Гоголь Н. В. Вий.

Формат документа: pdf
Размер документа: 0.6 Мб




Прямая ссылка будет доступна
примерно через: 45 сек.



  • Сообщить о нарушении / Abuse
    Все документы на сайте взяты из открытых источников, которые размещаются пользователями. Приносим свои глубочайшие извинения, если Ваш документ был опубликован без Вашего на то согласия.

Н . В. Гоголь
В ИЙ
1
























1 Вий – есть колоссальное создание простонародного hh[jZ`_gby Таким именем назыZ_lky у малороссиян
начальник гномоmdhlhjh]hеки на глазах идут до сам ой земли. Вся эта по_klv_klvgZjh^gh_ij_^Zgb_Yg_ohl_e
ни q_fbaf_gblv_]hbjZkkdZauаю почти lZdhc`_ijhklhl_dZdkeurZe (Прим. Н.В. Гоголя.)

ВИЙ | НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ГОГОЛЬ

Специальное издание от QuestoUm : questoum .ru
Как только ударял в Киеве поутру довольно звонкий семинарский
колокол, висевший у в орот Братского монастыря, то уже со всего города
спешили толпами школьники и бурсаки. Гра м матики, риторы, философы
и богословы 2     брели в класс. Грамм атики были
еще очень малы; идя, толкали друг друга и бранились между собою са-
мым тоненьким ди скантом; они были все почти в изодранных или запач-
канных платьях, и карманы их вечно были наполнены всякою дрянью;
как -то: бабками, свистелкам и, сделанными из перышек, недоеде нным
пирогом, а иногда даже и маленькими воробьенками, из которых один,
вдруг чиликнув ср еди необыкновенной тишины в классе, доставлял сво-
ему патрону порядочные пали 3 в обе р уки, а иногда и вишневые розги.
Риторы шли солидн ее: платья у них были часто совершенно ц елы, но за-
то на лице всегда почти бывало какое -нибудь украшение в виде ритори-
ческого тропа: или один глаз уходил под самый лоб, или вместо губы це-
лый пузырь, или какая -нибудь другая примета; эти говорили и божились
м ежду собою тенором. Философы целою октавою брали ниже: в ка рма-
нах их, кроме крепких табачных корешков, ничего не было. Запасов они
не делали никаких и все, что п опадалось, съедали тогда же; от них слы-
шалась трубка и горелка иногда так далеко, что проходивш ий мимо ре-
месленник долго еще, остановившись, нюхал, как гончая с обака, воздух.
Рынок в это время обыкновенно только что начинал шевелиться, и
торговки с бубликами, булками, арбузными семечками и маковниками
дергали наподхват за полы тех, у которых полы бы ли из тонкого сукна
или какой -нибудь бумажной материи.
– Паничи! паничи! сюды! сюды! – говорили они со всех сторон. – Ось
бублики, маковники, вертычки, буханци хороши! ей -богу, хороши! на ме-
ду! сама пекла!
Другая, подняв что -то длинное, скрученное из теста , кричала:
– Ось сусулька! паничи, купите сусульку!
– Не покупайте у этой ничего: смотрите, какая она скверная – и нос
нехороший, и руки н ечистые…
Но философов и богословов они боялись задевать, потому что фило-
софы и богословы вс егда любили брать только на пробу и притом целою
горстью
2 Грамматики и риторы – ученики младших классо в духоguo семинариях; философы и богослоu – учен ики
старших классо.
Здесь и далее примечания С.И. Машинского 3 Пали – семинарское ujZ`_gb_m^Zjebg_cdhcihjmdZf.

ВИЙ | НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ГОГОЛЬ

Специальное издание от QuestoUm : questoum .ru
По приходе в семинарию вся толпа размещалась по классам, нахо-
дившимся в низеньких, довольно, однако же, просторных комнатах с не-
большими окнами, с широкими дверьми и запа чканными скамьями.
Класс наполнялся вдруг разноголосными жужжаниями: авдиторы 4 вы-
сл ушивали своих учеников; звонкий дискант грамматика попадал как раз
в звон стекла, вставленн ого в маленькие окна, и стекло отвечало почти
тем же звуком; в углу гудел ритор, которого рот и то лстые губы должны
бы принадлежать, по кр айней мере, философии. Он гудел басом, и толь-
ко слышно было издали: бу, бу, бу, бу… Авдиторы, слушая урок, смотрели
одним глазом под ск амью, где из кармана подчиненного бурсака выгля-
дывала булка, или вареник, или семена из тыкв.
Когда вся эта ученая толпа успевала приходить несколько ранее или
когда знали, что пр офессора будут позже обыкновенного, тогда, со все-
общего согласия, замышляли бой, и в этом бою должны были участво-
вать все, даже и цензора, обязанные смотреть за порядком и нра вствен-
ностию всего учащ егося сословия. Два богослова обыкновенно решали,
как происходить битве: каждый ли класс должен стоять за себя особенно
или все должны разделиться на две п оловины: на бурсу и семинарию. Во
всяком случае, грамматики начинали прежде всех, и как только вмеши-
вались риторы, они уже бежали прочь и становились на возвышениях
наблюдать битву. Потом вступала философия с черными длинными уса-
ми, а наконец и богословия, в ужа сных шароварах и с претолстыми шея-
ми. Обыкновенно оканчивалось тем, что богословия поб ивала все х, и
философия, почесывая бока, была теснима в класс и помещалась отды-
хать на скам ьях. Профессор, входивший в класс и участвовавший когда -
то сам в подобных боях, в одну минуту, по разгоревшимся лицам своих
слушателей, узнавал, что бой был недурен, и в то в ремя, когда он сек
розгами по пальцам риторику, в другом классе другой профессор отде-
лывал дер евянными лопатками по рукам философию. С богословами же
было поступаемо совершенно др угим образом: им, по выр ажению про-
фессора богословия, отсыпалось по мерке кру пного гороху, что состояло
в коротеньких кожаных канчуках 5.
В торжественные -дни и праздники семинаристы и бурсаки отправ-
лялись по домам с верт епами 6      
    -нибудь бог ослов, ростом мало чем пони-
4 Авдиторы – ученики старших классоdhlhjuf^hерялась про_jdZa наний ученикоfeZ^rbodeZkkh. 5 Канчук – плеть. 6 Вертеп – старин ный кукольный театр.

ВИЙ | НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ГОГОЛЬ

Специальное издание от QuestoUm : questoum .ru
ж е киевской колокольни, представлявший Иродиаду или Пентефрию, с у-
пругу египетского царедворца. В награду получали они кусок полотна,
или мешок проса, или п оловину вареного гуся и тому подобное.
Весь этот ученый народ, как семинария, так и бурса, которые пит али
какую -то насле дственную неприязнь между собою, был чрезвычайно бе-
ден на средства к прокормлению и пр итом необыкновенно прожорлив;
так что сосчитать, сколько каждый из них уписывал за вечерею галушек,
было бы совершенно невозможное дело; и потому доброх отные пожерт-
вования заж иточных владельцев не могли быть достаточны. Тогда сенат,
состоявший из философов и бог ословов, отпра влял грамматиков и рито-
ров под предводительством одного философа, – а иногда присоединялся
и сам, – с мешками на плечах опустошать ч ужие огороды. И в бурсе по-
являлась каша из тыкв. Сенаторы столько объедались арбузов и дынь,
что на другой день авдиторы сл ы шали от них вместо одного два урока:
один происходил из уст, другой ворчал в сенаторском ж елудке. Бурса и
сем инария носили какие -то длинные подобия сюртуков, простиравшихся
по сие время: слово технич еское, означавшее – далее пяток.
Самое торжественное для семинарии событие было вакансии – вре-
мя с июня месяца, когда обыкновенно бурса распускалась по домам. То-
гда всю большую дорогу усеив али грамматики, философы и богословы.
Кто не имел своего приюта, тот отправлялся к кому -нибудь из товар и-
щей. Философы и богословы отправлялись на кондиции, то есть брались
учить или приготовлять детей людей зажиточных, и получали за то в год
новые сапоги, а иногда и на сюртук. Вся ватага эта тянулась вместе це-
лым табором; варила себе кашу и ночевала в поле. Каждый тащил за с о-
бою мешок, в котором находилась одна рубашка и пара онуч. Богословы
особенно были бере ж ливы и аккуратны: для того чтобы не износить са-
погов, они скидали их, вешали на палки и несли на плечах, особенно ко-
гда была грязь. Тогда они, засучив шаровары по колени, бесстрашно
ра збрызгивали своими ногами лужи. Как только завидывали в стороне
хутор, тотчас сворочали с большой дороги и, приблизивши сь к хате, вы-
строенной поопрятнее других, становились перед окнами в ряд и во весь
рот начинали петь кант 7    -нибудь старый к озак -
поселянин, долго их слушал, подпершись обеими руками, потом рыдал
прегорько и говорил, о бращаясь к своей жене : «Жинко! то, что поют
школяры, должно быть очень разумное; вынеси им сала и что -нибудь та-
7 Канты – духоgu_i_kgb.

ВИЙ | НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ГОГОЛЬ

Специальное издание от QuestoUm : questoum .ru
кого, что у нас есть!» И целая миска вареников валилась в мешок. Поря-
до чный кус сала, несколько паляниц 8      
   ÌâÒÛæ таким запасом гра м матики, риторы,
философы и богословы опять продолжали путь. Чем далее, однако же,
шли они, тем более уменьшалась толпа их. Все почти разбродились по
домам, и оставались те, которые имели родительские гнезда далее дру-
гих.
Один раз во врем я подобного странствования три бурсака своротили
с большой дороги в сторону, с тем чтобы в первом попавшемся хуторе
запастись провиантом, потому что мешок у них давно уже был пуст. Это
были: богослов Халява, философ Хома Брут и ритор Тиберий Г оробець.
Бого слов был рослый, плечистый мужчина и имел чрезвычайно
странный нрав: все, что ни лежало, бывало, возле него, он непременно
украдет. В другом случае характер его был чрезв ы чайно мрачен, и когда
напивался он пьян, то прятался в бурьяне, и семинарии стоило бо льшого
труда его сыскать там.
Философ Хома Брут был нрава веселого. Любил очень лежать и ку-
рить люльку. Если же пил, то непременно нанимал музыкантов и отпля-
сывал тропака. Он часто пробовал крупного г ороху, но совершенно с фи-
лософическим равнодушием, – гов оря, что чему быть, того не мин овать.
Ритор Тиберий Горобець еще не имел права носить усов, пить го-
релки и курить люльки. Он носил только оселедец 9   

ÔØÜØÚåÖÒ Ø× áÊÛÜØ        
 Ý
 Ø
ÜÊÜÊ
Был уже вечер, когда они своротили с большой дороги. Солнце то ль-
ко что село, и дневная теплота оставалась еще в воздухе. Богослов и фи-
лософ шли молча, куря люльки; ритор Тиберий Горобець сбивал палкою
головки с будяков, росших по краям дороги. Дорога шла между разбр о-
санными группами дубов и орешника, покрывавшими луг . Отлогости и
небольшие горы, зел еные и круглые, как куполы, иногда перемежевыва-
ли равнину. Показавшаяся в двух местах нива с вызревавшим житом да-
вала знать, что скоро должна появиться какая -нибудь деревня. Но уже
8 Паляница – пшеничный хлеб. 9 Оселедец – длинный клок волос на голо_aZfZluаrbckyaZmoh собст_gghfkfuke_ – сельдь.

ВИЙ | НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ГОГОЛЬ

Специальное издание от QuestoUm : questoum .ru
более часу, как они минули хлебные полосы, а между тем им не попада-
лось никакого жилья. Сумерки уже совсем омрачили небо, и только на
западе бледнел остаток алого сияния.
– Что за черт! – сказал философ Хома Брут, – сдавалось совершенно,
как будто сейчас б удет хутор.
Богослов помолчал, поглядел по окрестностям, потом опять взял в
рот свою люльку, и все продолжали путь.
– Ей -богу! – сказал, опять остановившись, философ. – Ни чертова ку-
лака не видно.
– А может быть, далее и попадется какой -нибудь хутор, – сказал бого-
слов, не выпуская люльки.
Но между тем уже была ночь, и ночь довольно темная. Небольшие
тучи усилили мра чность, и, судя по всем приметам, нельзя было ожидать
ни звезд, ни месяца. Бурсаки заметили, что они сбились с пути и давно
шли не по дороге.
Философ, пошаривши ногами во все стороны, ск азал наконец отры-
висто:
– А где же дорога?
Богослов помолчал и, надумавшись, примолвил:
– Да, ночь темная.
Ритор отошел в сторону и старался ползком нащупать дорогу, но ру-
ки его попадали только в лисьи норы. Везде была одна степь, по кото-
рой, казалось, ник то не ездил. Путешественники еще сделали усилие
пройти несколько вперед, но везде была та же дичь. Философ попробо-
вал перекликнуться, но голос его совершенно заглох по сторонам и не
встретил никакого ответа. Н есколько спустя только послышалось слабое
стена ние, похожее на волчий вой.
– Вишь, что тут делать? – сказал философ.
– А что? оставаться и заночевать в поле! – сказал богослов и полез в
карман достать огниво и закурить снова свою люльку. Но философ не
мог согласиться на это. Он всегда имел обыкн овение упрятать на ночь
полпудовую краюху хлеба и фунта четыре сала и чувствовал на этот раз в
желудке своем какое -то несносное одиночество. Притом, несмотря на
веселый нрав свой, ф илософ боялся несколько волков.
– Нет, Халява, не можно, – сказал он. – Как же, не подкрепив себя ни-
чем, растянуться и лечь так, как собаке? Попробуем еще; может быть,
набредем на какое -нибудь жилье и хоть чарку г орелки удастся выпить из
ночь.

ВИЙ | НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ГОГОЛЬ

Специальное издание от QuestoUm : questoum .ru
При слове «горелка» богослов сплюнул в сторону и примолвил:
– Оно конечно, в поле оставаться н ечего.
Бурсаки пошли вперед, и, к величайшей радости их, в отдалении по-
чудился лай. Присл ушавшись, с которой стороны, они отправились бод-
рее и, немного пройдя, увидели огонек.
– Хутор! ей -богу, хутор! – сказал философ.
Предположения его не обманули: через несколько времени они сви-
дели, точно, небольшой хуторок, состоявший из двух только хат, нахо-
дившихся в одном и том же дворе. В окнах свети лся огонь. Десяток слив-
ных дерев торчало под тыном. Взглянувши в сквозные дощатые вор ота,
бурсаки увидели двор, устано вленный чумацкими 10 возами. Звезды кое -
где глянули в это время на небе.
– Смотрите же, братцы, не отставать! во что бы то ни было, а добыть
ночлега!
Три ученые мужа яростно ударили в ворота и закричали:
– Отвори!
Дверь в одной хате заскрыпела, и минуту спус тя бурсаки увидели пе-
ред собою старуху в нагольном тулупе.
– Кто там? – закричала она, глухо кашляя.
– Пусти, бабуся, переночевать. Сбились с дороги. Так в поле скверно,
как в голодном бр ю хе.
– А что вы за народ?
– Да народ необидчивый: богослов Халява, фи лософ Брут и ритор Го-
робець.
– Не можно, – проворчала старуха, – у меня народу полон двор, и все
углы в хате заняты. Куды я вас дену? Да еще всё какой рослый и здоро-
вый народ! Да у меня и хата развалится, когда помещу таких. Я знаю этих
философов и богосло вов. Если таких пьяниц начнешь принимать, то и
двора скоро не будет. Пошли! пошли! Тут вам нет места.
– Умилосердись, бабуся! Как же можно, чтобы христианские души
пропали ни за что ни про что? Где хочешь помести нас. И если мы что -
нибудь, как -нибудь того или какое другое что сд елаем, – то пусть нам и
руки отсохнут, и такое будет, что бог один знает. Вот что!
Старуха, казалось, немного смягчилась.
– Хорошо, – сказала она, как бы размышляя, – я впущу вас; только по-
ложу всех в разных местах: а то у меня не бу дет спокойно на сердце, ко-
10 Чумаки – украинские торгоpuозиrb_ Крым, а оттуда приhab\rb_ju[mbkh ль.

ВИЙ | НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ГОГОЛЬ

Специальное издание от QuestoUm : questoum .ru
гда будете лежать вместе.
– На то твоя воля; не будем прекословить, – отвечали бурсаки.
Ворота заскрыпели, и они вошли во двор.
– А что, бабуся, – сказал философ, идя за старухой, – если бы так, как
говорят… ей -богу, в животе как будто кто колесами стал ездить. С самого
утра вот хоть бы щепка была во рту.
– Вишь, чего захотел! – сказала старуха. – Нет у меня, нет ничего та-
кого, и печь не топ илась сегодня.
– А мы бы уже за все это, – продолжал философ, – расплатились бы
завтра как с ледует – чистоганом. Да, – продолжал он тихо, – черта с два
получишь ты что -нибудь!
– Ступайте, ступайте! и будьте довольны тем, что дают вам. Вот черт
принес какие нежных паничей!
Философ Хома пришел в совершенное уныние от таких слов. Но
вдруг нос его по чувств овал запах сушеной рыбы. Он глянул на шаровары
богослова, шедшего с ним рядом, и увидел, что из кармана его торчал
преогромный рыбий хвост: богослов уже успел подтибрить с воза целого
карася. И так как он это производил не из какой -нибудь корысти, но
единственно по привычке, и, позабывши совершенно о своем карасе,
уже разглядывал, что бы такое стянуть другое, не имея намерения про-
пустить даже изломанного колеса, – то философ Хома запустил руку в его
карман, как в свой собственный, и вытащил карася.
Ст аруха разместила бурсаков: ритора положила в хате, богослова за-
перла в пустую комору, философу отвела тоже пустой овечий хлев.
Философ, оставшись один, в одну минуту съел карася, осмотрел пле-
теные стены хлева, толкнул ногою в морду просунувшуюся из другого
хлева любопытную свинью и поворотился на другой бок, чтобы заснуть
мертвецки. Вдруг низенькая дверь отворилась, и старуха, нагнувшись,
вошла в хлев.
– А что, бабуся, чего тебе нужно? – сказал философ.
Но старуха шла прямо к нему с распростертыми руками.
«Эге -гм! – подумал философ. – Только нет, голубушка! устарела». Он
отодвинулся немн ого подальше, но старуха, без церемонии, опять по-
дошла к нему.
– Слушай, бабуся! – сказал философ, – теперь пост; а я такой человек,
что и за тысячу з олотых не захочу оскором иться.
Но старуха раздвигала руки и ловила его, не говоря ни слова.
Философу сделалось страшно, особливо когда он заметил, что глаза

ВИЙ | НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ГОГОЛЬ

Специальное издание от QuestoUm : questoum .ru
ее сверкнули каким -то необыкновенным блеском.
– Бабуся! что ты? Ступай, ступай себе с богом! – закричал он.
Но старуха не г оворила ни слова и хватала его руками. Он вскочил
на ноги, с намерением бежать, но старуха стала в дверях и вперила на
него сверкающие глаза и снова начала подходить к нему.
Философ хотел оттолкнуть ее руками, но, к удивлению, заметил, что
руки его не могу т приподняться, ноги не двигались; и он с ужасом уви-
дел, что даже голос не звучал из уст его: слова без звука шевелились на
губах. Он слышал только, как билось его сердце; он видел, как старуха
подошла к нему, сложила ему руки, нагнула ему голову, вскочила с быст-
ротою кошки к нему на спину, ударила его метлой по боку, и он, подпры-
гивая, как верховой конь, понес ее на плечах своих. Все это случилось
так быстро, что философ едва мог опомниться и схватил обеими руками
себя за колени, желая удержать ноги; но он и, к величайшему изумлению
его, подым ались против воли и производили скачки быстрее черкесского
бегуна. Когда уже минули они х утор и перед н ими открылась ровная ло-
щина, а в стороне потянулся черный, как уголь, лес, тогда только сказал
он сам в себе: «Эге, да это ведьма».
Обращенный месячный серп светлел на небе. Робкое полночное си-
яние, как сквозное п окрывало, ложилось легко и дымилось на земле. Ле-
са, луга, небо, долины – все, казалось, как бу дто спало с открытыми гла-
зами. Ветер хоть бы раз вспорхнул где -ни будь. В ночной свежести б ы ло
что -то влажно -теплое. Тени от дерев и кустов, как кометы, острыми кли-
нами падали на отлогую равнину. Такая была ночь, когда философ Хома
Брут скакал с непонятным всадником на спине. Он чувствовал какое -то
томительное, неприятно е и вместе сладкое чувство, подст упавшее к его
сердцу. Он опустил голову вниз и видел, что трава, бывшая почти под но-
гами его, казалось, росла глубоко и далеко и что сверх ее находилась
прозрачная, как горный ключ, вода, и трава казалась дном какого -то
све тлого, прозрачного до самой глубины моря; по крайней мере, он ви-
дел ясно, как он отражался в нем вместе с сидевшею на спине старухою.
Он видел, как вм есто месяца св етило там какое -то солнце; он слышал, как
голубые колокольчики, наклоняя свои головки, звене ли. Он видел, как
из -за осоки выплывала русалка, мелькала спина и нога, выпу клая, упру-
гая, вся созданная из блеска и трепета. Она оборотилась к нему – и вот ее
лицо, с глаз ами светлыми, сверкающими, острыми, с пеньем вторгавши-
мися в душу, уже приближалось к нему, уже было на поверхности и, за-
дрожав сверкающим смехом, удалялось, – и вот она опрок инулась на

ВИЙ | НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ГОГОЛЬ

Специальное издание от QuestoUm : questoum .ru
спину, и облачные перси ее, матовые, как фарфор, не покрытый глазу-
рью, просвечив али пред солнцем по краям своей белой, эластически -
нежной окружности. Вода в виде м аленьких пузырьков, как бисер, обсы-
пала их. Она вся дрожит и смеется в воде…
Видит ли он это или не видит? Наяву ли это или снится? Но там что?
Ветер или музыка: звенит, звенит, и вьется, и подступает, и вонзается в
душу какою -то нестерпимою трель ю…
«Что это?» – думал философ Хома Брут, глядя вниз, несясь во всю
прыть. Пот катился с н его градом. Он чувствовал бесовски сладкое чув-
ство, он чувствовал какое -то пронзающее, к акое -то томительно -
страшное наслаждение. Ему часто казалось, как будто сердца у же вовсе
не было у него, и он со страхом хватался за него рукою. Изнеможденный,
растерянный, он начал припом инать все, какие только знал, молитвы.
Он перебирал все заклятья против духов – и вдруг почу вствовал какое -то
освежение; чувствовал, что шаг его нач инал становиться ленивее, ведь-
ма как -то слабее держалась на спине его. Густая трава касалась его, и уже
он не видел в ней ничего н еобыкнове нного. Светлый серп светил на
небе.
«Хорошо же!» – подумал про себя философ Хома и начал почти вслух
произносить закл ятия. Наконец с быстротою молнии выпрыгнул из -под
старухи и вскочил, в свою очередь, к ней на спину. Старуха мелким,
дробным шагом побежала так быстро, что всадник едва мог перев одить
дух свой. Земля чуть мелькала под ним. Все было ясно при месячном, хо-
тя и неполном св ете. Долины были гладки, но все от быстроты мелькало
неясно и сбивчиво в его глазах. Он схв атил лежавшее на дороге полено
и начал им со всех сил колотить старуху. Дикие вопли издала она; снача-
ла были они сердиты и угрожающи, потом становились слабее, приятнее,
чаще, и п отом уже тихо, едва звенели, как тонкие серебряные колоколь-
чики, и заронялись ему в душу; и невольно мелькнула в голове мысль:
точно ли это старуха? «Ох, не могу больше!» – произнесла она в изн емо-
жении и упала на землю.
Он стал н а ноги и посмотрел ей в очи: рассвет загорался, и блестели
золотые главы вдали киевских церквей. Перед ним лежала красавица, с
растрепанною роскошною косою, с длинными, как стрелы, ресницами.
Бесчувственно отбросила она на обе стороны белые нагие руки и ст он а-
ла, возведя кверху очи, полные слез.
Затрепетал, как древесный лист, Хома: жалость и какое -то странное
волнение и робость, неведомые ему самому, овладели им; он пустился

ВИЙ | НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ГОГОЛЬ

Специальное издание от QuestoUm : questoum .ru
бежать во весь дух. Дорогой билось беспоко йно его сердце, и никак не
мог он истолко вать себе, что за странное, новое чувство им овл адело. Он
уже не хотел более идти на хутора и спешил в Киев, раздумывая всю до-
рогу о таком неп онятном происшествии.
Бурсаков почти никого не было в городе: все разбрелись по хуторам,
или на кондиции, или прос то без всяких кондиций, потому что по хуто-
рам малороссийским можно есть галушки, сыр, сметану и вареники ве-
личиною в шляпу, не заплатив гроша денег. Большая разъехавшаяся ха-
та, в которой помещалась бурса, была решительно пуста, и сколько
философ ни шарил в о всех углах и даже ощупал все дыры и западни в
крыше, но нигде не отыскал ни куска сала или, по крайней м ере, старого
книша 11 
Однако же философ скоро сыскался, как поправить своему горю: он
прошел, посвист ывая, раза три по рынку, перемигнулся на самом конце с
какою -то молодою вдовою в желтом очи пке 12    
 – и был того же дня накормлен пшеничн ы ми ва-
рениками, курицею… и, словом, перечесть нельзя, что у него было за
столо м, накрытым в м аленьком глиняном домике среди вишневого сади-
ка. Того же самого вечера видели философа в корчме: он лежал на лавке,
покуривая, по обыкновению своему, люльку, и при всех бросил ж иду -
корчмарю ползолотой. Перед ним стояла кружка. Он глядел на п рихо-
дивших и уходивших хладнокровно -довольными глазами и вовсе уже не
думал о своем необыкновенном происш ествии.

* * *

Между тем распространились везде слухи, что дочь одного из бога-
тейших сотников, кот орого хутор находился в пятидесяти верстах от Кие-
ва, возвратилась в один день с прогулки вся избитая, едва имевшая силы
добресть до отцовского дома, находится при смерти и перед смер тным
часом изъявила желание, чтобы отходную по ней и молитвы в продол-
жение трех дней после смерти читал один из киевских семин аристов:
Хома Брут. Об этом философ узнал от самого ре ктора, который нарочно
призывал его в свою комнату и объявил, чтобы он без всякого отлаг а-
тельства спешил в дорогу, что именитый сотник прислал за ним нарочно
11 Книш – печеный хлеб из пшеничной муки. 12 Очипок – род чепца.

ВИЙ | НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ГОГОЛЬ

Специальное издание от QuestoUm : questoum .ru
людей и возок.
Философ вздрогнул по какому -то безотчетному чувству, которого он
сам не мог растолк овать себе. Темное предчувствие говорило ему, что
ждет его что -то недоброе. Сам не зная почему, объявил он напрямик, что
не поедет.
– Послушай, domine 13 Хома! – сказал ректор (он в некоторых случаях
объя снялся очень вежливо с своими подчиненными), – тебя никакой
черт и не спрашивает о том, хочешь ли ты ехать или не хочешь. Я тебе
скажу только то, что если ты еще будешь показывать свою рысь да муд р-
ствовать, то прикажу тебя по спине и по прочему так отстега ть молодым
березняком, что и в баню не нужно будет ходить.
Философ, почесывая слегка за умом, вышел, не говоря ни слова, рас-
полагая при первом удобном случае возложить надежду на свои ноги. В
раздумье сходил он с крутой лестницы, пр иводившей на двор, обсаж ен-
ный тополями, и на минуту остановился, услышавши довольно я вствен-
но голос ректора, дававшего приказания своему ключнику и еще кому -
то, вероятно, о дному из посланных за ним от сотника.
– Благодари пана за крупу и яйца, – говорил ректор, – и скажи, что
как только будут готовы те книги о которых он пишет, то я тотчас при-
шлю. Я отдал их уже переписывать писцу. Да не забудь, мой голубе, при-
бавить пану, что на хуторе у них, я знаю, водится хорошая рыба, и ос о-
бенно осетрина, то при случае прислал бы: здесь на ба зарах и нехороша
и дорога. А ты, Явтух, дай м олодцам по чарке горелки. Да философа при-
вязать, а не то как раз удерет.
«Вишь, чертов сын! – подумал про себя философ, – пронюхал, длин-
ноногий вьюн!»
Он сошел вниз и увидел кибитку, которую принял было сначала за
хлебный овин на кол есах. В самом деле, она была так же глубока, как
печь, в которой обжигают кирпичи. Это был обыкновенный краковский
экипаж, в каком жиды полсотнею отправляются вместе с товарами во все
города, где только слышит их нос ярмарку. Его ожид ало человек шесть
здоровых и крепких козаков, уже несколько пожилых. Свитки из тонкого
сукна с кистями показывали, что они пр инадлежали довольно значи-
тельному и богатому владельцу. Небольшие рубцы говорили, что они
бывали к огда -то на войне не без славы.
«Ч то ж делать? Чему быть, тому не миновать!» – подумал про себя
13 Dominus (лат.) – господи.

ВИЙ | НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ГОГОЛЬ

Специальное издание от QuestoUm : questoum .ru
философ и, обрати вшись к козакам, произнес громко:
– Здравствуйте, братья -товарищи!
– Будь здоров, пан философ! – отвечали некоторые из козаков.
– Так вот это мне приходится сидеть вместе с вами ? А брика знат-
ная! – продолжал он, вл езая. – Тут бы только нанять музыкантов, то и
танцевать можно.
– Да, соразмерный экипаж! – сказал один из козаков, садясь на облу-
чок сам -друг с куч ером, завязавшим голову тряпицею вместо шапки, ко-
торую он успел оставить в шинке. Другие пять вместе с философом по-
лезли в углубление и расположились на мешках, наполненных ра зною
закупкою, сделанною в городе.
– Любопытно бы знать, – сказал философ, – если бы, примером, эту
брику нагрузить к аким -нибудь товаром – положим, солью или железны-
ми клинами: сколько потребовалось бы т огда коней?
– Да, – сказал, помолчав, сидевший на облучке козак, – достаточное
бы число потребов алось коней.
После такого удовлетворительного ответа козак почитал себя вправе
молчать во всю дор огу.
Философу чрезвычайно хотелось узнать обстоятельнее: кто таков
был этот сотник, каков его нрав, что слышно о его дочке, которая таким
необыкновенным образом возвратилась домой и находилась при смерти
и которой история связалась теперь с его собственною, как у них и что
делается в доме? Он обращался к ним с вопросами; но козаки, верно, бы-
ли тоже философы, п отому что в ответ на это молчали и курили люльки,
лежа на мешках. Один только из них обрати лся к сидевшему на козлах
вознице с коротеньким приказанием: «Смотри, Ов ерко, ты старый р ази-
ня; как будешь подъезжать к шинку, что на Чухрайловской дороге, то не
позабудь остановит ься и разбудить меня и других молодцов, если кому
случится заснуть». После этого он заснул д овольно громко. Впрочем, эти
наставления были совершенно напрасны, потому что едва только при-
близилась исполинская брика к шинку на Чухрайловской дороге, как все
в один голос закр ичали: «Стой!» Притом лошади Оверка были так уже
приучены, что останавливались сами перед каждым шинком. Несмотря
на жаркий июльский день, все вышли из брики, отправились в н изень-
кую запачканную комнату, где жид -корчмарь с знаками радости бросился
принимать св оих старых знакомых. Жид принес под полою несколько
колбас из свинины и, положивши на стол, тотчас отворотился от этого
запрещенн ого талмудом плода. Все уселись вокруг стола. Гл иняные

ВИЙ | НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ГОГОЛЬ

Специальное издание от QuestoUm : questoum .ru
кружки показались пред каждым из гостей. Философ Хома должен был
участвовать в общей п ирушке. И так как малороссияне, когда подгуляют,
непременно начнут целоваться или плакать, то скоро вся изба наполн и-
лась лобызаниями: «А ну, Спирид, почеломкаемся!» – «Иди сюда, Д орош,
я обниму тебя!»
Один козак, бывший постарее всех других, с седыми усами, подста-
вивши руку под щеку, начал рыдать от души о том, что у него нет ни от-
ца, ни матери и что он остался одним -один на свете. Другой был боль-
шой резонер и беспрестанно утешал его, говоря: «Не плачь, ей -богу не
плачь! что ж тут… уж бог знает как и что такое». Один, по имени Дорош,
сделался чрезвычайно любопытен и, оборотившись к философу Хоме,
беспрестанно спрашивал его:
– Я хотел бы знать, чему у вас в бурсе учат: тому ли самому, что и
дьяк читает в церкви, или чему другому?
– Не спрашивай! – говорил протяжно резонер, – пусть его там будет,
как было. Бог уж зн ает, как нужно; бог все знает.
– Нет, я хочу знать, – гово рил Дорош, – что там написано в тех книж-
ках. Может быть, с овсем другое, чем у дьяка.
– О, боже мой, боже мой! – говорил этот почтенный наставник. – И на
что такое говорить? Так уж воля божия положила. Уже что бог дал, того
не можно переменить.
– Я хочу зна ть все, что ни написано. Я пойду в бурсу, ей -богу, пойду!
Что ты думаешь, я не выучусь? Всему выучусь, всему!
– О, боже ж мой, боже мой!.. – говорил утешитель и спустил свою го-
лову на стол, потому что совершенно был не в силах держать ее долее на
плечах.
П рочие козаки толковали о панах и о том, отчего на небе светит ме-
сяц.
Философ Хома, увидя такое расположение голов, решился восполь-
зоваться и улизнуть. Он сначала обратился к седовласому козаку, гру-
стившему об отце и матери:
– Что ж ты, дядько, расплакался, – сказал он, – я сам сирота! Отпусти-
те меня, ребята.. на волю! На что я вам!
– Пустим его на волю! – отозвались некоторые. – Ведь он сирота.
Пусть себе идет, куда х очет.
– О, боже ж мой, боже мой! – произнес утешитель, подняв свою голо-
ву. – Отпустите его! Пусть идет себе!
И козаки уже хотели сами вывесть его в чистое поле, но тот, который

ВИЙ | НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ГОГОЛЬ

Специальное издание от QuestoUm : questoum .ru
показал свое люб опытство, остановил их, сказавши:
– Не трогайте: я хочу с ним поговорить о бурсе. Я сам пойду в бурсу…
Впрочем, вряд ли бы этот побег мог совершиться, пот ому что когда
философ вздумал по дняться из -за стола, то ноги его сделались как будто
деревянными и дверей в комнате начало представляться ему такое мно-
жество, что вряд ли бы он отыскал настоящую.
Только ввечеру вся эта компания вспомнила, что нужно отправл ять-
ся далее в дорогу. Взмостившись в брику, они потянулись, погоняя ло-
шадей и напевая песню, которой слова и смысл вряд ли бы кто разобрал.
Проколесивши большую половину ночи, беспрестанно сбиваясь с доро-
ги, выученной наизусть, они наконец спустились с кру той горы в долину,
и философ зам етил по сторонам тянувшийся частокол, или плетень, с ни-
зенькими деревьями и выказывавшим ися из -за них крышами. Это было
большое селение, принадлежавшее сотнику. Уже было далеко за пол-
ночь; небеса были темны, и маленькие звез дочки мелькали кое -где. Ни в
одной хате не видно было огня. Они взъехали, в сопровождении собачь-
его лая, на двор. С обеих сторон б ы ли заметны крытые соломою сараи и
домики. Один из них, находившийся как раз посередине пр отив ворот,
был более других и служи л, как казалось, пребыванием сотника. Брика
останов илась перед небольшим п одобием сарая, и путешественники
наши отправились спать. Философ хотел, однако же, несколько обсмот-
реть снаружи панские хоромы; но как он ни пялил свои гл аза, ничто не
могло означить ся в ясном виде: вместо дома представлялся ему медведь;
из трубы делался ректор. Философ махнул рукою и пошел спать.
Когда проснулся философ, то весь дом был в движении: в ночь умер-
ла панночка. Слуги б егали впопыхах взад и вперед. Старухи некоторые
плакали . Толпа любопытных глядела сквозь з абор на панский двор, как
будто бы могла что -нибудь увидеть.
Философ начал на досуге осматривать те места, которые он не мог
разглядеть ночью. Па нский дом был низенькое небольшое строение, ка-
кие обыкновенно строились в ст арину в Мал ороссии. Он был покрыт со-
ломою. Маленький, острый и высокий фронтон с окошком, похожим на
поднятый кверху глаз, был весь измалеван голубыми и желтыми цветами
и красными полум есяцами. Он был утвержден на дубовых столбиках, до
половины круглых и с низу шестигра нных, с вычурною обточкою вверху.
Под этим фронтоном находилось небольшое крылечко со скаме йками по
обеим сторонам. С боков дома были навесы на таких же столбиках, ин-

ВИЙ | НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ГОГОЛЬ

Специальное издание от QuestoUm : questoum .ru
де 14 витых. Выс окая груша с пирамидальною верхушкою и трепещущими
листьями зел енела перед домом. Н есколько амбаров в два ряда стояли
среди двора, образуя род широкой улицы, ведшей к дому. За амбарами, к
самым воротам, стояли треугольниками два погреба, один напротив дру-
гого, кр ы тые также соломою. Треугольная стена каждого из них был а
снабжена низенькою дверью и ра змалевана разными изображениями.
На одной из них нарисован был сидящий на бочке козак, державший над
головою кружку с надписью: «Все выпью». На другой фляжка, сулеи и по
стор онам, для красоты, лошадь, стоявшая вверх ногами, трубка, бубны и
надпись: «Вино – козацкая потеха». Из чердака одного из сараев выгля-
дывал сквозь огромное слуховое окно барабан и ме дные трубы. У ворот
стояли две пушки. Все показывало, что хозяин дома любил повеселиться
и двор часто оглашали пиршественные клики. За воротами находились
две ветряные мельницы. Позади дома шли сады; и сквозь верхушки де-
рев видны были одни только темные шляпки труб скрывавшихся в зеле-
ной гуще хат. Все селение помещалось на широком и ровном уступе го-
ры. С северной стороны все з аслоняла крутая гора и подошвою своею
оканчивалась у самого двора. При взгляде на нее снизу она казалась еще
круче, и на высокой верхушке ее торчали кое -где н еправильные стебли
тощего бурьяна и чернели на светлом небе. Обнаженный глинистый вид
ее навевал ка кое -то уныние. Она была вся изрыта дождевыми промои-
нами и проточинами. На кр утом косогоре ее в двух местах торчали две
хаты; над одною из них раскидывала ветви широкая яблоня, подпертая у
корня н ебольшими кольями с насыпною землей. Яблоки, сбиваемые
ветром , скатывались в самый панский двор. С вершины вилась по всей
горе дорога и, опустившись, шла мимо двора в селенье. Когда философ
измерил страшную круть ее и вспомнил вчерашнее пут ешествие, то ре-
шил, что или у пана были слишком умные лошади, или у козаков с лиш-
ком кре пкие головы, когда и в хмельном чаду умели не полететь вверх
ногами вместе с неизмеримой брикою и багажом. Философ стоял на
высшем в дворе месте, и когда оборотился и глянул в пр отивоположную
сторону, ему представился совершенно другой вид. Селен ие вместе с от-
лог остью скатывалось на равнину. Необозр имые луга открывались на
далекое пространство; яркая зелень их темнела по мере отдаления, и це-
лые ряды селений синели вдали, хотя расстояние их было б олее нежели
на двадцать верст. С правой стороны этих лугов тянулись горы, и чуть
14 Инде – кое -где.

ВИЙ | НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ГОГОЛЬ

Специальное издание от QuestoUm : questoum .ru
заметною вдали полосою горел и темнел Днепр.
– Эх, славное место! – сказал философ. – Вот тут бы жить, ловить рыбу
в Днепре и в пр удах, охотиться с тенетами или с ружьем за стрепетами и
крольшнепами! Впрочем, я думаю, и дроф н емало в этих лугах. Фруктов
же можно насушить и продать в город множество или, еще лучше, выку-
рить из них водку; потому что водка из фруктов ни с каким пенником не
сравнится. Да не мешает подумать и о том, как бы улизнуть отсюда.
Он приметил за плетнем мале нькую дорожку, совершенно закрытую
разросшимся бурь яном. Он поставил машинально на нее ногу, думая
наперед только прогуляться, а потом тихомо лком, промеж хат, да и мах-
нуть в поле, как внезапно почувствовал на своем плече довольно кре п-
кую руку.
Позади его с тоял тот самый старый козак, который вчера так горько
соболезновал о смерти отца и матери и о своем одиночестве.
– Напрасно ты думаешь, пан философ, улепетнуть из хутора! – гово-
рил он. – Тут не такое заведение, чтобы можно было убежать; да и дороги
для пеш ехода плохи. А ступай лучше к пану: он ожидает тебя давно в
светлице.
– Пойдем! Что ж… Я с удовольствием, – сказал философ и отправился
вслед за козаком.
Сотник, уже престарелый, с седыми усами и с выражением мрачной
грусти, сидел перед столом в светлице, подперши обеими руками голову.
Ему было около пятидесяти лет; но глуб окое уныние на лице и какой -то
бледно -тощий цвет показывали, что душа его была убита и ра зрушена
вдруг, в одну минуту, и вся прежняя веселость и шумная жизнь исчезла
навеки. Когда взошел Хома вместе с старым козаком, он отнял одну руку
и слегка кивнул головою на низкий их поклон.
Хома и козак почтительно остановились у дверей.
– Кто ты, и откудова, и какого звания, добрый человек? – сказал сот-
ник ни ласково, ни с урово.
– Из бурсаков, филос оф Хома Брут.
– А кто был твой отец?
– Не знаю, вельможный пан.
– А мать твоя?
– И матери не знаю. По здравому рассуждению, конечно, была мать;
но кто она, и откуда, и когда жила – ей -богу, добродию, не знаю.
Сотник помолчал и, казалось, минуту оставался в задумчивости.
– Как же ты познакомился с моею дочкою?

ВИЙ | НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ГОГОЛЬ

Специальное издание от QuestoUm : questoum .ru
– Не знакомился, вельможный пан, ей -богу, не знакомился. Еще ни-
какого дела с панночк ами не имел, сколько ни живу на свете. Цур им,
чтобы не сказать непристойного.
– Отчего же она не другому кому, а теб е именно назначила читать?
Философ пожал плечами:
– Бог его знает, как это растолковать. Известное уже дело, что панам
подчас захочется т акого, чего и самый наиграмотнейший человек не
разберет; и пословица говорит: «Скачи, враже, як пан каже!»
– Да не вреш ь ли ты, пан философ?
– Вот на этом самом месте пусть громом так и хлопнет, если лгу.
– Если бы только минуточкой долее прожила ты, – грустно сказал
сотник, – то, верно бы, я узнал все. «Никому не давай читать по мне, но
пошли, тату, сей же час в Киевскую семинарию и привези бурсака Хому
Брута. Пусть три ночи молится по грешной душе моей. Он знает…» А что
такое знает, я уже не услышал. Она, голубонька, только и могла сказать, и
умерла. Ты, добрый человек, верно, известен святою жизнию своею и бо-
гоугодными д елами, и она, может быть, наслышалась о тебе.
– Кто? я? – сказал бурсак, отступивши от изумления. – Я святой жиз-
ни? – произнес он, п осмотрев прямо в глаза сотнику. – Бог с вами, пан!
Что вы это говорите! да я, хоть оно непр истойно сказать, ходил к булоч-
ниц е против самого страстного четверга.
– Ну… верно, уже недаром так назначено. Ты должен с сего же дня
начать свое дело.
– Я бы сказал на это вашей милости… оно, конечно, всякий человек,
вразумленный Свят ому писанию, может по соразмерности… только сюда
прили чнее бы требовалось дьякона или, по крайней мене, дьяка. Они
народ толковый и знают, как все это уже делается, а я… Да у меня и г олос
не такой, и сам я – черт знает что. Никакого виду с меня нет.
– Уж как ты себе хочешь, только я все, что завещала мне моя голубка,
исполню, ничего не пожалея. И когда ты с сего дня три ночи совершишь,
как следует, над нею молитвы, то я награжу тебя; а не то – и самому черту
не советую рассердить меня.
Последние слова произнесены были сотником так крепко, что фило-
соф понял впо лне их значение.
– Ступай за мною! – сказал сотник.
Они вышли в сени. Сотник отворил дверь в другую светлицу, быв-
шую насупротив первой. Философ остановился на минуту в сенях вы-
сморкаться и с каким -то безотчетным страхом пер еступил через порог.

ВИЙ | НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ГОГОЛЬ

Специальное издание от QuestoUm : questoum .ru
Весь пол был устлан красной китайкой. В углу, под образами, на высоком
столе лежало тело умершей, на одеяле из синего бархата, убранном зо-
лотою бахромою и кист ями. Высокие восковые свечи, увитые калиною,
стояли в ногах и в головах, изливая свой мутный, терявшийся в дн евном
сиянии свет. Лицо умершей было заслонено от него неутешным отцом,
который сидел перед нею, обращенный спиною к дверям. Философа по-
разили слова, которые он услышал:
– Я не о том жалею, моя наймилейшая мне дочь, что ты во цвете лет
своих, не дожив пол оженного века, на печаль и горесть мне, оставила
землю. Я о том жалею, моя голубонька, что не знаю того, кто был, лютый
враг мой, причиною твоей смерти. И если бы я знал, кто мог под умать
только оскорбить тебя или хоть бы сказал что -нибудь неприятное о тебе ,
то, клянусь богом, не увидел бы он больше своих детей, если только он
так же стар, как и я; ни своего отца и мат ери, если только он еще на поре
лет, и тело его было бы выброшено на съедение птицам и зверям степ-
ным. Но горе мне, моя полевая нагидочка 15      

 Ø

Он остановился, и причиною этого была разрывающая горесть, раз-
решившаяся целым п отопом слез.
Философ был тронут такою безутешной печалью. Он закашлял и из-
дал глухое крехтание, желая очистить им немного свой голос.
Сотник оборотился и указал ему место в головах умершей, перед не-
большим налоем, на котором л ежали книги.
«Три ночи как -нибудь отработаю, – подумал философ, – зато пан
набьет мне оба кармана чистыми червонцами».
Он приблизился и, еще раз откашлявшись, принялся читать, не об-
ращая никакого вним ания на сторону и не решаясь взглянуть в лицо
умершей. Г лубокая тишина воцарилась. Он зам етил, что сотник вышел.
Медленно поворотил он голову, чтобы взглянуть на умершую и…
Трепет пробежал по его жилам: пред ним лежала красавица, какая
когда -либо бывала на земле. Казалось, никогда еще черты лица не были
образов аны в такой резкой и вместе гармон ической красоте. Она лежала
как живая. Чело, прекрасное, нежное, как снег, как серебро, каз алось,
мыслило; брови – ночь среди солнечного дня, тонкие, ровные, горделиво
15 Нагидочка – ноготок (ц_lhd .

ВИЙ | НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ГОГОЛЬ

Специальное издание от QuestoUm : questoum .ru
приподнялись над з акрытыми глазами, а ресницы, упавшие стрелами на
щеки, пылавшие жаром тайных желаний; уста – рубины, готовые усмех-
нуться… Но в них же, в тех же самых чертах, он видел что -то страшно
пронзительное. Он чувствовал, что душа его начинала как -то болезнен-
но ныть, как бу дто бы вдруг среди вихря вес елья и закружившейся толпы
запел кто -нибудь песню об угн етенном народе. Рубины уст ее, казалось,
прикипали кровию к самому сердцу. Вдруг что -то страшно зн акомое по-
казалось в лице ее.
– Ведьма! – вскрикнул он не своим голосом, отвел глаза в сторону,
побледн ел весь и стал читать свои молитвы.
Это была та самая ведьма, которую убил он.
Когда солнце стало садиться, мертвую понесли в церковь. Философ
одним плечом своим поддерживал черный траурный гроб и чувствовал
на плече своем что -то холодное, как лед. Со тник сам шел впереди, неся
рукою правую сторону тесного дома умершей. Церковь деревянная, по-
черневшая, убранная зеленым мохом, с тремя конусообразными купо-
лами, уныло стояла п очти на краю села. Заметно было, что в ней давно
уже не отправлялось никакого служения . Свечи были зажжены почти пе-
ред каждым образом. Гроб поставили посередине, против самого алтаря.
Ст арый сотник поцеловал еще раз умершую, повергнулся ниц и вышел
вместе с носильщиками вон, дав повеление хорошенько накормить фи-
лософа и после ужина проводит ь его в церковь. Пришедши в кухню, все
несшие гроб начали прикладывать руки к печке, что обыкновенно д ела-
ют малороссияне, увидевши мертвеца.
Голод, который в это время начал чувствовать философ, заставил его
на несколько минут позабыть вовсе об умершей. Ск оро вся дворня мало -
помалу начала сходиться в кухню. Кухня в сотниковом доме была что -то
похожее на клуб, куда стекалось все, что ни обитало во дворе, сч итая в
это число и собак, приходивших с машущими хвостами к самым дверям
за костями и пом оями. Куда бы кто ни был посылаем и по какой бы то ни
было надобности, он всегда прежде з аходил на кухню, чтобы отдохнуть
хоть минуту на лавке и выкурить люльку. Все холостяки, жившие в доме,
щеголявшие в козацких свитках, лежали здесь почти целый день на лав-
ке, под лав кою, на печке – одним словом, где только можно было сыскать
удобное место для лежанья. Притом вс який вечно позабывал в кухне или
шапку, или кнут для чужих собак, или что -нибудь подобное. Но самое
многочисленное собрание бывало во время ужина, когда приходи л и та-
бу нщик, успевший загнать своих лошадей в загон, и погонщик, приво-

ВИЙ | НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ГОГОЛЬ

Специальное издание от QuestoUm : questoum .ru
дивший коров для дойки, и все те, которых в течение дня нельзя было
увидеть. За ужином болтовня овладевала самыми нег оворливыми язы-
ками. Тут обыкновенно говорилось обо всем: и о том, кт о пошил себе но-
вые ш аровары, и что нах одится внутри земли, и кто видел волка. Тут бы-
ло множество бонмотистов 16      Ê 
×ÏÎØÛÜÊÜÔÊ
Философ уселся вместе с другими в обширный кружок на вольном
воздухе перед порогом кухни. Скоро ба ба в красном очипке высунулась
из дверей, держа в обеих руках горячий горшок с галушками, и постави-
ла его посреди готовившихся ужинать. Каждый вынул из кармана своего
деревянную ложку, иные, за неимением, деревянную спичку. Как только
уста стали двигаться немного медленнее и волчий голод всего этого со-
брания немного утишился, многие начали ра зговаривать. Разговор,
натурально, должен был обратиться к умершей.
– Правда ли, – сказал один молодой овчар, который насадил на свою
кожаную перевязь для люльки стольк о пуговиц и медных блях, что был
похож на лавку мелкой торговки, – правда ли, что панночка, не тем будь
помянута, зналась с нечистым?
– Кто? панночка? – сказал Дорош, уже знакомый прежде нашему фи-
лософу. – Да она была целая ведьма! Я присягну, что ведьма!
– Полно, полно, Дорош! – сказал другой, который во время дороги
изъявлял большую г отовность утешать. – Это не наше дело; бог с ним.
Нечего об этом толковать.
Но Дорош вовсе не был расположен молчать. Он только что перед
тем сходил в погреб вместе с ключник ом по какому -то нужному делу и,
наклонившись раза два к двум или трем бо чкам, вышел оттуда чрезвы-
чайно веселый и говорил без умолку.
– Что ты хочешь? Чтобы я молчал? – сказал он. – Да она на мне самом
ездила! Ей -богу, е здила!
– А что, дядько, – сказал моло дой овчар с пуговицами, – можно ли
узнать по каким -нибудь приметам ведьму?
– Нельзя, – отвечал Дорош. – Никак не узнаешь; хоть все псалтыри
перечитай, то не узн аешь.
– Можно, можно, Дорош. Не говори этого, – произнес прежний уте-
шитель. – Уже бог н едаром да л всякому особый обычай. Люди, знающие
науку, говорят, что у ведьмы есть маленький хвостик.
16 Бонмотист – остряк; (франц. bon mot – острота).

ВИЙ | НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ГОГОЛЬ

Специальное издание от QuestoUm : questoum .ru
– Когда стара баба, то и ведьма, – сказал хладнокровно седой козак.
– О, уж хороши и вы! – подхватила баба, которая подливала в то вре-
мя свежих галушек в очистивший ся горшок, – настоящие толстые каба-
ны.
Старый козак, которого имя было Явтух, а прозвание Ковтун, выра-
зил на губах своих улыбку удовольствия, заметив, что слова его задели за
живое старуху; а погонщик скотины п устил такой густой смех, как будто
бы два быка , ставши один против другого, замычали разом.
Начавшийся разговор возбудил непреодолимое желание и любо-
пытство философа узнать обстоятельнее про умершую сотникову дочь. И
потому, желая опять навести его на прежнюю м атерию, обратился к со-
седу своему с таким и словами:
– Я хотел спросить, почему все это сословие, что сидит за ужином,
считает панночку вед ьмою? Что ж, разве она кому -нибудь причинила зло
или извела кого -нибудь?
– Было всякого, – отвечал один из сидевших, с лицом гладким, чрез-
вычайно похожим на ло пату.
– А кто не припомнит псаря Микиту, или того…
– А что ж такое псарь Микита? – сказал философ.
– Стой! я расскажу про псаря Микиту, – сказал Дорош.
– Я расскажу про Микиту, – отвечал табунщик, – потому что он был
мой кум.
– Я расскажу про Микиту, – ска зал Спирид.
– Пускай, пускай Спирид расскажет! – закричала толпа.
Спирид начал:
– Ты, пан философ Хома, не знал Микиты. Эх, какой редкий был чело-
век! Собаку каждую он, бывало, так знает, как родного отца. Теперешний
псарь Микола, что сидит третьим за мною, и в подметки ему не годится.
Хотя он тоже разумеет свое дело, но он против него – дрянь, п омои.
– Ты хорошо рассказываешь, хорошо! – сказал Дорош, одобрительно
кивнув головою.
Спирид продолжал:
– Зайца увидит скорее чем табак утрешь из носу. Бывало, свист нет:
«А ну, Разбой! а ну, Быстрая!» – а сам на коне во всю прыть, – и уже рас-
сказать нельзя, кто кого скорее обгонит: он ли собаку или собака его. Си-
вухи кварту свиснет вдруг, как бы не бывало. Славный был псарь! Только
с недавнего времени начал он загляды ваться беспрестанно на панночку.
Вклепался ли он точно в нее или уже она так его околдовала, только

ВИЙ | НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ГОГОЛЬ

Специальное издание от QuestoUm : questoum .ru
пропал человек, обабился совсем; сделался черт знает что; пфу! непри-
стойно и сказать.
– Хорошо, – сказал Дорош.
– Как только панночка, бывало, взглянет на н его, то и повода из рук
пускает, Разбоя зовет Бровком, спотыкается и невесть что делает. Один
раз панночка пришла на конюшню, где он ч истил коня. Дай говорит, Ми-
китка, я положу на тебя свою ножку. А он, дурень, и рад тому: гов орит,
что не только ножку, но и сама садись на меня. Панночка подняла свою
ножку, и как увидел он ее нагую, полную и белую ножку, то, говорит, чара
так и ошеломила его. Он, дурень, нагнул спину и, схвативши обеими ру-
ками за нагие ее ножки, пошел скакать, как конь, по всему полю, и куда
они ездили, он ничего не мог сказать; только воротился едва живой, и с
той поры иссохнул весь, как щепка; и когда раз пришли на конюшню, то
вместо его лежала только куча золы да п устое ведро: сгорел совсем; сго-
рел сам собою. А такой был псарь, какого на в сем свете не можно найти.
Когда Спирид окончил рассказ свой, со всех сторон пошли толки о
достоинствах бывшего псаря.
– А про Шепчиху ты не слышал? – сказал Дорош, обращаясь к Хоме.
– Нет.
– Эге -ге -ге! Так у вас, в бурсе, видно, не слишком большому разуму
учат. Ну, слушай! У нас есть на селе козак Шептун. Хороший козак! Он
любит иногда украсть и соврать без всякой нужды, но… хороший козак.
Его хата не так далеко отсюда. В такую самую пору, как мы теперь сели
вечерять, Шептун с жинкою, окончивши вечерю, легл и спать, а так как
время было хор ошее, то Шепчиха легла на дворе, а Шептун в хате на
лавке; или нет: Шепчиха в хате на лавке, а Шептун на дворе…
– И не на лавке, а на полу легла Шепчиха, – подхватила баба, стоя у
порога и подперши р укою щеку.
Дорош погляде л на нее, потом поглядел вниз, потом опять на нее и,
немного помолчав, сказал:
– Когда скину с тебя при всех исподницу, то нехорошо будет.
Это предостережение имело свое действие. Старуха замолчала и уже
ни разу не перебила речи.
Дорош продолжал:
– А в люл ьке, висевшей среди хаты, лежало годовое дитя – не знаю,
мужеского или же нского пола. Шепчиха лежала, а потом слышит, что за
дверью скребется собака и воет так, хоть из хаты беги. Она испугалась;
ибо бабы такой глупый народ, что высунь ей под вечер из -за д верей

ВИЙ | НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ГОГОЛЬ

Специальное издание от QuestoUm : questoum .ru
язык, то и душа войдет в пятки. Однако ж думает, дай -ка я ударю по мор-
де проклятую собаку, авось -либо перестанет выть, – и, взявши кочергу,
вышла отворить дверь. Не успела она немного отворить, как собака ки-
нулась промеж ног ее и прямо к детской люль ке. Шепчиха видит, что это
уже не собака, а панночка. Да притом пускай бы уже панночка в таком
виде, как она ее знала, – это бы еще ничего; но вот вещь и обстоятель-
ство: что она была вся синяя, а глаза горели, как уголь. Она схватила ди-
тя, прокусила ему го рло и начала пить из него кровь. Шепчиха только
закричала: «Ох, лише чко!» – да из хаты. Только видит, что в сенях двери
заперты. Она на чердак; сидит и дрожит, глупая баба, а потом видит, что
панночка к ней идет и на чердак; кинулась на нее и начала глупую бабу
кусать. Уже Шептун поутру вытащил оттуда свою жинку, всю иск усанную
и посиневшую. А на другой день и умерла глупая баба. Так вот какие
устройства и об ольщения бывают! Оно хоть и панского помету, да все
когда ведьма, то ведьма.
После такого рассказа Д орош самодовольно оглянулся и засунул па-
лец в свою трубку, пр иготовляя ее к набивке табаком. Материя о ведьме
сделалась неисчерпаемою. Каждый, в свою очередь, спешил что -нибудь
рассказать. К тому ведьма в виде скирды сена приехала к самым дверям
хаты; у др угого украла шапку или трубку; у многих девок на селе отрезала
косу; у других выпила по нескольку ведер крови.
Наконец вся компания опомнилась и увидела, что заболталась уже
чересчур, потому что уже на дворе была совершенная ночь. Все начали
разбродиться п о ночлегам, находившимся или на кухне, или в сараях,
или среди двора.
– А ну, пан Хома! теперь и нам пора идти к покойнице, – сказал седой
козак, обратившись к философу, и все четверо, в том числе Спирид и До-
рош, отправились в церковь, стегая кнутами собак , которых на улице бы-
ло великое множество и которые со злости грызли их палки.
Философ, несмотря на то что успел подкрепить себя доброю круж-
кою горелки, чувствовал втайне подступавшую робость по мере того, как
они приближались к освещенной церкви. Ра ссказы и странные истории,
слышанные им, помогали еще более действовать его воображению.
Мрак под тыном и деревьями начинал редеть; место становилось обна-
женнее. Они вступили наконец за ветхую церковную ограду в небольшой
дворик, за которым не было ни деревца и открывалось о дно пустое поле
да поглощенные ночным мраком луга. Три козака взошли вместе с Хо-
мою по крутой лестнице на крыльцо и вступили в церковь. Здесь они

ВИЙ | НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ГОГОЛЬ

Специальное издание от QuestoUm : questoum .ru
оставили философа, п ожелав ему бл агополучно отправить свою обязан-
ность, и заперли за ним дверь, п о приказанию пана.
Философ остался один. Сначала он зевнул, потом потянулся, потом
фукнул в обе руки и наконец уже обсмотрелся. Посредине стоял черный
гроб. Свечи теплились пред темными обр азами. Свет от них освещал
только иконостас и слегка середину церкв и. Отдаленные углы пр итвора
были закутаны мраком. Высокий старинный иконостас уже показывал
глубокую ветхость; скво зная резьба его, покрытая золотом, еще блестела
одними только искрами. Позолота в одном месте опала, в другом вовсе
почернела; лики святых, с овершенно потемневшие, глядели как -то
мрачно. Философ еще раз обсмотрелся.
– Что ж, – сказал он, – чего тут бояться? Человек прийти сюда не мо-
жет, а от мертвецов и выходцев из того света есть у меня молитвы такие,
что как прочитаю, то они меня и пальцем не тронут. Ничего! – повторил
он, махнув рукою, – будем читать!
Подходя к крылосу, увидел он несколько связок свечей.
«Это хорошо, – подумал философ, – нужно осветить всю церковь так,
чтобы видно было, как днем. Эх, жаль, что во храме божием не можно
люльки выкурить!»
И он принялся прилепливать восковые свечи ко всем карнизам,
налоям и образам, не жалея их нимало, и скоро вся церковь наполнилась
светом. Вверху только мрак сделался как будто сильнее, и мрачные обра-
за глядели угрюмей из старинных резных рам, ко е-где сверкавших п озо-
лотой. Он подошел ко гробу, с робостию посмотрел в лицо умершей и не
мог не зажмурить, н есколько вздрогнувши, своих глаз.
Такая страшная, сверкающая красота!
Он отворотился и хотел отойти; но по странному любопытству, по
странному попе речив ающему себе чувству, не оставляющему человека
особенно во время страха, он не утерпел, уходя, не взглянуть на нее и
потом, ощутивши тот же трепет, взглянул еще раз. В самом деле, резкая
красота усопшей казалась страшною. Может быть, даже она не порази ла
бы таким пан ическим ужасом, если бы была несколько безобразнее. Но в
ее чертах ничего не было тусклого, мутного, умершего. Оно было живо, и
философу казалось, как будто бы она глядит на него з акрытыми глазами.
Ему даже показалось, как будто из -под ресни цы правого глаза ее покати-
лась слеза, и когда она ост ановилась на щеке, то он различил ясно, что
это была капля крови.
Он поспешно отошел к крылосу, развернул книгу и, чтобы более

ВИЙ | НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ГОГОЛЬ

Специальное издание от QuestoUm : questoum .ru
ободрить себя, начал ч итать самым громким голосом. Голос его поразил
церковн ые деревянные стены, давно молчал ивые и оглохлые. Одиноко,
без эха, сыпался он густым басом в совершенно мертвой тишине и к азал-
ся несколько диким даже самому чтецу.
«Чего бояться? – думал он между тем сам про себя. – Ведь она не
встанет из своего гроба, по тому что побоится божьего слова. Пусть ле-
жит! Да и что я за козак, когда бы устрашился? Ну, выпил лишнее – оттого
и показывается страшно. А понюхать табаку: эх, добрый табак! Славный
табак! Хороший табак!»
Однако же, перелистывая каждую страницу, он посмат ривал искоса
на гроб, и невольное чувство, казалось, шептало ему: «Вот, вот встанет!
вот поднимется, вот выглянет из гроба!»
Но тишина была мертвая. Гроб стоял неподвижно. Свечи лили целый
потоп света. Страшна освещенная церковь ночью, с мертвым телом и
бе з души людей!
Возвыся голос, он начал петь на разные голоса, желая заглушить
остатки боязни. Но через каждую минуту обращал глаза свои на гроб, как
будто бы задавая невольный вопрос: «Что, если подымется, если встанет
она?»
Но гроб не шелохнулся. Хоть бы к акой -нибудь звук, какое -нибудь
живое существо, даже сверчок отозвался в углу! Чуть только слышался
легкий треск какой -нибудь отдаленной свечки или слабый, слегка хлоп-
нувший звук восковой капли, падавшей на пол.
«Ну, если подымется?..»
Она приподняла голову …
Он дико взглянул и протер глаза. Но она точно уже не лежит, а сидит
в своем гробе. Он о твел глаза свои и опять с ужасом обратил на гроб.
Она встала… идет по церкви с закрытыми гл азами, беспрестанно рас-
правляя руки, как бы желая поймать кого -нибудь.
Она и дет прямо к нему. В страхе очертил он около себя круг. С уси-
лием начал читать м олитвы и произносить заклинания, которым научил
его один монах, видевший всю жизнь свою ведьм и нечистых духов.
Она стала почти на самой черте; но видно было, что не имела сил
переступить ее, и вся п осинела, как человек, уже несколько дней умер-
ший. Хома не имел духа взглянуть на нее. Она б ы ла страшна. Она удари-
ла зубами в зубы и открыла мертвые глаза свои. Но, не видя ничего, с
бешенством – что выразило ее задрожавшее лицо – обра тилась в другую
сторону и, распросте рши руки, обхватывала ими каждый столп и угол,

ВИЙ | НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ГОГОЛЬ

Специальное издание от QuestoUm : questoum .ru
стараясь поймать Хому. Наконец остановилась, п огрозив пальцем, и лег-
ла в свой гроб.
Философ все еще не мог прийти в себя и со страхом поглядывал на
это тесное жилище ведьмы. Наконец гроб вдруг сорвался с своего места
и со свистом начал летать по всей церкви, крестя во всех направлениях
воздух. Философ видел его почти над головою, но вместе с тем в идел, что
он не мог зацепить круга, им очерченного, и усилил свои заклинания.
Гр об грянулся на средине церкви и остался неподвижным. Труп опять
поднялся из него, синий, позеленевший. Но в то время послышался от-
даленный крик петуха. Труп опустился в гроб и захлопнулся гробовою
крышкою.
Сердце у философа билось, и пот катился градом; но , ободренный
петушьим криком, он дочитывал быстрее листы, которые должен был
прочесть прежде. При первой заре пришли см енить его дьячок и седой
Явтух, который на тот раз отправлял должность церковного старосты.
Пришедши на отдаленный ночлег, философ долго не мог заснуть, но
усталость одолела, и он проспал до обеда. Когда он проснулся, все ноч-
ное событие казалось ему происходившим во сне. Ему дали для подкреп-
ления сил кварту горелки. За обедом он скоро развязался, присовок упил
кое к чему замечания и съел поч ти один довольно старого поросенка;
но, однако же, о своем событии в церкви он не решался говорить по ка-
кому -то безотчетному для него самого чувству и на вопросы любопытных
отвечал: «Да, были всякие чудеса». Философ был одним из числа тех лю-
дей, кот орых ес ли накормят, то у них пробуждается необыкновенная фи-
лантропия. Он, лежа с своей трубкой в зубах, глядел на всех необыкно-
венно сладкими глазами и беспрерывно попл евывал в стор ону.
После обеда философ был совершенно в духе. Он успел обходить все
селение, пер езнак омиться почти со всеми; из двух хат его даже выгнали;
одна смазливая молодка хватила его пор ядочно лопатой по спине, когда
он вздумал было пощупать и полюбопытствовать, из какой мат ерии у
нее была сорочка и плахта. Но чем более время близилось к вечер у, тем
задумчивее становился философ. За час до ужина вся почти дворня со-
биралась играть в кашу или в крагли – род кеглей, где вместо шаров упо-
требляются длинные палки, и выигравший имел право прое зжаться на
другом верхом. Эта игра становилась очень интере сною для зрителей:
часто пого нщик, широкий, как блин, влезал верхом на свиного пастуха,
тщедушного, низенького, всего с остоявшего из морщин. В другой раз по-
гонщик подставлял свою спину, и Дорош, вскочивши на нее, всегда гово-

ВИЙ | НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ГОГОЛЬ

Специальное издание от QuestoUm : questoum .ru
рил: «Экой здоровый бык!» У поро га кухни сидели те, которые были по-
солиднее. Они глядели чрезвычайно сурьезно, куря люльки, даже и то-
гда, когда молодежь от души сме ялась какому -нибудь острому слову по-
гонщика или Спирида. Хома напрасно старался вмешаться в эту игру:
какая -то темная мысль, как гвоздь, сидела в его голове. За вечерей
сколько ни стара лся он развеселить себя, но страх загорался в нем вме-
сте с тьмою, распростиравшеюся по небу.
– А ну, пора нам, пан бурсак! – сказал ему знакомый седой козак,
подымаясь с места вм есте с Дорошем. – Пойдем на работу.
Хому опять таким же самым образом отвели в церковь; опять оста-
вили его одного и запе рли за ним дверь. Как только он остался один, ро-
бость начала внедряться снова в его грудь. Он опять увидел темные об-
раза, блестящие рамы и знакомый черны й гроб, стоявший в угрожающей
тишине и неподвижности среди церкви.
– Что же, – произнес он, – теперь ведь мне не в диковинку это диво.
Оно с первого разу только страшно. Да! оно только с первого разу не-
много страшно, а там оно уже не страшно; оно уже совсе м не страшно.
Он поспешно стал на крылос, очертил около себя круг, произнес не-
сколько заклинаний и начал читать громко, решаясь не подымать с кни-
ги своих глаз и не обращать внимания ни на что. Уже около часу читал
он и начинал несколько уставать и покашлив ать. Он вынул из кармена
рожок и, прежде нежели поднес табак к носу, робко повел глазами на
гроб. Сердце его захолон уло.
Труп уже стоял перед ним на самой черте и вперил на него мертвые,
позеленевшие глаза. Бурсак содрогнулся, и холод чувствительно пробе-
жа л по всем его жилам. Потупив очи в книгу, стал он читать громче свои
молитвы и заклятья и слышал, как труп опять ударил зубами и зам ахал
руками, желая схватить его. Но, покосивши слегка одним глазом, увидел
он, что труп не там ловил его, где стоял он, и, к ак видно, не мог видеть
его. Глухо стала ворчать она и начала выг оваривать мертвыми устами
страшные слова; хрипло всхлипывали они, как клокотанье кипящей смо-
лы. Что значили они, того не мог бы сказать он, но что -то страшное в них
заключалось. Ф илософ в стр ахе понял, что она творила заклинания.
Ветер пошел по церкви от слов, и послышался шум, как бы от множе-
ства летящих крыл. Он слышал, как бились крыльями в стекла церковных
окон и в железные рамы, как царапали с визгом когтями по железу и как
несметная сила громила в двери и хотела вломиться. Сильно у него би-
лось во все время сердце; зажмурив глаза, всё читал он заклятья и мо-

ВИЙ | НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ГОГОЛЬ

Специальное издание от QuestoUm : questoum .ru
литвы. Наконец вдруг что -то засвистало вдали: это был отдаленный крик
петуха. Изнуренный философ остан овился и отдохнул духом.
Вошедшие сменить философа нашли его едва жива. Он оперся спи-
ною в стену и, выпучив глаза, глядел неподвижно на толкавших его коза-
ков. Его почти вывели и должны были подде рживать во всю дорогу.
Пришедши на панский двор, он встряхнулся и велел себе подать кварту
горелки. Выпивши ее, он пригладил на голове своей волосы и сказал:
– Много на свете всякой дряни водится! А страхи такие случаются –
ну… – При этом ф илософ махнул рукою.
Собравшийся возле него кружок потупил голову, услышав такие сло-
ва. Даже небольшой мальчиш ка, которого вся дворня почитала вправе
уполномочивать вместо себя, когда дело шло к тому, чтобы чистить ко-
нюшню или таскать воду, даже этот бедный мальчишка тоже разинул
рот.
В это время проходила мимо еще не совсем пожилая бабенка в
плотно обтянутой запа ске, выказывавшей ее круглый и крепкий стан,
помощница старой кухарки, кокетка страшная, кот орая всегда находила
что -нибудь пришпилить к своему очипку: или кусок ленточки, или гвоз-
дику, или даже бумажку, если не было чего -нибудь другого.
– Здравствуй, Хома ! – сказала она, увидев философа. – Ай -ай -ай! что
это с тобою? – вскр ичала она, всплеснув руками.
– Как что, глупая баба?
– Ах, боже мой! Да ты весь поседел!
– Эге -ге! Да она правду говорит! – произнес Спирид, всматриваясь в
него пристально. – Ты точно пос едел, как наш старый Явтух.
Философ, услышавши это, побежал опрометью в кухню, где он заме-
тил прилепленный к стене, обпачканный мухами треугольный кусок зер-
кала, перед которым были натыканы незабу дки, барвинки и даже гир-
лянда из нагидок, показывавшие назна чение его для туалета
щеголев атой кокетки. Он с ужасом увидел истину их слов: половина во-
лос его, точно, побелела.
Повесил голову Хома Брут и предался размышлению.
– Пойду к пану, – сказал он наконец, – расскажу ему все и объясню.
что больше не хочу читать . Пусть отправляет меня сей же час в Киев.
В таких мыслях направил он путь свой к крыльцу панского дома.
Сотник сидел почти неподвижен в своей светлице; та же самая без-
надежная печаль, какую он встретил прежде на его лице, сохранялась в
нем и доныне. Щеки его опали только гораздо б олее прежнего. Заметно

ВИЙ | НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ГОГОЛЬ

Специальное издание от QuestoUm : questoum .ru
было, что он очень мало употреблял пищи или, может быть, даже вовсе
не касался ее. Необыкновенная бледность придавала ему какую -то ка-
менную неподвижность.
– Здравствуй, небоже 17 , – произнес он, увидев Хому, о становившегося
с шапкою в руках у дверей. – Что, как идет у тебя? Все благополучно?
– Благополучно -то благополучно. Такая чертовщина водится, что
прямо бери шапку, да и улепетывай, куда ноги несут.
– Как так?
– Да ваша, пан, дочка… По здравому рассуждению, она, конечно, есть
панского роду; в том никто не станет прекословить, только не во гнев
будь сказано, успокой бог ее душу…
– Что же дочка?
– Припустила к себе сатану. Такие страхи задает, что никакое Писа-
ние не учитывается.
– Читай, читай! Она недаром при звала тебя. Она заботилась, голу-
бонька моя, о душе своей и хотела молитвами изгнать всякое дурное по-
мышление.
– Власть ваша, пан: ей -богу, невмоготу!
– Читай, читай! – продолжал тем же увещательным голосом сотник. –
Тебе одна ночь т еперь осталась. Ты сдела ешь христианское дело, и я
награжу тебя.
– Да какие бы ни были награды… Как ты себе хочь, пан, а я не буду
читать! – произнес Хома решительно.
– Слушай, философ! – сказал сотник, и голос его сделался крепок и
грозен, – я не люблю этих выдумок. Ты можешь эт о делать в вашей бурсе.
А у меня не так: я уже как отдеру, так не то что ректор. Знаешь ли ты, что
такое хорошие кожаные канчуки?
– Как не знать! – сказал философ, понизив голос. – Всякому известно,
что такое кожаные канчуки: при большом количестве вещь не стерпимая.
– Да. Только ты не знаешь еще, как хлопцы мои умеют парить! – ска-
зал сотник грозно, подымаясь на ноги, и лицо его приняло повелитель-
ное и свирепое выражение, обнаружившее весь необузданный его ха-
рактер, усыпленный только на время горестью. – У м еня прежде вып арят,
потом вспрыснут горелкою, а после опять. Ступай, ступай! исправляй
свое дело! Не испр авишь – не встанешь; а исправишь – тысяча червон-
ных!
17 Небоже – бедняга.

ВИЙ | НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ГОГОЛЬ

Специальное издание от QuestoUm : questoum .ru
«Ого -го! да это хват! – подумал философ, выходя. – С этим нечего шу-
тить. Стой, стой, приятель: я т ак навострю лыжи, что ты с своими собака-
ми не угонишься за мною».
И Хома положил непременно бежать. Он выжидал только послеобе-
денного часу, когда вся дворня имела обыкновение забираться в сено
под сараями и, открывши рот, испускать такой храп и свист, что панское
подворье делалось похожим на фабрику. Это время наконец настало.
Даже и Явтух зажмурил глаза, растянувшись перед солнцем. Философ со
страхом и дрожью о тправился потихоньку в панский сад, откуда, ему ка-
залось, удобнее и незаметнее было бежать в поле . Этот сад, по обыкно-
вению, был страшно запущен и, стало быть, чрезвычайно способств овал
всякому тайному предприятию. Выключая только одной дорожки, про-
топтанной по хозя йственной надо бности, все прочее было скрыто густо
разросшимися вишнями, бузиною, лопух ом, просунувшим на самый верх
свои высокие стебли с цепкими розовыми шишками. Хмель покр ы вал,
как будто сетью, вершину всего этого пестрого собрания дерев и кустар-
ников и соста влял над ними крышу, напялившуюся на плетень и спадав-
шую с него вьющимися змеями вместе с дикими полевыми колокольчи-
ками. За плетнем, служившим границею сада, шел целый лес б урьяна, в
который, казалось, никто не любопытствовал заглядывать, и коса разле-
телась бы вдр ебезги, если бы захотела коснуться лезвеем своим одере-
веневших толстых стеблей его.
Когда философ хотел перешагнуть плетень, зубы его стучали и серд-
це так сильно билось, что он сам испугался. Пола его длинной хламиды,
казалось, прилипала к земле, как будто ее кто приколотил гвоздем. Когда
он переступал плетень, ему казалось, с оглушительным свистом тр ещал в
уши какой -то голос: «Куда, куда?» Философ юркнул в бурьян и пустился
бежать, беспр естанно оступаясь о старые корни и давя ногами своими
кротов. Он видел, что ему, выбра вшись из бурьяна, стоило перебежать
поле, за которым че рнел густой терновник, где он считал себя безопас-
ным и пройдя который он, по предположению своему, думал встретить
дорогу пр ямо в Киев. Поле он перебежал вдруг и очутился в густом тер-
новнике. Сквозь терновник он пр олез, оставив, вместо пошлины, куски
своег о сюртука на каждом остром шипе, и очутился на небол ьшой ло-
щине. Верба разделившимися ветвями преклонялась инде почти до са-
мой земли. Н ебольшой источник сверкал, чистый, как серебро. Первое
дело философа было прилечь и напит ься, потому что он чувствовал
жа жду нестерпимую.

ВИЙ | НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ГОГОЛЬ

Специальное издание от QuestoUm : questoum .ru
– Добрая вода! – сказал он, утирая губы. – Тут бы можно отдохнуть.
– Нет, лучше побежим вперед: неравно будет погоня!
Эти слова раздались у него над ушами. Он оглянулся: перед ним сто-
ял Явтух.
«Чертов Явтух! – подумал в сердцах про себя фи лософ. – Я бы взял
тебя, да за ноги… И мерзкую рожу твою, и все, что ни есть на тебе, побил
бы дубовым бревном».
– Напрасно дал ты такой крюк, – продолжал Явтух, – гораздо лучше
выбрать ту дорогу, по какой шел я: прямо мимо конюшни. Да притом и
сюртука жал ь. А сукно хорошее. Почем платил за аршин? Однако ж погу-
ляли довольно, пора домой.
Философ, почесываясь, побрел за Явтухом. «Теперь проклятая ведь-
ма задаст мне пфейф еру 18 , – подумал он. – Да, впрочем, что я, в самом де-
ле? Чего боюсь? Разве я не козак? Ведь читал же две ночи, поможет бог и
третью. Видно, проклятая ведьма порядочно грехов наделала, что н ечи-
стая сила так за нее стоит».
Такие размышления занимали его, когда он вступал на панский двор.
Ободривши себя т акими замечаниями, он упросил Дороша, который по-
средством протекции ключника имел иногда вход в панские погреба, вы-
тащить сулею сивухи, и оба приятеля, севши под сараем, вытянули не-
много не полведра, так что философ, вдруг поднявшись на ноги,
закричал: «Музыкантов! непременно музыкантов!» – и, не дож давшись
музыкантов, пустился среди двора на расчище нном месте отплясывать
тропака. Он танцевал до тех пор, пока не наступило время полдника, и
дворня, обступившая его, как водится в таких случаях, в кружок, наконец
плюнула и пошла прочь, сказавши: «Вот это как долго танцует человек!»
Наконец философ тут же лег спать, и добрый ушат холодной воды мог
только пробудить его к ужину. За ужином он говорил о том, что такое ко-
зак и что он не должен бояться ничего на свете.
– Пора, – сказал Явтух, – пойдем.
«Спичка т ебе в язык, проклятый кнур 19 }  подумал философ и, встав
на ноги, сказал:
– Пойдем.
Идя дорогою, философ беспрестанно поглядывал по сторонам и
слегка заговаривал с сво ими провожатыми. Но Явтух молчал; сам Дорош
18 Пфейфер (нем.) – перец. 19 Кнур – боро.

ВИЙ | НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ГОГОЛЬ

Специальное издание от QuestoUm : questoum .ru
был неразговорчив. Ночь была адская. Волки вы ли вдали целою стаей. И
самый лай собачий был как -то страшен.
– Кажется, как будто что -то другое воет: это не волк, – сказал Дорош.
Явтух молчал. Философ не нашелся сказать ничего.
Они приблизились к церкви и вступили под ее ветхие деревянные
своды, показа вшие, как мало заботился владетель поместья о боге и о
душе своей. Явтух и Дорош по -прежнему удал ились, и философ остался
один. Все было так же. Все было в том же самом грозно -знакомом виде.
Он на минуту остановился. Посредине все так же неподвижно стоял г роб
ужасной ведьмы. «Не побоюсь, ей -богу, не побоюсь!» – сказал он и, очер-
тивши по -прежнему около себя круг, начал припоминать все свои закли-
нания. Тишина была страшная; свечи трепетали и обливали светом всю
церковь. Философ перевернул один лист, потом пер евернул другой и за-
метил, что он читает совсем не то, что писано в книге. Со страхом пере-
крестился он и начал петь. Это несколько ободрило его: чтение пошло
вперед, и листы мелькали один за другим. Вдруг… среди тишины… с
треском лопнула железная крышка гро ба и поднялся мертвец. Еще
страшнее был он, чем в пе рвый раз. Зубы его страшно ударялись ряд о
ряд, в судорогах задергались его губы, и, дико взви згивая, понеслись за-
клинания. Вихорь поднялся по церкви, попадали на землю иконы, пол е-
тели сверху вниз разбиты е стекла окошек. Двери сорвались с петлей, и
несметная сила чудовищ вл етела в б ожью церковь. Страшный шум от
крыл и от царапанья когтей наполнил всю церковь. Все летало и носи-
лось, ища повсюду философа.
У Хомы вышел из головы последний остаток хмеля. Он то лько кре-
стился да читал как п опало молитвы. И в то же время слышал, как нечи-
стая сила металась вокруг его, чуть не зацепляя его концами крыл и от-
вратительных хвостов. Не имел духу разглядеть он их; видел только, как
во всю стену стояло какое -то огромное чу довище в своих перепутанных
волосах, как в лесу; сквозь сеть волос глядели страшно два глаза, подняв
немного вверх брови. Над ним держалось в воздухе что -то в виде огром-
ного пузыря, с тысячью протянутых из середины клещей и скорпи оньих
жал. Черная земля ви села на них клоками. Все глядели на него, искали и
не могли увидеть его, окр уженного таинственным кругом.
– Приведите Вия! ступайте за Вием! – раздались слова мертвеца.
И вдруг настала тишина в церкви; послышалось вдали волчье завы-
ванье, и скоро раздались тяжелые шаги, звучавшие по церкви; взглянув
искоса, увидел он, что ведут какого -то призем истого, дюжего, косолапого

ВИЙ | НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ГОГОЛЬ

Специальное издание от QuestoUm : questoum .ru
человека. Весь был он в черной земле. Как жилистые, крепкие корни,
выдавались его засыпанные землею ноги и руки. Тяжело ступал он, по-
минутно оступаясь. Дли нные веки опущены были до самой земли. С ужа-
сом заметил Хома, что лицо было на нем желе зное. Его привели под руки
и прямо поставили к тому месту, где стоял Хома.
– Подымите мне веки: не вижу! – сказал подземным голосом Вий – и
все сонмище ки нулось подымать ему веки.
«Не гляди!» – шепнул какой -то внутренний голос философу. Не вы-
терпел он и глянул.
– Вот он! – закричал Вий и уставил на него железный палец. И все,
сколько ни было, кин улись на философа. Бездыханный грянулся он на
землю, и тут же вылетел дух из него от стр аха.
Раздался петуший крик. Это был уже второй крик; первый прослы-
шали гномы. Испуга нные духи бросились, кто как попало, в окна и двери,
чтобы поскорее вылететь, но не тут -то б ы ло: так и остались они там, за-
вязнувши в дверях и окн ах. Вошедший священник остановился при виде
такого посрамления божьей святыни и не посмел служить панихиду в та-
ком месте. Так навеки и осталась церковь с завязнувшими в дверях и ок-
нах чудовищами, обросла лесом, корн ями, бурь яном, диким терновни-
ком; и никто не найдет теперь к ней дороги.

* * *

Когда слухи об этом дошли до Киева и богослов Халява услышал
наконец о такой участи философа Хомы, то предался целый час разду-
мью. С ним в продолжение того времени произ ошли большие переме-
ны. Счастие ему улыбнулось: по окончании курса наук его сделали зво-
нарем самой высокой колокольни, и он всегда почти являлся с разбитым
носом, потому что дер евянная лестница на колокольню была чрезвы-
чайно безалаберно сделана.
– Ты слышал, что случилось с Хомою? – сказал, подошедши к нему,
Тиберий Горобець, который в то время был уже философ и носил свежие
усы.
– Так ему бог дал, – сказал звонарь Халява. – Пойдем в шинок да по-
мянем его душу!
Молодой философ, который с жаром энтузиаста начал пользоваться
своими правами, так что на нем и шаровары, и сюртук, и даже шапка от-
зывались спиртом и табачными корешками, в ту же минуту изъявил го-

ВИЙ | НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ГОГОЛЬ

Специальное издание от QuestoUm : questoum .ru
товность.
– Славный был человек Хома! – сказал звонарь, когда хромой шин-
карь поставил перед ним третью кружку. – Знатный был человек! А про-
пал ни за что.
– А я знаю, почему пропал он: оттого, что побоялся. А если бы не бо-
ялся, то бы ведьма н ичего не могла с ним сделать. Нужно только, пере-
крестившись, плюнуть на самый хвост ей, то и ничего не будет. Я знаю
уже все это. Ведь у нас в Киеве все бабы, которые сид ят на базаре, – все
ведьмы.
На это звонарь кивнул головою в знак согласия. Но, заметивши, что
язык его не мог прои знести ни одного слова, он осторожно встал из -за
стола и, пошатываясь на обе стороны, пошел спрятаться в самое отда-
ленное место в бурьяне. При чем не позабыл, по прежней привычке св о-
ей, утащить старую подошву от сапога, валявшуюся на лавке.
X