Лев Троцкий. - Сталин. Том 1. (1939 г.)

Формат документа: pdf
Размер документа: 1.55 Мб




Прямая ссылка будет доступна
примерно через: 45 сек.




Теги: Летописцы революции.
  • Сообщить о нарушении / Abuse
    Все документы на сайте взяты из открытых источников, которые размещаются пользователями. Приносим свои глубочайшие извинения, если Ваш документ был опубликован без Вашего на то согласия.

Лев Давидович Троцкий
Сталин. Том I


текст предоставлен правообладателем
http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=177741
Л. Троцкий. Сталин. Том 1:

Аннотация
Сколько бы ни издали еще книг об Иосифе
Виссарионыче – все они будут вызывать споры и
обвинения в необъективности. Такой он был человек
(a может, и не человек, нелюдь или монстр?). Однако
мемуары Льва Троцкого занимают особое место среди
огромного количества книг о Сталине. Прежде всего
потому, что, в отличие от других авторов, Лев Давидович
много лет знал его лично и был непосредственным
участником описываемых событий. Неумолимый и
надежный как ледоруб принцип «нет человека – нет
проблемы» не позволил Троцкому дописать книгу до
конца, но даже то, что удалось опубликовать, вызвало
потрясение и у сторонников Сталина, и у е ярых
противников. Почему? Да потому, что и те, и другие
прекрасно понимают: товарищ Станин все еще с нами!
В первом томе воспоминаний Троцкого описывается
период до 1917 года, в который Иосиф Джугашвили-

Сталин (он же Коба) прошел большую часть своего
кровавого пути к власти.

Содержание ПРЕДИСЛОВИЕ 5 СЕМЬЯ И ШКОЛА 28 «ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЙ
РЕВОЛЮЦИОНЕР»
81 ПЕРВАЯ РЕВОЛЮЦИЯ 152 ПЕРИОД РЕАКЦИИ 223 НОВЫЙ ПОДЪЕМ 316 ВОЙНА И ССЫЛКА 399 1917 ГОД 451

Лев Троцкий
Сталин. Том 1

ПРЕДИСЛОВИЕ

Я с гораздо большей подробностью, как увидит чи-
татель, останавливался на формировании Сталина в
подготовительный период, чем на его политической
роли в настоящее время. Факты последнего периода
известны каждому грамотному человеку. Критику по-
литики Сталина я давал в разных работах. Цель этой
политической биографии – показать, каким образом
сформировалась такого рода личность, каким обра-
зом она завоевала и получила право на столь исклю-
чительную роль. Вот почему [интересны] жизнь и раз-
витие Сталина в тот период, когда о нем никто или по-
чти никто не знал. Автор занимается тщательным ана-
лизом отдельных, хотя и мелких, фактов и свидетель-
ских показаний. Наоборот, при переходе к последнему
периоду он ограничивается симфизическим изложе-
нием, предполагая факты, по крайней мере важней-
шие, известными читателю.
Критики, состоящие на службе Кремля, заявят и на
этот раз, как они заявляли по поводу «Истории рус-

ской революции», что отсутствие библиографических
ссылок делает невозможным проверку утверждения
автора. На самом деле библиографические ссылки
на сотни и тысячи русских газет, журналов, мемуа-
ров, сборников и пр. очень мало дали бы иностран-
ному критику или читателю, а только загромоздили
бы текст. Что касается русских критиков, то в их рас-
поряжении есть аппарат государственных архивов и
библиотек. Если бы в моих писаниях были бы факти-
ческие ошибки, неправильные цитаты, неправильное
использование материалов, то на это было бы указа-
но давным-давно. На самом деле я не знаю ни в од-
ной антитроцкистской литературе ни одного указания
на неправильное использование мною указанных ис-
точников. Этот факт, смею думать, дает серьезную га-
рантию и иностранному читателю.
В своей «Истории» я всячески устранял элемен-
ты мемуаров и опирался только на те данные, кото-
рые были опубликованы и потому подлежат проверке,
в том числе и на свои собственные показания, кото-
рые никем не были оспорены в прошлом. В этой био-
графии автор считает возможным отступить от этого
слишком сурового метода. Главная ткань повествова-
ния опирается и здесь на документы, мемуары и дру-
гие объективные источники. Но в тех случаях, где ни-
что не может заменить показания памяти самого авто-

ра, я считал себя вправе приводить те или другие эпи-
зоды, личные воспоминания, ясно оговаривая каждый
раз, что выступаю в данном случае не только как ав-
тор, но и как свидетель.
Автор следовал в этой биографии тому же методу,
какому он следовал в своей «Истории русской рево-
люции». Многочисленные противники признали, что
книга опирается на факты, сгруппированные научным
методом. Правда, обозреватель «New York Times» от-
верг книгу, как пристрастность. Но любая строка его
статьи показывает, что он возмущен русской рево-
люцией и переносит свое возмущение на ее истори-
ка. Это обычная аберрация у всякого рода либераль-
ных субъективистов, находящихся в разладе с ходом
классовой борьбы. Недовольные результатом истори-
ческого процесса, они осуждают тот научный анализ,
который обнаруживает неизбежность этого результа-
та.
Будут ли выводы автора признаны объективными –
все или часть их, в конце концов, не так существенно.
Гораздо важнее оценка методов. Здесь автор не опа-
сается критики. Он прошел через работу, опираясь на
факты и в полной солидарности с документами. Мо-
гут, разумеется, встретиться те или другие частичные,
второстепенные погрешности или ошибки. Но чего в
этой работе никто не найдет, это недобросовестного

отношения к фактам, игнорирования документов или
произвольных выводов, основанных только на лич-
ных пристрастиях. Автор не оставил в стороне ни од-
ного факта, документа, свидетельства, направленно-
го в пользу героя этой книги. Если внимательное, тща-
тельное и добросовестное собирание фактов, даже
мелких эпизодов, проверка свидетельских показаний
при помощи приемов исторической и биографической
критики, наконец, включение фактов личной жизни и
исторического процесса, – если все это не есть объ-
ективность, то остается спросить, в чем же собствен-
но она состоит? [Так как] источники сфабрикованы
Сталиным, критика источников относится не к техни-
ке писания, а к самому существу. Нельзя не подвер-
гая критике детальной всевозрастающей фальсифи-
кации подготовить читателя к пониманию таких явле-
ний, как московские процессы.
В известных кругах охотно говорят и пишут о моей
ненависти к Сталину, которая внушает мне мрачные
суждения и предсказания. Мне остается по этому по-
воду только пожимать плечами. Наши дороги так дав-
но и так далеко разошлись, и он в моих глазах явля-
ется в такой мере орудием чуждых мне и враждебных
исторических сил, что мои личные чувства по отноше-
нию к нему мало отличаются от чувств к Гитлеру или
к японскому Микадо. Что было личного, давно пере-

горело. Уже тот наблюдательный пункт, который я за-
нимал, не позволял мне отождествлять реальную че-
ловеческую фигуру с ее гигантской тенью на экране
бюрократии. Я считаю себя поэтому вправе сказать,
что никогда не возвышал Сталина в своем сознании
до чувства ненависти к нему.
Прежде, чем стать царем в Израиле, Давид в от-
рочестве пас овец. Это не подавило в нем богатых
духовных дарований, которые нашли себе в красотах
природы сильнейший стимул к развитию. Благодаря
искусной игре на арфе он был приглашен ко двору,
чтобы музыкой разгонять тоску Саула. Исключитель-
ная карьера Давида становится более понятной, ес-
ли принять во внимание, что почти все сыны полуко-
чевого израильского народа пасли овец и что искус-
ство управления людьми было в ту пору немногим
сложнее искусства управления стадами. С тех пор,
однако, общество сильно дифференцировалось, ди-
настии обособились и специализировались, так что
когда один из современных нам монархов увлекся, по
примеру царя Давида, некой Вирсавией из Бостона и,
вследствие парламентских условностей новой эпохи,
вынужден был покинуть трон, епископу Кентерберий-
скому, современному Самуилу, не пришлось искать
ему преемника среди пастухов: деликатный вопрос

разрешился в порядке династического автоматизма.
Со времени царя Давида человеческая история
знала немало ослепительных восхождений, не толь-
ко в древнем Риме, но и в новой Франции. Дело шло
в этих случаях почти исключительно о полководцах.
Доказав на поле брани свою способность командо-
вать вооруженными людьми, они тем увереннее по-
велевали затем безоружными массами. Это относит-
ся к Юлию Цезарю, как и к Наполеону. Правда, так на-
зываемый Наполеон ￿￿8

 8
 
-
ных дарований. Но он не был и простым выскочкой,
он был или считался племянником своего дяди, над
головой его летал прирученный орел; без этой симво-
лической птицы голова принца Луи-Наполеона стои-
ла немного.
Все его инстинкты и чувства перевешивала фан-
тастическая вера в свою звезду и преданность «на-
полеоновским идеям», бывшими руководящими иде-
ями его жизни. Человек страстный и вместе с тем пол-
ный самообладания (по выражению В. Гюго, голлан-
дец обуздывал в нем корсиканца), он с юности стре-
мился к одной заветной цели, уверенно и твердо рас-
чищая дорогу к ней и не стесняясь при этом в выбо-
ре средств: «Гармония между правительством и на-
родом существует в двух случаях: или народ управ-
ляется по воле одного, или один управляется по воле

народа. В первом случае это деспотизм, во втором –
свобода».
Он нанял пароход, организовал в Лондоне экспеди-
цию и, привлекши на свою сторону нескольких офи-
церов булонского гарнизона, 6 августа 1840 г. выса-
дился в Булони. Не ограничиваясь костюмом, шля-
пою и обычными знаками императорского достоин-
ства. Наполеон имел при себе прирученного орла, ко-
торый, выпущенный в определенный момент, должен
был парить над его головою. Но этот момент не на-
ступил, так как вторая попытка окончилась еще пла-
чевнее, чем первая.
Накануне мировой войны даже карьера Наполеона
￿￿ %
  $$8-
го. Демократия была прочно установлена, по крайней
мере в Европе, в Северной Америке и в Австралии.
Конституционная механика представительства каза-
лась единственно приемлемой для цивилизованного
человечества системой управления. А так как цивили-
зация продолжала расти и шириться, то будущность
демократии казалась несокрушимой. Многие и сейчас
еще живут в X￿b0$$

$  -
вела к диктатурам.
События в России нанесли первый удар этой исто-
рической концепции. На смену царизму после восьми-
месячного интермеццо демократического хаоса при-

шла диктатура большевиков. Но здесь дело шло об
одном из «эпизодов» революции, которая сама каза-
лась лишь продуктом отсталости России, воспроизве-
дение в XX веке тех конвульсий, которые Англия пере-
жила в середине XV￿ века, а Франция – в конце XV￿￿.
Ленин представлялся московским Кромвелем или Ро-
беспьером. Новое явление можно было, по крайней
мере, классифицировать, и в этом заключалось уте-
шение. Вера в незыблемость законов либеральной
демократии продолжала оставаться почти незатрону-
той.
Для Муссолини, как через 11 лет для Гитлера, не
так легко было найти историческую аналогию. В циви-
лизованных странах, прошедших через длительную
школу представительной системы, к власти подня-
лись таинственные незнакомцы, которые в юности за-
нимались почти столь же скромной работой, как Да-
вид или Исаия. За ними не числилось никаких воин-
ских подвигов. Они не возвестили миру никакой новой
идеи. За их спиной не стояла тень великого предка
в треуголке. Римская волчица не была прабабушкой
Муссолини. Свастика не есть фамильный герб Гитле-
ров, а только плагиат у египтян и индусов. Либераль-
но-демократическая мысль стоит беспомощно перед
загадкой фашизма. Но ни Муссолини, ни Гитлер не
похожи на гениев. Чем же объясняется их головокру-

жительный успех?
Мелкая буржуазия в нынешнюю эпоху вообще не
может выдвинуть ни оригинальных идей, ни самосто-
ятельных вождей. У Гитлера, как и у Муссолини, все
заимствовано и подражательно. Муссолини совер-
шал плагиат у большевиков. Гитлер подражал боль-
шевикам и Муссолини. Таким образом, вожди мел-
кой буржуазии, зависимые от крупного капитала, яв-
ляются по самому типу своему вождями второго клас-
са, как мелкая буржуазия, глядеть ли на нее свер-
ху или снизу, занимает всегда второе место. Одна-
ко в рамках исторических возможностей Муссолини
проявил огромную инициативу, изворотливость, цеп-
кость, изобретательство.
Муссолини и Гитлер начали свою борьбу в усло-
виях демократии. Они сталкивались лицом к лицу с
противниками. Они спорили на равных правах. Ниче-
го подобного не было в истории восхождения Стали-
на. Муссолини – это непрерывная импровизация на
открытой арене. Муссолини и его сподвижники подра-
жали большевикам, хотя и в прямо противоположном
направлении.
Гитлер всегда говорит о своей гениальности. Ста-
лин заставляет об этом говорить других. Сталин, как
и Гитлер, как и Муссолини являются по своей нрав-
ственной природе циниками . Они видят людей с их

низшей стороны. В этом их реализм. У Гитлера чер-
ты мономании и мессионизма. У Муссолини ничего,
кроме циничного эгоизма. Личная обида играла боль-
шую роль в развитии Гитлера, как и Муссолини. Гит-
лер оказался деклассирован. Евреи равнялись соци-
ал-демократам. Гитлер хотел подняться выше на этом
пути, создал себе теорию и ее держался.
Гитлер особенно настаивает на том, что только жи-
вое устное слово характеризует вождя. Никогда, по
его словам, статья не может повлиять на массы так,
как речь. Во всяком случае, не может создать постоян-
ной живой связи между вождем и его миллионами по-
следователей. Суждение Гитлера определяется, ве-
роятно, в значительной мере тем, что он не умеет пи-
сать. Маркс и Энгельс приобрели миллионы после-
дователей, не прибегая за всю свою жизнь к оратор-
скому искусству. Правда, им для приобретения влия-
ния понадобились многие годы. Искусство писателя,
в конце концов, выше, ибо оно позволяет соединять
глубину с высокой формой. Те политические деяте-
ли, которые были только ораторами, отличались все-
гда поверхностностью. Оратор не создает писателей.
Наоборот, великий писатель может вдохновить тыся-
чи ораторов. Но верно то, что для непосредственной
связи с массой необходима живая речь.

Новое время принесло новую политическую мо-
раль. Но, странное дело, красный ветер возвраща-
ет нас во многих отношениях к эпохе Возрождения,
или даже далеко превосходит ее по масштабу сво-
их жестокостей и зверств. Объявляются снова поли-
тические кондотьерии. Борьба за власть принимает
грандиозный характер. Уже при дворе римских импе-
раторов эпохи упадка были специалисты по ядам раз-
ного типа, яды, которые убивают на месте, убивают
медленно или которые лишают рассудка, не ускоряя
смерти. Агриппина, мать Нерона, пользовалась услу-
гами Локусты, женщины весьма искушенной в отрав-
лении. Ее услуги для поддержания порядка были так
велики, что ее называли инструментом Рекни, т. е.
орудием власти. Евнух по имени Халотус подавал го-
стям отравленные ею блюда и тут же пробовал их. До-
верие при римском дворе не было очень высоко, как
и в нынешнем Кремле. Предусмотрительная Агриппи-
на сумела заручиться соучастием придворного врача
Ксенофона, этот врач по особому понимал свои обя-
занности: чтоб вызвать у императора Клавдия, мужа
Агриппины и отчима Нерона, рвоту, он ввел ему в гор-
ло перышко, смоченное ядом.
«Хроники 15-го столетия, – говорит благочестивый
историк пап, Пастор, – полны необыкновенных появ-
лений и атмосферических возмущений, плохих уро-

жаев, землетрясений и эпидемий». Как и в эпоху Воз-
рождения, жизнь вовсе не окрашена одной краской
измен и коварства, отравлений и подлогов. Что харак-
теризовало эпоху Возрождения, это резкие контра-
сты «во всех областях хорошее и плохое оказывались
чрезвычайно спутанными в итальянских государствах
15-го столетия». Эпоха Возрождения характеризова-
лась исключительным развитием индивидуализма, но
число индивидов, которые могли позволять себе ин-
дивидуализм, было ограничено и часто сводилось к
одному лицу.
Эпоха Возрождения – 15-е столетие, точнее ска-
зать, вторая половина 15-го столетия и начало 16-
го. Когда во всех областях жизни происходили и об-
наруживались глубокие изменения, старые нормы от-
ношений и, тем самым, нормы морали изжили се-
бя. Новые нормы еще не установились. «Как раз во
второй половине 15-го столетия внимательному на-
блюдателю открывается ужасающая коррупция в по-
литических отношениях Италии… Искусство управ-
ления выродило систему клятвопреступлений и из-
мен, согласно которой считалось наивностью и глупо-
стью выполнение договоров; со всех сторон приходи-
лось бояться хитрости и насилия, подозрительность
и недоверие отравляли отношения между главами го-
сударств» (Пастор, «История пап»). Эту разрушитель-

ную систему усвоили себе великие сеньоры этой эпо-
хи: Франциск и Людовик Сфорта, Лоренцо Медичи,
Александр V￿ (Борджиа), Цезарь Борджиа и другие.
В военной области этот век был временем авантюри-
стов-полководцев, называвшихся кондотьерами. Пас-
тор пишет: «С ужасом выступало сатанинское зло-
радство Ерранте, который смеялся от удовольствия,
потирая свои руки, когда думал о хорошо охраняемых
в его тюрьмах пленниках, которых он оставлял в томи-
тельной неизвестности относительно предстоявшей
им судьбы». Это было в Риме, когда кардиналы писа-
ли порнографические комедии, а папы ставили их при
своем дворе. «Бесстыдным являлся также способ, в
каком государство пользовалось убийством, которое
было особенно в Венеции излюбленным методом из-
бавления от врагов, как внешних, так и внутренних.
Решение насчет убийств обсуждались и постановля-
лись в заседаниях правительственных советов». Фон-
тано писал: «В Италии ничто не имеет меньшей цены,
чем человеческая жизнь».
«Из этих условий вырастали зловещие фигуры, ко-
торые соединяли с самой изысканной культурой пре-
ступную дерзость, злобную хитрость и презрение ко
всем моральным законам. Люди, типом которых явля-
ется Николай Макиавелли» (Пастор). Официальная
средневековая мораль покорности и смирения смени-

лась честолюбием и славолюбием. «Неограниченный
индивидуализм, которому столь сильно благоприят-
ствовало ложное Возрождение, породил кроме сла-
волюбия много других гибельных пороков, именно:
расточительность, роскошь, игру (азарт), жажду ме-
сти, ложь и подлог, безнравственность, преступление
и человекоубийства, религиозные безразличия, неве-
рие и суеверие» (Пастор). К числу этих отталкиваю-
щих характеров Пастор относит Сигизмунда Малате-
ста и, до известной степени, Цезаря Борджиа. «Ужас-
ная безнравственность семьи Борджиа ни в каком
случае не была изолированным явлением; почти все
дворяне Италии жили подобным же образом… До-
машние жестокости, казалось, не имели конца… За-
конные и незаконные принцы бежали, покидали двор,
но и в других странах они находились под угрозой спе-
циально подосланных убийц».
Цезарь Борджиа: авантюрист, полководец, государ-
ственный человек, кардинал-расстрига, сын римского
папы. В борьбе с другими авантюристами-кондотье-
рами Цезарь Борджиа выходил в большинстве случа-
ев победителем. «Но, – говорит Британская энцикло-
педия, – он не был несомненно гениальным челове-
ком, как в течение многого времени воображали, и его
успехи были обязаны, главным образом, поддержке
папского престола; как только его отец умер, его ка-

рьера пришла к концу и он не мог больше играть вид-
ной роли в делах Италии. Его падение показывает, на
каком нездоровом фундаменте была воздвигнута его
система».
Многое из того, что приписывали Цезарю Борджиа
и его сестре Лукреции, несомненно или почти несо-
мненно ложно. Имена их до известной степени ста-
ли собирательными. Но, разумеется, народная мол-
ва, как и догадки хронистов и историков, не случайно
приписывали преступления именно этим людям. Ко-
гда незримая Лукреция Борджиа отравляет за ужином
своих врагов и появляется к моменту их смерти, она
говорит у Гюго: «Вы не ожидали этого, черт возьми,
мне кажется, что я отомщаю, что вы скажете на это,
господа? Кто из вас понимает людей мести? Ведь это
не плохо, я думаю! А, что вы думаете об этом для жен-
щины!»
Цезарь Борджиа, несмотря на то, что имя его сде-
лалось синонимом вероломства и кровожадной же-
стокости, не может считаться чудовищным исключе-
нием в среде феодальных властителей XV столетия
не только одной Италии, но и Европы вообще. «Каж-
дый понимает, – говорит Макиавелли, давший иде-
альный портрет Цезаря Борджиа в своем знаменитом
произведении „О государстве“, – сколь похвально для
государства сохранять верность, действовать прав-

диво, без коварства, но опыт нашего времени убежда-
ет нас, что только тем государям удается совершать
великие дела, которые не хранят своего слова, кото-
рые умеют обмануть других и победить доверившихся
их „честности“. Но никто не обнаружил такую неумо-
лимую последовательность и стойкость в достижении
своих целей, такое полное отсутствие совести и без-
различие к злодеяниям вместе с демонским созна-
нием своего превосходства и призвания властвовать,
как Цезарь Борджиа».
Сопоставление с Борджиа и другими фигурами
Возрождения надо все-таки ограничить. Борджиа,
Борза, Медичи были яркими личностями, в которых
сочетались противоречия: честолюбие и беззабот-
ность, легкомыслие и беспощадность, свирепость и
великодушие. На всем Ренессансе лежат редкие чер-
ты. Это был период пробуждения новой индивидуаль-
ности в слое молодой буржуазной интеллигенции и
бюрократии. С того времени много воды утекло. Бур-
жуазное общество постарело. Оно прошло через пе-
риод массовых организаций, связанных внутренней
дисциплиной.
Чтоб быть похожим на сверхчеловека эпохи Воз-
рождения, Сталину не хватает красок, личности, раз-
маха, соображения, капризного великодушия. В ран-
ней молодости, после того как он оказался вынужден

покинуть семинарию за неуспешность, он одно время
служил в тифлисской обсерватории бухгалтером. Хо-
рошо ли он вел приходно-расходные книги обсерва-
тории, осталось неизвестным. Но бухгалтерский рас-
чет он внес в политику и в свои отношения к людям.
Его честолюбие, как и его ненависть, подчинены стро-
гому расчету. Люди Возрождения были дерзки, Ста-
лин – осторожен. Он долго носит свою ненависть, по-
ка она не превращается в отстой. Его месть имеет ги-
гантский размах потому, что он стоит не на земле, а
наверху самого грандиозного из всех аппаратов. Ап-
паратом же Сталин овладел, так как был неизменно
верен ему. Он изменял партии, государству, програм-
ме, но не бюрократии.
Николай Макиавелли – самый гениальный пред-
ставитель ложного Возрождения, по словам Пастора.
«Опыт показывает, – писал Макиавелли, – что вели-
кие дела совершают те, которые умеют подчинять се-
бе людей посредством хитрости или насилия… Ко-
гда дело идет о спасении отечества, нельзя обращать
внимания ни на какие трудности и на то, справедливо
ли это или несправедливо, гуманно или жестоко, по-
хвально, заслуживает порицания, но, оставляя в сто-
роне все другие критерии, надо прибегать исключи-
тельно к тому средству, которое может спасти жизнь
и сохранить свободу отечества». Именно в переход-

ные эпохи, когда надо ломать старое и строить новое,
государственная власть обнаруживает всю свою си-
лу. Взгляд на государство, как на массивного третей-
ского судью, который вмешивается, когда его об этом
просят, кажется в такие эпохи смешным и ничтожным.
Государство достигает высшей степени напряжения и
становится ироническим, разрушает и строит. Именно
этот взгляд на государство был у Макиавелли.
Законы политической механики, которые формули-
ровал Макиавелли, в течение долгого времени счи-
тались выражением предельного цинизма. Макиавел-
ли рассматривает задачи борьбы за власть как шах-
матную теорему. Вопросы морали не существуют для
него, как они не существуют для шахматиста, как они
не существуют для бухгалтера, задача которого со-
стоит в том, чтобы сделать наиболее целесообразное
в данном положении.
Италия 15-го столетия была передовой страной ка-
питализма. Мелкие итальянские государства в то вре-
мя были детскими башмаками молодого капитализ-
ма. Государства терлись друг о друга, как камни в
тесном мешке. Принцы, герцоги и короли постоянно
боролись, интриговали и меняли границы своих го-
сударств. Нынешняя Европа, Европа капиталистиче-
ского заката, во многом напоминает Италию капита-
листического детства, только масштабы неизмеримо

более велики.
Римские преторианцы, стоявшие над народом и, в
известном смысле над государством, нуждались в им-
ператоре, как в высшем судье, так и бюрократия, став-
шая над народом и Советами, нуждалась в вожде. За
пожар Рима, который приписывали злой воле само-
го Нерона, отвечали христиане, которые вообще бы-
ли козлами отпущения за все бедствия его царствова-
ния. Роль козла отпущения, которую у Нерона играли
христиане, а у Гитлера играют евреи, у Сталина вы-
полняют так называемые троцкисты. Власть Сталина
представляет собою современную форму цезаризма.
Она является почти незамаскированной монархией,
только без короны и пока без наследственности. В на-
чале XV￿￿ века грузинский царь отдался под власть
Москвы, видя себя вынужденным отдаться под власть
Москвы. В начале XX века маленькая Грузия навяза-
ла Москве своего собственного царя.
В течение X￿b& ! $$
-
таризма, либерализма и социальных реформ (если
закрыть глаза на войны и на гражданские войны), Ма-
киавелли считался давно позади. Честолюбие было
введено в парламентские рамки и, вместе с тем, –
разграблено. Дело шло уже не о том, чтоб захва-
тить власть одному лицу полностью и целиком, а о
том, чтоб захватить мандаты в избирательном округе,

портфель министерский. Макиавелли казался идео-
логом далекого прошлого. Новое время принесло но-
вую, более высокую политическую мораль.
Но, поразительное дело, XX век возвращает нас во
многих отношениях к методам эпохи Возрождения и
даже далеко превосходит их по масштабу своих же-
стокостей и зверств. Появляются снова политические
кондотьерии. Борьба за власть принимает личный ха-
рактер и грандиозный масштаб. Принципы Макиавел-
ли, которые всегда, даже в период процветания ли-
берализма и реформ, составляли основу политиче-
ской механики, получают теперь снова открытое и ци-
ничное выражение. Этот рецидив наиболее жестоко-
го макиавеллизма кажется непонятным тому, кто до
вчерашнего дня исходил из уверенности, что челове-
ческая история движется по восходящей линии мате-
риального и культурного прогресса. Но мы можем ска-
зать теперь: ни одна эпоха прошлого не была так же-
стока, беспощадна, цинична, как наша эпоха. Поли-
тическая мораль вовсе не поднялась по сравнению с
эпохой Возрождения или с другими, еще более отда-
ленными эпохами.
Эпоха Возрождения была эпохой борьбы двух ми-
ров; социальные антагонизмы достигли крайнего на-
пряжения. Отсюда напряжение политической борь-
бы, которая не допускала роскоши прикрываться или

ограничивать себя моральными принципами… Во
второй половине X￿b века политическая мораль так
высоко поднялась над материализмом, или вообра-
жением господ-политиков, только потому, что соци-
альные антагонизмы на время смягчились, полити-
ческая борьба разменялась на мелкую монету, а ос-
новой этого был рост благосостояния и некоторые
улучшения положения верхов трудящихся. Наш пери-
од, наша эпоха, похожа на эпоху Возрождения в том
смысле, что мы живем на грани двух миров: буржу-
азного, капиталистического, который переживает аго-
нию, и того нового мира, который идет ему на смену.
Социальные противоречия снова достигли исключи-
тельной остроты. Политическая борьба сконцентри-
ровалась и не может позволить себе роскоши прикры-
ваться правилами морали.
Политическая власть, как и мораль, вовсе не со-
вершенствуется непрерывно, как думали в конце про-
шлого и в первое десятилетие нынешнего столетия.
Политика и мораль имеют в высшей степени сложную
и противоречивую орбиту. Политика, как и мораль, на-
ходится в прямой зависимости от классовой борьбы;
как общее правило, можно сказать, что чем острее и
напряжение классовая борьба, чем глубже социаль-
ный кризис, – тем более напряженный характер полу-
чает политика, тем концентрированнее и беспощад-

нее становится государственная власть и тем откро-
веннее она сбрасывает с себя покровы морали.
Некоторые из моих друзей обращали мое внима-
ние на то, что слишком большое место в моей работе
занимают ссылки на источники и критика источников.
Я отдавал и отдаю себе ясный отчет в неудобствах
такого метода изложения. Но у меня не оставалось
выбора. Никто не обязан верить автору, столь близ-
ко заинтересованному, столь непосредственно участ-
вующему в борьбе с тем лицом, биографию которого
он оказался вынужденным писать. Наша эпоха есть
эпоха лжи, по преимуществу. Я не хочу этим сказать,
что другие эпохи человечества отличались большей
справедливостью. Ложь вытекает из противоречий, из
борьбы, из столкновения классов, из подавления лич-
ности обществом; в этом смысле она составляла ак-
компанемент всей человеческой истории. Но быва-
ют периоды, когда социальные противоречия прини-
мают исключительную остроту, когда ложь поднима-
ется над средним уровнем, ложь приходит в соответ-
ствие с остротой социальных противоречий. Такова
наша эпоха. Я не думаю, что во всей человеческой
истории можно найти что-нибудь, хотя бы в отда-
ленной степени похожее на ту гигантскую фабри-
ку лжи, которая организована Кремлем под руковод-
ством Сталина, причем одной из главнейших работ

этой фабрики является создание Сталину новой био-
графии.

СЕМЬЯ И ШКОЛА

Покойный Леонид Красин, старый революционер,
видный инженер, блестящий советский дипломат и,
прежде всего, умный человек, первым, если не оши-
баюсь, прозвал Сталина «азиатом». Он имел при этом
в виду не проблематические расовые свойства, а то
сочетание выдержки, проницательности, коварства и
жестокости, какое считалось характерным для госу-
дарственных людей Азии. Бухарин упростил впослед-
ствии эту кличку, назвав Сталина «Чингиз-ханом»,
очевидно, чтоб выдвинуть на первый план жесто-
кость, развившуюся до зверства. Однако и сам Ста-
лин в беседе с японским журналистом назвал себя
однажды «азиатом», но уже не в старо-, а в новоази-
атском смысле: он хотел в этой персональной фор-
ме намекнуть на наличие у СССР общих интересов
с Японией против империалистского Запада. Если от-
нестись к кличке «азиат» под научным углом зре-
ния, то придется признать, что она в интересующем
нас случае правильна только отчасти. По своей гео-
графии Кавказ, особенно Закавказье, является несо-
мненным продолжением Азии. Однако грузины, в от-
личие от монголов-азербайджанцев, принадлежат к
так называемой средиземной, европейской расе. Ста-

лин был, следовательно, неточен, когда назвал себя
азиатом. Однако география, этнография и антрополо-
гия не исчерпывают вопроса: над ними возвышается
история.
В долинах и горах Кавказа удержались брызги че-
ловеческого потока, переливавшегося в течение сто-
летий из Азии в Европу. Отдельные племена и груп-
пы как бы застыли здесь в своем развитии, превратив
Кавказ в гигантский этнографический музей. В тече-
ние долгих столетий судьба этих народов оставалась
тесно связанной с судьбой Персии и Турции и удержи-
валась, таким образом, в сфере староазиатской куль-
туры, которая умудрялась оставаться неподвижной,
несмотря на постоянные встряски мятежей и войн.
В другой менее пересеченной местности малень-
кая грузинская ветвь человечества – около 2,5 мил-
лионов в настоящее время – растворилась бы, ве-
роятно, бесследно в историческом тигле. Под защи-
той Кавказского горного хребта грузины сохранили в
сравнительно чистом виде свою этническую физио-
номию и свой язык, которому филология, кажется, и
до сих пор затрудняется найти законное место. Пись-
менность возникает в Грузии уже в ￿c &

-
временно с проникновением христианства, на шесть-
сот лет раньше, чем в Киевской Руси. X–X￿￿ -
таются эпохой расцвета военной мощи Грузии, ее ли-

тературы и искусства. Затем следуют столетия застоя
и упадка. Многократные кровавые набеги Чингиз-хана
и Тамерлана на Кавказ оставили свои следы в народ-
ном эпосе Грузии. Если верить несчастному Бухари-
ну, они оставили следы и в характере Сталина.
В начале XV￿￿ века грузинский царь отдался под
власть Москвы, ища защиты от исконных своих вра-
гов, Турции и Персии. Прямая цель была достигну-
та, жизнь стала обеспеченнее. Царское правитель-
ство провело в Грузии необходимые стратегические
дороги, обновило отчасти города и создало элемен-
тарную сеть школ, прежде всего, в целях русифика-
ции инородческих подданных. Однако петербургская
бюрократия не могла, конечно, вытеснить в течение
двух столетий староазиатское варварство европей-
ской культурой, в которой Россия еще весьма нужда-
лась сама.
Несмотря на природные богатства и благословен-
ный климат, Грузия продолжала оставаться отсталой
и бедной страной. Ее полуфеодальные отношения
опирались на низкую материальную базу и потому
отличались чертами азиатской патриархальности, ко-
торая не исключала азиатской жестокости. Промыш-
ленность почти не существовала. Обработка почвы
и строительство жилищ производились почти так же,
как две тысячи лет тому назад. Вино выдавливалось

ногами и хранилось в больших глиняных кувшинах.
Города Кавказа, сосредоточивавшие в себе не бо-
лее шестой части населения, оставались, подобно го-
родам Азии, чиновничьими, военными, торговыми и
лишь в небольшой степени ремесленными центрами.
Над основной крестьянской толщей возвышался слой
дворян, в большинстве своем небогатых и малокуль-
турных, отличавшихся от верхнего слоя крестьян под-
час только пышным титулом и претензиями. Не на-
прасно Грузию с ее маленьким «могуществом» в про-
шлом, с ее экономическим застоем в настоящем, с
ее благодатным солнцем, виноградниками, беспечно-
стью, наконец, с ее обилием провинциальных гидаль-
го с пустыми карманами, называли Испанией Кавказа.
Молодое поколение дворян стучалось в двери уни-
верситетов и, порывая с тощей сословной традицией,
которую не очень брали всерьез в центральной Рос-
сии, примыкало к радикальным группировкам русско-
го студенчества. За дворянскими семьями тянулись
более зажиточные крестьяне и мещане, сгоравшие
честолюбием сделать из своего сына либо чиновни-
ка, либо офицера, либо адвоката, либо священника.
В результате Грузия обладала крайне многочислен-
ной интеллигенцией, которая во всех прогрессивных
политических движениях и в трех революциях играла
заметную роль в разных частях России.

Немецкий писатель Боденштедт (Bodenstedt), слу-
живший мимоходом в 1844 г. директором учительско-
го института в Тифлисе пришел к выводу, что грузи-
ны не только неопрятны и беззаботны, но и менее ин-
теллигентны, чем другие кавказцы; в школах они буд-
то бы уступают армянам и татарам в изучении наук,
усвоении иностранных языков и способности изъяс-
нения. Цитируя этот слишком поспешный отзыв, Эли-
зе Реклю высказал совершенно правильное предпо-
ложение, что различие могло объясняться не нацио-
нальными, а социальными причинами: учащиеся-гру-
зины – выходцы отсталой деревни, армяне – дети го-
родской буржуазии. Дальнейшее развитие, действи-
тельно, скоро стерло это различие. В 1892 году, когда
Иосиф Джугашвили учился во втором классе духов-
ного училища, грузины, составлявшие примерно вось-
мую часть кавказского населения, выдвигали из сво-
ей среды почти пятую часть всех учащихся (русские –
свыше половины, армяне – около четырнадцати про-
центов, татары – менее трех…). Правда, особенно-
сти грузинского языка, одного из древнейших орудий
культуры, видимо, действительно затрудняют усвое-
ние иностранных языков, налагая тяжелый отпечаток
на произношение. Но никак нельзя согласиться, буд-
то грузины лишены дара свободной речи. При цариз-
ме они, как и другие народы Империи, были обре-

чены на молчание. Однако по мере «европеизации»
России, грузинская интеллигенция выдвинула ряд ес-
ли не первоклассных, то выдающихся ораторов су-
дебной, а затем и парламентской трибуны. Наиболее
красноречивым из вождей февральской революции
был, пожалуй, грузин Ираклий Церетели. Нет поэтому
надобности объяснять национальным происхождени-
ем отсутствие у Сталина ораторских качеств. И по фи-
зическому типу он вряд ли представляет счастливый
экземпляр своего народа, который считается самым
красивым на Кавказе.
Национальный характер грузин изображается
обычно как доверчивый, впечатлительный, вспыльчи-
вый и в то же время лишенный энергии и предпри-
имчивости. Реклю выдвигает на первый план весе-
лость, общительность и прямоту. С этими качествами,
которые действительно бросаются в глаза при лич-
ных встречах с грузинами, характер Сталина мало вя-
жется. Грузинские эмигранты в Париже заверяли Су-
варина, автора французской биографии Сталина, что
мать Иосифа Джугашвили была не грузинкой, а осе-
тинкой и что в жилах его есть примесь монгольской
крови. В противоположность этому некий Иремашви-
ли, с которым нам предстоит еще встретиться в даль-
нейшем, утверждает, что мать была чистокровной гру-
зинкой, тогда как осетином был отец, «грубая, неоте-

санная натура, как все осетины, которые живут в вы-
соких кавказских горах». Проверить эти утверждения
трудно, если не невозможно. Вряд ли, однако, в этом
есть необходимость для объяснения моральной фи-
гуры Сталина. В странах Средиземного моря, на Бал-
канах, в Италии, в Испании, наряду с так называемы-
ми «южными» характерами, соединяющими ленивую
беззаботность со взрывчатой вспыльчивостью, встре-
чаются холодные натуры, в которых флегматизм со-
четается с упорством и коварством. Первый тип гос-
подствует, второй его дополняет как исключение. По-
хоже на то, как если бы основные элементы харак-
тера были отпущены каждой национальной группе в
соответственном количестве, но под южным солнцем
оказались распределены еще менее гармонично, чем
под северным. Не станем, однако, вдаваться в небла-
годарную область национальной метафизики.
Уездный город Гори живописно расположен на ре-
ке Куре, в 76 километрах от Тифлиса, по закавказ-
ской железной дороге. Один из старейших городов
Грузии, Гори имеет за собой драматическую историю.
Его основали по преданию в X￿ веке армяне, искав-
шие убежища от турок. Городок неоднократно подвер-
гался затем разграблению, так как армяне, и в ту по-
ру уже главным образом – городской торговый класс,

отличались большей зажиточностью и представляли
лакомую добычу. Как все азиатские города, Гори рос
медленно, привлекая постепенно в свои стены выход-
цев из грузинской и татарской деревни. К тому вре-
мени, когда сапожник Виссарион Джугашвили пересе-
лился сюда из родной деревни Диди-Лило, городок
имел тысяч шесть смешанного населения, несколь-
ко церквей, много лавок и духанов для крестьянской
периферии, учительскую семинарию с татарским от-
делением, женскую прогимназию и четырехклассное
училище.
Крепостное право было уничтожено в Тифлисской
губернии всего за 14 лет до рождения Иосифа, бу-
дущего генерального секретаря. Пережитки рабства
пропитывали собой социальные отношения и нравы.
Вряд ли родители умели читать и писать. Правда, в
Закавказье выходило пять ежедневных газет на гру-
зинском языке; но совокупный их тираж не достигал и
четырех тысяч экземпляров. Крестьянство жило еще
внеисторической жизнью.
Бесформенные улицы, далеко разбросанные дома,
фруктовые сады придавали Гори вид большой дерев-
ни. Дома городских бедняков, во всяком случае, мало
отличались от крестьянских жилищ. Джугашвили за-
нимали старую мазанку с кирпичными углами и пес-
чаной крышей, которая давно уже начала пропускать

ветер и дождь. Бывший соученик Иосифа, Д. Гогохия,
описывает обиталище семьи: «Их комната имела не
более девяти квадратных аршин и находилась около
кухни. Ход со двора прямо в комнату, ни одной сту-
пеньки. Пол был выложен кирпичом, небольшое ок-
но скупо пропускало свет. Вся обстановка комнаты со-
стояла из маленького стола, табуретки и широкой тах-
ты, вроде нар, покрытой „чилопи“ – соломенной цы-
новкой». К этому позже прибавилась старая шумная
швейная машина матери.
О семье Джугашвили и о детстве Иосифа не опуб-
ликовано до сих пор никаких подлинных документов.
Да и вряд ли они многочисленны. Культурный уровень
среды был таков, что жизнь протекала вне письмен-
ности и почти не оставляла следов. Только после того,
как самому Сталину перевалило уже за 50 лет, стали
появляться воспоминания об отцовской семье. Они
писались либо ожесточенными и не всегда добросо-
вестными врагами, обычно из вторых рук, либо под-
невольными «друзьями», по инициативе – можно бы
сказать по заказу – официальных комиссий по исто-
рии партии, и потому являются, в большей своей ча-
сти, упражнениями на заданную тему. Было бы, ко-
нечно, слишком просто искать правду по диагонали
между этими двумя искажениями. Однако, сопостав-
ляя их друг с другом, взвешивая умолчания одних и

преувеличения других, критически оценивая внутрен-
нюю связь самого повествования в свете дальнейших
событий, можно до некоторой степени приблизиться
к истине. Не гоняясь за искусственно законченными
картинами, мы постарается представить читателю по-
путно те материальные элементы, на которые опира-
ются наши выводы или догадки.
Наибольшей подробностью отличаются воспоми-
нания уже упомянутого выше И. Иремашвили, вышед-
шие в 1932 году на немецком языке в Берлине, под
заглавием «Stalin und die Tragoedie Georgiens». Поли-
тическая фигура автора, бывшего меньшевика, став-
шего затем чем-то вроде национал-социалиста, сама
по себе не внушает большого доверия. Тем не ме-
нее невозможно пройти мимо этого очерка. Некото-
рые страницы его отличаются бесспорной внутрен-
ней убедительностью. Даже сомнительные на первый
взгляд эпизоды находят прямое или косвенное под-
тверждение в официальных воспоминаниях, опубли-
кованных лишь несколько лет спустя. Может быть поз-
волено будет сослаться и на то, что отдельные до-
гадки, к которым автор этого труда пришел на осно-
вании умолчаний или уклончивых выражений совет-
ской литературы, нашли себе подтверждение в кни-
ге Иремашвили, с которой мы имели возможность по-
знакомиться лишь в самый последний момент. Было

бы ошибочно полагать, что Иремашвили, в качестве
изгнанника и политического врага, стремится умалить
фигуру Сталина или окрасить ее в сплошной черный
цвет. Наоборот, он почти восторженно и с явным пре-
увеличением рисует его способности; признает его
готовность приносить своим идеалам личные жерт-
вы; неоднократно подчеркивает его привязанность к
матери и почти трогательными чертами изображает
его первый брак. При более пристальном рассмот-
рении воспоминания этого бывшего учителя тифлис-
ской гимназии порождают впечатление документа, со-
стоящего из разных наслоений. Основу составляют,
несомненно, воспоминания далекого детства. Однако
эта основа подверглась неизбежной ретроспективной
обработке памяти и фантазии под влиянием поздней-
шей судьбы Сталина и политических взглядов само-
го автора. К этому надо прибавить наличность в вос-
поминаниях сомнительных, хотя, по существу, безраз-
личных деталей, которые можно отнести за счет столь
частого у известной категории мемуаристов стремле-
ния придать своим очеркам «художественную» закон-
ченность и полноту. С этими предупреждениями мы
считаем вполне возможным опереться в дальнейшем
на воспоминания Иремашвили.
Более ранние биографические справки неизменно
говорили о Сталине, как сыне крестьянина из деревни

Диди-Лило. Сам Сталин в 1926 году впервые назвал
себя сыном рабочего. Примирить это противоречие
нетрудно: как и большинство рабочих России, Джу-
гашвили-отец по паспорту продолжал числиться кре-
стьянином. Но этим затруднения не исчерпываются.
Отец называется неизменно «рабочим обувной фаб-
рики Алиханова в Тифлисе». Однако семья жила в Го-
ри, а не в столице Кавказа. Значит ли это, что отец
жил врозь от семьи? Такое предположение было бы
законно, если бы семья оставалась в деревне. Но со-
вершенно невероятно, чтобы кормилец семьи и сама
семья жили в разных городах. К тому же Гогохия, това-
рищ Иосифа по духовному училищу, живший в одном
с ним дворе, как и Иремашвили, часто навещавший
его, прямо говорит, что Виссарион работал тут же, на
Соборной улице, в мазанке с протекавшей крышей.
Естественно поэтому предположить, что отец лишь
временно работал в Тифлисе, может быть, еще в тот
период, когда семья оставалась в деревне. В Гори же
Виссарион Джугашвили работал уже не на обувной
фабрике – в уездном городе фабрик не было, – а как
самостоятельный мелкий кустарь. Умышленная неяс-
ность в этом пункте продиктована несомненно стрем-
лением не ослаблять впечатление от «пролетарской»
родословной Сталина.
Как большинство грузинок, Екатерина Джугашвили

стала матерью в совсем еще юном возрасте. Первые
трое детей умерли во младенчестве. 21-го декабря
1879 года родился четвертый ребенок, матери едва
исполнилось двадцать лет. Иосифу шел седьмой год,
когда он заболел оспой. Следы ее остались на всю
жизнь свидетельством подлинно плебейского проис-
хождения и культурной отсталости среды. К рябин-
кам на лице Суварин, французский биограф Сталина,
прибавляет еще худосочие левой руки, которое вме-
сте с двумя сросшимися пальцами ноги должно, по
его сведениям, служить доказательством алкоголь-
ной наследственности с отцовской стороны. Вообще
говоря, сапожники, по крайней мере в центральной
России, настолько славились пьянством, что вошли в
пословицу. Трудно, однако, судить, насколько верны
соображения о наследственности, сообщенные Су-
варину «разными лицами», вернее всего – меньше-
виками-эмигрантами. В составлявшихся жандарма-
ми перечнях «примет» Иосифа Джугашвили нет со-
всем указания на сухорукость; сросшиеся пальцы но-
ги были отмечены однажды полковником Шабельским
в 1902 году. Возможно, что жандармские документы,
как и все другие, подверглись до печатания цензур-
ной чистке, не вполне тщательной. Нельзя не отме-
тить, с другой стороны, что в позднейшие годы Сталин
время от времени носил на левой руке теплую пер-

чатку даже на заседаниях Политбюро. Причину этого
видели обычно в ревматизме. Но в конце концов эти
второстепенные физические признаки, действитель-
ные или мнимые, вряд ли представляют сами по се-
бе большой интерес. Гораздо важнее попытаться вос-
становить действительные образы родителей и атмо-
сферу семьи.
Прежде всего бросается в глаза тот факт, что
официально собранные воспоминания обходят почти
полным молчанием фигуру Виссариона, сочувствен-
но останавливаясь в то же время на трудовой и тяже-
лой жизни Екатерины. «Мать Иосифа имела скудный
заработок, – рассказывает Гогохия, – занимаясь стир-
кой белья и выпечкой хлеба в домах богатых жителей
Гори. За комнату надо было платить полтора рубля».
Мы узнаем таким образом, что забота об уплате за
квартиру лежала на матери, а не на отце. И дальше:
«Тяжелая трудовая жизнь матери, бедность сказыва-
лись на характере Иосифа», – как если бы отец не
принадлежал к семье. Только позже автор вставляет
мимоходом фразу: «Отец Иосифа – Виссарион – про-
водил весь день в работе, шил и чинил обувь». Од-
нако работа отца не приводится ни в какую связь с
жизнью семьи и ее материальным уровнем. Получа-
ется впечатление, будто об отце упомянуто лишь для
заполнения пробела. Глурджидзе, другой товарищ по

духовному училищу, уже полностью игнорирует отца,
когда пишет, что заботливая мать Иосифа «зараба-
тывала на жизнь кройкой, шитьем и стиркой белья».
Эти не случайные умолчания заслуживают тем боль-
шего внимания, что нравы народа далеко не отводи-
ли женщине руководящего места в семье. Наоборот,
по старым грузинским традициям, очень вообще упор-
ным в консервативной среде горцев, женщина остава-
лась на положении домашней полурабыни, почти не
допускалась в среду мужчин, не имела права голоса
в семейных делах, не смела наказывать сына. Даже
в церкви жены и сестры располагались позади отцов,
мужей и братьев. То обстоятельство, что авторы вос-
поминаний заслоняют фигуру отца фигурой матери,
не может быть истолковано иначе, как стремлением
уклониться от характеристики Виссариона Джугашви-
ли. Старая русская энциклопедия, отмечая крайнюю
воздержанность грузин в пище, прибавляет: «Едва ли
какой-либо другой народ в мире пьет столько вина,
сколько его выпивают грузины». Правда, с переселе-
нием в Гори Виссарион вряд ли сохранил собствен-
ный виноградник. Зато в городе духаны были под ру-
кой, и с виноградным вином успешно конкурировала
водка.
В этой связи особую убедительность приобретают
показания Иремашвили. Как и другие авторы воспо-

минаний, но раньше их на пять лет, он с теплой сим-
патией характеризует Екатерину, которая с большой
любовью относилась к единственному сыну и с при-
ветливостью – к его товарищам по играм в школе.
Прирожденная грузинка, Кеке, как ее обычно прозы-
вали, была глубоко религиозна. Ее трудовая жизнь
была непрерывным служением: богу, мужу, сыну. Зре-
ние ее ослабело из-за постоянного шитья в полутем-
ном помещении, и она рано начала носить очки. Впро-
чем, кавказская женщина за тридцать лет считалась
уже почти старухой. Соседи относились к ней с тем
большей симпатией, что жизнь ее сложилась крайне
тяжко. Глава семьи, Безо (Виссарион), был, по сло-
вам Иремашвили, сурового нрава и притом жестокий
пьяница. Большую часть своего скудного заработка
он пропивал. Вот почему заботы о квартирной плате
и вообще о содержании семьи ложились двойной но-
шей на мать. С бессильной скорбью наблюдала Кеке,
как Безо своим отношением к ребенку «изгонял из его
сердца любовь к богу и людям и сеял отвращение к
собственному отцу». «Незаслуженные, страшные по-
бои сделали мальчика столь же суровым и бессер-
дечным, как был его отец». Иосиф стал с ожесточе-
нием размышлять над проклятыми загадками жизни.
Ранняя смерть отца не причинила ему горя; он толь-
ко почувствовал себя свободнее. Иремашвили делает

тот вывод, что свою затаенную вражду к отцу и жаж-
ду мести мальчик с ранних лет начал переносить на
всех тех, кто имел или мог иметь какую-либо власть
над ним. «С юности осуществление мстительных за-
мыслов стало для него целью, которой подчинялись
все его усилия». Даже с неизбежным элементом ре-
троспективной оценки, эти слова сохраняют всю свою
значительность.
В 1930 году, когда ей был уже 71 год, Екатери-
на, жившая в то время в Тифлисе, в бывшем двор-
це наместника, в скромной квартире одного из служа-
щих, отвечала через переводчика на вопросы журна-
листов: «Coco (Иосиф) всегда был хорошим мальчи-
ком… Мне никогда не приходилось наказывать его.
Он усердно учился, всегда читал или беседовал, пы-
таясь понять всякую вещь… Coco был моим един-
ственным сыном. Конечно, я дорожила им… Его отец
Виссарион хотел сделать из Coco хорошего сапожни-
ка. Но его отец умер, когда Coco было одиннадцать
лет… Я не хотела, чтоб он был сапожником. Я хотела
одного, чтоб он стал священником». Суварин собрал,
правда, совсем другие сведения среди грузин в Па-
риже: «Они знали Coco уже жестким, нечувствитель-
ным, относившимся без уважения к матери и приво-
дят в подтверждение своих воспоминаний достаточ-
но щекотливые факты». Сам биограф отмечает, одна-

ко, что источником этих сведений являются политиче-
ские враги Сталина. В этой среде тоже ходит, конечно,
немало легенд, только с обратным знаком. Наоборот,
Иремашвили с большой настойчивостью говорит о го-
рячей привязанности, которую Coco питал к матери.
Да и не могло быть у мальчика других чувств к корми-
лице семьи и защитнице от отца.
Немецкий писатель Эмиль Людвиг, придворный
портретист нашей эпохи, нашел случай применить и
в Кремле свой метод наводящих вопросов, в которых
умеренная психологическая проницательность соче-
тается с политической осторожностью. Любите ли вы
природу, сеньор Муссолини? Как вы относитесь к Шо-
пенгауэру, господин Масарик? Верите ли вы в лучшее
будущее, мистер Рузвельт? Во время подобной сло-
весной пытки Сталин, в состоянии замешательства
перед прославленным иностранцем, усердно рисо-
вал цветочки и кораблики цветным карандашом. Так,
по крайней мере, рассказывает Людвиг. На сухой ру-
ке Вильгельма Гогенцоллерна этот писатель постро-
ил психо-аналитическую биографию бывшего кайзе-
ра, к которой старик Фрейд отнесся, правда, с ирони-
ческим недоумением. У Сталина Людвиг не заметил
сухой руки и сросшихся пальцев на ноге. Зато он сде-
лал попытку вывести революционную карьеру крем-
левского хозяина из тех побоев, которые в детстве

наносил ему отец. После ознакомления с мемуара-
ми Иремашвили нетрудно понять, откуда почерпнул
Людвиг свою догадку. «Что сделало вас мятежником?
Может быть, это произошло потому, что ваши роди-
тели плохо обращались с вами?» Сталин ответил на
этот вопрос отрицательно: «Нет! Мои родители были
простые люди, но они совсем не плохо обращались со
мной». Придавать этим словам документальную цен-
ность было бы, однако, опрометчиво. Не только по-
тому, что утверждения и отрицания Сталина, как мы
будем иметь еще много случаев убедиться, вообще
легко меняются местами. В аналогичном положении
всякий другой поступил бы, вероятно, так же. Вряд ли,
во всяком случае, можно упрекать Сталина за то, что
он отказался публично жаловаться на своего давно
умершего отца. Скорее приходится удивляться почти-
тельной неделикатности писателя.
Семейные испытания не были, однако, единствен-
ным фактором, формировавшим жесткую, своеволь-
ную и мстительную личность мальчика. Более широ-
кие влияния среды действовали в том же направле-
нии. Один из биографов Сталина рассказывает, как к
убогому дому сапожника подъезжал иногда на горя-
чем коне светлейший князь Амилахвари для почин-
ки только что порвавшихся на охоте дорогих сапог и
как сын сапожника, с обильной шевелюрой над низ-

ким лбом, пронизывал ненавидящими глазами пыш-
ного князя, сжимая детские кулачки. Сама по себе эта
живописная сценка относится, надо думать, к области
фантазии. Однако контраст между окружающей бед-
ностью и относительной пышностью последних гру-
зинских феодалов не мог не войти в сознание маль-
чика остро и навсегда.
В самом городском населении дело обстояло не
многим лучше. Высоко поднимаясь над низами, уезд-
ное начальство правило городом именем царя и его
кавказского наместника, князя Голицына, зловещего
сатрапа, который пользовался всеобщей и заслужен-
ной ненавистью. С уездными властями связаны были
помещики и купцы-армяне. Но и основная плебейская
масса населения, несмотря на общий низкий уровень
ее, отчасти вследствие низкого уровня, разделялась
кастовыми перегородками. Всякий, кто чуть подни-
мался над другими, зорко охранял свой ранг. Недо-
верие диди-лильского крестьянина к городу должно
было превратиться в Гори во враждебное отношение
убогого ремесленника к тем более зажиточным се-
мьям, где Кеке приходилось шить и стирать. Не ме-
нее грубо давала себя знать социальная градация и в
школе, где дети священников, мелких дворян и чинов-
ников не раз обнаруживали перед Иосифом, что он
им не чета. Как видно из рассказа Гогохия, сын сапож-

ника рано и остро почувствовал унизительность соци-
ального неравенства: «Он не любил ходить к людям,
живущим зажиточно. Несмотря на то, что я бывал у
него по несколько раз в день, он подымался ко мне
очень редко, потому что дядя мой жил, по тем време-
нам, богато». Таковы первые источники пока еще ин-
стинктивного социального протеста, который в атмо-
сфере политического брожения страны должен был
позже превратить семинариста в революционера.
Низший слой мелкой буржуазии знает две высоких
карьеры для единственных или одаренных сыновей:
чиновника и священника. Мать Гитлера мечтала о ка-
рьере пастора для сына. С той же мыслью носилась,
лет на десять раньше, в еще более скромной среде,
Екатерина Джугашвили. Самая эта мечта: увидеть сы-
на в рясе показывает, кстати, насколько мало была
проникнута семья сапожника Безо «пролетарским ду-
хом». Лучшее будущее мыслилось не как результат
борьбы класса, а как результат разрыва с классом.
Православное духовенство, несмотря на свой до-
статочно низкий социальный ранг и культурный уро-
вень, принадлежало к числу привилегированных со-
словий, так как было свободно от воинской повинно-
сти, личных податей и… розги. Только отмена кре-
постного права открыла крестьянам доступ в ряды

духовенства, обусловив, однако, эту привилегию по-
лицейским ограничением: для назначения на церков-
ную должность сыну крестьянина требовалось осо-
бое разрешение губернатора.
Будущие священники воспитывались в нескольких
десятках семинарий, подготовительной ступенью к
которым служили духовные училища. По своему ме-
сту в государственной системе образования семина-
рии приравнивались к средним учебным заведениям,
с той разницей, что светские науки призваны были
служить в них лишь скромной опорой богословию. В
старой России знаменитые бурсы славились ужаса-
ющей дикостью нравов, средневековой педагогикой
и кулачным правом, не говоря уже о грязи, холоде и
голоде. Все пороки, осуждаемые священным писани-
ем, процветали в этих рассадниках благочестия. Пи-
сатель Помяловский навсегда вошел в русскую лите-
ратуру как правдивый и жестокий автор «Очерков бур-
сы» (1862 г.). Нельзя не привести здесь слов, которые
биограф говорит о самом Помяловском: «Этот период
ученической жизни выработал в нем недоверчивость,
скрытность, озлобление и ненависть к окружающей
среде». Реформы царствования Александра Второ-
го внесли, правда, известные улучшения даже в наи-
более затхлую область церковного образования. Тем
не менее и в конце прошлого века духовные учили-

ща, особенно в далеком Закавказье, оставались наи-
более мрачными пятнами на «культурной» карте Рос-
сии.
Царское правительство давно и не без крови сло-
мило независимость грузинской церкви, подчинив ее
петербургскому Синоду. Однако в низах грузинского
духовенства сохранялась вражда к русификаторам.
Порабощение церкви потрясло традиционную рели-
гиозность грузин и подготовило почву для влияния со-
циал-демократии не только в городе, но и в дерев-
не. Тем более спертая атмосфера царила в духов-
ных школах, которые должны были не только руси-
фицировать своих воспитанников, но и подготовить
их к роли церковной полиции душ. Отношения между
учителями и учениками были проникнуты острым ду-
хом враждебности. Занятия велись на русском языке,
грузинский преподавался всего два раза в неделю и
нередко третировался как язык низшей расы.
В 1890 году, очевидно вскоре после смерти отца,
одиннадцатилетний Coco вступил в духовное учили-
ще с ситцевой сумкой под мышкой. По словам това-
рищей, мальчик проявлял большое рвение в изуче-
нии катехизиса и молитв. Гогохия отмечает, что бла-
годаря своей исключительной памяти, Coco запоми-
нал уроки со слов учителя и не нуждался в повторе-
нии. На самом деле память Сталина, по крайней мере

теоретически, весьма посредственна. Но все равно:
чтоб запоминать в классе, нужно было отличаться ис-
ключительным вниманием. В тот период священниче-
ский сан был, очевидно, венцом честолюбия для са-
мого Coco. Воля подстегивала способности и память.
Другой товарищ по школе, Капанадзе, свидетельству-
ет, что за 13 лет ученичества и за дальнейшие 35 лет
учительской деятельности ему ни разу «не приходи-
лось встречать такого одаренного и способного уче-
ника», как Иосиф Джугашвили. Воспоминания Капа-
надзе вообще страдают избытком усердия. Но и Ире-
машвили, писавший свою книжку не в Тифлисе, а в
Берлине, утверждает, что Coco был лучшим учеником
в духовном училище. В других показаниях есть, одна-
ко, существенные оттенки. «В первые годы, в пригото-
вительных отделениях, – рассказывает Глурджидзе, –
Иосиф учился отлично, и дальше все ярче раскры-
вались его способности, – он стал одним из первых
учеников». В статье, которая имеет характер заказан-
ного сверху панегирика, осторожная формула: «один
из первых» слишком ясно показывает, что Иосиф не
был первым, не выделялся из класса, не был учени-
ком из ряда вон. Такой же характер носят воспоми-
нания другого школьного товарища, Елисабедашви-
ли: «Иосиф, – говорит он, – был одним из самых бед-
ных и самых способных». Значит, не самый способ-

ный. Остается предположить, что в разных классах
дело обстояло неодинаково или что некоторые ав-
торы воспоминаний, принадлежа к арьергарду науки,
плохо различали первых учеников.
Не уточняя того места, какое занимал в классе
Иосиф, Гогохия утверждает, что по своему развитию
и занятиям он стоял «намного выше своих школьных
товарищей». Coco перечитал все, что было в школь-
ной библиотеке – произведения грузинских и рус-
ских классиков, разумеется, тщательно просеянные
начальством. На выпускных экзаменах Иосиф был на-
гражден похвальным листом, «что для того времени
являлось событием из ряда вон выходящим, потому
что отец его был не духовного звания и занимался са-
пожным ремеслом». Поистине замечательный штрих!
В общем, написанные в Тифлисе воспоминания о
«юных годах вождя» малосодержательны. «Coco втя-
гивал нас в хор и своим звонким, приятным голосом
запевал любимые народные песни». При игре в мяч
«Иосиф умел подбирать лучших игроков, и наша груп-
па поэтому всегда выигрывала». «Иосиф научился от-
лично рисовать». Ни одно из этих качеств, видимо, не
получило в дальнейшем развития: Иосиф не стал ни
певцом, ни спортсменом, ни рисовальщиком. Еще ме-
нее убедительно звучат такие отзывы: «Иосиф Джуга-
швили отличался большой скромностью и был хоро-

шим, чутким товарищем». «Он никогда не давал чув-
ствовать свое превосходство» и так далее. Если все
это верно, то пришлось бы заключить, что с годами
Иосиф превратился в свою противоположность.
Воспоминания Иремашвили несравненно живее и
ближе к правде. Он рисует своего тезку долговязым,
жилистым, веснушчатым мальчиком, исключительно
по настойчивости, замкнутости и властолюбию умев-
шим добиваться поставленной цели, шло ли дело о
командовании над товарищами, о метании камней
или о карабкании по скалам. Coco отличался горя-
чей любовью к природе, но не чувствовал привязан-
ности к ее живым существам. Сострадание к людям
или животным было ему чуждо: «Я никогда не видел
его плачущим». «Для радостей или горестей товари-
щей Coco знал только саркастическую усмешку». Все
это, может быть, слегка отшлифовалось в памяти, как
камень в потоке, но это не выдумано.
Иремашвили впадает, однако, в несомненную
ошибку, когда приписывает Иосифу мятежное поведе-
ние уже в горийской школе. В качестве вожака уче-
нических протестов, в частности, кошачьего концерта
против «ненавистного инспектора Бутырского», Coco
подвергался будто бы чуть не ежедневным наказани-
ям. Между тем, авторы официальных воспоминаний
на этот раз явно без предвзятой цели рисуют Иосифа

за эти годы примерным учеником также и по поведе-
нию. «Обычно он был серьезен, настойчив, – пишет
Гогохия, – не любил шалостей и озорства. После за-
нятий спешил домой, и всегда его видели за книгой».
По словам Гогохия, Иосиф получал от школы ежеме-
сячную стипендию, что было бы совершенно невоз-
можно при недостатке с его стороны почтительности
по отношению к наставникам и, прежде всего, к «нена-
вистному инспектору Бутырскому». Начало неблаго-
надежных настроений Иосифа все другие авторы от-
носят ко времени тифлисской семинарии. Но и в этом
случае никто ничего не говорит об его участии в бур-
ных протестах. Объяснение сдвигов памяти Ирема-
швили, как и некоторых других, в отношении места
и срока отдельных происшествий кроется, очевидно,
в том, что тифлисская семинария явилась для всех
участников прямым продолжением духовного учили-
ща. Труднее объяснить тот факт, что о кошачьем кон-
церте под руководством Иосифа не упоминает никто,
кроме Иремашвили. Простая аберрация памяти? Или
же Иосиф играл в некоторых «концертах» закулисную
роль, о которой знали лишь единицы? Это отнюдь не
противоречило бы характеру будущего конспиратора.
Неясным остается момент разрыва Иосифа с веро-
ваниями отцов. По словам того же Иремашвили, Coco
вместе с двумя другими школьниками охотно пел в де-

ревенской церкви во время летних каникул, хотя ре-
лигия являлась для него пройденным этапом уже и
тогда, в старших классах школы. Глурджидзе вспоми-
нает, в свою очередь, как тринадцатилетний Иосиф
сказал ему однажды: «Знаешь, нас обманывают, бога
не существует…» В ответ на изумленный возглас со-
беседника Иосиф порекомендовал ему прочесть кни-
гу, из которой видно, что «разговоры о боге – пустая
болтовня». «Какая это книга?» «Дарвин. Обязательно
прочти». Ссылка на Дарвина придает эпизоду мало-
правдоподобный оттенок. Вряд ли тринадцатилетний
мальчик мог в захолустном городке прочитать Дарви-
на и сделать из него атеистические выводы. По соб-
ственным словам Сталина, он встал на путь револю-
ционных идей в пятнадцать лет, следовательно, уже
в Тифлисе. Правда, с религией он мог порвать рань-
ше. Но возможно и то, что Глурджидзе, также сменив-
ший духовное училище на семинарию, слишком при-
ближает сроки. Отказаться от бога, именем которого
совершались издевательства над школьниками, бы-
ло, вероятно, совсем не трудно. Во всяком случае,
необходимое для этого внутреннее усилие щедро воз-
награждалось тем результатом, что у наставников и
вообще у властей сразу вырывалась нравственная
почва под ногами. Отныне они могли творить наси-
лия только потому, что были сильнее. Отсюда выра-

зительная формула Coco: «нас обманывают», очень
ярко освещающая его внутренний мир, независимо от
того, где и когда происходила беседа: в Гори или, го-
дом-двумя позже, в Тифлисе.
Для определения времени вступления Иосифа в
семинарию мы в разных официальных изданиях име-
ем на выбор три даты: 1892, 1893 и 1894. Сколько
времени оставался он в семинарии? Шесть лет, от-
вечает «Календарь коммуниста». Пять, говорит био-
графический очерк, написанный секретарем Стали-
на. Четыре года, утверждает его бывший школьный
товарищ Гогохия. На мемориальной доске, укреплен-
ной на здании бывшей семинарии, сказано, как мож-
но различить на фотоснимке, что «великий Сталин»
учился в этих стенах с 1-го сентября 1894 года по
29-е июля 1899 года, следовательно, пять лет. Может
быть, официальные биографы избегают этой послед-
ней даты потому, что она рисует семинариста Джуга-
швили слишком великовозрастным? Во всяком слу-
чае, мы предпочитаем держаться мемориальной дос-
ки, ибо даты ее основаны, по всей вероятности, на до-
кументах самой семинарии.
С похвальным листом горийского училища в сво-
ей сумке, пятнадцатилетний Иосиф впервые очутил-
ся осенью 1894 года в большом городе, который не
мог не поразить его воображение: это был Тифлис,

бывшая столица грузинских царей. Не будет преуве-
личением сказать, что полуазиатский, полуевропей-
ский город наложил свою печать на молодого Иосифа
на всю жизнь. В течение своей почти 1500-летней ис-
тории Тифлис многократно попадал во власть врагов,
15 раз разрушался, иногда до основания. Вторгавши-
еся сюда арабы, турки и персы оказали на архитек-
туру и нравы города глубокое влияние, следы которо-
го сохранились и по сей день. Европейские кварталы
выросли после присоединения Грузии к России, когда
бывшая столица стала губернским городом и адми-
нистративным центром Кавказского края. Ко време-
ни вступления Иосифа в семинарию Тифлис насчиты-
вал свыше 150000 жителей. Русские, составлявшие
четверть этого числа, состояли, с одной стороны, из
ссыльных сектантов, довольно многочисленных в За-
кавказье, с другой – из чиновников и военных. Армя-
не представляли с давних времен наиболее много-
численное (38 %) и зажиточное ядро населения, со-
средоточивая в своих руках торговлю и промышлен-
ность. Связанные с деревней грузины заполняли низ-
ший слой ремесленников и торговцев, мелких чинов-
ников и офицеров, составляя, как и русские, примерно
четвертую часть населения. «Рядом с улицами, име-
ющими современный европейский характер… – гла-
сит описание 1901 года, – ютится лабиринт узких, кри-

вых и грязных, чисто азиатских закоулков, площадок
и базаров, окаймленных открытыми восточного типа
лавочками, мастерскими, кофейнями, цирюльнями и
переполненных шумной толпой носильщиков, водо-
возов, разносчиков, всадников, вереницами вьючных
мулов и ослов, караванами верблюдов и т. д.». Отсут-
ствие канализации, недостаток в воде при жарком ле-
те, страшная въедчивая уличная пыль, керосиновое
освещение в центре, отсутствие освещения на окра-
инах – так выглядел административный и культурный
центр Кавказа на рубеже двух столетий.
«Нас ввели в четырехэтажный дом, – рассказыва-
ет Гогохия, прибывший сюда вместе с Иосифом, –
в огромные комнаты общежития, в которых разме-
щалось по двадцать-тридцать человек. Это здание
и было тифлисской духовной семинарией». Благода-
ря успешному окончанию духовного училища в Гори,
Иосиф Джугашвили был принят в семинарию на всем
готовом, включая одежду, обувь и учебники, что бы-
ло бы совершенно невозможно, повторим, если бы
он успел проявить себя как бунтовщик. Кто знает, мо-
жет быть, власти надеялись, что он станет еще укра-
шением грузинской церкви? Как и в подготовительной
школе, преподавание велось на русском языке. Боль-
шинство преподавателей состояло из русских по на-
циональности и русификаторов по должности. Грузи-

ны допускались в учителя только в том случае, если
проявляли двойное усердие. Ректором состоял рус-
ский, монах Гермоген, инспектором – грузин, монах
Абашидзе, самая грозная и ненавистная фигура в се-
минарии. «Жизнь в школе была печальна и монотон-
на, – рассказывает Иремашвили, который и о семина-
рии дал сведения раньше и полнее других, – запер-
тые день и ночь в казарменных стенах, мы чувствова-
ли себя как арестанты, которые должны без вины про-
вести здесь годы. Настроение было подавленное и
замкнутое. Молодая веселость, заглушенная отрезав-
шими нас от мира помещениями и коридорами, почти
не проявлялась. Если, время от времени, юношеский
темперамент прорывался наружу, то он тут же подав-
лялся монахами и наблюдателями. Царский надзор
над школами воспрещал нам чтение грузинской лите-
ратуры и газет… Они боялись нашего воодушевления
идеями свободы и независимости нашей родины и за-
ражения наших молодых душ новыми учениями соци-
ализма. А то, что светская власть еще разрешала по
части литературных произведений, запрещала нам,
как будущим священникам, церковная власть. Произ-
ведения Толстого, Достоевского, Тургенева и многих
других оставались нам недоступны».
Дни в семинарии проходили, как в тюрьме или в
казарме. Школьная жизнь начиналась с семи часов

утра. Молитва, чаепитие, классы. Снова молитва. За-
нятия с перерывами до двух часов дня. Молитва.
Обед. Плохая и необильная пища. Покидать стены се-
минарской тюрьмы разрешалось только между тре-
мя и пятью часами. Затем ворота запирались. Пере-
кличка. В восемь часов чай. Подготовка уроков. В де-
сять часов – после новой молитвы – все расходились
по койкам. «Мы чувствовали себя как бы в каменном
мешке», – подтверждает Гогохия.
Во время воскресных и праздничных богослужений
воспитанники простаивали по три-четыре часа, все-
гда на той же каменной плите церковного пола, пе-
реступая с одной омертвевшей ноги на другую, под
неотступно наблюдавшими их взорами монахов. «Да-
же и самый набожный должен был при бесконечной
длительности служб разучиться молиться. Под благо-
честивыми минами мы прятали от дежурных монахов
наши мысли».
Дух благочестия шел как всегда об руку с духом по-
лицейщины. Инспектор Абашидзе глазами вражды и
подозрения следил за пансионерами, за их образом
мыслей и времяпрепровождением. Когда воспитанни-
ки возвращались из столовой в свои дортуары, они не
раз находили свежие следы произведенного в их от-
сутствие обыска. Нередко руки монахов обшаривали
и самих семинаристов. Меры взыскания выражались

в грубых выговорах, темном карцере, который редко
пустовал, в двойках по поведению, грозивших круше-
нием надежд, и, наконец, в изгнании из святилища.
Слабые физически покидали семинарию для кладби-
ща. Кремнист и труден путь спасения!
В приемах семинарской педагогики было все, что
иезуиты выдумали для укрощения детских душ, но в
более примитивном, более грубом и потому менее
действительном виде. А главное – обстановка в стра-
не мало благоприятствовала духу смирения. Почти
во всех шестидесяти семинариях России обнаружива-
лись семинаристы, которые, чаще всего под влияни-
ем студентов, сбрасывали рясу священника прежде,
чем успевали надеть ее, проникались презрением к
богословской схоластике, читали тенденциозные ро-
маны, радикальную русскую публицистику и популяр-
ные изложения Дарвина и Маркса. В тифлисской се-
минарии революционное брожение, питавшееся из
национальных и общеполитических источников, име-
ло за собой уже некоторую традицию. Оно прорыва-
лось в прошлом острыми конфликтами с учителями,
открытыми возмущениями, даже убийством ректора.
За десять лет до вступления Сталина в семинарию
Сильвестр Джибладзе ударил преподавателя за пре-
небрежительный отзыв о грузинском языке. Этот Джи-
бладзе стал затем инициатором социал-демократиче-

ского движения на Кавказе и одним из учителей Иоси-
фа Джугашвили.
В 1885 году возникают в Тифлисе первые социали-
стические кружки, в которых выходцы из семинарии
сразу занимают руководящее место. Рядом с Силь-
вестром Джибладзе мы встречаем здесь Ноя Жорда-
ния, будущего вождя грузинских меньшевиков, Нико-
лая Чхеидзе, будущего депутата Думы, председателя
Петроградского Совета в месяцы Февральской рево-
люции 1917 года, и ряд других, которым предстояло
в дальнейшем играть заметную роль в политической
жизни Кавказа и даже всего государства. Марксизм
проходил в России еще свою интеллигентскую ста-
дию. Тот факт, что духовная семинария стала на Кав-
казе главным очагом марксистской заразы, объясня-
ется прежде всего отсутствием в Тифлисе универси-
тета. В отсталой, непромышленной области, как Гру-
зия, марксизм воспринимался в особенно абстракт-
ной, чтобы не сказать схоластической, форме. Моз-
ги семинаристов обладали известной дрессировкой,
которая позволяла им, худо ли, хорошо ли, овладе-
вать логическими построениями. В основе поворота
к марксизму лежало, конечно, глубокое социальное
и национальное недовольство народа, заставлявшее
молодую богему искать выхода на революционном
пути.

Иосифу совсем не приходилось, таким образом,
прокладывать в Тифлисе новые пути, как пытаются
изобразить советские плутархи. Пощечина, которую
нанес Джибладзе, продолжала еще звучать в стенах
семинарии. Бывшие семинаристы уже руководили в
городе левым флангом общественного мнения и не
теряли связей со своей мачехой-школой. Достаточно
было бы случая, личной встречи, толчка – и недоволь-
ный, ожесточенный, честолюбивый юноша, которому
нужна была только формула, чтоб найти самого себя,
естественно оказался в революционной колее. Пер-
вым этапом на этом пути должен был стать разрыв с
религией. Если допустить, что из Гори мальчик привез
еще остатки сомнений, то они сразу рассеялись в се-
минарии. Отныне Иосиф радикально утратил вкус к
богословию.
«Его честолюбие, – пишет Иремашвили, – достиг-
ло в семинарии того, что он в своих успехах дале-
ко опережал нас всех». Если это верно, то лишь для
очень короткого периода. Глурджидзе отмечает, что
из наук семинарского курса «Иосиф любил граждан-
скую историю и логику», другими же предметами за-
нимался лишь настолько, чтоб сдать экзамены. Охла-
дев к священному писанию, он стал интересоваться
светской литературой, естествознанием, социальны-
ми вопросами. На помощь ему пришли ученики стар-

ших классов. «Узнав о способном и любознательном
Иосифе Джугашвили, они стали беседовать с ним и
снабжать его журналами и книгами», – рассказывает
Гогохия. «Книга была неразлучным другом Иосифа, и
он с ней не расставался даже во время еды», – сви-
детельствует Глурджидзе. Жадность к чтению вообще
составляла отличительную черту тех годов весеннего
пробуждения. После последнего контроля, когда мо-
нахи тушили лампы, молодые заговорщики вынима-
ли припрятанные свечи и при их мерцающем пламе-
ни погружались в чтение. Иосиф, проведший за кни-
гами немало бессонных ночей, стал выглядеть невы-
спавшимся и больным. «Когда он начал кашлять, –
рассказывает Иремашвили, – я не однажды отбирал
у него ночью книгу и тушил свечу». Глурджидзе вспо-
минает, как семинаристы крадучись глотали Толстого,
Достоевского, Шекспира, Шиллера, «Историю культу-
ры» Липперта, русского радикального публициста Пи-
сарева… «Иногда мы читали в церкви во время служ-
бы, притаившись в рядах».
Наиболее сильное впечатление на Coco произво-
дили тогда произведения национальной грузинской
литературы. Иремашвили рисует первые взрывы ре-
волюционного темперамента, в котором свежий еще
идеализм сочетался с острым пробуждением често-
любия. «Coco и я, – вспоминает Иремашвили, – ча-

сто беседовали о трагической судьбе Грузии. Мы бы-
ли в восторге от произведений поэта Шота Руставе-
ли». Образцом для Coco стал Коба, герой романа гру-
зинского автора Казбеги «Нуну». В борьбе против вла-
стей угнетенные горцы терпят, вследствие измены,
поражение и теряют последние остатки свободы, в то
время как вождь восстания жертвует родиной и своей
женой Нуну, всем, даже жизнью. Отныне Коба «стал
для Coco божеством… Он сам хотел стать вторым
„Кобой“, борцом и героем, знаменитым, как этот по-
следний». Иосиф назвал себя именем вождя горцев
и не терпел, чтоб его звали иначе. "Лицо его сияло от
гордости и радости, когда мы именовали его Кобой.
На долгие годы Coco сохранил это имя, которое ста-
ло также его первым псевдонимом, когда он начал за-
ниматься литературной и пропагандистской работой
для партии. Еще и теперь его всегда называют в Гру-
зии «Коба» или «Коба-Сталин».
Об увлечении молодого Иосифа национальной
проблемой Грузии официальные биографы не упоми-
нают вовсе. Сталин появляется у них сразу как закон-
ченный марксист. Между тем, нетрудно понять, что
в наивном «марксизме» того первого периода туман-
ные идеи социализма еще мирно уживались с нацио-
нальной романтикой «Кобы».
За год Иосиф, по словам Гогохия, настолько раз-

вился и вырос, что уже со второго класса стал ру-
ководить группой товарищей по семинарии. Если ве-
рить Берия, самому официальному из историков, то
«Сталин в 1896–1897 гг. в Тифлисской духовной се-
минарии руководил двумя марксистскими кружками».
Самим Сталиным никто никогда не руководил. Гораз-
до жизненнее рассказ Иремашвили. Десять семина-
ристов, в том числе Coco Джугашвили, образовали, по
его словам, тайный социалистический кружок. «Стар-
ший воспитанник, Девдарияни, избранный руководи-
телем, отнесся к своей задаче очень серьезно». Он
выработал, вернее получил от своих руководителей
за стенами семинарии, программу, следуя которой
члены кружка должны были в шесть лет воспитать из
себя законченных социал-демократических вождей.
Программа начиналась с космогонии и заканчивалась
коммунистическим обществом. На тайных собрани-
ях кружка читались рефераты, сопровождавшиеся го-
рячим обменом мнений. Дело не ограничивалось, по
уверению Гогохия, устной пропагандой. Иосиф «со-
здал и редактировал» на грузинском языке рукопис-
ный журнал, который выходил два раза в месяц и
передавался из рук в руки. Недремлющий инспектор
Абашидзе обнаружил однажды у Иосифа «тетрадь со
статьей для нашего рукописного журнала». Подобные
издания, независимо от содержания, строго воспре-

щались не только в духовных, но и в светских учебных
заведениях. Так как результатом находки Абашидзе
явилось только «предупреждение» и плохая отметка
по поведению, то можно сделать вывод, что журнал
был все же достаточно невинного характера. Отме-
тим, что столь обстоятельный Иремашвили вообще
ничего не говорит о журнале.
Еще острее, чем в подготовительном училище, дол-
жен был Иосиф ощущать в семинарии свою бед-
ность."…Денег у него не было, – упоминает вскользь
Гогохия, – мы же получали от родителей посылки и
деньги на мелкие расходы". За те два часа, которые
дозволялось провести вне стен школы, Иосиф не мог
позволить себе ничего из того, что было доступно сы-
новьям более привилегированных семей. Тем необуз-
даннее были его мечты и планы на будущее, тем рез-
че сказывались основные инстинкты его натуры в от-
ношении к товарищам по школе.
«Как мальчик и юноша, – свидетельствует Ирема-
швили, – он был хорошим другом для тех, кто подчи-
нялся его властной воле». Но только для тех. Деспо-
тичность проявлялась с тем большей свободой в кру-
гу товарищей, чем больше приходилось сдерживать
себя пред лицом наставников. Тайный кружок, отгоро-
женный от всего мира, стал естественной ареной, на
которой Иосиф испытывал свою силу и выносливость

других. «Он ощущал это, как нечто противоестествен-
ное, – пишет Иремашвили, – что другой соученик был
вождем и организатором группы… тогда как он читал
большую часть рефератов». Кто осмеливался возра-
жать ему или хотя бы пытался объяснить ему что-ли-
бо, тот неминуемо накликал на себя его «беспощад-
ную вражду». Иосиф умел преследовать и мстить. Он
умел ударить по больному месту. При таких условиях
первоначальная солидарность кружка не могла про-
держаться долго. В борьбе за свое господство Коба,
«со своим высокомерием и ядовитым цинизмом, внес
личную склоку в общество друзей». Эти жалобы на
«ядовитый цинизм», на грубость и мстительность мы
услышим затем на жизненном пути Кобы много-много
раз.
В довольно фантастической биографии, написан-
ной Эссад-Беем, рассказывается, будто до семина-
рии молодой Иосиф вел бродячую жизнь в Тифлисе в
обществе «кинто», героев улицы, говорунов, певцов и
хулиганов, и перенял от них грубые ухватки и вирту-
озные ругательства. Все это совершенно очевидное
измышление. Из духовного училища Иосиф поступил
непосредственно в семинарию, так что для бродячей
жизни не оставалось промежутка. Но дело в том, что
кличка «кинто» занимает не последнее место в кав-
казском словаре. Она означает ловкого плута, циника,

человека, способного на многое, если не на все. Осе-
нью 1923 года я впервые услышал это определение
по адресу Сталина из уст старого грузинского боль-
шевика, Филиппа Махарадзе. Может быть, эта кличка
прилипла к Иосифу уже в юные годы и породила ле-
генду об уличной главе его жизни?
Тот же биограф говорит о «тяжелом кулаке», при
помощи которого Иосиф Джугашвили обеспечивал
будто бы свое торжество в тех случаях, когда мир-
ные меры оказывались недействительными. И этому
трудно поверить. Рискованное «прямое действие» не
было в характере Сталина, по всей вероятности, и в
те отдаленные годы. Для работы кулаком он предпо-
читал и умел находить исполнителей, оставаясь сам
на втором плане, если не вовсе за кулисами. «Что
ему доставляло сторонников, – говорит Иремашви-
ли, – это страх перед его грубым гневом и его злобным
издевательством. Его сторонники отдавались его ру-
ководству, потому что чувствовали себя надежно под
его властью… Только такие человеческие типы, кото-
рые были достаточно бедны духовно и склонны к дра-
ке, могли стать его друзьями…» Неизбежные резуль-
таты не заставили себя ждать. Одни из членов кружка
отошли, другие все меньше принимали участие в пре-
ниях. "Две группировки за и против Кобы сложились
в течение нескольких лет; из деловой борьбы вырос-

ла отвратительная личная склока". Это была первая
большая «склока» на жизненном пути Иосифа, но не
последняя. Их еще много предстоит впереди.
Нельзя не рассказать здесь, далеко забегая впе-
ред, как Сталин, тогда уже генеральный секретарь,
нарисовав на одном из заседаний Центрального Ко-
митета удручающую картину личных интриг и склок,
развивающихся в разных местных комитетах партии,
совершенно неожиданно прибавил: «Но эти склоки
имеют и свою положительную сторону, так как ведут
к монолитности руководства». Слушатели удивленно
переглянулись, оратор безмятежно продолжал свой
доклад. Суть этой «монолитности» уже и в юные годы
не всегда отождествлялась с идеей. «Дело для него, –
говорит Иремашвили, – шло совсем не о нахождении
и установлении истины; он оспаривал или защищал
то, что прежде утверждал или осуждал. Победа и тор-
жество имели для него гораздо большую цену».
Содержание тогдашних взглядов Иосифа устано-
вить невозможно, так как они не оставили письмен-
ных следов. По словам Иремашвили, его тезка сто-
ял за самые насильственные действия и за «дикта-
туру меньшинства». Участие тенденциозного вообра-
жения в работе памяти здесь совершенно очевидно:
в конце прошлого века самый вопрос о «диктатуре»
еще не существовал. Крайние политические взгляды

Кобы не сложились, продолжает Иремашвили, в ре-
зультате «объективного изучения», а явились «есте-
ственным продуктом его личной воли к власти, физи-
чески и духовно владевшего им беспощадного често-
любия». За несомненным пристрастием в суждениях
бывшего меньшевика нужно уметь найти ядро исти-
ны: в духовной жизни Сталина личная практическая
цель всегда стояла над теоретической истиной, и во-
ля играла неизмеримо большую роль, чем интеллект.
Иремашвили делает еще одно психологическое за-
мечание, которое, если и заключает в себе элемент
ретроспективной оценки, остается все же крайне мет-
ким: Иосиф «видел всюду и во всем только отрица-
тельную, дурную сторону и не верил вообще в ка-
кие бы то ни было идеальные побуждения или каче-
ства людей». Эта важнейшая черта, успевшая обна-
ружиться уже в молодые годы, когда весь мир еще
остается обычно покрыт пленкой идеализма, прой-
дет в дальнейшем через всю жизнь Иосифа как ее
лейтмотив. Именно поэтому Сталин, несмотря на дру-
гие выдающиеся черты характера, будет оставать-
ся на заднем плане в периоды исторического подъ-
ема, когда в массах пробуждаются их лучшие каче-
ства бескорыстия и героизма, и, наоборот, его цини-
ческое неверие в людей и способность играть на худ-
ших струнах, найдет для себя простор в эпоху реак-

ции, которая кристаллизует эгоизм и вероломство.
Иосиф Джугашвили не только не стал священни-
ком, как мечтала его мать, но и не дотянул до аттеста-
та, который мог бы открыть ему двери некоторых про-
винциальных университетов. Почему так случилось,
на этот счет имеется несколько версий, которые не
легко согласовать. В воспоминаниях, написанных в
1929 году, Абель Енукидзе рассказывает, что Иосиф
в семинарии начал тайно читать книги вредного на-
правления, что это учение не ускользнуло от бдитель-
ных глаз инспектора и что опасный воспитанник «вы-
летел из семинарии». Официальный кавказский исто-
рик Берия сообщает, что Сталин был «исключен за
неблагонадежность». Невероятного в этом, разумеет-
ся, нет ничего; подобные исключения были нередки.
Странным кажется лишь, что до сих пор не опубли-
кованы соответственные документы семинарии. Что
они не сгорели и не затерялись в водовороте револю-
ционных годов, видно хотя бы из уже упомянутой ме-
мориальной доски и еще больше – из полного умол-
чания об их судьбе. Не потому ли документы не пуб-
ликуются, что они заключают неблагоприятные дан-
ные или опровергают кое-какие легенды позднейшего
происхождения?
Чаще всего можно встретить утверждение, что Джу-

гашвили был исключен за руководство социал-де-
мократическими кружками. Его бывший товарищ по
семинарии, Елисабедашвили, малонадежный сви-
детель, сообщает, будто в социал-демократических
кружках, организованных «по указанию и под руковод-
ством Сталина», насчитывалось «сто – сто двадцать
пять» семинаристов. Если бы речь шла о 1905-06 го-
дах, когда все воды вышли из берегов и все власти
растерялись, этому можно было бы еще поверить. Но
для 1899 года цифра является совершенно фантасти-
ческой. При такой численности организации дело не
могло бы ограничиться простым исключением: вме-
шательство жандармов было бы совершенно неиз-
бежным. Между тем Иосиф не только не был немед-
ленно арестован, но оставался на свободе еще око-
ло трех лет после ухода из семинарии. Версию о со-
циал-демократических кружках, как причине исключе-
ния, приходится поэтому решительно отвергнуть.
Осторожнее излагает этот вопрос уже знакомый
нам Гогохия, у которого вообще заметно стремление
не слишком отрываться от почвы фактов. «Иосиф пе-
рестал уделять внимание урокам, – пишет он, – учил-
ся на тройки – лишь бы сдать экзамены… Свирепый
монах Абашидзе догадывался, почему талантливый,
развитой, обладавший невероятно богатой памятью
Джугашвили учится „на тройки“… и добился постанов-

ления об исключении его из семинарии». О чем «до-
гадывался» монах, возможны, в свою очередь, толь-
ко догадки. Из слов Гогохия с несомненностью выте-
кает лишь то, что Иосиф был исключен из семина-
рии за неуспешность, которая явилась результатом
его внутреннего разрыва с богословской премудро-
стью. Тот же вывод можно сделать и из рассказа Ка-
панадзе о «переломе», который произошел в Иосифе
во время учения в тифлисской семинарии: «Он был
уже не таким, как раньше, прилежным учеником». До-
стойно внимания, что Капанадзе, Глурджидзе и Ели-
сабедашвили совершенно обходят вопрос об исклю-
чении Иосифа из семинарии.
Но поразительнее всего то обстоятельство, что
мать Сталина в последний период своей жизни, ко-
гда ею стали интересоваться официальные историки
и журналисты, категорически отрицала самый факт
исключения. При вступлении в семинарию пятнадца-
тилетний мальчик отличался, по ее словам, цветущим
здоровьем, но усиленные занятия истощили его в та-
кой мере, что врачи опасались туберкулеза. Екатери-
на прибавляет, что сын ее не хотел покидать семина-
рию и что она «взяла» его против его воли. Это звучит
маловероятно. Плохое здоровье могло вызвать вре-
менный перерыв в занятиях, но не полный разрыв со
школой, не отказ матери от столь заманчивой карье-

ры для сына. С другой стороны, в 1899 году Иосифу
было уже двадцать лет, он не отличался податливо-
стью, и вряд ли матери было так легко распоряжаться
его судьбой. Наконец, по выходе из семинарии Иосиф
вовсе не вернулся в Гори, под крыло матери, что было
бы наиболее естественно в случае болезни, а остал-
ся в Тифлисе без занятия и без средств. Старуха Кеке
чего-то не договорила журналистам. Можно предпо-
ложить, что мать считала, в свое время, исключение
сына великим для себя позором, и так как дело про-
исходило в Тифлисе, то она заверяла соседей в Гори,
что сын не исключен, а добровольно покинул семи-
нарию по состоянию здоровья. Старухе должно было
к тому же казаться, что «вождю» государства не при-
личествовало быть исключенным в юности из школы.
Вряд ли можно искать каких-либо других, более скры-
тых причин той настойчивости, с которой Кеке повто-
ряла: «Он не был исключен, я его сама взяла».
Но может быть, Иосиф действительно не подверг-
ся исключению в точном смысле этого слова. Такую
версию, пожалуй наиболее вероятную, дает Ирема-
швили. По его словам, семинарские власти, разоча-
ровавшиеся в своих ожиданиях, стали относиться к
Иосифу все с большей неблагожелательностью и при-
дирчивостью. «Так вышло, что Коба, который убедил-
ся в бесплодности для него усердных занятий, посте-

пенно стал худшим учеником в семинарии. На укориз-
ненные замечания учителей он отвечал своей ядови-
той презрительной усмешкой». Свидетельство, кото-
рое школьные власти выставили ему для перехода в
шестой и последний класс, было так плохо, что Ко-
ба сам решил покинуть семинарию за год до ее окон-
чания. Если принять это объяснение, то сразу ста-
новится понятным, почему Енукидзе пишет «вылетел
из семинарии», избегая более точных определений:
«был исключен» или «покинул семинарию»; почему
большинство товарищей по школе вообще умалчива-
ет о столь значительном моменте семинарской жиз-
ни Иосифа; почему не публикуются документы; поче-
му, наконец, мать считала себя вправе утверждать,
что сын ее не был исключен, хотя сама она давала
эпизоду иную окраску, перелагая ответственность за
сына на себя. С точки зрения личной характеристи-
ки Сталина или его политической биографии вряд ли
подробности разрыва с семинарией имеют большое
значение. Но зато они недурно иллюстрируют те труд-
ности, которые тоталитарная историография ставит
на пути исследования даже в столь второстепенном
вопросе.
Иосиф вступил в подготовительное училище один-
надцати лет, в 1890 году, перешел через четыре го-
да в семинарию и покинул ее в 1899 году, всего про-

быв, таким образом, в духовных школах девять лет.
Грузины созревают рано. Иосиф вышел из семинарии
взрослым человеком, « без диплома, – пишет Гого-
хия, – но с определенными взглядами на жизнь». Де-
вятилетний период богословской учебы не мог не на-
ложить глубокий отпечаток на его характер, на склад
его мыслей, начиная с его стиля, который составляет
существенную часть личности.
Языком семьи и окружающей среды был грузин-
ский. Мать и в старости не знала русского языка. Вряд
ли иначе обстояло дело с отцом. Мальчик учился рус-
ской речи только в школе, где большинство учащих-
ся составляли опять-таки грузины. Духа русского язы-
ка, его свободной природы, его внутреннего ритма
Иосиф так и не усвоил. Но это только одна сторона
дела. Чужому языку, который призван был заменить
ему родной, Иосиф учился в искусственной атмосфе-
ре духовной школы. Обороты русской речи он ощу-
щал не как естественный и неотъемлемый духовный
орган для выражения собственных чувств и мыслей,
а как искусственное и внешнее орудие для переда-
чи чуждой, а затем и ненавистной ему мистики. В по-
следующей жизни он оказался тем менее способен
ассимилировать и, так сказать, интимизировать язык,
уточнить и облагородить его, что человеческая речь
вообще призвана была служить ему гораздо больше

для того, чтобы скрывать или прикрашивать свои мыс-
ли и чувства, чем для того, чтобы выражать их. В ре-
зультате русский язык навсегда остался для него не
только полуиностранным и приблизительным, но, что
гораздо хуже для сознания, условным и натянутым.
Можно без труда понять, что с того времени,
как Иосиф внутренне порвал с религией, ему стало
нестерпимо изучать гомилетику и литургику. Гораздо
труднее понять то обстоятельство, что ему в течение
столь долгого времени удавалось вести двойственное
существование. Если исходить из рассказа о том, что
Coco уже в 13 лет противопоставлял Дарвина биб-
лии, тогда придется сделать вывод, что он после этого
еще в течение семи лет терпеливо изучал богословие,
хотя и с убывающим рвением. Сам Сталин относит
зарождение своего революционного миросозерцания
к пятнадцатому-шестнадцатому году жизни. Вполне
возможно, что он на два-три года раньше отвернул-
ся от религии, чем повернулся к социализму. Но если
даже допустить, что то и другое произошло одновре-
менно, окажется, что молодой атеист в течение целых
пяти лет продолжал изучать тайны православия.
Правда, в царских учебных заведениях многим
свободомыслящим юношам проходилось вести двой-
ственную жизнь. Но это относится главным образом
к университетам, где режим отличался все же значи-

тельной свободой и где официальное лицемерие сво-
дилось к малообременительному ритуальному мини-
муму. В средних школах разлад переживался труд-
нее, но зато он длился обыкновенно недолго – год-
два, когда юноша видел уже вблизи двери универси-
тета с его относительной академической свободой.
Положение молодого Джугашвили имело исключи-
тельный характер: он учился не в светском учебном
заведении, где воспитанники находились под надзо-
ром только часть дня и где так называемый «закон бо-
жий» составлял фактически один из второстепенных
предметов, а в закрытом учебном заведении, где вся
жизнь была подчинена требованиям церкви и где каж-
дый шаг совершался на глазах монахов. Чтоб выдер-
жать этот режим двойственности в течение семи или
хотя бы пяти лет, нужна была исключительная осто-
рожность и совершенно незаурядная способность к
притворству. За годы пребывания в семинарии никто
не отмечает с его стороны какого-либо открытого про-
теста, смелого акта возмущения. Иосиф издевался
над учителями за спиной, но не дерзил им в глаза.
Он не наносил пощечин педагогам-шовинистам, как
некогда Джибладзе; самое большое, он отвечал им
«презрительной усмешкой». Его враждебность име-
ла сдержанный, подспудный, выжидательный харак-
тер. Семинаристу Помяловскому период ученической

жизни привил, как мы слышали, «недоверчивость,
скрытность, озлобление и ненависть к окружающей
среде». Почти то же, но гораздо резче говорит Ире-
машвили о Кобе: "В 1899 году он покинул семинарию,
унося с собой злобную, лютую вражду против школь-
ного управления, против буржуазии, против всего, что
существовало в стране и воплощало царизм. Нена-
висть против всякой власти.

«ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЙ
РЕВОЛЮЦИОНЕР»

В 1883 году, когда Coco шел четвертый год, неф-
тяная столица Кавказа, Баку, была соединена рель-
сами с черноморским портом Батумом. Наряду с гор-
ным хребтом Кавказ нашел свой железнодорожный
хребет. За нефтяной промышленностью стала подни-
маться марганцевая. В 1896 году, когда Coco уже на-
чал мечтать об имени Кобы, вспыхнула первая стачка
в железнодорожных мастерских Тифлиса.
В отношении развития промышленности, как и
идей, Кавказ шел на буксире у центральной России. В
течение второй половины девяностых годов марксизм
становится господствующей тенденцией в среде ра-
дикальной интеллигенции, начиная с Петербурга. Ко-
гда Коба еще изнывал в спертой атмосфере семинар-
ского богословия, социал-демократическое движение
уже успело принять широкие размеры. Бурная волна
стачек прокатывается по всей стране. Первые сотни,
затем тысячи интеллигентов и рабочих подвергаются
арестам и высылкам. В революционном движении от-
крывается новая глава.
В 1891 году, когда Коба стал членом тифлисского

Комитета, в Закавказье числилось около 40000 про-
мышленных рабочих на девяти тысячах предприятий,
не считая ремесленных мастерских. Ничтожное чис-
ло, если принять во внимание размеры и богатство
края, омываемого двумя морями; но опорные пунк-
ты социал-демократической пропаганды уже были на
лицо. Фонтаны бакинской нефти, первые выемки чи-
атурского марганца, животворящая работа железной
дороги дали толчок не только стачечному движению
рабочих, но и теоретической мысли грузинской интел-
лигенции. Либеральная газета «Квали» констатирова-
ла, скорее с удивлением, чем с враждебностью, вы-
ступление на политической арене представителей но-
вой формации: «В грузинской литературе появились с
1893 года одиночки из молодых, с необычным направ-
лением и своеобразной программой; они являются
приверженцами теории экономического материализ-
ма». В отличие от дворянски-прогрессивного и буржу-
азно-либерального направления, господствовавших в
предшествующие десятилетия, марксисты получили
кличку «Месаме-даси», что значит «третья группа».
Во главе ее стоял Ной Жордания, будущий лидер кав-
казских меньшевиков и будущий глава эфемерной де-
мократической Грузии.
Мелкобуржуазная интеллигенция России, стремив-
шаяся вырваться из гнета полицейщины и отсталости,

из безличного муравейника, каким было старое об-
щество, вынуждена была, ввиду крайне запоздалого
развития страны, перепрыгивать через промежуточ-
ные ступени. Протестантизм и демократия, под зна-
менем которых происходили революции XV￿ и XV￿I
веков на Западе, давно успели превратиться в кон-
сервативные доктрины. Полунищая кавказская боге-
ма никак не могла обольщаться либеральными аб-
стракциями. Ее вражда к господствующим и приви-
легированным принимала вполне естественную со-
циальную окраску. Для предстоявших ей битв интел-
лигенции нужна была свежая, еще не скомпромети-
рованная теория. Она нашла ее в западном социа-
лизме, в его высшем научном выражении – марксиз-
ме. Дело шло теперь уже не о равенстве перед бо-
гом и не о равенстве перед законом, а об экономиче-
ском равенстве. В действительности же при помощи
отдаленной социалистической перспективы интелли-
генция страховала свою борьбу против царя от скеп-
тицизма, который преждевременно угрожал ей со сто-
роны опыта западной демократии. Этими условиями
и обстоятельствами определялся характер тогдашне-
го русского, тем более кавказского марксизма, очень
ограниченного и примитивного, ибо приспособленно-
го к политическим нуждам отсталой провинциальной
интеллигенции. Теоретически мало реальный сам по

себе, этот марксизм оказывал интеллигенции, однако,
вполне реальную услугу, воодушевляя ее на борьбу с
царизмом.
Критическим острием своим марксизм 90-х годов
был направлен прежде всего против выродившего-
ся народничества, которое суеверно боялось капита-
листического развития, надеясь на «особые», приви-
легированные исторические пути для России. Защи-
та прогрессивной миссии капитализма составляла по-
этому главную тему интеллигентского марксизма, ото-
двигая нередко на задний план проблему классовой
борьбы пролетариата. Ной Жордания усердно пропо-
ведовал в легальной печати единство интересов «на-
ции»: он имел при этом в виду необходимость сою-
за пролетариата и буржуазии против самодержавия.
Идея этого союза станет впоследствии краеугольным
камнем политики меньшевиков и приведет, в конце
концов, к их крушению. Официальные советские исто-
рики и сейчас еще треплют на все лады давно опро-
кинутую ходом борьбы концепцию Жордания, закры-
вая при этом глаза на то, что через три десятилетия
Сталин применит политику меньшевиков не только в
Китае, но и в Испании, и даже во Франции, т. е. в таких
условиях, где она имеет неизмеримо меньше оправ-
дания, чем в полуфеодальной Грузии, под гнетом ца-
ризма.

Идеи Жордания и в те годы не встречали, однако,
безраздельного признания. К Месаме-даси примкнул
в 1895 году Саша Цулукидзе, ставший одним из наи-
более выдающихся пропагандистов левого крыла. Он
умер от туберкулеза 29-ти лет в 1905 году, оставив ряд
публицистических работ, свидетельствующих о зна-
чительной марксистской подготовке и литературном
даровании. В 1897 году вступил в ряды Месаме-да-
си Ладо Кецховели, бывший воспитанник горийско-
го училища и тифлисской семинарии, как и Коба, но
на несколько лет старше его и его руководитель на
первых шагах революционного пути. Енукидзе вспо-
минал в 1923 году, когда мемуаристы еще пользова-
лись достаточной свободой, что «Сталин много раз
с удивлением подчеркивал выдающиеся способности
покойного товарища Кецховели, который в то время
умел правильно ставить вопросы в духе революцион-
ного марксизма». Это свидетельство, особенно слова
об «удивлении», опровергают позднейшие рассказы
о том, что руководство уже в тот период принадлежа-
ло Кобе и что Цулукидзе и Кецховели были только его
«помощниками». Надо еще прибавить, что статьи мо-
лодого Цулукидзе и по содержанию, и по форме стоя-
ли значительно выше всего того, что двумя-тремя го-
дами позже писал Коба.
Заняв в Месаме-даси место на левом крыле, Кецхо-

вели привлек через год молодого Джугашвили. Дело
шло собственно не о революционной организации, а о
кружке единомышленников, группировавшихся вокруг
легальной газеты «Квали» (Борозда), которая в 1896
году перешла из рук либералов в руки молодых марк-
систов с Жордания во главе. «Мы по секрету часто
навещали редакцию „Квали“, – рассказывает Ирема-
швили. – Коба несколько раз ходил с нами, но затем
издевался над членами редакции». Разногласия в то-
гдашнем марксистском лагере, как ни зачаточны они
еще были, имели, однако, вполне реальный характер.
Умеренное крыло не верило по-настоящему в рево-
люцию, еще менее – в ее близость, рассчитывая на
длительный «прогресс», и тяготело к союзу с буржуаз-
ным либерализмом. Левое крыло, наоборот, искрен-
не надеялось на революционный подъем масс и по-
тому стояло за более самостоятельную политику. По
существу левое крыло состояло из революционных
демократов, попадавших в естественную оппозицию к
«марксистским» полулибералам. К левому крылу дол-
жен был инстинктивно тяготеть Coco и по личному ха-
рактеру, и по условиям среды, из которой вышел. Пле-
бейский демократ провинциального типа, вооружен-
ный весьма примитивной «марксистской» доктриной,
таким он вошел в революционное движение, и таким
он, по существу, остался до конца, несмотря на фан-

тастическую орбиту его личной судьбы.
Разногласия между двумя еще очень неоформлен-
ными группировками временно сосредоточились на
вопросе о пропаганде и агитации. Одни стояли за
осторожную просветительную работу в кружках; дру-
гие – за руководство стачками и за агитацию по-
средством листков. Когда сторонники массовой рабо-
ты одержали верх, предметом разногласия стал во-
прос о содержании листков. Более осторожные стоя-
ли за агитацию на почве исключительно экономиче-
ских нужд, чтоб «не отпугивать массы»; они получили
от своих противников презрительное название «эко-
номистов». Левое крыло, наоборот, считало неотлож-
ным переход к революционной агитации против ца-
ризма. Такова была за границей, в эмиграции, пози-
ция Плеханова. Такова была в России позиция Вла-
димира Ульянова и его друзей.
«Первые социал-демократические группы возник-
ли в Тифлисе, – рассказывает один из пионеров. –
Уже в 1896-97 годах существовали в этом городе
кружки, в которых преобладающий элемент состав-
ляли рабочие. Эти кружки носили первоначально чи-
сто образовательный характер… Число этих кружков
увеличивалось постоянно. В 1900 году их было уже
несколько десятков тысяч. Каждый кружок состоял из
10–15 человек». С возрастанием численности круж-

ков смелее становилось содержание их деятельно-
сти.
Еще будучи семинаристом, Коба вступает в 1898
году в связь с рабочими и примыкает к социал-де-
мократической организации. «Однажды вечером Коба
и я, – вспоминает Иремашвили, – тайно пробрались
из семинарии в Мтац-минда, в маленький прислонив-
шийся к скале домик, принадлежавший рабочему ти-
флисских железных дорог. Вслед за нами скоро при-
были крадучись наши единомышленники из семина-
рии. С нами собралась еще социал-демократическая
рабочая организация железнодорожников». Сам Ста-
лин рассказал об этом в 1926 году на митинге в Ти-
флисе: «Я вспоминаю 1898 год, когда я впервые полу-
чил кружок из рабочих железнодорожных мастерских.
Я вспоминаю, как я на квартире у товарища Стуруа
в присутствии Сильвестра Джибладзе (он был тогда
тоже одним из моих учителей)… и других передовых
рабочих Тифлиса получил уроки практической рабо-
ты… Здесь, в кругу этих товарищей, я получил тогда
первое свое боевое революционное крещение, здесь,
в кругу этих товарищей, я стал тогда учеником рево-
люции…»
В 1898–1900 годах в железнодорожных мастерских
и на ряде фабрик Тифлиса возникают забастовки при
активном, иногда руководящем участии молодых со-

циал-демократов. Среди рабочих распространяются
прокламации, отпечатанные ручным способом, при
помощи сапожной щетки, в подпольной типографии.
Движение развертывается еще в духе «экономизма».
Часть нелегальной работы ложилась на Кобу; какая
именно часть, сейчас определить нелегко. Но он уже
успел, видимо, стать своим человеком в мире рево-
люционного подполья.
В 1900 году Ленин, едва закончив сибирскую ссыл-
ку, отправляется за границу с намерением основать
революционную газету, чтоб при ее помощи спло-
тить разрозненную партию и окончательно перевести
ее на рельсы революционной борьбы. Одновремен-
но старый революционер, инженер Виктор Курнатов-
ский, близко посвященный в эти планы, направляется
из Сибири в Тифлис. Именно он, а не Коба, как утвер-
ждают теперь византийские историки, вывел тифлис-
скую социал-демократию из «экономической» ограни-
ченности и придал более революционное направле-
ние ее работе.
Курнатовский начал революционную деятельность
еще в террористической партии «Народная Воля». Во
время своей третьей ссылки, в конце столетия, он,
уже в качестве марксиста, тесно сблизился с Лени-
ным и его кружком. Основанная Лениным за границей
газета «Искра», сторонники которой стали называть-

ся искровцами, имела в лице Курнатовского своего
главного представителя на Кавказе. Старые тифлис-
ские рабочие вспоминают: «К Курнатовскому обраща-
лись все товарищи во время всяких споров и дискус-
сий. Его выводы и заключения всегда принимались
без возражения». Из этого свидетельства видно, ка-
кое значение имел для Кавказа этот неутомимый и
несгибаемый революционер, личная судьба которого
сочеталась из двух элементов: героического и траги-
ческого.
В 1900 году возникает, несомненно по инициати-
ве Курнатовского, тифлисский Комитет социал-демо-
кратической партии, состоявший из одних интелли-
гентов. Коба, видимо подпавший вскоре, как и дру-
гие, под влияние Курнатовского, не был еще включен
в Комитет, который продержался, впрочем, недолго.
С мая по август проходит волна стачек на тифлис-
ских предприятиях; в железнодорожных мастерских
в числе стачечников числится слесарь Калинин, бу-
дущий председатель Советской республики, и другой
русский рабочий, Аллилуев, будущий тесть Сталина.
На севере открылась тем временем полоса улич-
ных выступлений, инициатива которых принадлежа-
ла студентам. Крупная первомайская демонстрация в
Харькове в 1900 году поднимает на ноги большинство
рабочих города и порождает эхо изумления и востор-

га во всей стране. За Харьковом следуют другие го-
рода. «Социал-демократия поняла, – пишет жандарм-
ский генерал Спиридович, – огромное агитационное
значение выхода на улицу. Отныне она берет инициа-
тиву демонстраций на себя, привлекая к ним все боль-
ше рабочих. Нередко уличные демонстрации вырас-
тают из стачек». Тифлис отстает ненадолго. Перво-
майский праздник – не забудем, что в России царит
еще старый календарь – ознаменовался 22-го апре-
ля 1901 года уличной демонстрацией в центре горо-
да, в которой приняло участие около двух тысяч че-
ловек. Во время столкновения с полицией и казака-
ми ранено 14 и арестовано свыше 50 демонстрантов.
«Искра» не преминула отметить важное симптомати-
ческое значение тифлисской демонстрации: «С этого
дня на Кавказе начинается открытое революционное
движение».
Курнатовский, руководивший подготовительной ра-
ботой, был арестован в ночь на 22 марта, за ме-
сяц до демонстрации. В эту же ночь был произведен
обыск в обсерватории, где работал Коба; но его не
удалось захватить, так как он отсутствовал. Жандарм-
ское управление постановило «привлечь названного
Иосифа Джугашвили и допросить обвиняемым». Так
Коба перешел на «нелегальное положение» и надол-
го стал «профессиональным революционером». Ему

было в это время 22 года. До победы оставалось еще
16 лет.
Избегнув ареста, Коба в ближайшие недели скры-
вался в Тифлисе, так что ему удалось принять уча-
стие в первомайской манифестации. Берия говорит
об этом категорически, прибавляя, как всегда, что
Сталин «лично руководил» ею. К сожалению, дове-
рять Берия нельзя. Однако мы имеем на этот счет и
показания Иремашвили, правда, находившегося не в
Тифлисе, а в Гори. «Коба, один из разыскивавшихся
вожаков, – рассказывает он, – успел скрыться с базар-
ной площади перед арестом… Он бежал в свой род-
ной город Гори. У своей матери он также не мог про-
живать, так как там его первым делом искали. Он дол-
жен был поэтому скрываться также и в Гори. Тайно, в
ночные часы, он часто посещал меня в моей кварти-
ре». Иремашвили успел к этому времени стать учите-
лем в родном городке.
Тифлисская манифестация произвела на Кобу
сильнейшее впечатление. «Не без тревоги» замечал
Иремашвили, что именно кровавый исход столкнове-
ния воодушевлял его друга. «В борьбе на жизнь и на
смерть должно было, по мнению Кобы, окрепнуть дви-
жение; кровавая борьба должна была принести ско-
рейшее решение». Иремашвили не догадывался, что
его друг лишь повторял проповедь «Искры».

Из Гори Коба, очевидно, снова вернулся нелегаль-
но в Тифлис, так как, по сведениям жандармского
управления, «осенью 1901 года Джугашвили был из-
бран в состав тифлисского Комитета… участвовал в
двух заседаниях этого Комитета, а в конце 1901 го-
да был командирован для пропаганды в Батум…» Так
как у жандармов не было иной «тенденции», кроме из-
ловления революционеров, причем благодаря внут-
ренней агентуре, они оказывались обычно неплохо
осведомленными, то мы можем считать установлен-
ным, что в 1898–1901 году Коба отнюдь не играл в Ти-
флисе той руководящей роли, которую ему стали при-
писывать в последние годы: до самой осени 1901 го-
да он не входил даже в местный Комитет, а только со-
стоял одним из пропагандистов, т. е. руководителем
кружков.
В конце 1901 года Коба переезжает из Тифлиса в
Батум, на побережье Черного моря, поблизости ту-
рецкой границы. Переселение может быть без тру-
да объяснено необходимостью скрыться с глаз ти-
флисской полиции и потребностями перенесения ре-
волюционной пропаганды в провинцию. Меньшевист-
ские издания дают, однако, другую версию. С первых
дней своей деятельности в рабочих кружках Джуга-
швили обратил на себя, по их словам, внимание сво-
ими интригами против Джибладзе, главного руково-

дителя тифлисской организации. Несмотря на предо-
стережение, он продолжал распространять клевету
«с целью умалить подлинных и признанных предста-
вителей движения и занять руководящую позицию».
Преданный партийному суду, Коба был признан ви-
новным в недостойной клевете и единогласно исклю-
чен из организации. Вряд ли существует способ про-
верить этот рассказ, исходящий, не будем забывать,
от ожесточенных противников Сталина. Документы
тифлисского жандармского управления, по крайней
мере те, которые опубликованы до сих пор, ничего не
знают об исключении Иосифа Джугашвили из партии,
наоборот, говорят об его командировке в Батум «для
пропаганды». Можно бы поэтому оставить вовсе без
внимания версию меньшевиков, если бы некоторые
другие свидетельства не наводили на мысль, что де-
ло с переселением Кобы обстояло не вполне гладко.
Один из первых и вполне добросовестных истори-
ков рабочего движения на Кавказе, Т. Аркомед, книж-
ка которого вышла в Женеве в 1910 году, рассказыва-
ет об остром конфликте, возникшем в тифлисской ор-
ганизации осенью 1901 года в связи с вопросом о при-
влечении в Комитет выборных представителей от ра-
бочих. "Против этого выступил один молодой, нераз-
борчиво-энергичный во всех делах, интеллигентный
товарищ и, выставляя конспиративные соображения,

неподготовленность и несознательность рабочих, вы-
сказался против допущения рабочих в Комитет. Об-
ращаясь к рабочим, он кончил свою речь словами:
«Здесь льстят рабочим; спрашиваю вас, есть ли сре-
ди вас хоть один-два подходящих для Комитета ра-
бочих, скажите правду, положа руку на сердце?» Ра-
бочие, однако, не вняли оратору и подали голоса за
включение своих представителей в Комитет. Аркомед
не называет «неразборчиво-энергичного» молодого
человека по имени, так как в те годы разоблачение
имен не допускалось обстоятельствами. В 1923 году,
когда работа была переиздана советским издатель-
ством, имя по-прежнему осталось нераскрытым, и,
надо думать, не случайно. Однако, книжка заключает
в себе ценное косвенное указание. «Упомянутый мо-
лодой товарищ, – продолжает Аркомед, – скоро после
этого перенес свою деятельность из Тифлиса в Ба-
тум, откуда тифлисские работники получили сведения
об его некорректном отношении, враждебной и дезор-
ганизаторской агитации против тифлисской организа-
ции и ее работников». По словам автора, враждебное
поведение диктовалось не принципиальными мотива-
ми, а «личными капризами и стремлением к самовла-
стью». Все это чрезвычайно похоже на то, что мы слы-
шали от Иремашвили по поводу склоки в семинар-
ском кружке. «Молодой человек» очень похож на Ко-

бу. Не может быть никакого сомнения в том, что дело
идет именно о нем, так как из членов тифлисского Ко-
митета, как вытекает из многочисленных воспомина-
ний, в Батум переехал в ноябре 1901 года именно он
и только он. Естественно поэтому допустить, что пе-
ремена арены работы стала необходимой вследствие
того, что в Тифлисе почва под ногами Кобы успела
слишком нагреться. Если не было «исключения», мог-
ло быть удаление из Тифлиса с целью оздоровления
атмосферы. Отсюда, в свою очередь, «некорректное
отношение» Кобы к тифлисской организации и позд-
нейшие слухи об его исключении. Заметим себе за-
одно и повод конфликта: Коба охраняет «аппарат» от
давления снизу.
Батум, насчитывавший в начале столетия около
30000 душ населения, представлял собой по тогдаш-
ним масштабам значительный промышленный пункт
на Кавказе. Количество рабочих на заводах доходи-
ло до 11 тысяч. Рабочий день, как полагается, превы-
шал 14 часов при нищенской плате. Немудрено, ес-
ли пролетарская среда была в высшей степени вос-
приимчива к революционной пропаганде. Как и в Ти-
флисе, Кобе отнюдь не приходилось начинать снача-
ла: нелегальные кружки существовали в Батуме уже с
1896 года. Вместе с рабочим Канделаки Коба расши-

рил сеть этих кружков. На новогодней вечеринке они
объединились в общую организацию, которая не по-
лучила, однако, прав Комитета и оставалась зависи-
мой от Тифлиса. Таков, очевидно, один из источников
тех новых трений, о которых мы слышали от Аркоме-
да. Коба вообще не терпел никого над собой.
В начале 1902 года батумской организации удалось
поставить нелегальную типографию, очень примитив-
ную, которая помещалась в квартире, где проживал
Коба. Столь вопиющее нарушение правил конспира-
ции вызывалось, несомненно, скудостью материаль-
ных средств. «Тесная комнатка, тускло освещенная
керосиновой лампой. За маленьким круглым столи-
ком сидит Сталин и пишет. Сбоку от него – типограф-
ский станок, у которого возятся наборщики. Шрифт
разложен в спичечных и папиросных коробках и на
бумажках. Сталин часто передает наборщикам напи-
санное». Так вспоминает один из участников органи-
зации. Нужно прибавить, что текст прокламаций сто-
ял на том же приблизительно уровне, что и техника
печатания. Несколько позже при содействии армян-
ского революционера Камо, с которым нам еще пред-
стоит встретиться, из Тифлиса были привезены нечто
вроде печатного станка, кассы, шрифт. Типография
расширилась и усовершенствовалась. Литературный
уровень прокламаций оставался тот же. Но это не ме-

шало им оказывать свое действие.
25-го февраля (1902 г.) администрация керосиново-
го завода Ротшильд вывесила объявление об уволь-
нении 389 рабочих. В ответ 27-го вспыхнула стачка.
Брожение перекинулось на другие заводы. Возник-
ли стычки с штрейкбрехерами. Полицмейстер запро-
сил у губернатора помощи войсками. 7-го марта по-
лиция арестовала 32 рабочих. На следующее утро
около четырехсот рабочих завода Ротшильд собра-
лись у тюрьмы, требовали освобождения или ареста
всех остальных. Полиция препроводила всех в пере-
сыльные казармы. Чувство солидарности все теснее
спаивало в то время рабочие массы России, и эта
массовая спайка проявлялась каждый раз по-новому
в самых глухих углах страны: до революции остава-
лось всего три года… На следующий день, 9-го мар-
та, возникла более крупная демонстрация. К казар-
мам приблизилась, по словам обвинительного акта,
«огромная толпа рабочих с вожаками впереди, ше-
ствуя правильными рядами, с песнями, шумом и сви-
стом». В толпе было около двух тысяч человек. Рабо-
чие Химирьянц и Гогиберидзе заявили военным вла-
стям от имени толпы то же требование: или освобо-
дить заключенных, или арестовать всех. Толпа, как
признал впоследствии суд, была «мирно настроенной
и невооруженной». Власти сумели, однако, вывести

ее из мирного настроения. На попытку солдат очи-
стить площадь прикладами рабочие ответили камня-
ми. Войска стали стрелять, убили 14 человек, ранили
54. Событие потрясло всю страну: в начале столетия
людские нервы неизмеримо чувствительнее реагиро-
вали на массовые убийства, чем сейчас.
Какова была роль Кобы в этой демонстрации? От-
ветить не легко. Советские компиляторы раздирают-
ся между противоречивыми задачами: приписать Ста-
лину участие в возможно большем числе революци-
онных событий и, в то же время, как можно дольше
продлить сроки его тюремных заключений и ссылок.
Придворные художники иллюстрируют два несовпа-
дающих хронологических ряда, изображая Сталина в
один и тот же момент уличным героем и тюремным
страдальцем. 27-го апреля 1937 г. официальные мос-
ковские «Известия» поместили фотоснимок с карти-
ны художника К. Хуцишвили, изображающей Стали-
на организатором забастовки тифлисских железнодо-
рожников в 1902 году. На другой день редакция увиде-
ла себя вынужденной покаяться в допущенной ошиб-
ке. «Из биографии т. Сталина, – гласило заявление, –
известно, что он… с февраля 1902 года до конца 1903
года сидел в Батумской и Кутаисской тюрьмах. Стало
быть, т. Сталин не мог быть организатором забастов-
ки в Тбилиси (Тифлисе) в 1902 году. Запрошенный по

этому поводу т. Сталин заявил, что изображение его
организатором забастовки железнодорожников в Тби-
лиси в 1902 году, с точки зрения исторической прав-
ды, является сплошным недоразумением, так как в
это время он сидел в тюрьме в Батуме». Но если вер-
но, что Сталин сидел в тюрьме с февраля, тогда «с
точки зрения исторической правды» он не мог руко-
водить и батумской демонстрацией, происшедшей в
марте. Однако на этот раз ошибся не только чрезмер-
но усердный художник, ошиблась и редакция «Изве-
стий», несмотря на ее обращение к первоисточнику.
Коба был на самом деле арестован не в феврале, а
в апреле. Он не мог руководить тифлисской стачкой
не потому, что сидел в тюрьме, а потому, что нахо-
дился на берегу Черного моря. Он имел зато полную
возможность принять участие в батумских событиях.
Остается выяснить, в чем оно состояло.
Читатель замечает, вероятно не без сожаления, что
изложение фактов осложняется критическими заме-
чаниями по адресу источников. Автор хорошо пони-
мает неудобство такого метода, но у него нет выбора.
Документов, современных событиям, почти нет или
они скрыты. Воспоминания позднейших лет тенден-
циозны, если не лживы. Представлять читателю гото-
вые выводы, расходящиеся с официальной версией,
значило бы возбуждать подозрение в пристрастии. Не

остается ничего другого, как производить критику ис-
точников на глазах читателя.
Французский биограф Сталина, Барбюс, писавший
под диктовку в Кремле, утверждает, что Коба занял
место во главе батумской манифестации «как ми-
шень». Эта напыщенная фраза противоречит не толь-
ко данным полицейского дознания, но и характеру
Сталина, который никогда и нигде не становился как
мишень (что впрочем и не требуется). Непосредствен-
но подчиненное Сталину издательство ЦК посвяти-
ло в 1937 году батумской демонстрации, вернее уча-
стию в ней Сталина, целый том. Однако 240 убори-
стых страниц еще больше запутали вопрос, так как
продиктованные сверху «воспоминания» находятся в
полном противоречии с частично опубликованными
документами. «Товарищ Coco все время находился
на месте событий и руководил центральным стачеч-
ным комитетом», – покорно пишет Тодрия. «Тов. Coco
все время был с нами», – утверждает Гогиберидзе.
Старый батумский рабочий Дарахвелидзе рассказы-
вает, что Coco находился «среди бушующего моря ра-
бочих, непосредственно руководил движением; рабо-
чего, раненного в руку во время стрельбы, Г. Калан-
дадзе, он сам вывел из толпы и отвел его на квар-
тиру». Руководитель вряд ли мог покинуть свой пост,
чтоб вывести раненого: обязанность санитара мог вы-

полнить рядовой участник демонстрации. Об этом со-
мнительном эпизоде не упоминает к тому же никто из
остальных авторов, а их – 26. Но это, в конце концов,
деталь. Рассказы о Кобе как непосредственном ру-
ководителе демонстрации гораздо более радикально
опровергаются тем обстоятельством, что демонстра-
ция, как слишком явно обнаружилось на суде, прошла
без руководства. Даже рабочих Гогиберидзе и Хими-
рьянца, действительно шедших во главе толпы, цар-
ский суд, вопреки настояниям прокурора, признал ря-
довыми участниками шествия. Имя Джугашвили во
время судебного процесса, несмотря на многочислен-
ность подсудимых и свидетелей, вообще не называ-
лось. Легенда рушится, таким образом, сама собой.
Участие Кобы в батумских событиях имело, видимо,
закулисный характер.
После манифестации Коба, по словам Берия, про-
водит «огромную» работу, пишет прокламации, орга-
низует их печатание и распространение; похоронную
процессию в честь жертв 9-го марта он превращает
в «грандиозную политическую демонстрацию» и пр. К
сожалению, эти ритуальные гиперболы ничем не под-
креплены. Коба в это время разыскивался полицией и
вряд ли мог проявлять «огромную» и «грандиозную»
активность в небольшом городе, где он, по словам то-
го же Берия, играл перед тем видную роль на глазах

демонстрирующей толпы, полиции, войск и уличных
зрителей. В ночь на 5 апреля, во время заседания
руководящей партийной группы, Коба был арестован
вместе с другими сотрудниками и заключен в тюрьму.
Открылся ряд томительных дней. Их было много.
Опубликованные документы раскрывают здесь в
высшей степени интересный эпизод. Через три дня
после ареста Кобы, во время очередного свидания
заключенных с посетителями были выброшены кем-
то из окна на тюремный двор две записки, в расче-
те на то, что кто-либо из посетителей поднимет их и
передаст по назначению. В одной записке заключа-
лась просьба повидаться в Гори со школьным учите-
лем Coco Иремашвили и сказать ему, что "Coco Джу-
гашвили арестован и просит его сейчас же сообщить
об этом матери на тот конец, что если жандармы спро-
сят ее «когда твой сын выехал из Гори», то сказала бы
«все лето и зиму до 15 марта находился здесь». Вто-
рая записка, адресованная учителю Елисабедашви-
ли, касалась необходимости продолжения им рево-
люционной работы. Оба клочка бумаги оказались, од-
нако, перехвачены тюремным надзором, и жандарм-
ский ротмистр Джакели сделал без труда вывод, что
автором записок является Джугашвили и что этот по-
следний «играл видную роль в рабочих беспорядках в
Батуме». Джакели послал немедленно начальнику ти-

флисского жандармского управления требование об
обыске у Иремашвили, допросе матери Джугашвили,
а также об обыске и аресте Елисабедашвили. О ре-
зультатах этих операций опубликованные документы
не сообщают ничего.
С чувством облегчения мы встречаем на страницах
официального издания уже знакомое нам имя: Coco
Иремашвили. Правда, Берия уже называл его в чис-
ле членов семинарского кружка. Но это мало говорит
о взаимоотношениях двух Coco. Между тем, харак-
тер одной из перехваченных записок дает совершен-
но неоспоримое доказательство того, что автор вос-
поминаний, которыми нам пришлось уже не раз поль-
зоваться и еще придется в дальнейшем, действитель-
но находился в близких отношениях с Кобой. Именно
ему, другу детства, арестованный поручает дать ин-
струкции своей матери о том, как отвечать жандар-
мам. Этим подтверждается и тот факт, что Иремашви-
ли действительно имел право на доверие Кеке, ко-
торая, как мы от него слышали, называла его в дет-
стве своим «вторым Coco». Тем самым рассеивают-
ся последние сомнения относительно достоверности
столь ценных воспоминаний, игнорируемых офици-
альными советскими историками. Инструкция, кото-
рую Коба, в соответствии с его собственными показа-
ниями на допросе, пытался передать матери, имела

целью обмануть жандармов относительно срока его
приезда в Батум и тем поставить его самого в сторо-
не от предстоящего процесса. Видеть в этой попыт-
ке что-либо предосудительное, разумеется, не прихо-
дится. Обмануть жандармов входило в правила той
очень серьезной игры, которая называлась револю-
ционной конспирацией. Нельзя, однако, не остано-
виться с чувством изумления перед той неосторож-
ностью, с какой Коба подвел под удар двух своих то-
варищей. Не меньшего внимания заслуживает чисто
политическая сторона дела. У революционера, участ-
вовавшего в подготовке столь трагически закончив-
шейся демонстрации, естественно было бы предпо-
лагать желание разделить с рядовыми рабочими ска-
мью подсудимых, – отнюдь не по сантиментальным
соображениям, а чтоб иметь возможность политиче-
ски осветить события и заклеймить поведение вла-
стей, т. е. использовать судебную трибуну для целей
революционной пропаганды: такие случаи представ-
лялись не часто! Отсутствие у Кобы подобного стрем-
ления можно объяснить только узостью кругозора. Он
явно не охватывал политического значения демон-
страции и ставил себе единственной целью остаться
в стороне.
Самый замысел: обмануть жандармов был бы,
кстати сказать, невозможен, если бы Коба действи-

тельно руководил уличным шествием, шел во главе
толпы, подставлял себя как «мишень». В этом слу-
чае десятки свидетелей неизбежно опознали бы его.
Уклониться от привлечения к суду Коба мог лишь в
том случае, если его участие в демонстрации оста-
валось тайным, анонимным. Действительно, толь-
ко один полицейский пристав Чхикнадзе показал на
предварительном следствии, что видел Джугашвили
«в толпе» у тюрьмы. Но одинокое полицейское свиде-
тельство не могло иметь на суде большой доказатель-
ной силы. Во всяком случае, несмотря на это показа-
ние и на перехваченную записку самого Кобы, он так
и не был привлечен к делу о демонстрации. Процесс
слушался через год и длился девять дней. Политиче-
ское направление судебных прений оказалось полно-
стью в руках либеральных адвокатов, которые доби-
лись, правда, минимальных наказаний для 21 подсу-
димого, но ценою принижения революционного смыс-
ла батумских событий.
Полицейский пристав, производивший арест руко-
водителей батумской организации, характеризует в
своем рапорте Кобу как «уволенного из духовной се-
минарии, проживающего в Батуме без письменного
вида и определенных занятий, а также и квартиры,
горийского жителя Иосифа Джугашвили». Ссылка на

увольнение из семинарии не имеет документального
характера, так как простой пристав не мог распола-
гать никакими архивами и писал, очевидно, по слухам;
гораздо убедительнее ссылка на то, что у Кобы не бы-
ло ни паспорта, ни определенных занятий, ни кварти-
ры: три классических признака революционного тро-
глодита.
В старых и запущенных провинциальных тюрьмах
Батума, Кутаиса и снова Батума Коба провел свы-
ше полутора лет, – довольно обычный по тем вре-
менам срок следствия и ожидания высылки. Режим
в тюрьме, как и в стране, сочетал варварство с пат-
риархальностью. Мирные и даже фамильярные отно-
шения с администрацией нарушались бурными про-
тестами, когда заключенные грохотали в двери камер
сапогами, кричали, свистали, ломали посуду и ме-
бель. После бури снова наступало затишье. Об одном
из таких взрывов в кутаисской тюрьме, разумеется,
«по инициативе и под руководством Сталина», кратко
рассказывает Лолуа. Нет оснований сомневаться, что
в тюремных конфликтах Коба занимал не последнее
место и что в сношениях с администрацией он умел
постоять за себя и за других.
«В тюремной жизни он установил распорядок, –
рассказывает спустя 35 лет Каландадзе, – вставал ра-
но утром, занимался гимнастикой, затем приступал к

изучению немецкого языка и экономической литера-
туры… Любил он делиться с товарищами своими впе-
чатлениями от прочитанных книг…» Совсем не труд-
но представить себе список этих книг: популярные
произведения по естествознанию; кое-что из Дарви-
на; «История культуры» Липперта; может быть, ста-
рики Бокль и Дрэпер в переводах семидесятых го-
дов; «Биографии великих людей» в издании Павлен-
кова; экономическое учение Маркса в изложении рус-
ского профессора Зибера; кое-что по истории России;
знаменитая книга Бельтова об историческом матери-
ализме (под этим псевдонимом выступил в легальной
литературе эмигрант Плеханов); наконец, вышедшее
в 1899 году капитальное исследование о развитии
русского капитализма, написанное ссыльным В. Улья-
новым, будущим Н. Лениным, под легальным псев-
донимом В. Ильина. Всего этого было и много и ма-
ло. В теоретической системе молодого революционе-
ра оставалось, конечно, больше прорех, чем запол-
ненных мест. Но он оказывался все же недурно воору-
жен против учения церкви, аргументов либерализма
и особенно предрассудков народничества.
Марксизм одержал над народничеством в тече-
ние девяностых годов теоретическую победу, кото-
рая опиралась на успехи капитализма и на рост ра-
бочего движения. Однако рабочие стачки и демон-

страции дали толчок пробуждению деревни, которое,
в свою очередь, привело к возрождению народниче-
ской идеологии среди городской интеллигенции. Так,
в начале столетия начинает довольно быстро рас-
ти ублюдочное революционное направление, которое
усваивает кое-что из марксизма, отказывается от ро-
мантических имен «Земля и Воля» или «Народная Во-
ля» и принимает более европейское название: Пар-
тия Социалистов-Революционеров. Борьба с «эконо-
мизмом» была зимою 1902-03 года в основе закон-
чена: идеи «Искры» нашли слишком убедительное
подтверждение в успехах политической агитации и в
уличных демонстрациях. С 1902 года «Искра» отво-
дит все больше места борьбе с эклектической про-
граммой социалистов-революционеров и с пропове-
довавшимися ими методами индивидуального терро-
ра. Страстная полемика «седых» и «серых» проника-
ет во все углы страны, в том числе, конечно, и в тюрь-
мы. Кобе не раз приходилось скрещивать оружие с но-
выми противниками; можно верить, что он делал это
с достаточным успехом: «Искра» доставляла ему хо-
рошие аргументы.
Так как Коба не был привлечен к судебному процес-
су о демонстрации, то следствие велось жандармами.
Методы тайного дознания, как и тюремный режим, от-
личались значительным разнообразием в разных ча-

стях страны: в столице жандармы были культурнее и
осторожнее, в провинции – грубее. На Кавказе с его
первобытными нравами и колониальными отношени-
ями жандармы прибегали к самым грубым насилиям,
особенно по отношению к некультурным, неопытным
или слабовольным жертвам. «Давление, угрозы, за-
пугивание, пытка, ложные свидетельские показания,
подтасовывание свидетелей, создание и раздувание
дела, придание абсолютного значенья указаниям тай-
ных агентов, вот отличительные черты ведения дела
жандармами». Автор этих строк, уже знакомый нам
Аркомед, рассказывает, как при помощи инквизицион-
ных приемов жандармский офицер Лавров добивал-
ся заведомо ложных «признаний». Эти впечатления,
видимо, крепко запали в сознание будущего Сталина:
во всяком случае он сумел через тридцать лет приме-
нить методы ротмистра Лаврова в грандиозном мас-
штабе. Из тюремных воспоминаний Лолуа мы узнаем
мимоходом, что "товарищ Coco не любил обращать-
ся к товарищам на вы ", ссылаясь на то, что на вы об-
ращаются к революционерам царские слуги, когда от-
правляют их на эшафот. На самом деле обращение
на ты было обычным в революционных кругах, осо-
бенно на Кавказе. Через несколько десятилетий Кобе
предстоит отправить на эшафот немало старых това-
рищей, с которыми он, в отличие от «царских слуг»,

состоял с молодых лет на ты . Но до этого еще дале-
ко.
Поразительно, что протоколы допросов Кобы, от-
носящиеся к этому первому аресту, как и ко всем по-
следующим, не опубликованы до сих пор. Организа-
ция «Искры» вменяла своим членам в правило от-
каз от дачи показаний. Революционеры обычно пи-
сали: «Я, имярек, социал-демократ по убеждениям;
предъявленные мне обвинения отвергаю; от участия
в тайном следствии отказываюсь». Только на гласном
суде, к которому власти прибегали, однако, лишь в
исключительных случаях, искровцы выступали с раз-
вернутым знаменем. Отказ от дачи показаний, вполне
оправдывавший себя с точки зрения интересов пар-
тии в целом, в отдельных случаях отягощал положе-
ние арестованных. В апреле 1902 года Коба, как мы
видели, пытается при помощи уловки, за которую рас-
плачиваться пришлось другим, установить свое али-
би. Можно предполагать, что и в других случаях он
больше рассчитывал на свою личную хитрость, чем
на норму, обязательную для всех. В результате, серия
его показаний имеет, надо думать, не слишком при-
влекательный, во всяком случае, не «героический»
вид. Таково единственно мыслимое объяснение то-
го, почему показания Сталина на допросах тщательно
держатся под спудом.

Подавляющее большинство революционеров под-
вергалось каре в так называемом «административ-
ном порядке». По докладу местных жандармов «Осо-
бое Совещание» в Петербурге из четырех высоких чи-
новников от министерства внутренних дел и юстиции
выносило заочно приговоры, которые утверждались
министром внутренних дел. 25-го июля 1903 года ти-
флисский губернатор получил из столицы такого рода
приговор: выслать под гласный надзор полиции в Во-
сточную Сибирь 16 политических преступников. Име-
на их в списке расположены, как всегда, в порядке
значительности или преступности: сообразно с этим в
самой Сибири им отводились худшие или лучшие ме-
ста поселения. На первом месте в списке стоят Кур-
натовский и Франчески, подвергшиеся высылке на че-
тыре года. Четырнадцать человек высланы на три го-
да; первое место среди них отведено уже знакомому
нам Сильвестру Джибладзе; Иосиф Джугашвили за-
нимает в списке одиннадцатое место. Жандармские
власти еще не относили его к числу значительных ре-
волюционеров.
В ноябре Кобу вместе с другими ссыльными от-
правляют из Батумской тюрьмы в Иркутскую губер-
нию. С этапа на этап дорога тянулась около трех ме-
сяцев. Революция тем временем накипала, каждый
стремился бежать поскорее. К началу 1904 года ссыл-

ка успела окончательно превратиться в решето. Бе-
жать было, в большинстве случаев, не трудно: во
всех губерниях существовали свои тайные «центры»,
фальшивые паспорта, деньги, адреса. Коба оставал-
ся в селе Новая Уда не больше месяца, т. е. ров-
но столько, сколько нужно было, чтобы осмотреть-
ся, найти необходимые связи и выработать план дей-
ствий. Аллилуев, отец второй жены Сталина, расска-
зывает, что при первой попытке побега Коба обморо-
зил себе лицо и уши и вынужден был вернуться назад.
Пришлось запастись более теплой одеждой. Крепкая
сибирская тройка при надежном ямщике быстро про-
мчала его по снежному тракту до ближайшей станции
железной дороги. Обратный путь через Урал длился
уже не три месяца, а какую-нибудь неделю.
Справедливо и уместно будет рассказать здесь
вкратце о дальнейшей судьбе инженера Курнатов-
ского, действительного вдохновителя революционно-
го движения в Тифлисе в начале столетия. Просидев
два года в военной тюрьме, он сослан был в Якут-
скую область, откуда побеги были неизмеримо труд-
нее, чем из Иркутской губернии. В Якутске по пути
Курнатовский принимает участие в вооруженном со-
противлении ссыльных против произвола властей и
приговаривается судом к двенадцати годам каторж-
ных работ. Амнистированный осенью 1905 года он до-

стигает Читы, затопленной участниками русско-япон-
ской войны, и становится там председателем Сове-
та рабочих, солдатских и казачьих депутатов, главой
так называемой «Читинской республики». В начале
1906 года Курнатовский снова арестован и пригово-
рен к смертной казни. Усмиритель Сибири, генерал
Ренненкампф, возил за собой в поезде осужденного,
чтоб тот видел на всех остановках расстрелы рабо-
чих. В виду нового либерального веяния, в связи с вы-
борами первой Думы, смертную казнь заменили веч-
ным поселением в Сибири. Курнатовскому удалось
бежать из Нерчинска в Японию, оттуда в Австралию,
где он страшно нуждался, работал лесорубом и на-
дорвал свои силы. Больной, с воспалением в ушах,
он кое-как добрался до Парижа. «Исключительно тя-
желая доля, – рассказывает Крупская, – скрутила его
вконец. Осенью 1910 года, по приезде, мы с Ильичем
ходили к нему в больницу». Два года спустя, когда
Ленин и Крупская жили уже в Кракове. Курнатовский
умер. На плечах Курнатовских и на их трупах револю-
ция двигалась вперед.
Революция двигалась вперед. Первое поколение
русской социал-демократии, возглавлявшееся Плеха-
новым, начало свою критическую и пропагандистскую
деятельность в начале восьмидесятых годов. Пионе-

ры исчислялись единицами, затем десятками. Второе
поколение, которое вел за собой Ленин, – он был на
14 лет моложе Плеханова, – выступило на политиче-
скую арену в начале девяностых годов. Социал-де-
мократы начали насчитываться сотнями. Третье поко-
ление, состоявшее из людей лет на десять моложе
Ленина, включилось в революционную борьбу в кон-
це прошлого и в начале нынешнего столетия. К это-
му поколению, которое уже привыкало считать тыся-
чами, принадлежали Сталин, Рыков, Зиновьев, Каме-
нев, автор этой книги и другие.
В марте 1898 года съехались в провинциальном го-
роде Минске представители девяти местных комите-
тов и основали Российскую социал-демократическую
рабочую партию. Все участники оказались сейчас же
арестованы. Вряд ли резолюции съезда скоро дошли
до Тифлиса, где семинарист Джугашвили собирался
примкнуть к социал-демократии. Минский съезд, под-
готовленный ровесниками Ленина, только провозгла-
сил партию, но еще не создал ее. Одного крепкого
удара царской полиции оказалось достаточно, чтоб
надолго разрушить слабые партийные связи. В те-
чение следующих годов движение, преимуществен-
но экономическое по характеру, пускало местные кор-
ни. Молодые социал-демократы вели обычно рабо-
ту в родном углу, пока подвергались аресту и высыл-

ке. Передвижение работников из города в город яв-
лялось исключением. Переход на нелегальное поло-
жение с целью избежать ареста почти совсем еще не
практиковался: не было ни навыков, ни технических
средств, ни необходимых связей.
С 1900 года «Искра» начала строить централизо-
ванную организацию. Бесспорным вождем в этот пе-
риод становится Ленин, по праву отодвинувший назад
«стариков» с Плехановым во главе. Опору партий-
ное строительство нашло в несравненно более ши-
роком размахе рабочего движения, поднявшего но-
вое революционное поколение, значительно более
многочисленное, чем то, из которого вышел сам Ле-
нин. Ближайшая задача «Искры» состояла в том, чтоб
отобрать из состава местных работников людей бо-
лее крупного масштаба и создать из них централь-
ный аппарат, способный руководить революционной
борьбой на арене всей страны. Число сторонников
«Искры» было значительно, и оно росло. Но число
подлинных «искровцев», доверенных агентов загра-
ничного центра, было по необходимости ограничено:
оно не превышало двух-трех десятков. Основной чер-
той искровцев был разрыв со своим городом, губер-
нией, провинцией для строительства партии. «Мест-
ничество» являлось в словаре «Искры» синонимом
отсталости, узости, почти реакционности. «Сплотив-

шись в небольшую законспирированную группу рево-
люционеров-профессионалов, – пишет жандармский
генерал Спиридович, – они разъезжали по пунктам,
где имелись партийные комитеты, заводили связи с их
членами, доставляли им нелегальную литературу, по-
могали ставить типографии и брали от них сведения,
необходимые для „Искры“. Они проникали в местные
комитеты, вели в них пропаганду против „экономиз-
ма“, вытесняли оттуда своих идейных противников
и таким образом подчиняли комитеты своему влия-
нию». Отставной жандарм дает здесь достаточно пра-
вильную характеристику искровцев как членов стран-
ствующего ордена, который возвышался над местны-
ми организациями, рассматривая их как арену своего
воздействия.
В этой ответственной работе Коба не принимал уча-
стия. Он был тифлисским социал-демократом, затем
батумским, т. е. революционером местного масшта-
ба. Связь Кавказа с «Искрой» и с центральной Росси-
ей осуществлялась Красиным, Курнатовским и други-
ми. Вся работа по объединению местных комитетов
и групп в централизованную партию совершалась по-
мимо Кобы. Это обстоятельство, которое неоспори-
мо устанавливается на основе переписки того време-
ни, мемуаров и других документов, очень важно для
оценки политического развития Сталина: он продви-

гается вперед медленно, неуверенно, ощупью.
В июне 1900 года Красин в качестве выдающегося
молодого инженера прибыл на ответственную долж-
ность в Баку. «Не менее интенсивной, – пишет сам
Красин, – была работа и в другой области, а именно
подпольная социал-демократическая работа как в са-
мом Баку, так и вообще на Кавказе – в Тифлисе, Кута-
иси, Батуме, куда я периодически выезжал для связи
с тамошними организациями». В Баку Красин пробыл
до 1904 года. Связанный своим официальным поло-
жением, он не вел непосредственной работы в мас-
сах, так что рабочие не знали о его действительной
роли и даже пытались позже добиться его удаления с
поста директора электрической станции. Красин имел
дело только с верхами организаций: он был руководи-
телем местных руководителей. Из революционеров, с
которыми ему приходилось непосредственно сопри-
касаться, он называет братьев Енукидзе. Ладо Кецо-
ховели, Аллилуева, Шелгунова, Гальперина и др. Но
достойно внимания, что человек, ведший руководя-
щую работу на Кавказе с 1900 до 1904 года, ни разу
не упоминает о Сталине. Не менее замечательно и то,
что еще в 1927 году это умолчание прошло совершен-
но незамеченным, и автобиография Красина напеча-
тана государственным издательством без всяких при-
мечаний и поправок. Также и в воспоминаниях других

большевиков, работавших в те годы на Кавказе или
связанных с Кавказом, Сталину не отводится никако-
го места, разумеется, если самые воспоминания на-
писаны до начала официального пересмотра истории
партии, т. е. не позже 1929 года.
В феврале 1902 года должно было состояться в Ки-
еве совещание искровцев, агентов заграничного цен-
тра. «На это совещание, – пишет Пятницкий, – съеха-
лись представители со всех концов России». Заметив
слежку, участники совещания стали поспешно разъ-
езжаться; однако все они были захвачены, частью в
Киеве, частью – в пути. Через несколько месяцев аре-
стованные совершили знаменитый побег из киевской
тюрьмы. Коба, работавший в это время в Батуме, ни-
кем не приглашался на киевское совещание и, несо-
мненно, даже не знал о нем.
Политический провинциализм Кобы особенно на-
глядно сказался в его отношении к заграничному цен-
тру, вернее – в отсутствии всяких отношений с ним.
Роль эмиграции в русском революционном движе-
нии, начиная с середины прошлого столетия, оста-
валась почти неизменно доминирующей. При посто-
янных арестах, ссылках и казнях в царской России
эмигрантские очаги, составлявшиеся из наиболее вы-
дающихся теоретиков, публицистов и организаторов,
являлись единственно устойчивыми элементами дви-

жения и потому неизбежно налагали на него свою пе-
чать. Редакция «Искры» стала в начале столетия бес-
спорным центром социал-демократии. Отсюда исхо-
дили не только политические лозунги, но и практи-
ческие директивы. Всякий революционер стремился
как можно скорее побывать за границей, повидать и
послушать вождей, проверить свои взгляды, устано-
вить постоянную связь с «Искрой» и, через ее посред-
ство, с подпольными работниками в самой России. В.
Кожевникова, одно время близко стоявшая по рабо-
те к Ленину за границей, рассказывает, как «началось
повальное бегство из ссылки и по дороге в ссылку
– за границу, в редакцию „Искры“… а затем – опять
на живую работу в Россию». Молодой рабочий Но-
гин, – чтоб взять один пример из сотни, – бежит в ап-
реле 1903 года из ссылки за границу, «чтобы догнать
жизнь», как он пишет одному из своих друзей, «чтобы
почитать и поучиться». Через несколько месяцев он
уже возвращается нелегально в Россию, в качестве
агента «Искры». Все десять участников упомянутого
выше киевского побега, в том числе будущий совет-
ский дипломат Литвинов, оказались вскоре за грани-
цей. Один за другим они затем возвращались в Рос-
сию для подготовки съезда партии. Об этих и других
доверенных агентах Крупская пишет в своих воспо-
минаниях: «Со всеми ними „Искра“ вела активную пе-

реписку. Владимир Ильич просматривал каждое пись-
мо. Мы знали очень подробно, кто из агентов „Искры“
что делает, и обсуждали с ними всю их работу; когда
между ними рвались связи, связывали их между со-
бою, сообщали о провалах и пр.» Среди агентов бы-
ли как сверстники Ленина, так и сверстники Стали-
на. Но самого Кобу мы совершенно еще не встреча-
ем среди этого верхнего слоя революционеров, наса-
дителей централизма, строителей объединенной пар-
тии. Он остается «местным работником», кавказцем
и провинциалом до мозга костей.
В июле 1903 года собрался, наконец, в Брюсселе
подготовленный «Искрой» съезд партии; под давле-
нием царской дипломатии и послушной ей бельгий-
ской полиции он оказался вынужден перенести свои
работы в Лондон. Съезд принял программу, вырабо-
танную Плехановым, и вынес тактические резолюции;
но, когда дело дошло до организационных вопросов,
среди самих искровцев, господствовавших на съез-
де, возникли неожиданно разногласия. Обе стороны,
и «твердые» во главе с Лениным, и «мягкие» во гла-
ве с Мартовым полагали вначале, что разногласия не
имеют глубоких корней; тем более поразительной ка-
залась их острая форма. Только что объединенная
партия внезапно очутилась перед гранью раскола.

«Еще в 1903 году, сидя в тюрьме и узнав от при-
ехавших со Второго съезда товарищей о серьезней-
ших разногласиях между большевиками и меньше-
виками, Сталин решительно примыкает к большеви-
кам». Так гласит биография, написанная под диктов-
ку самого Сталина и имеющая характер инструкции
историкам партии. Было бы, однако, неосторожно от-
нестись к этой инструкции с излишним доверием. На
съезде, приведшем к расколу, участвовало три кав-
казских делегата. С кем из них и как именно встретил-
ся Коба, находившийся в одиночном заключении? Как
и в чем выразилась его солидарность с большевиз-
мом? Единственное подтверждение версии Сталина
исходит от Иремашвили. «Коба, который всегда был
восторженным сторонником ленинских насильствен-
ных методов, – пишет он, – сейчас же, конечно, встал
на сторону большевизма и сделался его ревностней-
шим защитником и вождем в Грузии». Однако это сви-
детельство, несмотря на всю свою категоричность,
представляет явный анахронизм. До съезда никто, в
том числе и сам Ленин, не противопоставляли еще
«ленинских насильственных методов» методам дру-
гих членов редакции, будущих вождей меньшевизма.
На самом съезде споры вовсе не шли о революцион-
ных методах: тактические разногласия еще не возник-
ли. Иремашвили явно ошибается, и немудрено: весь

1903 год Коба просидел в тюрьме, непосредственных
впечатлений от него у Иремашвили быть не могло.
Нужно к тому же вообще сказать, что если бытовые и
психологические воспоминания «второго Coco» пред-
ставляются вполне убедительными и при проверке
почти всегда находят подтверждение, то с его поли-
тическими наблюдениями дело обстоит гораздо хуже.
Ему, видимо, не хватало ни чутья, ни подготовки, чтоб
понимать эволюцию враждовавших революционных
течений; в этой области он дает ретроспективные до-
гадки, продиктованные его собственными позднейши-
ми взглядами.
Споры на Втором съезде вспыхнули на самом де-
ле вокруг вопроса о том, кого считать членом пар-
тии: только лишь членов нелегальной организации
или всякого, кто систематически участвует в револю-
ционной борьбе под руководством местных комите-
тов. Во время прений Ленин говорил: «Я вовсе не счи-
таю наше разногласие таким существенным, чтоб от
него зависела жизнь или смерть партии. От плохого
пункта устава мы еще не погибнем». К концу съезда
разногласия распространились на вопрос о личном
составе редакции «Искры» и Центрального Комите-
та; но за эти узкие пределы они так и не вышли. Ле-
нин добивался резких и отчетливых границ партии, уз-
кого состава редакции и суровой дисциплины. Мар-

тов и его друзья тяготели к расплывчатости и семей-
ным нравам. Однако обе стороны только нащупыва-
ли свои пути и, несмотря на остроту конфликта, ни-
кто не считал еще разногласия «серьезнейшими». По
позднейшему меткому выражению Ленина, борьба на
съезде имела характер «антиципации».
«Наибольшей трудностью в этой борьбе было
именно то, – писал впоследствии Луначарский, пер-
вый советский руководитель просвещения, – что Вто-
рой съезд, расколовший партию, не нащупал насто-
ящих глубоких разногласий между мартовцами, с од-
ной стороны, и ленинцами – с другой. Разногласия
эти все еще казались вращающимися вокруг одного
параграфа устава и личного состава редакции. Мно-
гих смущала незначительность повода, приведшего к
расколу». Пятницкий, будущий видный чиновник Ко-
минтерна, а в ту пору молодой рабочий, пишет в
своих воспоминаниях: «Мне было непонятно, почему
мелкие разногласия мешают работать вместе». «Мне
лично, – вспоминает инженер Кржижановский, близко
стоявший к Ленину в те годы, впоследствии глава Гос-
плана, – особенно дикой казалась мысль об оппорту-
низме товарища Мартова». Таких свидетельств мно-
го. Из Петербурга, из Москвы, из провинции шли про-
тесты и вопли. Никто не хотел признать возникший на
съезде раскол среди искровцев. Размежевание про-

исходило в течение ближайшего периода медленно, с
неизбежными перемещениями в ту и другую сторону.
Нередко первые большевики и меньшевики продол-
жали еще мирно работать вместе.
На Кавказе с его отсталой социальной средой и
низким политическим уровнем происшедшее на съез-
де понимали меньше, чем где бы то ни было. Прав-
да, все три кавказских делегата сгоряча примкнули в
Лондоне к большинству. Но замечательно, что все три
в дальнейшем стали меньшевиками: Топуридзе отко-
лолся от большинства уже в конце самого съезда; Зу-
рабов и Кнунианц перешли на сторону меньшевиков в
течение ближайших лет. Знаменитая кавказская неле-
гальная типография, в которой преобладали боль-
шевистские симпатии, продолжала в 1904 году пе-
репечатывать меньшевистскую «Искру», оставшую-
ся формально центральным органом партии. «Наши
разногласия, – пишет Енукидзе, – абсолютно не отра-
зились на работе». Только после Третьего съезда пар-
тии, следовательно, не раньше середины 1905 года,
типография перешла в распоряжение ЦК большеви-
ков. Нет, следовательно, никакой возможности дове-
рять тому, что Коба, сидя в захолустной тюрьме, сра-
зу оценил разногласия как «серьезнейшие». Антици-
пация никогда не была его сильной стороной. Да вряд
ли можно было бы поставить в вину даже менее осто-

рожному и подозрительному молодому революционе-
ру, если бы он отправился в Сибирь, не заняв откры-
той позиции во внутрипартийной борьбе.
Из Сибири Коба вернулся прямо в Тифлис: факт
этот не может не вызвать удивления. Сколько-нибудь
заметные беглецы редко возвращались на родину,
где им слишком легко было попасться на глаза по-
лиции, тем более, когда дело шло не о Петербурге
или Москве, а о небольшом провинциальном городе,
как Тифлис. Но молодой Джугашвили еще не перере-
зал кавказской пуповины; языком пропаганды являет-
ся для него еще почти исключительно грузинский; он
еще не чувствует себя, к тому же, в фокусе внимания
полиции. Испробовать свои силы в центральной Рос-
сии он пока еще не решается. Его не знают за грани-
цей и его самого не влечет туда. В том же направле-
нии действовала, видимо, более интимная причина:
если Иремашвили не сбивается в хронологии, Коба
был уже к этому времени женат; во время его заклю-
чения и ссылки его юная жена оставалась в Тифлисе.
Война с Японией, начавшаяся в январе 1904 года,
на первых порах ослабила рабочее движение, чтоб
уже к концу года придать ему небывалый размах. Во-
енные поражения царизма быстро развеяли патрио-
тические настроения, ударившие в голову либераль-

ным и отчасти студенческим кругам. Пораженчество,
хоть и с разным коэффициентом, все более охваты-
вало не только революционные массы, но и оппозици-
онную буржуазию. Несмотря на все это, социал-демо-
кратия перед предстоявшим ей вскоре грандиозным
подъемом переживала месяцы застоя и внутренне-
го недомогания. Изнуряющие, ибо еще неопределен-
ные разногласия между большевиками и меньшеви-
ками лишь постепенно вырываются из тесной органи-
зационной кухни, чтобы охватить впоследствии всю
область революционной стратегии.
«Работа Сталина за период 1904-05 годов прохо-
дит под флагом ожесточенной борьбы с меньшевиз-
мом», – говорит официальная биография. «Он бук-
вально на своих плечах вынес всю борьбу с меньше-
виками на Кавказе, начиная с 1904 и кончая 1908 г.», –
пишет Енукидзе в своих заново переделанных вос-
поминаниях. Берия утверждает, что после побега из
ссылки Сталин «организует и направляет борьбу про-
тив меньшевиков, которые после Второго съезда пар-
тии, за время отсутствия тов. Сталина, особенно ак-
тивизировались». Эти авторы хотят слишком много
доказать. Если принять на веру, что Сталин уже в
1901-03 годах играл в кавказской социал-демокра-
тии руководящую роль; что он с 1903 года примкнул
к большевикам и с февраля 1904 года приступил к

борьбе с меньшевизмом, то приходится в изумлении
остановиться перед тем фактом, что все его усилия
дали столь плачевные результаты: грузинские боль-
шевики накануне революции 1905 года исчислялись
буквально единицами. Ссылка Берия на то, что мень-
шевики особенно активизировались «за время отсут-
ствия Сталина», звучит почти как ирония: мелкобур-
жуазная Грузия, включая Тифлис, оставалась крепо-
стью меньшевизма в течение двух десятилетий, со-
вершенно независимо от чьего-либо присутствия или
отсутствия. В революции 1905 года грузинские рабо-
чие и крестьяне шли безраздельно за меньшевист-
ской фракцией; во всех четырех Думах Грузия была
неизменно представлена меньшевиками; в Февраль-
ской революции 1917 года грузинский меньшевизм
выдвинул вождей общероссийского масштаба: Цере-
тели, Чхеидзе и др. Наконец, уже после установле-
ния советской власти в Грузии, меньшевизм все еще
сохранял большое влияние, которое выразилось поз-
же в восстании 1924 года. «Всю Грузию надо пере-
пахать», – так резюмировал Сталин осенью 1924 го-
да, т. е. через двадцать лет после того, как он «от-
крыл ожесточенную борьбу с меньшевизмом». Будет
поэтому правильнее и справедливее по отношению к
самому Сталину, если мы не станем преувеличивать
роль Кобы в первые годы столетия и рисовать его по-

двиги чересчур титаническими чертами.
Коба вернулся из ссылки со званием члена Кавказ-
ского Комитета, в состав которого он был выбран за-
очно, во время своего заключения в тюрьме, на кон-
ференции закавказских организаций. Возможно, что
большинство членов Комитета – их было восемь –
уже сочувствовало в начале 1904 года большинству
лондонского съезда; но это обстоятельство ничего не
говорит еще о симпатиях самого Кобы. Местные кав-
казские организации явно тянули в сторону меньше-
виков. Примиренческий Центральный Комитет партии
под руководством Красина выступал в это время про-
тив Ленина. «Искра» находилась полностью в руках
меньшевиков. В этих условиях Кавказский Комитет со
своими большевистскими симпатиями казался повис-
шим в воздухе. Между тем Коба предпочитал прочную
почву под ногами. Аппарат он ценил выше, чем идею.
Официальные сведения о работе Кобы в 1904 году
крайне неопределенны и недостоверны. Вел ли он ра-
боту в Тифлисе и в чем она состояла, остается неиз-
вестным. Вряд ли беглец из Сибири мог появлять-
ся на рабочих кружках, где его многие знали. Веро-
ятно по этой именно причине Коба уже в июне пере-
езжает в Баку. Об его деятельности там сообщаются
стереотипные фразы: «Направляет борьбу бакинских
большевиков… разоблачает меньшевиков». Ни одно-

го факта, ни одного воспоминания! Если перу Кобы
принадлежали какие-либо документы за эти месяцы,
то они тщательно скрыты и, надо думать, не случайно.
Ни на чем не основаны, с другой стороны, запоз-
далые попытки представить Сталина основоположни-
ком бакинской социал-демократии. Первые рабочие
кружки в дымном и мрачном городе, отравленном та-
таро-армянской враждой, возникли еще в 1896 году.
Основание более оформленной организации поло-
жил три года спустя А. Енукидзе совместно с несколь-
кими высланными из Москвы рабочими. В самом на-
чале столетия тот же Енукидзе в сотрудничестве с Ла-
до Кецховели создал бакинский Комитет «искровско-
го» направления. Благодаря братьям Енукидзе, тес-
но связанным с Красиным, в Баку была поставлена в
1903 году большая подпольная типография, сыграв-
шая исключительную роль в подготовке первой рево-
люции. Это та самая типография, в которой больше-
вики и меньшевики дружно работали вместе до се-
редины 1905 года. Когда постаревший Авель Енукид-
зе, многолетний секретарь ЦИКа, впал в опалу, его за-
ставили в 1935 году переделать заново свои воспо-
минания 1923 года, противопоставив установленным
фактам голые фразы о вдохновляющей и руководя-
щей роли Coco на Кавказе, в частности в Баку. Самого
Енукидзе эти унижения не спасли от гибели, а к био-

графии Сталина они не прибавили ни одного живого
штриха.
В тот момент, когда Коба появился впервые на ба-
кинском горизонте – июнь 1904 года – местная со-
циал-демократическая организация имела за собой
восьмилетнюю историю, причем за последний год
«Черный город» играл уже крупную роль в рабочем
движении. Предшествующей весной в Баку вспых-
нула всеобщая стачка, послужившая сигналом це-
лой волны стачек-демонстраций, прокатившихся по
югу России. Вера Засулич первой оценила эти собы-
тия как начало революции. Благодаря более проле-
тарскому характеру Баку, особенно по сравнению с
Тифлисом, большевикам удалось укрепиться здесь
раньше и прочнее, чем в остальном Кавказе. По со-
общению Махарадзе – того самого, который некогда
характеризовал Сталина тифлисской кличкой «кин-
то» – осенью 1904 года создана была в Баку «под
непосредственным руководством Coco» специальная
организация для революционной работы среди наи-
более отсталых нефтепромышленных рабочих, татар
(азербайджанцев) и персов. Это свидетельство вызы-
вало бы меньше сомнений, если бы Махарадзе сде-
лал его в первом издании своих воспоминаний, а не
десять лет спустя, когда он, под хлыстом Берия, пе-
ределал заново всю историю кавказской социал-де-

мократии. Метод постепенного приближения к офици-
альной «истине» дополняется тем, что все предше-
ствующие издания книги объявляются порождениями
злого духа и изымаются из оборота.
По возвращении из Сибири Коба встречался несо-
мненно с Каменевым, уроженцем Тифлиса и одним
из первых молодых последователей Ленина. Возмож-
но, что именно Каменев, только что прибывший из-
за границы, содействовал обращению Кобы в боль-
шевизм. Но имя Каменева подверглось изгнанию из
истории партии за несколько лет до того, как сам Ка-
менев был расстрелян по фантастическому обвине-
нию. Во всяком случае действительная история кав-
казского большевизма начинается не с возвращения
Кобы из ссылки, а с осени 1904 года. В разной связи
эта дата устанавливается даже официальными авто-
рами, поскольку они не вынуждены говорить специ-
ально о Сталине. В ноябре 1904 года большевистская
конференция, собравшаяся в Тифлисе в составе 15
делегатов от местных организаций на Кавказе, в боль-
шинстве мелких групп, приняла решение в пользу со-
зыва нового съезда партии. Это был прямой акт объ-
явления войны не только меньшевикам, но и прими-
ренческому Центральному Комитету. Если бы на пер-
вой конференции кавказского большевизма участво-
вал Коба, Берия и другие, историки неизбежно сооб-

щили бы, что конференция прошла «по инициативе и
под руководством т. Сталина». Полное молчание на
этот счет означает, что Коба, находившийся в это вре-
мя на Кавказе, не участвовал в конференции. Значит,
ни одна большевистская организация не делегирова-
ла его. Конференция избрала Бюро. Коба не вошел
в этот руководящий орган. Все это было бы немысли-
мо, если бы он занимал сколько-нибудь видное поло-
жение среди кавказских большевиков.
В. Таратута, участвовавший в конференции деле-
гатом от Батума – впоследствии член ЦК партии – да-
ет совершенно точное и неоспоримое указание отно-
сительно того, кто именно из большевиков играл то-
гда на Кавказе руководящую роль. «На Кавказской об-
ластной конференции в конце 1904 года или в нача-
ле 1905 года, – пишет он, – …я впервые встретил и
т. Каменева, Льва Борисовича, в качестве руководи-
теля местных большевистских организаций. На этой
областной конференции т. Каменева выбрали в каче-
стве разъездного по всей стране агитатора и пропа-
гандиста за созыв нового съезда партии, причем ему
же было поручено объезжать комитеты всей страны и
связаться с нашими заграничными центрами того вре-
мени». Об участии в этой работе Кобы авторитетный
свидетель не говорит ни слова.
При этих условиях не могло быть, конечно, и речи

о включении Кобы в общероссийский центр больше-
виков, семичленное «Бюро комитетов большинства»,
образованное для созыва съезда. Представителем
Кавказа вошел в Бюро Каменев. Из других прославив-
шихся впоследствии советских деятелей мы находим
в списке членов Бюро имена Рыкова и Литвинова. Не
мешает прибавить, что Каменев и Рыков были на два-
три года моложе Сталина. Да и вообще Бюро состо-
яло, в большинстве своем, из представителей «тре-
тьего» поколения.
В декабре 1904 года, т. е. вскоре после состояв-
шейся в Тифлисе большевистской конференции, Ко-
ба вторично приезжает в Баку. Накануне его приезда
на нефтяных промыслах и заводах вспыхивает всеоб-
щая стачка, неожиданно для всей страны. Партийные
организации еще явно не отдавали себе достаточ-
ного отчета в мятежном настроении масс, обострен-
ном первым годом войны. Бакинская забастовка непо-
средственно предшествует знаменитому Кровавому
Воскресенью в Петербурге, 9 января 1905 года, траги-
ческому шествию рабочих под руководством священ-
ника Гапона к Зимнему дворцу. Одно из «воспомина-
ний», сфабрикованных в 1935 году, глухо упоминает,
что Сталин руководил в Баку стачечным комитетом
и что все совершалось под его руководством. Но, по
словам того же автора, Коба прибыл в Баку после на-

чала стачки и оставался в городе всего 10 дней. На са-
мом деле он приезжал по специальному поручению,
может быть, связанному с подготовкой съезда: в это
время он, пожалуй, уже сделал свой выбор в пользу
большевизма.
Сам Сталин пытался отодвинуть назад дату свое-
го присоединения к большевикам. Не довольствуясь
ссылкой на то, что он еще в тюрьме стал большеви-
ком, он рассказал в 1924 году, на вечере военных кур-
сантов Кремля, будто его связь с Лениным установи-
лась еще со времени его первой ссылки. «Впервые
я познакомился с тов. Лениным в 1903 году. Правда,
это знакомство было не личное, а заочное, в поряд-
ке переписки. Но оно оставило во мне неизгладимое
впечатление, которое не покидало меня за все время
моей работы в партии. Я находился тогда в Сибири, в
ссылке. Знакомство с революционной деятельностью
тов. Ленина с конца 90-х годов и особенно после 1901
года, после издания „Искры“, привело меня к убеж-
дению, что мы имеем в лице тов. Ленина человека
необыкновенного. Он не был тогда в моих глазах про-
стым руководителем партии, он был ее фактическим
создателем, ибо один понимал внутреннюю сущность
и неотложные нужды нашей партии. Когда я сравни-
вал его с остальными руководителями нашей партии,

мне все время казалось, что соратники тов. Ленина
– Плеханов, Мартов, Аксельрод и другие – стоят ни-
же тов. Ленина целой головой, что Ленин в сравнении
с ними не просто один из руководителей, а руководи-
тель высшего типа, горный орел, не знающий страха
в борьбе и смело ведущий вперед партию по неиз-
веданным путям русского революционного движения.
Это впечатление так глубоко запало мне в душу, что я
почувствовал необходимость написать о нем одному
своему близкому другу, находившемуся в эмиграции,
требуя от него отзыва. Через несколько времени, бу-
дучи уже в ссылке в Сибири – это было в конце 1903
года – я получил восторженный ответ моего друга и
простое, но глубоко содержательное письмо тов. Ле-
нина, которого, как оказалось, познакомил мой друг с
моим письмом. Письмецо тов. Ленина было сравни-
тельно небольшое, но оно давало смелую, бесстраш-
ную критику практики нашей партии и замечательно
ясное и сжатое изложение всего плана работы пар-
тии на ближайший период. Только Ленин умел писать
о самых запутанных вещах так просто и ясно, сжато
и смело, когда каждая фраза не говорит, а стреляет.
Это простое и смелое письмо еще больше укрепило
меня в том, что мы имеем в лице Ленина горного орла
нашей партии. Не могу себе простить, что это письмо
тов. Ленина, как и многие другие письма, по привыч-

ке старого подпольщика, я предал сожжению. С этого
времени началось мое знакомство с тов. Лениным».
В этом рассказе, столь характерном для Сталина
своей психологической и стилистической примитив-
ностью, ошибочна уже хронология. Коба прибыл в
ссылку только в 1903 году. Не вполне ясно, далее, от-
куда и когда он писал «одному своему близкому дру-
гу» за границей, так как сам он до высылки в Сибирь
просидел полтора года в тюрьме. Ссыльные никогда
не знали заранее, в какой пункт они будут направле-
ны, так что Коба не мог сообщить своевременно свой
сибирский адрес за границу и успеть получить отту-
да ответ в течение того единственного месяца, кото-
рый он провел в ссылке. Согласно изложению само-
го Сталина, письмо Ленина носило не личный, а про-
граммный характер. Такого рода письма рассылались
Крупской по ряду адресов и в оригинале сохранялись
в заграничном архиве. Вряд ли в данном случае было
сделано исключение для неизвестного молодого кав-
казца. Но в архиве нет того письма, копию которого
Коба сжег «по привычке старого подпольщика» (ему
в это время было ровно 24 года). Больше всего, од-
нако, удивляет тот факт, что Сталин ничего не упоми-
нает о своем ответе Ленину. Получив письмо от бого-
творимого им, по собственным словам, вождя Коба,
разумеется, немедленно же ответил бы ему. Но Ста-

лин молчит об этом, и молчит не случайно: в архиве
Ленина и Крупской ответного письма Кобы нет. Если
допустить, что оно было перехвачено полицией, ко-
пия его непременно сохранилась бы в папках депар-
тамента полиции и была бы давно воспроизведена в
советской печати. Наконец, дело ни в каком случае
не могло бы ограничиться одним письмом. Молодой
социал-демократ не мог не дорожить постоянной свя-
зью с вождем партии, «горным орлом». Со своей сто-
роны, Ленин очень дорожил связью с Россией и акку-
ратно отвечал на каждое письмо. Между тем, никакой
корреспонденции между Лениным и Кобой не возник-
ло в течение ближайших лет. Все вызывает недоуме-
ние в этом рассказе, кроме его цели.
В жизни Ленина 1904 год был, пожалуй, самым тя-
желым, если не считать последних годов болезни. Не
желая и не предвидя того, он порвал со всеми вы-
дающимися деятелями русской социал-демократии и
долго не находил никого, кто мог бы заменить вче-
рашних соратников. Только постепенно подбирались
большевистские литераторы, к тому же далеко усту-
павшие редакторам «Искры». Лядов, один из актив-
ных большевиков того времени, находившийся в 1904
году с Лениным в Женеве, рассказывал двадцать лет
спустя: «Приехал Ольминский, приехал Воровский,
приехал Богданов… ждали мы приезда Луначарско-

го, за которого Богданов ручался, что он по приезде
обязательно примкнет к нам». Все эти лица возвра-
щались из ссылки, о них знали заранее, их ждали. Но
при подготовке фракционной газеты никто не подни-
мал вопроса о Кобе, которого теперь изображают как
уже выдающегося в тот период большевистского дея-
теля. 22-го декабря выходит, наконец, в Женеве пер-
вый номер газеты «Вперед». Коба не имел никакого
отношения к этому знаменательному событию в жиз-
ни фракции. Он не вошел в сношения с редакцией. В
газете нет ни его статей, ни корреспонденций. Это бы-
ло бы совершенно невозможно, если бы он в то время
был лидером кавказских большевиков.
Мы имеем, наконец, прямое документальное сви-
детельство в пользу вывода, сделанного нами по кос-
венным признакам. В 1911 году начальник тифлисско-
го охранного отделения Карпов в обширной и край-
не интересной справке, посвященной Иосифу Джуга-
швили, – мы еще встретимся с ней в дальнейшем, –
писал: «С 1902 г. он работал в социал-демократи-
ческой организации, сначала меньшевиком, а потом
большевиком». Доклад Карпова есть единственно из-
вестный нам документ, где совершенно категориче-
ски утверждается, что в течение известного перио-
да после раскола Сталин был меньшевиком. Неосто-
рожно напечатавшая 23-го декабря 1925 года этот

документ тифлисская «Заря Востока» не догадалась
или не сумела дать какие-либо пояснения. Можно не
сомневаться, что редактор жестоко поплатился поз-
же за свой промах. Но крайне знаменательно, что и
сам Сталин не нашел возможным дать опровержение.
Ни один из официальных биографов или историков
партии не возвращался больше к этому важному до-
кументу, тогда как десятки незначительных бумажо-
нок воспроизводились, цитировались, фотографиро-
вались без конца. Если допустить на минуту, что ти-
флисская жандармерия, которая, во всяком случае,
должна была быть наиболее осведомленной в этом
вопросе, дала ложную справку, то немедленно возни-
кает дополнительный вопрос: каким образом оказа-
лось возможным подобное недоразумение? Если бы
Коба действительно стоял во главе кавказских боль-
шевиков, охранное отделение не могло бы этого не
знать. Совершить столь грубую ошибку политической
характеристики оно могло бы только в отношении ка-
кого-либо зеленого новичка или третьестепенной фи-
гуры, ни в каком случае не в отношении «вождя». Так
один случайно прорвавшийся в печать документ сра-
зу разрушает с большим трудом воздвигнутый офици-
альный миф. А сколько подобных документов хранит-
ся в несгораемых шкафах или, наоборот, заботливо
предано сожжению!

Может казаться, что мы затратили слишком мно-
го времени и усилий для обоснования очень скром-
ного вывода: не все ли равно, в самом деле, при-
мкнул ли Коба к большевизму в середине 1903 года
или накануне 1905 года? Однако этот скромный вывод
помимо того, что он раскрывает перед нами попут-
но механику кремлевской историографии и иконогра-
фии, имеет серьезное значение для понимания поли-
тической личности Сталина. Большинство писавших
о нем принимает его переход на сторону большевиз-
ма как нечто естественно вытекающее из его харак-
тера и, так сказать, само собой разумеющееся. Такой
взгляд нельзя не признать односторонним. Твердость
и решительность предрасполагают, правда, к приня-
тию методов большевизма; однако сами по себе эти
черты еще не решают. Люди твердого склада встреча-
лись и среди меньшевиков, и среди социалистов-ре-
волюционеров. С другой стороны, не так уж редки бы-
ли мягкие люди в среде большевиков. Большевизм
вовсе не исчерпывается психологией и характером;
он представляет прежде всего историческую филосо-
фию и политическую концепцию. Рабочие – в извест-
ных исторических условиях – толкаются на путь боль-
шевизма всем своим социальным положением, при-
том почти независимо от твердости или мягкости ин-
дивидуальных характеров. Интеллигенту нужно бы-

ло незаурядное политическое чутье и теоретическое
воображение, исключительное доверие к диалекти-
ке исторического процесса и к революционным каче-
ствам рабочего класса, чтобы серьезно и прочно свя-
зать с большевистской партией свою судьбу в то вре-
мя, когда сам большевизм представлял собою лишь
историческую антиципацию. Подавляющее число ин-
теллигентов, примкнувших к большевизму в период
революционного подъема, покинули его в следующие
годы. Кобе труднее было примкнуть, но труднее и по-
рвать. Ни теоретического воображения, ни историче-
ского чутья, ни дара предвосхищения у него не бы-
ло, как не было, с другой стороны, и легкомыслия. Ин-
теллект его всегда оставался ниже его воли. В слож-
ной обстановке, лицом к лицу с новыми факторами,
Коба предпочитает выжидать, молчать или отступать.
Во всех тех случаях, где ему придется выбирать меж-
ду идеей и аппаратом, он неизменно будет склонять-
ся на сторону аппарата. Программа должна создать
свою бюрократию прежде, чем Коба почувствует к ней
уважение. Недоверие к массам, как и к отдельным
людям, составляет основу его натуры. Его эмпиризм
всегда влечет его на путь наименьшего сопротивле-
ния. Оттого этот революционер короткого прицела бу-
дет на всех больших поворотах истории занимать, как
правило, оппортунистическую позицию, чрезвычайно

сближающую его с меньшевиками и даже ставящую
иногда вправо от них. Но в то же время он будет неиз-
менно тяготеть к самым решительным действиям для
разрешения усвоенных им задач. Хорошо организо-
ванное насилие кажется ему при всех условиях крат-
чайшим расстоянием между двумя точками. Здесь на-
прашивается аналогия. Русские террористы были, по
сути дела, мелкобуржуазными демократами, но край-
не решительными и смелыми. Марксисты не раз на-
зывали их «либералами с бомбой». Сталин был и
остается политиком золотой середины, не останав-
ливающимся, однако, перед самыми крайними сред-
ствами. Стратегически он – оппортунист; тактически
– «революционер». В своем роде оппортунист с бом-
бой. Мы будем иметь достаточно случаев проверить
эту формулу на дальнейшем протяжении его жизни.
Вскоре после выхода из семинарии Коба посту-
пил чем-то вроде бухгалтера в тифлисскую обсерва-
торию. Несмотря на «ничтожное жалование», долж-
ность, по словам Иремашвили, нравилась ему, так как
оставляла много свободного времени для революци-
онной работы. «О личном существовании он меньше
всего заботился. Он не предъявлял никаких требова-
ний к жизни и считал такие требования несовмести-
мыми с социалистическими принципами. Он был до-
статочно честен, чтобы приносить своей идее личные

жертвы». Коба оставался верен тому обету бедности,
который молчаливо и не размышляя давали все мо-
лодые люди, уходившие в революционное подполье;
к тому же детство не приучило его к довольству, как
многих других. «Я несколько раз посещал его в его ма-
ленькой, убогой, скудно обставленной комнате на Ми-
хайловской улице, – рассказывает незаменимый „вто-
рой Coco“. – Коба носил каждый день простую чер-
ную русскую блузу с характерным для всех социал-де-
мократов красным галстуком. Зимою он надевал по-
верх старый коричневый плащ. В качестве головного
убора он знал только русский картуз. Хотя Коба поки-
нул семинарию отнюдь не в качестве друга всех мо-
лодых семинарских марксистов, все же все они время
от времени складывались, чтобы при случае помочь
ему в нужде». Барбюс сообщает, что в 1900 году, т. е.
через год после ухода из семинарии, Иосиф оказался
без всяких средств: «Товарищи давали ему возмож-
ность кормиться». Из полицейских документов выте-
кает, что Коба оставался на службе в обсерватории
до марта 1901 года, когда вынужден был скрыться. Но
служба, как мы слышали, едва обеспечивала его су-
ществование."…Его доходы не давали ему возможно-
сти хорошо одеваться, – продолжает Иремашвили, –
но правда и то, что у него не было стремления под-
держивать свою одежду хотя бы в чистоте и порядке.

Его никогда нельзя было видеть иначе, как в грязной
блузе и нечищенных башмаках. Все, что напоминало
буржуа, он ненавидел от глубины души". Грязная блу-
за, нечищенная обувь и нечесанные волосы были то-
же общим признаком молодых революционеров, осо-
бенно в провинции.
Перейдя в марте 1901 года на нелегальное поло-
жение, Коба окончательно превратился в професси-
онального революционера. Отныне у него не было
имени, потому что было много имен. В разные перио-
ды, а иногда в одно и то же время он именовался «Да-
вид», «Коба», «Нижерадзе», «Чижиков», «Иванович»,
«Сталин». Параллельно жандармы наделяли его сво-
ими кличками; наиболее устойчивой была кличка «ря-
бой», намекавшая на следы оспы на его лице. На ле-
гальное положение Коба переходил отныне только в
тюрьме и ссылке, т. е. между двумя периодами под-
полья.
«Он никогда не разбрасывался, – пишет о молодом
Сталине в своих исправленных воспоминаниях Ену-
кидзе. – Все его действия, встречи, дружбы были на-
правлены к определенной цели… Сталин никогда не
искал личной популярности». Этот мотив, повторяю-
щийся во многих официальных воспоминаниях, име-
ет своей целью объяснить, почему Сталин до само-
го прихода к власти оставался неизвестен народным

массам, даже широким кругам партии. Неверно, одна-
ко, будто он не искал популярности. Он жадно искал
ее, но не умел найти. Отсутствие популярности рано
начало сверлить его душу. Именно неспособность за-
воевать славу лобовой атакой толкала эту сильную
натуру на обходные и кривые пути.
Уже в молодости Коба искал власти над людьми,
которые в большинстве своем казались ему слабее
его. Но сам он не был ни умнее других, ни образован-
нее, ни красноречивее. В нем не было ни одного из тех
качеств, которые привлекают симпатии. Зато он был
богаче других холодной настойчивостью и практиче-
ской сметкой. Он не повиновался импульсам, а умел
подчинять их расчету. Эта черта успела сказаться уже
на школьной скамье. «Обычно Иосиф отвечал на во-
просы не торопясь, – пишет Глурджидзе. – Если у него
был ответ всесторонне обоснованный, он отвечал; ес-
ли же нет, он оттягивал ответ на более или менее ко-
роткий срок». Если оставить в стороне преувеличе-
ние насчет «всесторонне обоснованных» ответов, в
этих словах дана весьма жизненная черта молодого
Сталина, которая составляла важное преимущество в
среде молодых революционеров, в большинстве сво-
ем великодушных, торопливых и наивных.
Уже в этот ранний период Коба не останавливается
перед взаимным натравливанием своих соперников,

перед их опорочиванием и вообще перед интригой
против каждого, кто превосходит его в каком-либо от-
ношении или кажется ему помехой на его пути. Нрав-
ственная неразборчивость молодого Сталина созда-
ет вокруг него атмосферу подозрений и зловещих слу-
хов. Ему начинают приписывать многое, в чем он не
повинен. Социалист-революционер Верещак, близко
сталкивавшийся с Кобой в тюрьме, рассказал в 1928
году в эмигрантской печати, будто после исключения
Иосифа Джугашвили из семинарии директор получил
от него донос на всех его бывших товарищей по рево-
люционному кружку. Когда Иосифу пришлось давать
по этому делу ответ перед тифлисской организаци-
ей, он не только признал себя автором доноса, но
и вменил себе этот акт в заслугу: вместо того, чтоб
превратиться в священников или учителей, исключен-
ные должны будут стать, по его расчету, революци-
онерами. Весь этот эпизод, подхваченный некоторы-
ми легковерными биографами, несет на себе явствен-
ное клеймо измышления. Революционная организа-
ция может поддерживать свое существование толь-
ко беспощадной строгостью ко всему, что хоть отда-
ленно пахнет доносом, провокацией или предатель-
ством. Малейшая снисходительность в этой области
означает для нее начало гангрены. Если бы даже
Coco оказался способен на такой шаг, в котором на

треть Макиавелли приходится две трети Иуды, совер-
шенно невозможно допустить, чтобы партия потерпе-
ла его после этого в своих рядах. Иремашвили, вхо-
дивший в тот же семинарский кружок, что и Коба, ни-
чего не знает об этом эпизоде. Сам он благополучно
закончил семинарию и стал учителем. Тем не менее
совершенно не случайно, что злостная выдумка свя-
зана с именем Сталина. Ни о ком другом из старых
революционеров не рассказывали подобных вещей.
Суварин, наиболее документированный из биогра-
фов Сталина, пытается вывести его нравственную
личность из его принадлежности к зловещему ордену
«профессиональных революционеров». В этом слу-
чае, как и во многих других, обобщения Суварина
очень поверхностны. Профессиональный революци-
онер есть человек, который полностью отдает себя
рабочему движению в условиях нелегальной и вынуж-
денной конспирации. На это способен не всякий и, во
всяком случае, не худший. Рабочее движение циви-
лизованного мира знает многочисленных професси-
ональных чиновников и профессиональных полити-
ков; в подавляющем большинстве своем этот слой от-
личается консерватизмом, эгоизмом и ограниченно-
стью, живет не для движения, а за счет движения. По
сравнению со средним рабочим бюрократом Европы
или Америки средний профессиональный революци-

онер России представлял несравненно более привле-
кательную фигуру.
Молодость революционного поколения совпадала
с молодостью рабочего движения. Это было время
людей от 18 до 30 лет. Революционеры свыше этого
возраста насчитывались единицами и казались ста-
риками. Движение еще совершенно не знало карье-
ризма, жило верой в будущее и духом самопожертво-
вания. Не было рутины, условных формул, театраль-
ных жестов, готовых ораторских приемов. Молодой
пафос борьбы был застенчивым и неловким. Самые
слова «комитет», «партия» были еще новы, овеяны
весенней свежестью и звучали в молодых ушах тре-
вожной и заманчивой мелодией. Вступавший в орга-
низацию знал, что через несколько месяцев его ждут
тюрьма, затем ссылка. Честолюбие состояло в том,
чтоб продержаться как можно дольше на работе до
ареста; твердо держать себя пред лицом жандармов;
облегчить, сколько возможно, положение товарищей;
прочитать в тюрьме как можно больше книг; бежать
как можно скорее из ссылки за границу; набраться там
мудрости и вернуться на революционную работу.
Профессиональные революционеры верили тому,
чему учили; иных побуждений вступать на крестный
путь у них быть не могло. Солидарность под пресле-
дованиями не была пустым словом и дополнялась

презрением к малодушию и дезертирству. «Переби-
рая в своей памяти массу товарищей, с которыми при-
ходилось сталкиваться, – пишет об одесском подпо-
лье за 1901–1907 годы Евгения Левицкая, – не при-
помню ни одного скверного, подлого поступка, обма-
на или лжи. Были трения, фракционные разногласия,
но не больше. Все как-то нравственно подтягивались,
делались лучше и мягче в этой дружеской семье».
Одесса не составляла, конечно, исключения. Юноши
и девушки, которые целиком отдавали себя движе-
нию, ничего не требуя взамен, не были худшими пред-
ставителями своего поколения. Орден «профессио-
нальных революционеров» мог без труда выдержать
сравнение с любой другой группой общества.
Иосиф Джугашвили принадлежал к этому ордену и
разделял многие его черты; многие, но не все. Цель
своей жизни он видел в низвержении сильных ми-
ра сего. Ненависть к ним была неизмеримо актив-
нее в его душе, чем симпатия к угнетенным. Тюрь-
ма, ссылка, жертвы, лишения не страшили его. Он
умел смотреть опасности в глаза. В то же время он
остро ощущал такие свои черты, как медленность ин-
теллекта, отсутствие таланта, общую серость физи-
ческого и нравственного облика. Его напряженное че-
столюбие было окрашено завистью и недоброжела-
тельством. Его настойчивость шла об руку с мститель-

ностью. Желтоватый отлив его глаз заставлял чутких
людей настораживаться. Уже из школы он вынес спо-
собность подмечать слабые стороны людей и без жа-
лости играть на них. Кавказская среда оказалась как
нельзя более благоприятной для развития этих орга-
нических качеств его натуры. Не увлекаясь среди лег-
ко увлекающихся, не воспламеняясь среди воспламе-
няющихся, но и быстро остывающих, он рано понял
выгоды холодной выдержки, осторожности и особен-
но хитрости, которая у него незаметно переходила в
коварство. Нужны были только особые исторические
обстоятельства, чтобы эти, по существу второстепен-
ные качества получили первостепенное значение.

ПЕРВАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

Мы сделали выше предположение, что Коба при-
мкнул к большевикам после ноябрьской конференции
в Тифлисе, которая постановила принять участие в
подготовке нового съезда. Мы приняли без сопротив-
ления утверждение Берия, что в декабре Коба выехал
в Баку для агитации за съезд. Это возможно: раскол
налицо, большевистская фракция уже успела к этому
времени обнаружить свои организационные преиму-
щества, Кобе приходилось выбирать. Но если бы от
нас потребовались доказательства того, что он дей-
ствительно примкнул к большевикам в конце 1904 го-
да, а не позже, мы оказались бы в затруднении. Бе-
рия приводит ряд большевистских прокламаций того
периода, но нигде не говорит, что автором их был Ко-
ба. Это умолчание убедительнее всяких слов. Цита-
ты из написанных другими прокламаций имеют явной
целью заполнить пробел в биографии Сталина.
Разногласия между меньшевиками и большевика-
ми перешли, тем временем, из области устава партии
в область революционной стратегии. Кампания зем-
ских и вообще либеральных банкетов, развернувша-
яся осенью 1904 года при попустительстве растерян-
ных властей, поставила вопрос ребром об отноше-

нии социал-демократии к оппозиционной буржуазии.
План меньшевиков состоял в том, чтоб превратить
рабочих в демократический хор при либеральных со-
листах, хор настолько тактичный и осторожный, что-
бы «не отпугивать» либералов, наоборот, придать им
веры в себя. Ленин немедленно перешел в наступле-
ние. Он высмеял самую идею плана: подменить рево-
люционную борьбу с царизмом дипломатической под-
держкой бессильной оппозиции. Победа революции
может быть обеспечена только натиском масс; под-
нять эти массы на ноги может только смелая соци-
альная программа: но именно этого боятся либералы.
«Мы были бы глупцами, если бы соображались с их
паникой». Небольшая брошюра Ленина, вышедшая в
ноябре 1904 года, после длительного молчания, под-
няла дух его единомышленников и сыграла крупную
роль в развитии тактических идей большевизма. Не
эта ли брошюра привлекла Кобу? Мы не решаемся
ответить утвердительно. Во всех тех случаях, где ему
приходилось в позднейшие годы занимать самостоя-
тельную позицию в вопросе о либералах, он неизмен-
но сбивался на меньшевистскую идею «неотпугива-
ния» (1917 г., Китай, Испания и пр.). Вполне возможно,
однако, что накануне первой революции плебейский
демократ оказался искренно возмущен оппортунисти-
ческим планом, который вызвал большое недоволь-

ство даже среди рядовых меньшевиков. Нужно вооб-
ще сказать, что традиция презрительного отношения
к либерализму не успела тогда еще выветриться в
среде радикальной интеллигенции. Возможно, одна-
ко, что только Кровавое Воскресенье в Петербурге и
последовавшая затем стачечная волна во всей стра-
не толкнули осторожного и недоверчивого кавказца
на путь большевизма. Веха этого поворота во всяком
случае осталась неотмеченной в анналах истории.
Два старых большевика, Стопани и Леман, в тща-
тельно разработанных воспоминаниях перечисляют
тех революционеров, с которыми им приходилось
иметь дело в конце 1904 и начале 1905 года в Баку
и в Тифлисе: Кобы в этом списке нет. Леман приво-
дит имена лиц, «стоящих во главе» Кавказского Со-
юза: Коба в их число не входит. Стопани называет
тех большевиков, которые совместно с меньшевика-
ми руководили знаменитой бакинской стачкой в де-
кабре 1904 года: имени Кобы снова нет. Между тем,
Стопани должен знать, о чем пишет, ибо сам он вхо-
дил в стачечный комитет. В комментариях к перепис-
ке Ленина и Крупской с кавказской организацией имя
Сталина на протяжении 50 страниц ни разу не встре-
чается. Нужно прибавить, что оба автора воспоми-
наний, напечатанных в официальном историческом
журнале, принадлежат не к «врагам народа», а к ста-

линцам; но секрет в том, что работа их выполнена в
1925 году, когда фальсификации по заданной сверху
программе не были возведены в систему. Таратута,
бывший член большевистского ЦК, в статье, написан-
ной в 1926 году и посвященной «кануну революции
1905 г. на Кавказе» – мы уже цитировали эту статью –
также не называет имени Сталина. Ни в конце 1904,
ни в начале 1905 года нет никакой возможности от-
крыть следы деятельности того, кого ныне изобража-
ют вождем кавказского большевизма.
Новейшие монотонные утверждения насчет непри-
миримой борьбы Сталина с меньшевиками в основе
своей не противоречат нашему выводу. Передвинуть
эту борьбу на два года вглубь не составляет большого
труда, раз не приходится ссылаться на документы или
опасаться опровержений. С другой стороны, можно
считать несомненным, что раз сделав свой выбор Ко-
ба придал борьбе с меньшевиками наиболее резкий и
грубый, ни перед чем не останавливающийся харак-
тер. Та склонность к закулисным ходам и интригам, в
которой его обвиняли, когда он был участником семи-
нарского кружка, пропагандистом тифлисского Коми-
тета и членом батумской группы, нашла теперь более
широкое и смелое выражение во фракционной борь-
бе.
Берия называет Тифлис, Батум, Чиатуры, Кутаис,

Поти как те пункты, где Коба участвовал в прениях
с Н. Жордания, И. Церетели, Н. Рамишвили и прочи-
ми вождями меньшевиков, а также анархистов и фе-
дералистов. Однако Берия тщательно и не случай-
но обходит вопрос о датах. Первое дискуссионное со-
брание, которое он определяет более точно, проис-
ходило в мае 1905 года. Точно так же обстоит дело
и с печатными высказываниями Кобы. Первым боль-
шевистским произведением его является вышедшая
в мае 1905 года маленькая брошюрка под странным
заглавием «Вскользь о партийных разногласиях»: Бе-
рия считает, что брошюрка была написана «в начале
1905 г.», и тем лишь ярче обнаруживает свое стрем-
ление сократить двухлетний пробел. Один из корре-
спондентов, видимо будущий Литвинов, не знавший
по-грузински, сообщает за границу о выходе в Тифли-
се брошюры, «которая произвела сенсацию». Объяс-
нить «сенсацию» можно только тем, что грузинская
аудитория слышала до сих пор только голос меньше-
виков. По существу же брошюра представляет учени-
ческое резюме работ Ленина. Не мудрено, если она
никогда больше не перепечатывалась. Берия приво-
дит из нее тщательно отобранные цитаты, которые
легко объясняют, почему сам автор набросил на эту
брошюру, как и на другие свои литературные работы
того периода, покров забвения.

В августе 1905 года Сталин перелагает ту главу кни-
ги Ленина «Что делать?», которая пытается выяснить
взаимоотношение между стихийным рабочим движе-
нием и социалистическим сознанием. По изображе-
нию Ленина, рабочее движение, будучи предоставле-
но самому себе, неотвратимо влечется на путь оппор-
тунизма; революционное сознание вносится в про-
летариат извне марксистской интеллигенцией. Здесь
не место для критики этой концепции, которая цели-
ком относится к биографии Ленина, а не Сталина.
Сам автор «Что делать?» впоследствии признал од-
носторонность и тем самым неправильность своей
теории, которую он эпизодически выдвинул как бата-
рею в борьбе с «экономизмом» и его преклонением
перед стихийностью рабочего движения. После раз-
рыва с Лениным Плеханов выступил с запоздалой, но
тем более суровой критикой «Что делать?». Вопрос
о внесении в пролетариат революционного сознания
«извне» снова приобрел актуальность. Центральный
орган большевистской партии отметил в анонимной
статье грузинской газеты «прекрасную постановку во-
проса» о внесении сознания «извне». Эта похвала
цитируется ныне как своего рода свидетельство тео-
ретической зрелости Кобы. В действительности дело
шло об одном из обычных поощрительных отзывов
заграничного центра по адресу того или другого про-

винциального издания, когда оно вступалось за идеи
или вождей своей фракции. О качестве статьи дает
достаточное представление следующая цитата в пе-
реводе Берия: «Современная жизнь устроена капи-
талистически. Здесь существуют два больших клас-
са: буржуазия и пролетариат, между ними борьба не
на жизнь, а на смерть. Первого его жизненное поло-
жение вынуждает укреплять капиталистические по-
рядки. Второго же то же положение вынуждает подо-
рвать и уничтожить капиталистические порядки. Со-
ответственно этим двум классам и сознание выраба-
тывается двоякое: буржуазное и социалистическое.
Положению пролетариата соответствует сознание со-
циалистическое… Но какое значение имеет одно со-
циалистическое сознание, если оно не имеет распро-
странения в пролетариате? Оно остается лишь пустой
фразой и больше ничем! Совершенно по-другому по-
вернется дело, если это сознание найдет распростра-
нение в пролетариате: пролетариат осознает свое по-
ложение и ускоренным шагом устремится к социали-
стической жизни» и т. д. Подобные статьи спасены от
заслуженного забвения только дальнейшей судьбой
их автора. Но совершенно очевидно, что статьи сами
по себе не объясняют этой судьбы, скорее делают ее
более загадочной.
В течение всего 1905 года мы по-прежнему не на-

ходим Кобы в числе кавказских корреспондентов Ле-
нина и Крупской, 8-го марта некто Тари сообщает им
из Тифлиса отзыв некоторых кавказских меньшеви-
ков: «Ленин понял время раньше других и лучше дру-
гих». Тот же Тари пишет: «Ленина называют своего ро-
да Базаровым среди этих Аркадиев Николаевичей».
Дело идет о героях Тургенева: Базаров – тип прак-
тического реалиста, Аркадий Николаевич – идеалист
и фразер. Под именем Тари редакция исторического
журнала делает пометку: «автор неизвестен». Уже од-
на меткая литературная ссылка показывает, что Ста-
лин не мог быть автором письма. За вторую половину
1905 года в статьях и письмах Ленина, опубликован-
ных до сих пор, названо свыше 30 социал-демокра-
тов, работавших в России; из них 19 по возрасту бли-
же к Ленину, 12 – к Сталину. Самого Сталина в этой
переписке нет, ни в качестве прямого участника, ни
в качестве третьего лица. Мы можем, таким образом,
твердо держаться уже сделанного нами заключения,
что Сталин просто выдумал эпизод с получением им
письма от Ленина в 1903 году.
После разрыва с редакцией «Искры» Ленин, кото-
рому было около 34 лет, пережил месяцы колебаний,
вдвойне для него тяжелых, ибо несвойственных его
характеру, прежде чем успел убедиться в сравнитель-

ной многочисленности своих приверженцев и в си-
ле своего молодого авторитета. Успешная подготов-
ка нового съезда обнаружила несомненный органи-
зационный перевес большевиков. Руководимый Кра-
синым примиренческий Центральный Комитет капи-
тулировал, в конце концов, перед «незаконным» Бю-
ро комитетов большинства и примкнул к съезду, кото-
рого не сумел предотвратить. Так, собравшийся в ап-
реле 1905 года в Лондоне Третий съезд, от которого
меньшевики отстранились, ограничившись своей кон-
ференцией в Женеве, стал учредительным съездом
большевизма. 24 делегата с решающими, 14 – с сове-
щательными голосами, – все это были почти без ис-
ключения те большевики, которые пошли за Лениным
с момента раскола на Втором съезде и сумели под-
нять комитеты партии против объединенного автори-
тета Плеханова, Аксельрода, Веры Засулич, Мартова
и Потресова. На съезде был узаконен тот взгляд на
движущие силы русской революции, который Ленин
развил уже в прямой борьбе со своими бывшими учи-
телями и ближайшими сотрудниками по «Искре» и ко-
торый получил отныне большее практическое значе-
ние, чем общая с меньшевиками официальная про-
грамма партии.
Несчастная и постыдная война с Японией ускоря-
ла разложение режима. Поднявшись на первой мо-

гущественной волне стачек и манифестаций, Третий
съезд отражал приближение революционной развяз-
ки. «Вся история последнего года показала, – гово-
рил Ленин в своем докладе, – что мы недооценивали
значение и неизбежность восстания». Съезд сделал
решительный шаг вперед в аграрном вопросе, при-
знав необходимость поддержки крестьянского движе-
ния, вплоть до конфискации помещичьих земель. Кон-
кретнее установлена была общая перспектива борь-
бы и победы, в частности в вопросе о Временном Ре-
волюционном Правительстве как организаторе граж-
данской войны. «Если мы бы даже завладели Петер-
бургом и гильотинировали Николая, то имели бы пе-
ред собой несколько Вандей». Съезд смелее подо-
шел к технической подготовке восстания. «По вопросу
об образовании особых боевых групп, – говорил Ле-
нин, – я могу сказать, что считаю их необходимыми».
Но чем выше значение Третьего съезда, тем знаме-
нательнее тот факт, что Коба на нем не присутство-
вал. К этому времени у него за спиной было около се-
ми лет революционной работы, в том числе – тюрьма,
ссылка, побег. Все это естественно должно было бы
выдвинуть его кандидатуру в делегаты, если бы в ря-
дах большевиков он действительно играл сколько-ни-
будь заметную роль. Коба оставался весь 1905 год на
свободе; по утверждению Берия, он «принимал актив-

нейшее участие в деле организации Третьего съезда
большевиков». Если так, то он должен был бы непре-
менно возглавить кавказскую делегацию. Почему же
этого не произошло? Если бы болезнь или какая-ни-
будь другая исключительная причина помешала ему
выехать за границу, официальные биографы, разуме-
ется, не преминули бы сказать нам об этом. Их мол-
чание может быть объяснено только тем, что в их рас-
поряжении не оказалось никакого благовидного объ-
яснения неучастия «вождя кавказских большевиков»
в съезде исторической важности. Утверждение Берия
об «активнейшем» участии Кобы в организации съез-
да есть одна из тех голых фраз, которыми полна офи-
циальная историография. В юбилейной статье, по-
священной тридцатилетию Третьего съезда, хорошо
осведомленный О. Пятницкий решительно ничего не
говорит об участии Сталина в подготовке съезда, а
придворный историк Ярославский ограничивается пу-
стой ссылкой на то, что работа Сталина на Кавказе
«имела, несомненно, громадное значение» для съез-
да, но забывает указать, в чем именно это значение
состояло. Между тем, из всего, что мы успели узнать
до сих пор, положение выясняется полностью: после
длительного выжидания Коба примкнул к большевиз-
му лишь незадолго до съезда; он не принимал уча-
стия в кавказской ноябрьской конференции; не вхо-

дил в созданное ею бюро и в качестве новичка, есте-
ственно, не мог претендовать на мандат. Делегация
состояла из Каменева, Невского, Цхакая и Джапарид-
зе; они и возглавляли в тот период кавказский боль-
шевизм. Их дальнейшая судьба не безразлична для
нашего повествования: Джапаридзе был расстрелян
англичанами в 1918 году; Каменев расстрелян Ста-
линым; Невский им же объявлен «врагом народа» и
исчез бесследно; уцелел лишь престарелый Цхакая,
успевший пережить самого себя.
Централистические тенденции большевизма уже
обнаружили на Третьем съезде и свою отрицатель-
ную сторону. В подполье успели сложиться «аппа-
ратные» навыки. Наметился тип молодого бюрокра-
та. Условия конспирации ставили, правда, формаль-
ной демократии (выборность, отчетность, контроль)
весьма узкие пределы. Но несомненно, что комитет-
чики сужали эти пределы значительно больше, чем
требовала необходимость, и предъявляли к револю-
ционным рабочим более строгие требования, чем к
себе самим, предпочитая командовать и в тех слу-
чаях, когда нужно было внимательно прислушаться к
массам. Крупская отмечает, что как в большевистских
комитетах, так и на самом съезде, почти не было ра-
бочих. Господствовали интеллигенты. «Комитетчик, –
пишет Крупская, – был обычно человеком доволь-

но самоуверенным; он видел, какое громадное вли-
яние на массы имеет работа комитета; „комитетчик“,
как правило, никакого внутрипартийного демократиз-
ма не признавал; „комитетчик“ всегда внутренне пре-
зирал немного „заграницу“, которая с жиру бесится
и склоки устраивает: „посадить бы их всех в русские
условия“… Вместе с тем он не хотел новшеств. При-
способляться к быстро менявшимся условиям „коми-
тетчик“ не хотел и не умел». Эта осторожная, но очень
меткая характеристика Кобы, который был комитетчи-
ком par excellence. Уже в 1901 году на заре своей ре-
волюционной работы он отбивался в Тифлисе от при-
тязания рабочих на участие в комитете. В качестве
«практика», т. е. политического эмпирика, он безраз-
лично, а позже презрительно относился к эмиграции,
к «загранице». Лишенный, к тому же, личных качеств
для непосредственного воздействия на массы он с
удвоенной силой держался за аппарат. Осью миро-
зданья был для него комитет: тифлисский, бакинский,
кавказский, прежде чем стал ею Центральный Коми-
тет. Приверженность к партийной машине разовьется
в нем впоследствии с чрезвычайной силой; комитет-
чик станет сверхаппаратчиком, «генеральным секре-
тарем», персонификацией бюрократии и ее вождем.
Чрезвычайно соблазнительно сделать по этому по-
воду то заключение, что будущий сталинизм был уже

заложен в большевистском централизме или, более
общо, в подпольной иерархии профессиональных ре-
волюционеров. Однако при прикосновении анализа
этот вывод оказывается очень беден историческим
содержанием. В строгом отборе передовых элемен-
тов и их сплочении в централизованную организацию
есть, конечно, свои опасности, корни которых надо ис-
кать, однако, не в «принципе» централизма, а в неод-
нородности и отсталости трудящихся, т. е. в тех об-
щих социальных условиях, которые как раз и делают
необходимым централистическое руководство клас-
сом со стороны его авангарда. Ключ к динамической
проблеме руководства – в детальных взаимоотноше-
ниях между аппаратом и партией, между авангардом
и классом, между централизмом и демократией. Эти
взаимоотношения не могут иметь априорно установ-
ленный и неизменный характер. Они зависят от кон-
кретных исторических условий; их подвижное равно-
весие регулируется живой борьбой тенденций, кото-
рые, в лице крайних своих флангов, колеблются меж-
ду аппаратным деспотизмом и импотентной расплыв-
чатостью.
В брошюре «Наши политические задачи», написан-
ной мною в 1904 г. и заключающей в себе немало
незрелого и ошибочного в критике Ленина, есть, од-
нако, страницы, дающие вполне правильную харак-

теристику образа мыслей тогдашних «комитетчиков»,
которые «потеряли потребность опираться на рабо-
чих после того, как нашли опору в „принципах“ цен-
трализма». Та борьба, которую Ленину пришлось че-
рез год вести на съезде против высокомерных «коми-
тетчиков», целиком подтвердила правильность этой
критики. «Дебаты принимают более страстный харак-
тер, – рассказывает Лядов, один из делегатов, – на-
мечается определенная группировка на теоретиков и
практиков, литераторов и комитетчиков… Особенно
выдвигается во время этих споров сравнительно мо-
лодой еще работник Рыков, сумевший сгруппировать
вокруг себя большинство комитетчиков». Симпатии
Лядова на стороне последних. «Я не мог сидеть спо-
койно, – восклицает Ленин в заключительном слове, –
когда говорили, что рабочих, годных в члены комите-
та, нет». Вспомним, как настойчиво Коба предлагал
тифлисским рабочим признать, «положа руку на серд-
це», что среди них нет годных для посвящения в жре-
ческое звание. «Вопрос оттягивается, – настаивал Ле-
нин, – очевидно, в партии есть болезнь». Болезнь ап-
паратного высокомерия, начало бюрократизма.
Ленин лучше, чем кто-либо, понимал необходи-
мость централизованной организации; но он видел в
ней прежде всего рычаг для повышения активности
передовых рабочих. Аппаратный фетишизм был ему

не только чужд, но отвратителен. Он сразу подметил
на съезде кастовую тенденцию комитетчиков и всту-
пил с нею в страстную борьбу. «Горячился Владимир
Ильич, – подтверждает Крупская, – горячились коми-
тетчики». Победа осталась на этот раз за комитет-
чиками, вождем которых выступал Рыков, будущий
преемник Ленина на посту председателя Совета На-
родных Комиссаров. Ленину так и не удалось прове-
сти резолюцию, обязывающую комитеты включать в
свой состав большинство рабочих. Комитетчики ре-
шили, опять-таки против воли Ленина, подчинить за-
граничную редакцию контролю Центрального Комите-
та. Еще год тому назад Ленин скорее пошел бы на раз-
рыв, чем согласился бы поставить направление пар-
тии в зависимость от подверженного провалам и пото-
му неустойчивого по составу русского центра. Но сей-
час он твердо рассчитывал на то, что последнее сло-
во будет принадлежать ему. О крепнув в борьбе про-
тив старых авторитетов, он чувствовал себя теперь
гораздо увереннее, чем на Втором съезде, – и пото-
му спокойнее. Если он, по словам Крупской, «нервни-
чал» в прениях, вернее, проявлял горячность, то тем
осторожнее он был в организационных шагах. Он не
только молча принял поражение по двум чрезвычай-
но важным вопросам, но и содействовал включению
Рыкова в Центральный Комитет. Для него не могло

быть сомнения в том, что революция, великая шко-
ла инициативы и самодеятельности масс, сумеет по-
путно и без труда разрушить молодой и неустойчивый
еще консерватизм партийного аппарата.
В состав Центрального Комитета, кроме Ленина во-
шли: инженер Красин и естественник, врач и фило-
соф Богданов, оба ровесники Ленина; Посталовский,
вскоре отошедший от партии, и Рыков. В качестве кан-
дидатов были намечены: литератор Румянцев и два
«практика»: Гусев и Бур. Никто не подумал, разумеет-
ся, о включении Кобы в первый большевистский ЦК.
В 1934 г. съезд коммунистической партии Грузии
возвестил, по докладу Берия, что «все, написанное
до сих пор, не отражает подлинной, действительной
роли т. Сталина, фактически руководившего на про-
тяжении многих лет борьбой большевиков на Кавка-
зе». Почему так случилось, съезд не объяснил. Но все
прежние мемуаристы и историки подверглись осужде-
нию; кое-кто из них попал позже под маузер. Решено
было для исправления всех несправедливостей про-
шлого основать особый «Институт Сталина». С это-
го времени производится в широком масштабе чист-
ка старых пергаментов, которые тут же покрывают-
ся новыми письменами. Никогда еще под небосводом
не было такой грандиозной мануфактуры лжи. Тем не

менее положение биографа не безнадежно. Истина
вспыхивает не только из столкновения мнений, как го-
ворят французы, но также из внутренних противоре-
чий лжи.
«В период 1904–1907 г.г., – пишет Берия, – тов. Ста-
лин, находясь у руля закавказских большевиков, ве-
дет огромную теоретически-организационную рабо-
ту». К сожалению, не так легко выяснить, в чем имен-
но она состояла, и даже, где именно она развивалась.
Выслушаем на этот счет прежде всего самого Стали-
на. «Я вспоминаю далее 1905–1907 г.г., – говорил он
в своей уже цитированной автобиографической речи
в Тифлисе в 1926 году, – когда я, по воле партии, был
переброшен на работу в Баку. Два года революцион-
ной работы среди рабочих нефтяной промышленно-
сти закалили меня как практического борца и одного
из практических руководителей… Там, в Баку, я полу-
чил, таким образом, второе свое боевое революцион-
ное крещение. Здесь я стал подмастерьем от рево-
люции»… Первое «боевое крещение» он получил, как
мы уже знаем, в Тифлисе, где он проходил стаж уче-
ничества. «Мастером» ему предстоит стать в Петер-
бурге в 1917 году.
Как нередко у Сталина, здесь ошибочна прежде
всего хронология. По смыслу цитаты выходит, будто
Коба провел годы первой революции в Баку, проле-

тарской крепости Кавказа. На самом деле это не так.
Коба был арестован в Баку в марте 1908 г. Если при-
нять слова Сталина на веру, то выходит, что он провел
в Баку не два года, а свыше трех лет. Между тем в био-
графии, написанной одним из его собственных секре-
тарей, сказано: «С 1907 г. начинается бакинский пе-
риод революционной деятельности Сталина. Вернув-
шись с Лондонского съезда партии… Сталин оставля-
ет Тифлис и обосновывается в Баку…» Лондонский
съезд происходил в июне 1907 г.; Сталин мог, следо-
вательно, перебраться в Баку не раньше июля-авгу-
ста, вернее всего, в связи со знаменитой тифлисской
экспроприацией, о которой еще речь впереди. Если
верить высокоофициальной биографии, то оказыва-
ется, что «бакинский период», который превратил Ко-
бу из ученика в подмастерье, длился не три с лиш-
ним года, и даже не два, а всего шесть-семь месяцев.
Противоречие на этот раз слишком велико. Попробу-
ем проверить, какая из двух версий, исходящих из од-
ного и того же источника, ближе к истине.
«Большевистские газеты того времени в Тифли-
се, – говорит Енукидзе о периоде первой револю-
ции, – главным образом держались на Сталине». Ко-
ба не мог, следовательно, жить вне Тифлиса. 12-го
июня 1905 г. он принимает участие в похоронах в ме-
стечке Хони уже знакомого нам революционера Цу-

лукидзе, скончавшегося от туберкулеза в возрасте 29
лет. Берия сообщает, по этому случаю, что на похо-
ронах присутствовало «свыше 10000 человек» и что
«тов. Сталин выступил с блестящей речью». Толпа
была, вероятно, менее многочисленной, так как в Хо-
ни не насчитывалось и 31/2 тысяч жителей. Не лег-
ко также представить себе Сталина произносящим
«блестящую речь». Во всяком случае он находился в
середине 1905 г. не в Баку, а в сердце Грузии. В воспо-
минаниях большевика Голубева упоминается, прав-
да, что летом 1905 г. в Баку «приезжал член ЦК тов.
Коба». Членом ЦК Коба стал на самом деле только че-
рез семь лет. Если упоминание об эпизодическом при-
езде правильно, то оно подтверждает, что Коба жил не
в Баку. Официальная биография прямо утверждает,
что «Октябрьский манифест 1905 года застает Стали-
на в Тифлисе». Сам Берия свидетельствует, что в но-
ябре и декабре Коба редактировал в Тифлисе «Кав-
казский рабочий листок». В конце 1905 г. он писал про-
кламации для Тифлисского комитета. После декабрь-
ского поражения он продолжал оставаться в Тифли-
се. В апреле 1906 г. он представлял тифлисских боль-
шевиков на партийном съезде в Стокгольме. В июне и
июле 1906 г. в Тифлисе снова возникает легальная га-
зета на грузинском языке «под руководством т. Стали-
на». Орджоникидзе, будущий глава тяжелой промыш-

ленности, впервые познакомился со Сталиным в 1906
году в Тифлисе, в редакции большевистской газеты
«Дро» (Время). Сомнениям нет места: период первой
революции Коба полностью провел не в Баку, где ра-
бочее движение переживало тем временем тяжелый
кризис в результате армяно-татарской резни, а в Ти-
флисе, который Коба позже сам характеризовал как
застойное меньшевистское болото.
Что же представляла собой в год революции ти-
флисская организация Кобы? На этот счет у нас есть
непререкаемое свидетельство, одним ударом смета-
ющее все легенды. В ленинском «Пролетарии» на-
печатан в августе официальный «отчет о деятельно-
сти большевиков Тифлиса в 1905 году». Цитируем до-
словно: «Тифлис, 1-го июля. Недель пять тому назад
здесь совсем не было организации „большинства“,
были отдельные лица, кучки, но этим все и ограни-
чивалось. Наконец, состоялось в начале июля общее
собрание всех разрозненных элементов… Начался
период собирания, в котором мы пока еще находим-
ся. Отношение массы к нам переменилось. Из рез-
ко враждебного оно превратилось в колеблющееся…
Комитет думает выпускать раз в неделю листки про-
пагандистского характера». Такова удручающая кар-
тина, нарисованная самими тифлисскими большеви-
ками, может быть, даже при участии Кобы, который в

июле 1905 г. не мог оставаться в стороне от начавше-
гося строительства большевистской организации.
Коба вернулся из ссылки в Тифлис в феврале
1904 г., причем неизменно и победоносно «руково-
дил работой большевиков». За вычетом коротких от-
лучек он провел в Тифлисе большую часть 1904-5 го-
дов. Рабочие говорили, по словам новейших воспоми-
наний: «Коба сдирает шкуру с меньшевиков». Между
тем оказывается, что грузинские меньшевики почти не
пострадали от этой хирургической операции. Лишь во
второй половине
1905 г. разрозненные тифлисские большевики всту-
пили в «период собирания» и «думали» выпускать
листки. В какой же организации участвовал Коба в
1904 г. и в первой половине 1905 г.? Если он не стоял
вообще в стороне от рабочего движения, что неверо-
ятно, то он не мог, вопреки всему, что мы слышали от
Берия, не принадлежать к организации меньшевиков.
К началу
1906 г. число сторонников Ленина возросло в Ти-
флисе до 300. Меньшевиков насчитывалось около
3000. Уже одно соотношение сил обрекало Кобу на
литературную оппозицию в самый разгар революци-
онных событий.
«Два года (1905–1907) революционной работы сре-
ди рабочих нефтяной промышленности, – заверял

Сталин, – закалили меня». Совершенно невозможно
допустить, что в тщательно проредактированном из-
ложении собственной речи оратор просто перепутал,
где именно он провел год революционного крещения
народа, как и следующий, 1906 год, когда вся стра-
на еще содрогалась в конвульсиях и жила ожиданием
развязки. Таких вещей не забывают! Нельзя отделать-
ся от впечатления, что Сталин сознательно обошел
первую революцию, о которой ему попросту нечего
было сказать. Так как Баку создавал более героиче-
ский фон, чем Тифлис, то он ретроспективно пересе-
лил себя в Баку на 21/2 года раньше, чем следовало.
Опасаться возражений со стороны советских истори-
ков ему не приходилось. Но все же остается во всей
силе вопрос: что собственно делал Коба в 1905 г.?
Год революции открылся расстрелом петербург-
ских рабочих, шедших с петицией к царю. Написан-
ное Кобой воззвание по поводу событий 9-го января
увенчивается призывом: «Протянем друг другу руки и
сплотимся вокруг партийных комитетов. Мы не долж-
ны забывать ни на минуту, что только партийные ко-
митеты могут достойным образом руководить нами,
только они осветят нам путь в обетованную землю…»
и пр. Какой убежденный голос «комитетчика»! В эти
самые дни, а может, и часы, в далекой Женеве Ле-
нин вписывал в статью одного из своих сотрудников

следующий призыв к поднимающимся массам: «Дай-
те волю гневу и ненависти, которые накопились в ва-
ших сердцах за столетия эксплуатации, страданий и
горя!» В этой фразе весь Ленин. Он ненавидит и вос-
стает вместе с массами, чувствует революцию в сво-
их костях и не требует от восставших, чтоб они дей-
ствовали только с разрешения «комитетов». Нельзя
в более лапидарной форме выразить контраст между
двумя этими натурами в их отношении как раз к тому,
что политически объединяло их, именно к революции!
Через пять месяцев после Третьего съезда, в кото-
ром для Кобы не нашлось места, началось строитель-
ство Советов. Инициатива принадлежала меньшеви-
кам, которым, однако, и во сне не снилось, к чему при-
ведет дело их рук. Меньшевистские фракции в сове-
тах господствовали. Революционные события увлек-
ли рядовых меньшевиков; верхи растерянно наблю-
дали резкий загиб собственной фракции влево. Пе-
тербургский комитет большевиков испугался вначале
такого новшества, как беспартийное представитель-
ство борющихся масс, и не нашел ничего лучшего,
как предъявить Совету ультиматум: немедленно при-
нять социал-демократическую программу или распу-
ститься. Совет, включая и рабочих-большевиков, про-
шел мимо ультиматума, не моргнув глазом. Только по-
сле приезда Ленина, в ноябре, произошел радикаль-

ный поворот в политике «комитетчиков» по отноше-
нию к совету. Однако первоначальная ложная уста-
новка не могла не ослабить позицию большевиков.
Провинция следовала и в этом вопросе за столицей.
Глубокие разногласия в оценке исторического значе-
ния советов начались уже с этого времени. Меньше-
вики пытались видеть в них лишь эпизодическую фор-
му рабочего представительства, «пролетарский пар-
ламент», «орган революционного самоуправления» и
пр. Все это было крайне неопределенно. Ленин, на-
оборот, умел глубоко подслушать петербургские мас-
сы, которые называли совет «пролетарским прави-
тельством», и сразу оценил эту новую форму органи-
зации как рычаг борьбы за власть.
В скудных по форме и содержанию писаниях Кобы
за 1905 г. мы решительно ничего не найдем о советах
и не только потому, что в Грузии их не было: он вооб-
ще не понял их значения, не обратил на них внима-
ния, прошел мимо них. Не поразительно ли? В каче-
стве могущественного аппарата советы должны были
бы, на первый взгляд, импонировать будущему «гене-
ральному секретарю». Но это был в его глазах чужой
аппарат, непосредственно представлявший загадоч-
ную массу. Совет не подчинялся дисциплине комите-
та и требовал более сложных и гибких приемов руко-
водства. Совет выступал, в известном смысле, могу-

щественным конкурентом комитета. Так, в революции
1905 г. Коба стоял к советам спиной. В сущности он
стоял спиной к самой революции, как бы обидевшись
на нее.
Причина обиды была в том, что он не знал, как по-
дойти к революции. Московские биографы и художни-
ки пытаются изобразить Кобу во главе манифестаций
«как мишень», как пламенного оратора, как трибуна.
Все это неправда. Сталин и в более поздние годы не
стал оратором; «пламенных» речей от него никто не
слыхал. В течение 1917 года, когда все агитаторы пар-
тии, начиная с Ленина, ходили с сорванными голоса-
ми, Сталин вообще не выступал на народных собра-
ниях. Не иначе могло обстоять дело и в 1905 году. Ко-
ба не был оратором даже в том скромном масштабе,
в каком ораторами были другие молодые кавказские
революционеры, Кнунианц, Зубаров, Каменев, Цере-
тели. Он мог не без успеха изложить в закрытом со-
брании партии мысли, которые он твердо усвоил. Но
в нем не было ни одной жилки агитатора. Он с тру-
дом выжимал из себя фразы без колорита, без тепло-
ты, без ударения. Органическая слабость его натуры,
оборотная сторона его силы, заключалась в полной
неспособности зажечься, подняться над уровнем буд-
ней, создать живую связь между собой и аудиторией,
пробудить в ней лучшую часть ее самой. Не загораясь

сам, он не мог зажечь других. Холодной злобы недо-
статочно, чтоб овладеть душой масс.
1905-ый год всем развязал уста. Страна, которая
молчала тысячу лет, впервые заговорила. Всякий, кто
способен был членораздельно выразить свою нена-
висть к бюрократии и царю, находил неутомимых и
благодарных слушателей. Пробовал себя, вероятно,
и Коба. Но сравнение с другими импровизирован-
ными ораторами на глазах масс оказалось слишком
невыгодно. Этого он не мог снести. Грубый в отноше-
нии к другим, Коба, в то же время, крайне обидчив
и, как это ни неожиданно, капризен. Его реакции при-
митивны. Почувствовав себя обойденным, он склонен
поворачиваться спиной к людям, как и к событиям, за-
биваться в угол, угрюмо сосать трубку и мечтать о ре-
ванше. Так, он в 1905 г. отошел с затаенной обидой в
тень и стал чем-то вроде редактора.
Коба не был, однако, журналистом по натуре. Его
мысль слишком медленна, ассоциации слишком од-
нообразны, стиль слишком неповоротлив и скуден.
Недающуюся силу выражения он заменяет грубо-
стью. Ни одна из его тогдашних статей не была
бы принята сколько-нибудь внимательной и требо-
вательной редакцией. Правда, в большинстве сво-
ем подпольные издания не отличались высокими ли-
тературными качествами, так как редактировались

обычно людьми, бравшимися за перо не по призва-
нию, а по необходимости. Коба, во всяком случае, не
поднимался над этим уровнем. В его писаниях замет-
но, пожалуй, стремление к более систематическому
изложению темы; но оно выражается главным обра-
зом в схоластическом расположении материала, в ну-
мерации аргументов, в искусственных риторических
вопросах и в тяжеловесных повторениях проповедни-
ческого типа. Отсутствие собственной мысли, ориги-
нальной формы, живого образа отмечает каждую его
строку печатью банальности. Автор никогда не выска-
зывает свободно свои мысли, он неуверенно пере-
лагает чужие. Слово «неуверенно» может показаться
неожиданным в применении к Сталину; тем не менее
оно полностью характеризует его нащупывающую ма-
неру как писателя, начиная с кавказского периода и
до сегодняшнего дня.
Было бы, однако, неправильно думать, что подоб-
ные статьи не оказывали действия. Они были необхо-
димы, ибо отвечали спросу. Их сила состояла в том,
что они выражали идеи и лозунги революции; для
массового читателя они были новы и свежи; из буржу-
азной печати этому научиться нельзя было. Но крат-
ковременное действие их ограничивалось тем кругом,
для которого они были написаны. Сейчас невозможно
без чувства стеснения, досады, иногда непроизволь-

ного смеха читать эти сухо, нескладно, не всегда гра-
мотно построенные фразы, неожиданно украшенные
бумажными цветами риторики. Никто в партии не счи-
тал Кобу журналистом. В первой легальной ежеднев-
ной большевистской газете «Новая Жизнь», возник-
шей в октябре 1905 г. в Петербурге под руководством
Ленина, принимали участие все большевистские ли-
тераторы, большие и малые, столичные и провинци-
альные. Имени Сталина в их списке нет. С Кавказа
для участия в газете вызван был не он, а Каменев.
Коба не был рожден писателем и не стал им. Если он
в 1905 г. более усердно взялся за перо, то только по-
тому, что другой способ общения с массами был ему
еще менее свойственен.
Период нескончаемых митингов, бурных стачек,
уличных манифестаций сразу перерастает многих ко-
митетчиков. Революционерам приходится говорить
на площади, писать на колене, спешно принимать от-
ветственные решения. Ни то, ни другое, ни третье не
дано Сталину: его голос слаб, как и воображение; дар
импровизации чужд его осторожной мысли, предпочи-
тающей двигаться ощупью. Более яркие фигуры от-
тесняют его даже на кавказской арене. За революци-
ей он следит с ревнивой тревогой и почти с неприяз-
нью: это не его стихия. «Он все время, – пишет Ену-
кидзе, – кроме собраний и занятий в ячейках, проси-

живал в маленькой комнате, заваленной книгами и га-
зетами или в такой же „просторной“ редакции больше-
вистской газеты». Надо на минуту представить себе
патетический водоворот «сумасшедшего года», чтоб
оценить как следует этот образ одинокого молодого
честолюбца, затаившегося в маленькой и, надо ду-
мать, не очень опрятной комнате, с пером в руках, в
погоне за недающейся фразой, которая была бы хоть
сколько-нибудь созвучна эпохе.
События нагромождались на события. Коба оста-
вался в стороне, недовольный всеми и самим собой.
Все видные большевики, в том числе и те из них, ко-
торые вели в те годы руководящую работу на Кавка-
зе – Красин, Посталовский, Стопани, Леман, Гальпе-
рин, Каменев, Таратута и др. – прошли мимо Стали-
на, не упоминают о нем в своих воспоминаниях, и сам
он ничего не говорит о них. Некоторые из них, как Кур-
натовский или Каменев, несомненно соприкасались с
ним в работе. Другие, может быть, встречались, но не
выделяли его из остальных «комитетчиков». Никто из
них не отметил его словом признания или симпатии
и не дал будущим официальным биографам возмож-
ности опереться на сочувственный отзыв.
Официальная комиссия по истории партии выпу-
стила в 1926 г. переработанное, т. е. приспособленное
к новым, послеленинским веяниям издание материа-

лов, посвященных 1905 году. На сотню с лишним до-
кументов приходится около 30 статей Ленина; столько
же примерно статей разных других авторов. Несмотря
на то, что борьба с троцкизмом уже приближалась к
пароксизму, правоверная редакция не могла не вклю-
чить в сборник четыре статьи Троцкого. Зато на про-
тяжении 455 страниц нет ни одной строки Сталина. В
алфавитном указателе, охватывающем несколько сот
имен, в том числе всех сколько-нибудь видных участ-
ников революционного года, имя Сталина не назва-
но ни разу; упомянуто лишь имя Ивановича как участ-
ника Таммерфорской конференции партии (декабрь
1905 г.). Замечательно, однако, что в 1926 г. редакция
не знала еще, что Иванович и Сталин – одно и то же
лицо. Эти нелицеприятные детали убедительнее всех
ретроспективных панегириков.
Сталин остается как бы вне 1905 г. Его «учени-
чество» падает на предреволюционные годы, кото-
рые он провел в Тифлисе и Батуме, затем в тюрьме
и ссылке. «Подмастерьем» он стал, по собственным
словам, в Баку, т. е. в 1907–1908 г.г. Период первой ре-
волюции совсем выпадает из процесса подготовки бу-
дущего «мастера». Рассказывая о себе, Сталин про-
ходит, точно мимо пустого места, мимо того великого
года, который выдвинул и сформировал всех наибо-
лее выдающихся революционеров старшего поколе-

ния. Запомним твердо этот факт, он не случаен. 1917
год пойдет в эту биографию почти таким же туманным
пятном, как и 1905. Мы снова застанем Кобу, уже став-
шего Сталиным, в скромной редакции петербургской
«Правды», где он будет не спеша писать тусклые ком-
ментарии к ярким событиям. Свойства этого револю-
ционера таковы, что подлинное восстание масс каж-
дый раз выбивает его из колеи и оттесняет в сторону.
Каждая новая революция в дальнейшем – в Герма-
нии, в Китае, в Испании – будет неизменно застигать
его врасплох. Он рожден для аппарата, а не для руко-
водства непосредственным творчеством масс. Меж-
ду тем революция ломает привычные аппараты и воз-
двигает новые, гораздо менее покорные. Она основа-
на на импровизации, смелой инициативе, вдохнове-
нии масс и требует тех же качеств от своих вождей.
Все это недоступно Кобе. Он не был трибуном, стра-
тегом или вождем восстания. Он был бюрократом ре-
волюции и потому для обнаружения своих качеств
осужден был полупассивно ждать, пока неистовые во-
ды войдут в берега.
Разделение на «большинство» и «меньшинство»
закрепилось на Третьем съезде, который объявил
меньшевиков «отколовшейся частью партии». Рево-
люционные события осени 1905 г., застигшие партию

в состоянии полного раскола, сразу смягчили своим
благотворным давлением борьбу фракций. Готовясь
в октябре к отъезду из Швейцарии в Россию, Ленин
пишет Плеханову горячее примирительное письмо, в
котором называет старшего противника «лучшей си-
лой русских социал-демократов» и призывает его к
совместной работе. «А тактические разногласия на-
ши революция сама сметает с поразительной быстро-
той»… Это было верно, но ненадолго, ибо и сама ре-
волюция продержалась недолго.
На первых порах меньшевики, несомненно, про-
явили больше находчивости в деле создания и ис-
пользования массовых организаций; но как полити-
ческая партия они плыли по течению, захлебываясь
в нем. Наоборот, большевики медленнее приспособ-
лялись к размаху движения; зато они оплодотворяли
его отчетливыми лозунгами, вытекавшими из реали-
стической оценки сил революции. В Советах преоб-
ладали меньшевики; но общее направление полити-
ки Советов шло, в общем, по линии большевизма. В
качестве оппортунистов меньшевики сумели на вре-
мя приспособиться даже к революционному подъему;
но они не были способны ни руководить им, ни сохра-
нить верность его задачам во время отлива.
После Октябрьской всеобщей стачки, которая вы-
рвала у царя конституционный манифест и породи-

ла в рабочих кварталах атмосферу оптимизма и дер-
зания, объединительные тенденции приняли в обеих
фракциях непреодолимую силу. На местах создают-
ся федеративные или объединенные комитеты боль-
шевиков и меньшевиков. Вожди следуют за течением.
Для подготовки полного слияния каждая фракция со-
зывает свою предварительную конференцию. Мень-
шевистская заседает в конце ноября в Петербурге,
где еще царят «свободы»; большевистская в декабре,
когда реакция уже перешла в наступление, вынужде-
на собраться в Таммерфорсе, в Финляндии.
Первоначально большевистская конференция за-
думана была как экстренный съезд партии. Однако
железнодорожная забастовка, восстание в Москве и
ряд экстраординарных событий в провинции задер-
жали на месте многих делегатов, так что представи-
тельство оказалось крайне неполным. Прибыли от 26
организаций 41 делегат, выбранный примерно 4 тыс.
голосов. Цифра кажется ничтожной для революцион-
ной партии, собиравшейся опрокинуть царизм и за-
нять место в революционном правительстве. Но эти
четыре тысячи уже научились выражать волю сотен
тысяч. Решено было съезд, за малочисленностью,
превратить в конференцию. Коба, под именем Ивано-
вича, и рабочий Телия прибыли как представители за-
кавказских большевистских организаций. Горячие со-

бытия, которые разыгрывались в те дни в Тифлисе,
не помешали Кобе покинуть свою редакцию.
Протоколы таммерфорских прений, развертывав-
шихся под канонаду в Москве, не найдены до сих
пор. Память участников, придавленная грандиозно-
стью тогдашних событий, удержала немногое. «Как
жаль, что не сохранились протоколы этой конферен-
ции, – писала Крупская тридцать лет спустя. – С каким
подъемом она прошла! Это был самый разгар рево-
люции, каждый товарищ был охвачен энтузиазмом к
бою. В перерывах учились стрелять… Вряд ли кто из
бывших на этой конференции делегатов забыл о ней.
Там были Лозовский, Баранский, Ярославский, мно-
гие другие. Мне запомнились эти товарищи потому,
что уж больно интересны были их доклады с мест».
Ивановича Крупская не называет: он ей не запомнил-
ся. В воспоминаниях Горева, члена президиума кон-
ференции, читаем: «…в числе делегатов были Сверд-
лов, Лозовский, Сталин, Невский и другие». Не лишен
интереса порядок имен. Известно еще, что Иванович,
выступавший за бойкот выборов в Государственную
Думу, был выбран в комиссию, посвященную этому
вопросу.
Волны прибоя били еще так высоко, что даже мень-
шевики, напуганные своими недавними оппортуни-
стическими ошибками, не решались вступить обеи-

ми ногами на зыбкую доску парламентаризма. Они
предлагали, в интересах агитации, участвовать лишь
в первоначальной стадии выборов, но в Думу не вхо-
дить. Среди большевиков преобладало настроение в
пользу «активного бойкота». О позиции Ленина в те
дни рассказал по-своему Сталин на скромном празд-
новании 50-тилетнего юбилея Ленина в 1920 г.: «Мне
вспоминается, как Ленин, этот великан, дважды при-
знался в промахах, им допущенных. Первый эпизод –
в Финляндии в 1905 году, в декабре, на общероссий-
ской большевистской конференции. Тогда стоял во-
прос о бойкоте Виттевской думы… Открылись прения,
повели атаку провинциалы, сибиряки, кавказцы, и ка-
ково же было наше удивление, когда в конце наших
речей Ленин выступает и заявляет, что он был сто-
ронником участия в выборах, но теперь он видит, что
ошибался и примыкает к фракции. Мы были пораже-
ны. Это произвело впечатление электрического уда-
ра. Мы ему устроили грандиозную овацию». Ни у кого
другого нет упоминания об этом «электрическом уда-
ре», как и о «грандиозной овации», устроенной 50-ю
парами рук. Возможно, однако, что Сталин передает
эпизод, в основном, правильно. «Твердокаменность»
большевиков в те времена еще не сочеталась с так-
тической гибкостью, особенно у «практиков», лишен-
ных подготовки и кругозора. Сам Ленин мог колебать-

ся; напор провинции мог показаться ему напором са-
мой революционной стихии. Так или иначе, конферен-
ция постановила: «Стремиться сорвать эту полицей-
скую Думу, отвергая всякое участие в ней». Странно
только, что Сталин в 1920 г. продолжал видеть «про-
мах» Ленина в его первоначальной готовности при-
нять участие в выборах; сам Ленин давно уже успел к
тому времени ошибкой признать свою уступку в поль-
зу бойкота.
Об участии Ивановича в прениях по вопросу о Ду-
ме имеется красочный, но, видимо, целиком вымыш-
ленный рассказ некого Дмитриевского. «Сталин вол-
новался вначале. В первый раз он выступал перед со-
бранием руководящей группы партии. В первый раз
он говорил перед Лениным. Но Ленин смотрел на него
заинтересованными глазами, одобрительно покачи-
вая головой Голос Сталина креп. Он кончил при все-
общем одобрении. Его точка зрения была принята».
Откуда эти сведения у автора, который не имел к кон-
ференции никакого отношения? Дмитриевский – быв-
ший советский дипломат, шовинист и антисемит, вре-
менно присоединившийся к сталинской фракции в пе-
риод ее борьбы против троцкизма, затем перебежав-
ший за границей на сторону правого крыла белой эми-
грации. Замечательно, что и в качестве открытого фа-
шиста Дмитриевский продолжает высоко ставить Ста-

лина, ненавидеть его противников и повторять все
кремлевские легенды. Послушаем, однако, его рас-
сказ дальше. После заседания, посвященного бойко-
ту Думы, Ленин и Сталин «вышли вместе из Народно-
го Дома, где происходила конференция. Было холод-
но. Дул резкий ветер. Но они долго ходили по улицам
Таммерфорса. Ленина интересовал этот человек, о
котором он уже слышал как об одном из самых реши-
тельных и твердых революционеров Закавказья. Он
хотел присмотреться к нему ближе. Он долго и внима-
тельно расспрашивал его о его работе, о жизни, о лю-
дях, с которыми он встречался, о книгах, какие он чи-
тал. Время от времени Ленин бросал короткие заме-
чания… и их тон был довольный, удовлетворенный.
Этот человек был именно того типа, что нужен ему». В
Таммерфорсе Дмитриевский не был, разговоров Ле-
нина со Сталиным на улице ночью подслушать не мог,
на самого Сталина, с которым он, как видно из книги,
никогда не беседовал, не ссылается. Между тем в его
рассказе чувствуется нечто живое и… знакомое. По-
сле некоторых усилий памяти я сообразил, что Дмит-
риевский просто приспособляет к финляндскому кли-
мату мой рассказ о первой моей встрече с Лениным
и о прогулке с ним по улицам Лондона осенью 1902
года. Фольклор богат перенесением ярких эпизодов с
одного мифологического лица на другое. Бюрократи-

ческое мифотворчество соблюдает те же приемы.
Кобе ровно 26 лет. Он впервые пробивает провин-
циальную скорлупу и вступает на арену партии. Его
появление остается, правда, малозамеченным. Прой-
дет еще почти семь лет прежде, чем он будет включен
в Центральный Комитет. Но все же Таммерфорская
конференция составляет важную веху в его жизни. Он
посещает Петербург, знакомится со штабом партии,
присматривается к ее механизму, сравнивает себя с
другими делегатами, участвует в прениях, избирает-
ся в комиссию и, как сказано в официальной биогра-
фии, «окончательно связывается с Лениным». К сожа-
лению, обо всем этом мы знаем очень мало.
О первой встрече своей с Лениным Сталин сам рас-
сказал, правда, 28 января 1924 г., через неделю после
смерти Ленина, на траурном вечере красных юнкеров
Кремля. Насквозь условный и ходульный рассказ его
мало дает для освещения самой встречи. Но он на-
столько характерен для рассказчика, что должен быть
приведен целиком. «Впервые я встретился с тов. Ле-
ниным в декабре 1905 г. на конференции большеви-
ков в Таммерфорсе (в Финляндии), – так начал Ста-
лин. – Я надеялся увидеть горного орла нашей пар-
тии, великого человека, великого не только политиче-
ски, но, если угодно, и физически, ибо тов. Ленин ри-
совался в моем воображении в виде великана, стат-

ного и представительного. Каково же было мое разо-
чарование, когда я увидел самого обыкновенного, ни-
же среднего роста, ничем, буквально ничем не отли-
чающегося от обыкновенных смертных…» Прервем
на минуту. За мнимой наивностью этих образов, кото-
рые «горного орла» рисуют в виде «великана», скры-
валась хитрость на службе личного расчета. Сталин
говорил будущим офицерам Красной армии: "Пусть
вас не обманывает моя серая фигура; Ленин тоже
не отличался ни ростом, ни статностью, ни красотой".
Доверенные агенты среди курсантов расшифровыва-
ли затем с необходимой откровенностью эти намеки.
Сталин продолжал: "Принято, что «великий чело-
век» обычно должен запаздывать на собрание с тем,
чтобы члены собрания с замиранием сердца ждали
его появления, причем перед появлением великого
человека члены собрания предупреждают: «тсс… ти-
ше… он идет». Эта обрядность казалась мне не лиш-
ней, ибо она импонирует, внушает уважение. Каково
же было мое разочарование, когда я узнал, что Ле-
нин явился на собрание раньше делегатов и, забив-
шись где-то в углу, по простецки ведет беседу с са-
мыми обыкновенными делегатами конференции. Не
скрою, что это показалось мне тогда некоторым нару-
шением некоторых необходимых правил. Только впо-
следствии я понял, что эта простота и скромность тов.

Ленина, это стремление остаться незаметным или, во
всяком случае, не бросаться в глаза и не подчерки-
вать свое высокое положение, – эта черта представ-
ляет одну из самых сильных сторон тов. Ленина как
нового вождя новых масс, простых и обыкновенных
масс, глубочайших «низов человечества». Это вуль-
гарное противопоставление построено на тщательно
обдуманной неправде. Коба вряд ли имел много слу-
чаев изучить до 1905 г. правила встречи «великих лю-
дей» в Тифлисе или Батуме. В эпоху подпольного су-
ществования партии вообще не могло быть еще ника-
ких эффектных появлений «вождей», трепетных воз-
гласов и прочих торжественных обрядностей. Мень-
ше всего мог ждать их Сталин на тесной конферен-
ции верхов партии. Когда он с показным добродуши-
ем кается в том, что торжественная обрядность «каза-
лась ему не лишней», то он хочет просто этой мнимой
чистосердечностью завоевать доверие слушателей к
своему рассказу. Между тем явная фальшь состояла
в том, что Сталин умышленно переносил в прошлое
нравы новой, советской эпохи, когда овации по адре-
су популярных вождей – без всякой подготовки и без
всякой «обрядности» – принимали нередко очень бур-
ные формы. От таких приветствий не мог уклониться
и Ленин; вернее сказать, Ленин весьма тяготивший-
ся ими, мог уклониться от них меньше, чем кто-либо

другой. Сталин еще совсем не знал в это время «ова-
ций»; его появление на трибуне проходило совершен-
но незамеченным. И вовсе не потому, что он сам стре-
мился «не бросаться в глаза». Наоборот, как раз его
речь о Ленине показывает, насколько он остро вос-
принимал свою чуждость массам. Именно поэтому он
пытается в смешном виде изобразить популярность
других советских вождей и, прячась за фигуру Ленина,
отождествить отсутствие популярности с отсутствием
интереса к ней. Если принять во внимание, что Ста-
лин делал свой доклад военным курсантам Кремля,
то нетрудно понять против кого, в первую голову, бы-
ло направлено его словесное маневрированье.
«Замечательны были, – продолжает Сталин, – две
речи тов. Ленина, произнесенные на этой конферен-
ции: о текущем моменте и об аграрном вопросе. Они,
к сожалению, не сохранились. Это были вдохновен-
ные речи, приведшие в бурный восторг всю конферен-
цию. Необычайная сила убеждения, простота и яс-
ность аргументации, короткие и всем понятные фра-
зы, отсутствие рисовки, отсутствие головокружитель-
ных жестов и эффектных фраз, бьющих на впечат-
ление, – все это выгодно отличало речи тов. Ленина
от речей обычных „парламентских“ ораторов. Но ме-
ня пленила тогда не эта сторона речей тов. Ленина.
Меня пленила та непреодолимая сила логики в ре-

чах тов. Ленина, которая несколько сухо, но зато ос-
новательно овладевает аудиторией, постепенно элек-
тризует ее и потом берет ее в плен, как говорят, без
остатка. Я помню, как говорили тогда многие из де-
легатов: „Логика в речах тов. Ленина – это какие-то
всесильные щупальца, которые охватывают тебя со
всех сторон клещами и из объятий которых нет мочи
вырваться: либо сдавайся, либо решайся на полный
провал“. Я думаю, что эта особенность в речах тов.
Ленина является самой сильной стороной его оратор-
ского искусства». И здесь Сталин не столько говорит о
Ленине, сколько пытается примирить аудиторию с со-
бой самим как оратором. Он стремится внушить моло-
дым слушателям, что хорошие ораторы годятся толь-
ко для буржуазного парламента; тогда как высокая си-
ла убеждения свойственна только тому, кто не умеет
говорить. Замечательна в своем роде характеристи-
ка ленинского ораторского искусства: «вдохновенная
речь», которая «несколько сухо» овладевает аудито-
рией, «электризует» ее и потом «берет в плен» при
помощи «всесильных щупальцев, которые охватыва-
ют со всех сторон клещами»! Если эти тщательно об-
думанные, повторяем, строки дают весьма отдален-
ное представление о Ленине как ораторе, зато они
очень выразительно характеризуют человека и орато-
ра Сталина.

Объединительный съезд удалось созвать только в
апреле 1906 года в Стокгольме. К этому времени пе-
тербургский совет был арестован, московское восста-
ние раздавлено, каток репрессий прошелся по всей
стране. Меньшевики шарахнулись вправо. Плеханов
выразил их настроение крылатой фразой: «Не на-
до было браться за оружие». Большевики продолжа-
ли держать курс на восстание. На костях революции
царь созывал первую Думу, в которой уже с начала
выборов явно обнаружилась победа либералов над
откровенной монархической реакцией. Меньшевики,
еще несколько недель тому назад стоявшие за полу-
бойкот Думы, перенесли теперь свои надежды с рево-
люционной борьбы на конституционные завоевания.
Поддержать либералов казалось им в момент Сток-
гольмского съезда важнейшей задачей социал-де-
мократии. Большевики ждали дальнейшего развития
крестьянских восстаний, которые должны были воз-
родить наступательную борьбу пролетариата и сме-
сти царскую Думу. В противовес меньшевикам они
продолжали стоять за бойкот. Как всегда после по-
ражения, разногласия сразу приняли острый харак-
тер. Объединительный съезд открывался при дурных
предзнаменованиях.
Делегатов с решающими голосами числилось на
съезде 113, в том числе 62 меньшевика, 46 большеви-

ков. Так как каждый делегат представлял, в принципе,
300 организованных социал-демократов, то на долю
всей партии можно принять около 34 тысяч членов,
в том числе 19 тысяч меньшевиков, 14 тысяч боль-
шевиков. Цифры эти в силу законов избирательной
конкуренции несомненно преувеличены, притом зна-
чительно. Во всяком случае к моменту съезда партия
уже не росла, а сжималась. Из 113 делегатов на долю
Тифлиса приходилось одиннадцать. Из этих одинна-
дцати десять было меньшевиков, один – большевик.
Этот единственный большевик был Коба, под псев-
донимом Иванович. Соотношение сил говорит здесь
точным языком арифметики. Берия утверждает, что
«под руководством Сталина» кавказские большевики
изолировали меньшевиков от масс. Цифры не под-
тверждают этого. Тесно сплоченные кавказские мень-
шевики играли крупнейшую роль в своей фракции.
Участие Ивановича в работах съезда было доволь-
но активным и запечатлено в протоколах. Однако, ес-
ли бы не знать, что Иванович есть Сталин, никто при
чтении протоколов не обратил бы внимания на его ре-
чи и реплики. Еще десять лет тому назад никто этих
речей не цитировал, и даже партийные историки не
отмечали того обстоятельства, что Иванович и гене-
ральный секретарь партии – одно и то же лицо. Ива-
новича включили в одну из технических комиссий, ко-

торая должна была выяснить, как выбирались деле-
гаты на съезд. При всей своей незначительности это
избрание симптоматично: в сфере аппаратной меха-
ники Коба был вполне на месте. Попутно меньшевики
дважды обвиняли его в ложной передаче фактов. Ни-
кто не поручится за беспристрастие самих обвините-
лей. Но нельзя не отметить снова, что подобные ин-
циденты всегда вращаются вокруг имени Кобы.
В центре работ съезда стоял аграрный вопрос. Кре-
стьянское движение застигло партию, в сущности,
врасплох. Старая аграрная программа, почти не по-
сягавшая на крупное землевладение, потерпела кру-
шение. Конфискация помещичьих земель стала неиз-
бежностью. Меньшевики отстаивали программу «му-
ниципализации», т. е. передачи земли в руки демокра-
тических органов местного самоуправления. Ленин
стоял за национализацию при условии полного пе-
рехода власти к народу. Плеханов, главный теоретик
меньшевизма, рекомендовал не доверять будущей
центральной власти и не вооружать ее земельным
фондом страны. «Та республика, – говорил он, – о ко-
торой мечтает Ленин, будучи установлена, не сохра-
нится вечно. Мы не можем рассчитывать, что в России
в ближайшее время установится такой же демократи-
ческий строй, как в Швейцарии, в Англии и Соединен-
ных Штатах. При возможности реставрации национа-

лизация опасна…» Так осторожны и скромны были
перспективы основоположника русского марксизма!
Передача земли в руки государства была бы, по его
мнению, допустима лишь в том случае, если само го-
сударство принадлежало рабочим."…Захват власти
обязателен для нас, – говорил Плеханов, – когда мы
делаем пролетарскую революцию. А так как предсто-
ящая нам теперь революция может быть только мел-
кобуржуазной, то мы обязаны отказаться от захвата
власти". Вопрос о борьбе за власть Плеханов подчи-
нял – и это была ахиллесова пята всей его доктринер-
ской стратегии – априорному социологическому опре-
делению, вернее, наименованию революции, а не ре-
альному соотношению ее внутренних сил.
Ленин отстаивал захват помещичьей земли рево-
люционными крестьянскими комитетами и санкцию
этого захвата Учредительным Собранием посред-
ством закона о национализации. «Моя аграрная про-
грамма, – писал и говорил он, – всецело является про-
граммой крестьянского восстания и полного заверше-
ния буржуазно-демократической революции». В ос-
новном пункте он оставался согласен с Плехановым:
революция не только начнется, но и завершится как
буржуазная. Вождь большевизма не только не счи-
тал, что Россия может самостоятельно построить со-
циализм – ставить этот вопрос до 1924 г. никому во-

обще не приходило в голову – но даже не верил в
возможность удержать будущие демократические за-
воевания в России без социалистической революции
на Западе. Именно на Стокгольмском съезде он вы-
разил эту свою точку зрения с чрезвычайной кате-
горичностью. «Русская (буржуазно-демократическая)
революция может своими собственными силами по-
бедить, – говорил он, – но она ни в коем случае не
может своими руками удержать и укрепить своих за-
воеваний. Она не может достигнуть этого, если на За-
паде не будет социалистического переворота». Было
бы ошибочно думать, что Ленин, согласно поздней-
шим толкованиям Сталина, имел в виду опасность во-
енной интервенции извне. Нет, он говорил о неизбеж-
ности внутренней реставрации в результате того, что
крестьянин как мелкий собственник повернется после
земельного переворота против революции. «Рестав-
рация неизбежна и при муниципализации, и при на-
ционализации, и при разделе, ибо мелкий хозяйчик
при всех и всяческих формах владения и собственно-
сти будет опорой реставрации. После полной победы
демократической революции, – настаивает Ленин, –
мелкий хозяйчик неизбежно повернет против пролета-
риата, и тем скорее, чем скорее будут сброшены об-
щие враги пролетариата и хозяйчика… У нашей демо-
кратической революции нет никакого резерва, кроме

социалистического пролетариата на Западе».
Однако для Ленина, который ставил судьбу рус-
ской демократии в прямую зависимость от судьбы ев-
ропейского социализма, так называемая «конечная
цель» не отделялась от демократического переворо-
та необозримой исторической эпохой. Уже в период
борьбы за демократию он стремился заложить опор-
ные пункты для скорейшего продвижения к социали-
стической цели. Смысл национализации земли в том,
что она открывает окно в будущее. «В эпоху демокра-
тической революции и крестьянского восстания, – го-
ворил он, – нельзя ограничиваться одной конфиска-
цией помещичьей земли. Надо идти дальше: нанести
решительный удар частной собственности на землю,
чтобы расчистить путь для дальнейшей борьбы за со-
циализм».
В центральном вопросе революции Иванович разо-
шелся с Лениным. Он решительно выступал на съез-
де против национализации, за раздел конфискован-
ной земли между крестьянами. Об этом расхождении,
полностью отраженном на страницах протоколов, ма-
ло кто знает в СССР и сейчас еще, ибо никому не
позволено ни цитировать, ни комментировать выступ-
ление Ивановича в прениях по аграрной программе.
Между тем оно заслуживает внимания. «Так как мы
заключаем временный революционный союз с борю-

щимся крестьянством, – говорил он, – так как мы не
можем, стало быть, не считаться с требованиями это-
го крестьянства, то мы должны поддерживать эти тре-
бования, если они в общем и целом не противоречат
тенденции экономического развития и ходу револю-
ции. Крестьяне требуют раздела; раздел не противо-
речит вышесказанным явлениям (?), значит, мы долж-
ны поддерживать полную конфискацию и раздел. С
этой точки зрения и национализация и муниципали-
зация одинаково неприемлемы». Кремлевским воен-
ным курсантам Сталин рассказывал, что в Таммер-
форсе Ленин произнес непреодолимую речь по аграр-
ному вопросу, вызвавшую общий энтузиазм. В Сток-
гольме обнаружилось, что речь эта отнюдь не охва-
тила Ивановича своими «клещами»: он не только вы-
ступал против аграрной программы Ленина, но и объ-
явил ее «одинаково» неприемлемой, как и программу
Плеханова.
Не может, прежде всего, не вызвать удивления
самый факт, что молодой кавказец, совершенно не
знавший России, решился столь непримиримо высту-
пить против вождя своей фракции по аграрному во-
просу, в области которого авторитет Ленина считался
особенно незыблемым. Осторожный Коба не любил,
вообще говоря, ни вступать на незнакомый лед, ни
оставаться в меньшинстве. Он вообще ввязывался в

прения только тогда, когда чувствовал за собой боль-
шинство или, как в позднейшие годы, когда аппарат
обеспечивал ему победу независимо от большинства.
Тем повелительнее должны были быть те мотивы, ко-
торые заставили его выступить на этот раз в защиту
мало популярного раздела. Этих мотивов, насколько
их можно разгадать через 30 с лишним лет, было два,
и оба они очень характерны для Сталина.
Коба вошел в революцию как плебейский демократ,
провинциал и эмпирик. Соображения Ленина насчет
международной революции были ему далеки и чуж-
ды. Он искал более близких «гарантий». У грузин-
ских крестьян, которые не знали общины, индивиду-
алистическое отношение к земле проявлялось резче
и непосредственнее, чем у русских. Сын крестьяни-
на из деревни Диди-Лило считал, что самой надеж-
ной гарантией против контрреволюции будет наделе-
ние мелких собственников дополнительными клочка-
ми земли. «Разделизм» не был у него, следовательно,
выводом из доктрины – от выводов доктрины он легко
отказывался – это была его органическая программа,
отвечавшая глубоким тенденциям натуры, среды и
воспитания. Мы встретимся у него с рецидивом «раз-
делизма» через 20 лет.
Другой мотив Кобы почти столь же несомненен.
Декабрьское поражение не могло не понизить в его

глазах авторитет Ленина: факту он всегда придавал
большее значение, чем идее. Ленин был на съезде в
меньшинстве. Победить с Лениным Коба не мог. Уже
это одно чрезвычайно уменьшало его интерес к про-
грамме национализации. И большевики, и меньше-
вики считали раздел меньшим злом по сравнению с
программой противной фракции. Коба мог надеяться,
что на меньшем зле сойдется, в конце концов, боль-
шинство съезда. Так органическая тенденция ради-
кального демократа совпадала с тактическим расче-
том комбинатора. Коба просчитался: у меньшевиков
было твердое большинство, и им незачем было выби-
рать меньшее зло, раз они предпочитали большее.
Важно отметить для будущего, что в период Сток-
гольмского съезда Сталин вслед за Лениным рас-
сматривал союз пролетариата с крестьянством как
«временный», т. е. ограниченный одними лишь демо-
кратическими задачами. Ему и в голову не приходило
утверждать, что крестьянство как крестьянство может
стать союзником пролетариата в деле социалисти-
ческого переворота. Через двадцать лет это «неве-
рие» в крестьянство будет объявлено главной ересью
«троцкизма». Впрочем, многое будет выглядеть ина-
че через двадцать лет. Объявляя в 1906 г. аграрные
программы меньшевиков и большевиков «одинаково
неприемлемыми», Сталин считал, что раздел земли

«не противоречит тенденции экономического разви-
тия». Он имел в виду тенденцию капиталистическо-
го развития. Что касается будущей социалистической
революции, о которой ему не доводилось в то время
еще ни разу серьезно подумать, то он не сомневал-
ся в одном, именно, что до ее наступления протекут
еще многие десятки лет, в течение которых законы ка-
питализма произведут в сельском хозяйстве необхо-
димую работу концентрации и пролетаризации. Неда-
ром в своих прокламациях Коба называл далекую со-
циалистическую цель библейским именем «обетован-
ной земли».
Основной доклад от имени сторонников раздела
принадлежал, разумеется, не малоизвестному Ива-
новичу, а более авторитетному большевику Суворову,
который достаточно полно развил точку зрения своей
группы. «Говорят, что эта мера – буржуазная; но са-
мо крестьянское движение мелкобуржуазно, – дока-
зывал Суворов, – и если мы можем поддержать кре-
стьян, то только в этом направлении. Самостоятель-
ное хозяйство крестьян сравнительно с крепостным
представляет шаг вперед, а потом оно будет оставле-
но позади дальнейшим развитием». Социалистиче-
ское преобразование общества сможет стать на оче-
редь только тогда, когда капиталистическое развитие
«оставит позади», то есть разорит и экспроприирует

созданного буржуазной революцией самостоятельно-
го фермера.
Действительным автором программы раздела был,
однако, не Суворов, а радикальный историк Рожков,
лишь незадолго до революции примкнувший к боль-
шевикам. Он не выступал докладчиком на съезде
только потому, что сидел в тюрьме. По взгляду Рожко-
ва, развитому в его полемике против автора этой кни-
ги, не только Россия, но и самые передовые страны
далеко еще не подготовлены к социалистической ре-
волюции. Капитализму еще предстоит во всем мире
долгая эпоха прогрессивной работы, завершение ко-
торой теряется в тумане будущего. Чтоб низвергнуть
препятствия на пути творческой работы русского ка-
питализма, наиболее отсталого, пролетариату необ-
ходимо оплатить союз с крестьянством ценою разде-
ла земли. Капитализм справится затем с иллюзией
аграрной уравнительности, сосредоточив постепенно
землю в руках наиболее сильных и прогрессивных
хозяев. Сторонников этой программы, которая непо-
средственно означала ставку на буржуазного ферме-
ра, Ленин называл, по имени их вождя, «рожковиста-
ми». Не лишне отметить, что сам Рожков, который се-
рьезно относился к вопросам доктрины, перешел в го-
ды реакции на сторону меньшевиков.
При первом голосовании Ленин присоединился к

сторонникам раздела, чтобы, по его собственному
объяснению, «не разбивать голосов против муници-
пализации». Программу раздела он считал меньшим
злом, прибавляя, однако, что если раздел способен
представить известный оплот против реставрации по-
мещиков и царя, то он может зато создать базу для
бонапартистской диктатуры. Сторонников раздела он
обвинял в том, что они «односторонне рассматрива-
ют крестьянское движение только с точки зрения про-
шлого и настоящего, не принимая во внимание точ-
ку зрения будущего», т. е. социализма. Во взглядах
крестьянина на землю как на «ничью» или «божью»
много путаницы и немало прикрытого мистикой инди-
видуализма. Нужно уметь, однако, ухватиться за про-
грессивную тенденцию в этих взглядах, чтобы напра-
вить ее против буржуазного общества. Этого не умеют
сторонники раздела. «Практики… будут вульгаризи-
ровать теперешнюю программу… они сделают из ма-
ленькой ошибки большую… Они будут крестьянской
толпе, кричащей, что земля ничья, божья, казенная,
доказывать преимущества раздела, они будут этим
позорить и опошлять марксизм». В устах Ленина сло-
во «практик» означает в данном случае революцио-
нера с узким кругозором, пропагандиста коротеньких
формул. Этот удар тем более попадает в цель, что
Сталин в течение ближайшей четверти века будет сам

величать себя не иначе, как «практиком», в противо-
вес «литераторам» и «эмигрантам». Теоретиком он
провозгласит себя лишь после того, как аппарат обес-
печит ему практическую победу и оградит его от кри-
тики.
Плеханов был, конечно, прав, когда ставил аграр-
ный вопрос в неразрывную связь с вопросом о власти.
Но и Ленин понимал эту связь, притом глубже Плеха-
нова. Чтобы стала возможной национализация зем-
ли, революция должна была установить, по его опре-
делению, «демократическую диктатуру пролетариата
и крестьянства», которую он строго отличал от соци-
алистической диктатуры пролетариата. В противовес
Плеханову, Ленин считал, что аграрная революция бу-
дет совершена не либеральными, а плебейскими ру-
ками или не будет совершена вовсе. Однако приро-
да проповедовавшейся им «демократической дикта-
туры» оставалась неясной и противоречивой. Если
бы в революционном правительстве получили господ-
ство представители хозяйчиков – что само по себе
невероятно по отношению к буржуазной революции
XX века – то само это правительство, согласно Лени-
ну, грозило бы стать орудием реакции. Если же при-
нять, что, благодаря размаху аграрной революции,
властью завладевает пролетариат, то одним этим до-
пущением устраняется перегородка между демокра-

тической революцией и социалистической: одна есте-
ственно переходит в другую, революция становится
«перманентной». На это возражение Ленин не отве-
чал. Незачем и говорить, что в качестве «практика» и
«разделиста» Коба относился к перспективам перма-
нентной революции с суеверным презрением.
Защищая против меньшевиков революционные
крестьянские комитеты как орудия захвата помещи-
чьей земли, Иванович говорил: «Если освобождение
пролетариата может быть делом самого пролетари-
ата, то и освобождение крестьян может быть делом
самих крестьян». На самом деле эта симметрическая
формула представляет пародию на марксизм. Исто-
рическая миссия пролетариата вырастает в значи-
тельной мере именно из неспособности мелкой бур-
жуазии освободить себя собственными силами. Кре-
стьянская революция невозможна, конечно, без ак-
тивного участия самих крестьян в форме вооружен-
ных отрядов, местных комитетов и пр. Но судьба кре-
стьянской революции решается не в деревне, а в го-
роде. Бесформенный обломок средневековья в со-
временном обществе, крестьянство не может иметь
самостоятельной политики, оно нуждается в вожде со
стороны. Два новых класса претендуют на руковод-
ство. Если крестьянство пойдет за либеральной бур-
жуазией, революция остановится на полпути, чтоб от-

катиться затем назад. Если крестьянство найдет во-
ждя в пролетариате, революция неизбежно перейдет
за буржуазные пределы. Именно на этом особом со-
отношении между классами исторически запоздалого
буржуазного общества и основывалась перспектива
перманентной революции.
Никто, однако, не защищал на Стокгольмском съез-
де этой перспективы, которую автор настоящей кни-
ги снова пытался обосновать в те дни в камере пе-
тербургской тюрьмы. Восстание было уже отбито. Ре-
волюция отступала. Меньшевики тяготели к блоку с
либералами. Большевики были в меньшинстве, к то-
му же разъединены. Перспектива перманентной ре-
волюции казалась скомпрометированной. Ей придет-
ся ждать реванша одиннадцать лет. Большинством 62
голосов против 42 при 7 воздержавшихся съезд при-
нял меньшевистскую программу муниципализации.
Она не играла никакой роли в дальнейшем ходе собы-
тий. Крестьяне приняли национализацию земли, как
они приняли советскую власть и руководство больше-
виков.
Два других выступления Ивановича на съезде
представляли простую перифразу речей и статей Ле-
нина. По вопросу об общем политическом положении,
он справедливо нападал на стремление меньшеви-
ков принизить движение масс, приспособив его к по-

литическому курсу либеральной буржуазии. «Или ге-
гемония пролетариата, – повторял он распространен-
ную формулу, – или гегемония демократической бур-
жуазии, – вот как стоит вопрос в партии, вот в чем на-
ши разногласия». Оратор был, однако, очень далек от
пониманья всех исторических последствий этой аль-
тернативы. «Гегемония пролетариата» означает его
политическое верховодство над всеми революцион-
ными силами страны, прежде всего – над крестьян-
ством. При полной победе революции «гегемония»
должна, естественно, привести к диктатуре пролета-
риата со всеми вытекающими отсюда последствиями.
Но Иванович твердо держался того взгляда, что рус-
ская революция способна лишь расчистить путь бур-
жуазному режиму. Идею гегемонии пролетариата он
непостижимыми путями соединял с идеей независи-
мой политики крестьянства, которое само освобожда-
ет себя посредством раздела земли на мелкие участ-
ки.
Съезду было присвоено название «Объединитель-
ного». Формальное единство двух фракций, как и на-
циональных организаций (польской социал-демокра-
тии, латышской и еврейского Бунда), действительно
было достигнуто. Но реальное значение съезда со-
стояло, по словам Ленина, в том, что он «помог более
отчетливой размежевке правого и левого крыла соци-

ал-демократии». Если раскол на Втором съезде явил-
ся лишь «антиципацией» и оказался преодолен, то
«объединение» на Стокгольмском съезде стало про-
стым этапом на пути полного и окончательного раско-
ла, который наступил через шесть лет. В дни съезда
сам Ленин был, однако, еще далек от мысли о неиз-
бежности раскола. Опыт горячих месяцев 1905 г., ко-
гда меньшевики сделали резкий поворот влево, был
слишком свеж. Хотя после того они, как пишет Круп-
ская, «уже достаточно выявили свое лицо», однако,
Ленин продолжал еще, по ее свидетельству, надеять-
ся, «что новый подъем революции, в котором он не со-
мневался, захватит их и примирит с большевистской
линией». Однако новый подъем революции не насту-
пил.
Немедленно после съезда Ленин написал воззва-
ние к партии со сдержанной, но недвусмысленной
критикой принятых решений. Воззвание было подпи-
сано делегатами из состава «бывшей фракции боль-
шевиков» (на бумаге фракции считались распущен-
ными). Но замечательное дело: из 42 большевистских
участников съезда под воззванием подписалось толь-
ко 26. Подписи Ивановича нет, как нет и подписи во-
ждя его группы Суворова. Сторонники раздела счита-
ли, видимо, разногласие настолько важным, что отка-
зались выступить перед партией совместно с группой

Ленина, несмотря на очень осторожную формулиров-
ку воззвания в вопросе о земле. Тщетно стали бы мы
искать комментариев этого факта в официальных из-
даниях партии. С другой стороны, Ленин в обширном
печатном докладе о Стокгольмском съезде, подроб-
но излагая прения и перечисляя важнейших ораторов
как большевиков, так и меньшевиков, ни разу не упо-
минает о выступлениях Ивановича: очевидно, они не
показались ему столь существенными, как их пытают-
ся представить тридцать лет спустя. Положение Ста-
лина внутри партии внешним образом, во всяком слу-
чае, не изменилось. Никто не предложил его в состав
Центрального Комитета, который был сформирован
из 7 меньшевиков и 3 большевиков: Красина, Рыко-
ва и Десницкого. После Стокгольмского съезда, как и
до него, Коба остается работником «кавказского мас-
штаба».
В последние два месяца революционного года Кав-
каз кипел котлом. В декабре стачечный комитет, за-
хватив в свои руки управление Закавказской желез-
ной дороги и телеграфа, стал регулировать транс-
портное движение и экономическую жизнь Тифлиса.
Пригороды оказались в руках вооруженных рабочих,
однако, не надолго: военные власти быстро оттесни-
ли врага. Тифлисская губерния была объявлена на

военном положении. Вооруженная борьба велась в
Кутаисе, Чиатурах и других пунктах. Западная Грузия
была охвачена крестьянским восстанием. 10-го де-
кабря начальник полиции на Кавказе, Ширинкин, до-
носил в Петербург директору своего департамента:
«Кутаисская губерния в особом положении… жандар-
мов обезоружили, завладели западным участком до-
роги и сами продают билеты и наблюдают за поряд-
ком… Донесений из Кутаиса не получаю, жандармы
с линии сняты и сосредоточены в Тифлисе. Посыла-
емые нарочные с донесениями обыскиваются рево-
люционерами, и бумаги отбираются; положение там
невозможное… Наместник болен нервным переутом-
лением…» Все эти события не совершались сами со-
бой. Коллективная инициатива пробужденных масс
имела, конечно, главное значение; но она на каждом
шагу нуждалась в индивидуальных агентах, организа-
торах, руководителях. Коба не был в их числе. Он не
спеша комментировал события задним числом. Толь-
ко это и позволило ему в самое горячее время отлу-
читься в Таммерфорс. Никто не заметил его отсут-
ствия и не отметил его возвращения.
Подавление восстания в Москве при пассивно-
сти петербургских рабочих, истощенных предшеству-
ющими боями и локаутами; подавление восстаний в
Закавказье, в Прибалтийском крае, в Сибири созда-

ли перелом. Реакция вступила в свои права. Боль-
шевики тем менее спешили признать это, что общий
отлив пересекался еще запоздалыми волнами при-
боя. Все революционные партии хотели верить, что
девятый вал впереди. Когда более скептические еди-
номышленники говорили Ленину, что реакция, может
быть, уже началась, он отвечал: «Я признаю это по-
следним». Пульс русской революции отчетливее все-
го выражался в стачках, которые составляли основ-
ную форму мобилизации масс. В 1905 году насчиты-
валось 2 % миллиона стачечников; в 1906 г. – около
миллиона: огромная сама по себе цифра эта означа-
ла, однако, резкий упадок.
По объяснению Кобы, пролетариат потерпел эпи-
зодическое поражение «прежде всего потому, что у
него не было, либо было слишком мало оружия, – как
бы вы сознательны ни были, голыми руками вам про-
тив пуль не устоять!» Объяснение явно упрощало во-
прос. «Устоять» голыми руками против пуль, конечно,
трудно. Но были и более глубокие причины пораже-
ния. Крестьянство не поднялось всей массой; в цен-
тре меньше, чем на окраинах. Армия была захвачена
лишь частично. Пролетариат еще не знал по-настоя-
щему ни своей силы, ни силы противника. 1905 г. во-
шел в историю – и в этом его неизмеримое значение
– как «генеральная репетиция». Но такое определе-

ние Ленин мог дать лишь задним числом. В 1906 г.
он сам ждал близкой развязки. В январе Коба, упро-
щенно как всегда пересказывая Ленина, писал: «Мы
должны раз навсегда отвергнуть всякие колебания,
отбросить прочь всякую неопределенность и беспо-
воротно стать на точку зрения нападения… Единая
партия, партией организованное вооруженное восста-
ние и политика нападения – вот чего требует от нас
победа восстания». Даже меньшевики еще не реша-
лись сказать вслух, что революция закончилась. На
съезде в Стокгольме Иванович имел возможность за-
явить, не опасаясь возражений: «Итак, мы накануне
нового взрыва… В этом все мы сходимся». На самом
деле в это время «взрыв» был уже позади. «Политика
нападения» все больше становилась политикой пар-
тизанских стычек и отдельных ударов. Широко разли-
лись по стране так называемые «экспроприации», т. е.
вооруженные набеги на банки, казначейства и другие
хранилища денег.
Разложение революции передавало инициативу
наступления в руки правительства, которое успело
тем временем справиться со своими нервами. Осе-
нью и зимой революционные партии вышли из под-
полья. Борьба велась с открытым забралом. Царская
полиция распознала своих врагов в лицо, всех вме-
сте и каждого в отдельности. Расправа началась 3

декабря арестом Петербургского Совета. Все ском-
прометированные постепенно арестовывались, если
не успевали скрыться. Победа адмирала Дубасова
над московскими дружинниками придала репрессиям
особую свирепость. С января 1905 г. до созыва первой
Государственной Думы 27-го апреля 1906 г. царским
правительством по приблизительным расчетам уби-
то более 14000 человек, казнено более 1000, ранено
20000, арестовано, сослано, заточено – около 70000.
Главное число жертв пришлось на декабрь 1905 и
первые месяцы 1906 г. Коба не подставлялся «как ми-
шень». Он не был ни ранен, ни сослан, ни аресто-
ван. Ему не пришлось и скрываться. Он оставался по-
прежнему в Тифлисе. Этого никак нельзя объяснить
личной умелостью или счастливым случаем. Конспи-
ративно, т. е. украдкой можно было уехать на Таммер-
форскую конференцию. Но украдкой нельзя было ру-
ководить массовым движением 1905 г. Для активного
революционера в маленьком Тифлисе не могло быть
и «счастливого случая». На самом деле Коба настоль-
ко оставался в стороне от больших событий, что по-
лиция не уделила ему внимания. В середине 1906 г.
он продолжал заседать в редакции легальной боль-
шевистской газеты.
Ленин укрывался тем временем в Финляндии, в
Куоккала, в постоянной связи с Петербургом и всей

страной. Здесь же были и другие члены большевист-
ского центра. Отсюда связывались порванные ни-
ти нелегальной организации. «Со всех концов Рос-
сии, – пишет Крупская, – приезжали товарищи, с ко-
торыми сговаривались о работе». Крупская называ-
ет ряд имен, в частности Свердлова, который на Ура-
ле «пользовался громадным влиянием», упоминает
вскользь Ворошилова и других. Но, несмотря на гроз-
ные оклики официальной критики, она ни разу не на-
зывает в этот период Сталина. Не потому, что она из-
бегает его имени: наоборот, везде, где у нее есть хоть
малейшая опора в фактах, она старается выдвинуть
его. Она просто не находит его в своей памяти.
Первая Дума была распущена 8 июля 1906 г. Стач-
ка протеста, к которой призвали левые партии, не уда-
лась: рабочие научились понимать, что одной стачки
мало, а на большее не было сил. Попытка револю-
ционеров сорвать рекрутский набор плачевно прова-
лилась. Восстание в Свеаборгской крепости при уча-
стии большевиков оказалось изолированной вспыш-
кой и было подавлено. Реакция крепчала. Партия за-
биралась глубже в подполье. «Ильич из Куоккала ру-
ководил, – пишет Крупская, – фактически всей рабо-
той большевиков». Опять ряд имен и эпизодов. Ста-
лин не назван. То же повторяется в связи с ноябрь-
ской конференцией партии в Терриоках, где решался

вопрос о выборах во Вторую Думу. Коба не приезжал
в Куоккала. Не сохранилось ни малейших следов пе-
реписки между ним и Лениным за 1906 г. Несмотря на
встречу в Таммерфорсе, личной связи не создалось.
Новая встреча в Стокгольме также не дала сближе-
ния. Крупская рассказывает о прогулке по шведской
столице с участием Ленина, Рыкова, Строева, Алек-
синского и других; Сталина она не называет. Возмож-
но и то, что отношения, едва возникнув, натянулись в
связи с разногласием по аграрному вопросу: Ивано-
вич не подписал воззвания, Ленин не упомянул Ива-
новича в отчете.
В согласии с решением в Таммерфорсе и Стокголь-
ме кавказские большевики объединились с меньше-
виками. В состав объединенного областного Комите-
та Коба не входил. Зато он стал, если верить Берия,
членом кавказского большевистского Бюро, которое
секретно существовало в 1906 г., параллельно с офи-
циальным Комитетом партии. О деятельности этого
Бюро и о роли в нем Кобы никаких данных нет. Од-
но несомненно: организационные взгляды «комитет-
чика» времени тифлисско-батумского периода потер-
пели изменение, если не в существе своем, то в фор-
мах выражения. Сейчас Коба не отважился бы при-
глашать рабочих покаяться в том, что они не дорос-
ли до комитетов. Советы и профессиональные сою-

зы выдвинули рабочих революционеров на первый
план, и они обычно оказывались более подготовлены
для руководства массами, чем большинство подполь-
ных интеллигентов. «Комитетчикам» пришлось, как и
предвидел Ленин, наспех пересмотреть свои взгля-
ды или, по крайней мере, свою аргументацию. Коба
защищал теперь в печати необходимость партийной
демократии, притом такой, когда «масса сама реша-
ет вопросы и сама действует». Одного лишь изби-
рательного демократизма недостаточно: «Наполеона
￿￿ избрали всеобщим голосованием, но кто не знает,
что этот избранный император был величайшим по-
работителем народа». Если бы Бесошвили (тогдаш-
ний псевдоним Кобы) мог предвидеть собственное бу-
дущее, он воздержался бы от ссылки на бонапартист-
ские плебисциты. Но он многого не предвидел. Дар
предвиденья был ему отпущен только для коротких
дистанций. И в этом, как увидим, состояла не только
его слабая, но и его сильная сторона, по крайней ме-
ре, для известной эпохи.
Поражения пролетариата оттесняли марксизм на
оборонительные позиции. Враги и противники, при-
тихшие в бурные месяцы, теперь поднимали голо-
вы. Материализм и диалектика призывались справа и
слева к ответу за разгул реакции. Справа – со стороны
либералов, демократов, народников; слева – со сто-

роны анархистов. В движении 1905 г. анархизм не иг-
рал никакой роли. В Петербургском Совете существо-
вали только три фракции: меньшевики, большевики и
социалисты-революционеры. Но ликвидация Советов
и атмосфера разочарования создали для анархистов
более благоприятный резонанс. Волна отлива дала
себя знать и на отсталом Кавказе, где условия для
анархизма были, во многих отношениях, более благо-
приятны, чем в других частях страны. Приняв участие
в защите атакуемых позиций марксизма, Коба напи-
сал на грузинском языке серию газетных статей на те-
му: «Анархизм и социализм». Эти статьи, свидетель-
ствующие о лучших намерениях автора, не поддают-
ся изложению, потому что сами являются изложением
чужих работ. Их трудно также и цитировать, так как об-
щая серая окраска затрудняет выбор сколько-нибудь
индивидуальных формулировок. Достаточно сказать,
что эта работа никогда не переиздавалась.
Направо от грузинских меньшевиков, продолжав-
ших считать себя марксистами, встала партия феде-
ралистов, местная пародия отчасти на русских социа-
листов-революционеров, отчасти – на кадетов. Бесо-
швили вполне справедливо обличал склонность этой
партии к трусливым маневрам и компромиссам, но
пользовался при этом рискованными образами. «Как
известно, – писал он, – всякое животное имеет свою

определенную окраску; но природа хамелеона не ми-
рится с этим; со львом он принимает окраску льва,
с волком – волка, с лягушкой – лягушки, в зависимо-
сти от того, когда какая окраска ему более выгодна…»
Зоолог, вероятно, протестовал бы против клеветы на
хамелеона. Но так как, по сути дела, большевистский
критик был прав, то можно простить ему его стиль
несостоявшегося сельского священника.
Вот и все, что можно сообщить о работе Кобы –
Ивановича – Бесошвили за время первой революции.
Это немного, даже и в чисто количественном отноше-
нии. Между тем автор старался не упустить ничего,
сколько-нибудь достойного внимания. Дело в том, что
интеллект Кобы, лишенный воображения и бескоры-
стия, малопроизводителен. К тому же этот упорный,
желчный, требовательный характер, вопреки создан-
ной за последние годы легенде, совсем не трудолю-
бив. Культура умственного труда ему несвойственна.
Все, кто ближе соприкасался с ним в более поздние
периоды, знали, что Сталин не любит работать. «Коба
– лентяй», – говорили не раз с полуснисходительной
усмешкой Бухарин, Крестинский, Серебряков и дру-
гие. На то же интимное качество осторожно намекал
иногда и Ленин. В склонности к угрюмому ничегонеде-
ланию сказывалось, с одной стороны, ориентальное
происхождение, с другой – неудовлетворенное често-

любие. Нужна была каждый раз властная личная при-
чина, чтобы побудить Кобу к длительному и система-
тическому усилию. В революции, которая оттесняла
его, он такой побудительной причины не находил. От-
того его вклады в революцию кажутся такими мизер-
ными по сравнению с тем вкладом, какой революция
внесла в его личную жизнь.

ПЕРИОД РЕАКЦИИ

Личная жизнь подпольных революционеров была
отодвинута на задний план и придушена, но она суще-
ствовала. Как пальмы на пейзажах Диего Ривера, лю-
бовь из-под тяжелых камней прокладывала себе до-
рогу к солнцу. Чаще всего, почти всегда, она была свя-
зана с революцией. Единство идей, борьбы, опасно-
стей, близость в изолированности от остального мира
создавали крепкие связи. Пары соединялись в подпо-
лье, разъединялись тюрьмою и снова находили друг
друга в ссылке. О личной жизни молодого Сталина мы
знаем мало, но тем более ценно это малое для харак-
теристики человека.
«В 1903 г. он женился, – рассказывает Иремашви-
ли. – Его брак был, как он понимал его, счастливым.
Правда, равноправия полов, которое он выдвигал как
основную форму брака в новом государстве, в его
собственном доме нельзя было найти. Да это и не
отвечало совсем его натуре – чувствовать себя рав-
ноправным с кем-нибудь. Брак был счастливым пото-
му, что его жена, которая не могла следовать за ним,
глядела на него как на полубога, и потому, что она,
как грузинка, выросла в священной традиции, обя-
зывающей женщину служить». Сам Иремашвили, хо-

тя и считавший себя социал-демократом, сохранил в
почти незатронутом виде культ традиционной грузин-
ской женщины, по существу, семейной рабыни. Жену
Кобы он рисует теми же чертами, что и его мать, Ке-
ке. «Эта истинно грузинская женщина… всей душой
заботилась о судьбе своего мужа. Проводя неисчис-
лимые ночи в горячих молитвах, ждала своего Coco,
когда он участвовал в тайных собраниях. Она моли-
лась о том, чтобы Коба отвернулся от своих богопро-
тивных идей ради мирной семейной жизни в труде и
довольстве».
Не без изумления узнаем мы из этих строк, что у
Кобы, который сам уже в 13 лет отвернулся от рели-
гии, была наивно и глубоко верующая жена. Это об-
стоятельство может показаться заурядным в устойчи-
вой буржуазной среде, где муж считает себя агности-
ком или развлекается франкмасонским ритуалом, в
то время как жена, после очередного адюльтера, ис-
поведуется у католического священника. В среде рус-
ских революционеров эти вопросы стояли неизмери-
мо острее. Не анемичный агностицизм, а воинствую-
щий атеизм составлял необходимый элемент их ре-
волюционной философии. И где им было взять лич-
ной терпимости к религии, неразрывно связанной со
всем тем, против чего они боролись среди постоян-
ных опасностей? В рабочей среде при ранних браках

можно было встретить, правда, немало случаев, ко-
гда муж, уже после женитьбы, становился революци-
онером, а жена упорно сохраняла старые верования.
Однако это вело обычно к драматическим коллизиям.
Муж скрывал от жены свою новую жизнь и отходил
от нее все дальше. В других случаях муж отвоевывал
жену на свою сторону от ее родни. Молодые рабочие
часто жаловались, что трудно найти девушек, свобод-
ных от старых суеверий. В среде учащейся молоде-
жи выбор подруги был гораздо легче. Почти не было
примеров, чтоб революционный интеллигент женил-
ся на верующей. Не то чтобы на этот счет существо-
вали какие-либо правила. Но это просто не отвечало
нравам, взглядам, чувствам среды. Коба представлял
несомненно редкое исключение.
Из различия взглядов не возникло, видимо, ника-
кой драмы. «Внутренне столь беспокойный человек,
который на каждом шагу и при каждом действии чув-
ствовал себя наблюдаемым и преследуемым царской
тайной полицией, мог находить любовь только в убо-
гом очаге своей семьи. Из того презрения, которое он
источал по отношению ко всем людям, он исключал
только свою жену, свое дитя и свою мать». Идилличе-
ская семейная картина, которую рисует Иремашвили,
как бы подсказывает вывод о мягкой терпимости Кобы
к верованиям близкого ему существа. Но это слишком

мало вяжется с тиранической натурой этого челове-
ка. На самом деле терпимостью выглядит здесь нрав-
ственное безразличие. Коба не искал в жене друга,
способного разделить его взгляды или хотя бы амби-
ции. Он удовлетворялся покорной и преданной жен-
щиной. По взглядам он был марксистом; по чувствам
и духовным потребностям – сыном осетина Бесо из
Диди-Лило. Он не требовал от жены больше того, что
его отец нашел в безропотной Кеке.
Хронология Иремашвили, не безупречная вообще,
в делах личного характера надежнее, чем в области
политики. Возбуждает, однако, сомнение дата женить-
бы: 1903 год. Коба был арестован в апреле 1902 г. и
вернулся из ссылки в феврале 1904 г. Возможно, что
венчание состоялось в тюрьме – такие случаи были
нередки. Но возможно и то, что женитьба произошла
лишь после побега из ссылки, в начале 1904 г. Цер-
ковное венчание в этом случае представляло, прав-
да, для «нелегального» трудности; но при первобыт-
ных нравах того времени, особенно на Кавказе, по-
лицейские препятствия можно было обойти. Если же-
нитьба произошла после ссылки, то это отчасти мо-
жет объяснить политическую пассивность Кобы в те-
чение 1904 г.
Жена Кобы – мы не знаем даже ее имени – умер-
ла в 1907 г., по некоторым сведениям, от воспале-

ния легких. К этому времени отношения между дву-
мя Coco успели утратить дружеский характер. «Его
резкая борьба, – жалуется Иремашвили, – направ-
лялась отныне против нас, его прежних друзей. Он
нападал на нас во всех собраниях, дискуссиях са-
мым ожесточенным и неизменным образом и пытал-
ся всюду сеять против нас яд и ненависть. Если б
у него была возможность, он бы нас искоренил ог-
нем и мечом… Но подавляющее большинство грузин-
ских марксистов оставалось с нами. Этот факт еще
больше усиливал его злобу». Политическая отчуж-
денность не помешала Иремашвили посетить Кобу по
случаю смерти жены, чтоб принести ему слова утеше-
ния: такую силу сохраняли еще традиционные грузин-
ские нравы. «Он был очень опечален и встретил ме-
ня, как некогда, по-дружески. Бледное лицо отражало
душевное страдание, которое причинила смерть вер-
ной жизненной подруги этому столь черствому чело-
веку. Его душевное потрясение… должно было быть
очень сильным и длительным, так как он не способен
был более скрывать его перед людьми».
Умершую похоронили по всем правилам право-
славного ритуала. На этом настаивали родственники
жены, и Коба не сопротивлялся. "Когда скромная про-
цессия достигла входа на кладбище, – рассказывает
Иремашвили, – Коба крепко пожал мою руку, показал

на гроб и сказал: «Coco, это существо смягчало мое
каменное сердце; она умерла, и вместе с ней – по-
следние теплые чувства к людям». Он положил пра-
вую руку на грудь: «здесь внутри все так опустошено,
так непередаваемо пусто!» Эти слова могут показать-
ся театрально-патетическими и неестественными; но
они вполне похожи на правду, и не только потому, что
дело идет о молодом человеке, которого постиг пер-
вый личный удар: мы и в дальнейшем встретим у Ста-
лина склонность к сухой патетике, нередкой у черст-
вых натур. Угловатую стилистику для выражения сво-
их чувств он почерпал из внушений семинарской го-
милетики.
Жена оставила Кобе мальчика с мелкими и нежны-
ми чертами лица. В 1919-20 годах он учился в тифлис-
ской гимназии, где Иремашвили состоял преподава-
телем. Вскоре отец перевел Яшу в Москву. Мы еще
встретимся с ним в Кремле. Вот и все, что мы зна-
ем об этом браке, который во времени (1903–1907)
довольно точно укладывается в рамки первой рево-
люции. Такое совпадение неслучайно: ритмы личной
жизни революционеров слишком тесно бывали связа-
ны с ритмами больших событий. «Начиная с того дня,
когда он похоронил свою жену, – настаивает Ирема-
швили, – он утратил последний остаток человеческих
чувств. Его сердце наполнилось невыразимо злобной

ненавистью, которую уже его безжалостный отец на-
чал сеять в детской душе сына. Он подавлял сар-
казмом все более редко подымавшиеся моральные
сдержки. Беспощадный по отношению к самому себе,
он стал беспощадным по отношению ко всем людям».
Таким он вступил в период реакции, которая надвину-
лась тем временем на страну.
Начало массовых стачек во второй половине 90-
х годов означало приближение революции. Среднее
число стачечников не составляло, однако, еще и 50
тысяч в год. В 1905 г. это число сразу поднялось до
23/4 миллиона; в 1906 г. оно снижается до 1 миллио-
на; в 1907 г. – до 3/4 миллиона, считая, конечно, и по-
вторные стачки. Таковы цифры революционного трех-
летия: мир не знал еще подобной стачечной волны! В
1908 г. открывается период реакции: число стачечни-
ков сразу падает до 174 тысяч, в 1909 г. – до 64 тысяч,
в 1910 г. – до 50 тысяч. Но в то время, как пролетари-
ат столь быстро свертывает свои ряды, разбуженные
им крестьяне еще продолжают и даже усиливают свое
наступление. В месяцы первой Думы особенно ши-
роко развернулись разгромы помещичьих гнезд. Про-
катился ряд солдатских волнений. После подавления
попыток Свеаборгского и Кронштадтского восстаний
(июль 1906 г.) монархия делается смелее, вводит во-

енно-полевые суды, фальсифицирует при помощи се-
ната выборное право, но не достигает на этом пути
нужных результатов: вторая Дума оказывается ради-
кальнее первой.
Политическое положение в стране Ленин характе-
ризует в феврале 1907 г. следующими словами: «Са-
мый дикий, самый бесстыдный произвол… Самый ре-
акционный избирательный закон в Европе. Самый ре-
волюционный в Европе состав народного представи-
тельства в самой отсталой стране!» Отсюда вывод:
«впереди – новый, еще более грозный… революцион-
ный кризис». Вывод оказался ошибочным. Революция
была еще достаточно сильна, чтобы дать знать о се-
бе на арене царского псевдопарламента. Но она была
уже разбита. Ее конвульсии становились все слабее.
Параллельный процесс происходил и в социал-де-
мократической партии. По числу членов она еще про-
должала расти. Но ее влияние на массы падало. Сто
социал-демократов уже не способны вывести на ули-
цу столько рабочих, сколько год назад выводили де-
сять социал-демократов. Различные стороны рево-
люционного движения, – как исторического процесса
в целом, как живого развития вообще – не равномер-
ны и не гармоничны. Рабочие и даже мелкие буржуа
пытались за поражение в открытом бою мстить ца-
ризму левым голосованием; но на новое восстание

они уже не были способны. Лишившись аппарата со-
ветов и непосредственной связи с массами, быстро
впадавшими в мрачную апатию, более активные ра-
бочие почувствовали потребность в революционной
партии. Так, полевение Думы и рост социал-демокра-
тии оказались на этот раз симптомами не подъема, а
упадка революции.
Ленин, несомненно, и в те дни уже допускал та-
кую возможность. Но пока окончательная проверка
не была дана опытом, он продолжал строить полити-
ку на революционном прогнозе. Таково было основ-
ное правило этого стратега. «Революционная соци-
ал-демократия, – писал он в октябре 1906 г., – первой
должна становиться на путь наиболее решительной
и наиболее прямой борьбы и последней принимать
более обходные способы борьбы». Под прямой борь-
бой надо понимать: забастовки, демонстрации, все-
общую стачку, схватки с полицией, восстание. Под об-
щими способами: использование легальных возмож-
ностей, в частности парламентаризма, для собирания
сил. Эта стратегия неизбежно заключала в себе опас-
ность применения боевых методов в такой момент, ко-
гда объективные условия для них уже исчезли. Но на
весах революционной партии этот тактический риск
весил неизмеримо менее стратегической опасности:
отстать от событий и упустить революционную ситуа-

цию.
Пятый съезд партии, заседавший в Лондоне в мае
1907 г., отличался чрезвычайным многолюдством: в
зале «социалистической» церкви насчитывалось 302
делегата с решающими голосами (один делегат на
500 членов партии), около полусотни – с совещатель-
ными и немало гостей. Большевиков было 90, мень-
шевиков – 85. Национальные делегации располага-
лись между флангами как «центр». На прошлом съез-
де, как мы помним, представлены были 13000 боль-
шевиков и 18000 меньшевиков (один делегат на 300
членов партии). За двенадцать месяцев между Сток-
гольмским и Лондонским съездами русская часть пар-
тии возросла с 31000 до 77000 членов, т. е. в два
с половиной раза. Обострение фракционной борьбы
неизбежно вздувало цифры. Но остается неоспори-
мым, что передовые рабочие за последний год про-
должали притекать в партию. Значительно быстрее
усиливалось при этом левое крыло. В Советах 1905 г.
меньшевики преобладали; большевики составляли
скромное меньшинство. В начале 1906 г. силы обо-
их течений в Петербурге приблизительно сравнялись.
В период между первой и второй Думой большевики
стали брать верх. Во время второй Думы они уже за-
воевали полное преобладание среди передовых ра-
бочих. Стокгольмский съезд по характеру принятых

решений был меньшевистским, Лондонский – боль-
шевистским.
Власти внимательно следили за этим сдвигом вле-
во. Незадолго до съезда департамент полиции разъ-
яснял своим отделениям на местах, что «меньше-
вистские группы по настроению их в настоящий мо-
мент не представляют столь серьезной опасности, как
большевики». В очередном докладе о ходе съезда,
представленном департаменту полиции его загранич-
ным агентом, заключается следующая оценка: «Из
ораторов в дискуссии выступали в защиту крайней
революционной точки зрения Станислав (большевик),
Троцкий, Покровский (большевик), Тышко (польский
национал-демократ); в защиту же оппортунистиче-
ской точки зрения Мартов, Плеханов» (вожди меньше-
виков). «Ясно намечается, – продолжает охранник, –
поворот социал-демократов к революционным мето-
дам борьбы… Меньшевизм, расцветший благодаря
Думе, с течением времени, когда Дума показала свою
импотентность, вымирает и снова дает простор боль-
шевистским или, вернее, крайне революционным те-
чениям». На самом деле, как уже сказано, внутренние
сдвиги в пролетариате были сложнее и противоречи-
вее: передовой слой, под влиянием опыта, сдвинулся
влево; массы, под влиянием поражений, сдвинулись
вправо. Дыхание реакции уже носилось над съездом.

«Наша революция переживает трудные времена, – го-
ворил Ленин на заседании 12 мая, – нужна вся си-
ла воли, вся выдержанность и стойкость сплоченной
пролетарской партии, чтобы уметь противостоять на-
строениям неверия, упадка сил, равнодушия, отказа
от борьбы».
«В Лондоне, – пишет французский биограф, – Ста-
лин в первый раз видел Троцкого, но последний вряд
ли заметил его; вождь Петербургского Совета не был
человеком, который легко завязывает знакомства и
сближается с кем-либо без действительного духовно-
го сродства». Верно ли это или нет, но факт таков, что
только из книги Суварина я узнал о присутствии Ко-
бы на Лондонском съезде и нашел затем подтвержде-
ние этого в официальных протоколах. Как и в Сток-
гольме, Иванович принимал участие не в числе 302
делегатов с решающим голосом, а в числе 42 с со-
вещательным. Так слаб оставался большевизм в Гру-
зии, что Коба не мог собрать в Тифлисе 500 голосов!
«Даже в родном городе Кобы и моем, в Гори, – пи-
шет Иремашвили, – не было ни одного большевика».
Полное господство меньшевиков на Кавказе засвиде-
тельствовал в прениях съезда Шаумян, один из руко-
водящих кавказских большевиков, соперник Кобы и
будущий член ЦК. «Кавказские меньшевики, – жало-
вался он, – пользуясь своим подавляющим числен-

ным перевесом и официальным господством на Кав-
казе, принимают все меры к тому, чтобы не дать быть
избранными большевикам». В заявлении, подписан-
ном тем же Шаумяном и Ивановичем, читаем: «Кав-
казские меньшевистские организации состоят почти
сплошь из городской и сельской мелкой буржуазии».
Из 18000 кавказских членов партии насчитывалось не
более 6000 рабочих; но и те в подавляющем числе
шли за меньшевиками.
Наделение Ивановича совещательным голосом со-
провождалось не лишенным интереса инцидентом.
В качестве очередного председателя съезда Ленин
предложил без прений утвердить предложение ман-
датной комиссии о предоставлении совещательного
голоса четырем делегатам, в том числе Ивановичу.
Неутомимый Мартов крикнул с места: «Я просил бы
выяснить, кому дается совещательный голос, кто эти
лица, откуда и т. д.». Ленин: " Действительно, это
неизвестно , но съезд может довериться единоглас-
ному мнению мандатной комиссии". Весьма вероят-
но, что у Мартова были уже какие-либо закулисные
сведения о специфическом характере работы Ива-
новича, – об этом вскоре будет речь, – и что имен-
но поэтому Ленин поспешил отвести опасный намек
ссылкой на единогласие мандатной комиссии. Во вся-
ком случае, Мартов считал возможным характеризо-

вать «этих лиц» как неизвестных: «кто они, откуда и
т. д.»; со своей стороны, Ленин не только не оспорил,
но подтвердил эту характеристику. В 1907 г. Сталин
оставался совершенно еще неизвестной фигурой не
только для широких кругов партии, но и для делега-
тов съезда. Предложение комиссии было принято при
значительном числе воздержавшихся.
Однако самое замечательное состоит в том, что
Иванович ни разу не воспользовался предоставлен-
ным ему совещательным голосом. Съезд длился по-
чти три недели, прения были крайне обильны. Но
в списке многочисленных ораторов мы ни разу не
встречаем имени Ивановича. Только под двумя корот-
кими письменными заявлениями, внесенными кавказ-
скими большевиками по поводу их домашних кон-
фликтов с меньшевиками, значится на третьем месте
его подпись. Других следов его присутствия на съез-
де нет. Чтоб понять значение этого обстоятельства,
надо знать закулисную механику съезда. Каждая из
фракций и национальных организаций собиралась в
перерывах между официальными заседаниями осо-
бо для выработки своей линии поведения и назначе-
ния ораторов. Таким образом, в течение трехнедель-
ных дебатов, в которых выступали все сколько-нибудь
заметные члены партии, большевистская фракция не
нашла нужным поручить ни одного выступления Ива-

новичу.
Под конец одного из последних заседаний съезда
говорил молодой петербургский делегат. Все спеши-
ли покинуть места, почти никто не слушал. Оратор
оказался вынужден встать на стул, чтоб обратить на
себя внимание. Несмотря на крайне невыгодную об-
становку, ему удалось добиться того, что вокруг него
стали сосредоточиваться делегаты, и зал притих. Эта
речь сделала дебютанта членом Центрального Ко-
митета. Обреченный на молчание Иванович отметил
успех молодого незнакомца, – Зиновьеву было все-
го 25 лет – вероятно, без сочувствия, но вряд ли без
зависти. Решительно никто не замечал честолюбиво-
го кавказца с совещательным голосом. Один из рядо-
вых участников съезда, большевик Гандурин, расска-
зывал в своих воспоминаниях: «Во время перерывов
мы обычно окружали одного или другого из крупных
работников, забрасывая вопросами». Гандурин упо-
минает в числе делегатов Литвинова, Ворошилова,
Томского и других сравнительно малоизвестных тогда
большевиков; но ни разу не называет Сталина. А меж-
ду тем воспоминания написаны в 1931 г., когда Стали-
на было уже гораздо труднее забыть, чем вспомнить.
В число членов нового Центрального Комитета от
большевиков были выбраны: Мешковский, Рожков,
Теодорович и Ногин; в качестве кандидатов: Ленин,

Богданов, Красин, Зиновьев, Рыков, Шанцер, Сам-
мер, Лейтайзен, Таратута, А. Смирнов. Наиболее вид-
ные руководители фракции попали в число кандида-
тов по той причине, что на передний план были вы-
двинуты лица, которые могли работать в России. Но
ни в число членов, ни в число кандидатов Иванович
не попал. Было бы неправильно искать причины этого
в кознях меньшевиков: на самом деле каждая фрак-
ция сама выбирала своих кандидатов. Из числа боль-
шевистских членов ЦК некоторые, как Зиновьев, Ры-
ков, Таратута, А. Смирнов, по возрасту принадлежа-
ли к тому же поколению, что Иванович, и были даже
моложе его.
На последнем заседании большевистской фрак-
ции, уже после закрытия съезда, был избран тайный
большевистский центр, так называемый «БЦ» в со-
ставе 15 членов. В их числе мы находим тогдашних
и будущих теоретиков и литераторов: Ленина, Бог-
данова, Покровского, Рожкова, Зиновьева, Каменева,
как и наиболее выдающихся организаторов: Красина,
Рыкова, Дубровинского, Ногина и других. Ивановича
и в этой коллегии нет. Значение этого факта слиш-
ком очевидно. Сталин мог не войти в ЦК, не будучи
известен всей партии или – допустим на минуту –
вследствие особенно острой вражды к нему кавказ-
ских меньшевиков. Но если б он имел вес и влияние

внутри собственной фракции, он непременно вошел
бы в состав большевистского центра, который нуж-
дался в авторитетном представителе Кавказа. Сам
Иванович не мог не мечтать о месте в «БЦ». Но такого
места для него не нашлось.
Зачем же вообще Коба приезжал при таких усло-
виях в Лондон? Он не мог поднимать руку как деле-
гат. Он оказался не нужен как оратор. Он явно не иг-
рал никакой роли на закрытых заседаниях больше-
вистской фракции. Невероятно, чтоб он приехал толь-
ко для того, чтоб послушать и посмотреть. У него бы-
ли, очевидно, иные задачи. Какие именно?
Съезд закончился 19 мая. Уже 1 июня премьер Сто-
лыпин предъявил Думе требование немедленно ис-
ключить 55 социал-демократов и дать согласие на
арест 16 из них. Не дожидаясь согласия, полиция при-
ступила в ночь на 2-е июня к арестам. 3-го июня Ду-
ма уже объявлена распущенной, и, в порядке госу-
дарственного переворота, опубликован новый изби-
рательный закон. Повсеместно произведены заранее
подготовленные массовые аресты, в частности, среди
железнодорожников – в предупреждение всеобщей
забастовки. Попытки восстания в Черноморском фло-
те и в одном из киевских полков закончились неуда-
чей. Монархия торжествовала. Когда Столыпин гля-
делся в зеркало, он находил там Георгия Победонос-

ца, поразившего насмерть дракона.
Очевидный упадок революции вызвал ряд новых
кризисов в партии и в самой большевистской фрак-
ции, которая повально становится на бойкотистскую
позицию. Это была почти инстинктивная реакция про-
тив насилия правительства, и вместе с тем попыт-
ка прикрыть радикальным жестом собственную сла-
бость. Отдыхая после съезда в Финляндии, Ленин
всесторонне обдумал положение и решительно вы-
ступил против бойкота. Его положение в собствен-
ной фракции оказалось нелегким, ибо нелегок вооб-
ще переход от революционных праздников к мрач-
ным будням. «За исключением Ленина и Рожкова, –
писал Мартов, – все видные представители больше-
вистской фракции (Богданов, Каменев, Луначарский,
Вольский и др.) высказались за бойкот». Цитата инте-
ресна, в частности, тем, что, включая в число «вид-
ных представителей» не только Луначарского, но и
давно забытого Вольского, не упоминает Сталина. В
1924 г., когда официальный исторический журнал в
Москве воспроизвел свидетельство Мартова, редак-
ции не пришло еще в голову поинтересоваться тем,
как голосовал Сталин.
Между тем Коба был в числе бойкотистов. Помимо
прямых свидетельств на этот счет, правда, исходящих
от меньшевиков, имеется одно косвенное, но наибо-

лее убедительное: ни один из нынешних официаль-
ных историков не упоминает ни одним словом о пози-
ции Сталина по отношению к выборам в ￿￿ Государ-
ственную Думу. В вышедшей вскоре после переворо-
та брошюре «О бойкоте ￿￿/$ 2&
+

  л
участие в выборах, точку зрения бойкотистов пред-
ставлял Каменев. Кобе тем лучше удалось сохранить
свое инкогнито, что никому не могло в 1907 г. придти в
голову предложить ему выступить со статьей. Старый
большевик Пирейко вспоминает, как бойкотисты «гро-
мили товарища Ленина за его меньшевизм». Можно
не сомневаться, что и Коба в тесном кругу не скупил-
ся на крепкие грузинские и русские слова. Со своей
стороны, Ленин требовал от своей фракции готовно-
сти и способности глядеть действительности в глаза.
«Бойкот есть объявление прямой войны старой вла-
сти, прямая атака на нее. Вне широкого революцион-
ного подъема не может быть и речи об успехе бойко-
та». Много позже, в 1920 г., Ленин писал: «Ошибкой…
был уже бойкот большевиками Думы в 1906 г.» Ошиб-
кой он был потому, что после декабрьского поражения
нельзя было ожидать близкого революционного штур-
ма; неразумно было поэтому отказываться от думской
трибуны для собирания революционных рядов.
На партийной конференции, собравшейся в июле в
Финляндии, оказалось, что из 9 делегатов-большеви-

ков все, кроме Ленина, стояли за бойкот. Иванович на
конференции не участвовал. Бойкотисты выставили
докладчиком Богданова. Положительное разрешение
вопроса об участии в выборах прошло соединенными
голосами «меньшевиков, бундистов, поляков, одного
из латышей и одного большевика», – пишет Дан. Этим
«одним большевиком» был Ленин. «В маленькой дач-
ке горячо защищал свою позицию Ильич, – вспомина-
ет Крупская. – Подъехал на велосипеде Красин и по-
стоял у окна, внимательно слушая Ильича. Потом, не
входя в дачу, задумчиво пошел прочь…» Красин ото-
шел от окна больше, чем на десять лет. Он вернулся
в партию лишь после Октябрьской революции, да и
то далеко не сразу. Постепенно, под влиянием новых
уроков, большевики переходили на позицию Ленина,
хотя, как увидим, не все. Бесшумно отказался от бой-
котизма и Коба. Его кавказские статьи и речи в пользу
бойкота были великодушно преданы забвению.
1-го ноября начала свою бесславную деятельность
￿￿H


/$&! $ $ и
крупной буржуазией было заранее обеспечено боль-
шинство. Открылась самая мрачная полоса в жиз-
ни «обновленной» России. Рабочие организации под-
верглись разгрому, революционная печать была за-
душена, в хвосте карательных экспедиций шли воен-
но-полевые суды. Но страшнее внешних ударов была

внутренняя реакция. Дезертирство приняло поваль-
ный характер. Интеллигенция уходила от политики в
науку, искусство, религию, эротическую мистику. Эпи-
демия самоубийств дополняла картину. Переоценка
ценностей направлялась прежде всего против рево-
люционных партий и их вождей. Резкая смена настро-
ений нашла яркое отражение в архивах департамента
полиции, где тщательно перлюстрировали подозри-
тельные письма, сохраняя наиболее интересные для
истории.
Из Петербурга писали Ленину в Женеву: «Тихо на-
верху и внизу, но внизу тишина отравленная. Под по-
кровом тишины зреет такое озлобление, от которого
взвоют кому выть надлежит. Но пока от этого озлоб-
ления плохо приходится нам». Некий Захаров писал
своему приятелю в Одессу: «Абсолютно утеряна вера
в тех, кого раньше так высоко ставили… Помилуйте, в
конце 1905 г. Троцкий всерьез говорил, что вот-де за-
кончился полным успехом политический переворот, и
за ним сейчас же начнется переворот социальный…
А чудесная тактика вооруженного восстания, с кото-
рой большевики носились… Да, изверился я оконча-
тельно в наших вождях и вообще в так называемой
революционной интеллигенции». Либеральная и ра-
дикальная пресса не щадила, с своей стороны, сар-
казма по адресу побежденных.

Корреспонденция местных организаций в Цен-
тральном Органе партии, перенесенном снова за гра-
ницу, не менее красноречиво отражали процесс раз-
ложения революции. «В последнее время, за от-
сутствием интеллигентных работников, окружная ор-
ганизация умерла», – пишут из центрального про-
мышленного района. «Наши идейные силы тают, как
снег», – жалуются с Урала. «Элементы… примкнув-
шие к партии лишь в момент подъема… покинули на-
ши партийные организации». И все в том же роде.
Даже в каторжных тюрьмах герои и героини восста-
ний и террористических актов враждебно отворачива-
лись от собственного вчерашнего дня и употребляли
такие слова, как «партия», «товарищ», «социализм»,
не иначе, как в ироническом смысле.
Дезертировали не только интеллигенты, не толь-
ко «рыцари на час», временно примкнувшие к дви-
жению, но и передовые рабочие, годами связанные
с партией. «В партийных комитетах стало пусто, без-
людно», – вспоминал Войтинский, ушедший позже от
большевиков к меньшевикам. Среди отсталых слоев
рабочего класса усилились, с одной стороны, религи-
озность, с другой – алкоголизм, карточные игры и т. д.
В верхнем слое стали задавать тон рабочие-индиви-
дуалисты, стремившиеся в стороне от масс к повы-
шению личного культурного и бытового уровня. На эту

тоненькую прослойку аристократии, главным образом
металлистов и печатников, опирались меньшевики.
Рабочие среднего слоя, которых революция приучила
к чтению газеты, проявляли большую устойчивость.
Но, войдя в политическую жизнь под руководством
интеллигентов и сразу предоставленные самим себе,
они оказались парализованы и выжидали.
Не все дезертировали. Но революционеры, не же-
лавшие сдаваться, наталкивались на непреодоли-
мые трудности. Для нелегальной организации нуж-
ны сочувствующая среда и постоянно обновляющие-
ся резервы. В обстановке упадочных настроений бы-
ло трудно, почти невозможно соблюдать необходи-
мые меры конспирации и поддерживать революцион-
ные связи. «Подпольная работа шла вяло. В течение
1909 г. были арестованы партийные типографии в Ро-
стове-на-Дону, Москве, Тюмени, Петербурге…» и пр.
и пр.; «склады прокламаций в Петербурге, Белосто-
ке, Москве; архив Центрального Комитета в Петербур-
ге. При всех этих арестах партия теряла хороших ра-
ботников». Так, почти в тоне огорчения повествует от-
ставной жандармский генерал Спиридович.
«Людей у нас вообще нет, – пишет Крупская хими-
ческими чернилами в Одессу в начале 1909 г., – все
по тюрьмам и ссылкам». Жандармы проявили неви-
димый текст письма и – увеличили население тю-

рем. Малочисленность революционных рядов неиз-
бежно влекла за собой снижение уровня комитетов.
Недостаток выбора открывал возможность секрет-
ным агентам подниматься по ступеням подпольной
иерархии. Одним движением пальца провокатор об-
рекал на арест революционера, который становил-
ся на его пути. Попытка очистить организации от со-
мнительных элементов немедленно приводила к мас-
совым арестам. Атмосфера взаимного недоверия и
подозрительности душила всякую инициативу. После
ряда хорошо рассчитанных арестов во главе Мос-
ковской Окружной организации становится в начале
1910 г. провокатор Кукушкин. «Осуществляется иде-
ал Охранного Отделения, – пишет активный участник
движения, – во главе всех московских организаций
стоят секретные сотрудники». Немногим лучше обсто-
яло дело в Петербурге. «Верхи оказались разгром-
ленными, казалось, не было возможности их восста-
новить, провокация разъедала, организации развали-
вались…» В 1909 г. в России оставалось еще пять-
шесть действующих организаций, но они быстро за-
мирали. Число членов в Московской Окружной орга-
низации достигало к концу 1908 г. 500, в середине сле-
дующего года оно упало до 250, еще через полгода
– до 150; в 1910 г. организация перестала существо-
вать.

Бывший думский депутат Самойлов рассказывает,
что распалась к началу 1910 г. Иваново-Вознесенская
организация, недавно еще столь внушительная и ак-
тивная. Вслед за ней зачахли и профессиональные
союзы. Зато подняли голову черносотенные банды.
На текстильных фабриках постепенно восстанавли-
вались дореволюционные порядки: пониженная пла-
та, суровые штрафы, увольнения и пр. «Рабочий мол-
чал и терпел». И все же возврата к старому уже не
могло быть. Ленин ссылался за границей на письма
рабочих, которые, рассказывая о возобновившихся
притеснениях и издевательствах фабрикантов, при-
бавляли: «Погодите, придет опять 1905 год!»
Террор сверху дополнялся террором снизу. Раз-
громленное восстание еще долго продолжало кон-
вульсивно биться в виде отдельных локальных вспы-
шек, партизанских набегов, групповых и индивидуаль-
ных террористических актов. Статистика террора за-
мечательно ярко характеризует кривую революции. В
1905 г. было убито 233 человека; в 1906 г. – 768; в
1907 г. 1 231. Число раненых изменялось в несколь-
ко иной пропорции, так как террористы научались бо-
лее метко стрелять. Кульминации своей террористи-
ческая волна достигла в 1907 г. «Бывали дни, – писал
либеральный обозреватель, – когда несколько круп-
ных случаев террора сопровождались положительно

десятками мелких покушений и убийств среди низ-
ших чинов администрации… Мастерские бомб откры-
ваются во всех городах, бомбы рвут самих мастеров
по неосторожности…» и пр. Алхимия Красина силь-
но демократизировалась. Взятое в целом, трехлетие
1905–1907 годов резко выделяется как в отношении
террористических актов, так и в отношении стачек. Но
различие между этими двумя рядами цифр бросает-
ся в глаза: в то время как число стачечников из года
в год быстро падает, число террористических актов,
наоборот, столь же быстро поднимается. Вывод ясен:
индивидуальный террор нарастает по мере ослабле-
ния массового движения. Однако усиление террора
не могло идти без конца. Толчок, данный революци-
ей, должен был неизбежно израсходоваться и в этой
области. Если в 1907 г. убитых – 1 231, то в 1908 –
около 400, в 1909 г. – около 100. Возросший процент
раненых показывает, что стреляют теперь случайные
люди, преимущественно зеленая молодежь.
На Кавказе, где еще очень живы были романтиче-
ские традиции разбоя и кровной мести, партизанская
война нашла бесстрашные кадры исполнителей. За
годы первой революции в одном Закавказье соверше-
но было свыше тысячи террористических актов вся-
кого рода. Большой размах действия боевых дружин
получили также на Урале под руководством больше-

виков и в Польше под знаменем ППС («Польской Со-
циалистической Партии»), 2-го августа 1906 г. на ули-
цах Варшавы и других городов края были убиты и ра-
нены десятки полицейских и солдат. Эти атаки имели
задачей, по объяснению вождей, «поддержать рево-
люционное настроение пролетариата». Вождем этих
вождей был Иосиф Пилсудский, будущий «освободи-
тель» Польши и ее угнетатель. В связи с событиями
в Варшаве, Ленин писал: «Мы советуем всем много-
численным боевым группам нашей партии прекратить
свою бездеятельность и предпринять ряд партизан-
ских действий…» «И эти призывы большевистских ли-
деров, – замечает генерал Спиридович, – несмотря
на противодействие Центрального Комитета (мень-
шевистского), не оставались безрезультатными».
Большую роль в кровавых схватках боевиков с по-
лицией играл вопрос о деньгах, нерве всякой вой-
ны, в том числе и гражданской. До конституционно-
го манифеста 1905 г. революционное движение фи-
нансировалось главным образом либеральной бур-
жуазией и радикальной интеллигенцией. Это относит-
ся также и к большевикам, на которых либеральная
оппозиция глядела тогда лишь как на более смелых
революционных демократов. Перенеся свои надеж-
ды на будущую Думу, буржуазия стала видеть в ре-
волюционерах помеху на пути соглашения с монар-

хией. Эта перемена фронта резко ударила по финан-
сам революции. Локауты и безработица приостанови-
ли приток денег со стороны рабочих. Между тем ре-
волюционные организации успели развернуть боль-
шой аппарат со своими типографиями, издательства-
ми, кадрами агитаторов и, наконец, боевыми отря-
дами, которые требовали вооружения. Насильствен-
ный захват денежных средств казался в этих усло-
виях единственным средством дальнейшего финан-
сирования революции. Инициатива, как почти все-
гда, пришла снизу. Первые экспроприации произво-
дились довольно мирным путем, нередко при молча-
ливом соглашении между «экспроприаторами» и слу-
жащими экспроприируемого учреждения. Рассказы-
вали случай, когда чиновники страхового общества
«Надежда» успокаивали бледных боевиков словами:
«Не волнуйтесь, товарищи!» Однако идиллический
период длился недолго. Вслед за буржуазией отходит
от революции интеллигенция, включая и банковских
чиновников. Полицейские меры усиливаются. Растет
число жертв с обеих сторон. Лишенные поддержки
и сочувствия, «боевые организации» быстро сгорают
или столь же быстро загнивают.
Типическую картину разложения даже наиболее
дисциплинированных дружин дает в своих воспоми-
наниях уже цитированный выше Самойлов, бывший

депутат Думы от Иваново-Вознесенских ткачей. Дру-
жина, действовавшая первоначально «по директивам
партийного центра», во второй половине 1906 г. на-
чала «пошаливать». Когда дружина предложила пар-
тии часть ограбленных ею на фабрике денег (кассир
был при этом убит), Комитет наотрез оказался и при-
звал дружинников к порядку. Но они уже быстро кати-
лись вниз и скоро докатились до «разбойных нападе-
ний обыкновенного уголовного типа». Имея постоян-
но крупные деньги, боевики начали заниматься куте-
жами, причем часто попадались во время кутежей в
руки полиции. Так вся дружина нашла себе постепен-
но бесславный конец. «Надо, однако, признать, – пи-
шет Самойлов, – что в ее рядах было немало… без-
заветно преданных делу революции товарищей, ино-
гда с кристально чистой душой».
Первоначальное назначение боевых организаций
состояло в том, чтобы встать во главе восставших
масс, помогая им овладевать оружием и наносить
врагу удары в наиболее чувствительные места. Глав-
ным, если не единственным теоретиком в этой обла-
сти был Ленин. После поражения декабрьского вос-
стания возник вопрос: что делать боевым организа-
циям? На Стокгольмский съезд Ленин явился с про-
ектом резолюции, которая, признавая партизанские
действия неизбежным продолжением декабрьского

восстания и подготовкой новой большой битвы с ца-
ризмом, допускала так называемые экспроприации
денежных средств «под контролем партии». Больше-
вики сняли, однако, свою резолюцию под влиянием
разногласий в собственной среде. Большинством 64
голосов против 4 при 20 воздержавшихся принята
была резолюция меньшевиков, которая совершенно
запрещала «экспроприации» у частных лиц и учре-
ждений и допускала захват государственных средств
только в случае образования органов революцион-
ной власти в данной местности, т. е. в непосредствен-
ной связи с народным восстанием. 24 делегата, кото-
рые воздержались или голосовали против, составля-
ли ленинскую, непримиримую половину большевист-
ской фракции.
В обширном печатном докладе о Стокгольмском
съезде Ленин совершенно обходит резолюцию о бо-
евых выступлениях, ссылаясь на то, что он не при-
сутствовал на прениях: «Да и вопрос этот, конечно,
не принципиальный». Вряд ли отсутствие Ленина бы-
ло случайным: он попросту не хотел связывать се-
бе рук. Точно так же и через год, на Лондонском
съезде, Ленин, вынужденный в качестве председате-
ля присутствовать на прениях по поводу экспропри-
аций, уклонился от участия в голосовании, несмотря
на яростные возгласы с меньшевистских скамей. Лон-

донская резолюция категорически воспрещала экс-
проприации и постановила распустить «боевые орга-
низации» партии.
Дело шло, разумеется, не об абстрактной морали.
Все классы и все партии подходят к вопросу об убий-
стве не с точки зрения библейской заповеди, а с точки
зрения тех исторических интересов, какие они пред-
ставляют. Папа и его кардиналы благословляли ору-
жие Франко, и никто из консервативных государствен-
ных людей не предлагал посадить его в тюрьму за
подстрекательство к убийствам. Официальные мора-
листы отрицают насилие тогда, когда дело идет о ре-
волюционном насилии. Наоборот, кто борется против
классового гнета, тот не может не признавать револю-
цию. Кто признает революцию, признает гражданскую
войну. Наконец, «партизанская борьба есть неизбеж-
ная форма борьбы… когда наступают более или ме-
нее крупные промежутки между большими сражени-
ями в гражданской войне» (Ленин). С точки зрения
общих принципов классовой борьбы, все это было
совершенно неоспоримо. Разногласия начинались с
оценки конкретных исторических обстоятельств. Ко-
гда две большие битвы гражданской войны отделены
друг от друга двумя-тремя месяцами, этот интервал
неизбежно будет заполнен партизанскими ударами по
врагу. Но там, где «перерыв» затягивается на годы,

партизанская война перестает быть подготовкой но-
вой битвы, а является простыми конвульсиями после
поражения. Определить момент перелома, разумеет-
ся, нелегко.
Вопросы о бойкотизме и о партизанских действи-
ях оказываются тесно связаны между собой. Бойко-
тировать представительные учреждения можно лишь
в том случае, если массовое движение достаточно
могущественно, чтоб опрокинуть их или пройти мимо
них. Наоборот, когда массы отступают, тактика бой-
кота теряет революционный смысл. Ленин понял и
объяснил это лучше других. Уже в 1906 г. он отка-
зался от бойкота Думы. После переворота 3-го июня
1907 г. он повел решительную борьбу против бойко-
тистов именно потому, что прилив явно сменился от-
ливом. Но совершенно очевидно, что в тех услови-
ях, когда приходилось пользоваться ареной царско-
го «парламентаризма» для подготовительной моби-
лизации масс, партизанские действия стали анархиз-
мом. В разгар гражданской войны они дополняли и пи-
тали движение масс; в период реакции они пытались
заменить его, а на деле лишь компрометировали и
разлагали партию. Ольминский, один из заметных со-
ратников Ленина, критически освещал тот период уже
в советские дни: "Немало хорошей молодежи, – пи-
сал он, – успело погибнуть на виселицах; другие раз-

вратились; третьи разочаровались в революции. А на-
селение стало смешивать революционеров с уголов-
ными грабителями. Позже, когда началось возрожде-
ние революционного рабочего движения, это возрож-
дение всего медленнее шло в тех городах, где было
больше всего увлечения «эксами».
Содержание революционной работы Кобы в годы
первой революции выступает столь незначительным,
что невольно порождает вопрос: неужели это все? В
вихре событий, которые проходили мимо него, Коба
не мог не искать таких средств действия, которые поз-
воляли бы ему показать, чего он стоит. Участие Кобы в
террористических актах и экспроприациях несомнен-
но. Однако определить характер этого участия не лег-
ко.
«Главным вдохновителем и генеральным руково-
дителем… боевой работы, – пишет Спиридович, –
был сам Ленин, которому помогали близкие, доверен-
ные люди». Кто они были? Бывший большевик Алек-
синский, который со времени войны стал специали-
стом по разоблачению большевиков, рассказывал в
заграничной печати, что в составе Центрального Ко-
митета был еще «малый комитет, существование ко-
торого было скрыто не только от глаз царской поли-
ции, но также и от членов партии. Этот малый комитет,
в который входили Ленин, Красин и еще третье лицо…

особенно занимался финансами партии». Под заня-
тием финансами Алексинский понимает руководство
экспроприациями. Неназванное «третье лицо» – уже
знакомый нам естественник, врач, экономист и фило-
соф Богданов. У Алексинского не могло быть никаких
побуждений умалчивать об участии Сталина в боевых
операциях. Если он ничего не рассказал на этот счет,
значит, он ничего не знает. Между тем Алексинский не
только стоял в те годы близко к большевистскому цен-
тру, но и встречался со Сталиным. По общему пра-
вилу этот разоблачитель рассказывает больше, чем
знает.
О Красине в примечаниях к «Сочинениям» Ленина
сказано: «Руководил боевым техническим бюро при
ЦК». «Партийцы знают теперь, – пишет, в свою оче-
редь, Крупская, – ту большую работу, которую нес
Красин во время революции „Пятого года“ по вооруже-
нию боевиков, по руководству подготовкой боевых от-
рядов и пр. Делалось все это конспиративно, без шу-
ма, но вкладывалась в это дело масса энергии. Вла-
димир Ильич больше, чем кто-либо, знал эту рабо-
ту Красина и с тех пор всегда очень ценил его». Вой-
тинский, бывший во время первой революции вид-
ным большевиком, пишет: «У меня осталось отчетли-
вое впечатление, что Никитич (Красин) был в боль-
шевистской организации единственным человеком, к

которому Ленин относился с настоящим уважением
и с полным доверием». Правда, Красин сосредоточи-
вал свои усилия главным образом в Петербурге. Но
если бы Коба руководил на Кавказе операциями то-
го же типа, Красин, Ленин и Крупская не могли бы не
знать об этом. Между тем Крупская, которая для дока-
зательства своей благонадежности, старается назы-
вать Сталина как можно чаще, совершенно не упоми-
нает о его роли в боевой работе партии.
3-го июля 1938 г. московская «Правда» неожиданно
упомянула, что «небывало могучий размах революци-
онного движения на Кавказе» в 1905 г. связан с «руко-
водством впервые созданных здесь непосредствен-
но тов. Сталиным наиболее боевых организаций на-
шей партии». Но единственное официальное призна-
ние причастности Сталина к «наиболее боевым орга-
низациям» относится к началу 1905 г., когда вопрос об
экспроприациях еще не возникал; оно не дает никаких
сведений насчет действительной работы Кобы; нако-
нец, оно сомнительно по существу, ибо в Тифлисе
большевистская организация возникла лишь во вто-
рой половине 1905 г.
Попробуем выслушать Иремашвили. Говоря с него-
дованием о террористических актах, эксах и пр.,
он заявляет: «Коба был инициатором совершенных
большевиками в Грузии преступлений, которые слу-

жили реакции». После смерти жены, когда Коба утра-
тил «последний остаток человеческих чувств», он
стал «ревностным защитником и организатором…
злонамеренного, систематического убийства князей,
священников и буржуа». Мы уже имели случаи убе-
диться, что показания Иремашвили становятся тем
менее надежными, чем более отходят от личной жиз-
ни к политике, и от детства и юношества – к более
зрелым годам. Политическая связь между друзьями
юности прекратилась уже в начале первой револю-
ции. Только случайно 17-го октября, в день опубли-
кования конституционного манифеста, Иремашвили
видел на улице в Тифлисе, – только видел, но не
слышал, – как Коба с железного фонаря говорил тол-
пе речь (в этот день все взбирались на фонари). Бу-
дучи меньшевиком, Иремашвили мог узнавать о тер-
рористической деятельности Кобы только из вторых
и третьих уст. Его показания поэтому явно ненадеж-
ны. Иремашвили приводит два примера: знаменитую
тифлисскую экспроприацию 1907 года, о которой нам
придется еще говорить, и убийство грузинского наци-
онального писателя князя Чавчавадзе. По поводу экс-
проприации, которую он ошибочно относит к 1905 г.,
Иремашвили замечает: «Полицию Кобе удалось об-
мануть и на этот раз; у нее не было даже достаточных
данных, чтобы заподозрить его инициативу в этом же-

стоком покушении. Социал-демократическая партия
Грузии исключила, однако, Кобу отныне уже и офици-
ально…» Ни малейших доказательств причастности
Сталина к убийству князя Чавчавадзе Иремашвили не
приводит, ограничиваясь ничего не говорящим заме-
чанием: «Косвенно также и Коба стоял за убийство; он
был подстрекателем ко всем преступлениям, этот ис-
полненный ненависти агитатор». Воспоминания Ире-
машвили в этой части интересны лишь постольку, по-
скольку освещают репутацию Кобы в рядах политиче-
ских противников.
Осведомленный автор статьи в немецкой газете
(Volksstimme Mannheim, 2 сентября 1932 г.), вероят-
но, грузинский меньшевик, подчеркивает, что друзья
и враги чрезвычайно преувеличивают террористиче-
ские приключения Кобы. «Правильно, что Сталин об-
ладал исключительной способностью и склонностью
к организации нападений названного рода… Одна-
ко в таких делах он обычно выполнял работу орга-
низатора, вдохновителя, руководителя, но не прямо-
го участника». Совершенно неверно поэтому, когда
некоторые биографы изображают его «бегающим с
бомбами и револьверами и выполняющим самые су-
масшедшие авантюры». Подобный же выдумкой яв-
ляется рассказ о прямом якобы участии Кобы в убий-
стве тифлисского военного диктатора генерала Гряз-

нова 17 января 1906 г. «Это дело было выполнено со-
гласно постановлению социал-демократической пар-
тии Грузии (меньшевиков) через специально назна-
ченных для этого партийных террористов. Сталин, как
и большевики вообще, не имел никакого влияния в
Грузии и не принимал в этом деле ни прямого, ни кос-
венного участия». Свидетельство анонимного авто-
ра заслуживает внимания. Однако же в положитель-
ной своей части оно почти лишено содержания: при-
знавая за Сталиным «исключительную способность и
склонность» к экспроприациям и убийствам, оно не
подтверждает этой характеристики никакими данны-
ми.
Старый грузинский большевик-террорист Катэ Цин-
цадзе, серьезный и надежный свидетель, рассказыва-
ет, что Сталин, недовольный медлительностью мень-
шевиков в деле покушения на генерала Грязнова,
предложил ему, Катэ, составить для этой цели соб-
ственную дружину. Однако меньшевики вскоре сами
успешно справились с задачей. Тот же Катэ вспоми-
нает, как он в 1906 г. пришел к мысли создать бое-
вую дружину из одних большевиков для нападения на
казначейства. «Наши передовые товарищи, в особен-
ности Коба-Сталин, одобрили мою инициативу». Это
свидетельство интересно вдвойне: во-первых, оно по-
казывает, что Цинцадзе смотрел на Кобу как на «пере-

дового товарища», т. е. как на местного вождя; во-вто-
рых, оно позволяет сделать вывод, что Коба не шел
в этих вопросах далее одобрения инициативы других.
Отметим вскользь, что в 1930 г. Катэ умер в ссылке у
«передового товарища Кобы-Сталина».
При прямом сопротивлении меньшевистского ЦК,
но зато при активном содействии Ленина, боевым
группам партии удалось в ноябре 1906 г. созвать в
Таммерфорсе собственную конференцию, среди ру-
ководящих участников которой мы встречаем име-
на революционеров, игравших впоследствии крупную
или заметную роль в партии: Красин, Ярославский,
Землячка, Лалаянц, Трилиссер и др. Сталина в их чис-
ле нет, хотя он находился в то время на свободе в Ти-
флисе. Можно допустить, что он предпочитал не рис-
ковать появлением на конференции по конспиратив-
ным соображениям. Однако же Красин, действитель-
но стоявший во главе боевой работы и ввиду своей
известности подвергавшийся большему, чем кто-ли-
бо, риску, играл на конференции руководящую роль.
18-го марта 1918 г., т. е. через несколько месяцев
после установления советского режима, вождь мень-
шевиков Мартов писал в своей московской газете:
«Что кавказские большевики примазывались к раз-
ного рода удалым предприятиям экспроприаторско-
го рода, хорошо известно хотя бы тому же г. Стали-

ну, который в свое время был исключен из партий-
ной организации за прикосновенность к экспроприа-
циям». Сталин счел нужным привлечь Мартова к су-
ду революционного трибунала. «Никогда в жизни, –
говорил он пред судом при переполненном зале, – я
не судился в партийной организации и не исключал-
ся – это гнусная клевета». Об экспроприациях Ста-
лин, однако, не упомянул. «С такими обвинениями,
с какими выступил Мартов, можно выступать лишь с
документами в руках, а обливать грязью на основа-
нии слухов, не имея фактов – бесчестно». В чем, соб-
ственно, политический источник негодования Стали-
на? Что большевики вообще были причастны к экс-
проприациям, не составляло тайны: Ленин открыто
защищал экспроприации в печати. С другой стороны,
исключение из меньшевистской организации вряд ли
могло восприниматься большевиком как позорящее
обстоятельство, тем более через десять лет. У Стали-
на не могло быть, следовательно, побудительных мо-
тивов отрицать «обвинения» Мартова, если б они со-
ответствовали действительности. Да и вызывать при
таких условиях умного и находчивого противника в
суд, значило бы рисковать доставить ему торжество.
Значит ли это, что обвинения Мартова ложны? Увле-
каемый темпераментом публициста и ненавистью к
большевикам Мартов, вообще говоря, не раз перехо-

дил ту черту, у которой должно было бы удержать его
неоспоримое благородство его натуры. Однако же на
этот раз идет дело о суде. Мартов остается в своих
утверждениях крайне категоричным. Он требует вы-
зова свидетелей: «Это, во-первых, известный грузин-
ский социал-демократический деятель Исидор Рами-
швили, состоявший председателем революционного
суда, установившего причастность Сталина к экспро-
приации парохода „Николай ￿hY&0!w

,
большевик Шаумян и другие члены Закавказского Об-
ластного Комитета 1907–1908 гг. Во-вторых, группа
свидетелей во главе с Гуковским, нынешним комисса-
ром финансов, под председательством которого рас-
сматривалось дело о покушении на убийство рабоче-
го Жаринова, изобличавшего перед партийной орга-
низацией бакинский Комитет и его руководителя Ста-
лина в причастности к экспроприации». В своей ре-
плике Сталин ничего не говорит ни об экспроприации
парохода, ни о покушении на Жаринова, зато продол-
жает настаивать: «Никогда я не судился; если Мартов
утверждает это, то он гнусный клеветник».
«Исключить» экспроприаторов, в юридическом
смысле слова, нельзя было, так как они предусмотри-
тельно сами заранее вышли из партии. Зато можно
было постановить об их непринятии в организацию.
Прямое исключение могло обрушиться лишь на тех

вдохновителей, которые оставались в рядах партии.
Но против Кобы, видимо, не было прямых улик. Воз-
можно поэтому, что прав был до известной степени
Мартов, когда утверждал, что Сталин был исключен;
«в принципе» это было так. Но прав был и Сталин: ин-
дивидуально он не был судим. Разобраться во всем
этом трибуналу было нелегко, особенно при отсут-
ствии свидетелей. Против их вызова возражал Ста-
лин, ссылаясь на трудность и ненадежность сноше-
ний с Кавказом в те критические дни. Революционный
трибунал не вошел в рассмотрение дела по существу,
признав, что клевета в печати ему неподсудна, но при-
говорил Мартова к «общественному порицанию» за
оскорбление советского правительства («правитель-
ства Ленина – Троцкого», как иронически гласит отчет
о суде в меньшевистском издании). Нельзя не оста-
новиться в тревоге перед упоминанием о покушении
на жизнь рабочего Жаринова за его протест против
экспроприаций. Хотя мы ничего больше не знаем об
этом эпизоде, однако, он бросает от себя зловещий
свет в будущее.
В 1925 г. меньшевик Дан писал, что такие экспро-
приаторы, как Орджоникидзе и Сталин на Кавказе,
снабжали средствами большевистскую фракцию; но
это лишь повторение того, что говорил Мартов и несо-
мненно на основании тех же источников. Никто не со-

общает ничего конкретного. Между тем недостатка в
попытках приподнять завесу над романическим пери-
одом в жизни Кобы не было. Со свойственной ему
почтительной развязностью Эмиль Людвиг попросил
Сталина во время их беседы в Кремле рассказать ему
«что-нибудь» из похождений своей молодости, вро-
де, например, ограбления банка. Сталин в ответ вру-
чил любознательному собеседнику брошюрку со сво-
ей биографией, где будто бы «все» сказано; на самом
деле об ограблениях там не сказано ничего.
Сам Сталин нигде и никогда не обмолвился о своих
боевых похождениях ни словом. Трудно сказать, по-
чему. Автобиографической скромностью он не отли-
чался. Что он считает неудобным рассказывать сам,
то делают по его заданию другие. Со времени свое-
го головокружительного возвышения он мог, правда,
руководствоваться соображениями государственного
«престижа». Но в первые годы после Октябрьского
переворота такие заботы были ему совершенно чуж-
ды. И со стороны бывших боевиков ничего не проник-
ло на этот счет в печать в тот период, когда Сталин
еще не вдохновлял и не контролировал исторические
воспоминания. Репутация его как организатора бое-
вых действий не находит себе подкрепления ни в ка-
ких других документах: ни в полицейских актах, ни в
показаниях предателей и перебежчиков. Правда, по-

лицейские документы Сталин твердо держит в сво-
их руках. Но если бы жандармские архивы заключа-
ли в себе какие-либо конкретные данные о Джугашви-
ли как экспроприаторе кары, которым он подвергался,
имели бы несравненно более суровый характер.
Из всех гипотез сохраняет правдоподобие только
одна. «Сталин не возвращается и никому не позволя-
ет возвращаться к террористическим актам, так или
иначе связанным с его именем, – пишет Суварин, –
иначе обнаружилось бы неизбежно, что в актах участ-
вовали другие, он руководил ими только издалека».
Весьма возможно к тому же, – это вполне в натуре Ко-
бы, – что при помощи умолчаний и подчеркиваний он,
где нужно было, осторожно приписывал себе те за-
слуги, которых на самом деле не имел. Проверить его
в условиях подпольной конспирации было невозмож-
но. Отсюда отсутствие у него в дальнейшем интереса
к раскрытию деталей. С другой стороны, действитель-
ные участники экспроприаций и близкие к ним люди
не упоминают в своих воспоминаниях о Кобе толь-
ко потому, что им нечего сказать. Сражались другие,
Сталин руководил ими издалека.
«Из меньшевистских резолюций, – писал Иванович
в нелегальной бакинской газете по поводу Лондонско-
го съезда, – прошла только резолюция о партизан-
ских выступлениях, и то совершенно случайно: боль-

шевики на этот раз не приняли боя, вернее, не захо-
тели довести до конца, просто из желания дать хоть
раз порадоваться меньшевикам». Объяснение пора-
жает своей несуразностью. «Дать порадоваться мень-
шевикам» – такого рода человеколюбивая заботли-
вость не была в политических нравах Ленина. Боль-
шевики «уклонились от боя» на самом деле потому,
что против них были в этом вопросе не только мень-
шевики, бундовцы, латыши, но и ближайшие союзни-
ки, поляки. А главное, среди самих большевиков име-
лись острые разногласия насчет экспроприаций. Бы-
ло бы, однако, ошибочно предполагать, что автор ста-
тьи просто сболтнул для красного словца, без како-
го-либо умысла. На самом деле ему необходимо было
скомпрометировать стеснительное решение съезда в
глазах боевиков. Это, конечно, не делает само объ-
яснение менее бессмысленным. Но такова уж мане-
ра Сталина: когда ему нужно прикрыть свою цель, он
не колеблется прибегать к самым грубым уловкам. И
как раз своей нарочитой грубостью доводы его неред-
ко достигают цели, освобождая от необходимости до-
искиваться более глубоких мотивов. Серьезный член
партии мог только с досадой пожать плечами, прочи-
тав, как Ленин уклонился от боя, чтоб доставить ма-
ленькую радость меньшевикам. Но примитивный бо-
евик охотно соглашался с тем, что «совершенно слу-

чайное» запрещение экспроприаций не нужно брать
всерьез. Для ближайшей боевой операции этого было
достаточно.
12-го июня в 10 ч. 45 минут утра в Тифлисе, на
Эриванской площади совершено было исключитель-
ное по дерзости вооруженное нападение на каза-
чий конвой, сопровождавший экипаж с мешком денег.
Ход операции был рассчитан с точностью часового
механизма. В определенном порядке брошено было
несколько бомб исключительной силы. Не было недо-
статка в револьверных выстрелах. Мешок с деньга-
ми (241000 рублей) исчез вместе с революционера-
ми. Ни один из боевиков не был задержан полицией.
На месте остались трое убитых из конвоя; около 50
человек были ранены, в большинстве легко. Главный
организатор предприятия, защищенный формой офи-
цера, прогуливался по площади, наблюдая за всеми
движениями конвоя и боевиков и в то же время ловки-
ми замечаниями устраняя с места предстоящей опе-
рации публику, чтоб избегнуть лишних жертв. В крити-
ческую минуту, когда могло показаться, что все поте-
ряно, мнимый офицер с поразительным самооблада-
нием завладел денежным мешком и временно скрыл
его в диване у директора обсерватории, той самой,
где юный Коба служил одно время бухгалтером. Об
этом начальнике, армянском боевике Петросяне, но-

сившем кличку Камо , необходимо здесь вкратце рас-
сказать.
Приехав в конце прошлого столетия в Тифлис, он
попал в руки пропагандистов, в том числе Кобы. Почти
не владевший русским языком, Петросян однажды пе-
респросил Кобу: «Камо (вместо: кому) отнести?» Ко-
ба стал издеваться на ним: «Эх ты, – камо, камо!..»
Из этой неделикатной шутки родилось революцион-
ное прозвище, которое вошло в историю. Так расска-
зывает Медведева, вдова Камо. Больше ничего об от-
ношениях этих двух людей она не сообщает. Зато го-
ворит о трогательной привязанности Камо к Ленину,
которого он впервые навестил в 1906 г. в Финляндии.
«Этот отчаянной смелости, непоколебимой силы во-
ли, бесстрашный боевик, – пишет Крупская, – был в то
же время каким-то чрезвычайно цельным человеком,
немного наивным и нежным товарищем. Он страстно
был привязан к Ильичу, Красину и Богданову… Подру-
жился он с моей матерью, рассказывал ей о тетке, о
сестрах. Камо часто ездил из Финляндии в Питер, все-
гда брал с собой оружие, и мама каждый раз особенно
заботливо увязывала ему револьверы на спине». От-
метим, что мать Крупской была вдовой царского чи-
новника и рассталась с религией только на старости
лет.
Незадолго до тифлисской экспроприации Камо сно-

ва посетил финляндский штаб. Медведева пишет:
«Под видом офицера, Камо съездил в Финляндию,
был у Ленина и с оружием и взрывчатыми веществами
вернулся в Тифлис». Поездка совершена была либо
накануне Лондонского съезда, либо сейчас же после
него. Бомбы были получены из лаборатории Красина.
Химик по образованию, Леонид еще будучи студен-
том мечтал о бомбах размером в орех. 1905 год дал
ему возможность развернуть свои изыскания в этом
направлении. Правда, он не достиг идеальных разме-
ров ореха, но в лабораториях, действовавших под его
руководством, изготовлялись бомбы большой сокру-
шительной силы. Боевики не в первый раз проверили
их на площади Тифлиса.
После экспроприации Камо вынырнул в Берлине.
Здесь его арестовали по доносу провокатора Жито-
мирского, занимавшего видное место в заграничной
организации большевиков. При аресте прусская по-
лиция захватила чемодан, в котором, как полагает-
ся, находились бомбы и револьверы. По сведениям
меньшевиков (расследование вел будущий дипломат
Чичерин), динамит Камо предназначался будто бы
для нападения на банкирскую контору Мендельсона
в Берлине. «Неверно, – утверждает осведомленный
большевик Пятницкий, – динамит был приготовлен
для Кавказа». Оставим назначение динамита под зна-

ком вопроса. Камо просидел в немецкой тюрьме бо-
лее 1,5 лет, симулируя все время, по совету Краси-
на, буйное помешательство. В качестве неизлечимого
больного он был выдан России и просидел в Тифли-
се, в Метехском замке, еще около полутора лет, под-
вергаясь самым тяжким испытаниям. Окончательно
признанный безнадежно помешанным, Камо был пе-
реведен в психиатрическую больницу, откуда бежал.
«Потом нелегально, прячась в трюме, поехал в Париж
потолковать с Ильичем». Это было уже в 1911 г. Ка-
мо страшно мучился тем, что произошел раскол меж-
ду Лениным, с одной стороны, Богдановым и Краси-
ным – с другой. «Он был горячо привязан ко всем
троим», – повторяет Крупская. Далее следует идил-
лия: Камо попросил купить ему миндалю; сидел в кух-
не, заменявшей гостиную, ел миндаль, как на родном
Кавказе, и рассказывал о страшных годах, о том, как
притворялся сумасшедшим, о том, как в тюрьме при-
ручил воробья. «Ильич слушал и остро-жалко ему бы-
ло этого беззаветно смелого человека, детски наивно-
го, с горячим сердцем, готового на великие подвиги и
не знающего после побега, за какую работу взяться».
Снова арестованный в России Камо был пригово-
рен к смерти. Манифест по поводу трехсотлетия ди-
настии (1913) принес неожиданную замену висели-
цы бессрочной каторгой. Через четыре года Февраль-

ская революция принесла неожиданное освобожде-
ние. Октябрьская революция принесла большевикам
власть, но выбила Камо из колеи. Он походил на мощ-
ную рыбу, выброшенную на берег. Во время граждан-
ской войны я пытался привлечь его к партизанской
борьбе в тылу неприятеля. Но работа в поле, види-
мо, не была его призванием. К тому же и прожитые
страшные годы не прошли бесследно. Камо задыхал-
ся. Он не для того рисковал своей и чужой жизнью
десятки раз, чтоб стать благополучным чиновником.
Катэ Цинцадзе, другая легендарная фигура, погиб в
ссылке у Сталина от туберкулеза. Сходный конец вы-
пал бы, наверняка, и на долю Камо, если б он не был
случайно убит летом 1922 г. при столкновении с ав-
томобилем на одной из улиц Тифлиса. В автомобиле
сидел, надо думать, кто-нибудь из новой бюрократии.
Камо передвигался в темноте на скромном велосипе-
де: он не сделал карьеры. Самая гибель его имеет
символический характер.
По поводу фигуры Камо Суварин с мало оправ-
дываемым высокомерием пишет об «анахронистиче-
ском мистицизме», несовместимом с рационализмом
передовых стран. На самом деле в Камо получили
лишь предельное выражение некоторые из черт ре-
волюционного типа, который вовсе не сошел еще с
порядка дня и в странах «западной цивилизации».

Недостаток революционного духа в рабочем движе-
нии Европы привел уже в ряде стран к торжеству фа-
шизма, в котором «анахронистический мистицизм» –
вот где это слово уместно! – находит свое наиболее
отвратительное выражение. Борьба против железной
тирании фашизма непременно воспитает в револю-
ционных борцах Запада все те черты, которые пора-
жают скептического филистера в фигуре Камо. В сво-
ей «Железной пяте» Джек Лондон предсказывал це-
лую эпоху американских Камо на службе социализма.
Исторический процесс сложнее, чем хотелось бы ду-
мать поверхностному рационализму.
Личное участие Кобы в тифлисской экспроприации
издавна считалось в партийных кругах несомненным.
Бывший советский дипломат Беседовский, наслушав-
шийся разных историй в бюрократических салонах
второго и третьего класса, рассказывает, что Ста-
лин, «согласно инструкции Ленина», непосредствен-
ного участия в экспроприации не принимал, но что он
сам будто бы «впоследствии хвастал, что это имен-
но он разработал план действий до мельчайших по-
дробностей и что первую бомбу бросил он же с крыши
дома князя Сумбатова». Хвастал ли действительно
Сталин когда-либо своим участием, или же Беседов-
ский хвастает осведомленностью, решить трудно. Во
всяком случае, в советскую эпоху Сталин не подтвер-

ждал этих слухов, но и не опровергал их. Он, видимо,
не имел ничего против того, что трагическая романти-
ка экспроприаций связывается в сознании молодежи
с его именем. Еще в 1932 г. я лично не сомневался
в руководящем участии Сталина в вооруженном на-
падении на Эриванской площади и упомянул об этом
мимоходом в одной из статей. Более внимательное
изучение обстоятельств того времени заставляет, од-
нако, пересмотреть традиционную версию.
В хронике, приложенной к X￿ тому «Сочинений» Ле-
нина, под датой: 12 июня 1907 г. читаем: «Тифлис-
ская экспроприация (341000 руб.), организованная
Камо-Петросяном». И только. В посвященном Краси-
ну сборнике, где много говорится о знаменитой неле-
гальной типографии на Кавказе и о боевой рабо-
те партии, Сталин ни разу не назван. Старый бое-
вик, хорошо осведомленный в делах того периода,
пишет: «Планы всех организованных последним (Ка-
мо) экспроприаций в Квирильском и Душетском каз-
начействах и на Эриванской площади подготовлялись
и обсуждались им совместно с Никитичем (Краси-
ным)». О Сталине ни слова. Другой бывший боевик
утверждает: «Такие экспроприации, как тифлисская
и другие, происходили под непосредственным руко-
водством Леонида Борисовича (Красина)». О Стали-
не опять ничего. В книге Бибинеишвили, где рассказа-

ны все подробности подготовки и выполнения экспро-
приации, имя Сталина не упомянуто ни разу. Из этих
умолчаний вытекает неоспоримо, что Коба не входил
в непосредственные сношения с членами дружины,
не инструктировал их, не был, следовательно, орга-
низатором дела в подлинном смысле слова, не гово-
ря уже о прямом участии.
Съезд в Лондоне закончился 27 апреля. Экспропри-
ация в Тифлисе произведена 12 июня, через полтора
месяца. У Сталина оставалось слишком мало време-
ни между возвращением из-за границы и днем экспро-
приации, чтобы руководить подготовкой столь слож-
ного предприятия. Вернее всего, боевики успели уже
подобраться и спеться в ряде предшествующих опас-
ных дел. Они могли ждать решения съезда. У некото-
рых могли быть сомнения, как посмотрит теперь на
экспроприацию Ленин. Боевики ждали сигнала. Ста-
лин мог привезти им сигнал. Шло ли его участие даль-
ше этого? Об отношениях Камо и Кобы мы не зна-
ем почти ничего. Камо умел привязываться к людям.
Между тем никто не говорит об его привязанности
к Кобе. Умолчание об их отношениях заставляет ду-
мать, что привязанности не было, что были, скорее,
конфликты. Источником их могли быть попытки Кобы
командовать Камо или приписывать себе то, что ему
не принадлежало. В своей книге о Камо Бибинеишви-

ли рассказывает следующий факт. В Грузии, уже в
советский период, появился «таинственный незнако-
мец», который под фальшивым предлогом завладел
корреспонденцией Камо и другими ценными матери-
алами. Кому они нужны были и для чего? Документы,
как и похититель канули в бездну. Будет ли слишком
поспешно допустить, что Сталин через своего аген-
та вырвал из рук Камо те материалы, которые поче-
му-либо тревожили его? Это не значит, однако, что
между ними не могло быть тесного сотрудничества в
июне 1907 г. Ничто не мешает допустить, что отноше-
ния испортились после тифлисского «дела» и что Ко-
ба мог быть советником Камо при выработке послед-
них деталей. Советник мог создать за границей пре-
увеличенное представление о своей роли. Приписать
себе руководство экспроприацией легче, чем – руко-
водство Октябрьским переворотом. Сталин не оста-
новился, однако, и перед этим.
Барбюс рассказывает, что в 1907 г. Коба отправил-
ся в Берлин и оставался там некоторое время «для
бесед с Лениным». Для каких именно, автор не зна-
ет. Текст книги Барбюса состоит, главным образом, из
ошибок. Но ссылка на поездку в Берлин заставляет
тем более прислушаться, что в диалоге с Людвигом
Сталин упомянул о своем пребывании в Берлине в
1907 г. Если Ленин специально приезжал для этого

свидания в столицу Германии, то уж во всяком случае
не ради теоретических «бесед». Свидание могло про-
изойти либо непосредственно перед, либо, вернее,
сейчас же после съезда и почти несомненно посвяще-
но было предстоящей экспроприации, способам до-
ставки денег и пр. Почему переговоры велись в Бер-
лине, а не в Лондоне? Весьма вероятно, что Ленин
считал неосторожным встречаться с Ивановичем в
Лондоне, на виду у других делегатов и многочислен-
ных царских и иных шпионов, привлеченных съездом.
Возможно также, что в совещаниях должны были при-
нимать участие третьи лица, непричастные к съезду.
Из Берлина Коба возвращается в Тифлис, но уже че-
рез короткое время переселяется в Баку, откуда, по
словам Барбюса, «снова едет за границу на свидание
с Лениным». Кто-либо из близко посвященных кавказ-
цев (Барбюс был на Кавказе и записывал там нема-
ло рассказов, аранжированных Берия) упомянул, оче-
видно, о двух свиданиях Сталина с Лениным за грани-
цей, чтоб подчеркнуть их близость. Хронология этих
свиданий очень многозначительна: одно предшеству-
ет экспроприации, другое непосредственно следует
за ней. Этим достаточно определяется их цель. Вто-
рое свидание было, по всей вероятности, посвящено
вопросу: продолжать или прекратить?
Иремашвили пишет: «Дружба Кобы-Сталина с Ле-

ниным с этого началась». Слово «дружба» здесь яв-
но не подходит. Дистанция, отделявшая этих двух лю-
дей, исключала личную дружбу. Но сближение дей-
ствительно началось, видимо, с того времени. Если
верно предположение, что Ленин заранее сговари-
вался с Кобой о проекте экспроприации в Тифлисе,
то совершенно естественно, что он должен был про-
никнуться чувством восторга к тому, в ком видел ее
организатора. Прочитав телеграмму о захвате добы-
чи без единой жертвы со стороны революционеров,
Ленин вероятно воскликнул про себя, а может быть,
и сказал Крупской: «Чудесный грузин!» Слова, кото-
рые мы встретим позже в одном из его писем Горько-
му. Увлечение людьми, проявившими решительность
или просто удачно проведшими порученную им опе-
рацию, свойственно было Ленину в высшей степени
до конца его жизни. Особенно он ценил людей дей-
ствия. На опыте кавказских экспроприаций он, види-
мо, оценил Кобу как человека, способного идти или
вести других до конца. Он решил, что «чудесный гру-
зин» пригодится.
Тифлисская добыча не принесла добра. Вся за-
хваченная сумма состояла из билетов в 500 рублей.
Столь крупные купюры невозможно было пускать в
оборот. После огласки, какую получила трагическая
схватка на Эриванской площади, попытаться разме-

нять билеты в русских банках было немыслимо. Опе-
рация была перенесена за границу. Но участие в ор-
ганизации размена принимал провокатор Житомир-
ский, который своевременно предупредил полицию.
Будущий народный комиссар по иностранным делам
Литвинов был арестован при попытке размена в Па-
риже. Ольга Равич, ставшая позже женой Зиновье-
ва, попала в руки полиции в Стокгольме. Будущий
народный комиссар здравоохранения, Семашко, ока-
зался арестован в Женеве, видимо, случайно. «Я был
из тех большевиков, – пишет он, – которые тогда
принципиально стояли против экспроприаций». Исто-
рия с разменом чрезвычайно увеличила число таких
большевиков. «Швейцарские обыватели, – рассказы-
вает Крупская, – были перепуганы насмерть. Только и
разговоров было, что о русских экспроприаторах. Об
этом с ужасом говорили за столом и в том пансионе,
куда мы с Ильичем ходили обедать». Отметим, что
Ольга Равич, как и Семашко исчезли в последних со-
ветских «чистках».
Тифлисская экспроприация ни в каком случае не
могла рассматриваться как партизанская стычка меж-
ду двумя сражениями гражданской войны. Ленин не
мог не видеть, что восстание отодвинулось в неопре-
деленное будущее. Задача состояла для него на этот
раз просто в том, чтоб попытаться обеспечить пар-

тию денежными средствами за счет врага на надви-
гающийся черный период. Ленин не удержался от ис-
кушения, понадеялся на благоприятный случай, на
счастливое «исключение». В этом смысле, надо пря-
мо сказать, идея тифлисской экспроприации заключа-
ла в себе добрый элемент авантюризма, столь чуж-
дого вообще политике Ленина. Другое дело Сталин.
Широкие исторические соображения имели мало це-
ны в его глазах. Резолюция Лондонского съезда бы-
ла только неприятным клочком бумаги, который мож-
но опровергнуть при помощи грубой уловки. Риск бу-
дет оправдан успехом. Суварин возражает на это,
что неправильно переносить ответственность с вождя
фракции на второстепенную фигуру. О перенесении
ответственности нет и речи. Но во фракции больше-
виков большинство в этот период было уже в вопросе
об экспроприациях против Ленина. Большевики, кото-
рые непосредственно соприкасались с боевыми дру-
жинами, имели слишком убедительные наблюдения,
которых Ленин, снова отброшенный в эмиграцию, был
лишен. Без поправок снизу самый гениальный вождь
будет неизбежно делать грубые ошибки. Остается
фактом, что Сталин не был в числе тех, которые свое-
временно поняли недопустимость партизанских дей-
ствий в обстановке революционного упадка. И это не
случайность. Партия была для него прежде всего ап-

паратом. Аппарат требует денежных средств для су-
ществования. Денежные средства можно добыть при
помощи другого аппарата, независимого от жизни и
борьбы масс. Сталин был здесь на своем месте.
Последствия трагической авантюры, закончившей
целую полосу в жизни партии, были достаточно тя-
желы. Борьба вокруг тифлисской экспроприации на-
долго отравила отношения в партии и внутри самой
большевистской фракции. С этого времени Ленин ме-
няет фронт и все решительнее выступает против так-
тики экспроприаций, которая остается еще на извест-
ное время достоянием «левого» крыла большевиков.
В последний раз тифлисское «дело» официально раз-
биралось в ЦК партии в январе 1910 г. по настоянию
меньшевиков. Резолюция строго осудила экспропри-
ации как недопустимые нарушения партийной дисци-
плины, но признавала, что в намерения участников
не входило причинение ущерба рабочему движению
и что ими «руководили лишь неправильно понятые
интересы партии». Никто не был исключен. Никто не
был назван по имени. В числе других был и Коба, та-
ким образом, амнистирован в качестве лица, руково-
дившегося «неправильно понятыми интересами пар-
тии».
Тем временем разложение революционных органи-
заций шло полным ходом. Еще в октябре 1907 г. ли-

тератор-меньшевик Потресов писал Аксельроду: «У
нас полный распад и совершенная деморализация…
Нет не то, что организации, но даже и элементов
для нее. И это небытие возводится еще в принцип…»
Возведение распада в принцип стало вскоре уделом
большинства вождей меньшевизма, в том числе и
Потресова. Они объявили нелегальную партию раз
навсегда ликвидированной и стремление восстано-
вить ее – реакционной утопией. Мартов утверждал,
что именно «скандальные истории, вроде размена ти-
флисских кредиток», вынуждали «наиболее предан-
ные партии и наиболее активные элементы рабоче-
го класса» сторониться от всякого соприкосновения с
нелегальным аппаратом. В ужасающем развитии про-
вокации меньшевики, получившие теперь кличку лик-
видаторов , находили другой убедительный довод в
пользу «необходимости» покинуть зачумленное под-
полье. Окапываясь в профессиональных союзах, об-
разовательных клубах, страховых обществах, они ве-
ли работу не как революционеры, а как культурные
пропагандисты. Чтоб сохранить свои посты в легаль-
ных организациях, чиновники из рабочих начали при-
бегать к покровительственной окраске. Они избега-
ли стачечной борьбы, чтоб не компрометировать еле
терпимые профессиональные союзы. Легальность во
что бы то ни стало означала на практике отказ от ре-

волюционных методов вообще.
В самые глухие годы ликвидаторы занимали аван-
сцену. «Они меньше страдали от полицейских пресле-
дований, – пишет Ольминский. – У них было много
литературных, отчасти, лекторских и вообще интел-
лигентских сил. Они считали себя господами положе-
ния». Попытки большевистской фракции, ряды кото-
рой редели не по дням, а по часам, сохранить свой
нелегальный аппарат, разбивались не каждом шагу
о враждебные условия. Большевизм казался оконча-
тельно осужденным. «Все теперешнее развитие… –
писал Мартов, – делает образование сколько-нибудь
прочной партии-секты жалкой реакционной утопией».
В этом основном прогнозе Мартов и с ним вместе
русский меньшевизм жестоко ошиблись. Реакционной
утопией оказались перспективы и лозунги «ликвида-
торов». Для открытой рабочей партии в режиме 3-го
июня не могло быть места. Даже партия либералов
встретила отказ в регистрации. «Ликвидаторы стрях-
нули с себя нелегальную партию, – писал Ленин, – но
и не выполнили обязательства основать легальную».
Именно потому, что большевизм сохранял верность
задачам революции в период ее упадка и унижения,
он подготовил свой небывалый расцвет в годы ее но-
вого подъема.
На противоположном от ликвидаторов полюсе,

именно на левом фланге большевистской фракции,
сложилась тем временем экстремистская группиров-
ка, которая упорно не хотела признавать изменившу-
юся обстановку и продолжала отстаивать тактику пря-
мого действия. Разногласия, возникшие по вопросу
о бойкоте Думы, привели после выборов к созданию
фракции «отзовистов», которая требовала отозвания
социал-демократических депутатов из Думы. Отзови-
сты были несомненно симметричным дополнением
ликвидаторства. В то время, как меньшевики всегда
и везде, даже в обстановке непреодолимого напо-
ра революции, считали необходимым участвовать во
всяком, чисто эпизодическом «парламенте», октрои-
рованном царем, отзовисты думали, что бойкотируя
парламент, установившийся в результате поражения
революции, они смогут вызвать новый напор масс.
Так как электрические разряды сопровождаются трес-
ком, то «непримиримые» пытались посредством ис-
кусственного треска вызвать электрические разряды.
Период динамитных лабораторий еще властно тя-
готел над Красиным: этот умный и проницательный
человек примкнул на время к секте отзовистов, чтоб
затем на ряд лет отойти от революции. Отошел влево
и другой ближайший сотрудник Ленина по секретной
большевистской «тройке», Богданов. Вместе с тай-
ным триумвиратом распалась старая верхушка боль-

шевизма. Но Ленин не дрогнул. Летом 1907 г. боль-
шинство фракции стояло за бойкот. Весной 1908 г.
«отзовисты» оказались уже в меньшинстве в Петер-
бурге и Москве. Перевес Ленина обнаруживался с
несомненностью. Коба своевременно учел это. Опыт
с аграрной программой, когда он открыто выступил
против Ленина, сделал его осторожнее. Он отошел
от своих единомышленников-бойкотистов незаметно
и молча. Оставаться на поворотах в тени и менять по-
зицию без шума стало основным приемом его пове-
дения.
Продолжающееся дробление партии на мелкие
группы, ведшие жестокую борьбу в почти безвоздуш-
ном пространстве, породило в разных фракциях тен-
денцию к примирению, соглашению, единству во что
бы то ни стало. Именно в этот период на первый план
выдвинулась другая сторона «троцкизма»: не теория
перманентной революции, а партийное «примиренче-
ство». Об этом необходимо вкратце сказать здесь в
интересах понимания позднейшей борьбы между ста-
линизмом и троцкизмом. С 1904 г., т. е. с момента воз-
никновения разногласий в оценке либеральной бур-
жуазии, я порвал с меньшинством Второго съезда и в
течение последующих тринадцати лет оставался вне
фракций. Моя позиция в отношении внутрипартийной
борьбы сводилась к следующему: поскольку у боль-

шевиков, как и у меньшевиков, господство принадле-
жит революционной интеллигенции и поскольку обе
фракции не идут дальше буржуазно-демократической
революции, раскол между ними ничем не оправдыва-
ется; в новой революции обе фракции под давлени-
ем рабочих масс все равно вынуждены будут, как и
в 1905 г., занять одну и ту же революционную пози-
цию. Некоторые критики большевизма и сейчас счи-
тают мое старое примиренчество голосом мудрости.
Между тем глубокая ошибочность его давно вскрыта
теорией и опытом. Простое примирение фракций воз-
можно лишь на какой-либо «средней» линии. Но где
же гарантия, что эта искусственно выведенная диаго-
наль совпадет с потребностями объективного разви-
тия? Задача научной политики состоит в том, чтобы
вывести программу и тактику из анализа борьбы клас-
сов, а не из параллелограмма таких второстепенных
и преходящих сил, как политические фракции. Обста-
новка реакции вводила, правда, политическую дея-
тельность всей партии в очень узкие пределы. Под уг-
лом зрения момента могло казаться, что разногласия
имеют второстепенный характер и искусственно раз-
дуваются эмигрантскими вождями. Но именно в пе-
риод реакции революционная партия не могла вос-
питывать свои кадры без большой перспективы. Под-
готовка к завтрашнему дню входила важнейшим эле-

ментом в политику сегодняшнего дня. Примиренче-
ство питалось надеждой на то, что ход событий сам
подскажет необходимую тактику. Но этот фаталисти-
ческий оптимизм означал на деле отказ не только от
фракционной борьбы, но и от самой идеи партии. Ибо
если «ход событий» способен непосредственно про-
диктовать массам правильную политику, к чему осо-
бое объединение пролетарского авангарда, выработ-
ка программы, отбор руководства, воспитание в духе
дисциплины?
Мелкая и кропотливая – по масштабам, смелая – по
размаху мысли, работа Ленина в годы реакции навсе-
гда останется великой школой революционного вос-
питания. «Мы научились во время революции, – пи-
сал Ленин в июле 1909 г., – „говорить по-француз-
ски“, т. е… поднимать энергию и размах непосред-
ственной массовой борьбы. Мы должны теперь, во
время застоя, реакции, распада, научиться „говорить
по-немецки“, т. е. действовать медленно… завоевы-
вая вершок за вершком». Вождь меньшевиков Мар-
тов писал в 1911 г.: «То, что 2–3 года назад деятеля-
ми открытого движения (т. е. ликвидаторами) призна-
валось лишь принципиально – необходимость стро-
ить партию „по-немецки“… теперь повсюду призна-
ется как задача, к практическому решению которой
можно уже приступать». Хотя оба, и Ленин, и Мартов

как будто заговорили «по-немецки», но на самом де-
ле они говорили на разных языках. Для Мартова го-
ворить «по-немецки» значило приспособляться к рус-
скому полуабсолютизму в надежде постепенно «ев-
ропеизировать» его. Для Ленина то же выражение
означало: при помощи нелегальной партии использо-
вать скудные легальные возможности для подготовки
революции. Как показало дальнейшее оппортунисти-
ческое вырождение германской социал-демократии,
меньшевики вернее отражали дух «немецкого языка»
в политике. Но Ленин неизмеримо правильнее пони-
мал объективный ход развития России, как и самой
Германии: эпохе мирных реформ шла на смену эпоха
катастроф.
Что касается Кобы, то он не знал ни французско-
го, ни немецкого языка. Но все свойства его натуры
толкали его на сторону ленинского решения. Коба не
гонялся за открытой ареной, как ораторы и журнали-
сты меньшевизма, ибо на открытой арене обнаружи-
вались больше его слабые, чем сильные стороны. Но
в условиях контрреволюционного режима этот аппа-
рат мог быть только нелегальным. Если Кобе не хва-
тало исторического кругозора, зато он в избытке был
наделен упорством. В годы реакции он принадлежал
не к тем десяткам тысяч, которые покидали партию, а
к тем немногим сотням, которые, несмотря ни на что,

сохраняли верность ей.
Вскоре после Лондонского съезда молодой Зино-
вьев, выбранный в ЦК, превратился в эмигранта, как
и Каменев, включенный в Большевистский центр. Ко-
ба оставался в России. Впоследствии он вменял себе
это в исключительную заслугу. В действительности,
дело обстояло иначе. Выбор места и характера рабо-
ты только в небольшой мере зависел от заинтересо-
ванного. Если б ЦК видел в Кобе молодого теорети-
ка или публициста, способного за границей подняться
на более высокую ступень, его несомненно оставили
бы в эмиграции и у него не было бы ни возможности,
ни желания отказаться. Но никто не звал его за грани-
цу. С тех пор, как на верхах партии вообще узнали о
нем, его рассматривали как «практика», т. е. рядово-
го революционера, пригодного преимущественно для
местной организационной работы. Да и самого Кобу,
смерившего свои силы на съездах в Таммерфорсе,
Стокгольме и Лондоне, вряд ли тянуло в эмиграцию,
где он был бы обречен на третьи роли. Позже, после
смерти Ленина, нужда была превращена в доброде-
тель, и самое слово «эмигрант» стало в устах новой
бюрократии звучать почти так же, как звучало некогда
в устах консерваторов царской эпохи.
Ленин ушел в новое изгнанье, по собственным сло-
вам, точно ложился в гроб. «Мы здесь страшно ото-

рваны теперь… – писал он из Парижа осенью 1909 г. –
Годы действительно адски трудные…» В русской бур-
жуазной печати стали появляться уничижительные
статьи об эмиграции, в которой как бы воплощалась
разбитая и отвергнутая образованным обществом ре-
волюция. В 1912 г. Ленин ответил на эти пасквили в
петербургской газете большевиков: «Да, много тяже-
лого в эмигрантской среде… В этой среде больше
нужды и нищеты, чем в другой. В ней особенно велик
процент самоубийств…» Однако «в ней и только в ней
ставились в годы безвременья и затишья важнейшие
принципиальные вопросы всей русской демократии».
В тягостных и изнуряющих боях эмигрантских групп
подготовлялись руководящие идеи революции 1917 г.
В этой работе Коба не принимал никакого участия.
С осени 1907 г. до марта 1908 г. Коба ведет рево-
люционную работу в Баку. Установить дату его пере-
селения сюда невозможно. Весьма вероятно, что он
выехал из Тифлиса в тот момент, когда Камо заряжал
последнюю бомбу: осторожность входила в мужество
Кобы преобладающей чертой. Разноплеменный Ба-
ку, насчитывавший уже в начале столетия свыше 100
тысяч жителей, продолжал быстро расти, всасывая в
нефтяную промышленность массы азербайджанских
татар. На революционное движение 1905 г. царские
власти не без успеха ответили натравливанием татар

на более передовых армян. Однако революция захва-
тила и отсталых азербайджанцев. С запозданием по
отношению ко всей стране они массами участвуют в
стачках 1907 г.
Коба провел в Черном городе около восьми меся-
цев, из которых нужно вычесть время на поездку в
Берлин. «Под руководством тов. Сталина, – пишет
малоизобретательный Берия, – выросла, укрепилась
и закалилась в борьбе с меньшевиками бакинская
большевистская организация». Коба отправляется в
те районы, где противники были особенно сильны.
«Под руководством тов. Сталина большевики сломи-
ли влияние меньшевиков и эсеров» и т. д. Немногим
больше мы узнаем от Аллилуева. Собирание боль-
шевистских сил после полицейского разгрома совер-
шилось, по его словам, «под непосредственным руко-
водством и при активном участии тов. Сталина… Его
организаторские способности, подлинный революци-
онный энтузиазм, неистощимая энергия, твердая во-
ля и большевистское упорство…» и т. д. К сожалению,
воспоминания тестя Сталина написаны в 1937 г. Фор-
мула: «под непосредственным руководством и при ак-
тивном участии» безошибочно выдает мануфактуру
Берия. Социалист-революционер Верещак, ведший
тогда же работу в Баку и наблюдавший Кобу глаза-
ми противника, признает за ним исключительные ор-

ганизаторские способности, но совершенно отрицает
личное влияние на рабочих. «Его внешность, – пишет
он, – на свежего человека производила плохое впе-
чатление. Коба и это учитывал. Он никогда не высту-
пал открыто на массовых собраниях… Появление Ко-
бы в том или ином рабочем районе всегда было закон-
спирировано, и о нем можно было догадаться только
по оживившейся работе большевиков». Это больше
похоже на правду. С Верещаком мы еще встретимся.
Воспоминания большевиков, написанные до тота-
литарной эры, отводят первое место в бакинской ор-
ганизации не Кобе, а Шаумяну и Джапаридзе, двум
выдающимся революционерам, расстрелянным ан-
гличанами во время оккупации Закавказья 20 сентяб-
ря 1918 г. «Из старых товарищей в Баку работали то-
гда, – пишет Каринян, биограф Шаумяна, – товарищи
А. Енукидзе, Коба (Сталин), Тимофей (Спандарян),
Алеша (Джапаридзе). Большевистская организация…
имела широкую базу для работы в лице профессио-
нального союза нефтепромышленных рабочих. Сек-
ретарем и фактическим организатором всей союзной
работы был Алеша (Джапаридзе)». Енукидзе назван
раньше Кобы, главная роль отведена Джапаридзе. И
дальше: «Оба они (Шаумян и Джапаридзе) были лю-
бимейшими вождями бакинского пролетариата». Ка-
риняну, писавшему в 1924 г., еще не приходит в голо-

ву причислить Кобу к «любимейшим вождям».
Бакинский большевик Стопани рассказывает, как
он в 1907 г. ушел с головой в профессиональную
работу, «самую злободневную для Баку того вре-
мени. Профессиональный союз находился под руко-
водством большевиков. В союзе видную роль игра-
ли неизменный Алеша Джапаридзе и, меньшую, тов.
Коба (Джугашвили), больше отдававший силы пре-
имущественно партийной работе, которой он руково-
дил…» В чем состояла «партийная работа», за вы-
четом «самой злободневной» работы по руководству
профессиональным союзом. Стопани не уточняет. За-
то он бросает очень интересное замечание о разно-
гласиях среди бакинских большевиков. Все они сто-
яли за необходимость организационного «закрепле-
ния» влияния партии на союз. Но «относительно сте-
пени и форм этого закрепления были разногласия и
внутри нас самих: была уже своя „левая“ (Коба-Ста-
лин) и „правая“ (Алеша Джапаридзе и др., в том числе
и я); разногласие было не по существу, а в отношении
тактики или способов осуществления этой связи». На-
меренно туманные слова Стопани – Сталин уже был
очень силен – позволяют безошибочно представить
себе действительную расстановку фигур. Благодаря
запоздалой волне стачечного движения, профессио-
нальный союз выдвинулся на передний план. Вождя-

ми союза естественно оказались те, кто умел разго-
варивать с массами и вести их: Джапаридзе и Шау-
мян. Отодвинутый снова на второй план, Коба окопал-
ся в подпольном Комитете. Борьба за влияние партии
на профессиональный союз означала для него под-
чинение вождей массы, Джапаридзе и Шаумяна, его
собственному командованию. В борьбе за такого ро-
да «закрепление» личной власти Коба, как видно из
слов Стопани, восстановил против себя всех руково-
дящих большевиков. Активность масс не благоприят-
ствовала планам закулисного комбинатора.
Особенно острый характер приобрело соперниче-
ство Кобы с Шаумяном. Дело дошло до того, что по-
сле ареста Шаумяна рабочие, по свидетельству гру-
зинских меньшевиков, заподозрили Кобу в доносе на
своего соперника полиции и требовали над ним пар-
тийного суда. Кампания была прервана только аре-
стом Кобы. Вряд ли у обвинителей были твердые до-
казательства. Но подозрение могло сложиться на ос-
новании ряда совпадающих обстоятельств. Достаточ-
но, однако, и того, что товарищи по партии считали
Кобу способным на донос по мотивам раздраженного
честолюбия. Ни о ком другом не рассказывали подоб-
ных вещей!
Относительно финансирования бакинского Коми-
тета во время участия в нем Кобы есть совпадаю-

щие, но отнюдь не бесспорные показания насчет «экс-
проприаций» с оружием в руках; денежных контрибу-
ций, налагавшихся на промышленников под угрозой
смерти или поджога нефтяных источников; фабрика-
ции и сбыта фальшивых ассигнаций и пр. Приписыва-
лись ли все эти деяния, сами по себе несомненные,
инициативе Кобы уже в те отдаленные годы, или же
большую их часть связали с его именем лишь значи-
тельно позже, решить трудно. Во всяком случае, уча-
стие Кобы в столь рискованных предприятиях не мог-
ло быть прямым, иначе оно неизбежно обнаружилось
бы. По всей видимости, боевыми операциями он руко-
водил также, как пытался руководить профессиональ-
ным союзом: из-за кулис. Достойно внимания, с этой
точки зрения, что о бакинском периоде жизни Кобы
известно очень мало. Регистрируются самые ничтож-
ные эпизоды, если они служат к славе «вождя». Но
о содержании его революционной работы нам сооб-
щают лишь общие фразы. Фигура умолчания вряд ли
имеет случайный характер.
«Социалист-революционер» Верещак еще совсем
молодым попал в 1909 г. в бакинскую, так называемую
баиловскую тюрьму, где провел 3,5 года. Арестован-
ный 25 марта Коба просидел в той же тюрьме полгода,
покинул ее для ссылки, провел там девять месяцев,
вернулся нелегально в Баку, был снова арестован в

марте 1910 г. и снова оставался, бок о бок с Вереща-
ком, около 6 месяцев в заключении. В 1912 г. товари-
щи по тюрьме столкнулись в Нарыме, в Сибири. Нако-
нец, после Февральской революции Верещак в каче-
стве делегата от тифлисского гарнизона встретил ста-
рого знакомца на Первом съезде Советов в Петрогра-
де. После политического возвышения Сталина Вере-
щак подробно рассказал в эмигрантской газете о сов-
местной жизни в тюрьме. Не все, может быть, в его по-
вествовании достоверно, и не все его суждения убе-
дительны. Так, Верещак утверждает, несомненно с чу-
жих слов, будто Коба сам признавался в том, что «с
революционными целями» выдал своих товарищей
по семинарии; неправдоподобие этого рассказа бы-
ло уже показано выше. Рассуждения народническо-
го автора о марксизме Кобы крайне наивны. Но Вере-
щак имел неоценимое преимущество наблюдать Ко-
бу в такой обстановке, где поневоле отпадают навыки
и условности культурного общежития. Рассчитанная
на 400 заключенных бакинская тюрьма содержала их
в то время более 1 500. Арестанты спали в перепол-
ненных камерах, в коридорах, на ступеньках лестниц.
При такой скученности не могло быть и речи об изо-
ляции. Все двери, кроме дверей карцера, стояли на-
стежь. Уголовные и политические свободно передви-
гались по камерам, корпусам и двору. «Невозможно

было ни сесть, ни лечь без того, чтобы другого не за-
деть». В этих условиях все наблюдали друг друга, а
многие – и самих себя с совершенно неожиданных
сторон. Даже сдержанные и холодные люди раскры-
вали такие черты своего характера, которые в обыч-
ных условиях удается держать под спудом.
«Развит был Коба крайне односторонне, – пишет
Верещак, – был лишен общих принципов, достаточ-
ной общеобразовательной подготовки. По натуре сво-
ей всегда был малокультурным, грубым человеком.
Все это в нем сплеталось с особенно выработанной
хитростью, за которой и самый проницательный че-
ловек сначала не мог бы заметить остальных скры-
вающихся черт». Под «общими принципами» автор
понимает, видимо, принципы морали: сам он, в каче-
стве народника, принадлежал к школе «этического»
социализма. Удивление Верещака вызвала выдерж-
ка Кобы. В тюрьме существовала жестокая игра, кото-
рая ставила задачей довести противника какими угод-
но мерами до умоисступления: это называлось «за-
гнать в пузырь». «Кобу никогда не удавалось выве-
сти из равновесия, – утверждает Верещак. – Ничто не
могло его задеть…» Эта игра была совсем невинной
по сравнению с другой игрой, которую вели власти.
Среди заключенных находились лица, которые вче-
ра или сегодня были приговорены к смерти и с часу

на час ждали окончательного решения своей судьбы.
«Смертники» ели и спали вместе со всеми остальны-
ми. На глазах арестантов их выводили ночью и веша-
ли в тюремном дворе, так что в камерах были «слыш-
ны крики и стоны казненных». Всех заключенных тре-
пала нервная лихорадка. «Коба крепко спал, – гово-
рит Верещак, – или спокойно зубрил эсперанто (он на-
ходил, что эсперанто – это будущий язык интернаци-
онала)». Нелепо было бы думать, что Коба оставался
безразличен к казням. Но у него были крепкие нервы.
Он не переживал за других, как за себя. Такие нервы
сами по себе представляли уже важный капитал.
Несмотря на хаос, казни, партийные и личные стыч-
ки, бакинская тюрьма была большой революцион-
ной школой. Среди марксистских руководителей вы-
делялся Коба. В личных спорах он участия не прини-
мал, предпочитая публичную дискуссию: верный при-
знак того, что своим развитием и опытом Коба возвы-
шался над большинством заключенных. «Внешность
Кобы и его полемическая грубость делали его выступ-
ления всегда неприятными. Его речи были лишены
остроумия и носили форму сухого изложения». Вере-
щак вспоминает об одной «аграрной дискуссии», ко-
гда Орджоникидзе, сподвижник Кобы, «хватил по фи-
зиономии содокладчика, эсера Илью Карцевадзе, за
что был жестоко эсерами избит». Это не выдумано:

склонность к физическим аргументам не в меру горя-
чий Орджоникидзе сохранил и тогда, когда стал совет-
ским сановником. Ленин даже предлагал исключить
его за это из партии.
Верещак поражается «механизированной памя-
тью» Кобы, маленькая голова которого «с неразви-
тым лбом» включала в себя будто бы весь «Капитал»
Маркса. «Марксизм был его стихией, в нем он был
непобедим… Под всякое явление он умел подвести
соответствующую формулу по Марксу. На непросве-
щенных в политике молодых партийцев такой человек
производил сильное впечатление». К числу «непро-
свещенных» относился и сам Верещак. Молодому на-
роднику, воспитавшемуся на истинно русской белле-
тристической социологии, марксистский багаж Кобы
мог казаться чрезвычайно солидным. На самом де-
ле, он был достаточно скромен. У Кобы не было ни
действительных теоретических запросов, ни усидчи-
вости, ни дисциплины мысли. Вряд ли правильно го-
ворить об его «механизированной памяти». Она узка,
эмпирична, утилитарна, но, несмотря на семинарскую
тренировку, совсем не механизирована. Это мужиц-
кая память, лишенная размаха и синтеза, но крепкая
и упорная, особенно в злопамятстве. Совсем невер-
но, будто голова Кобы была набита готовыми цитата-
ми на все случаи жизни. Начетчиком и схоластом Коба

не был. Из марксизма он усвоил, через Плеханова и
Ленина, наиболее элементарные положения о борь-
бе классов и о подчиненном значении идей по отно-
шению к материальным факторам. Крайне упрощая
эти положения, он мог, тем не менее, с успехом при-
менять их против народников, как человек с револь-
вером, хотя бы и примитивным, успешно сражается
против человека с бумерангом. Но Коба оставался по
существу безразличен к марксистской доктрине в це-
лом.
Во время заключения в тюрьмах Батума и Кутаи-
са Коба, как мы помним, пытался проникнуть в тай-
ны немецкого языка: влияние германской социал-де-
мократии на русскую было тогда чрезвычайно вели-
ко. Однако совладать с языком Маркса Кобе удалось
еще меньше, чем с доктриной. В бакинской тюрьме он
принялся за эсперанто как за язык «будущего». Этот
штрих очень наглядно раскрывает интеллектуальный
диапазон Кобы, который в сфере познанья всегда ис-
кал линии наименьшего сопротивления. Несмотря на
восемь лет, проведенных им в тюрьмах и ссылке, ему
так и не удалось овладеть ни одним иностранным
языком, не исключая и злополучного эсперанто.
По общему правилу, политические заключенные
старались не общаться с уголовными. Кобу, наобо-
рот, «можно было всегда видеть в обществе головоре-

зов, шантажистов, среди грабителей-маузеристов».
Он чувствовал себя с ними на равной ноге. "Ему все-
гда импонировали люди реального «дела». И на поли-
тику он смотрел, как на «дело», которое надо уметь и
«сделать» и «обделать». Это очень правильно подме-
чено. Но именно это наблюдение лучше всего опро-
вергает слова насчет механизированной памяти, на-
чиненной готовыми цитатами. Коба тяготился обще-
ством людей с более высокими умственными интере-
сами. В Политбюро в годы Ленина он почти всегда
сидел молчаливым, угрюмым и раздраженным. На-
оборот, он становился общительнее, ровнее и чело-
вечнее в кругу людей первобытного склада и не свя-
занных никакими предрассудками. Во время граждан-
ской войны, когда некоторые, преимущественно кава-
лерийские, части разнуздывались и позволяли себе
насилия и бесчинства, Ленин иногда говорил: «Не по-
слать ли нам туда Сталина, он умеет с такими людьми
разговаривать».
Зачинщиком тюремных протестов и демонстраций
Коба не был, но всегда поддерживал зачинщиков.
«Это делало его в глазах тюремной публики хорошим
товарищем». И это наблюдение правильно. Иници-
атором Коба не был ни в чем, нигде и никогда. Но
он был весьма способен воспользоваться инициати-
вой других, подтолкнуть инициаторов вперед и оста-

вить за собой свободу выбора. Это не значит, что Ко-
ба был лишен мужества, но он предпочитал расхо-
довать его экономно. Режим в тюрьме представлял
сочетание распущенности с жестокостью. Заключен-
ные пользовались значительной свободой внутри тю-
ремных стен. Но когда какая-то трудно уловимая чер-
та оказывалась перейденной, администрация прибе-
гала к воинской силе. Верещак рассказывает, как в
1909 г. (очевидно, в 1908 г.), на первый день пасхи, ро-
та Сальянского полка избивала всех без исключения
политических, пропуская их сквозь строй, «Коба шел,
не сгибая головы, под ударами прикладов, с книжкой
в руках. И когда началась стихийная обструкция, Коба
парашей высаживал двери своей камеры, несмотря
на угрозы штыками» Этот сдержанный человек умел,
в редких, правда, случаях доходить до крайнего бе-
шенства.
Московский «историк» Ярославский пересказывает
Верещака: «Сталин проходил сквозь строй солдат, чи-
тая Маркса». Имя Маркса здесь привлечено по той же
причине, по которой в руке Богородицы оказывается
роза. Вся советская историография состоит из таких
роз. Коба с «Марксом» под прикладами стал предме-
том советской науки, прозы и поэзии. Между тем такое
поведение не имело в себе ничего исключительного.
Тюремные избиения, как и тюремный героизм, стояли

в порядке дня.
Пятницкий рассказывает, как после его ареста в
Вильно в 1902 г. полицейский предложил отправить
арестованного, тогда еще совсем молодого рабочего,
к становому приставу, известному своими побоями,
чтоб вынудить у него показания. Но старший полицей-
ский ответил: «Он и там ничего не скажет, он принад-
лежит к искровской организации». Уже в те ранние го-
ды революционеры школы Ленина имели репутацию
несгибаемых. Чтоб установить у Камо мнимую утрату
чувствительности, врачи втыкали ему иглы под ногти.
И только благодаря тому, что Камо стойко переносил
такие испытания в течение нескольких лет, его при-
знали в конце концов безнадежно помешанным. Что
значат по сравнению с этим несколько ударов прикла-
дом? Нет основания преуменьшать мужество Кобы,
но нужно ввести его в пределы места и времени.
Благодаря условиям тюрьмы, Верещак без труда
подметил ту черту Сталина, благодаря которой он
долгое время мог оставаться неизвестным: «…это
способность втихомолку подстрекнуть других, а са-
мому остаться в стороне». Дальше следуют два при-
мера. Однажды в коридоре «политического» корпу-
са жестоко избивали молодого грузина. По коридо-
ру проносилось зловещее слово «провокатор». Толь-
ко подоспевшие солдаты прекратили избиение. Снес-

ли на носилках в тюремную больницу окровавленное
тело. Провокатор ли? И если провокатор, то почему
не убили? «Обыкновенно провокаторов, в доказанных
случаях, в баиловской тюрьме убивали», – отмеча-
ет мимоходом Верещак. «Никто ничего не знал и не
понимал. И лишь спустя много времени выяснилось,
что слух исходил от Кобы». Был ли избитый действи-
тельно провокатором, установить не удалось. Может
быть, это был просто один из тех рабочих, которые
выступали против экспроприаций или обвиняли Кобу
в доносе на Шаумяна? Другой случай. На ступеньках
лестницы, ведущей в политический корпус, некий за-
ключенный, по прозвищу Грек, убил ножом молодого
рабочего, только доставленного в тюрьму. Сам Грек
считал убитого шпионом, хотя лично никогда раньше
не встречал его. Кровавое происшествие, естествен-
но взволновавшее тюрьму, долго оставалось невыяс-
ненным. Наконец, Грек стал проговариваться в том
смысле, что его, видимо, зря «навели». Наводка же
исходила от Кобы.
Кавказцы легко воспламеняются и прибегают к но-
жу. Холодному и расчетливому Кобе, знавшему язык и
нравы, нетрудно было натравить одного на другого. В
обоих случаях дело шло, несомненно, о мести. Под-
стрекателю не нужно было, чтобы жертвы знали, кто
виновник их несчастья. Коба не склонен делиться чув-

ствами, в том числе и радостью удовлетворенной ме-
сти. Он предпочитает наслаждаться один, про себя.
Оба эпизода, как ни жутки они, не кажутся невероят-
ными; позднейшие события придают им внутреннюю
убедительность… В баиловской тюрьме идет подго-
товка к будущим событиям. Коба набирается опыта,
Коба крепнет, Коба растет. Серая фигура бывшего се-
минариста с рябинками на лице отбрасывает от себя
все более зловещую тень.
Верещак называет далее, но уже явно с чужих слов,
различные рискованные предприятия Кобы во время
его работы в Баку: организацию фальшивомонетчи-
ков, ограбление казначейства и пр. «Никогда он по
этим делам в судебном порядке не привлекался, хо-
тя и фальшивомонетчики и эксисты сидели вместе с
ним». Если б они знали о его роли, кто-нибудь неиз-
бежно выдал бы его. «Способность втихомолку бить
чужими руками по цели, и в то же время оставаться
незамеченным сделала Кобу хитрым комбинатором,
не брезгующим никакими средствами и уклоняющим-
ся от публичных отчетов и ответственности».
О жизни Кобы в тюрьме мы знаем, таким образом,
больше, чем о его деятельности на воле. Но там и
здесь он оставался верен себе. Меж дискуссий с на-
родниками и бесед с грабителями он не забывал о ре-
волюционной организации. Берия сообщает, что Ко-

бе удалось из тюрьмы наладить правильные связи с
бакинским Комитетом. Это вполне возможно: где нет
изоляции политических от уголовных и политических
– друг от друга, там невозможна и изоляция от внеш-
него мира. Один из номеров нелегальной газеты был
полностью изготовлен в тюрьме. Хоть и ослабленный,
пульс революции продолжал биться. Если тюрьма не
повысила теоретических интересов Кобы, зато она не
сломила его готовности к борьбе.
20 сентября Коба был выслан на север Вологод-
ской губернии, в Сольвычегодск. Это была очень
льготная ссылка: всего на два года, не в Сибири, а в
Европейской России, не в селе, а в городке с двумя
тысячами жителей, при легкой возможности побега.
Ясно, что у жандармов не было против Кобы сколь-
ко-нибудь серьезных улик. При крайней дешевизне
жизни на этих далеких окраинах ссыльные умудря-
лись проживать на те несколько рублей в месяц, ко-
торые выдавало правительство; на экстренные нуж-
ды получалась помощь от друзей и революционного
Красного Креста. Как провел Коба девять месяцев в
Сольвычегодске, что делал, что изучал, мы не зна-
ем. Никаких документов не опубликовано: ни литера-
турных работ, ни дневников, ни писем. В местном по-
лицейском «деле об Иосифе Джугашвили», под руб-
рикой «поведение» значится: «груб, дерзок, с началь-

ством непочтителен». Если «непочтительность» бы-
ла общей чертой революционеров, то грубость была
чертой индивидуальной.
Весной 1909 г. Аллилуев, живший уже в Петербур-
ге, получил от Кобы письмо в места ссылки с прось-
бой сообщить ему свой адрес. «А в конце лета того же
года Сталин бежал из ссылки в Питер, где мы встре-
тились с ним случайно на одной из улиц Литейной ча-
сти». Случилось так, что Сталин не застал Аллилуева
ни на квартире, ни на службе и вынужден был долгое
время бродить по улицам без приюта. «Когда мы с ним
случайно на улице встретились, то он уже изнемогал
от усталости». Аллилуев устроил Кобу у сочувствую-
щего революционерам дворника одного из гвардей-
ских полков. «Здесь Сталин несколько времени спо-
койно отдыхал, повидался кое с кем из членов боль-
шевистской фракции ￿￿ Думы, а затем уже двинулся
на юг, в Баку».
Опять в Баку! Вряд ли его влек туда местный пат-
риотизм. Вернее предположить, что в Петербурге не
знали Кобы, депутаты Думы не проявили к нему ин-
тереса, никто не приглашал его оставаться и не пред-
лагал столь необходимого нелегальному содействия.
«Возвратившись в Баку, вновь энергично взялся за
дальнейшее укрепление большевистских организа-
ций… В октябре 1909 г. приезжает в Тифлис, орга-

низует и направляет борьбу большевистской органи-
зации против меньшевиков-ликвидаторов». Читатель
узнает стиль Берия. В нелегальной печати Коба пуб-
ликует несколько статей, интересных разве только в
том отношении, что они написаны будущим Стали-
ным. Ввиду отсутствия сколько-нибудь ярких фактов,
за которые можно было бы уцепиться, исключитель-
ное значение придается ныне корреспонденции, на-
писанной Кобой в декабре 1909 г. для заграничной
газеты партии. Противопоставляя активный промыш-
ленный центр, Баку, застойному Тифлису чиновников,
лавочников и ремесленников, «Письмо с Кавказа» со-
вершенно правильно объясняет социальной структу-
рой Тифлиса господство в нем меньшевиков. Даль-
ше следует полемика против неизменного лидера гру-
зинской социал-демократии Жордания, который еще
раз провозгласил необходимость «объединения сил
буржуазии и пролетариата». Рабочие должны отка-
заться от непримиримой политики, ибо, уверяет Жор-
дания, «чем слабее классовая борьба между проле-
тариатом и буржуазией, тем победоноснее буржуаз-
ная революция». Коба противопоставлял этому пря-
мо противоположное положение: «победа революции
будет тем полнее, чем больше обопрется революция
на классовую борьбу пролетариата, ведущего за со-
бой деревенскую бедноту против помещиков и либе-

ральных буржуа». Все это было вполне правильно по
существу, но не содержало ни одного нового слова: с
весны 1905 г. подобная полемика повторялась несчет-
ное число раз. Если корреспонденция была ценна для
Ленина, то не ученическим пересказом его собствен-
ных мыслей, а как живой голос из России в такой мо-
мент, когда большинство этих голосов замерло. Одна-
ко в 1937 г. «Письмо с Кавказа» объявлено «класси-
ческим образцом ленинско-сталинской тактики». «В
нашей литературе и во всем нашем преподавании, –
пишет один из панегиристов, – все еще недостаточ-
но освещена эта исключительная по глубине, богат-
ству содержания и историческому значению статья».
Не остается ничего, как пройти мимо.
«В марте – апреле 1910 г. удается, наконец, – сооб-
щает тот же историк (некий Рабичев), – создать рос-
сийскую коллегию ЦК. В состав этой коллегии входит
и Сталин. Однако эта коллегия не успела развернуть
работы: вся она была арестована». Если это верно,
то Коба, по крайне мере формально, вошел с 1910 г.
в состав ЦК. Важная веха в его биографии! Однако
это не верно. За пятнадцать лет до Рабичева ста-
рый большевик Германов (Фрумкин) рассказал следу-
ющее: «На совещании пишущего эти строки с Ноги-
ным было решено предложить ЦК утвердить следую-
щий список пятерки – русской части ЦК: Ногин, Дуб-

ровинский, Малиновский, Сталин и Милютин». Дело
шло, таким образом, не о решении ЦК, а лишь о проек-
те двух большевиков. «Сталин был нам обоим лично
известен, – продолжает Германов, – как один из луч-
ших и более активных бакинских работников. Ногин
поехал в Баку договориться с ним, но по ряду причин
Сталин не мог взять на себя обязанности члена ЦК».
В чем именно состояла помеха, Германов не говорит.
Сам Ногин писал о своей поездке в Баку два года спу-
стя: «В глубоком подполье находился Сталин (Коба),
широко известный в то время на Кавказе и принуж-
денный тщательно скрываться на Балаханских про-
мыслах». Из рассказа Ногина вытекает, что он даже
не повидался с Кобой.
Умолчание о характере причин, по которым Ста-
лин не мог войти в русскую коллегию ЦК, подсказы-
вает интересные заключения. 1910 г. был периодом
наиболее полного упадка движения и наиболее ши-
рокого разлива примиренческих тенденций. В янва-
ре состоялся в Париже пленум ЦК, где примиренцы
одержали крайне неустойчивую победу. Решено было
восстановить ЦК в России с участием ликвидаторов.
Ногин и Германов принадлежали к числу примирен-
цев-большевиков. Воссоздание «русской», т. е. дей-
ствующей нелегально в России, коллегии лежало на
Ногине. За отсутствием центральных фигур сделано

было несколько попыток привлечь провинциалов. В
их числе был и Коба, которого Ногин и Германов зна-
ли как «одного из лучших бакинских работников». Из
этого замысла, однако, ничего не вышло. Осведом-
ленный автор немецкой статьи, которую мы уже ци-
тировали выше, утверждает, что, хотя «официальные
большевистские биографы пытаются сделать небыв-
шими… экспроприацию и исключение из партии, тем
не менее сами большевики стеснялись ставить Ста-
лина на сколько-нибудь видный пост руководителя».
Можно с уверенностью предположить, что причиной
неудачи миссии Ногина послужило недавнее участие
Кобы в «боевых действиях». Парижский пленум осу-
дил экспроприаторов как лиц, руководившихся «лож-
но понятыми интересами партии». Борясь за легаль-
ность, меньшевики ни в каком случае не могли согла-
ситься на сотрудничество с заведомым руководите-
лем экспроприаций. Ногин понял это, видимо, лишь
при переговорах с руководящими меньшевиками на
Кавказе. Никакой коллегии с участием Кобы создано
не было. Отметим, что из двух примиренцев, проте-
жировавших Сталину, Германов принадлежит к числу
бесследно исчезнувших; что касается Ногина, то толь-
ко ранняя смерть (1924 г.) спасла его от участи Рыко-
ва, Томского, Германова и других ближайших его дру-
зей.

Деятельность Кобы в Баку была, несомненно, бо-
лее успешна, чем в Тифлисе, независимо от того, иг-
рал ли он первую, вторую или третью роль. Но попыт-
ки изобразить бакинскую организацию как единствен-
ную по несокрушимости крепость большевизма отно-
сятся к области мифов. В конце 1911 г. Ленин сам за-
ложил случайно основу этого мифа, причислив бакин-
скую организацию, наряду с Киевской, к числу «образ-
цовых и передовых для России 1910 и 1911 годов»,
т. е. для годов полного упадка партии и начала ее
возрождения. «Бакинская организация существовала
без перерыва в течение тяжелых годов реакции и при-
нимала во всех проявлениях рабочего движения са-
мое активное участие», – говорит одно из примечаний
к XV тому «Сочинений» Ленина. Оба эти суждения,
тесно связываемые ныне с деятельностью Кобы, ока-
зываются, по проверке, совершенно ошибочными. На
самом деле Баку, после подъема, проходил через те
же этапы упадка, что и другие промышленные пункты
страны, правда, с небольшим запозданием, но зато в
еще более тяжелых формах.
Известный нам Стопани пишет в своих воспомина-
ниях: «Партийная и профессиональная жизнь в Ба-
ку с 1910 г. совершенно замирает». Кое-какие облом-
ки профессиональных союзов еще продолжают неко-
торое время существовать, да и то с участием пре-

имущественно меньшевиков. «Наша большевистская
работа вскоре почти замирает благодаря постоянным
провалам, отсутствию работников и вообще безвре-
менью». В 1911 г., положение еще ухудшается. Ор-
джоникидзе, посетивший Баку в марте 1912 г., когда
волны прибоя уже явственно поднимались по всей
стране, писал за границу: «Вчера удалось, наконец,
собрать несколько человек рабочих… Организации,
т. е. местного центра, нет, поэтому пришлось ограни-
читься частным совещанием…» Эти два показания
достаточны. Напомним сверх того, уже цитирован-
ное свидетельство Ольминского: «Возрождение всего
медленнее шло в тех городах, где было больше все-
го увлечения эксами (для примера назову Баку и Са-
ратов)». Ошибка Ленина в оценке бакинской органи-
зации представляет обычный случай аберрации эми-
гранта, которому приходится судить издалека, на ос-
новании частичных сведений, к числу которых могли
принадлежать и чрезмерно оптимистические сообще-
ния самого Кобы.
Общая картина вырисовывается во всяком случае
с достаточной ясностью. Коба не принимал активного
участия в профессиональном движении, которое бы-
ло тогда главной ареной борьбы (Каринян, Стопани).
Он не выступал на рабочих собраниях (Верещак), а
сидел в «глубоком подполье» (Ногин). Он не мог «по

ряду причин» вступить в русскую коллегию ЦК (Гер-
манов). В Баку было «больше всего увлечения экса-
ми» (Ольминский) и индивидуальным террором (Ве-
рещак). Кобе приписывалось прямое руководство ба-
кинскими «боевыми действиями» (Верещак, Мартов и
др.). Такая деятельность несомненно требовала ухо-
да от масс в «глубокое подполье». Денежная добыча
в течение известного времени искусственно поддер-
живала существование нелегальной организации. Но
тем сильнее дала о себе знать реакция, и тем поз-
же началось возрождение. Этот вывод имеет не толь-
ко биографическое, но и теоретическое значение, ибо
помогает осветить некоторые общие законы массово-
го движения.
24 марта 1910 г. жандармский ротмистр Мартынов
сообщал, что им задержан Иосиф Джугашвили, из-
вестный под кличкой «Коба», член бакинского Коми-
тета, «самый деятельный партийный работник, заняв-
ший руководящую роль» (будем верить, что документ
не исправлен рукою Берия). В связи с этим арестом
другой жандарм докладывал по начальству: «ввиду
упорного участия» Джугашвили в революционной де-
ятельности и его «двукратного побега», он, ротмистр
Галимбатовский, «полагал бы принять высшую меру
взыскания». Не надо думать, однако, что дело шло о
расстреле: «высшая мера взыскания», в администра-

тивном порядке, означала ссылку в отдаленные ме-
ста Сибири на пять лет.
Тем временем Коба снова сидел в знакомой ему
бакинской тюрьме. Политическое положение в стране
и тюремный режим за протекшие полтора года пре-
терпели глубокие изменения. Шел 1910-й год, реак-
ция торжествовала по всей линии; не только массо-
вое движение, но и экспроприации, террор, акты ин-
дивидуального отчаяния упали до низшей точки. В
тюрьме стало строже и тише. О коллективных дис-
куссиях не было больше речи. Коба имел достаточ-
ный досуг изучать эсперанто, если только он не успел
разочароваться в языке будущего. 27 августа распо-
ряжением кавказского наместника Джугашвили вос-
прещено было в течение пяти лет проживать в Закав-
казье. Но в Петербурге остались глухи к рекоменда-
циям ротмистра Галимбатовского, который не сумел,
очевидно, представить никаких серьезных улик: Коба
снова был отправлен в Вологодскую губернию отбы-
вать незаконченный двухлетний срок ссылки. Петер-
бургские власти еще явно не придавали Иосифу Джу-
гашвили серьезного значения.

НОВЫЙ ПОДЪЕМ

Около пяти лет (1906–1911) Столыпин господство-
вал над страной. Он исчерпал ресурсы реакции до
дна. «Режим 3-го июня» успел раскрыть свою несосто-
ятельность во всех областях и, прежде всего, в обла-
сти аграрного вопроса. От комбинаций политическо-
го характера Столыпину пришлось вернуться к поли-
цейской дубине. И как бы для того, чтобы ярче обна-
ружить банкротство системы, для Столыпина нашел-
ся убийца в его собственной секретной полиции.
В 1910 г. промышленное оживление стало неоспо-
римым. Перед революционными партиями встал во-
прос: как перелом конъюнктуры отразился на полити-
ческом состоянии страны? Большинство социал-де-
мократов оставалось на схематической позиции: кри-
зис революционизирует массы, промышленный подъ-
ем успокаивает их. Пресса обоих течений, и боль-
шевиков, и меньшевиков, имела поэтому тенденцию
преуменьшать или вовсе отрицать начавшееся ожив-
ление. Исключение составляла венская газета «Прав-
да», которая при всех своих примиренческих иллюзи-
ях отстаивала ту совершенно правильную мысль, что
политические последствия оживления, как и кризиса,
отнюдь не имеют автоматического характера, а каж-

дый раз заново определяются в зависимости от пред-
шествующего хода борьбы и от обстановки в стране.
Так, после промышленного подъема, в течение кото-
рого успела развернуться стачечная борьба большого
размаха, резкий упадок конъюнктуры может, при на-
личии прочих необходимых условий, вызвать прямой
революционный подъем. Наоборот, после длитель-
ного периода революционной борьбы, закончившей-
ся поражением, промышленный кризис, разъединяя и
ослабляя пролетариат, может окончательно убить его
боевой дух. С другой стороны, промышленный подъ-
ем, наступивший после долгого периода реакции, спо-
собен возродить рабочее движение, преимуществен-
но в виде экономической борьбы, после чего новый
кризис может перевести энергию масс на политиче-
ские рельсы.
Русско-японская война и потрясения революции
помешали русскому капитализму занять место в ми-
ровом промышленном подъеме 1903–1907 годов. Тем
временем непрерывные революционные бои, пора-
жения и депрессии исчерпали силу масс. Разразив-
шийся в 1907 г. мировой промышленный кризис про-
длил затяжную депрессию в России на три новых го-
да, не только не толкнув рабочих на борьбу, но, наобо-
рот, еще более распылив и ослабив их. Под ударами
локаутов, безработицы и нужды истощенные массы

окончательно пали духом. Такова была материаль-
ная основа «успехов» столыпинской реакции. Проле-
тариат нуждался в живительной купели нового про-
мышленного подъема, чтобы обновить свои силы, по-
полнить свои ряды, снова почувствовать себя незаме-
нимым фактором производства и ввязаться в новую
борьбу.
В конце 1910 г. происходят давно уже невиданные
уличные демонстрации по поводу смерти либерала
Муромцева, бывшего председателя Первой Думы, и
Льва Толстого. Открывается новая полоса студенче-
ского движения. На поверхностный взгляд – такова
обычная аберрация исторического идеализма – мог-
ло показаться, что очагом политического оживления
является тонкий слой интеллигенции, которая силою
своего примера начинает увлекать за собою верхуш-
ку рабочих. На самом деле волна оживления шла не
сверху вниз, а снизу вверх. Благодаря промышлен-
ному подъему рабочий класс выходил постепенно из
оцепенения. Прежде, однако, чем молекулярные про-
цессы в массах успели найти открытое выражение,
они через промежуточные прослойки влили первую
волну бодрости в среду студенчества. Благодаря то-
му, что университетская молодежь гораздо легче на
подъем, оживление проявилось прежде всего в виде
студенческих волнений. Однако подготовленному на-

блюдателю было заранее ясно, что манифестации ин-
теллигенции представляют лишь симптом гораздо бо-
лее глубоких и значительных процессов в пролетари-
ате.
Действительно, кривая стачечного движения скоро
начинает подниматься вверх. Правда, число стачеч-
ников доходит в 1911 г. всего до 100 тысяч (в про-
шлом году оно не достигало и половины): медлен-
ность подъема показывает силу оцепенения, которую
надо было преодолеть. К концу года рабочие квар-
талы выглядели во всяком случае уже значительно
иначе, чем в начале его. После хороших урожаев
1909 и 1910 гг., давших толчок промышленному подъ-
ему, наступил в 1911 г. сильный неурожай, который,
не останавливая подъема, обрек голоду 20 миллио-
нов крестьян. Начавшееся брожение в деревне сно-
ва поставило аграрный вопрос в порядок дня. Боль-
шевистская конференция в январе 1912 г. с полным
правом констатирует «начало политического оживле-
ния». Резкий перелом происходит, однако, лишь вес-
ною 1912 г., после знаменитого расстрела рабочих на
Лене. В глубокой тайге, за 7000 верст от Петербур-
га, за 2000 верст от железной дороги, парии золото-
промышленности, доставлявшие ежегодно миллионы
рублей прибыли английским и русским акционерам,
потребовали восьмичасового рабочего дня, повыше-

ния зарплаты и отмены штрафов. Вызванные из Ир-
кутска солдаты стреляли по безоружной толпе. 150
убитых, 250 раненых; лишенные медицинской помо-
щи раненые умирали десятками.
При обсуждении Ленских событий в Думе министр
внутренних дел Макаров, тупой чиновник, не худший
и не лучший среди других, заявил под аплодисменты
правых депутатов: «Так было, так будет!» Эти неожи-
данные в своем бесстыдстве слова вызвали электри-
ческий разряд. Сперва с заводов Петербурга, затем
со всех концов страны стали стекаться по телефону и
телеграфу известия о резолюциях и стачках протеста.
Отклик на Ленские события можно сравнить только с
той волной негодования, которая за семь лет до того
охватила трудящиеся массы после Кровавого воскре-
сения. «Быть может, никогда еще со времени 1905 г., –
писала либеральная газета, – столичные улицы не ви-
дели такого оживления».
Сталин находился в те дни в Петербурге, меж двух
ссылок. «Ленские выстрелы разбили лед молчания, –
писал он в газете „Звезда“, с которой мы еще встре-
тимся, – и тронулась река народного движения. Тро-
нулась!.. Все, что было злого и пагубного в современ-
ном режиме, все, чем болела многострадальная Рос-
сия – все это собралось в одном факте, в событиях
на Лене. Вот почему именно Ленские выстрелы по-

служили сигналом забастовок и демонстраций». За-
бастовки охватили около 300 тысяч рабочих. Перво-
майская стачка поставила на ноги 400 тысяч. Всего в
1912 г. бастовало, по официальным данным, 725 ты-
сяч. Общая численность рабочих выросла в годы про-
мышленного подъема не менее, как на 20 процентов,
а экономическая роль пролетариата, благодаря лихо-
радочной концентрации производства, выросла неиз-
меримо больше. Оживление в рабочем классе пере-
дается во все другие слои народа. Тяжело шевелится
голодная деревня. Наблюдаются вспышки недоволь-
ства в армии и флоте. «А в России революционный
подъем, – писал Ленин Горькому в августе 1912 г., –
не иной какой-либо, а именно революционный».
Новое движение являлось не повторением про-
шлого, а его продолжением. В 1905 г. грандиозная
январская стачка сопровождалась наивной петицией
царю. В 1912 г. рабочие сразу выдвигают лозунг демо-
кратической республики. Идеи, традиции и организа-
ционные навыки 1905 г., обогащенные тяжелым опы-
том годов реакции, оплодотворяют новый революци-
онный этап. Ведущая роль с самого начала принад-
лежит рабочим. Внутри пролетарского авангарда ру-
ководство принадлежит большевикам. Этим, в сущно-
сти, предрешался характер будущей революции, хо-
тя сами большевики еще не отдавали себе в этом яс-

ного отчета. Усилив пролетариат и обеспечив за ним
огромную роль в экономической и политической жиз-
ни страны, промышленный подъем укрепил базу под
перспективой перманентной революции. Чистка ко-
нюшен старого режима не могла быть произведена
иначе, как метлой пролетарской диктатуры. Демокра-
тическая революция могла победить, лишь превра-
тившись в социалистическую и тем преодолев себя.
Такою продолжала оставаться позиция «троцкиз-
ма». Но у него была ахиллесова пята: примиренче-
ство, связанное с надеждой на революционное воз-
рождение меньшевизма. Новый подъем – «не иной
какой-либо, а именно революционный», – нанес при-
миренчеству непоправимый удар. Большевизм опи-
рался на революционный авангард пролетариата и
учил его вести за собою крестьянскую бедноту. Мень-
шевизм опирался на прослойку рабочей аристокра-
тии и тянулся к либеральной буржуазии. С того мо-
мента, как массы снова выступили на арену открытой
борьбы, о «примирении» между этими двумя фракци-
ями не могло быть и речи. Примиренцы должны были
занять новые позиции: революционеры – с большеви-
ками, оппортунисты – с меньшевиками.
На этот раз Коба остается в ссылке свыше 8 ме-
сяцев. О его жизни в Сольвычегодске, о ссыльных,
с которыми он поддерживал связи, о книгах, кото-

рые он читал, о проблемах, которыми интересовал-
ся, не известно почти ничего. Из двух его писем то-
го периода явствует, однако, что он получал загра-
ничные издания и имел возможность следить за жиз-
нью партии, вернее сказать, эмиграции, где борьба
фракций вступила в острую фазу. Плеханов с незна-
чительной группой своих сторонников снова порвал
со своими ближайшими друзьями и встал на защи-
ту нелегальной партии от ликвидаторов: это была по-
следняя вспышка радикализма у этого замечательно-
го человека, быстро клонившегося к закату. Так воз-
ник неожиданный, парадоксальный и недолговечный
блок Ленина с Плехановым. С другой стороны, про-
исходило сближение ликвидаторов (Мартов и др.),
впередовцев (Богданов, Луначарский) и примиренцев
(Троцкий). Этот второй блок, совершенно лишенный
принципиальных основ, сложился до известной сте-
пени неожиданно для самих участников. Примирен-
цы все еще стремились «примирить» большевиков с
меньшевиками, а так как большевизм, в лице Ленина,
беспощадно отталкивал самую мысль о каком-либо
соглашении с ликвидаторами, то примиренцы есте-
ственно сдвигались на позицию союза или полусою-
за с меньшевиками и впередовцами. Цементом этого
эпизодического блока, как писал Ленин Горькому, яв-
лялась «ненависть к большевистскому центру за его

беспощадную идейную борьбу». Вопрос о двух бло-
ках живо обсуждался в поредевших партийных рядах
того времени.
31 декабря 1910 г. Сталин пишет за границу, в Па-
риж: «Тов. Семен! Вчера получил от товарищей ва-
ше письмо. Прежде всего горячий привет Ленину, Ка-
меневу и др.» Это вступление не перепечатывается
больше из-за имени Каменева. Дальше следует оцен-
ка положения в партии: «По моему мнению, линия
блока (Ленин-Плеханов) единственно нормальная…
В плане блока видна рука Ленина, – он мужик ум-
ный и знает, где раки зимуют. Но это еще не зна-
чит, что всякий блок хорош. Троцковский блок (он бы
сказал – „синтезис“) – это тухлая беспринципность…
Блок Ленин-Плеханов потому и является жизненным,
что он глубоко принципиален, основан на единстве
взглядов по вопросу о путях возрождения партии. Но
именно потому, что это блок, а не слияние, именно
потому большевикам нужна своя фракция». Все это
вполне отвечало взглядам Ленина, являясь, по су-
ществу, простой перифразой его статей, и составля-
ло как бы принципиальную саморекомендацию. Про-
возгласив далее, как бы мимоходом, что «главное»
– все же не заграница, а практическая работа в Рос-
сии, Сталин сейчас же спешит пояснить, что прак-
тическая работа означает «применение принципов».

Укрепив свою позицию повторением слова принцип,
Коба подходит ближе к сути дела. «По-моему, – пишет
он, – для нас очередной задачей, не терпящей отла-
гательства, является организация центральной (рус-
ской) группы, объединяющей нелегальную, полуле-
гальную и легальную работу… Такая группа нужна,
как воздух, как хлеб». В самом плане нет ничего но-
вого. Попытки воссоздать русское ядро ЦК делались
Лениным со времени Лондонского съезда не раз, но
распад партии обрекал их до сих пор на неудачу Ко-
ба предлагает созвать совещание работников партии.
«Очень может быть, что это совещание и даст подхо-
дящих людей для вышеназванной центральной груп-
пы». Обнаружив свое стремление передвинуть центр
тяжести из-за границы в Россию, Коба опять торо-
пится потушить возможные опасения Ленина: «…дей-
ствовать придется неуклонно и беспощадно, не бо-
ясь нареканий со стороны ликвидаторов, троцкистов,
впередовцев…» С рассчитанной откровенностью он
пишет о проектируемой им центральной группе: «…
назовите ее, как хотите – „русской частью ЦК“ или
„вспомогательной группой при ЦК“ – это безразлич-
но». Мнимое безразличие должно прикрыть личную
амбицию Кобы. «Теперь о себе. Мне остается шесть
месяцев. По окончании срока я весь к услугам. Если
нужда в работниках в самом деле острая, то я мо-

гу сняться немедленно». Цель письма ясна: Коба вы-
ставляет свою кандидатуру. Он хочет стать, наконец,
членом ЦК.
Амбиция Кобы, сама по себе нимало, разумеется,
не предосудительная, освещается неожиданным све-
том в другом его письме, адресованном московским
большевикам. «Пишет вам кавказец Coco, – так начи-
нается письмо, – помните в 4-м г. (1904), в Тифлисе
и Баку. Прежде всего, мой горячий привет Ольге, вам,
Германову. Обо всех вас рассказал мне И. М. Голубев,
с которым я и коротаю мои дни в ссылке. Германов
знает меня как к…б…а (он поймет)». Любопытно, что
и теперь, в 1911 г., Коба вынужден напоминать о себе
старым членам партии при помощи случайных и кос-
венных признаков: его все еще не знают и легко могут
забыть. «Кончаю (ссылку) в июле этого года, продол-
жает он, – Ильич и K° зазывают в один из двух цен-
тров, не дожидаясь окончания срока. Мне хотелось
бы отбыть срок (легальному больше размаха)… Но
если нужда острая (жду от них ответа), то, конечно,
снимусь… А у нас здесь душно без дела, буквально
задыхаюсь».
С точки зрения элементарной осторожности, эта
часть письма кажется поразительной. Ссыльный,
письма которого всегда рискуют попасть в руки поли-
ции, без всякой видимой практической нужды сооб-

щает по почте малознакомым членам партии о сво-
ей конспиративной переписке с Лениным, о том, что
его убеждают бежать из ссылки и что в случае нуж-
ды он, «конечно, снимется». Как увидим, письмо дей-
ствительно попало в руки жандармов, которые без
труда раскрыли и отправителя и всех упомянутых им
лиц. Одно объяснение неосторожности напрашива-
ется само собой: нетерпеливое тщеславие! «Кавка-
зец Coco», которого, может быть, недостаточно отме-
тили в 1904 г., не удерживается от искушения сооб-
щить московским большевикам, что он включен ны-
не самим Лениным в число центральных работников
партии. Однако мотив тщеславия играет только при-
входящую роль. Ключ к загадочному письму заклю-
чается в его последней части. «О заграничной „бу-
ре в стакане“, конечно, слышали: блоки Ленина-Пле-
ханова, с одной стороны, и Троцкого-Мартова-Богда-
нова – с другой. Отношение рабочих к первому бло-
ку, насколько я знаю, благоприятное. Но вообще на
заграницу рабочие начинают смотреть пренебрежи-
тельно: „пусть, мол, лезут на стену, сколько их душе
угодно; а по-нашему, кому дороги интересы движения,
тот работай, остальное же приложится“. Это, по-мое-
му, к лучшему». Поразительные строки! Борьбу Лени-
на против ликвидаторства и примиренчества Сталин
считал «бурей в стакане». «На заграницу (включая и

генеральный штаб большевизма) рабочие начинают
смотреть пренебрежительно» – и Сталин вместе с ни-
ми. «Кому дороги интересы движения, тот работай,
остальное же приложится». Интересы движения ока-
зываются независимы от теоретической борьбы, ко-
торая вырабатывает программу движения.
Между двумя документами, как ни трудно этому
поверить, всего 24 дня расстояния! В письме, пред-
назначенном для Ленина, заграничным межевани-
ям и группировкам придается решающее значение
для практической работы в России. Сама эта рабо-
та скромно характеризуется как «применение» выра-
ботанных в эмиграции «принципов». В письме, адре-
сованном русским практикам, заграничная борьба в
целом составляет лишь предмет глумления. Если в
первом письме Ленин именуется «умным мужиком»,
который знает, «где раки зимуют» (русская поговор-
ка выражает, кстати, совсем не то, что Сталин хочет
сказать), то во втором письме Ленин выглядит попро-
сту лезущим на стену маньяком-эмигрантом. «Логи-
ка вещей строго принципиальна по своей природе».
Но борьба за эту логику оказывается «бурей в стака-
не». Если рабочие в России «на заграницу», включая
и борьбу Ленина за «принцип», «начинают смотреть
пренебрежительно», то «это, по-моему, к лучшему».
Сталин явно льстит настроениям теоретического без-

различия и чувству мнимого превосходства близору-
ких практиков.
Полтора года спустя, когда под влиянием начинав-
шегося прибоя борьба в эмиграции стала еще острее,
сентиментальный полубольшевик Горький плакался в
письме к Ленину на заграничную «склоку» – бурю в
стакане воды. "О склоке у социал-демократов, – суро-
во отвечал ему Ленин, – любят кричать буржуа, либе-
ралы, эсеры, которые к больным вопросам относят-
ся несерьезно, плетутся за другими, дипломатнича-
ют, пробавляются эклектизмом…" «Дело тех, кто по-
нял идейные корни „склоки“, – настаивает он в бли-
жайшем письме, – помогать массе разыскивать корни,
а не оправдывать массу за то, что она рассматрива-
ет споры, как личное генеральское дело». «В России
сейчас, – не унимается со своей стороны. Горький, –
среди рабочих есть много хорошей… молодежи, но
она так яростно настроена против заграницы». Ленин
отвечает: «Это фактически верно, но это не резуль-
тат вины „лидеров“… Надо разорванное связывать,
а лидеров ругать дешево, популярно, но малополез-
но». Кажется, будто в своих сдержанных возражени-
ях Горькому Ленин негодующе полемизирует со Ста-
линым.
Внимательное сопоставление двух писем, которые,
по мысли автора, никогда не должны были встре-

титься, чрезвычайно ценно для понимания характера
Сталина и его приемов. Его подлинное отношение к
«принципам» гораздо правдивее выражено во втором
письме: «работай, остальное же приложится». Тако-
вы были, по сути дела, взгляды многих не мудрствую-
щих лукаво примиренцев. Грубо пренебрежительные
выражения по отношению к «загранице» Сталин вы-
бирает не только потому, что грубость ему свойствен-
на вообще, но главным образом потому, что рассчи-
тывает на сочувствие «практиков», особенно Герма-
нова. Об их настроениях он хорошо знает от Голубе-
ва, недавно высланного из Москвы. Работа в России
шла плохо, подпольная организация достигла низшей
точки упадка, и практики весьма склонны были сры-
вать сердце на эмигрантах, которые поднимают шум
из-за пустяков.
Чтоб понять практическую цель, скрывавшуюся за
двойственностью Сталина, надо вспомнить, что Гер-
манов, который несколько месяцев тому назад выдви-
гал кандидатуру Кобы в ЦК, был тесно связан с дру-
гими примиренцами, влиятельными на верхах партии.
Коба считает целесообразным показать этой группе
свою солидарность с ней. Но он отдает себе слишком
ясный отчет в могуществе ленинского влияния и на-
чинает поэтому с заявления своей верности «принци-
пам». В письме в Париж – подлаживание под непри-

миримость Ленина, которого Сталин боялся; в письме
к москвичам – натравливание на Ленина, который зря
«лезет на стену». Первое письмо является грубова-
тым пересказом статей Ленина против примиренцев.
Второе – повторяет аргументы примиренцев против
Ленина. И все это на протяжении 24 дней!
Правда, письмо «товарищу Семену» заключает в
себе осторожную фразу: заграница – «не все и не
главное даже. Главное – организация работы в Рос-
сии». С другой стороны, в письме к москвичам имеет-
ся как бы случайно оброненное замечание: отноше-
ние рабочих к блоку Ленина-Плеханова, " насколько я
знаю , благоприятное". Но то, что в одном письме яв-
ляется второстепенной поправкой, служит исходным
пунктом для развития прямо противоположного хода
мыслей в другом письме. Незаметные оговорки, почти
reservations mentales, как бы имеют задачей смягчить
противоречие между обоими письмами. На самом де-
ле они лишь выдают нечистую совесть автора.
Техника интриги, как она ни примитивна, достаточ-
на для намеченной цели. Коба преднамеренно не пи-
шет непосредственно Ленину, предпочитая адресо-
ваться к «Семену»: это позволяет ему говорить о Ле-
нине в тоне фамильярного восхищения и в то же вре-
мя не обязывает его к углублению в суть вопроса.
Действительные побуждения Кобы не остались, на-

до думать, для Ленина секретом. Но он подходил к
делу как политик. Профессиональный революционер,
который успел в прошлом показать силу воли и ре-
шительность, хочет теперь подняться в аппарате пар-
тии. Ленин отметил себе это. С другой стороны, и Гер-
манов запомнил, что в лице Кобы примиренцы будут
иметь союзника. Цель была таким образом достигну-
та, по крайней мере, на данном этапе. А там видно
будет! У Кобы много данных, чтоб стать выдающим-
ся членом ЦК. Его амбиция вполне законна. Но пора-
зительны пути, какими молодой революционер идет
к цели: пути двойственности, фальши и идейного ци-
низма!
В условиях подпольной работы компрометирую-
щие письма уничтожаются, личные связи с заграни-
цей редки: Коба не опасается, что два его письма мо-
гут быть сопоставлены. Если эти неоценимые чело-
веческие документы оказались спасены для будуще-
го, то заслуга принадлежит полностью перлюстрато-
рам царской почты. 23 декабря 1925 г., когда тота-
литарный режим был еще очень далек от нынешне-
го автоматизма, тифлисская газета «Заря Востока»
опубликовала по неосторожности извлеченную из по-
лицейских архивов копию письма Кобы москвичам.
Нетрудно себе представить, какую головомойку по-
лучила злополучная редакция! Письмо впоследствии

никогда не перепечатывалось, и ни один из офици-
альных биографов никогда не ссылался на него.
Несмотря на острую нужду в работниках, Коба не
«снялся немедленно», т. е. не бежал, а отбыл на этот
раз свой срок до конца. Газеты приносили сведения
о студенческих сходках и уличных демонстрациях. На
Невском проспекте собралось не менее 10000 че-
ловек. К студентам начали присоединяться рабочие.
«Не начало ли поворота?» – спрашивал Ленин в ста-
тье за несколько недель до получения письма Кобы
из ссылки. В первые месяцы 1911 г. оживление при-
нимает уже несомненный характер. Коба, который со-
вершил до этого три побега, сейчас спокойно ожида-
ет конца своей ссылки. Период нового весеннего про-
буждения оставляет его как бы безразличным. Можно
подумать, что он пугается нового прибоя, вспоминая
опыт 1905 г.
Все биографы, без исключения, говорят о новом
побеге Кобы. На самом деле в побеге не было на-
добности: срок ссылки кончался в июле 1911 г. Мос-
ковское охранное отделение, упоминая мимоходом
об Иосифе Джугашвили, характеризует его на этот
раз как «отбывшего срок административной ссылки в
городе Сольвычегодске». Тем временем состоявше-
еся за границей совещание большевистских членов
ЦК назначило для подготовки партийной конферен-

ции особую Комиссию, в состав которой, видимо, на-
мечен был, наряду с четырьмя другими, и Коба. По-
сле ссылки он направляется в Баку и Тифлис, чтоб
встряхнуть местных большевиков и привлечь их к уча-
стию в конференции. Оформленных организаций на
Кавказе не было, приходилось строить почти на чи-
стом месте. Тифлисские большевики одобрили напи-
санное Кобой воззвание о необходимости революци-
онно партии. «К сожалению, передовым рабочим в
нашем кровном деле укрепления нашей родной со-
циал-демократической партии, помимо политических
рогаток, провокаторов и прочей сволочи, приходит-
ся наталкиваться на новое препятствие в наших же
рядах, а именно на людей с буржуазной психологи-
ей». Речь идет о ликвидаторах. Воззвание заканчива-
ется одним из обычных для нашего автора образов:
«Мрачные кровавые тучи черной реакции, нависшие
над страной, начинают рассеиваться, начинают сме-
няться грозовыми облаками народного гнева и возму-
щения. Черный фон нашей жизни прорезывают мол-
нии, и вдали уже вспыхивают зарницы, приближается
буря». Воззвание имело целью возвестить о возник-
новении тифлисской группы и тем обеспечить немно-
гочисленным местным большевикам участие в пред-
стоящей конференции.
Вологодскую губернию Коба покинул легально.

Прибыл ли он легально с Кавказа в Петербург, оста-
ется под вопросом: бывшим ссыльным обычно запре-
щалось в течение известного срока проживание в цен-
трах страны. Но, с разрешения или без разрешения,
провинциал вступает, наконец, на территорию столи-
цы. Партия еще только выходит из оцепенения. Луч-
шие силы в тюрьмах, ссылке или эмиграции. Имен-
но поэтому Коба и понадобился в Петербурге. Его
первое появление на столичной арене имеет, однако,
эпизодический характер. Между окончанием ссылки и
новым арестом проходит всего два месяца, из кото-
рых три-четыре недели должна была отнять поездка
на Кавказ. Мы ничего не знаем о том, как Коба осва-
ивался с незнакомой обстановкой и как приступал к
работе в новой среде.
Единственным памятником этого периода являет-
ся посланная Кобой за границу коротенькая корре-
спонденция, описывающая тайное собрание 46 соци-
ал-демократов Выборгского района. Главная мысль
доклада, сделанного видным ликвидатором, заклю-
чалась в том, что «никаких организаций в партий-
ном смысле не нужно», так как для работы на от-
крытой арене достаточно «инициативных групп», ко-
торые занимались бы устройством публичных докла-
дов и легальных собраний по вопросам государствен-
ного страхования, муниципальной политики и пр. Лик-

видаторский план приспособления к лжеконституци-
онной монархии встретил, по словам корреспонден-
ции, дружный отпор со стороны рабочих, в том чис-
ле и меньшевиков. Под конец собрания все, кроме
докладчика, голосовали за нелегальную революцион-
ную партию. Ленин и Зиновьев снабдили письмо из
Петербурга примечанием от редакции: «Корреспон-
денция тов. К. заслуживает величайшего внимания
всех, кто дорожит партией… Лучшее опровержение
взглядов и надежд наших примирителей и соглашате-
лей трудно себе представить. Исключителен ли слу-
чай, описанный тов. К.? Нет, это типичный случай».
Однако лишь очень редко «партия получает такие точ-
ные сообщения, за которые мы должны быть благо-
дарны тов. К.». По поводу этого газетного эпизода Со-
ветская энциклопедия пишет: «Письма и статьи Ста-
лина говорят о непоколебимом единстве борьбы и ли-
нии, какое существовало между Лениным и его гени-
альным соратником». Чтоб получить эту оценку, при-
шлось выпустить одно за другим несколько изданий
энциклопедии, истребив по пути немалое число ее ре-
дакторов.
Аллилуев рассказывает, как, приближаясь в один из
первых дней сентября к дому, заметил у ворот шпи-
ков, а у себя на квартире застал Сталина и еще одного
грузина-большевика. Сообщение Аллилуева о «хво-

стах» Сталин встретил не очень учтивой репликой:
«Черт знает что такое, товарищи превращаются в пуг-
ливых мещан и обывателей!» Шпики оказались, од-
нако, реальностью: 9 сентября Коба был арестован
и уже 22 декабря прибыл на место высылки, на этот
раз в губернский город Вологду, т. е. в более благопри-
ятные условия, чем раньше. Возможно, что высылка
явилась простой карой за незаконное пребывание в
Петербурге.
Заграничный центр большевиков продолжал на-
правлять в Россию эмиссаров для подготовки конфе-
ренции. Связь между местными социал-демократи-
ческими группами устанавливалась медленно и ча-
сто обрывалась. Провокация свирепствовала, аресты
имели опустошительный характер. Однако то сочув-
ствие, которое встретила идея конференции среди
передовых рабочих, сразу показало, по словам Оль-
минского, что «рабочие только терпели ликвидатор-
ство, но внутренне были далеки от него». Эмиссарам
удалось, несмотря на крайне тяжелые условия, свя-
заться с целым рядом местных нелегальных групп.
«Точно пронеслась струя свежего воздуха», – пишет
тот же Ольминский.
На конференции, собравшейся 5 января 1912 г. в
Праге, присутствовало 15 делегатов от двух десят-
ков подпольных организаций, в большинстве своем

очень слабых. Из докладов делегатов с мест вырисо-
вывалась достаточно ясная картина состояния пар-
тии: немногочисленные местные организации состо-
яли почти только из большевиков, с большим про-
центом провокаторов, которые выдавали организа-
цию, как только она начинала поднимать голову. Осо-
бенно печально представлялось положение на Кавка-
зе. «Никакой организации в Чиатурах нет, – доклады-
вал Орджоникидзе об единственном промышленном
пункте в Грузии. – В Батуме также никакой организа-
ции нет». В Тифлисе «та же картина. За последние
несколько лет ни одного листка, никакой нелегальной
работы…» Несмотря на столь явную слабость мест-
ных групп, конференция отражала новое дуновение
оптимизма. Массы сдвинулись, партия чувствовала
попутный ветер в своих парусах.
Вынесенные в Праге решения надолго опреде-
лили маршрут партии. В первую голову конферен-
ция признала необходимым «создание нелегальных
социал-демократических ячеек, окруженных возмож-
но более разветвленной сетью всякого рода легаль-
ных рабочих обществ». Неурожай, вызвавший го-
лод 20 миллионов крестьян, лишний раз подтвер-
дил, по словам конференции, «невозможность обес-
печить сколько-нибудь нормальное буржуазное раз-
витие России при направлении ее политики… клас-

сом крепостников-помещиков». «Задача завоевания
власти пролетариатом, ведущим за собой крестьян-
ство, остается по-прежнему задачей демократиче-
ского переворота в России». Конференция объявила
фракцию ликвидаторов стоящей вне партии и при-
звала всех социал-демократов «без различия течений
и оттенков» вести борьбу с ликвидаторством во имя
восстановления нелегальной партии. Доведя, таким
образом, до конца разрыв с меньшевиками, Праж-
ская конференция открыла эру самостоятельного су-
ществования большевистской партии со своим соб-
ственным Центральным Комитетом.
Новейшая «История» партии, изданная под редак-
цией Сталина в 1938 г., гласит: «В состав этого ЦК во-
шли Ленин, Сталин, Орджоникидзе, Свердлов, Голо-
щекин и другие. Сталин и Свердлов были избраны в
ЦК заочно, так как они находились в ссылке». Меж-
ду тем в официальном сборнике документов партии
(1926 г.) читаем: «Конференция выбрала новый Цен-
тральный Комитет, в который вошли Ленин, Зиновьев,
Орджоникидзе, Спандарьян, Виктор (Ордынский), Ма-
линовский и Голощекин». «История» не включает в
ЦК, с одной стороны, Зиновьева, с другой – провока-
тора Малиновского; зато включает Сталина, которого
нет в старом списке. Разъяснение этой загадки спо-
собно бросить свет и на тогдашнее положение Стали-

на в партии и на методы нынешней московской исто-
риографии. На самом деле Сталин не был выбран на
конференции, а был включен в ЦК вскоре после кон-
ференции путем так называемой кооптации. Об этом
совершенно точно говорит цитированный выше офи-
циальный источник: «…затем были кооптированы в
ЦК тов. Коба (Джугашвили-Сталин) и Владимир (Бе-
лостоцкий, бывший рабочий Путиловского завода)».
Также и по материалам Московского охранного от-
деления Джугашвили был включен в ЦК после кон-
ференции «на основании предоставленного цекистам
права кооптирования». Тождественную информацию
дают все без исключения советские справочники, кон-
чая 1929 годом, когда была опубликована инструкция
Сталина, совершившая переворот в исторической на-
уке. В юбилейном издании 1937 г., посвященном кон-
ференции, мы уже читаем: «Сталин не мог принять
участия в работах Пражской конференции, так как в
это время находился в ссылке в Сольвычегодске. Ле-
нин и партия уже тогда хорошо знали Сталина как
крупнейшего руководителя… Поэтому, по предложе-
нию Ленина, делегаты конференции избрали Стали-
на в ЦК заочно».
Вопрос о том, был ли Коба выбран на конференции
или кооптирован позже Центральным Комитетом, мо-
жет показаться второстепенным. На самом деле это

не так. Сталин хотел попасть в ЦК. Ленин находил
нужным провести его в ЦК. Выбор возможных кан-
дидатов был настолько узок, что в состав ЦК попа-
ли некоторые совершенно второстепенные фигуры.
Между тем Коба не был выбран. Почему? Ленин от-
нюдь не был диктатором партии. Да революционная
партия и не потерпела бы над собой диктатуры! По-
сле предварительных переговоров с делегатами Ле-
нин счел, видимо, более разумным не выдвигать кан-
дидатуру Кобы. «Когда Ленин в 1912 г. ввел Стали-
на в состав Центрального Комитета партии, – пишет
Дмитриевский, – это было встречено с возмущени-
ем. Открыто никто не возражал. Но меж собой него-
довали». Информация бывшего дипломата, не заслу-
живающая, по общему правилу, доверия, представ-
ляет тем не менее интерес как отголосок бюрокра-
тических воспоминаний и сплетен. Ленин, несомнен-
но, наткнулся на серьезное сопротивление. Оставал-
ся путь: переждать, когда конференция закончится, и
апеллировать к тесному руководящему кружку, кото-
рый либо полагался на рекомендацию Ленина, либо
разделял его оценку кандидата. Так Сталин вошел в
первый раз в ЦК через заднюю дверь.
Рассказ о внутренней организации ЦК претерпел
такие же метаморфозы. «ЦК… по предложению Ле-
нина образовал бюро ЦК во главе с товарищем Ста-

линым для руководства партийной работой в России.
В русское бюро вошли, кроме Сталина, Свердлов,
Спандарьян, Орджоникидзе, Калинин». Так повеству-
ет Берия, который во время нашей работы над этой
главой оказался назначен начальником тайной поли-
ции Сталина: научные заслуги не остались без при-
знания. Тщетно искали бы мы, однако, в документах
опоры для той версии, которую повторяет и новейшая
«История». Надо сказать прежде всего, что никто ни-
когда не ставился «во главе» партийных учреждений:
такого метода выборов не существовало вообще. Со-
гласно старому официальному справочнику, ЦК вы-
брал «бюро в составе: Орджоникидзе, Спандарьян,
Сталин и Голощекин». Тот же список дан и в примеча-
нии к «Сочинениям» Ленина. В бумагах Московского
охранного отделения в качестве членов Русского бю-
ро ЦК названы, под кличками, первые три: «Тимофей,
Серго и Коба». Не лишено интереса, что Сталин во
всех старых списках занимает неизменно последнее
или предпоследнее место, чего не могло бы быть, ко-
нечно, если бы он был поставлен «во главе». Голоще-
кин, изгнанный во время одной из последних чисток из
аппарата, оказался вытеснен и из бюро 1912 г.; его ме-
сто занял благополучный Калинин. История есть по-
корная глина в руках горшечника.
24 февраля Орджоникидзе сообщает Ленину, что

посетил в Вологде Ивановича (Сталина): «Оконча-
тельно с ним столковались. Он остался доволен ис-
ходом дела». Речь идет о решениях Пражской конфе-
ренции. Коба узнал, что он кооптирован, наконец, в
только что созданный «центр». Уже 28 февраля он со-
вершает побег из ссылки в своем новом звании члена
Центрального Комитета. После короткого посещения
Баку он направляется в Петербург. Два месяца тому
назад ему исполнилось 32 года.
Переход Кобы с провинциальной арены на обще-
государственную совпадает с моментом нового подъ-
ема рабочего движения и сравнительно широкого раз-
вития рабочей печати. Под напором подземных сил
царские власти потеряли прежнюю уверенность. Ру-
ка цензора ослабела. Легальные возможности расши-
рились. Большевизм прорвался на открытую арену
сперва с еженедельной, затем с ежедневной газетой.
Возможности воздействия на рабочих сразу возрос-
ли. Партия продолжала оставаться в подполье, но ре-
дакции ее газет стали на время легальными штаба-
ми революции. Имя петербургской «Правды» окраси-
ло целый период рабочего движения, когда больше-
виков стали называть «правдистами». За два с по-
ловиной года существования газеты правительство
восемь раз закрывало ее, но она каждый раз сно-

ва возрождалась под каким-либо сходным названи-
ем. В самых острых вопросах «Правда» вынуждена
была нередко ограничиваться полусловами и намека-
ми. Но подпольные агитаторы и воззвания досказы-
вали за нее то, чего она не могла сказать открыто.
Передовые рабочие научились к тому же читать меж-
ду строк. Тираж в 40000 экземпляров может показать-
ся очень скромным на западно-европейский или аме-
риканский масштаб. Но при напряженной политиче-
ской акустике царской России большевистская газе-
та через своих непосредственных подписчиков и чи-
тателей находила отклик среди сотен тысяч. Так во-
круг «Правды» объединилось молодое революцион-
ное поколение под руководством ветеранов, устояв-
ших в годы реакции. «Правда» 1912 г. – это закладка
фундамента для победы большевизма в 1917 г.", – пи-
сал впоследствии Сталин, намекая на свое участие в
этой работе.
Ленин, до которого не дошла еще весть о побеге
Сталина, жаловался 15 марта: «От Ивановича ниче-
го. – Что он? Где он? Как он?.. Мало людей. Нет под-
ходящих людей даже в столице». В том же письме Ле-
нин писал, что в Петербурге «дьявольски» нужен ле-
гальный человек, «ибо там дела плохи. Война беше-
ная и трудная. У нас ни информаций, ни руководства,
ни надзора за газетой». «Война бешеная и трудная»

шла у Ленина с редакцией «Звезды», которая не хо-
тела вести войны с ликвидаторами. «С „Живым де-
лом“ (журналом ликвидаторов) воюйте живее – тогда
победа обеспечена. Иначе беда. Не бойтесь полеми-
ки…» – настаивал Ленин снова в марте 1912 г. Таков
лейтмотив всех его писем того времени.
«Что он? Где он? Как он?» – можем мы повто-
рить вслед за Лениным. Действительную роль Ста-
лина, как всегда закулисную, определить нелегко: ну-
жен тщательный анализ фактов и документов. Его
полномочия как члена ЦК в Петербурге, т. е. одного
из официальных руководителей партии, распростра-
нялись, конечно, и на легальную печать. Однако это
обстоятельство предано было полному забвению до
инструкции «историкам». Коллективная память имеет
свои законы, которые не всегда совпадают с уставом
партии. «Звезда» была основана в декабре 1910 г., ко-
гда обнаружились первые признаки оживления. «Са-
мое близкое участие в подготовке издания и в редак-
ционной работе из-за границы, – гласит официальная
справка, – принимали Ленин, Зиновьев и Каменев».
Из главных сотрудников в России редакция «Сочине-
ний» Ленина называет 11 человек, забывая включить
в их число Сталина. Между тем он был несомненным
и, по своему положению, влиятельным сотрудником
газеты. Ту же самую забывчивость – теперь сказали

бы: саботаж памяти – мы встречаем во всех старых
мемуарах и справочниках. Даже в специальном номе-
ре, который «Правда» посвятила в 1927 г. своему соб-
ственному 15-тилетнему юбилею, ни в одной из ста-
тей, начиная с передовой, имя Сталина не упомина-
ется. Когда изучаешь старые издания, отказываешься
подчас верить собственным глазам!
Исключением, до некоторой степени, являются
ценные воспоминания Ольминского, ближайшего со-
трудника «Звезды» и «Правды», который роль Ста-
лина характеризует в следующих словах: «Сталин и
Свердлов появились в Петербурге в разное время
после побега из ссылки… Пребывание обоих в Пе-
тербурге (до нового ареста) было коротко, но успева-
ло существенно отразиться на работе газеты, фрак-
ции и пр.». Это сухое указание, сделанное, к тому
же не в основном тексте, а в подстрочном примеча-
нии, вернее всего, пожалуй, характеризует положе-
ние. Сталин появлялся в Петербурге на короткое вре-
мя, производил нажим на организацию, на думскую
фракцию, на газету и снова исчезал. Его появления
были слишком эпизодическими, его влияние – слиш-
ком аппаратным, его идеи и статьи – слишком орди-
нарными, чтобы врезаться в память. Когда люди пи-
шут мемуары не по принуждению, они вспоминают не
официальные функции чиновников, а живую деятель-

ность живых людей, яркие факты, отчетливые фор-
мулы, оригинальные предложения. Ничем подобным
Сталин себя не проявлял. Немудрено, если никому не
запомнилась серая копия рядом с ярким оригиналом.
Правда, Сталин не только пересказывал Ленина. Свя-
занный поддержкой примиренцев, он продолжал раз-
вивать одновременно две линии, уже знакомые нам
по его письмам из Сольвычегодска: с Лениным – про-
тив ликвидаторов, с примиренцами – против Ленина.
Первая линия имела открытый характер, вторая – за-
маскированный. Но та борьба, которую Сталин вел
против заграничного центра, тоже не вдохновляла ме-
муаристов, хотя и по другой причине: все они, актив-
но или пассивно, участвовали в примиренческом «за-
говоре» против Ленина и потому предпочитали впо-
следствии отворачиваться от этой страницы партий-
ного прошлого. Только в 1929 г. официальное положе-
ние Сталина как представителя ЦК положено было в
основу нового истолкования исторического периода,
предшествовавшего войне.
Сталин не мог наложить личной печати на газету
уже по тому одному, что не был, по природе, журнали-
стом. С апреля 1912 г. по февраль 1913 г. он, по под-
счету одного из его близких сотрудников, поместил в
большевистской печати «не менее двух десятков ста-
тей», что составляет в среднем около двух статей в

месяц. И это в горячее время, когда жизнь каждый
день выдвигала новые вопросы! Правда, за этот год
Сталин около шести месяцев провел в ссылке. Но со-
трудничать в «Правде» из Сольвычегодска или Волог-
ды было гораздо легче, чем из Кракова, откуда Ле-
нин и Зиновьев каждый день посылали статьи и пись-
ма. Медлительность и чрезмерная осмотрительность
натуры, отсутствие литературной находчивости, на-
конец, изрядная ориентальная леность делали перо
Сталина малопроизводительным. Статьи его, более
уверенные по тону, чем в годы первой революции,
носят на себе по-прежнему неизгладимую печать по-
средственности.
«Вслед за экономическими выступлениями рабо-
чих, – пишет он 15 апреля в „Звезде“, – политические
их выступления. Вслед за стачками за заработную
плату – протесты, митинги, политические забастовки
по поводу Ленских расстрелов… Нет сомнения, что
подземные силы освободительного движения зарабо-
тали. Привет вам, первые ласточки!» Образ «ласточ-
ки» как символа «подземных сил» типичен для стиля
нашего автора. Но в конце концов ясно, что он хочет
сказать. Делая «выводы» из так называемых «Лен-
ских дней», Сталин анализирует, как всегда схемати-
чески, без живых красок, поведение правительства и
политических партий, обличает «крокодиловы слезы»

буржуазии по поводу расстрелов рабочих и заканчи-
вает предостережением: «теперь, когда первая волна
подъема проходит, темные силы, спрятавшиеся бы-
ло за ширмами крокодиловых слез, начинают снова
появляться». Несмотря на неожиданность такого об-
раза, как «ширмы крокодиловых слез», который вы-
ступает особенно причудливо на сером фоне текста,
статья, в общем, говорит приблизительно то, что сле-
довало сказать и что сказали бы десятки других. Но
именно «приблизительность» изложения, – не толь-
ко стиля, но и самого анализа, – делает чтение лите-
ратурных работ Сталина столь же невыносимым, как
фальшивую музыку для чуткого слуха.
«…Именно сегодня в день Первого мая, – пишет он
в нелегальном воззвании, – когда природа просыпа-
ется от зимней спячки, леса и горы покрываются зе-
ленью, поля и луга украшаются цветами, солнце на-
чинает теплее согревать, в воздухе чувствуется ра-
дость обновления, а природа предается пляске и ли-
кованию, – они решили именно сегодня заявить миру,
что рабочие несут человечеству весну и освобожде-
ние от оков капитализма… Все шире разливается оке-
ан рабочего движения… Высокими волнами вздыма-
ется море пролетарского гнева… И уверенные в сво-
ей победе, спокойные и сильные, гордо шествуют они
по пути к обетованной земле, по пути к светлому со-

циализму». Петербургская революция говорит здесь
словами тифлисской гомилетики.
Стачечная волна нарастала, множились связи с ра-
бочими. Еженедельник перестал отвечать потребно-
стям движения. «Звезда» открыла сборы на ежеднев-
ную газету. «В конце зимы 1912 г., – пишет бывший
депутат Полетаев, – в Петербурге появился Сталин,
бежавший из ссылки. Дело с налаживанием рабо-
чей газеты пошло быстрее». В статье "К десятилетию
«Правды» (1922 г.) сам Сталин рассказал: «Это бы-
ло в середине апреля 1912 г., вечером, на квартире
у Полетаева, где двое депутатов Думы (Покровский
и Полетаев), двое литераторов (Ольминский и Бату-
рин) и я, член ЦК… сговорились о платформе „Прав-
ды“ и составили первый номер газеты». Ответствен-
ность Сталина за платформу «Правды» устанавлива-
ется здесь им самим. Суть этой платформы можно ре-
зюмировать словами «работай, остальное приложит-
ся». Сам Сталин был, правда, арестован уже 22 ап-
реля, в день выхода первого номера «Правды». Но в
течение почти трех месяцев «Правда» упорно держа-
лась платформы, выработанной при его участии. Са-
мое слово «ликвидатор» было изгнано из словаря га-
зеты. «С ликвидаторством необходима была непри-
миримая борьба, – пишет Крупская. – Вот почему Вла-

димира Ильича так волновало, что „Правда“ внача-
ле упорно вычеркивала из его статей полемику с лик-
видаторами. Он писал в „Правду“ сердитые письма».
Часть их, видимо, небольшая, успела увидеть свет.
«Иногда, хоть и редко это было, – жалуется она да-
лее, – пропадали без вести и статьи Ильича. Ино-
гда статьи его задерживались, не помещались сразу.
Ильич тогда нервничал, писал в „Правду“ сердитые
письма, но помогало мало».
Борьба с редакцией «Правды» составляла прямое
продолжение борьбы с редакцией «Звезды». «От ра-
бочих нельзя, вредно, губительно, смешно скрывать
разногласия», – пишет Ленин 11 июля 1912 г. Через
несколько дней он требует у секретаря редакции Мо-
лотова, нынешнего председателя Совнаркома, объ-
яснения, почему газета «упорно, систематически вы-
черкивает и из моих статей и из статей других коллег
упоминания о ликвидаторах?» Тем временем прибли-
жаются выборы в Четвертую Думу. Ленин предупре-
ждает: «Выборы по рабочей курии в Петербурге несо-
мненно будут сопровождаться борьбой по всей линии
с ликвидаторами. Это будет самый живой вопрос для
передовиков-рабочих. А их газета будет молчать, из-
бегать слова ликвидатор… Отмахиваться от этих во-
просов, значит совершать самоубийство».
Ленин очень зорко различал из Кракова молчали-

вый, но тем более упорный заговор примиренческих
верхов партии. Но он был слишком уверен в своей
правоте. Быстрое пробуждение рабочего движения
должно было неминуемо поставить ребром основные
проблемы революции, вырывая почву из-под ног не
только ликвидаторства, но и примиренчества. Сила
Ленина была не в том, что он умел строить «аппа-
рат», – он умел и это делать, – а в том, что во все кри-
тические моменты он умел использовать живую энер-
гию масс для преодоления ограниченности и консер-
ватизма, свойственных всякому аппарату. Так было и
на этот раз. Под возрастающим движением рабочих
и под кнутом из Кракова «Правда», постепенно и упи-
раясь, покидала позиции выжидательного нейтрали-
тета.
Сталин просидел в петербургской тюрьме немно-
гим более двух месяцев, 2-го июля он отправился в
новую ссылку, на четыре года, на этот раз по ту сто-
рону Урала, на север Томской губернии в знаменитый
своими лесами, озерами и болотами Нарымский край.
Уже знакомый нам Верещак встретился снова с Кобой
в селе Колпашеве, где тот провел несколько дней по
пути к месту назначения. Здесь же находились Сверд-
лов, И. Смирнов, Лашевич, старые коренные больше-
вики. Тогда нелегко было предсказать, что Лашевич
умрет в ссылке у Сталина, Смирнов будет им расстре-

лян, а Свердлова спасет только ранняя смерть. «При-
бытие Сталина в Нарымский край, – рассказывает Ве-
рещак, – оживило деятельность большевиков и озна-
меновалось целой серией побегов». После несколь-
ких других бежал и сам Сталин: «С первым весенним
пароходом он почти открыто уехал…» На самом деле,
Сталин бежал в конце лета. Это его четвертый побег.
Вернувшись 12 сентября в Петербург, он застает
здесь значительно изменившуюся обстановку. Идут
бурные стачки. Рабочие снова выносят на улицу ло-
зунги революции. Политика меньшевиков явно ском-
прометирована. Влияние «Правды» сильно возросло.
К тому же приближаются выборы в Государственную
Думу. Основной тон избирательной агитации уже дан
из Кракова. Исходные позиции заняты. Большевики
участвуют в избирательной борьбе отдельно от лик-
видаторов и против них. Сплотить рабочих под зна-
менем трех главных лозунгов демократической рево-
люции: республика, 8-мичасовой рабочий день и кон-
фискация помещичьих земель; высвободить мелко-
буржуазную демократию из-под влияния либералов;
привлечь крестьян на сторону рабочих – таковы ру-
ководящие идеи избирательной платформы Ленина.
Сочетая со смелым размахом мысли неутомимое вни-
мание к деталям, Ленин был едва ли ни единствен-
ным марксистом, который великолепно изучил все

силки и петли столыпинского избирательного закона.
Политически вдохновляя избирательную кампанию,
он и технически руководил ею изо дня в день. На по-
мощь Петербургу он посылал из-за границы статьи,
инструкции и тщательно подготовленных эмиссаров.
Сафаров, принадлежащий ныне к категории исчез-
нувших, весною 1912 г. по пути из Швейцарии в Пи-
тер остановился в Кракове, где узнал, что на прове-
дение избирательной кампании едет также Инесса,
выдающаяся деятельница партии, близко стоявшая к
Ленину. «Пару дней, наверно, Ильич нас накачивал
инструкциями». Выборы уполномоченных по рабочей
курии были назначены в Петербурге на 16 сентября,
14-го были арестованы Инесса и Сафаров. «Но не
знала еще полиция, – пишет Крупская, – что 12-го
приехал бежавший из ссылки Сталин. Выборы по ра-
бочей курии прошли с большим успехом». Крупская
не говорит «благодаря Сталину». Она просто ставит
две фразы рядом. Это прием пассивной самооборо-
ны. «На ряде заводов на летучих собраниях, – чита-
ем в новом издании воспоминаний бывшего депута-
та Бадаева (в первом издании этого не было), – вы-
ступал Сталин, только что бежавший из Нарыма». По
словам Аллилуева, написавшего свои воспоминания
только в 1937 г., «Сталин непосредственно руководил
всей огромной кампанией выборов в ￿c Думу… Про-

живая в Питере нелегально, без определенного по-
стоянного пристанища, не желая беспокоить кого-ли-
бо из близких товарищей в поздние часы ночи, после
затянувшегося рабочего собрания, а также и по кон-
спиративным соображениям, Сталин нередко прово-
дил остаток ночи в каком-либо трактире за стаканом
чая». Здесь удавалось иногда и «вздремнуть, сидя в
прокопченной дымом махорки трактирной обстанов-
ке».
На исход выборов на низшей стадии, где приходи-
лось иметь дело непосредственно с рабочими изби-
рателями, Сталин не мог оказать большого влияния,
не только в силу слабости его ораторских ресурсов, но
и потому, что в его распоряжении не было и четырех
дней. Зато он должен был сыграть крупную роль на
дальнейших этапах многоэтажной системы, где нужно
было сплачивать уполномоченных и руководить ими
из-за кулис, опираясь на нелегальный аппарат. В этой
сфере Сталин оказался, несомненно, более на ме-
сте, чем кто-либо другой. Важным документом изби-
рательной кампании был «Наказ петербургских рабо-
чих своему депутату». В первом издании своих вос-
поминаний Бадаев говорит, что наказ был составлен
Центральным Комитетом; в новом издании авторство
приписывается Сталину лично. Всего вероятнее, что
наказ был продуктом коллективной работы, в кото-

рой последнее слово могло принадлежать Сталину
как представителю ЦК.
«…Мы думаем, – говорится в „Наказе“, – что Россия
живет накануне грядущих массовых движений, быть
может, более глубоких, чем в пятом году… Застрель-
щиком этих движений будет, как и в пятом году, наи-
более передовой класс русского общества, русский
пролетариат. Союзником же его может быть много-
страдальное крестьянство, кровно заинтересованное
в раскрепощении России». Ленин пишет в редакцию
«Правды»: «Немедленно поместите этот наказ… на
видном месте крупным шрифтом». Губернский съезд
уполномоченных принял большевистский наказ по-
давляющим большинством. В эти горячие дни Сталин
более активно выступает и как публицист: в течение
недели мы насчитали четыре его статьи в «Правде».
Результаты выборов в Петербурге, как и во всех вооб-
ще промышленных районах, оказались весьма бла-
гоприятными. Большевистские кандидаты прошли от
шести важнейших промышленных губерний, в кото-
рых насчитывалось около 4/5 рабочего класса. Семь
ликвидаторов были избраны главным образом голо-
сами городской мелкой буржуазии. «В отличие от вы-
боров 1907 г., – писал Сталин в корреспонденции для
центрального органа, выходившего за границей, – вы-
боры 1912 г. совпали с революционным оживлением

среди рабочих». Именно поэтому рабочие, далекие
от тенденций бойкотизма, активно боролись за свои
избирательные права. Правительственная комиссия
сделала попытку признать недействительными выбо-
ры от самых больших заводов Петербурга. Рабочие
ответили на это дружной забастовкой протеста и до-
бились успеха. «Не лишне будет заметить, прибавля-
ет автор корреспонденции, что инициатива забасто-
вочной кампании принадлежала представителю Цен-
трального Комитета…» Речь идет здесь о самом Ста-
лине. Политические выводы из избирательной кам-
пании: «Жизненность и мощь революционной соци-
ал-демократии – таков первый вывод. Политическое
банкротство ликвидаторов – таков второй вывод». Это
было правильно.
Семерка меньшевиков, в большинстве интеллиген-
тов, пыталась поставить шестерку большевиков, ма-
лоопытных политически рабочих, под свой контроль.
В конце ноября Ленин пишет лично Сталину («Васи-
льеву»): «Если у нас все 6 по рабочей курии, нельзя
молча подчиняться каким-то сибирякам. Обязательно
шестерке выступить с самым резким протестом, ес-
ли ее майоризируют». Ответ Сталина на это письмо,
как и на другие, остается под спудом. Но призыв Ле-
нина не вызывает сочувствия: сама шестерка ставит

единство с объявленными «вне партии» ликвидатора-
ми выше собственной политической независимости.
В особой резолюции, напечатанной в «Правде», объ-
единенная фракция признала «единство социал-де-
мократии настоятельно необходимым», высказалась
за слияние «Правды» с ликвидаторской газетой «Луч»
и, как шаг на этом пути, рекомендовала всем своим
членам вступить сотрудниками в обе газеты. 18 де-
кабря меньшевистский «Луч» опубликовал с торже-
ством имена четырех депутатов-большевиков (два от-
казались) в списке своих сотрудников; имена членов
меньшевистской фракции одновременно появились в
заголовке «Правды». Примиренчество снова одержа-
ло победу, которая означала, по существу, ниспровер-
жение духа и буквы Пражской конференции.
Вскоре в списке сотрудников «Луча» появилось
еще одно имя: Горького. Это пахло заговором. «А как
же это вы угодили в „Луч“??? – писал Ленин Горькому
с тремя вопросительными знаками. – Неужели вслед
за депутатами? Но они просто попали в ловушку».
Во время эфемерного торжества примиренцев Ста-
лин находился в Петербурге и осуществлял контроль
ЦК над фракцией и «Правдой». О его протесте против
решений, наносивших жестокий удар политике Лени-
на, никто ничего не сообщает: верный признак, что за
кулисами примиренческих маневров стоял сам Ста-

лин. Оправдываясь впоследствии в своем грехопаде-
нии, депутат Бадаев писал: «Как и во всех других слу-
чаях, наше решение… находилось в согласии с на-
строением тех партийных кругов, среди которых мы
имели в тот момент возможность обсуждать нашу ра-
боту». Эта описательная форма намекает на Петер-
бургское бюро ЦК и прежде всего на Сталина: Бадаев
осторожно просит, чтоб вину не перелагали с руково-
дителей на руководимых.
В советской печати отмечалось несколько лет то-
му назад, что история внутренней борьбы Ленина с
фракцией и редакцией «Правды» еще недостаточно
освещена. За последние годы были приняты все ме-
ры, чтоб затруднить такое освещение. Переписка Ле-
нина за тот критический период до сих пор не опуб-
ликована полностью. В распоряжении историка име-
ются только те документы, которые были по разным
поводам извлечены из архивов до установления то-
талитарного контроля. Однако и из этих разрознен-
ных фрагментов вырисовывается безошибочная кар-
тина. Непримиримость Ленина была только оборот-
ной стороной его реалистической дальнозоркости. Он
настаивал на расколе по той линии, которая должна
была, в конце концов, стать линией гражданской вой-
ны. Эмпирик Сталин к дальнему прицелу был орга-
нически неспособен. Он энергично боролся с ликви-

даторами во время выборов, чтоб иметь своих депу-
татов: дело шло о важной точке опоры. Но когда эта
организационная задача была разрешена, он не счи-
тал нужным поднимать новую «бурю в стакане», тем
более, что и меньшевики под влиянием революцион-
ной волны как будто склонны были заговорить по-ино-
му. Поистине незачем «лезть на стену»! Для Ленина
вся политика сводилась к революционному воспита-
нию масс. Борьба во время избирательной кампании
не имела для него никакого смысла, если после окон-
чания выборов думская фракция оставалась единой.
Нужно было дать возможность рабочим на каждом
шагу, на каждом действии, на каждом событии убеж-
даться, что большевики во всех основных вопросах
резко отличаются от других политических группиро-
вок. Таков важнейший узел борьбы между Краковом
и Петербургом.
Шатания думской фракции были тесно связаны с
политикой «Правды». «В этот период, – писал Бадаев
в 1930 г., – „Правдой“ руководил Сталин, находивший-
ся на нелегальном положении». То же пишет и хорошо
осведомленный Савельев: «Оставаясь на нелегаль-
ном положении, Сталин фактически руководил газе-
той на протяжении осени 1912 и зимы 1912-13 гг. Лишь
на короткий срок он уезжает в это время за границу,
в Москву и другие места». Эти свидетельства, совпа-

дающие со всеми фактическими обстоятельствами,
не вызывают сомнения. Однако о руководстве Стали-
на в подлинном смысле слова не может быть все же
речи. Действительным руководителем газеты был Ле-
нин. Он каждый день посылал статьи, критику чужих
статей, предложения, инструкции, поправки. Сталину,
при его медлительной мысли, никак было не угнаться
за этим живым потоком обобщений и предложений,
которые на 9/10 казались ему лишними или преуве-
личенными. Редакция, по существу, занимала оборо-
нительную позицию. Собственных политических идей
она не имела, а стремилась лишь обломать острые уг-
лы краковской политики. Однако Ленин умел не толь-
ко сохранять острые углы, но и заново оттачивать их.
В этих условиях Сталин, естественно, стал закулис-
ным вдохновителем примиренческой оппозиции про-
тив ленинского натиска.
«Новые конфликты, – говорит редакция „Сочине-
ний“ Ленина (Бухарин, Молотов, Савельев), – возник-
ли вследствие недостаточно энергичной полемики с
ликвидаторами по окончании избирательной кампа-
нии, а также в связи с приглашением к сотрудниче-
ству в „Правде“ впередовцев. Отношения еще более
обострились в январе 1913 г. после отъезда из Пе-
тербурга И. Сталина». Это тщательно обдуманное вы-
ражение: «еще более обострились» свидетельствует,

что и до отъезда Сталина отношения Ленина с редак-
цией не отличались дружелюбием. Но Сталин всяче-
ски избегал подставлять себя «как мишень».
Члены редакции были в партийном смысле ма-
ловлиятельными, отчасти даже случайными фигура-
ми. Добиться их смещения не представляло бы для
Ленина затруднений. Но они имели опору в настрое-
ниях верхнего слоя партии и лично – в представителе
ЦК. Острый конфликт со Сталиным, связанным с ре-
дакцией и фракцией, означал бы потрясение партий-
ного штаба. Этим объясняется осторожная, при всей
своей настойчивости, политика Ленина. 13 ноября он
«с крайней печалью» укоряет редакцию в том, что она
не посвятила статьи открытию международного соци-
алистического конгресса в Базеле: «…написать такую
статью было бы совсем нетрудно, а что в воскресенье
открывается съезд, редакция „Правды“ знала». Ста-
лин, вероятно, искренне удивился. Международный
конгресс? В Базеле? Это было очень далеко от него.
Но главным источником трений являлись не отдель-
ные, хотя и непрерывно повторяющиеся промахи, а
основное различие в понимании путей развития пар-
тии. Политика Ленина имела смысл только под углом
зрения смелой революционной перспективы; с точки
зрения тиража газеты или постройки аппарата она не
могла не казаться утрированной. В глубине души Ста-

лин продолжал считать «эмигранта» Ленина сектан-
том.
Нельзя не отметить здесь же привходящий щекот-
ливый эпизод. Ленин в те годы сильно нуждался. Ко-
гда «Правда» встала на ноги, редакция назначила
своему вдохновителю и главному сотруднику гоно-
рар, который, несмотря на свои архискромные раз-
меры, составлял финансовую основу его существо-
вания. Как раз в период обострения конфликта день-
ги перестали получаться. Несмотря на свою исключи-
тельную деликатность в делах такого рода, Ленин вы-
нужден был настойчиво напоминать о себе. «Почему
не посылаете следуемых денег? Опоздание нас силь-
но стесняет. Не опаздывайте, пожалуйста». Вряд ли
можно рассматривать задержку денег как своего ро-
да финансовую репрессию (хотя в дальнейшем, стоя
у власти, Сталин не стеснялся прибегать к таким при-
емам на каждом шагу). Но если даже дело шло о
простом невнимании, оно бросает достаточный свет
на отношения между Петербургом и Краковом. Поис-
тине, они были очень далеки от дружелюбия.
Возмущение «Правдой» прорывается в письмах
Ленина открыто сейчас же после отъезда Сталина в
Краков, на совещание партийного штаба. Создается
неотразимое впечатление, что Ленин лишь выжидал
этого отъезда, чтоб разгромить петербургское прими-

ренческое гнездо, сохранив в то же время возмож-
ность мирного соглашения со Сталиным. С того ча-
са, как наиболее влиятельный противник оказывает-
ся нейтрализован, Ленин открывает истребительную
атаку на петербургскую редакцию. В письме от 12 ян-
варя, адресованном доверенному лицу в Петербур-
ге, он говорит о «непростительной глупости», совер-
шенной «Правдой» в отношении газеты текстильщи-
ков, требует исправить «свою глупость» и пр. Пись-
мо в целом написано рукой Крупской. Дальше почер-
ком Ленина: «Мы получили глупое и нахальное пись-
мо из редакции. Не отвечаем. Надо их выжить… Нас
крайне волнует отсутствие вестей о плане реоргани-
зации редакции… Реорганизация, а еще лучше пол-
ное изгнание всех прежних, крайне необходимо. Ве-
дется нелепо. Расхваливают Бунд и „Цейт“ (оппорту-
нистическое еврейское издание), это прямо подло. Не
умеют вести линии против „Луча“, безобразно отно-
сятся к статьям (т. е. к статьям самого Ленина). Прямо
терпения нет». Тон письма показывает, что негодова-
ние Ленина, который умел, когда нужно, сдерживать
себя, дошло до высшей точки. Уничтожающая оценка
газеты относится ко всему тому периоду, когда непо-
средственное? руководство лежало на Сталине. Кем
именно было написано «глупое и нахальное письмо
из редакции», до сих под не раскрыто и, конечно, не

случайно. Вряд ли Сталиным: для этого он слишком
осторожен; к тому же он, вероятно, находился уже вне
Петербурга. Вернее всего, письмо написал Молотов,
официальный секретарь редакции, столь же склон-
ный к грубости, как и Сталин, но лишенный его гибко-
сти. Нетрудно догадаться о характере «глупого и на-
хального письма»: "Мы – редакция, «мы» решаем, ва-
ши заграничные претензии для нас «буря в стакане»,
можете, если угодно, «лезть на стену», – мы будем
«работать».
Насколько решительно Ленин подошел на этот раз
к застарелому конфликту, видно из дальнейших строк
письма: «Что сделано насчет контроля за деньгами?
Кто получил суммы за подписку? В чьих они руках?
Сколько их?» Ленин не исключает, видимо, даже воз-
можности разрыва и озабочен сохранением финансо-
вой базы в своих руках. Но до разрыва не дошло; рас-
терянные примиренцы вряд ли дерзали и помышлять
о нем. Пассивное сопротивление было их единствен-
ным оружием. Теперь и оно будет выбито из их рук.
Отвечая на пессимистическое письмо Шкловского
из Берна и доказывая ему, что дела большевиков идут
не так плохо, Крупская начинает с признания: «Ко-
нечно, „Правда“ ведется плохо». Эта фраза звучит,
как общее место, стоящее вне спора. «Там публика
в редакции с бору да с сосенки, большинство не ли-

тераторов… Не помещаются протесты рабочих про-
тив „Луча“ для избежания полемики». Крупская обе-
щает, однако, в ближайшем будущем «существенные
реформы». Письмо написано 19-го января. На сле-
дующий день Ленин пишет через Крупскую в Петер-
бург: «…необходимо насадить свою редакцию „Прав-
ды“ и разогнать теперешнюю. Ведется дело сейчас из
рук вон плохо. Отсутствие кампании за единство сни-
зу – глупо и подло… ну, разве люди эти редакторы?
Это не люди, а жалкие тряпки и губители дела». Это
тот стиль, которым писал Ленин, когда хотел показать,
что дойдет до конца.
Параллельно он успел уже открыть огонь из тща-
тельно расставленных батарей по примиренчеству
думской фракции. Еще 3 января он писал в Петербург:
«Добейтесь безусловно помещения письма бакинских
рабочих, которое посылаем». Письмо требует разры-
ва депутатов-большевиков с «Лучом». Указывая на
то, что в течение пяти лет ликвидаторы «на разные
лады повторяли, что партия умерла», бакинские рабо-
чие спрашивают: «Откуда у них теперь взялась охота
объединяться с мертвецом?» Вопрос не лишен мет-
кости. «Когда же состоится выход четырех (депута-
тов) из „Луча“? – настаивает, со своей стороны, Ле-
нин. – Можно ли еще ждать?.. Даже из далекого Баку
20 рабочих протестуют». Не будет рискованно пред-

положить, что, не добившись путем переписки разры-
ва депутатов с «Лучом», Ленин еще во время пребы-
вания Сталина в Петербурге стал осторожно мобили-
зовывать низы. Несомненно, именно по его инициа-
тиве протестовали бакинские рабочие – Баку был вы-
бран Лениным не случайно! – причем протест свой
послали не редакции «Правды», где руководил бакин-
ский вождь Коба, а Ленину в Краков. Сложные нити
конфликтов явственно выступают здесь наружу. Ле-
нин наступает. Сталин маневрирует. При противодей-
ствии примиренцев, но зато не без невольной помо-
щи ликвидаторов, которые все больше обнаружива-
ли свой оппортунизм. Ленину удалось вскоре добить-
ся того, что депутаты-большевики вышли с протестом
из состава сотрудников «Луча». Но они по прежне-
му продолжали оставаться связанными дисциплиной
ликвидаторского большинства думской фракции.
Готовясь к худшему, даже к разрыву, Ленин, как все-
гда, принимает меры к тому, чтоб достигнуть своей
политической цели с наименьшими потрясениями и
личными жертвами. Именно поэтому он заблаговре-
менно вызвал Сталина за границу и сумел заставить
его понять, что на время предстоящей «реформы»
ему выгоднее отойти от «Правды». В Петербург был
в это время направлен другой член ЦК, Свердлов, бу-
дущий первый председатель советской республики.

Этот знаменательный факт засвидетельствован офи-
циально: «В целях реорганизации редакции, – гласит
примечание к XV￿ тому „Сочинений“ Ленина, – в Пе-
тербург Ц. Комитетом был прислан Свердлов». Ле-
нин писал ему: «Сегодня узнали о начале реформы
в „Правде“. Тысячу приветов, поздравлений и поже-
ланий успехов… Вы не можете вообразить, до какой
степени мы истомились работой с глухо-враждебной
редакцией». В этих словах, где накопившаяся горечь
соединяется со вздохом облегчения, Ленин подводит
счеты своих отношений с редакцией за весь тот пери-
од, когда, как мы слышали, «Сталин фактически руко-
водил газетой».
«Автор этих строк живо помнит, – писал Зиновьев
в 1934 г., когда над головой его висел уже дамоклов
меч, – каким событием был приезд Сталина в Кра-
ков». Ленин радовался вдвойне: и тому, что теперь
удастся произвести деликатную операцию в Петер-
бурге в отсутствие Сталина, и тому, что дело обой-
дется, вероятно, без потрясений внутри ЦК. В сво-
ем скупом и осторожном рассказе о пребывании Ста-
лина в Кракове Крупская замечает, как бы вскользь:
«Ильич нервничал тогда по поводу „Правды“, нерв-
ничал и Сталин. Столковывались, как наладить де-
ло». Эти многозначительные, при всей своей предна-

меренной туманности, строки остались, очевидно, от
более откровенного текста устраненного по требова-
нию цензуры. В связи с уже известными нам обсто-
ятельствами вряд ли можно сомневаться, что Ленин
и Сталин «нервничали» по-разному, пытаясь каждый
отстоять свою политику. Однако борьба была слиш-
ком неравной: Сталину пришлось отступить.
Совещание, на которое он был вызван, состоялось
28 декабря – 1 января 1913 г. в составе одиннадцати
человек: членов ЦК, думской фракции и видных мест-
ных работников. Наряду с общими политическими за-
дачами в условиях нового революционного подъема
совещание обсуждало острые вопросы внутренней
жизни партии: о думской фракции, о партийной прес-
се, об отношении к ликвидаторству и к лозунгу «един-
ства». Главные доклады делал Ленин. Надо полагать,
депутатам и их руководителю Сталину пришлось вы-
слушать немало горьких истин, хоть и высказанных
дружественным тоном. Сталин на совещании, види-
мо, отмалчивался: только этим и можно объяснить
тот факт, что в первом издании своих воспоминаний
(1929 г.) почтительный Бадаев забывает даже назвать
его в числе участников. Отмалчиваться в критических
условиях есть, к тому же, излюбленный прием Стали-
на. Протоколов и других материалов совещания «до
сих пор не разыскано». Вероятнее всего, к неразыска-

нию приняты были особые меры. В одном из тогдаш-
них писем Крупской в Россию рассказывается: «До-
клады с мест на совещании были очень интересны.
Все говорили, что масса теперь подросла… Во вре-
мя выборов выяснилось, что повсюду имеются само-
чинные рабочие организации… В большинстве слу-
чаев они не связаны с партией, но по духу своему
партийны». В свою очередь, Ленин отмечает в письме
Горькому, что совещание «очень удалось» и «сыграет
свою роль». Он имел в виду прежде всего выпрямле-
ние политики партии.
Департамент полиции не без иронии уведомлял
своего заведующего агентурной за границей, что, во-
преки его последнему донесению, депутат Полетаев
на совещании не присутствовал, а были следующие
лица: Ленин, Зиновьев, Крупская; депутаты: Мали-
новский, Петровский, Бадаев; Лобова, рабочий Мед-
ведев, поручик русской артиллерии Трояновский (бу-
дущий посол в С. Штатах), жена Трояновского и Коба.
Не лишен интереса порядок имен: Коба оказывается
в списке департамента на последнем месте. В приме-
чаниях к «Сочинениям» Ленина (1929) он назван пя-
тым, после Ленина, Зиновьева, Каменева и Крупской,
хотя Зиновьев, Каменев и Крупская давно уже нахо-
дились в опале. В перечнях новейшей эры Сталин за-
нимает неизменно второе место, сейчас же после Ле-

нина. Эти перемещения недурно отбивают такт исто-
рической карьеры.
Департамент полиции хотел показать своим пись-
мом, что Петербург лучше своего заграничного аген-
та осведомлен о происшедшем в Кракове. Немуд-
рено: одну из видных ролей на совещании играл
Малиновский, о действительной физиономии кото-
рого как провокатора знала лишь самая верхушка
полицейского Олимпа. Правда, еще в годы реакции
среди социал-демократов, соприкасавшихся с Мали-
новским, возникли против него подозрения; доказа-
тельств, однако, не было, и подозрения заглохли. В
январе 1912 г. Малиновский оказался делегирован от
московских большевиков на конференцию в Праге.
Ленин жадно ухватился за способного и энергичного
рабочего и содействовал выдвижению его кандида-
туры на выборах в Думу. Полиция, с своей стороны,
поддерживала своего агента, арестуя возможных со-
перников. Во фракции Думы представитель москов-
ских рабочих сразу завоевывает авторитет. Получая
от Ленина готовые тексты парламентских речей, Ма-
линовский передавал рукописи на просмотр директо-
ру департамента полиции. Тот пробовал сперва вно-
сить смягчения; однако режим большевистской фрак-
ции вводил автономию отдельного депутата в очень
узкие пределы. В результате оказалось, что если со-

циал-демократический депутат был лучшим осведо-
мителем охраны, то, с другой стороны, агент охраны
стал наиболее боевым оратором социал-демократи-
ческой фракции.
Подозрения насчет Малиновского снова возникли
летом 1913 года у ряда видных большевиков; но за
отсутствием доказательств и на этот раз все оста-
лось по-старому. Однако само правительство испуга-
лось возможного разоблачения и связанного с этим
политического скандала. По приказу начальства Ма-
линовский подал в мае 1914 г. председателю Думы за-
явление о сложении депутатского мандата. Слухи о
провокации вспыхнули с новой силой и проникли на
этот раз в печать. Малиновский выехал за границу,
явился к Ленину и потребовал расследования. Свою
линию поведения он, очевидно, тщательно подгото-
вил при содействии своих полицейских руководите-
лей. Две недели спустя в петербургской газете партии
появилась телеграмма, сообщавшая иносказательно,
что ЦК, расследовав дело Малиновского, убедился в
его личной честности. Еще через несколько дней бы-
ло опубликовано постановление о том, что самоволь-
ным сложением мандата Малиновский «поставил се-
бя вне рядов организованных марксистов»: на языке
легальной газеты это означало исключение из партии.
Ленин подвергался долгому и жестокому обстрелу

со стороны противников за «укрывательство» Мали-
новского. Участие агента полиции в думской фракции
и особенно в Центральном Комитете было, конечно,
большим бедствием для партии. В частности, Сталин
в последнюю свою ссылку отправился по доносу Ма-
линовского. Но в ту эпоху подозрения, осложнявшие-
ся подчас фракционной враждой, отравляли всю ат-
мосферу подполья. Прямых улик против Малиновско-
го никто не представлял. Нельзя же было приговорить
члена партии к политической, пожалуй, и физической
смерти на основании смутных подозрений. А так как
Малиновский занимал ответственное положение, и от
его репутации зависела до известной степени и ре-
путация партии, то Ленин считал своим долгом защи-
щать Малиновского с той энергией, которая его отли-
чала. После низвержения монархии факт службы Ма-
линовского в полиции нашел полное подтверждение.
После Октябрьского переворота провокатор, вернув-
шийся в Москву из немецкого плена, был расстрелян
по приговору Трибунала.
Несмотря на недостаток людей, Ленин не спешил
вернуть Сталина в Россию. Необходимо было до его
возвращения закончить в Петербурге «существенные
реформы». С другой стороны, и сам Сталин вряд ли
очень рвался на место прежней работы после кра-

ковского совещания, которое означало косвенное, но
недвусмысленное осуждение его политики. Как все-
гда, Ленин сделал все, чтоб обеспечить побежденно-
му почетное отступление. Мстительность была ему
совершенно чужда. Чтобы задержать Сталина на кри-
тический период за границей, он заинтересовал его
работой о национальном вопросе: комбинация цели-
ком в духе Ленина!
Уроженцу Кавказа с его десятками полукультурных
и первобытных, но быстро пробуждающихся народ-
ностей, не нужно было доказывать важность нацио-
нального вопроса. Традиция национальной независи-
мости продолжала жить в Грузии. Коба получил пер-
вый революционный импульс именно с этой сторо-
ны. Самый псевдоним его напоминал о национальной
борьбе. Правда, в годы первой революции он, по сло-
вам Иремашвили, успел охладеть к грузинской про-
блеме. «Национальная свобода… уже ничего не озна-
чала для него. Он не хотел признавать никаких границ
для своей воли к власти. Россия и весь мир должны
были оставаться открытыми для него». Иремашвили
явно предвосхищает факты и настроения более позд-
него времени. Несомненно лишь, что, став больше-
виком, Коба покончил с той национальной романти-
кой, которая продолжала мирно уживаться с расплыв-
чатым социализмом грузинских меньшевиков. Но от-

казавшись от идеи независимости Грузии, Коба не
мог, подобно многим великороссам, оставаться без-
различным к национальному вопросу вообще: взаи-
моотношения грузин, армян, русских и пр. осложняли
на каждом шагу революционную работу на Кавказе.
По своим взглядам Коба стал интернационалистом.
Стал ли он им по своим чувствам? Великоросс Ле-
нин органически не выносил шуток и анекдотов, спо-
собных задеть чувства угнетенной нации. Сталин со-
хранил в нервах своих слишком многое от крестья-
нина из деревни Диди-Лило. В предреволюционные
годы он не смел, разумеется, играть на националь-
ных предрассудках, как делал это позже, стоя у вла-
сти. Но в мелочах предрасположения его на этот счет
обнаруживались уже и тогда. Ссылаясь на преобла-
дание евреев в меньшевистской фракции Лондон-
ского съезда 1907 г., Коба писал: «По этому поводу
кто-то из большевиков заметил шутя (кажется, тов.
Алексинский), что меньшевики – еврейская фракция,
большевики – истинно русская, стало быть, не ме-
шало бы нам, большевикам, устроить в партии по-
гром». Нельзя и сейчас не поразиться тому, что в ста-
тье, предназначенной для рабочих Кавказа, где атмо-
сфера была отравлена национальной рознью, Ста-
лин счел возможным цитировать проникнутую подо-
зрительным ароматом шутку. Дело шло при этом во-

все не о случайной бестактности, а о сознательном
расчете. В той же статье, как мы помним, автор раз-
вязно «шутил» над резолюцией съезда об экспропри-
ациях, чтобы рассеять таким способом сомнения кав-
казских боевиков. Можно с уверенностью предполо-
жить, что меньшевистская фракция в Баку возглавля-
лась в то время евреями и что своей «шуткой» на-
счет погрома автор хотел скомпрометировать фрак-
ционных противников в глазах отсталых рабочих: это
легче, чем убедить и воспитать, а Сталин всегда и во
всем искал линии наименьшего сопротивления. При-
бавим, что «шутка» Алексинского тоже не возникла
случайно: этот ультралевый большевик стал впослед-
ствии отъявленным реакционером и антисемитом.
В своей политической работе Коба отстаивал, разу-
меется, официальную позицию партии. Однако до по-
ездки за границу статьи его на эти темы не возвыша-
лись над уровнем повседневной пропаганды. Только
теперь, по инициативе Ленина, он подошел к нацио-
нальной проблеме с более широкой теоретической и
политической точек зрения. Жизненное знакомство с
переплетом кавказских национальных отношений об-
легчало ему, несомненно, ориентировку в этой слож-
ной области, где абстрактное теоретизирование осо-
бенно опасно.
В двух странах довоенной Европы национальный

вопрос имел исключительное политическое значение:
в царской России и в габсбургской Австро-Венгрии.
В каждой из них рабочая партия создала свою соб-
ственную школу. В области теории австрийская со-
циал-демократия в лице Отто Бауэра и Карла Рен-
нера брала национальность независимо от террито-
рии, хозяйства и классов, превращая ее в некоторую
абстракцию, связанную так называемым «националь-
ным характером». В области национальной полити-
ки, как, впрочем, и во всех других областях, она не
шла дальше поправок к статус кво. Страшась самой
мысли о расчленении монархии, австрийская соци-
ал-демократия стремилась приспособить свою наци-
ональную программу к границам лоскутного государ-
ства. Программа так называемой «национально-куль-
турной автономии» требовала, чтобы граждане од-
ной и той же национальности, независимо от их рас-
селения на территории Австро-Венгрии, как и от ад-
министративных делений государства, были объеди-
нены по чисто персональному признаку в одну об-
щину для разрешения своих «культурных» задач (те-
атр, церковь, школа и пр.). Эта программа была ис-
кусственна и утопична, поскольку в обществе, разди-
раемом социальными противоречиями, пытались от-
делить культуру от территории и хозяйства; она бы-
ла в то же время реакционна, поскольку вела к при-

нудительному разъединению рабочих разных нацио-
нальностей одного и того же государства, подрывая
их классовую силу.
Позиция Ленина была прямо противоположна. Рас-
сматривая национальность в неразрывной связи с
территорией, хозяйством и классовой культурой, он в
то же время отказывался видеть в историческом госу-
дарстве, границы которого прошли по живому телу на-
ций, священную и неприкосновенную категорию. Он
требовал признания за каждой национальной частью
государства права на отделение и самостоятельное
существование. Поскольку же разные национально-
сти добровольно или в силу необходимости сожитель-
ствуют в границах одного государства, их культурные
интересы должны найти наивысшее возможное удо-
влетворение в рамках самой широкой областной (сле-
довательно, территориальной) автономии, с законо-
дательной гарантией прав каждого меньшинства. В то
же время Ленин считал непререкаемым долгом всех
рабочих данного государства, независимо от нацио-
нальности, объединяться в одних и тех же классовых
организациях.
Особенно жгуче стояла национальная проблема в
Польше, в соответствии с исторической судьбой этой
страны. Так называемая Польская Социалистическая
Партия (ППС), главой которой стал Иосиф Пилсуд-

ский, страстно выступала за независимость Польши;
«социализм» ППС был только туманным дополнени-
ем ее воинственного национализма. Наоборот, поль-
ская социал-демократия, руководительницей которой
была Роза Люксембург, противопоставляла лозунгу
независимости Польши требование автономии Поль-
ского края в составе демократической России. Люк-
сембург исходила из того, что в эпоху империализ-
ма отделение Польши от России экономически неосу-
ществимо, а в эпоху социализма – ненужно. «Право
на самоопределение» она считала пустой абстракци-
ей. Полемика по этому вопросу длилась долгие годы.
Ленин доказывал, что империализм отнюдь не гос-
подствует равномерно во всех странах, областях и
сферах жизни; что наследие прошлого представляет
нагромождение и взаимопроникновение разных исто-
рических эпох; что монополистический капитал воз-
вышается над всем остальным, но не замещает его;
что, несмотря на господство империализма, сохраня-
ют свою силу многочисленные национальные пробле-
мы и что, в зависимости от внутренней и мировой
конъюнктуры, Польша может стать самостоятельной
и в эпоху империализма.
Право на самоопределение явилось, с точки зре-
ния Ленина, ничем иным, как применением принципов
буржуазной демократии в сфере национальных от-

ношений. Полная, реальная, всесторонняя демокра-
тия при капитализме неосуществима; в этом смыс-
ле «неосуществима» и национальная независимость
малых и слабых народов. Однако рабочий класс не
отказывается и при империализме от борьбы за де-
мократические права, в том числе и за право каждой
нации на самостоятельное существование. Более то-
го: для известных частей нашей планеты именно им-
периализм придает лозунгу национального самоопре-
деления исключительную остроту. Если Западная и
Центральная Европа так или иначе успели разрешить
свои национальные проблемы в течение X￿b&о
в Восточной Европе, Азии, Африке, Южной Америке
эпоха национально-демократических движений раз-
вернулась по-настоящему только в XX веке. Отвер-
гать право наций на самоопределение, значит, на де-
ле оказывать помощь империалистам против колоний
и угнетенных народов вообще.
Период реакции чрезвычайно обострил в России
национальный вопрос. «Поднявшаяся сверху волна
воинствующего национализма, – писал Сталин, – це-
лый ряд репрессий со стороны власть имущих, мстя-
щих окраинам за их свободолюбие, вызывали ответ-
ную волну национализма снизу, переходящего в гру-
бый шовинизм». Это было время ритуального процес-
са против киевского еврея Бейлиса. Ретроспективно,

в свете новейших завоеваний цивилизации, особенно
в Германии и в СССР, этот процесс, кажется, потряс
весь мир. Отрава национализма угрожала и широким
слоям рабочего класса. Горький с тревогой писал Ле-
нину о необходимости противодействовать шовини-
стическому одичанию. «Насчет национализма вполне
с вами согласен, – отвечал Ленин, – что надо заняться
этим посурьезнее. У нас один чудесный грузин засел
и пишет для „Просвещения“ большую статью, собрав
все австрийские и пр. материалы. Мы именно на это
наляжем». Речь шла о Сталине. Давно связанный с
партией, Горький хорошо знал ее руководящие кадры.
Но фигура Сталина оставалась для него, очевидно,
полной неизвестностью, раз Ленин оказался вынуж-
ден прибегнуть к такому хотя и лестному, но совер-
шенно безличному определению, как «один чудесный
грузин». Это кстати сказать, единственный, пожалуй,
случай, когда Ленин характеризует видного русского
революционера по национальному признаку. Он имел
в виду, собственно, не грузина, а кавказца: элемент
первобытности несомненно подкупал Ленина; неда-
ром он с такой нежностью относился к Камо.
Во время своего двухмесячного пребывания за гра-
ницей Сталин написал небольшое, но очень содержа-
тельное исследование: «Марксизм и национальный

вопрос». Будучи предназначена для легального жур-
нала, статья пользуется осторожным словарем. Но
революционные тенденции ее выступают, тем не ме-
нее, совершенно отчетливо. Автор начинает с проти-
вопоставления историко-материалистического опре-
деления нации абстрактно-психологическому, в духе
австрийской школы. «Нация, – пишет он, – это ис-
торически сложившаяся устойчивая общность языка,
территории, экономической жизни и психологическо-
го склада, проявляющегося в общности культуры».
Это комбинированное определение, сочетающее пси-
хологические черты нации с географическими и эко-
номическими условиями ее развития, не только пра-
вильно теоретически, но и плодотворно практически,
ибо обязывает искать разрешения вопроса о судьбе
каждой нации в изменении материальных условий ее
существования, начиная с территории. Фетишистско-
го преклонения перед границами государства боль-
шевизма никогда не знал. Политически дело шло о
том, чтоб царскую империю, тюрьму народов, пере-
строить территориально, политически и администра-
тивно в соответствии с потребностями и желаниями
самих народов.
Партия пролетариата не предписывает отдельным
национальностям, оставаться ли им в пределах госу-
дарства или отделиться от него: это их собственное

дело. Но она обязывается помочь каждой из них осу-
ществить свою действительную волю. Вопрос о воз-
можности государственного отделения есть вопрос
конкретных исторических обстоятельств и соотноше-
ния сил. «Никто не может сказать, – писал Сталин, –
что Балканская война является концом, а не началом
осложнений. Вполне возможно такое сочетание внут-
ренних и внешних конъюнктур, при котором та или
иная национальность в России найдет нужным поста-
вить и решить вопрос о своей независимости. И, ко-
нечно, не дело марксистов ставить в таких случаях
преграды. Но из этого следует, что русские марксисты
не обойдутся без права наций на самоопределение».
Интересы наций, которые добровольно останутся
в пределах демократической России, будут ограж-
дены посредством «автономии таких определивших-
ся единиц, как Польша, Литва, Украина, Кавказ и
т. п. Областная автономия позволяет лучше исполь-
зовать естественные богатства области; она не раз-
деляет граждан по национальным линиям, позволяя
им группироваться в классовые партии». Территори-
альное самоуправление областей во всех сферах об-
щественной жизни противопоставляется здесь вне-
территориальному, т. е. платоническому самоуправ-
лению национальностей только в вопросах «культу-
ры».

Однако наиболее непосредственное и жгучее зна-
чение, с точки зрения освободительной борьбы про-
летариата, имеет вопрос о взаимоотношении рабочих
разных национальностей одного государства. Боль-
шевизм выступает за тесное и нераздельное сплоче-
ние рабочих всех национальностей в партии и про-
фессиональных союзах на основах демократического
централизма. «Тип организации влияет не только на
практическую работу. Он накладывает неизгладимую
печать на всю духовную жизнь рабочего. Рабочий жи-
вет жизнью своей организации, он там растет духов-
но и воспитывается… Интернациональный тип орга-
низации является школой товарищеских чувств, вели-
чайшей агитацией в пользу интернационализма».
Австрийская программа «культурной автономии»
ставила одной из своих целей «сохранение и разви-
тие национальных особенностей народов». Зачем и
для чего? – с изумлением спрашивал большевизм.
Забота об обособлении национальных частей чело-
вечества – не наша забота. Большевизм требовал,
правда, для каждой нации права на отделение – пра-
ва, а не обязанности, – как последней, наиболее дей-
ствительной гарантии против угнетения. Но, в то же
время, ему была глубоко враждебна мысль об искус-
ственном консервировании национальных особенно-
стей. Устранение всякого, хотя бы и замаскированно-

го, хотя бы и самого утонченного, почти «невесомо-
го» национального гнета или унижения должно слу-
жить не разобщению, а, наоборот, революционному
объединению рабочих разных национальностей. Где
есть национальные привилегии и обиды, там нужно
дать возможность нациям разделиться, чтоб тем са-
мым облегчить свободное объединение рабочих во
имя тесного сближения наций с отдаленной перспек-
тивой их полного слияния. Такова основная тенден-
ция большевизма, обнаружившая всю свою силу в Ок-
тябрьской революции.
Австрийская программа не обнаружила ничего,
кроме слабости: она не спасла ни империи Габсбур-
гов, ни самой австрийской социал-демократии. Куль-
тивируя обособленность национальных групп проле-
тариата и в то же время отказываясь дать реальное
удовлетворение угнетенным национальностям, ав-
стрийская программа лишь прикрывала господствую-
щее положение немцев и мадьяр и являлась, по спра-
ведливым словам Сталина, «утонченным видом на-
ционализма». Нельзя, однако, не отметить, что, кри-
тикуя заботу о «национальных особенностях», ав-
тор придает мысли противника заведомо упрощенное
толкование. «Подумайте только, – восклицает он, –
сохранить такие национальные особенности закав-
казских татар, как самобичевание в праздник Шах-

сей-Вахсей! Развить такие национальные особенно-
сти Грузии, как право мести!» На самом деле авст-
ро-марксисты не имели, конечно, в виду сохранения
заведомо реакционных пережитков. Что касается та-
кой "национальной особенности Грузии, как «право
мести», то именно Сталин в дальнейшем развил ее
до таких пределов, как, может быть, никто другой в че-
ловеческой истории. Но это относится уже к другому
порядку идей.
Видное место в исследовании занимает полемика
против старого противника, Ноя Жордания, который
в годы реакции стал склоняться к австрийской про-
грамме. На отдельных примерах Сталин показывает,
что культурно-национальная автономия, «непригод-
ная вообще, является еще бессмысленной и вздор-
ной с точки зрения кавказских условий». Не менее ре-
шительной критике подвергается политика еврейско-
го Бунда, который был организован не по территори-
альному, а по национальному принципу и пытался на-
вязать эту систему партии в целом. «Одно из двух:
либо федерализм Бунда, и тогда – российская со-
циал-демократия перестраивается на началах „раз-
межевания“ рабочих по национальностям; либо ин-
тернациональный тип организации, и тогда Бунд пе-
рестраивается на началах территориальной автоно-
мии… Среднего нет: принципы побеждают, а не при-

миряются».
«Марксизм и национальный вопрос» представля-
ет, несомненно, самую значительную, вернее, един-
ственную теоретическую работу Сталина. На основа-
нии одной этой статьи, размером в 40 печатных стра-
ниц, можно было бы признать автора выдающимся
теоретиком. Остается только непонятным, почему ни
до того, ни после того он не написал ничего, сколь-
ко-нибудь приближающегося к этому уровню. Разгад-
ка таится в том, что работа полностью внушена Ле-
ниным, написана под его ближайшим руководством и
проредактирована им строка за строкой.
Ленин дважды в своей жизни рвал с близкими со-
трудниками, стоявшими на большой теоретической
высоте. Сперва, в 1903–1904 гг., когда он разошел-
ся со всеми старыми авторитетами российской соци-
ал-демократии: Плехановым, Аксельродом, Засулич
и выдающимися молодыми марксистами Мартовым
и Потресовым. Второй раз, в те годы реакции, когда
от него отошли Богданов, Луначарский, Покровский,
Рожков, писатели высокой квалификации. Зиновьев и
Каменев, его ближайшие сотрудники, не были теоре-
тиками. В этом смысле новый революционный подъ-
ем застиг Ленина в одиночестве. Естественно, что он
с жадностью набрасывался на всякого молодого то-
варища, который мог в той или другой области при-

нять участие в разработке вопросов партийной про-
граммы.
«На этот раз, – вспоминает Крупская, – Ильич мно-
го разговаривал со Сталиным по национальному во-
просу, рад был, что встретил человека, интересующе-
гося всерьез этим вопросом, разбирающегося в нем.
Перед этим Сталин месяца два прожил в Вене, зани-
маясь там национальным вопросом, близко познако-
мился там с нашей венской публикой, с Бухариным, с
Трояновским». Здесь не все договорено. «Ильич мно-
го разговаривал со Сталиным», это значит: давал ру-
ководящие идеи, освещал их с разных сторон, разъ-
яснял недоразумения, указывал литературу, просмат-
ривал первые опыты и вносил поправки. «Я вспоми-
наю, – рассказывает та же Крупская, – отношение
Ильича к малоопытным авторам. Смотрел на суть, на
основное, обдумывал, как помочь, исправить. Но де-
лал он это как-то очень бережно, так что и не заме-
тит другой автор, что его поправляют. А помогать в
работе Ильич здорово умел. Хочет, например, пору-
чить кому-нибудь написать статью, но не уверен, так
ли тот напишет, так сначала заведет с ним подробный
разговор на эту тему, разовьет свои мысли, заинтере-
сует человека, прозондирует его как следует, а потом
предложит: „Не напишете ли на эту тему статью?“ И
автор и не заметит даже, как помогла ему предвари-

тельная беседа с Ильичем, не заметит, что вставляет
в статью Ильичевы словечки и обороты даже». Круп-
ская не называет, конечно, Сталина. Но характеристи-
ка Ленина как наставника молодых авторов включена
ею в ту главу «Воспоминаний», где рассказывается о
работе Сталина над национальным вопросом: Круп-
ская вынуждена нередко прибегать к окольным путям,
чтоб хоть отчасти отстоять интеллектуальные права
Ленина от узурпации.
Ход работы Сталина над статьей вырисовывается
перед нами с достаточной ясностью. Сперва – наво-
дящие беседы Ленина в Кракове, указание руководя-
щих идей и необходимой литературы. Поездка Стали-
на в Вену, в центр «австрийской школы». За незнани-
ем немецкого языка справиться с источниками само-
стоятельно Сталин не мог. Зато Бухарин, несомнен-
но обладавший теоретической головой, знал языки,
знал литературу, умел оперировать с документами.
Бухарин, как и Трояновский, имели от Ленина поруче-
ние помочь" чудесному", но малообразованному гру-
зину. Им, очевидно, и принадлежит подбор важней-
ших цитат. На логическом построении статьи, не ли-
шенном педантизма, сказалось, по всей вероятности,
влияние Бухарина, который тяготел к профессорским
приемам, в отличие от Ленина, для которого полити-
ческий или полемический интерес определял структу-

ру произведения. Дальше этого влияние Бухарина не
шло, так как именно в национальном вопросе он сто-
ял ближе к Розе Люксембург, чем к Ленину. Какова бы-
ла доля участия Трояновского, мы не знаем. Но имен-
но с этого времени ведет начало его связь со Стали-
ным, которая через ряд лет и переменчивых обстоя-
тельств обеспечила незначительному и неустойчиво-
му Трояновскому один из ответственных дипломати-
ческих постов.
Из Вены Сталин вернулся со своими материала-
ми в Краков. Здесь опять наступила очередь Лени-
на, внимательного и неутомимого редактора. Печать
его мысли и следы его пера можно без труда от-
крыть на каждой странице. Некоторые фразы, меха-
нически включенные автором, или отдельные стро-
ки, явно вписанные редактором, кажутся неожидан-
ными или непонятными без справки с соответствен-
ными работами Ленина. «Не национальный, а аграр-
ный вопрос решает судьбы прогресса в России, – пи-
шет Сталин без объяснений, – национальный вопрос
ему подчинен». Правильная и глубокая мысль об от-
носительном удельном весе аграрного и националь-
ного вопросов в ходе русской революции полностью
принадлежала Ленину и развивалась им неоднократ-
но в течение годов реакции. В Италии и в Германии
борьба за национальное освобождение и объедине-

ние составляла в свое время стержень буржуазной
революции. Иначе в России, где главенствующая на-
циональность, великорусская, не испытывала над со-
бою национального гнета, наоборот, угнетала других;
зато главная, именно крестьянская, масса самих ве-
ликороссов испытывала над собой глубокий гнет кре-
постничества. Такого рода сложные и серьезно взве-
шенные мысли действительный автор их никогда не
высказал бы мимоходом, как общее место, без дока-
зательств и комментариев.
Зиновьев и Каменев, долго жившие бок о бок с Ле-
ниным, усваивали не только его идеи, но и его обо-
роты, даже почерк. Относительно Сталина этого ска-
зать нельзя. Разумеется, и он жил идеями Ленина, но
вдали, в стороне, и лишь в тех пределах, в каких они
нужны ему были для его непосредственных целей. Он
был слишком крепок, упрям, ограничен и органичен,
чтоб усваивать литературные приемы учителя. Отто-
го ленинские поправки к его тексту выглядят, по сло-
ву поэта, «как яркие заплаты на ветхом рубище». Раз-
облачение австрийской школы как «утонченного ви-
да национализма» принадлежит, несомненно, Лени-
ну, как и ряд других простых, но метких формул. Ста-
лин так не писал. По поводу данного Бауэром опреде-
ления нации как «относительной общности характе-
ра» читаем в статье: «…чем же отличается тогда на-

ция Бауэра от мистического и самодовлеющего „на-
ционального духа“ спиритуалистов?» Эта фраза на-
писана Лениным. Ни раньше, ни позже Сталин так не
выражался. И дальше, когда статья по поводу эклек-
тических поправок Бауэра к его собственному опреде-
лению нации отмечает: «…так сама себя опровергает
сшитая идеалистическими нитками теория», то нель-
зя не распознать сразу перо Ленина. То же относит-
ся к характеристике интернационального типа рабо-
чей организации как «школы товарищеских чувств».
Сталин так не писал. С другой стороны, во всей рабо-
те, несмотря на ее многочисленные угловатости, мы
не встречаем ни хамелеонов, принимающих окраску
зайцев, ни подземных ласточек, ни ширм, состоящих
из слез: Ленин вытравил все эти семинарские красо-
ты. Рукопись с поправками можно, конечно, скрыть.
Но никак нельзя скрыть и то обстоятельство, что за
годы тюремных заключений и ссылок Сталин не со-
здал ничего, хоть отдаленно похожего на ту работу в
течение нескольких недель в Вене и Кракове.
8 февраля, когда Сталин еще находился за грани-
цей, Ленин поздравлял редакцию «Правды» «с гро-
мадным улучшением во всем ведении газеты, которое
видно за последние дни». Улучшение имело принци-
пиальный характер и выразилось, главным образом, в

усилении борьбы с ликвидаторами. Свердлов выпол-
нял тогда, по рассказу Самойлова, обязанности фак-
тического редактора; живя нелегально и не выходя из
квартиры «неприкосновенного» депутата, он целыми
днями возился с газетными рукописями. «Он был, кро-
ме того, очень славный товарищ и во всех частных во-
просах жизни». Это правильно. О Сталине, с которым
он близко соприкасался и к которому очень почтите-
лен, Самойлов такого отзыва не дает. 10-го февра-
ля полиция проникла в «неприкосновенную» кварти-
ру, арестовала Свердлова и выслала его вскоре в Си-
бирь, несомненно, по доносу Малиновского. К концу
февраля у тех же депутатов поселился Сталин, вер-
нувшийся из-за границы. «В жизни нашей фракции и
газеты „Правды“ он играл руководящую роль, – рас-
сказывает Самойлов, – и он бывал не только на всех
устраиваемых нами в нашей квартире совещаниях, но
нередко с большим для себя риском посещал и засе-
дания социал-демократической фракции, отстаивая в
спорах с меньшевиками и по разным вопросам нашу
позицию, оказывал нам большие услуги».
Сталин застал в Петербурге значительно изменив-
шуюся обстановку. Передовые рабочие твердо под-
держали реформы Свердлова, внушенные Лениным.
Штаб «Правды» был обновлен. Примиренцы оказа-
лись оттесненными. Сталин и не думал отстаивать по

существу те позиции, от которых его оторвали два ме-
сяца тому назад. Это не в его духе. Его забота теперь
состоит в том, чтоб сохранить лицо. 26 февраля он пе-
чатает в «Правде» статью, в которой призывает рабо-
чих «возвысить голос против раскольнических попы-
ток внутри фракции, откуда бы они ни исходили». По
существу, статья входит в кампанию подготовки рас-
кола думской фракции с возложением ответственно-
сти на противника. Но связанный собственным вче-
рашним днем, Сталин пытается облекать новую цель
в старую фразеологию. Отсюда двусмысленное вы-
ражение о раскольнических попытках, «откуда бы они
ни исходили». Во всяком случае, из статьи очевид-
но, что, побывав в краковской школе, автор стремил-
ся лишь как можно менее заметно переменить фронт
и включиться в новую политику. Однако участвовать в
ней ему почти не довелось: его скоро арестовали.
В воспоминаниях бывшего грузинского оппозици-
онера Кавтарадзе рассказывается о встрече его со
Сталиным в одном из петербургских ресторанов под
бдительным оком шпиков. Когда собеседникам пока-
залось на улице, что они счастливо отделались от
преследователей, Сталин уехал на лихаче. Но немед-
ленно за ним двинулся другой лихач со шпиком. Кав-
тарадзе, решивший, что его земляку не миновать на
этот раз ареста, к удивлению своему узнал, что тот на

свободе. Проезжая тускло освещенной улицей, Ста-
лин собрался в ком, перекатился незаметно назад че-
рез спинку саней и зарылся в сугроб снега на краю
улицы. Проводив глазами второго лихача, он встал,
отряхнулся и укрылся у товарища. Через три дня, пе-
реодетый в форму студента, вышел из своего убежи-
ща и «продолжал руководящую работу в питерском
подполье». Своими явно стилизованными воспомина-
ниями Кавтарадзе пытался отвести уже занесенную
над ним руку. Но, как и многие другие, он ничего не
купил ценою унижения… Редакция официального ис-
торического журнала умудрилась не заметить, что в
1911 г., к которому Кавтарадзе относит этот эпизод,
Сталин был в Петербурге только в летние месяцы, ко-
гда снежных сугробов на улицах быть не могло. Если
брать рассказ за чистую монету, дело могло идти ли-
бо о конце 1912, либо о начале 1913 г., когда Сталин
после возвращения из-за границы оставался на сво-
боде около двух-трех недель.
В марте большевистская организация под фирмой
«Правды» устраивала вечер-концерт. Сталину «захо-
телось туда пойти», – рассказывает Самойлов: там
можно было повидать многих товарищей. Он спраши-
вал у Малиновского совета: стоит ли пойти, не опас-
но ли? Вероломный советчик ответил, что, по его мне-
нию, опасности нет. Однако опасность была подготов-

лена самим Малиновским. После прихода Сталина
зал был сразу наводнен шпиками. Попытались про-
вести его через артистическую, переодев предвари-
тельно в женскую ротонду. Но его все же арестовали.
На этот раз ему предстояло исчезнуть из обращения
ровно на четыре года.
Через два месяца после этого ареста Ленин писал
в «Правду»: «Очень поздравляю с успехом… Улучше-
ние громадное и серьезное, надо надеяться, прочное
и окончательное… Только бы не сглазить!» В интере-
сах полноты нельзя не процитировать также письмо,
которое Ленин послал в Петербург в октябре 1913 г.,
когда Сталин был уже в далекой ссылке, а редакцией
руководил Каменев: «Тут все довольны газетой и ее
редактором, я за все это время не слышал ни одно-
го худого слова… Все довольны, и я особо: ибо ока-
зался пророком. Помните?» В конце письма: «Доро-
гой друг! Все внимание уделено теперь борьбе ше-
стерки за равноправие. Умоляю налечь изо всех сил и
не дать ни газете, ни общественному мнению маркси-
стов колебнуться ни разу». Из всех приведенных дан-
ных вытекают совершенно непреложные выводы: га-
зета велась, по мнению Ленина, из рук вон плохо в
период, когда ею руководил Сталин. Думская фрак-
ция шаталась в тот же период в сторону примиренче-
ства. Газета стала политически выправляться после

того, как Свердлов, в отсутствие Сталина, произвел
«существенные реформы». Газета поднялась и стала
удовлетворительной, когда во главе ее стал Каменев.
Под его же руководством большевистские депутаты
Думы завоевали себе самостоятельность.
В расколе фракции активную роль, даже две сразу,
играл Малиновский. Жандармский генерал Спиридо-
вич пишет по этому поводу: «Малиновский, исполняя
директивы Ленина и департамента полиции, добил-
ся того, что в октябре 1913 г. „семерка“ и „шестерка“
перессорились окончательно». Меньшевики, со своей
стороны, не раз злорадствовали по поводу «совпаде-
ния» политики Ленина и департамента полиции. Де-
партамент полиции надеялся, что раскол социал-де-
мократии ослабит рабочее движение. Ленин считал,
наоборот, что только раскол обеспечит рабочим необ-
ходимое революционное руководство. Полицейские
Макиавелли явно просчитались. Меньшевики оказа-
лись обречены на ничтожество. Большевизм победил
по всей линии.
Свыше шести месяцев перед последним арестом
отдал Сталин интенсивной работе в Петербурге и
за границей. Он принимал активное участие в про-
ведении избирательной кампании в Думу, руководил
«Правдой», участвовал в важном совещании партий-
ного штаба за границей и написал свою работу о наци-

ональном вопросе. Это полугодие имело несомненно
большое значение в его личном развитии. Впервые
он нес ответственность за работу на столичной поч-
ве, впервые подошел к большой политике, впервые
близко соприкоснулся с Лениным. То чувство мнимо-
го превосходства, которое ему было столь свойствен-
но как реалистическому «практику», не могло не быть
потрясено при личном контакте с великим эмигран-
том. Самооценка должна была стать более критиче-
ской и трезвой, честолюбие – более замкнутым и тре-
вожным, ущемленное провинциальное самодоволь-
ство должно было неминуемо окраситься завистью,
которую смиряла только осторожность. В ссылку Ста-
лин уезжал со стиснутыми зубами.

ВОЙНА И ССЫЛКА

Увидев на улице человека, сидящего на корточках
и производящего таинственные жесты, Лев Толстой
решил, что перед ним сумасшедший; подойдя бли-
же, убедился, что человек делает нужное дело: точит
нож о камень. Ленин любил цитировать этот пример.
Непрерывные дискуссии, фракционные раздоры, рас-
колы внутри самих большевиков казались сторонне-
му наблюдателю действиями маньяков. Проверка со-
бытий обнаружила, что люди делали нужное дело:
борьба велась вовсе не из-за схоластических тонко-
стей, как казалось дилетантам, а из-за самых основ-
ных вопросов революционного движения. Благода-
ря тщательным идейным уточнениям и политическим
размежеваниям, только Ленин и его сторонники ока-
зались подготовлены для встречи нового революци-
онного подъема. Отсюда непрерывный ряд успехов,
обеспечивших в короткий срок полное преобладание
«правдистов» в рабочем движении. В годы реакции
большинство старшего поколения отошло от борьбы.
«У Ленина – только мальчишки», – презрительно го-
ворили ликвидаторы. Но Ленин видел в этом великое
преимущество своей партии: революция, как и война,
неизбежно ложится главной своей тяжестью на спину

молодежи. Безнадежна та социалистическая партия,
которая не способна вести за собой «мальчишек».
Царская полиция, соприкасавшаяся с революцион-
ными партиями лицом к лицу, не скупилась в своей
секретной переписке на лестные признания по адресу
большевиков. «За последние 10 лет, – писал в 1913 г.
директор департамента полиции, – элементом наибо-
лее энергичным, бодрым, способным к неутомимой
борьбе, сопротивлению и постоянной организации яв-
ляются… те организации и те лица, которые концен-
трируются вокруг Ленина… Постоянной организатор-
ской душой всех мало-мальски серьезных партийных
начинаний является Ленин… Фракция ленинцев все-
гда лучше других сорганизована, крепче своим едино-
душием, изобретательнее по части проведения сво-
их идей в рабочую среду… Когда за последние два
года стало усиливаться рабочее движение, Ленин со
своими сторонниками оказался к рабочим ближе дру-
гих и первый стал провозглашать чисто революцион-
ные лозунги… Большевистские кружки, ячейки, орга-
низации разбросаны теперь по всем городам. Посто-
янная переписка и сношения завязаны почти со все-
ми фабричными центрами. Центральный Комитет по-
чти правильно функционирует и целиком находится в
руках Ленина… Ввиду изложенного, ничего нет уди-
вительного в том, что в настоящее время сплочение

всей подпольной партии идет вокруг большевистских
организаций и что последние на деле и представля-
ют собой Российскую Социал-Демократическую Ра-
бочую партию». К этому почти нечего прибавить.
Переписка заграничного штаба принимает новую,
оптимистическую окраску. Крупская пишет Шкловско-
му в начале 1913 г.: «Все связи носят какой-то другой
характер, чем раньше. Больше как-то чувствуешь, что
имеешь дело с единомышленниками… Дела больше-
визма так хороши, как никогда». Ликвидаторы, гор-
дившиеся своим реализмом и вчера еще объявляв-
шие Ленина главою выродившейся секты, внезапно
увидели себя оттесненными и изолированными. Из
Кракова Ленин неутомимо следит за всеми проявле-
ниями рабочего движения, регистрирует и классифи-
цирует все факты, которые могут позволить прощу-
пать пульс пролетариата. В результате кропотливых
подсчетов, произведенных в Кракове над денежны-
ми сборами в пользу рабочей печати, оказывается,
что в Петербурге на стороне «Правды» 86 % чита-
ющих рабочих, а на стороне ликвидаторов – только
14 %; в Москве соотношение почти такое же; в от-
сталой провинции – несколько более благоприятное
для ликвидаторов, но в общем на стороне «Правды»
стоят 4/5 передовых рабочих. Какую ценность могут
иметь абстрактные призывы к единству фракций и

течений, если правильная политика, противопостав-
ленная этим «фракциям и течениям», сумела в те-
чение трех лет сплотить вокруг большевизма подав-
ляющее большинство передовых рабочих? Во время
выборов в ￿c Думу, где дело шло не о социал-демо-
кратах, а об избирателях, 67 % рабочей курии выска-
залось за большевиков. Во время конфликта между
двумя частями думской фракции в Петербурге за де-
путатов-большевиков подано было 5000 голосов, за
меньшевиков – всего 621 голос. В столице ликвида-
торы оказались совершенно раздавлены. В профес-
сиональном движении то же соотношение: из 13 со-
юзов Москвы не было ни одного ликвидаторского; из
20 союзов Петербурга только четыре, наименее про-
летарских и наименее значительных, оказались пол-
ностью в руках меньшевиков. В начале 1914 г. при
выборах представителей от рабочих в больничные
кассы Петербурга прошли целиком списки сторонни-
ков «Правды». Все враждебные большевизму группы:
ликвидаторы, отзовисты, примиренцы разных толков,
оказались совершенно неспособны пустить корни в
рабочем классе. Ленин делал отсюда вывод: «Толь-
ко в борьбе против этих групп складывается и может
сложиться действительная рабочая социал-демокра-
тическая партия в России».
Весной 1914 г. Эмиль Вандервельде, тогдашний

председатель Второго Интернационала, посетил Пе-
тербург, чтобы ознакомиться на месте с борьбой
фракций в рабочем классе. Споры русских варва-
ров оппортунистический скептик измерил масштаба-
ми бельгийского парламентаризма. «Меньшевики, –
сообщил он по возвращении, – хотят организовать-
ся легально и требуют права коалиций; большеви-
ки хотят добиваться немедленного провозглашения
республики и экспроприации земель». Эти разногла-
сия Вандервельде назвал «довольно ребяческими».
Ленину оставалось только горько усмехнуться. Ско-
ро надвинулись события, которые произвели непод-
купную проверку людей и идей. «Ребяческие» разно-
гласия между марксистами и оппортунистами распро-
странились постепенно на все мировое рабочее дви-
жение.
«Война Австрии с Россией, – писал Ленин Горькому
в начале 1913 г., – была бы очень полезной для рево-
люции (во всей Восточной Европе) штукой, но мало
вероятия, чтобы Франц Иосиф и Николаша доставили
нам сие удовольствие». Они доставили его, – правда,
не раньше, чем через полтора года.
Промышленная конъюнктура тем временем уже
перевалила через зенит. Стали ощутимы первые под-
земные толчки кризиса. Но они не остановили ста-

чечной борьбы. Наоборот, придали ей более насту-
пательный характер. Всего за шесть с лишним ме-
сяцев до начала войны насчитывалось почти полто-
ра миллиона участников стачек. Последняя грандиоз-
ная вспышка произошла как раз накануне мобилиза-
ции. 3-го июля петербургская полиция стреляла в тол-
пу рабочих. По призыву комитета большевиков оста-
новились в знак протеста важнейшие заводы. Число
стачечников достигло 200 тысяч. Всюду шли митинги
и демонстрации. Были попытки строить баррикады.
Как раз в разгар этих событий в столицу, превращен-
ную в военный лагерь, прибыл для последних пере-
говоров со своим коронованным «другом» француз-
ский президент Пуанкаре и получил возможность за-
глянуть одним глазом в лабораторию русской рево-
люции. Но уже через несколько дней правительство
воспользовалось объявлением войны, чтобы стереть
с земли рабочие организации и рабочую прессу. Пер-
вой жертвой пала «Правда». Задушить революцию
войной – такова была заманчивая идея царского пра-
вительства.
Утверждения некоторых биографов, будто Сталин
был автором «пораженческой» теории или форму-
лы о «превращении империалистской войны в граж-
данскую», представляет чистейший вымысел и свиде-
тельствует о полном непонимании интеллектуальной

и политической физиономии Сталина. Меньше все-
го ему были свойственны дух политического новатор-
ства и теоретического дерзания. Он никогда и ничего
не предвосхищал, никогда не забегал вперед. В каче-
стве эмпирика, он всегда страшился «априорных» вы-
водов, предпочитая десять раз отмерить прежде, чем
отрезать. В этом революционере всегда сидел кон-
сервативный бюрократ. Второй Интернационал был
могущественным аппаратом. Никогда Сталин по соб-
ственной инициативе не пошел бы на разрыв с ним.
Выработка большевистской доктрины войны относит-
ся целиком к биографии Ленина. Сталин не внес сюда
ни одного слова, как и в доктрину революции. Одна-
ко для того, чтобы понять поведение Сталина в годы
ссылки и особенно в первые критические недели по-
сле февральского переворота, как и его позднейший
разрыв со всеми принципами большевизма, необхо-
димо очертить здесь вкратце ту систему взглядов, ко-
торую Ленин выработал уже в начале войны и к кото-
рой он постепенно привел партию.
Первый вопрос, поставленный европейской ката-
строфой, состоял в том, должны ли социалисты брать
на себя «защиту отечества». Речь шла не о том, может
ли отдельный социалист выполнять обязанности сол-
дата: другого выхода у него не остается, дезертирство
не есть революционная политика, – а о том, должна

ли социалистическая партия поддерживать войну по-
литически: вотировать военный бюджет, отказаться от
борьбы против правительства, агитировать за «защи-
ту отечества»? Ленин отвечал: нет, не должна, не име-
ет права; не потому, что это война , а потому что это
реакционная война, кровавая свалка рабовладельцев
за передел мира.
Формирование национальных государств на конти-
ненте Европы охватывало эпоху, которая началась,
приблизительно, Великой французской революцией и
завершилась Версальским миром 1871 г. Войны за
создание или защиту национального государства как
необходимого условия для развития производитель-
ных сил и культуры имели в этот период прогрессив-
ный исторический характер. Революционеры не толь-
ко могли, но обязаны были поддерживать националь-
ные войны политически. С 1871 г. до 1914 г. европей-
ский капитализм, достигнув расцвета на основе на-
циональных государств, переживает себя, превраща-
ется в монополистский, или империалистский капита-
лизм. «Империализм – это такое состояние капита-
лизма, когда он, выполнив все для него возможное,
поворачивает к упадку». Причина упадка в том, что
производительным силам становится одинаково тес-
но в рамках частной собственности, как и в границах
национального государства. Ища выхода, империа-

лизм стремится разделить и переделить мир. На сме-
ну национальным войнам приходят империалистские.
Они имеют насквозь реакционный характер, выража-
ющий исторический тупик, застой, загнивание моно-
полистского капитализма.
Империализм может существовать только потому,
что на нашей планете имеются отсталые нации, коло-
ниальные и полуколониальные страны. Борьба этих
угнетенных народов за национальное объединение и
независимость имеет вдвойне прогрессивный харак-
тер, ибо, с одной стороны, подготовляет для них са-
мих более благоприятные условия развития, с дру-
гой – наносит удары империализму. Отсюда вытека-
ет, в частности, что в войне между цивилизованной
империалистской демократической республикой и от-
сталой варварской монархией колониальной страны,
социалисты будут полностью на стороне угнетенной
страны, несмотря на ее монархию, и против угнета-
тельской страны, несмотря на ее «демократию».
Свои хищнические цели: захвата колоний, рынков,
источников сырья, сфер влияния, – империализм при-
крывает идеями «защиты мира от агрессоров», «за-
щиты отечества», «защиты демократии» и пр. Эти
идеи насквозь фальшивы. «Вопрос о том, какая груп-
па нанесла первый военный удар или первая объ-
явила войну, – писал Ленин в марте 1915 г., – не

имеет никакого значения при определении тактики
социалистов. Фразы о защите отечества, об отпо-
ре вражескому нашествию, об оборонительной вой-
не и т. п. с обеих сторон являются сплошным обма-
ном народа»… «Десятилетиями, – пояснял Ленин, –
трое разбойников (буржуазия и правительства Ан-
глии, России, Франции) вооружались для ограбления
Германии. Удивительно ли, что два разбойника напа-
ли раньше, чем трое успели получить заказанные ими
новые ножи?» Решающее значение для пролетариа-
та имеет объективное историческое значение войны:
какой класс ведет ее и во имя каких целей? – а не
уловки дипломатии, которой всегда удастся предста-
вить врага в качестве нападающей стороны.
Столь же фальшивы ссылки империалистов на ин-
тересы демократии и культуры. «Немецкая буржуа-
зия… одурачивает рабочий класс и трудящиеся мас-
сы, уверяя, что ведет войну… ради освобождения
угнетенных царизмом народов… Английская и фран-
цузская буржуазия… одурачивает рабочий класс и
трудящиеся массы, уверяя, что ведет войну… против
милитаризма и деспотизма Германии». Та или другая
государственная форма не способна изменить реак-
ционный экономический фундамент империализма.
Между тем характер войны полностью определяется
этим фундаментом. «В наши дни… смешно было бы

думать о прогрессивной буржуазии, о прогрессивном
буржуазном движении. Старая буржуазная „демокра-
тия“… стала реакционной». Эта оценка империалист-
ской «демократии» составляет краеугольный камень
всей концепции Ленина.
Раз война ведется обоими лагерями не ради за-
щиты отечества, демократии и культуры, а ради пе-
редела мира и колониального порабощения, социа-
лист не имеет права предпочитать один империалист-
ский лагерь другому. Совершенно тщетна была бы по-
пытка «определить, с точки зрения международного
пролетариата, поражение которой из двух групп вою-
ющих наций было бы наименьшим злом для социа-
лизма». Жертвовать во имя этого мнимого «меньшего
зла» политической самостоятельностью пролетариа-
та значит предавать будущность человечества.
Политика «национального единства» во время вой-
ны еще неизмеримо более, чем в мирное время, озна-
чает поддержку реакции и увековечение империа-
листского варварства. Отказ в этой поддержке, эле-
ментарный долг социалиста, есть, однако, лишь нега-
тивная или пассивная сторона интернационализма.
Одного этого недостаточно. Задачей партии пролета-
риата является «всесторонняя, распространяющаяся
и на войско и на театр военных действий, пропаган-
да социалистической революции и необходимости на-

править оружие не против своих братьев, наемных ра-
бов других стран, а против реакционных и буржуазных
правительств и партий всех стран».
Но революционная борьба во время войны мо-
жет принести поражение собственному правитель-
ству. Ленин не пугается этого вывода. «В каждой стра-
не борьба со своим правительством, ведущим им-
периалистическую войну, не должна останавливать-
ся перед возможностью, в результате революцион-
ной агитации, поражения этой страны». В этом и со-
стоит суть так называемой теории «пораженчества».
Недобросовестные противники пытались истолковы-
вать дело так, будто Ленин допускал сотрудничество
интернационалистов с иностранным империализмом
для победы над национальной реакцией. На самом
деле речь шла об общей борьбе мирового пролетари-
ата против мирового империализма, путем одновре-
менной борьбы пролетариата каждой страны против
собственного империализма, как непосредственного
и главного врага. «Для нас, русских, с точки зрения
интересов трудящихся масс и рабочего класса Рос-
сии, – писал Ленин Шляпникову в октябре 1914 г., – не
может подлежать ни малейшему, абсолютно никако-
му сомнению, что наименьшим злом было бы теперь
и тотчас – поражение царизма в данной войне…»
Против империалистской войны нельзя бороться

воздыханиями о мире, по образцу пацифистов. «Од-
ной из форм одурачения рабочего класса является
пацифизм и абстрактная проповедь мира. При ка-
питализме, и особенно в его империалистской ста-
дии, войны неизбежны». Мир, заключенный импери-
алистами, будет простой передышкой перед новой
войной. Только революционная массовая борьба про-
тив войны и породившего ее империализма способна
обеспечить действительный мир. «Без ряда револю-
ций так называемый демократический мир есть ме-
щанская утопия».
Борьба против иллюзий пацифизма входит важней-
шим элементом в доктрину Ленина. С особой нена-
вистью он отбрасывает требование «разоружения»,
как явно утопическое при капитализме и способное
лишь отвлечь мысль рабочих от необходимости их
собственного вооружения. «Угнетенный класс, кото-
рый не стремится к тому, чтобы научиться владеть
оружием, иметь оружие, такой угнетенный класс за-
служил бы лишь того, чтобы с ним обращались, как
с рабами». И далее: «Нашим лозунгом должно быть:
вооружение пролетариата для того, чтобы победить,
экспроприировать и обезоружить буржуазию… Лишь
после того, как пролетариат обезоружил буржуазию,
он может, не изменяя своей всемирно-исторической
задаче, выбросить на слом всякое оружие». Ленин от-

вергает голый лозунг «мира», противопоставляя ему
лозунг «превращения империалистской войны в граж-
данскую войну».
Большинство вождей рабочих партий оказались в
войне на стороне своей буржуазии. Ленин окрестил
их направление, как социал-шовинизм : социализм
на словах, шовинизм на деле. Измена интернацио-
нализму не упала, однако, с неба, а явилась неиз-
бежным продолжением и развитием политики рефор-
мистского приспособления к капиталистическому го-
сударству. «Идейно-политическое содержание оппор-
тунизма и социал-шовинизма одно и то же: сотруд-
ничество классов вместо борьбы их, отказ от рево-
люционных средств борьбы, помощь „своему“ прави-
тельству в затруднительном его положении, вместо
использования его затруднений для революции».
Последний период капиталистического расцвета
перед войной (1909–1913) особенно тесно привя-
зал верхний слой пролетариата к империализму. От
сверхприбыли, которую буржуазия получала с коло-
ний и вообще отсталых стран, жирные крохи перепа-
дали также рабочей аристократии и рабочей бюрокра-
тии. Их патриотизм диктовался, таким образом, пря-
мой заинтересованностью в политике империализма.
Во время войны, которая обнажила все социальные
отношения, «гигантскую силу оппортунистам и шови-

нистам дал их союз с буржуазией, правительствами и
генеральными штабами». Оппортунисты окончатель-
но перешли в лагерь классового врага.
Промежуточное и, пожалуй, самое широкое на-
правление в социализме, так называемый центр (Ка-
утский и пр.), колебавшийся в мирное время между
реформизмом и марксизмом, почти полностью попал
в плен к социал-шовинистам, прикрываясь пацифист-
скими фразами. Что касается масс, то они оказались
застигнуты врасплох и обмануты собственным аппа-
ратом, который они создавали в течение десятилетий.
Дав социологическую и политическую оценку рабо-
чей бюрократии Второго Интернационала, Ленин не
останавливается на полдороге. «Единство с оппор-
тунистами есть союз рабочих со „своей“ националь-
ной буржуазией и раскол интернационального рево-
люционного рабочего класса». Отсюда вывод о необ-
ходимости раз навсегда разрубить все связи с соци-
ал-шовинистами. «Нельзя выполнить задачи социа-
лизма в настоящее время, нельзя осуществить дей-
ствительное интернациональное сплочение рабочих
без решительного разрыва с оппортунизмом», как и с
центризмом, «этим буржуазным течением в социализ-
ме». Нужно переменить самое имя партии. «Не луч-
ше ли отказаться от запачканного и униженного ими
названия „социал-демократов“ и вернуться к старому

марксистскому названию коммунистов? Пора порвать
со Вторым Интернационалом и строить Третий!»
Вот к чему привели те разногласия, которые все-
го за два-три месяца до войны казались Эмилю Ван-
дервельде «ребяческими». Сам председатель Второ-
го Интернационала успел тем временем стать патри-
отическим министром своего короля.
Большевистская партия была самой революцион-
ной – в сущности единственно революционной – из
всех секций Второго Интернационала. Но и она нашла
свой путь в лабиринте войны не сразу. По общему
правилу замешательство было более глубоким и дли-
тельным в верхнем ярусе партии, непосредственно
соприкасавшемся с буржуазным общественным мне-
нием. Думская фракция большевиков сразу совер-
шила резкий поворот направо, сойдясь на двусмыс-
ленной декларации с меньшевиками. Оглашенный 26
июля в Думе документ отмежевывался, правда, от
«фальшивого патриотизма, под прикрытием которо-
го господствующие классы ведут свою хищническую
политику», но в то же время обещал, что пролетари-
ат «будет защищать культурные блага народа от вся-
ких посягательств, откуда бы они ни исходили – извне
или изнутри». Фракция становилась на патриотиче-
скую позицию под видом «защиты культуры».
Тезисы Ленина о войне были получены в Петер-

бурге только в начале сентября и отнюдь не встре-
тили в партии общего признания. Больше всего бы-
ло возражений против лозунга «поражения», который,
по словам Шляпникова, вызвал «недоумение». Дум-
ская фракция, руководимая Каменевым, пыталась и
на этот раз обломать острые углы ленинских фор-
мулировок. В Москве и провинции дело обстояло не
иначе. «Война застала „ленинцев“ врасплох, – свиде-
тельствует московское охранное отделение, – и они
долгое время… не могли столковаться о своем отно-
шении к войне». Московские большевики пишут через
Стокгольм условным языком для передачи Ленину,
что «несмотря на все уважение к нему, его преслову-
тый совет продать дом (лозунг „поражения“) не встре-
тил отклика». В Саратове, по словам местного лиде-
ра Антонова, «работники большевистского, меньше-
вистского и эсеровского направления не разделяли
пораженческой позиции. Более того… они были (за
единичными исключениями) определенными оборон-
цами». В среде передовых рабочих дело обстояло бо-
лее благоприятно. В Петербурге на заводах появи-
лись надписи: «Если Россия победит, нам лучше не
будет, нас будут еще сильнее давить». «Иваново-Воз-
несенские товарищи, – пишет Самойлов, – классо-
вым инстинктом пролетариев нащупали… правиль-
ный путь и определенно стали на него еще в первые

месяцы войны».
Формулировать свое мнение удавалось, однако,
лишь единицам или немногим десяткам. Повальные
аресты смели социал-демократические организации.
Разгром прессы разобщил рабочих. Тем важнее ста-
новилась роль думской фракции. Оправившись от
первого приступа паники, депутаты-большевики ста-
ли развивать серьезную нелегальную работу. Но уже
4 ноября они подверглись аресту. Роль главной ули-
ки сыграли документы заграничного штаба. Власти
предъявили арестованным обвинение в измене. Во
время следствия Каменев и депутаты, кроме одного
Муранова, отреклись от тезисов Ленина. На суде, ко-
торый состоялся 10 февраля, подсудимые держались
той же линии. Заявление Каменева о том, что предъ-
явленные ему документы «решительно противоречат
его взгляду на текущую войну», не было продиктовано
одной лишь заботой о самосохранении: оно выража-
ло по существу отрицательное отношение к поражен-
честву всего верхнего слоя партии. К великому него-
дованию Ленина чисто оборонительная тактика под-
судимых чрезвычайно ослабила агитационную силу
процесса. Юридическая защита вполне могла бы ид-
ти об руку с политическим наступлением. Но Каменев,
умный и образованный политик, не был рожден для
исключительных ситуаций. Адвокаты делали, с сво-

ей стороны, что могли. Отвергая обвинение в изме-
не, один из них, Переверзев, предрекал на суде, что
верность рабочих депутатов своем у классу навсегда
сохранится в памяти потомства; тогда как их слабые
стороны: неподготовленность, зависимость от совет-
ников-интеллигентов и пр., – «все это отлетит прочь,
как шелуха, вместе с клеветническим обвинением в
измене». В силу одной из тех садических причуд, на
которые неистощима истори