‛низ’), aššūrûm, ж. р. aššūr-ītum ‛ассирийский’. Встре-
чаются примеры присоединения этого показателя к производящей основе посредст-
вом суффикса -ān-: ḫurāṣ-ān-ûm ‛золотой’ (< ḫurāṣum ‛золото’), rēm-ēn-ûm ‛милосерд-
ный’ (< rēmum ‛матка, милосердие’).
Отыменная деривация глаголов в А.я. представлена лишь редкими примерами:
uppulum ‛искать вшей’ < uplum ‛вошь’, râàu ‛становиться другом’ (мл.-вав.; < ruàum
‛друг, товарищ’), ṣullulum ‛давать тень, покрывать (крышей)’ < ṣillum ‛тень’.
2.5.3. Немаркированный порядок слов в независимых и придаточных глагольных
предложениях — SOV. Придаточные дополнительные и обстоятельственные пред-
ложения предшествуют главным. Инфинитивные обороты также предшествуют фи-
нитному глаголу и ветвятся влево, копируя порядок слов, присущий глагольному
предложению. Наречия предшествуют глаголу. Атрибутивные прилагательные, гени-
тивные определительные конструкции и относительные придаточные предложения
следуют за своими вершинами.
В именных предложениях подлежащее-существительное предшествует сказуемо-
му: awātum
1 šī takittum 2 ‛Это обстоятельство 1 — (имеет) подтверждение 2’ (AbB 1,
2:13), ḫarrān
1 illikam ul kušīrum 2 ‛Поездка 1, из которой он вернулся, — не успешна 2’
(AbB 1, 46:23). Однако подлежащее–личное местоимение занимает последнюю пози-
цию: urram
1 maḫrīka 2 šū 3 ‛Завтра 1 он 3 (будет) с тобой 2’ (AbB 1, 49:24). Если личное
местоимение–подлежащее становится контрастной темой, оно продвигается из по-
следней позиции в первую и часто дополнительно маркируется энклитической час-
тицей -ma: anāku
1-ma rēàûm 2 mušallimum 3 ‛Это я 1 — умиротворяющий 3 пастырь 2’ (CH
rec. 24:42).
В глагольных предложениях рема, не совпадающая с финитным глаголом, марки-
руется энклитической частицей -ma, порядок слов при этом не меняется: kīma
kašādim
1-ma tillātū 2-šu issappaḫā 3 ‛Его наемное войско 2 разбежится 3 при (твоем)
приближении
1’ (ARMT 10, 4:22 сл.).
Общевопросительное предложение обычно имеет тот же порядок слов, что и изъя-
вительное. Общие вопросы распознаются по контексту и по частотному (но не регу-
лярному) plene-написанию последнего слога того слова, на которое предположитель-
но приходился пик вопросительного интонационного контура: Dagān pī-šu ipte-ma
kīam iḳbêm umma-mi šarrānu ša DUMU.MEŠ yamīna u ṣābū-šunu itti ṣābim ša Zimri-Lîm
ša īlêm islimū (ìs-li-mu-ú) umma anāku ul islimū (ìs-li-mu) ‛(Бог) Даган открыл рот и
сказал мне следующее: “Вожди племени йаминитов и их войска с войском Зимри-
Лима, которое подошло сюда, примирились ли?”. Я ответил: “Они не примири-
лись”’ (ARMT 26/1, 233:16–22); ša ešemmû u iḳabbû-nim ana bēlīya ul ašappār
(a-ša-ap-pa-a-ar) ‛Неужели я не напишу моему господину то, что я слышу и что мне
рассказывают?’ (RA 78, 9:38 сл.); ul anākū (a-na-ku-ú-ú) Adad ‛Не я ли — бог Адад?’
(ibid:14 сл.).

Л.Е. Коган, C.В. Лёзов. Aккадский язык 165
Специальные вопросы вводятся вопросительными местоимениями: ammīnim 1 lā
tušābil
2-am 3 ‛Почему 1 ты не прислал сюда 3 (мою собственность)?’ (LH 15:20). В каче-
стве отрицания в общевопросительных предложениях в старовавилонском употреб-
ляется частица ul, в специальных вопросах — lā.
Синтаксические отношения в А.я. выражаются, в частности, посредством согласо-
вания и управления.
Прилагательные и порядковые числительные согласуются с определяемыми суще-
ствительными в роде, числе и падеже. Количественные числительные согласуются с
определяемыми существительными в роде (см. 2.3.3.). Финитный глагол согласуется
с подлежащим в роде и числе. Если инфинитив употребляется в генитиве (будучи за-
висимым в предложной группе), то его препозитивный объект, следующий за вер-
шинным предлогом, согласуется с инфинитивом в падеже: ana
1 šiprim 2 ген. epēšim 3 ген.
‛чтобы работу делать’, букв. ‛для
1 работы 2 ген. делания 3 ген. ’ (AbB 5, 136:5). Если се-
мантический объект такого инфинитива находится слева от предложной группы, то
инфинитив управляет его винительным падежом. Так, приведенный пример можно
преобразовать (без изменения смысла текста) следующим образом: šipram
акк. ana
epēšim, букв. ‛работу
акк. для делания (= чтобы делать)’.
Управление имеет место в следующих случаях.
— Финитный глагол управляет номинативом подлежащего и аккузативом прямого
дополнения. Реципиентное дополнение финитного глагола имеет следующие модели
управления: предлог ana + генитив существительного/датив самостоятельного лич-
ного местоимения; датив местоименной энклитики (см. 2.3.4.).
— Имя в status constructus управляет генитивом несогласованного субстантивного
определения («генитивная конструкция», см. 2.3.4.).
— Предлоги как вершины предложных групп управляют генитивом субстантив-
ных лексем.
Неопределенно-личный агенс при переходных глаголах выражается формой 3-го
лица множественного числа мужского рода финитного глагола: ina pani pilšim šuāti
idukkū-šu ‛Его умертвят перед этим проломом’ (CH § 21).
Старовавилонский инфинитив обладает семантико-синтаксическими чертами име-
ни и глагола. Он употребляется в субстантивных ролях, как предикат нефинитных
клауз, как конверб и как отглагольное существительное с пассивным модальным зна-
чением. Отрицание при инфинитиве — lā. К морфологическим субстантивным чер-
там инфинитива относятся изменение по падежам и наличие сопряженной формы,
однако инфинитив не имеет множественного числа. Инфинитиву присущ классифи-
цирующий род; сказуемые, выраженные стативами, согласуются с инфинитивом —
подлежащим в мужском роде: epēšum
ном. инф. ḳabi стат. 3-го л. ед. ч. м. р. -šum дат. , букв. ‛дела-
ние
ном. инф. велено стат. 3-го л. ед. ч. м. р. ему дат. ’ (AbB 3, 34: 39 сл.). Подобно «обычному» су-
ществительному, инфинитив принимает определения, выраженные существительны-
ми в генитиве: alāk
инф. awīlim ‛приход инф. (этого) человека’ (AbB 2, 174:9).
2.5.4. Из сочинительных союзов, употребляемых для связи предложений, в старо-
вавилонском наиболее частотен союз u, выражающий соединительно-противитель-
ные отношения (‛и’/‛а’). Засвидетельствовано также бессоюзное сочинение. А.я. бо-
гат средствами выражения дизъюнкции, что, вероятно, объясняется развитостью де-
ловой и научной прозы. К дизъюнктивным частицам относятся, в частности, ū ‛или’,
ūlā ‛или’, ū lū... ū lū, šumma... šumma, šumma... šumma ūlašūma ‛либо... либо’.
Приглагольная энклитическая частица -ma, связывающая финитные клаузы, указы-
вает на необратимое отношение между ситуациями. Так, в предложении (1) tillātūšu

Аккадский язык 166
issappaḫā u (2) ḳaḳḳad Išme-Dagān inakkisū-ma (3) šapal šēp bēlī-ya išakkanū ‛(1) Его
войска рассеются, (2) а голову Ишме-Дагана отрубят (3) и затем положат под ноги
моему господину’ (ARMT 10, 4:24–27) клаузы (1) и (2), соединенные союзом u, сочи-
нены, а клауза (3), присоединяемая консекутивным союзом -ma, описывает ситуа-
цию, содержательно зависимую от (2) и следующую за ней во времени. Таким обра-
зом, линейное следование предикатов, соединенных консекутивной частицей -ma,
часто является семантически недифференцированным средством выражения логиче-
ского гипотаксиса. Это особенно наглядно в тех случаях, когда за консекутивным
-ma следуют предикаты в косвенных наклонениях, например в прохибитиве: maḫrī-ka
mīnam ippuš-ma lā illak
прох. -am ‛Что он (такого) делает у тебя, что ему нельзя прий-
ти
прох. сюда?’ (AbB 1, 37:6′ сл.). В старовавилонском частотны две конструкции, в ко-
торых консекутивное -ma соединяет глаголы в косвенных наклонениях.
— Формы косвенных наклонений, семантически зависящие от императива глаго-
лов манипуляции, выражают сентенциальные аргументы этих глаголов: ḳibi-šum-ma
lā isakkipū
прох. -šunūti ‛Вели (букв. ‛скажи’) ему, чтобы их не обижали прох. !’ (AbB 11,
152:23); šupur-ma eḳlam likinnū
прек. -šu ‛Прикажи (букв. ‛пошли’), чтобы они подтвер-
дили
прек. его право на это поле!’ (AbB 4, 124:10 сл.). Императив тех же глаголов в не-
манипулятивных значениях вводит сентенциальные аргументы в виде придаточных
дополнительных: kīma anāku eppešu ḳibi
имп. -šum ‛Сообщи имп. ему, что обрабатывать
(поле) буду я’ (AbB 3, 2:45).
— При императиве других семантических классов глаголов косвенное наклонение,
следующее за -ma, выражает цель: PN
1 ana PN 2 piḳd имп. -am-ma ittišu lillik прек. ‛Вверь имп.
имярека
1 имяреку 2, чтобы он пошел прек. с ним’ (AbB 1, 7:31 сл.).
Глагольные сказуемые п р и д а т о ч н ы х предложений в старовавилонском
маркируются субъюнктивной морфемой -u (см. 2.3.5.). Субъюнктивная морфема не
употребляется со сказуемыми условных предложений, вводимых союзом šumma
‛если’. Порядок слов в придаточных предложениях в целом тот же, что в независи-
мых предложениях.
Согласно традиционной классификации, в А.я. выделяются придаточные относи-
тельные, дополнительные, обстоятельственные временные, а также причинные. Эта
классификация основана на наличии служебных слов (часто многозначных), исполь-
зуемых для присоединения придаточных предложений, а также на употреблении
субъюнктивного суффикса -u.
Придаточные о т н о с и т е л ь н ы е, подобно генитивным определениям, сле-
дуют за своей вершиной. Синтаксическая связь выражается либо посредством неиз-
меняемого в старовавилонском относительного местоимения ša ‛который/которая/ко-
торые’, либо (значительно реже) сопряженной формой вершинного существительно-
го, а также субъюнктивной морфемой -u при сказуемом придаточного (там, где это
допускает форма глагола, см. 2.3.5.). Придаточные относительные могут быть опре-
делениями ко всем субстантивным компонентам главного предложения: rakbûm ša
kanīkī ukallam-u
субъюнкт. -ka ina kaprī-šu līšib ‛Всадник, который покажет субъюнкт.
тебе мой документ с печатью, пусть живет в своем поселении’ (LH 5:11 сл.); idum
mīnum-ma ša šeàam ana bītim lā tanaddin-u
субъюнкт. ‛В чем причина того, что ты не да-
ешь
субъюнкт. зерно во дворец?’ (LH 12:12 сл.); awīlam ša ašpur-ak-kum lā takallâm
‛Человека, которого я послал к тебе, не задерживай у себя’ (LH 11:16 сл.); šumma...
ḳīšti
сопр. šarrum ana rēdîm iddin-u субъюнкт. ilteḳe ‛если... он отобрал подарок сопр. , (кото-
рый) царь дал
субъюнкт. солдату’ (CH § 34). Придаточные относительные могут вклады-

Л.Е. Коган, C.В. Лёзов. Aккадский язык 167
ваться в главное предложение непосредственно (без антецедента), замещая в нем
различные синтаксические позиции: PN u ša aṭarrad-am
вент. ... erī lizbilū-nim ‛Имярек и
тот, кого я пошлю к тебе
вент. , пусть... доставят мне мое дерево эру’ (LH 5:9–12); itti ša
ṭuppī ubbal-ak-kum maḫri-ka šeàam limdud ‛Вместе с тем, кто принесет тебе мое пись-
мо, пусть он отмерит зерно в твоем присутствии’ (LH 8:10–13).
Придаточные д о п о л н и т е л ь н ы е, подобно объектным инфинитивным обо-
ротам, являются сентенциальными дополнениями предикатов с определенной семан-
тикой (преимущественно глаголов интеллектуальной деятельности и восприятия).
Они вводятся союзом kīma ‛что’ и, как правило, предшествуют главному предложе-
нию: kīma abī ana kaprim illik-am ešme ‛Я услышал о том, что мой отец отправился в
деревню’ (LH 39:3 сл.). В старовавилонском альтернативой финитному комплементу
при глаголах интеллектуальной деятельности и восприятия являются инфинитивные
обороты, а также весьма частотный прием перемещения глагола пропозициональной
установки во вводное предложение, оформляемое как особый тип придаточного по-
средством союза kīma и субъюнктивной морфемы -u: kīma bēlī atta tešmû
субъюнкт. alpī
nakrum itbal ‛Как ты, мой господин, слышал
субъюнкт. , враг увел скот’ (AbB 2, 86:4). Для
выражения комплемента в ситуациях непосредственного восприятия употребляются
только инфинитивные обороты: warkanūma kīma atlukī
инф. išmû urd-am-ma ‛Затем, ко-
гда она услышала, что я ушел (букв. ‛услышала мой уход
инф. ’), она спустилась’ (AbB
1, 27:13). В старовавилонском имеется также конструкция глаголов восприятия с
консекутивной частицей -ma, вводящей финитную клаузу: ešme-ma ENSÍ.MEŠ ina
ERIM.MEŠ... šutemtû ‛Я слышал, (что = -ma) руководители (работ) недостаточно
снабжены рабочей силой’ (AbB 13, 78:1 сл.).
При сказуемых, принимающих сентенциальные аргументы — в частности, при
глаголах восприятия, речи, оценки, манипуляции, — инфинитив выступает в функ-
ции предиката зависимой клаузы, которая в традиции описания называется инфини-
тивным оборотом. Инфинитивные обороты, включающие одновременно семантиче-
ский субъект и семантический объект, выраженные существительными, в эпистоляр-
ных текстах встречаются крайне редко. Невыраженный субъект инфинитивного
оборота контролируется субъектом или объектом матричного предложения (т. е. сов-
падает с одним из них), либо контролер находится в предтексте. Правила контроля
изучены недостаточно. Контролируемый инфинитив–предикат инфинитивного обо-
рота может иметь форму аккузатива, номинатива или генитива (последнее наблюда-
ется в том случае, когда предикативный инфинитив управляется предлогом).
В том случае, если инфинитивные обороты выступают как дополнения при ука-
занных выше типах сказуемых в активном залоге, инфинитивы также имеют значе-
ние активной диатезы, а контролируемый предикативный инфинитив и его семанти-
ческий объект употребляются в винительном падеже: werâm
1 акк. PN... 0 i nadānam 2 акк. инф.
iḳbi-am i ‛Имярек приказал мне i [0 i продать 2 акк. инф. медь 1 акк. (третьему лицу)’] (UET V
5:10). Изредка контролируемый инфинитивный оборот употребляется в матричном
предложении с пассивным сказуемым: обычно это глаголы манипуляции ḳabi ‛при-
казано, велено’ (статив G-породы) и ittaḳbi ‛было приказано’ (перфект N-породы). В
этом случае контролируемый предикативный инфинитив и его семантический объект
употребляются в номинативе, инфинитив имеет пассивное значение, инфинитивный
оборот является подлежащим матричного предложения, подразумеваемый субъект
инфинитива контролируется адресатом манипуляции: šiprum
ном. 0 i epēšum ном. инф.
ḳabi стат. -šum i дат. ‛Ему i дат. велено стат. , [чтобы 0 i работа ном. была сделана ном. инф. ]’ (AbB 3, 34:39

Аккадский язык 168
сл.); eḳlum ном. 0j turrum ном. инф. ittaḳbi i ‛Было велено i, [чтобы поле ном. 0j было возвраще-
но
ном. инф. ]’ (AbB 3, 91:8′).
Тот факт, что контролируемый инфинитив активных пород может иметь пассив-
ное значение, объясняется нейтральностью инфинитива переходных глаголов к диа-
тезе. Вследствие этого инфинитив «пассивных» пород (например, N-породы) не
употребляется в пассивном значении, но лишь в непереходно-детранзитивирующем,
в частности в декаузативном: kīma 0
i naklâm инф. N ina Māri lā imgurū i ‛(Я написал те-
бе,) что они не согласились
i [0 i оставаться инф. N в Мари]’ (ARMT 1, 117:6–7), ср.
N-императив naklî ‛Оставайся (здесь)!’ (AbB 1, 31:8). Нейтральностью инфинитива к
диатезе объясняется также то, что управляемый в генитиве атрибутивный инфинитив
переходных глаголов непассивных пород имеет значение пассивного модального
имени действия: ṭēm
1 GIŠ.MÁ.TUR.HI.A ša eliš 3 ṭarādim 4 ‛распоряжение 1 относитель-
но лодок
2, [которые 0 i должны быть отправлены 4 вверх 3 по течению]’, букв.
‛распоряжение относительно лодок отправления...’ (ARMT 3, 67:5 сл.). Такой мо-
дальный инфинитив всегда оформляется как зависимое в предложной группе, воз-
главляемой посессивным предлогом ša.
Если контролируемый инфинитив переходного глагола управляется предлогом,
диатезные значения в инфинитивном обороте не могут быть выражены, так как при
линейном порядке «предлог — аргумент инфинитива — инфинитив» оба имени прини-
мают родительный падеж: [ina šeàim
1 ген. 0i zabālim 2 ген. инф. ] ālum 3 ukīn 4-šunūti i ‛Город 3
уличил
4 их i [0 i в краже 2 инф. ген. (букв. ‛унесении’) зерна 1 ген. ]’ (AbB 3, 70:9).
Директивный предлог ana иногда употребляется как частица, маркирующая инфи-
нитивный комплемент, т. е. своего рода nota infinitivi, не мотивированная моделью
управления вершинного глагола: [ana immerī 0
i šâmim] tašpur-am i ‛Ты велел (букв.
‛послал/написал’) мне
i [0 i купить овец]’ (AbB 9, 218:15); ana wašābim инф. lā tanad-
diš-šum ‛ Не позволяй ему поселяться
инф. ’ (LH 5:23).
Предложные группы, в состав которых входят предикативные инфинитивы в ро-
дительном падеже, могут заполнять позиции обстоятельств матричной предикации:
anāku
i [ṭuppi bēlīya kīma 0 i šemêm инф. ] ana ṣēr awīlim šêti ērub ‛[0 i прочтя инф. письмо
моего господина], я
i пришел к этому человеку’ (ARMT 2, 109:35 сл.); [ana šemê инф.
bēlī-ya] ašpur-am ‛Я написал (это) [для сведения
инф. моего господина]’ (UM 7, 103:30).
Инфинитивы с исходом на -um употребляются (особенно часто в старовавилон-
ском Мари) в препозиции к финитной форме того же глагола. В большинстве таких
употреблений инфинитив сопровождается энклитической частицей -ma. Эта конст-
рукция имеет прагматические функции, связанные с актуальным членением: tabālum
tatbal ‛Ты в самом деле забрал’ (букв. ‛забирая забрал’) (VAB 6, 239:10); šitpuṣum
šitpaṣ-ma ina šitpuṣu eleààika ‛Борись как хочешь (букв. ‛борением борись’), (все рав-
но) я смогу (победить) тебя’ (ARMT 10, 4:16 сл.).
Употребление индикативных глагольных форм в придаточных относительных и
дополнительных описывается следующими правилами. Предшествование действия
придаточного по отношению к главному предложению выражается претеритом как в
плане настоящего, так и в плане прошедшего. Одновременность двух ситуаций вы-
ражается преимущественно стативом в придаточном предложении. Следование ситу-
ации придаточного за главным в плане настоящего выражается презенсом (примеры
см. в 2.3.5.). Надежные примеры временнóго следования придаточных относитель-
ных и дополнительных за главным в плане прошедшего в старовавилонских письмах
неизвестны (но см. 2.3.5. о проспективном презенсе в литературных текстах).

Л.Е. Коган, C.В. Лёзов. Aккадский язык 169
Наибольшей сложностью отличается использование глагольных форм в придаточ-
ных временных предложениях. Они вводятся преимущественно союзами inūma
‛когда’, kīma ‛когда’, ištu ‛с тех пор как’, adi ‛до тех пор, пока; пока’, adi... lā ‛до тех
пор..., пока’, lāma ‛прежде чем’. Выбор глагольной формы придаточного зависит от
временнóго плана главного предложения и от расположения ситуации придаточного
по отношению к главному на временной оси.
В плане прошедшего одновременность по отношению к главному предложению вы-
ражается стативом, предшествование — претеритом: adi anāku ana tibnim pullusāku
стат.
ṣuḫāru... ana kirîm ūrid-am ‛Пока я занимался
стат. соломой, слуга спустился в сад’ (VS 16,
146:19–22); inūma ana Bābilim tēli-am-ma anāku u kâta nuštātû... kaspam tukill-am-ma ul
amgur-ka ‛Когда ты прибыл в Вавилон и мы встретились, ты предложил мне серебра,
но я не согласился (взять) у тебя’ (AbB 3, 100:4′–8′). Следование в плане прошедшего
выражается презенсом в придаточных, вводимых союзом lāma ‛прежде чем’: wardum
šū lāma abul GN ippettû illik-am ‛Этот раб добрался сюда прежде, чем открылись го-
родские ворота’ (AbB 1, 82:9 сл.). В главных предложениях обычно появляется пре-
терит, для описания стативных ситуаций используется статив. Союз adi... lā ‛до тех
пор..., пока’ не употребляется в плане прошедшего. Для описания ситуаций, «захва-
тывающих» момент речи, используется союз adi ‛пока’. В обеих частях конструкции
употребляются стативы, а также презенсы непредельных глаголов с хабитуальной
семантикой: adi anāku u atta balṭānu
стат. ana dārītim ina kussê-ka wašbāta стат. ‛Пока мы с
тобой живы
стат. , ты всегда будешь сидеть стат. на своем троне’ (ARMT 4, 20:18–21).
В плане будущего придаточные временные, вводимые союзами adi и adi... lā ‛до
тех пор..., пока’, оформляют информацию о конечной границе ситуации, представ-
ленной в главном предложении, т. е. указывают на следование ситуации придаточно-
го по отношению к главному: adi allak-am
през. ... lā ilappat прох. ‛Пока я не приду през. ...
пусть он не прикасается
прох. !’ (VAB 6, 157:17 сл.). Частица lā является элементом
союза adi... lā и не имеет отрицательного значения. Этот союз используется лишь то-
гда, когда сказуемое главного предложения имеет отрицательную форму: adi pan
ṭēmim lā nimmaru
през. mimma ṣābam ul aṭarrad през. ‛Я не направлю през. ни одного сол-
дата до тех пор, пока мы не поймем
през. сути дела (ARMT 2, 23:23′ сл.); adi abī lā
illik-am
прет. ul adân ‛Пока мой отец не придет прет. сюда, я не буду судиться през. ’ (AbPh
55:24 сл.). При придаточных, вводимых adi, в главном предложении почти всегда ис-
пользуются глагольные формы в косвенных наклонениях, при придаточных с adi... lā
в главном предложении обычно употребляется отрицательный индикативный пре-
зенс, но прохибитив тоже изредка встречается. В придаточных с adi используется
презенс, в придаточных с adi... lā — презенс или претерит. При семантической необ-
ходимости в обоих типах придаточных появляется статив. Смысловое различие меж-
ду презенсом и претеритом в придаточных с adi... lā не установлено. Возможно, что
презенс (встречающийся относительно реже) имеет здесь гипотетический оттенок.
Придаточные с союзом lāma в плане будущего имеют ту же семантику «правого»
предела ситуации главного на временной оси, что и придаточные с adi и adi... lā. В
них употребляется претерит и изредка презенс, без ощутимой разницы в значении. В
главном всегда используются инъюнктивные формы глагола: lāma innadnū
прет.
alk-am-ma šām ‛Пока их не продали
прет. , приходи сюда и покупай!’ (AbB 2, 176:24
сл.); lāma inawwir
през. -am lūmur прек. -ka ‛Я хочу увидеть прек. тебя, прежде чем рассве-
тет
през. ’ (LH 14, 14:15).
Придаточные с союзами inūma ‛когда’, kīma ‛когда’, ištu ‛с тех пор... как’ исполь-
зуют в плане будущего презенс или перфект (а также статив, когда это семантически

Аккадский язык 170
оправданно). В главном предложении употребляются волитивные формы и презенс.
Ситуация придаточного предшествует ситуации главного предложения: kīma ṭuppī...
tammaru
през. ... lilḳe прек. -am вент. ‛Когда ты прочтешь през. мое письмо..., пусть он возь-
мет
прек. (себе) вент. ’ (VAB 6, 80:8–13); inūma awīlum ittalk перф. -am-ma ṭēm-ni nītamru перф. ...
lū anāku allak
през. -am lū 2 GURUŠ.MEŠ taklūtim atarrad през. -am вент. ‛Когда господин
прибудет сюда
перф. и мы оценим перф. наше положение... я либо сам приду през. к вам,
либо пошлю
през. (туда, где вы находитесь) вент. двух надежных работников’ (LH 36:12–
19). Смысловое различие между презенсом и перфектом в этих придаточных пред-
ложениях не вполне ясно. Возможно, что перфект, морфологически указывающий на
момент наблюдения (см. 2.3.5.), эксплицитно выявляет значение придаточного как
дополнительной по отношению к моменту речи точки отсчета для главного предло-
жения, между тем как презенс передает модальные значения.
Реальное условие может выражаться в старовавилонских письмах либо придаточ-
ными условными, вводимыми союзом šumma ‛если’, либо простым следованием обу-
словливающей и обусловленной ситуаций, обычно соединяемых консекутивной час-
тицей -ma. Обусловленное всегда относится к будущему. В союзном протасисе ус-
ловного периода используются все четыре глагольные формы индикатива, а также
именные предложения, в аподосисе используются формы косвенных наклонений и
презенс. Глагольные формы в протасисах с союзом šumma употребляются по сле-
дующим правилам.
Презенс обозначает обусловливающую ситуацию, одновременную моменту речи
или следующую за ним: šumma taramm
през. -anni ‛Если ты любишь през. меня’ (passim);
šumma taḳabbi
през. rēdûm yûm-ma lirtedde-ši ‛Если ты прикажешь през. , пусть мой солдат
уведет ее’ (AbB 5, 124:23). Статив выражает состояние, синхронное моменту речи:
šumma X ḫašiḫ
стат. ana X mudud ‛Если имяреку нужно стат. (зерно), отмерь ему!’ (AbB 9,
84:17–20). Положительный перфект и претерит (положительный и отрицательный)
указывают на предшествование обусловливающей ситуации моменту речи: šumma...
eḳlam... PN ištu MU.4.KAM ilḳe
прет. -ma ikkal през. eli-ša awātum maruštum ul ibašši
‛Если... имярек... четыре года назад захватил
прет. (это) поле и кормится през. (с него), то
нет худшего правонарушения!’ (AbB 4, 79:14–21); awât eḳlim ša lā gamrā tagdamār
перф.
kanīkam tuštēzīb
перф. šumma awât eḳlim ša lā gamrā tagdamar перф. kanīkam tuštēzib перф.
kanīkam šuāti ana ṣuḫartim idim-ma... ‛Завершил
перф. ли ты переговоры относительно
поля, которые <ранее> не были завершены? Документ с печатью составил
перф. ? Если
ты завершил
перф. переговоры, которые <ранее> не были завершены, и составил перф. до-
кумент с печатью, передай этот документ девице...’ (AbB 12, 18:16 сл.). Смысловое
различие между положительными перфектом и претеритом в этом контексте то же,
что и в независимых предложениях (см. 2.3.5.). Перфект и отрицательный претерит
могут выражать (как и презенс) будущее условие. Отрицательный претерит с футу-
ральным значением представляет собой отрицательную аллоформу перфекта: šumma
šīmum imtaḳt
перф. -am arḫiš attallak-am ‛Если мне попадется перф. товар, я тут же (букв.
‛быстро’) отправлюсь’ (AbB 12, 53:28–31); ana mīnim lā taddin
прет. ... idin šumma lā
taddin
прет. ašappar-am-ma ipir šattī-ša ina bītī-ka tanaddin ‛Ты почему не дал прет. ?... Дай!
Если ты не дашь
прет. , я велю, чтобы ты выдал ей годовое содержание из твоих собст-
венных средств!’ (AbB 2, 129:8–19). Различие между положительным перфектом (и
отрицательным претеритом) и презенсом при выражении условия в будущем не
вполне ясно. В. фон Зоден присваивает перфекту в этом контексте гипотетический
смысл, но более вероятной представляется трактовка, согласно которой результатив-

Л.Е. Коган, C.В. Лёзов. Aккадский язык 171
ный компонент перфекта создает дополнительную точку отсчета для аподосиса. От-
рицательный перфект в šumma-протасисах старовавилонских и староассирийских пи-
сем всегда относит условие к будущему. Он выражает условие, противоречащее
представлениям говорящего о «нормальном» ходе событий в будущем и тем самым
вносит в условное предложение элемент субъективной оценочной модальности
(= «паче чаяния»): šumma bilat eḳlī-ya... lā ugdammer
перф. -ma lā ittadin перф. ... anāku u šū
ina Bābilim i-nidīn ‛Если он не заплатит
перф. полностью перф. подать с моего поля, мы с
ним будем судиться в Вавилоне’ (AbB 2, 96:16–21); iàid-ma kasap-ka awīlam šašḳil
šumma kaspam lā ittadn
перф. -ak-kum tuppum kuāti izzazz-ak-kum ‛Приложи все усилия к
тому, чтобы заставить этого человека вернуть (букв. ‛отвесить’) твое серебро. Если
он не отдаст
перф. тебе серебро, то (этот) документ будет в твоем распоряжении’ (RA
60, 123:17–20). Это единственный тип синтаксического контекста, где и в старовави-
лонском, и в староассирийском используется перфект с отрицанием.
Иногда реальное условие в плане настоящего-будущего выражается прекативом:
ana utūl sūni liḳri
прек. -anni šībūt ālim u rabiānam lū ušedde ‛Если он пригласит меня
(букв. ‛пусть он пригласит
прек. меня’) для лежания на лоне, то я точно поставлю в из-
вестность старейшин города и градоначальника!’ (RA 69, 121:10).
В старовавилонском есть грамматическое средство для выражения нереальных ус-
ловий и следствий: союз šumman ‛если бы’ вводит нереальное условие во всех вре-
менны
́х планах. В главном предложении, выражающем нереальное следствие, часто
появляется энклитическая частица -man ‛бы’, ее место не фиксировано. Употребле-
ние времен в нереальном протасисе в целом близко к употреблению времен в реаль-
ных условных предложениях, однако контрфактическое условие в прошлом может
выражаться презенсом: šumman lāma ṣabāt eleppim ṭuppi bēlī-ya ikaššad
през. -am ESIR ša
kīma ina ḳātī-ya ibaššû uštarkim
перф. -man ‛Если бы письмо моего господина застало през.
меня до отплытия лодки, то я бы погрузил
перф. весь асфальт, который есть у меня в
распоряжении’ (ARMT 14, 27:20 сл.). Из контекста письма понятно, что условие от-
носится к прошлому.
Придаточные причины вводятся рядом союзов, среди которых наиболее частотны
aššum ‛так как; из-за того что’ и ištu ‛так как’. Придаточные причины предшествуют
главным или вкладываются в них, в качестве сказуемого в них обычно используется
претерит: aššum tašpurī
прет. -m PN ēsir ‛Так как ты написала мне, я задержал прет. имяре-
ка’ (AbB 7, 56:9 сл.).
В старовавилонских письмах авторские и чужие высказывания могут передаваться
в виде прямой и косвенной речи. Косвенная речь обычно оформляется как придаточ-
ное дополнительное, вводимое союзом kīma, дейктические элементы при этом пере-
ориентируются с исходной речевой ситуации на новую: kīma ālam lā wašbāta
стат. 2-е л.
aḳbi ‛Я сказал, что ты не находишься стат. 2-е л. в городе’ (AbB 7, 42:13 сл.). В письмах
начало прямой речи (в том числе начало письма) регулярно отмечается формулой
umma-X-ma, где X указывает на автора речи (эта позиция заполняется именем собст-
венным, нарицательным обозначением автора или независимым личным местоиме-
нием в номинативе). Синтаксически эта формула представляет собой именное пред-
ложение, чей предикат сопровождается постпозитивным маркером ремы; ее можно
передать по-русски как ‛вот что (= umma) <говорит> X’. При употреблении другого
частотного вводного оборота, umma-mi (букв. ‛вот что мол’), указание на автора со-
держится в непосредственном предтексте, например assuri bēlī kīam iḳabbi umma-mi
‛Не дай бог мой господин подумает следующее, вот что мол...’ (ARMT 10, 4:35 сл.).

Аккадский язык 172
Небольшие дословные цитаты из чужой речи могут вводиться номинализирующей
частицей ša, например ša amtaḫar ṭuppī PN lilḳi-am ‛Пусть имярек возьмет себе рас-
писки’, букв. ‛документы, содержащие текст (= ša) «я получил»’ (AbB 10, 169:16). В
отсутствие вводных оборотов чужая речь изредка отмечается энклитикой -mi, добав-
ляемой к одному из первых слов цитаты и иногда повторяемой внутри цитируемых
слов: ammīnim ana PN taḳbiā
i amtam ulā-mi anaddin-ak-kunūšim i anāku-ma-mi ana
aḫātī-ya-mi utarra ‛Зачем вы
i сообщили имяреку (мои слова, сказанные вам): “Я мол
не дам вам
i рабыню, я мол верну ее моей сестре” ’ (AbB 1, 27:7 сл.).
2.6.0. Основу лексики А.я. составляют слова, семитское происхождение которых
может быть доказано наличием убедительных западносемитских параллелей. В то же
время отмечается необычно большое количество терминов, для которых не может
быть обоснована ни семитская, ни иноязычная этимология. В тех случаях, когда фо-
нетический облик и структура таких слов говорят в пользу семитского происхожде-
ния, следует, по-видимому, предполагать сохранение в А.я. прасемитских лексем, ут-
раченных в западносемитских языках (большое значение для определения статуса
таких слов могли бы иметь данные внешнего сравнения с несемитскими афразийски-
ми языками). Для других терминов можно предполагать заимствование из неизвест-
ных современной науке субстратных или адстратных языков Древнего Востока.
Вошедшие в словарный состав А.я. заимствования распадаются на две различные
в качественном и количественном отношении группы: слова шумерского происхож-
дения и заимствования из других языков. В ранние периоды истории А.я. (с допись-
менной эпохи и до рубежа III и II тыс. до н. э.) шумерский был единственным из из-
вестных сегодня языков, с которым А.я. находился в устойчивом контакте адстратно-
го и субстратного характера. Этим интенсивным и продолжительным контактом
обусловлен значительный приток в А.я. шумерских лексических заимствований и
высокая степень их адаптации: многие шумеризмы стали органичной частью аккад-
ской лексики, определенное их количество обнаруживается в любом диалекте А.я.
любого периода (в то же время до сих пор не изучен вопрос об объеме шумеризмов в
ассирийском диалекте по сравнению с вавилонским, исторически и географически
гораздо теснее связанным с шумероязычным ареалом). Ситуация с заимствованиями
из других языков существенно отличается. На протяжении II тыс. до н. э. А.я. основ-
ного месопотамского ареала практически не был подвержен иноязычным влияниям,
вследствие чего количество лексических заимствований в нем ничтожно. На перифе-
рии месопотамской цивилизации (особенно в тех ареалах, где А.я. не был родным
для подавляющего большинства жителей и использовался лишь как письменный
язык) наблюдается иная картина: объем иноязычной лексики мог быть здесь сущест-
венным или даже очень значительным, как в случае с хурритизмами в документах из
г. Нузи. Такие заимствования, однако, часто имеют окказиональный характер и, во
всяком случае, не являются достоянием всего А.я. в целом. Лишь в новоассирийских
и нововавилонских текстах относительно широко употребляются арамеизмы, однако
их количество и степень укорененности несопоставимы с шумерским влиянием на
аккадский словарь в ранние периоды.
Cогласно подсчетам Д.О. Эдцарда, слова ш у м е р с к о г о происхождения со-
ставляют 7–10% аккадской лексики (около тысячи единиц почти исключительно
именных лексем), однако следует иметь в виду, что очень многие из этих терминов
известны лишь из лексических списков I тыс. до н. э. и едва ли были употребительны
в разговорном А.я. Ниже будут рассматриваться шумеризмы, хорошо засвидетельст-

Л.Е. Коган, C.В. Лёзов. Aккадский язык 173
вованные в старовавилонских памятниках в слоговой записи (т. е. более или менее
адаптированные). В семантическом отношении эти термины часто связаны с куль-
турными достижениями шумерской цивилизации, не утратившими своего значения
после выхода шумерского языка из сферы устного общения. Поскольку чтение со-
ответствующих шумерских слов далеко не всегда установлено с точностью, пред-
полагаемые шумерские этимоны приводятся в двух формах: общепринятое чтение
соответствующих последовательностей знаков и, в квадратных скобках, реконструи-
рованное произношение шумерских лексем по монографии С. Либермана, единст-
венному систематическому (хотя и незаконченному) описанию шумеризмов в старо-
вавилонском. Выделяются следующие основные семантические группы, охваченные
шумерским лексическим влиянием.
— Названия частей тела: kutallum ‛затылок, задняя часть’ < GÚ.TÁL [gutal], šassūrum
‛матка; богиня-мать’ < ŠÀ.TÙR [šagžur], šašallum ‛сухожилие’ < SA.SAL [sasal].
— Названия животных и растений: giršānum ‛лук порей’ < GA.RAŠ.SAG [garašsag],
gišimmarum ‛финиковая пальма’ < GIŠIMMAR [ĝešninbar], pakuttum ‛часть дерева’ <
PA.KUD [pakuř], saḫlûm ‛кресс-салат’ < ZÀ.HI.LI(.A) [zagḫilia], papparḫûm,
papparḫītum ‛портулак’ < BABBAR.HI [barbarḫi], suluppum ‛финик’ < ZÚ.LUM [zulum],
šaḫûm ‛свинья’ < ŠAH [saḫi], šamaškillum ‛вид луковичного растения’ < SUM.SIKIL
[šumsikil], šuttinnum ‛летучая мышь’ < SU.TIN [sundin], tarlugallum ‛курица’ <
DAR.LUGAL [darlugal].
— Ландшафт, явления природы, минералы: agûm ‛поток’ < A.GI
6.A [eĝea], appā-
rum ‛болото, камышовые заросли’ < AMBAR [anbar], apsûm ‛подземные воды’ <
ABZU [abzu], ušallum ‛луг’ < Ú.SAL [usal], ušûm ‛диорит’ < ESI [esu], zagidrûm ‛вид
ляпис-лазури’ < ZA.GÌN.DURU
5 [zaginduru].
— Сельскохозяйственные термины: aldûm ‛зерновой запас’ < AL.DÙ [alřu], karûm
‛груда зерна’ < GUR
7 [kura], kirûm ‛сад’ < KIRI 6 [kere], ugārum ‛луг, поле’ < A.GÀR
[ugar], zûm ‛пальмовое волокно’ < ZÚ [zu].
— Обозначения предметов домашнего обихода: assammum ‛чаша’ < AN.ZA.AM
[anzam], laḫtanum ‛чан’ < LAHTAN [laḫtan], piš/sannum ‛ящик’ < PISAN [bisiĝ], šus/šippum
‛полотенце’ < ŠU.SU.UB [šusib], tukkannum ‛кожаный мешок’ < DÙG.GAN [duggan].
— Строительство и архитектура: edakkum ‛крыло здания’ < É.DA [edag], gušūrum
‛балка’ < GIŠ.ÙR [ĝešur], igārum ‛стена’ < É.GAR
8 [igar], kisallum ‛двор’ < KISAL
[kažal], kisûm ‛стена’ < KI.SÁ [kiža], šu/alḫûm ‛внешняя городская стена’ < ŠUL.HI
[sulḫi], temmēnum ‛фундамент’ < TEMEN [temen], ūrum ‛крыша’ < ÙR [ur].
— Профессии, социальные термины: atkuppum ‛изготовитель изделий из тростни-
ка’ < AD.KID [adgeb], išparum ‛ткач’ < UŠ.BAR [ĝesbar], itinnum ‛строитель’ < ŠITIM
[šidim], kuttimmum ‛ювелир’ < KÙ.DÍM [kugdim], malāḫum ‛лодочник’ < MÁ.LAH
4
[malaḫ], nuḫatimmum ‛повар’ < MUHALDIM [muḫaldim], parkullum ‛резчик печатей’ <
BUR.GUL [barugul], šabsūtum ‛повитуха’ < ŠÀ.ZU [šagzu], šamallûm ‛помощник тор-
гового агента’ < ŠAMÁN.LÁ [samanla], šusikkum ‛живодер’ < SU.SI.IG [susig], taḫḫum
‛работник, выставленный на замену’ < TAH [daḫ], tappûm ‛товарищ, партнер’ <
TAB.BA [taba], ummiānum ‛ремесленник, мастер; кредитор’ < UM.MI.A [umia],
usandûm < MUŠEN.DÙ [mušenřu] ‛птицелов’, utûm ‛привратник’ < NI.DU
8 [nedu].
— Экономика, хозяйство и торговля: ganīnum ‛склад’ < GÁ.NUN [ĝanin], ibbûm
‛убыток’ < IM.BA [imba], ibissûm id. < I.BÍ.ZA [abiza], ibrûm ‛вид торгового докумен-
та’ < ÍB.RA [ibra], iškarum ‛рабочее задание’ < ÉŠ.GÀR [ešgar], kārum ‛пристань, тор-
говый порт’ < KAR [kar], nikkassum ‛счет’ < NÍG.ŠID [niĝkaz].

Аккадский язык 174
— Политика и администрация: ekallum ‛дворец’ < É.GAL [egal], išš(i)akkum ‛пра-
витель города или области’ < ÉNSI [ensiag], g/kabaraḫḫum ‛паника, беспорядок’ <
GABA.RAH [gabaraḫ], palûm ‛царствование’ < BALA [bala], s/šukkallum ‛высоко-
поставленный чиновник’ < SUKKAL [sukkal], šatammum ‛чиновник’ < ŠÀ.TAM
[šagtam], šukūsum ‛земельный надел’ < ŠUKU [šukuř], zabardabbum ‛чиновник’ <
ZABAR.DAB [zabardab].
— Религия и культ: abarakkum ‛храмовый служащий’ < AGRIG [abarig], asakkum
‛табу’ < AZAG [azag], gagûm ‛монастырь (место обитания жриц)’ < GÁ.GI
4.A [ĝagia],
ikkibum ‛табу’ < NÍG.GIG [niĝgeg], kalûm ‛жрец’ < GALA [gula], melemmū ‛божест-
венное сияние’ < ME.LÁM [melim], parakkum ‛святилище’ < BARAG [parag], šangûm
(ša(g)gûm) ‛тип жреца’ < ŠANGA [saĝa], šurinnum ‛божественный штандарт’ <
ŠU.NIR [šurin], šugi/unûm ‛ежедневное жертвоприношение’ < ŠU.GI.NA [šugena],
utukkum ‛злой дух’ < UDUG [odug].
— Varia: agûm ‛венец, тиара’ < AGA [aga], burum ‛мера площади’ < BÙR [buru],
egirrûm ‛высказывание’ < INIM.GAR [enimĝara], isinnum ‛праздник’ < EZEN [izen],
māšum (maš(š)ûm) ‛близнец’ < MAŠ [maš], narûm ‛стела’ < NA
(4).RÚ.A [nařua],
paršīgum ‛тюрбан’ < BAR.SI [barsig], pars/šiktum ‛мера сыпучих тел’ < BA.RÍ.GA
[banřig], sammûm ‛лира’ < ZÀ.MÍ [zagmin], santakkum ‛треугольник; клин (в клинопи-
си)’ < SAG.DÙ [saĝřuag], saparrum ‛сеть’ < SA.PÀR [sabar], šār ‛тридцать шесть ты-
сяч’ < ŠÁR [šar], unnedukkum ‛письмо’ < Ù.NE.DUG
4 [oneadug], uršānum ‛герой’ <
UR.SAG [ursaĝ], uskārum ‛полумесяц’ < U
4.SAKAR [odsaḫar].
Cреди редких примеров несубстантивных лексем можно отметить uddakam ‛целый
день’ < UD.DA.KAM, gana ‛давай’ < GA.NA [gana], ruššûm ‛красный’ < HUŠ [ḫus].
Отмечаются обратные заимствования (аккадский > шумерский > аккадский):
b/pelludûm ‛культовые предписания, ритуалы’ < PI.LU
5.DA [beluda] (предположи-
тельно < аккад. bēlūtum ‛господство’), šigārum ‛засов’ < шум. SI.GAR [siĝar] (вероят-
но < аккад. sekērum ‛запирать’ < прасем. *skr id.), šakirûm ‛белена’ < шум. ŠAKIR
[šakira] (вероятно < аккад. šakārum ‛опьяняться’ < прасем. *škr id.).
Шумерский язык оказал существенное влияние на формирование аккадской идио-
матики. Известны примеры калькирования А.я. шумерских идиом, например A.ŠÀ È
|| eḳlam šūṣûm ‛вывести поле’ = ‛взять поле в аренду’, ENIM.MA TUŠ || ana awātim
wašābum ‛к слову сесть’ = ‛слушаться’, KI.BI GI
4 || ana ašrīšu turrum ‛на место свое
вернуть’ = ‛восстановить’. Кроме того, некоторые способы образования фразеологи-
ческих сочетаний заимствуются как прием и становятся широко употребительными и
продуктивными, например, шум. NAM
префикс абстрактных имен + ОСНОВА + AK ‛делать’ ||
аккад. ОСНОВА + ūtam
суффикс абстрактных имен + epēšum ‛заниматься чем-то’ (šarrūtam
epēšum ‛царствовать’).
Первые заимствования из з а п а д н о с е м и т с к и х языков отмечаются в ста-
ровавилонских текстах из Мари (в скобках приведены сопоставимые древнееврей-
ские формы): gayyum ‛группа людей’ (др.-евр. gōy), ḫamḳum ‛долина’ (др.-евр. âēmäḳ),
ḫaṣārum ‛загон’ (др.-евр. ḥāṣēr), naḫālum ‛отдавать во владение’, niḫlatum ‛доля’
(др.-евр. nḥl, naḥălā), sadādum ‛совершать набег’ (др.-евр. šdd). Cогласно М. Штреку,
общее количество таких слов не превышает cотни, т. е. удельный вес их в огромном
корпусе старовавилонских документов из Мари очень мал. Примечательно целиком
заимствованное словосочетание ḫayram ḳatālum ‛зарезать осла’ (ср. др.-евр. âayir,
ḳṭl), описывающее церемонию заключения мирного договора.
Несмотря на присутствие западных семитов в основном месопотамском ареале
старовавилонского периода и важную роль, которую они играли в политической

Л.Е. Коган, C.В. Лёзов. Aккадский язык 175
жизни этого региона, в А.я. не появилось сколько-нибудь значительного количества
западносемитских заимствований; возможные исключения типа malākum ‛посланник’
(др.-евр. malàāk), ṣūrum ‛скала’ (др.-евр. ṣūr), sawû ‛равнина’ (др.-евр. šāwǟ) носят ок-
казиональный характер (относительно широкое распространение получил лишь ко-
рень špṭ ‛править’, ср. др.-евр. špṭ, угар. upṭ). Во второй половине II тыс. до н. э. нема-
лое количество западносемитских слов обнаруживается в аккадских текстах сирий-
ского ареала (Алалах, Эмар, Угарит и др.).
С рубежа II и I тыс. до н. э. в ассирийских и вавилонских документах отмечаются
а р а м е и з м ы, количество и частотность которых постепенно возрастает (хроно-
логически первый пример — madbaru ‛степь’ — восходит к царствованию Тиглатпа-
ласара I). Согласно В. фон Зодену, общее число арамеизмов в А.я. превышает 150;
ими затронуты различные семантические группы, часто связанные с повседневной
жизнью, хозяйством и т. п. (в качестве этимонов приводятся сопоставимые формы
среднеарамейских диалектов): durāàu ‛локоть, голень’ (н.-асс.) < dərāâā; galālu
‛камень’ (н.-вав., п.-вав., мл.-вав.) < gəlālā; gariṣtu ‛каравай’ (н.-асс., н.-вав.) < gəriṣtā;
gadû ‛козленок’ (н.-вав.) < gadyā; gubbu ‛колодец’ (н.-асс., н.-вав.) < gubbā; gubnatu
‛сыр’ (п.-вав.) < gubnā; ḳarābu ‛битва’ (н.-асс., мл.-вав.) < ḳərābā; magallatu ‛пер-
гаментный свиток’ (мл.-вав., п.-вав.) < məgallətā; mandētu ‛сведения, информация’
(н.-вав.) < mandəâā; raàsu (reàsu, rāšu) ‛вождь халдейского племени’ (н.-асс., н.-вав.,
мл.-вав.) < rēšā; rašûtu ‛долг’ (н.-вав.) < rəšūtā; sāgittu ‛жрица’ (н.-вав.) < səgēd
‛кланяться, поклоняться богу’;
samādiru ‛вид растения’ (н.-асс.) < səmādar; sapīnatu
‛корабль’ (н.-асс., н.-вав.) < səpintā; ṣāpītu ‛сторожевая башня’ (н.-вав., мл.-вав.) <
ṣəpē ‛смотреть, наблюдать’; tamīmu (п.-вав.) ‛целый, без изъяна’ < təmīmā; ziḳḳu ‛мех
для вина’ (н.-асс.) < zīḳā. Среди арамейских заимствований встречается немало гла-
голов, хорошо интегрированных в морфологическую систему А.я.: ḫalābu ‛доить’
(н.-асс.) < ḥălab; galû ‛уходить в изгнание’, šuglû ‛изгонять’ (н.-асс., н.-вав.) < gəlē,
haglē; ḳubbulu ‛принимать’ (н.-вав.) < ḳabbēl; radāpu ‛преследовать’ (н.-асс., н.-вав.) <
rədap; sêdu ‛помогать’ (н.-вав., п.-вав.) < səâad; sepēru ‛писать алфавитным письмом
(по-арамейски)’, sipru ‛документ, записанный алфавитным письмом’, sēpiru (или se-
pīru) ‛писец, пишущий алфавитным письмом’ (н.-вав.) < səpar, siprā, sāpərā (или
səpīrā). Среди арамеизмов отмечаются служебные слова: lalēnu ‛сверху’ (н.-вав.) < ləâēl.
Из р а н н е а р а б с к и х диалектов Северной Аравии в поздние периоды исто-
рии А.я. были заимствованы термины для половозрастных категорий верблюдов:
ibilu < àibil-, (a)nāḳatu < nāḳat-, вероятно также gammalu < Ŝamal- и bakru < bakr-. См.
также aàlu ‛племенной союз’ (об арабских племенах в новоассирийских царских над-
писях), вероятно < араб.
àahl-.
Cреди заимствований из несемитских языков выделяются хурритизмы. В
текстах середины II тыс. до н. э., происходящих из периферийных ареалов (Угарит,
Алалах и особенно Нузи), отмечаются десятки слов, которые принято квалифициро-
вать как заимствования из хурритского, однако следует учитывать, что немногочис-
ленность дошедших до нас текстов на этом языке чаще всего препятствует установ-
лению убедительных хурритских этимологий. Среди бесспорных хурритизмов мож-
но упомянуть aḫrušḫu ‛курильница’ (ст.-вав., ср.-вав. Алалах, Богазкёй) < aḫrušḫi
(< aḫ(a)ri ‛курение, благовоние’); attaššiḫḫu ‛относящийся к наследству’ (Нузи) <
аttašši ‛наследство’ (< attai ‛отец’); awiru ‛вид поля’ (Нузи) < awari; ḫiyaruḫḫe ‛золо-
той’ (ср.-вав. Алалах) < ḫiyaruḫḫe (< ḫiyari ‛золото’); papaḫḫu ‛восток’ (Нузи) < pabanḫi
(< pabani ‛гора’); šuratḫu ‛название дерева’ (Нузи, мл.-вав.) < šuratḫi. В текстах из

Аккадский язык 176
Нузи встречаются сложные глаголы, состоящие из аккад. epēšu ‛делать’ и хурритско-
го компонента, передающего основное лексическое значение: akukarumma epēšu
‛выкупать’ (хур. ag- ‛вести’), emanamumma epēšu ‛возместить в десятикратном раз-
мере’ (хур. eman ‛десять’). Кроме того, отмечаются обратные заимствования с аккад-
ской основой и хурритскими аффиксами: ḫalzuḫlu ‛глава округа’ (ср.-асс., Нузи,
Амарна, Алалах), ср. аккад. ḫalṣu ‛округ’; puḫugarru ‛замена’ (Нузи) < puḫugari, ср.
аккад. pūḫu ‛замена’. Отдельные хурритизмы несомненно присутствуют в неперифе-
рийных аккадских текстах середины II тыс. до н. э., а также более ранних и более
поздних периодов: šinaḫilu ‛второй (по рангу или качеству)’ (ст.-асс.) < *šinaḫḫella
(< šini ‛два’), возможно gurpisu ‛вид доспеха’ (старовавилонский Мари и далее до но-
вовавилонского) < gurbiši, ḫurādu ‛воин’ (ср.-асс., ср.-вав.) < ḫuradi, sariam ‛панцирь’
(средневавилонский и далее до новоассирийского и нововавилонского) < šariyanni.
Некоторые термины, засвидетельствованные в средневавилонских текстах, при-
нято считать к а с с и т с к и м и по происхождению: akkamdaš ‛спица (колеса)’,
alzibadar ‛масть лошади’, lagaštakkaš id., karimgaldu ‛колчан’, sakrumaš ‛военачальник’.
Первые и н д о и р а н с к и е заимствования восходят к середине II тыс. до н. э.
и связаны с языком миттанийских ариев: babrunnu ‛масть лошади’ (ср. др.-инд.
babhrú- ‛красно-коричневый’), mariannu ‛колесничий’ (ср. др.-инд. márya- ‛молодой
человек’; данная этимология оспаривается рядом исследователей), magannu ‛дар’ (ср.
др.-инд. maghá-), susānu ‛тренер лошадей’ (ср. др.-инд. aśvá-sani-). Индоиранское
происхождение имеет, по-видимому, обозначение верблюда-бактриана udru, зафик-
сированное с конца новоассирийского периода (ср. др.-инд. úṣṭra-, авест. uštrō).
В поздневавилонских памятниках встречаютcя заимствования из д р е в н е-
иранских языков: aḫšadrapannu ‛сатрап’ < xšaça-pāvan-; appadānu ‛вид зда-
ния’ <
appadāna-; aštabarru ‛воин-копьеносец’ < *rštibara-; dašari ‛дворец’ < tačara-;
dātu ‛закон’ < dāta-; iprasakku ‛чиновник’ < *frasaka-; magušu ‛жрец’ < maguš; pardēsu
‛сад’ < *pari-daiza-; patiprāsu ‛палач’ < мид. *patifrāsa- ‛наказующий’. Согласно
В. фон Зодену, поздневавилонский глагол kanāzu ‛складировать’ произведен напря-
мую от др.-перс. *ganza- ‛хранилище’, однако более вероятным кажется опосредо-
ванное заимствование через арамейский.
Заимствования из других языков (египетского, эламского, греческого) исчисляют-
ся единицами: nābum ‛бог’ < элам. nap; namsuḫu ‛крокодил’ (мл.-вав.) < егип. nç
mzḥ-w; поздн.-вав. istatirru ‛статер (монета)’ < греч. στατήρ.
2.7.0. О диалектном составе А.я. см. 1.2.1.
ЛИТЕРАТУРА
Дьяконов И.М. Аккадский язык // Языки
Азии и Африки. M., 1991, т. IV (1).
Каплан Г.Х. Очерк грамматики аккадского
языка. СПб., 2006.
Липин Л.А. Аккадский язык. М., 1964.
Buccellati G. A Structural Grammar of Baby-
lonian. Wiesbaden, 1996.
Deutscher G. Syntactic Change in Akkadian:
The Evolution of Sentential Complementation.
Oxford, 2000.
Diakonoff I.M. Proto-Afrasian and Old Ak-
kadian. A Study in Historical Phonetics. With contributions by O. Stolbova and A. Militarev.
Princeton, 1991–1992.
Edzard D.O. Die Stämme des altbabylonischen
Verbums in ihrem Oppositionssystem // Studies
in Honor of Benno Landsberger. Chicago, 1965.
Goetze A. The t-Form of the Old Babylonian
Verb // JAOS, 1936, vol. 56.
Goetze A. The Akkadian Dialects of the Old-
Babylonian Mathematical Texts // Mathematical
Cuneiform Texts. New Haven, 1945.
Goetze A. The Sibilants of Old Babylonian //
RA, 1958, t. 52.

Л.Е. Коган, C.В. Лёзов. Aккадский язык 177
Greenstein E. The Phonology of Akkadian
Syllable Structure // Afroasiatic Linguistics, 1984,
vol. 9, № 1.
Huehnergard J. On Verbless Clauses in Ak-
kadian // ZA, 1986, Bd. 76.
Huehnergard J. “Stative”, Predicative, Pseudo-
Verb // JNES, 1987, vol. 64.
Huehnergard J. A Grammar of Akkadian. At-
lanta, 1997.
Huehnergard J. izuzzum and itūlum // Ancient
Near Eastern Studies in Memory of Th. Jacob-
sen. Winona Lake, 2002.
Knudsen E.E. Spirantization of Velars in Ak-
kadian // Lišān mitḫurti. Festschrift Wolfram von
Soden. Kevelaer; Neukirchen-Vluyn, 1969.
Knudsen E.E. Stress in Akkadian // JCS, 1980,
vol. 32.
Knudsen E.E. Innovation in the Akkadian
Present // Orientalia Suecana, 1984–1986,
vols. 33–35.
Kogan L. Old Assyrian vs. Old Babylonian:
The Lexical Dimension // The Akkadian Language
in Its Semitic Context. Leiden, 2006.
Kouwenberg *.J.C. Gemination in the Akka-
dian Verb. Assen, 1997.
Kouwenberg *.J.C. Nouns as Verbs: the Ver-
bal Nature of the Akkadian Stative // Or., 2000,
vol. 69.
Kouwenberg *.J.C. Ventive, Dative and Alla-
tive in Old Babylonian // ZA, 2002, Bd. 92.
Kraus F.R. Nominalsätze in altbabylonischen
Briefen und der Stativ. Amsterdam, 1984.
Landsberger B. Die Eigenbegrifflichkeit der
Babylonischen Welt // Islamica, 1926, Bd. 2.
Lieberman S. The Sumerian Loanwords in
Old-Babylonian Akkadian. Missoula, 1977.
Loesov S. T-Perfect in Old Babylonian: The
Debate and a Thesis // Babel und Bibel, 2004,
vol. 1.
Loesov S. Akkadian Sentences about the Pre-
sent Time. I // Babel und Bibel, 2005, vol. 2.
Loesov S. Marginalia on the Akkadian Ventive //
Babel und Bibel, 2006, vol. 3.
Oppenheim A.L. Die mittels T-Infixes gebilde-
ten Aktionsarten des Altbabylonischen // WZKM,
1936, Bd. 42.
Pedersén O. Some Morphological Aspects of
Sumerian and Akkadian Linguistic Areas // Stud-
ies in Honor of Å.W. Sjöberg. Philadelphia,
1989.
Poebel A. Studies in Akkadian Grammar. Chi-
cago, 1939. Reiner E. A Linguistic Analysis of Akkadian.
The Hague, 1966.
Soden W., von. Der hymnisch-epische Dialekt
des Akkadischen // ZA, 1932, Bd. 40; 1933,
Bd. 41.
Soden W., von. Aramäische Wörter in neuass-
irischen und neu- und spätbabylonischen Texten.
Ein Vorbericht. I–III // Or., 1966, vol. 35; 1968,
vol. 37; 1977, vol. 46.
Soden W., von. Untersuchungen zur Babyloni-
sche Metrik I–II // ZA, 1981, Bd. 71; 1984,
Bd. 74.
Soden W., von. Grundriss der Akkadischen
Grammatik. Roma, 1995.
Sommerfeld W. Bemerkungen zur Dialektglie-
derung Altakkadisch, Assyrisch und Babylo-
nisch // Festschrift für B. Kienast. Münster, 2003.
Streck M.P. Zahl und Zeit. Grammatik der
Numeralia und des Vebalsystems im Spätbaby-
lonischen. Groningen, 1995.
Streck M.P. The Tense Systems in the Sumer-
ian-Akkadian Linguistic Area // ASJ, 1998, vol. 20.
Streck M.P. Das “Perfekt” iptaras im Altbaby-
lonischen der Hammurapi-Briefe // Tempus und
Aspekt in den semitischen Sprachen. Wiesbaden,
1999.
Streck M.P. Das amurritische Onomastikon
der altbabylonischen Zeit. Münster, 2000.
Streck M.P. Die Nominalformen maPRaS(t),
maPRāS und maPRiS(t) im Akkadischen // Neue
Beiträge zur Semitistik. Wiesbaden, 2002.
Westenholz A. Some Notes on the Orthography
and Grammar of the Recently Published Texts
from Mari // BiOr., 1978, vol. 35.
Westenholz A. The Phoneme /o/ in Akkadian //
ZA, 1991, Bd. 81.
Whiting R.M. The R Stem(s) in Akkadian //
Or., 1981, vol. 50.
Whiting R.M. Old Babylonian Letters from
Tell-Asmar. Chicago, 1987.

Cловари
Soden W., von. Akkadisches Handwörterbuch.
Wiesbaden, 1965–1981.
The Assyrian Dictionary of the University of
Chicago. Chicago, 1956–.

Сокращения названий ис-
точников
A. — Архивные номера документов из Мари.
AbB — Altbabylonische Briefe in Umschrift
und Übersetzung. Leiden, 1964 ff., Bd. 1–14.

Аккадский язык 178
ABL — Harper R.F. Assyrian and Babylonian
Letters. Chicago, 1892–1914.
AbPh — Ungnad A. Altbabylonische Briefe aus
dem Museum zu Philadelphia. Stuttgart, 1920.
ARMT — Archives royales de Mari, traduc-
tion. Paris, 1950ff.
AS 22 — Whiting R. Old Babylonian Letters
from Tell Asmar. Chicago, 1987.
Atr — Lambert W.G., Millard A.R. Atra-hasis:
the Babylonian Story of the Flood. Oxford, 1969.
Bab. — Babyloniaca: Études de philologie as-
syrobabylonienne. Paris, 1906–1937.
CH — Bergmann E. Codex Hammurapi. Tex-
tus primigenius. Roma, 1953.
CCT — Cuneiform Texts from Cappadocian
Tablets in the British Museum. London, 1921–
1975.
Gilgamesh — George A.R. The Babylonian
Gilgamesh Epic. Oxford, 2003. Köcher BAM — Köcher F. Die babylonisch-
assyrische Medizin in Texten und Untersuchun-
gen. Berlin, 1963ff.
KTS — Lewy J. Keilschrifttexte in den Anti-
ken-Museen zu Istanbul. Konstantinopel, 1926.
LE — Goetze A. The Laws of Eshnunna. New
Haven, 1956.
LH — Goetze A. Fifty Old Babylonian Letters
from Harmal. Sumer, 1958, vol. 14.
UET — Ur Excavations. Texts. London, 1928ff.
UM — архивный номер клинописных таб-
личек в Университетском музее, Университет
шт. Пенсильвания, Филадельфия (США).
YOS —Yale Oriental Series. Babylonian Texts.
New Haven, 1915ff.
VAB — Vorderasiatische Bibliothek. Leipzig,
1907ff.
VS — Vorderasiatische Schriftdenkmäler der
(Königlichen) Museen zu Berlin. Berlin, 1907ff.
Е.В. Маркина
СТАРОАККАДСКИЙ (САРГОНОВСКИЙ) ДИАЛЕКТ
1. Староаккадским диалектом (Ст.-аккад.д.) принято называть диалект аккадского
языка, отраженный в документах Саргоновского периода (ок. 2350–2170 гг. до н. э.).
Ст.-аккад.д. также называют саргоновским, по имени основателя династии Аккаде
Саргона Древнего. Названия на основных европейских языках: англ. Old Akkadian,
Sargonic Akkadian, нем. das Altakkadische, франц. le paléo-akkadien.
В работах первой половины XX в. термин «староаккадский» использовался как
общее обозначение древнейших ступеней развития аккадского языка в III тыс. до н. э.
и объединял, таким образом, самые ранние, досаргоновские языковые данные с дан-
ными эпохи династии Саргонидов и периода третьей династии Ура (2112–2002 гг.
до н. э.). Кроме того, на этом этапе истории ассириологии Ст.-аккад.д. рассматривал-
ся как непосредственный предок основных диалектов аккадского языка позднейших
периодов — вавилонского и ассирийского.
Новый этап в изучении Ст.-аккад.д. связан с именем И.Е. Гельба, основавшего се-
рию публикаций MAD (“Materials for the Assyrian Dictionary”). С 1952 по 1970 г. вы-
шло пять выпусков серии, включающих, помимо издания староаккадских текстов,
также первую специализированную грамматику диалекта, словарь и силлабарий. Как
и его предшественники, И.Е. Гельб объединял под общим названием «староаккад-
ский диалект» все письменные свидетельства аккадского языка, относящиеся к
III тыс. до н. э. В то же время им было введено внутреннее подразделение на три пе-
риода — досаргоновский (с древнейших времен до падения последнего правителя
старошумерского периода Лугальзагеси), саргоновский (цари династии Аккаде и по-
стаккадские правители) и период третьей династии Ура. Это подразделение в на-

РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК
ИНСТИТУТ ЯЗЫКОЗНАНИЯ













Семитские языки
Аккадский язык
Северозападносемитские

языки





Москва
2009

Издание осуществлено при финансовой поддержке
Российского гуманитарного научного фонда
(проект 07-04-16032)
Издание «Языки мира» основано В.Н. Ярцевой Редакционная коллегия:
А.Г. Белова, Л.Е. Коган, С.В. Лёзов, О.И. Романова
Группа «Языки мира»:
А.А. Кибрик, Ю.Б. Коряков, Ю.В. Мазурова, Е.Б. Маркус,
Н.В. Рогова, О.И. Романова

Языки мира: Семитские языки. Аккадский язык. Северозападносемитские языки / РАН.
Институт языкознания. Ред. колл.: А.Г. Белова, Л.Е. Коган, С.В. Лёзов, О.И. Романова ― М.:
Academia, 2009. ― 832 с.
Книга подготовлена в рамках многотомного энциклопедического издания «Языки мира»,
которое создается в Институте языкознания РАН. Это первый из двух выпусков, посвященных
описанию семитских языков. В книге представлена общая статья о семитских языках, а также
описания отдельных семитских языков: аккадского (с самостоятельными статьями о староас-
сирийском и саргоновском диалектах) и северозападносемитских языков (угаритский, фини-
кийский, древнееврейский, современный иврит, имперский арамейский, иудейско-палестинский
арамейский, классический сирийский, классический мандейский, язык Маалулы, туройо и но-
вомандейский язык). Кроме того, в настоящий выпуск включены статьи о ханаанейских и ара-
мейских языках как о группах, а также сводное описание северозападных новоарамейских язы-
ков. Статьи написаны в соответствии с единой типологически ориентированной схемой, которая
применяется во всех томах издания «Языки мира». Широкий типологический анализ семит-
ских языков предпринимается в отечественном языкознании впервые, как и столь полное описа-
ние этой языковой семьи, выполненное с единых методологических позиций. В виде приложе-
ния даны описание западносемитских систем письма и образцы западносемитских алфавитов,
а также языковые карты, которые отражают древнее и современное распространение семит-
ских языков. Книга представляет собой одновременно и фундаментальный труд, содержащий
научное описание языков, и издание с широким кругом адресатов, включающим лингвистов
различной специализации, историков, этнографов, преподавателей, студентов и аспирантов, а
также всех интересующихся семитскими языками и современным состоянием семитологии.

ISB

Languages of the World: The Semitic Languages. Akkadian. Northwest Semitic. Anna Belova,
Leonid Kogan, Sergei Loesov, Olga Romanova (eds.)― Moscow: Academia, 2009. ― 832 pp.
This book continues the encyclopedic multi-volume series “Languages of the World”, which is
being prepared at the Institute of Linguistics, Russian Academy of Sciences. This is the first part of
the two-volume set dealing with Semitic languages. It comprises a general survey of the Semitic lan-
guage family, as well as descriptions of individual Semitic languages: Akkadian (with separate arti-
cles on Old Assyrian and Sargonic) and the Northwest Semitic languages (Ugaritic, Phoenician, An-
cient and Modern Hebrew, Imperial Aramaic, Jewish Palestinian Aramaic, Classical Syriac, Classical
Mandaic, Neo-Aramaic of Maalula, Turoyo, and Modern Mandaic). Also included are general sur-
veys of Aramaic and Canaanite, as well as a summary description of Modern Northeast Aramaic.
Each essay follows the typologically oriented template maintained throughout the Languages of the
World series. This volume concludes with several appendices: a concise history of Northwest Semitic
alphabets (with samples) and a set of maps illustrating the ancient and modern spread of the Semitic
languages. This volume is intended to be both a fundamental linguistic study and a reference source.
It is addressed to a wide audience of linguists from various fields, historians, cultural anthropologists,
teachers and students, and anyone interested in Semitic studies.

© Институт языкознания РАН, 2009 г.

СОДЕРЖАНИЕ
Об издании «Языки мира» ...................................................................................................7
Предисловие ..........................................................................................................................9

Л.Е. Коган. Семитские языки ............................................................................................15
Аккадский язык
Л.Е. Коган, С.В. Лёзов. Аккадский язык .........................................................................113
Е.В. Маркина. Староаккадский (саргоновский) диалект...............................................178
Л.Е. Коган. Староассирийский диалект ..........................................................................195
С
ЕВЕРОЗАПАДНОСЕМИТСКИЕ ЯЗЫКИ
Л.Е. Коган. Угаритский язык ...........................................................................................205
Ханаанейские языки
Л.Е. Коган. Ханаанейские языки .....................................................................................239
А.К. Лявданский. Финикийский язык..............................................................................278
Л.Е. Коган, С.В. Лёзов. Древнееврейский язык .............................................................296
Л.М. Дрейер. Современный иврит ...................................................................................375
Арамейские языки
С.В. Лёзов. Арамейские языки.........................................................................................414
С.В. Лёзов. Имперский арамейский язык .......................................................................496
А.В. Немировская. Иудейско-палестинский арамейский язык .....................................531
С.В. Лёзов. Классический сирийский язык.....................................................................562
А.В. Немировская. Классический мандейский язык ......................................................626
А.К. Лявданский. Новоарамейские языки .......................................................................660
А.К. Лявданский. Новомандейский язык ........................................................................693
Л.Е. Коган, С. В. Лёзов. Маалулы язык...........................................................................705
Л.Е. Коган, С.В. Лёзов. Туройо ........................................................................................751

Глоссарий грамматических терминов.............................................................................806
Принятая нотация и сокращения .....................................................................................806

Приложение I: А.К. Лявданский. Происхождение и ранние этапы
развития западносемитского алфавита .....................................................................811
Образцы западносемитских алфавитов ..........................................................................818
П р и л о ж е н и е II: Типовые схемы статей ...................................................................822
Карты семитских языков ..................................................................................................824

CONTENTS
About the publication “Languages of the World” ..................................................................7
Preface ....................................................................................................................................9

L.E. Kogan. The Semitic languages ......................................................................................15
Akkadian
L.E. Kogan, S.V. Loesov. Akkadian ....................................................................................113
E.V. Markina. Old Akkadian (Sargonic) ............................................................................178
L.E. Kogan. Old Assyrian ...................................................................................................195

ORTHWEST SEMITIC
L.E. Kogan. Ugaritic ...........................................................................................................205
The Canaanite languages
L.E. Kogan. The Canaanite languages ................................................................................239
A.K. Lyavdansky. Phoenician ..............................................................................................278
L.E. Kogan, S.V. Loesov. Ancient Hebrew .........................................................................296
L.M. Dreyer. Modern Hebrew ............................................................................................375
The Aramaic languages
S.V. Loesov. The Aramaic languages ..................................................................................414
S.V. Loesov. Official Aramaic.............................................................................................496
A.V. emirovskaya. Jewish Palestinian Aramaic................................................................531
S.V. Loesov. Classical Syriac ..............................................................................................562
A.V. emirovskaya. Classical Mandaic ..............................................................................626
A.K. Lyavdansky. The Neo-Aramaic languages..................................................................660
A.K. Lyavdansky. Neo-Mandaic..........................................................................................693
L.E. Kogan, S.V. Loesov. Neo-Aramaic of Maalula ...........................................................705
L.E. Kogan, S.V. Loesov. Turoyo........................................................................................751

Glossary of linguistic terms ................................................................................................806
Notation and abbreviations. ................................................................................................806

Appendix I: A.K. Lyavdansky. The origin and early development
of the West Semitic alphabets .......................................................................................811
Samples of the West Semitic alphabets ..............................................................................818
A p p e n d i x II: Templates ................................................................................................822
Maps of the Semitic languages ...........................................................................................824
X