Гоголь Н. В. Мертвые души.

Формат документа: pdf
Размер документа: 1.63 Мб




Прямая ссылка будет доступна
примерно через: 45 сек.



  • Сообщить о нарушении / Abuse
    Все документы на сайте взяты из открытых источников, которые размещаются пользователями. Приносим свои глубочайшие извинения, если Ваш документ был опубликован без Вашего на то согласия.

Николай Васильевич Гоголь
Мертвые души


Текст предоставлен издательством «АСТ»
http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=171960
Мертвые души: АСТ, Люкс; Москва; 2005
ISBN 5-17-028740-2, 5-9660-1171-0

Аннотация
«Мертвые души» – уникальный роман, ставший для
русской литературы своеобразным эталоном иронической
прозы.
Книга, раздерганная на цитаты еще в XIX в. и no-
прежнему потрясающая воображение.
История гениального дельца Чичикова, скупающего в
глухой провинции «мертвые души» крепостных крестьян,
по сей день поражает своей современностью и
удивительным юмором!

Содержание Том первый 4 Глава первая 4 Глава вторая 25 Глава третья 60 Глава четвертая ￿6 Глава пятая143Глава шестая179Глава седьмая218Глава восьмая254Глава девятая2￿6Глава десятая329Глава одиннадцатая363 Том второй[88] 418Глава первая418Глава вторая472Глава третья4￿0Глава четвертая549<Одна из последних глав>[100]581

Том первый


Глава первая

В ворота гостиницы губернского города nn въеха-
ла довольно красивая рессорная небольшая брич-
ка, в какой ездят холостяки: отставные подполковни-
ки, штабс-капитаны, помещики, имеющие около сот-
ни душ крестьян, – словом, все те, которых называ-

ют господами средней руки. В бричке сидел господин,
не красавец, но и не дурной наружности, ни слишком
толст, ни слишком тонок; нельзя сказать, чтобы стар,
однако ж и не так, чтобы слишком молод. Въезд его
не произвел в городе совершенно никакого шума и не
был сопровожден ничем особенным; только два рус-
ские мужика, стоявшие у дверей кабака против гости-
ницы, сделали кое-какие замечания, относившиеся,
впрочем, более к экипажу, чем к сидевшему в нем.
«Вишь ты, – сказал один другому, – вон какое коле-
со! что ты думаешь, доедет то колесо, если б случи-
лось, в Москву или не доедет?» – «Доедет», – отве-
чал другой. «А в Казань-то, я думаю, не доедет?» – «В
Казань не доедет», – отвечал другой. Этим разговор
и кончился. Да еще, когда бричка подъехала к гости-
нице, встретился молодой человек в белых канифа-
совых панталонах, весьма узких и коротких, во фра-
ке с покушеньями на моду, из-под которого видна бы-
ла манишка, застегнутая тульскою булавкою с брон-
зовым пистолетом. Молодой человек оборотился на-
зад, посмотрел экипаж, придержал рукою картуз, чуть
не слетевший от ветра, и пошел своей дорогой.
Когда экипаж въехал на двор, господин был встре-
чен трактирным слугою, или половым, как их назы-
вают в русских трактирах, живым и вертлявым до та-
кой степени, что даже нельзя было рассмотреть, ка-

кое у него было лицо. Он выбежал проворно, с сал-
феткой в руке, весь длинный и в длинном демико-
тонном сюртуке со спинкою чуть не на самом затыл-
ке, встряхнул волосами и повел проворно господина
вверх по всей деревянной галдарее показывать нис-
посланный ему Богом покой. Покой был известного
рода, ибо гостиница была тоже известного рода, то
есть именно такая, как бывают гостиницы в губерн-
ских городах, где за два рубля в сутки проезжающие
получают покойную комнату с тараканами, выгляды-
вающими, как чернослив, из всех углов, и дверью в
соседнее помещение, всегда заставленною комодом,
где устраивается сосед, молчаливый и спокойный че-
ловек, но чрезвычайно любопытный, интересующий-
ся знать о всех подробностях проезжающего. Наруж-
ный фасад гостиницы отвечал ее внутренности: она
была очень длинна, в два этажа; нижний не был вы-
щекатурен и оставался в темно-красных кирпичиках,
еще более потемневших от лихих погодных перемен
и грязноватых уже самих по себе; верхний был выкра-
шен вечною желтою краскою; внизу были лавочки с
хомутами, веревками и баранками. В угольной из этих
лавочек, или, лучше, в окне, помещался сбитенщик с
самоваром из красной меди и лицом так же красным,
как самовар, так что издали можно бы подумать, что
на окне стояло два самовара, если б один самовар не

был с черною как смоль бородою.
Пока приезжий господин осматривал свою комна-
ту, внесены были его пожитки: прежде всего чемодан
из белой кожи, несколько поистасканный, показывав-
ший, что был не в первый раз в дороге. Чемодан внес-
ли кучер Селифан, низенький человек в тулупчике, и
лакей Петрушка, малый лет тридцати, в просторном
подержанном сюртуке, как видно с барского плеча,
малый немного суровый на взгляд, с очень крупны-
ми губами и носом. Вслед за чемоданом внесен был
небольшой ларчик красного дерева с штучными вы-
кладками из карельской березы, сапожные колодки
и завернутая в синюю бумагу жареная курица. Когда
все это было внесено, кучер Селифан отправился на
конюшню возиться около лошадей, а лакей Петрушка
стал устроиваться в маленькой передней, очень тем-
ной конурке, куда уже успел притащить свою шинель и
вместе с нею какой-то свой собственный запах, кото-
рый был сообщен и принесенному вслед за тем меш-
ку с разным лакейским туалетом. В этой конурке он
приладил к стене узенькую трехногую кровать, накрыв
ее небольшим подобием тюфяка, убитым и плоским,
как блин, и, может быть, так же замаслившимся, как
блин, который удалось ему вытребовать у хозяина го-
стиницы.
Покамест слуги управлялись и возились, господин

отправился в общую залу. Какие бывают эти общие
залы – всякий проезжающий знает очень хорошо: те
же стены, выкрашенные масляной краской, потемнев-
шие вверху от трубочного дыма и залосненные сни-
зу спинами разных проезжающих, а еще более тузем-
ными купеческими, ибо купцы по торговым дням при-
ходили сюда сам-шест и сам-сём испивать свою из-
вестную пару чаю; тот же закопченный потолок; та
же копченая люстра со множеством висящих стеклы-
шек, которые прыгали и звенели всякий раз, когда по-
ловой бегал по истертым клеенкам, помахивая бой-
ко подносом, на котором сидела такая же бездна чай-
ных чашек, как птиц на морском берегу; те же карти-
ны во всю стену, писанные масляными красками, –
словом, все то же, что и везде; только и разницы, что
на одной картине изображена была нимфа с такими
огромными грудями, каких читатель, верно, никогда
не видывал. Подобная игра природы, впрочем, случа-
ется на разных исторических картинах, неизвестно в
какое время, откуда и кем привезенных к нам в Рос-
сию, иной раз даже нашими вельможами, любителя-
ми искусства, накупившими их в Италии по совету вез-
ших их курьеров. Господин скинул с себя картуз и раз-
мотал с шеи шерстяную, радужных цветов косынку,
какую женатым приготовляет своими руками супруга,
снабжая приличными наставлениями, как закутывать-

ся, а холостым – наверное не могу сказать, кто делает,
бог их знает, я никогда не носил таких косынок. Раз-
мотавши косынку, господин велел подать себе обед.
Покамест ему подавались разные обычные в тракти-
рах блюда, как-то: щи с слоеным пирожком, нарочно
сберегаемым для проезжающих в течение несколь-
ких неделей, мозги с горошком, сосиски с капустой,
пулярка жареная, огурец соленый и вечный слоеный
сладкий пирожок, всегда готовый к услугам; покамест
ему все это подавалось и разогретое, и просто холод-
ное, он заставил слугу, или полового, рассказывать
всякий вздор – о том, кто содержал прежде трактир
и кто теперь, и много ли дает дохода, и большой ли
подлец их хозяин; на что половой, по обыкновению,
отвечал: «О, большой, сударь, мошенник». Как в про-
свещенной Европе, так и в просвещенной России есть
теперь весьма много почтенных людей, которые без
того не могут покушать в трактире, чтоб не поговорить
с слугою, а иногда даже забавно пошутить над ним.
Впрочем, приезжий делал не всё пустые вопросы; он
с чрезвычайною точностию расспросил, кто в городе
губернатор, кто председатель палаты, кто прокурор, –
словом, не пропустил ни одного значительного чинов-
ника; но еще с большею точностию, если даже не с
участием, расспросил обо всех значительных поме-
щиках: сколько кто имеет душ крестьян, как далеко

живет от города, какого даже характера и как часто
приезжает в город; расспросил внимательно о состо-
янии края: не было ли каких болезней в их губернии –
повальных горячек, убийственных каких-либо лихора-
док, оспы и тому подобного, и все так обстоятельно и с
такою точностию, которая показывала более, чем од-
но простое любопытство. В приемах своих господин
имел что-то солидное и высмаркивался чрезвычайно
громко. Неизвестно, как он это делал, но только нос
его звучал, как труба. Это, по-видимому, совершенно
невинное достоинство приобрело, однако ж, ему мно-
го уважения со стороны трактирного слуги, так что он
всякий раз, когда слышал этот звук, встряхивал воло-
сами, выпрямливался почтительнее и, нагнувши с вы-
шины свою голову, спрашивал: не нужно ли чего? По-
сле обеда господин выкушал чашку кофею и сел на
диван, подложивши себе за спину подушку, которую
в русских трактирах вместо эластической шерсти на-
бивают чем-то чрезвычайно похожим на кирпич и бу-
лыжник. Тут начал он зевать и приказал отвести се-
бя в свой нумер, где, прилегши, заснул два часа. От-
дохнувши, он написал на лоскутке бумажки, по прось-
бе трактирного слуги, чин, имя и фамилию для со-
общения куда следует, в полицию. На бумажке поло-
вой, спускаясь с лестницы, прочитал по складам сле-
дующее: «Коллежский советник Павел Иванович Чи-

чиков, помещик, по своим надобностям». Когда поло-
вой все еще разбирал по складам записку, сам Павел
Иванович Чичиков отправился посмотреть город, ко-
торым был, как казалось, удовлетворен, ибо нашел,
что город никак не уступал другим губернским горо-
дам: сильно била в глаза желтая краска на каменных
домах и скромно темнела серая на деревянных. До-
ма были в один, два и полтора этажа, с вечным ме-
зонином, очень красивым, по мнению губернских ар-
хитекторов. Местами эти дома казались затерянными
среди широкой, как поле, улицы и нескончаемых де-
ревянных заборов; местами сбивались в кучу, и здесь
было заметно более движения народа и живости. По-
падались почти смытые дождем вывески с кренделя-
ми и сапогами, кое-где с нарисованными синими брю-
ками и подписью какого-то Аршавского портного; где
магазин с картузами, фуражками и надписью: «Ино-
странец Василий Федоров»; где нарисован был би-
льярд с двумя игроками во фраках, в какие одеваются
у нас на театрах гости, входящие в последнем акте на
сцену. Игроки были изображены с прицелившимися
киями, несколько вывороченными назад руками и ко-
сыми ногами, только что сделавшими на воздухе ан-
траша. Под всем этим было написано: «И вот заведе-
ние». Кое-где просто на улице стояли столы с ореха-
ми, мылом и пряниками, похожими на мыло; где хар-

чевня с нарисованною толстою рыбою и воткнутою в
нее вилкою. Чаще же всего заметно было потемнев-
ших двуглавых государственных орлов, которые те-
перь уже заменены лаконическою надписью: «Питей-
ный дом». Мостовая везде была плоховата. Он загля-
нул и в городской сад, который состоял из тоненьких
дерев, дурно принявшихся, с подпорками внизу, в ви-
де треугольников, очень красиво выкрашенных зеле-
ною масляною краскою. Впрочем, хотя эти деревца
были не выше тростника, о них было сказано в газе-
тах при описании иллюминации, что «город наш укра-
сился, благодаря попечению гражданского правителя,
садом, состоящим из тенистых, широковетвистых де-
рев, дающих прохладу в знойный день», и что при
этом «было очень умилительно глядеть, как сердца
граждан трепетали в избытке благодарности и стру-
или потоки слез в знак признательности к господину
градоначальнику». Расспросивши подробно будочни-
ка, куда можно пройти ближе, если понадобится, к со-
бору, к присутственным местам, к губернатору, он от-
правился взглянуть на реку, протекавшую посредине
города, дорогою оторвал прибитую к столбу афишу, с
тем чтобы, пришедши домой, прочитать ее хорошень-
ко, посмотрел пристально на проходившую по дере-
вянному тротуару даму недурной наружности, за ко-
торой следовал мальчик в военной ливрее, с узелком

в руке, и, еще раз окинувши все глазами, как бы с тем,
чтобы хорошо припомнить положение места, отпра-
вился домой прямо в свой нумер, поддерживаемый
слегка на лестнице трактирным слугою. Накушавшись
чаю, он уселся перед столом, велел подать себе све-
чу, вынул из кармана афишу, поднес ее к свече и стал
читать, прищуря немного правый глаз. Впрочем, заме-
чательного немного было в афишке: давалась драма
г. Коцебу, в которой Ролла играл г. Поплёвин, Кору –
девица Зяблова, прочие лица были и того менее за-
мечательны; однако же он прочел их всех, добрался
даже до цены партера и узнал, что афиша была на-
печатана в типографии губернского правления, потом
переворотил на другую сторону: узнать, нет ли там че-
го-нибудь, но, не нашедши ничего, протер глаза, свер-
нул опрятно и положил в свой ларчик, куда имел обык-
новение складывать все, что ни попадалось. День, ка-
жется, был заключен порцией холодной телятины, бу-
тылкою кислых щей и крепким сном во всю насосную
завертку, как выражаются в иных местах обширного
русского государства.
Весь следующий день посвящен был визитам; при-
езжий отправился делать визиты всем городским са-
новникам. Был с почтением у губернатора, который,
как оказалось, подобно Чичикову, был ни толст, ни то-
нок собой, имел на шее Анну, и поговаривали даже,

что был представлен к звезде; впрочем, был большой
добряк и даже сам вышивал иногда по тюлю. Потом
отправился к вице-губернатору, потом был у прокуро-
ра, у председателя палаты, у полицеймейстера, у от-
купщика, у начальника над казенными фабриками…
жаль, что несколько трудно упомнить всех сильных
мира сего; но довольно сказать, что приезжий ока-
зал необыкновенную деятельность насчет визитов: он
явился даже засвидетельствовать почтение инспек-
тору врачебной управы и городскому архитектору. И
потом еще долго сидел в бричке, придумывая, кому
бы еще отдать визит, да уж больше в городе не на-
шлось чиновников. В разговорах с сими властителя-
ми он очень искусно умел польстить каждому. Губер-
натору намекнул как-то вскользь, что в его губернию
въезжаешь, как в рай, дороги везде бархатные, и что
те правительства, которые назначают мудрых санов-
ников, достойны большой похвалы. Полицеймейсте-
ру сказал что-то очень лестное насчет городских бу-
дочников; а в разговорах с вице-губернатором и пред-
седателем палаты, которые были еще только стат-
ские советники, сказал даже ошибкою два раза: «ва-
ше превосходительство», что очень им понравилось.
Следствием этого было то, что губернатор сделал ему
приглашение пожаловать к нему того же дня на до-
машнюю вечеринку, прочие чиновники тоже, с своей

стороны, кто на обед, кто на бостончик, кто на чашку
чаю.
О себе приезжий, как казалось, избегал много гово-
рить; если же говорил, то какими-то общими местами,
с заметною скромностию, и разговор его в таких слу-
чаях принимал несколько книжные обороты: что он
не значащий червь мира сего и не достоин того, что-
бы много о нем заботились, что испытал много на ве-
ку своем, претерпел на службе за правду, имел мно-
го неприятелей, покушавшихся даже на жизнь его, и
что теперь, желая успокоиться, ищет избрать нако-
нец место для жительства, и что, прибывши в этот го-
род, почел за непременный долг засвидетельствовать
свое почтение первым его сановникам. Вот все, что
узнали в городе об этом новом лице, которое очень
скоро не преминуло показать себя на губернаторской
вечеринке. Приготовление к этой вечеринке заняло с
лишком два часа времени, и здесь в приезжем оказа-
лась такая внимательность к туалету, какой даже не
везде видывано. После небольшого послеобеденного
сна он приказал подать умыться и чрезвычайно дол-
го тер мылом обе щеки, подперши их извнутри язы-
ком; потом, взявши с плеча трактирного слуги поло-
тенце, вытер им со всех сторон полное свое лицо, на-
чав из-за ушей и фыркнув прежде раза два в самое
лицо трактирного слуги. Потом надел перед зеркалом

манишку, выщипнул вылезшие из носу два волоска и
непосредственно за тем очутился во фраке бруснич-
ного цвета с искрой. Таким образом одевшись, пока-
тился он в собственном экипаже по бесконечно ши-
роким улицам, озаренным тощим освещением из кое-
где мелькавших окон. Впрочем, губернаторский дом
был так освещен, хоть бы и для бала; коляска с фо-
нарями, перед подъездом два жандарма, форейтор-
ские крики вдали – словом, всё как нужно. Вошедши в
зал, Чичиков должен был на минуту зажмурить глаза,
потому что блеск от свечей, ламп и дамских платьев
был страшный. Все было залито светом. Черные фра-
ки мелькали и носились врознь и кучами там и там,
как носятся мухи на белом сияющем рафинаде в по-
ру жаркого июльского лета, когда старая ключница ру-
бит и делит его на сверкающие обломки перед откры-
тым окном; дети все глядят, собравшись вокруг, следя
любопытно за движениями жестких рук ее, подыма-
ющих молот, а воздушные эскадроны мух, поднятые
легким воздухом, влетают смело, как полные хозяева,
и, пользуясь подслеповатостию старухи и солнцем,
беспокоящим глаза ее, обсыпают лакомые куски где
вразбитную, где густыми кучами. Насыщенные бога-
тым летом, и без того на всяком шагу расставляющим
лакомые блюда, они влетели вовсе не с тем, чтобы
есть, но чтобы только показать себя, пройтись взад

и вперед по сахарной куче, потереть одна о другую
задние или передние ножки, или почесать ими у себя
под крылышками, или, протянувши обе передние лап-
ки, потереть ими у себя над головою, повернуться и
опять улететь, и опять прилететь с новыми докучными
эскадронами. Не успел Чичиков осмотреться, как уже
был схвачен под руку губернатором, который предста-
вил его тут же губернаторше. Приезжий гость и тут
не уронил себя: он сказал какой-то комплимент, весь-
ма приличный для человека средних лет, имеющего
чин не слишком большой и не слишком малый. Когда
установившиеся пары танцующих притиснули всех к
стене, он, заложивши руки назад, глядел на них ми-
нуты две очень внимательно. Многие дамы были хо-
рошо одеты и по моде, другие оделись во что Бог по-
слал в губернский город. Мужчины здесь, как и везде,
были двух родов: одни тоненькие, которые всё увива-
лись около дам; некоторые из них были такого рода,
что с трудом можно было отличить их от петербург-
ских, имели так же весьма обдуманно и со вкусом за-
чесанные бакенбарды или просто благовидные, весь-
ма гладко выбритые овалы лиц, так же небрежно под-
седали к дамам, так же говорили по-французски и
смешили дам так же, как и в Петербурге. Другой род
мужчин составляли толстые или такие же, как Чичи-
ков, то есть не так чтобы слишком толстые, однако

ж и не тонкие. Эти, напротив того, косились и пяти-
лись от дам и посматривали только по сторонам, не
расставлял ли где губернаторский слуга зеленого сто-
ла для виста. Лица у них были полные и круглые, на
иных даже были бородавки, кое-кто был и рябоват, во-
лос они на голове не носили ни хохлами, ни буклями,
ни на манер «черт меня побери», как говорят фран-
цузы, – волосы у них были или низко подстрижены,
или прилизаны, а черты лица больше закругленные и
крепкие. Это были почетные чиновники в городе. Увы!
толстые умеют лучше на этом свете обделывать де-
ла свои, нежели тоненькие. Тоненькие служат боль-
ше по особенным поручениям или только числятся и
виляют туда и сюда; их существование как-то слиш-
ком легко, воздушно и совсем ненадежно. Толстые же
никогда не занимают косвенных мест, а всё прямые,
и уж если сядут где, то сядут надежно и крепко, так
что скорей место затрещит и угнется под ними, а уж
они не слетят. Наружного блеска они не любят; на них
фрак не так ловко скроен, как у тоненьких, зато в шка-
тулках благодать божия. У тоненького в три года не
остается ни одной души, не заложенной в ломбард; у
толстого спокойно, глядь – и явился где-нибудь в кон-
це города дом, купленный на имя жены, потом в дру-
гом конце другой дом, потом близ города деревень-
ка, потом и село со всеми угодьями. Наконец толстый,

послуживши Богу и государю, заслуживши всеобщее
уважение, оставляет службу, перебирается и делает-
ся помещиком, славным русским барином, хлебосо-
лом, и живет, и хорошо живет. А после него опять то-
ненькие наследники спускают, по русскому обычаю,
на курьерских все отцовское добро. Нельзя утаить,
что почти такого рода размышления занимали Чичи-
кова в то время, когда он рассматривал общество, и
следствием этого было то, что он наконец присоеди-
нился к толстым, где встретил почти всё знакомые ли-
ца: прокурора с весьма черными густыми бровями и
несколько подмигивавшим левым глазом так, как буд-
то бы говорил: «Пойдем, брат, в другую комнату, там
я тебе что-то скажу», – человека, впрочем, серьез-
ного и молчаливого; почтмейстера, низенького чело-
века, но остряка и философа; председателя палаты,
весьма рассудительного и любезного человека, – ко-
торые все приветствовали его, как старинного знако-
мого, на что Чичиков раскланивался несколько набок,
впрочем, не без приятности. Тут же познакомился он
с весьма обходительным и учтивым помещиком Ма-
ниловым и несколько неуклюжим на взгляд Собакеви-
чем, который с первого раза ему наступил на ногу, ска-
завши: «Прошу прощения». Тут же ему всунули кар-
ту на вист, которую он принял с таким же вежливым
поклоном. Они сели за зеленый стол и не вставали

уже до ужина. Все разговоры совершенно прекрати-
лись, как случается всегда, когда наконец предаются
занятию дельному. Хотя почтмейстер был очень ре-
чист, но и тот, взявши в руки карты, тот же час выразил
на лице своем мыслящую физиономию, покрыл ниж-
нею губою верхнюю и сохранил такое положение во
все время игры. Выходя с фигуры, он ударял по сто-
лу крепко рукою, приговаривая, если была дама: «По-
шла, старая попадья!», если же король: «Пошел, там-
бовский мужик!» А председатель приговаривал: «А я
его по усам! А я ее по усам!» Иногда при ударе карт
по столу вырывались выражения: «А! была не была,
не с чего, так с бубен!» Или же просто восклицания:
«черви! червоточина! пикенция!» или: «пикендрас! пи-
чурущух пичура!» и даже просто: «пичук!» – названия,
которыми перекрестили они масти в своем обществе.
По окончании игры спорили, как водится, довольно
громко. Приезжий наш гость также спорил, но как-то
чрезвычайно искусно, так что все видели, что он спо-
рил, а между тем приятно спорил. Никогда он не гово-
рил: «вы пошли», но: «вы изволили пойти», «я имел
честь покрыть вашу двойку» и тому подобное. Чтобы
еще более согласить в чем-нибудь своих противни-
ков, он всякий раз подносил им всем свою серебря-
ную с финифтью табакерку, на дне которой заметили
две фиалки, положенные туда для запаха. Внимание

приезжего особенно заняли помещики Манилов и Со-
бакевич, о которых было упомянуто выше. Он тотчас
же осведомился о них, отозвавши тут же несколько
в сторону председателя и почтмейстера. Несколько
вопросов, им сделанных, показали в госте не только
любознательность, но и основательность; ибо прежде
всего расспросил он, сколько у каждого из них душ
крестьян и в каком положении находятся их имения, а
потом уже осведомился, как имя и отчество. В немно-
го времени он совершенно успел очаровать их. Поме-
щик Манилов, еще вовсе человек не пожилой, имев-
ший глаза сладкие, как сахар, и щуривший их всякий
раз, когда смеялся, был от него без памяти. Он очень
долго жал ему руку и просил убедительно сделать ему
честь своим приездом в деревню, к которой, по его
словам, было только пятнадцать верст от городской
заставы. На что Чичиков с весьма вежливым накло-
нением головы и искренним пожатием руки отвечал,
что он не только с большою охотою готов это испол-
нить, но даже почтет за священнейший долг. Собаке-
вич тоже сказал несколько лаконически: «И ко мне
прошу», – шаркнувши ногою, обутою в сапог такого
исполинского размера, которому вряд ли где можно
найти отвечающую ногу, особливо в нынешнее время,
когда и на Руси начинают выводиться богатыри.
На другой день Чичиков отправился на обед и ве-

чер к полицеймейстеру, где с трех часов после обе-
да засели в вист и играли до двух часов ночи. Там,
между прочим, он познакомился с помещиком Нозд-
ревым, человеком лет тридцати, разбитным малым,
который ему после трех-четырех слов начал говорить
«ты». С полицеймейстером и прокурором Ноздрев то-
же был на «ты» и обращался по-дружески; но, когда
сели играть в большую игру, полицеймейстер и про-
курор чрезвычайно внимательно рассматривали его
взятки и следили почти за всякою картою, с которой он
ходил. На другой день Чичиков провел вечер у пред-
седателя палаты, который принимал гостей своих в
халате, несколько замасленном, и в том числе двух
каких-то дам. Потом был на вечере у вице-губерна-
тора, на большом обеде у откупщика, на небольшом
обеде у прокурора, который, впрочем, стоил большо-
го; на закуске после обедни, данной городским гла-
вою, которая тоже стоила обеда. Словом, ни одного
часа не приходилось ему оставаться дома, и в гости-
ницу приезжал он с тем только, чтобы заснуть. При-
езжий во всем как-то умел найтиться и показал в се-
бе опытного светского человека. О чем бы разговор
ни был, он всегда умел поддержать его: шла ли речь
о лошадином заводе, он говорил и о лошадином за-
воде; говорили ли о хороших собаках, и здесь он со-
общал очень дельные замечания; трактовали ли ка-

сательно следствия, произведенного казенною пала-
тою, – он показал, что ему небезызвестны и судей-
ские проделки; было ли рассуждение о бильярдной
игре – и в бильярдной игре не давал он промаха; го-
ворили ли о добродетели, и о добродетели рассуж-
дал он очень хорошо, даже со слезами на глазах;
об выделке горячего вина, и в горячем вине знал он
прок; о таможенных надсмотрщиках и чиновниках, и
о них он судил так, как будто бы сам был и чиновни-
ком и надсмотрщиком. Но замечательно, что он все
это умел облекать какою-то степенностью, умел хоро-
шо держать себя. Говорил ни громко, ни тихо, а со-
вершенно так, как следует. Словом, куда ни повороти,
был очень порядочный человек. Все чиновники были
довольны приездом нового лица. Губернатор об нем
изъяснился, что он благонамеренный человек; проку-
рор – что он дельный человек; жандармский полков-
ник говорил, что он ученый человек; председатель па-
латы – что он знающий и почтенный человек; поли-
цеймейстер – что он почтенный и любезный человек;
жена полицеймейстера – что он любезнейший и об-
ходительнейший человек. Даже сам Собакевич, кото-
рый редко отзывался о ком-нибудь с хорошей сторо-
ны, приехавши довольно поздно из города и уже со-
вершенно раздевшись и легши на кровать возле худо-
щавой жены своей, сказал ей: «Я, душенька, был у гу-

бернатора на вечере, и у полицеймейстера обедал, и
познакомился с коллежским советником Павлом Ива-
новичем Чичиковым: преприятный человек!» На что
супруга отвечала: «Гм!» – и толкнула его ногою.
Такое мнение, весьма лестное для гостя, состави-
лось о нем в городе, и оно держалось до тех пор, по-
камест одно странное свойство гостя и предприятие,
или, как говорят в провинциях, пассаж, о котором чи-
татель скоро узнает, не привело в совершенное недо-
умение почти всего города.

Глава вторая

Уже более недели приезжий господин жил в горо-
де, разъезжая по вечеринкам и обедам и таким обра-
зом проводя, как говорится, очень приятно время. На-
конец он решился перенести свои визиты за город и
навестить помещиков Манилова и Собакевича, кото-
рым дал слово. Может быть, к сему побудила его дру-
гая, более существенная причина, дело более серьез-
ное, близшее к сердцу… Но обо всем этом читатель
узнает постепенно и в свое время, если только бу-
дет иметь терпение прочесть предлагаемую повесть,
очень длинную, имеющую после раздвинуться шире
и просторнее по мере приближения к концу, венчаю-
щему дело. Кучеру Селифану отдано было приказа-
ние рано поутру заложить лошадей в известную брич-
ку; Петрушке приказано было оставаться дома, смот-
реть за комнатой и чемоданом. Для читателя будет
не лишним познакомиться с сими двумя крепостны-
ми людьми нашего героя. Хотя, конечно, они лица не
так заметные, и то, что называют второстепенные или
даже третьестепенные, хотя главные ходы и пружи-
ны поэмы не на них утверждены и разве кое-где каса-
ются и легко зацепляют их, – но автор любит чрезвы-
чайно быть обстоятельным во всем и с этой стороны,

несмотря на то что сам человек русский, хочет быть
аккуратен, как немец. Это займет, впрочем, не много
времени и места, потому что не много нужно приба-
вить к тому, что уже читатель знает, то есть что Пет-
рушка ходил в несколько широком коричневом сюрту-
ке с барского плеча и имел, по обычаю людей своего
звания, крупный нос и губы. Характера он был боль-
ше молчаливого, чем разговорчивого; имел даже бла-
городное побуждение к просвещению, то есть чтению
книг, содержанием которых не затруднялся: ему бы-
ло совершенно все равно, похождение ли влюблен-
ного героя, просто букварь или молитвенник, – он всё
читал с равным вниманием; если бы ему подверну-
ли химию, он и от нее бы не отказался. Ему нрави-
лось не то, о чем читал он, но больше самое чтение,
или, лучше сказать, процесс самого чтения, что вот-
де из букв вечно выходит какое-нибудь слово, которое
иной раз черт знает что и значит. Это чтение соверша-
лось более в лежачем положении в передней, на кро-
вати и на тюфяке, сделавшемся от такого обстоятель-
ства убитым и тоненьким, как лепешка. Кроме страсти
к чтению, он имел еще два обыкновения, составляв-
шие две другие его характерические черты: спать не
раздеваясь, так, как есть, в том же сюртуке, и носить
всегда с собою какой-то свой особенный воздух, свое-
го собственного запаха, отзывавшийся несколько жи-

лым покоем, так что достаточно было ему только при-
строить где-нибудь свою кровать, хоть даже в необи-
таемой дотоле комнате, да перетащить туда шинель
и пожитки, и уже казалось, что в этой комнате лет де-
сять жили люди. Чичиков, будучи человек весьма ще-
котливый и даже в некоторых случаях привередли-
вый, потянувши к себе воздух на свежий нос поутру,
только помарщивался да встряхивал головою, приго-
варивая: «Ты, брат, черт тебя знает, потеешь, что ли.
Сходил бы ты хоть в баню». На что Петрушка ничего
не отвечал и старался тут же заняться каким-нибудь
делом; или подходил с щеткой к висевшему барско-
му фраку, или просто прибирал что-нибудь. Что ду-
мал он в то время, когда молчал, – может быть, он
говорил про себя: «И ты, однако ж, хорош, не надое-
ло тебе сорок раз повторять одно и то же», – Бог ве-
дает, трудно знать, что думает дворовый крепостной
человек в то время, когда барин ему дает наставле-
ние. Итак, вот что на первый раз можно сказать о Пет-
рушке. Кучер Селифан был совершенно другой чело-
век… Но автор весьма совестится занимать так дол-
го читателей людьми низкого класса, зная по опыту,
как неохотно они знакомятся с низкими сословиями.
Таков уже русский человек: страсть сильная зазнать-
ся с тем, который бы хотя одним чином был его по-
выше, и шапочное знакомство с графом или князем

для него лучше всяких тесных дружеских отношений.
Автор даже опасается за своего героя, который толь-
ко коллежский советник. Надворные советники, может
быть, и познакомятся с ним, но те, которые подобра-
лись уже к чинам генеральским, те, бог весть, может
быть, даже бросят один из тех презрительных взгля-
дов, которые бросаются гордо человеком на все, что
ни пресмыкается у ног его, или, что еще хуже, мо-
жет быть, пройдут убийственным для автора невни-
манием. Но как ни прискорбно то и другое, а все, од-
нако ж, нужно возвратиться к герою. Итак, отдавши
нужные приказания еще с вечера, проснувшись поут-
ру очень рано, вымывшись, вытершись с ног до голо-
вы мокрою губкой, что делалось только по воскрес-
ным дням, – а в тот день случись воскресенье, – вы-
брившись таким образом, что щеки сделались насто-
ящий атлас в рассуждении гладкости и лоска, надев-
ши фрак брусничного цвета с искрой и потом шинель
на больших медведях, он сошел с лестницы, поддер-
живаемый под руку то с одной, то с другой стороны
трактирным слугою, и сел в бричку. С громом выеха-
ла бричка из-под ворот гостиницы на улицу. Прохо-
дивший поп снял шляпу, несколько мальчишек в зама-
ранных рубашках протянули руки, приговаривая: «Ба-
рин, подай сиротинке!» Кучер, заметивши, что один
из них был большой охотник становиться на запят-

ки, хлыснул его кнутом, и бричка пошла прыгать по
камням. Не без радости был вдали узрет полосатый
шлагбаум, дававший знать, что мостовой, как и вся-
кой другой муке, будет скоро конец; и еще несколько
раз ударившись довольно крепко головою в кузов, Чи-
чиков понесся наконец по мягкой земле. Едва только
ушел назад город, как уже пошли писать, по нашему
обычаю, чушь и дичь по обеим сторонам дороги: коч-
ки, ельник, низенькие жидкие кусты молодых сосен,
обгорелые стволы старых, дикий вереск и тому подоб-
ный вздор. Попадались вытянутые по снурку дерев-
ни, постройкою похожие на старые складенные дро-
ва, покрытые серыми крышами с резными деревян-
ными под ними украшениями в виде висячих шитых
узорами утиральников. Несколько мужиков, по обык-
новению, зевали, сидя на лавках перед воротами в
своих овчинных тулупах. Бабы с толстыми лицами и
перевязанными грудями смотрели из верхних окон; из
нижних глядел теленок или высовывала слепую мор-
ду свою свинья. Словом, виды известные. Проехавши
пятнадцатую версту, он вспомнил, что здесь, по сло-
вам Манилова, должна быть его деревня, но и шест-
надцатая верста пролетела мимо, а деревни все не
было видно, и если бы не два мужика, попавшиеся
навстречу, то вряд ли бы довелось им потрафить на
лад. На вопрос, далеко ли деревня Заманиловка, му-

жики сняли шляпы, и один из них, бывший поумнее и
носивший бороду клином, отвечал:
– Маниловка, может быть, а не Заманиловка?
– Ну да, Маниловка.
– Маниловка! а как проедешь еще одну версту, так
вот тебе, то есть, так прямо направо.
– Направо? – отозвался кучер.
– Направо, – сказал мужик. – Это будет тебе дорога
в Маниловку; а Заманиловки никакой нет. Она зовется
так, то есть ее прозвание Маниловка, а Заманиловки
тут вовсе нет. Там прямо на горе увидишь дом, камен-
ный, в два этажа, господский дом, в котором, то есть,
живет сам господин. Вот это тебе и есть Маниловка,
а Заманиловки совсем нет никакой здесь и не было.
Поехали отыскивать Маниловку. Проехавши две
версты, встретили поворот на проселочную дорогу, но
уже и две, и три, и четыре версты, кажется, сделали,
а каменного дома в два этажа все еще не было вид-
но. Тут Чичиков вспомнил, что если приятель пригла-
шает к себе в деревню за пятнадцать верст, то зна-
чит, что к ней есть верных тридцать. Деревня Мани-
ловка немногих могла заманить своим местоположе-
нием. Дом господский стоял одиночкой на юру, то есть
на возвышении, открытом всем ветрам, каким только
вздумается подуть; покатость горы, на которой он сто-
ял, была одета подстриженным дерном. На ней были

разбросаны по-английски две-три клумбы с кустами
сиреней и желтых акаций; пять-шесть берез неболь-
шими купами кое-где возносили свои мелколистные
жиденькие вершины. Под двумя из них видна была
беседка с плоским зеленым куполом, деревянными
голубыми колоннами и надписью: «Храм уединенно-
го размышления»; пониже пруд, покрытый зеленью,
что, впрочем, не в диковинку в аглицких садах рус-
ских помещиков. У подошвы этого возвышения, и ча-
стию по самому скату, темнели вдоль и поперек се-
ренькие бревенчатые избы, которые герой наш, неиз-
вестно по каким причинам, в ту же минуту принялся
считать и насчитал более двухсот; нигде между ни-
ми растущего деревца или какой-нибудь зелени; вез-
де глядело только одно бревно. Вид оживляли две ба-
бы, которые, картинно подобравши платья и подты-
кавшись со всех сторон, брели по колени в пруде, вла-
ча за два деревянные кляча изорванный бредень, где
видны были два запутавшиеся рака и блестела по-
павшаяся плотва; бабы, казалось, были между собою
в ссоре и за что-то перебранивались. Поодаль в сто-
роне темнел каким-то скучно-синеватым цветом сос-
новый лес. Даже самая погода весьма кстати прислу-
жилась: день был не то ясный, не то мрачный, а ка-
кого-то светло-серого цвета, какой бывает только на
старых мундирах гарнизонных солдат, этого, впрочем,

мирного войска, но отчасти нетрезвого по воскрес-
ным дням. Для пополнения картины не было недо-
статка в петухе, предвозвестнике переменчивой пого-
ды, который, несмотря на то что голова продолбле-
на была до самого мозгу носами других петухов по
известным делам волокитства, горланил очень гром-
ко и даже похлопывал крыльями, обдерганными, как
старые рогожки. Подъезжая ко двору, Чичиков заме-
тил на крыльце самого хозяина, который стоял в зеле-
ном шалоновом сюртуке, приставив руку ко лбу в ви-
де зонтика над глазами, чтобы рассмотреть получше
подъезжавший экипаж. По мере того как бричка бли-
зилась к крыльцу, глаза его делались веселее и улыб-
ка раздвигалась более и более.
– Павел Иванович! – вскричал он наконец, когда Чи-
чиков вылезал из брички. – Насилу вы таки нас вспом-
нили!
Оба приятеля очень крепко поцеловались, и Мани-
лов увел своего гостя в комнату. Хотя время, в про-
должение которого они будут проходить сени, перед-
нюю и столовую, несколько коротковато, но попробу-
ем, не успеем ли как-нибудь им воспользоваться и
сказать кое-что о хозяине дома. Но тут автор должен
признаться, что подобное предприятие очень трудно.
Гораздо легче изображать характеры большого раз-
мера: там просто бросай краски со всей руки на по-

лотно, черные палящие глаза, нависшие брови, пе-
ререзанный морщиною лоб, перекинутый через пле-
чо черный или алый, как огонь, плащ – и портрет го-
тов; но вот эти все господа, которых много на свете,
которые с вида очень похожи между собою, а между
тем как приглядишься, увидишь много самых неуло-
вимых особенностей, – эти господа страшно трудны
для портретов. Тут придется сильно напрягать внима-
ние, пока заставишь перед собою выступить все тон-
кие, почти невидимые черты, и вообще далеко при-
дется углублять уже изощренный в науке выпытыва-
ния взгляд.
Один Бог разве мог сказать, какой был характер
Манилова. Есть род людей, известных под именем:
люди так себе, ни то ни се, ни в городе Богдан, ни
в селе Селифан, по словам пословицы. Может быть,
к ним следует примкнуть и Манилова. На взгляд он
был человек видный; черты лица его были не лише-
ны приятности, но в эту приятность, казалось, черес-
чур было передано сахару; в приемах и оборотах его
было что-то заискивающее расположения и знаком-
ства. Он улыбался заманчиво, был белокур, с голу-
быми глазами. В первую минуту разговора с ним не
можешь не сказать: «Какой приятный и добрый чело-
век!» В следующую за тем минуту ничего не скажешь,
а в третью скажешь: «Черт знает что такое!» – и отой-

дешь подальше; если ж не отойдешь, почувствуешь
скуку смертельную. От него не дождешься никакого
живого или хоть даже заносчивого слова, какое мо-
жешь услышать почти от всякого, если коснешься за-
дирающего его предмета. У всякого есть свой задор:
у одного задор обратился на борзых собак; другому
кажется, что он сильный любитель музыки и удиви-
тельно чувствует все глубокие места в ней; третий ма-
стер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть од-
ним вершком повыше той, которая ему назначена; пя-
тый, с желанием более ограниченным, спит и грезит
о том, как бы пройтиться на гулянье с флигель-адъ-
ютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и да-
же незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, ко-
торая чувствует желание сверхъестественное зало-
мить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке,
тогда как рука седьмого так и лезет произвести где-ни-
будь порядок, подобраться поближе к личности стан-
ционного смотрителя или ямщиков, – словом, у вся-
кого есть свое, но у Манилова ничего не было. Дома
он говорил очень мало и большею частию размыш-
лял и думал, но о чем он думал, тоже разве Богу было
известно. Хозяйством нельзя сказать чтобы он зани-
мался, он даже никогда не ездил на поля, хозяйство
шло как-то само собою. Когда приказчик говорил: «Хо-
рошо бы, барин, то и то сделать», – «Да, недурно», –

отвечал он обыкновенно, куря трубку, которую курить
сделал привычку, когда еще служил в армии, где счи-
тался скромнейшим, деликатнейшим и образованней-
шим офицером. «Да, именно недурно», – повторял он.
Когда приходил к нему мужик и, почесавши рукою за-
тылок, говорил: «Барин, позволь отлучиться на рабо-
ту, пóдать заработать», – «Ступай», – говорил он, куря
трубку, и ему даже в голову не приходило, что мужик
шел пьянствовать. Иногда, глядя с крыльца на двор и
на пруд, говорил он о том, как бы хорошо было, если
бы вдруг от дома провести подземный ход или чрез
пруд выстроить каменный мост, на котором бы были
по обеим сторонам лавки, и чтобы в них сидели куп-
цы и продавали разные мелкие товары, нужные для
крестьян. При этом глаза его делались чрезвычайно
сладкими и лицо принимало самое довольное выра-
жение; впрочем, все эти прожекты так и оканчивались
только одними словами. В его кабинете всегда лежа-
ла какая-то книжка, заложенная закладкою на четыр-
надцатой странице, которую он постоянно читал уже
два года. В доме его чего-нибудь вечно недоставало:
в гостиной стояла прекрасная мебель, обтянутая ще-
гольской шелковой материей, которая, верно, стоила
весьма недешево; но на два кресла ее недостало, и
кресла стояли обтянуты просто рогожею; впрочем, хо-
зяин в продолжение нескольких лет всякий раз предо-

стерегал своего гостя словами: «Не садитесь на эти
кресла, они еще не готовы». В иной комнате и вовсе
не было мебели, хотя и было говорено в первые дни
после женитьбы: «Душенька, нужно будет завтра по-
хлопотать, чтобы в эту комнату хоть на время поста-
вить мебель». Ввечеру подавался на стол очень ще-
гольской подсвечник из темной бронзы с тремя антич-
ными грациями, с перламутным щегольским щитом, и
рядом с ним ставился какой-то просто медный инва-
лид, хромой, свернувшийся на сторону и весь в сале,
хотя этого не замечал ни хозяин, ни хозяйка, ни слуги.
Жена его… впрочем, они были совершенно довольны
друг другом. Несмотря на то что минуло более вось-
ми лет их супружеству, из них все еще каждый прино-
сил другому или кусочек яблочка, или конфетку, или
орешек и говорил трогательно-нежным голосом, вы-
ражавшим совершенную любовь: «Разинь, душенька,
свой ротик, я тебе положу этот кусочек». Само собою
разумеется, что ротик раскрывался при этом случае
очень грациозно. Ко дню рождения приготовляемы
были сюрпризы: какой-нибудь бисерный чехольчик на
зубочистку. И весьма часто, сидя на диване, вдруг, со-
вершенно неизвестно из каких причин, один, оставив-
ши свою трубку, а другая работу, если только она дер-
жалась на ту пору в руках, они напечатлевали друг
другу такой томный и длинный поцелуй, что в продол-

жение его можно бы легко выкурить маленькую со-
ломенную сигарку. Словом, они были, то что говорит-
ся, счастливы. Конечно, можно бы заметить, что в до-
ме есть много других занятий, кроме продолжитель-
ных поцелуев и сюрпризов, и много бы можно сделать
разных запросов. Зачем, например, глупо и без тол-
ку готовится на кухне? зачем довольно пусто в кладо-
вой? зачем воровка ключница? зачем нечистоплотны
и пьяницы слуги? зачем вся дворня спит немилосерд-
ным образом и повесничает все остальное время? Но
все это предметы низкие, а Манилова воспитана хо-
рошо. А хорошее воспитание, как известно, получает-
ся в пансионах. А в пансионах, как известно, три глав-
ные предмета составляют основу человеческих доб-
родетелей: французский язык, необходимый для сча-
стия семейственной жизни, фортепьяно, для достав-
ления приятных минут супругу, и, наконец, собствен-
но хозяйственная часть: вязание кошельков и других
сюрпризов. Впрочем, бывают разные усовершенство-
вания и изменения в метóдах, особенно в нынешнее
время; все это более зависит от благоразумия и спо-
собностей самих содержательниц пансиона. В других
пансионах бывает таким образом, что прежде фор-
тепьяно, потом французский язык, а там уже хозяй-
ственная часть. А иногда бывает и так, что прежде хо-
зяйственная часть, то есть вязание сюрпризов, потом

французский язык, а там уже фортепьяно. Разные бы-
вают метóды. Не мешает сделать еще замечание, что
Манилова… но, признаюсь, о дамах я очень боюсь го-
ворить, да притом мне пора возвратиться к нашим ге-
роям, которые стояли уже несколько минут перед две-
рями гостиной, взаимно упрашивая друг друга пройти
вперед.
– Сделайте милость, не беспокойтесь так для меня,
я пройду после, – говорил Чичиков.
– Нет, Павел Иванович, нет, вы гость, – говорил Ма-
нилов, показывая ему рукою на дверь.
– Не затрудняйтесь, пожалуйста, не затрудняйтесь.
Пожалуйста, проходите, – говорил Чичиков.
– Нет уж извините, не допущу пройти позади такому
приятному, образованному гостю.
– Почему ж образованному?.. Пожалуйста, прохо-
дите.
– Ну да уж извольте проходить вы.
– Да отчего ж?
– Ну да уж оттого! – сказал с приятною улыбкою Ма-
нилов.
Наконец оба приятеля вошли в дверь боком и
несколько притиснули друг друга.
– Позвольте мне вам представить жену мою, – ска-
зал Манилов. – Душенька! Павел Иванович!
Чичиков, точно, увидел даму, которую он совершен-

но было не приметил, раскланиваясь в дверях с Ма-
ниловым. Она была недурна, одета к лицу. На ней
хорошо сидел матерчатый шелковый капот бледного
цвета; тонкая небольшая кисть руки ее что-то бросила
поспешно на стол и сжала батистовый платок с выши-
тыми уголками. Она поднялась с дивана, на котором
сидела; Чичиков не без удовольствия подошел к ее
ручке. Манилова проговорила, несколько даже карта-
вя, что он очень обрадовал их своим приездом и что
муж ее не проходило дня, чтобы не вспоминал о нем.
– Да, – примолвил Манилов, – уж она, бывало, все
спрашивает меня: «Да что же твой приятель не едет?»
– «Погоди, душенька, приедет». А вот вы наконец и
удостоили нас своим посещением. Уж такое, право,
доставили наслаждение… майский день… именины
сердца…
Чичиков, услышавши, что дело уже дошло до име-
нин сердца, несколько даже смутился и отвечал
скромно, что ни громкого имени не имеет, ни даже ран-
га заметного.
– Вы всё имеете, – прервал Манилов с такою же
приятною улыбкою, – всё имеете, даже еще более.
– Как вам показался наш город? – примолвила Ма-
нилова. – Приятно ли провели там время?
– Очень хороший город, прекрасный город, – отве-
чал Чичиков, – и время провел очень приятно: обще-

ство самое обходительное.
– А как вы нашли нашего губернатора? – сказала
Манилова.
– Не правда ли, что препочтеннейший и прелюбез-
нейший человек? – прибавил Манилов.
– Совершенная правда, – сказал Чичиков, – пре-
почтеннейший человек. И как он вошел в свою долж-
ность, как понимает ее! Нужно желать побольше та-
ких людей.
– Как он может этак, знаете, принять всякого, на-
блюсти деликатность в своих поступках, – присовоку-
пил Манилов с улыбкою и от удовольствия почти со-
всем зажмурил глаза, как кот, у которого слегка поще-
котали за ушами пальцем.
– Очень обходительный и приятный человек, – про-
должал Чичиков, – и какой искусник! я даже никак не
мог предполагать этого. Как хорошо вышивает разные
домашние узоры! Он мне показывал своей работы ко-
шелек: редкая дама может так искусно вышить.
– А вице-губернатор, не правда ли, какой милый че-
ловек? – сказал Манилов, опять несколько прищурив
глаза.
– Очень, очень достойный человек, – отвечал Чи-
чиков.
– Ну, позвольте, а как вам показался полицеймей-
стер? Не правда ли, что очень приятный человек?

– Чрезвычайно приятный, и какой умный, какой на-
читанный человек! Мы у него проиграли в вист вме-
сте с прокурором и председателем палаты до самых
поздних петухов; очень, очень достойный человек.
– Ну, а какого вы мнения о жене полицеймейсте-
ра? – прибавила Манилова. – Не правда ли, прелю-
безная женщина?
– О, это одна из достойнейших женщин, каких толь-
ко я знаю, – отвечал Чичиков.
Засим не пропустили председателя палаты, почт-
мейстера и таким образом перебрали почти всех чи-
новников города, которые все оказались самыми до-
стойными людьми.
– Вы всегда в деревне проводите время? – сделал
наконец, в свою очередь, вопрос Чичиков.
– Больше в деревне, – отвечал Манилов. – Иногда,
впрочем, приезжаем в город для того только, чтобы
увидеться с образованными людьми. Одичаешь, зна-
ете, если будешь все время жить взаперти.
– Правда, правда, – сказал Чичиков.
– Конечно, – продолжал Манилов, – другое дело,
если бы соседство было хорошее, если бы, напри-
мер, такой человек, с которым бы в некотором роде
можно было поговорить о любезности, о хорошем об-
ращении, следить какую-нибудь этакую науку, чтобы
этак расшевелило душу, дало бы, так сказать, паре-

нье этакое… – Здесь он еще что-то хотел выразить,
но, заметивши, что несколько зарапортовался, ковыр-
нул только рукою в воздухе и продолжал: – Тогда, ко-
нечно, деревня и уединение имели бы очень много
приятностей. Но решительно нет никого… Вот только
иногда почитаешь «Сын отечества».
Чичиков согласился с этим совершенно, прибавив-
ши, что ничего не может быть приятнее, как жить в
уединенье, наслаждаться зрелищем природы и почи-
тать иногда какую-нибудь книгу…
– Но знаете ли, – прибавил Манилов, – все если нет
друга, с которым бы можно поделиться…
– О, это справедливо, это совершенно справедли-
во! – прервал Чичиков. – Что все сокровища тогда в
мире! «Не имей денег, имей хороших людей для об-
ращения», – сказал один мудрец.
– И знаете, Павел Иванович! – сказал Манилов, явя
в лице своем выражение не только сладкое, но да-
же приторное, подобное той микстуре, которую лов-
кий светский доктор засластил немилосердно, вооб-
ражая ею обрадовать пациента. – Тогда чувствуешь
какое-то, в некотором роде, духовное наслаждение…
Вот как, например, теперь, когда случай мне доставил
счастие, можно сказать образцовое, говорить с вами
и наслаждаться приятным вашим разговором…
– Помилуйте, что ж за приятный разговор?.. Ни-

чтожный человек, и больше ничего, – отвечал Чичи-
ков.
– О! Павел Иванович, позвольте мне быть откровен-
ным: я бы с радостию отдал половину всего моего со-
стояния, чтобы иметь часть тех достоинств, которые
имеете вы!..
– Напротив, я бы почел с своей стороны за вели-
чайшее…
Неизвестно, до чего бы дошло взаимное излияние
чувств обоих приятелей, если бы вошедший слуга не
доложил, что кушанье готово.
– Прошу покорнейше, – сказал Манилов. – Вы из-
вините, если у нас нет такого обеда, какой на паркетах
и в столицах, у нас просто, по русскому обычаю, щи,
но от чистого сердца. Покорнейше прошу.
Тут они еще несколько времени поспорили о том,
кому первому войти, и наконец Чичиков вошел боком
в столовую.
В столовой уже стояли два мальчика, сыновья Ма-
нилова, которые были в тех летах, когда сажают уже
детей за стол, но еще на высоких стульях. При них
стоял учитель, поклонившийся вежливо и с улыбкою.
Хозяйка села за свою суповую чашку; гость был поса-
жен между хозяином и хозяйкою, слуга завязал детям
на шею салфетки.
– Какие миленькие дети, – сказал Чичиков, посмот-

рев на них, – а который год?
– Старшему осьмой, а меньшему вчера только ми-
нуло шесть, – сказала Манилова.
– Фемистоклюс! – сказал Манилов, обратившись к
старшему, который старался освободить свой подбо-
родок, завязанный лакеем в салфетку.
Чичиков поднял несколько бровь, услышав такое
отчасти греческое имя, которому, неизвестно почему,
Манилов дал окончание на «юс», но постарался тот
же час привесть лицо в обыкновенное положение.
– Фемистоклюс, скажи мне, какой лучший город во
Франции?
Здесь учитель обратил все внимание на Фемисто-
клюса и, казалось, хотел ему вскочить в глаза, но на-
конец совершенно успокоился и кивнул головою, ко-
гда Фемистоклюс сказал: «Париж».
– А у нас какой лучший город? – спросил опять Ма-
нилов.
Учитель опять настроил внимание.
– Петербург, – отвечал Фемистоклюс.
– А еще какой?
– Москва, – отвечал Фемистоклюс.
– Умница, душенька! – сказал на это Чичиков. – Ска-
жите, однако ж… – продолжал он, обратившись тут же
с некоторым видом изумления к Маниловым, – в та-
кие лета и уже такие сведения! Я должен вам сказать,

что в этом ребенке будут большие способности.
– О, вы еще не знаете его, – отвечал Манилов, –
у него чрезвычайно много остроумия. Вот меньшой,
Алкид, тот не так быстр, а этот сейчас, если что-ни-
будь встретит, букашку, козявку, так уж у него вдруг
глазенки и забегают; побежит за ней следом и тотчас
обратит внимание. Я его прочу по дипломатической
части. Фемистоклюс, – продолжал он, снова обратясь
к нему, – хочешь быть посланником?
– Хочу, – отвечал Фемистоклюс, жуя хлеб и болтая
головой направо и налево.
В это время стоявший позади лакей утер посланни-
ку нос, и очень хорошо сделал, иначе бы канула в суп
препорядочная посторонняя капля. Разговор начался
за столом об удовольствии спокойной жизни, преры-
ваемый замечаниями хозяйки о городском театре и об
актерах. Учитель очень внимательно глядел на разго-
варивающих и, как только замечал, что они были го-
товы усмехнуться, в ту же минуту открывал рот и сме-
ялся с усердием. Вероятно, он был человек призна-
тельный и хотел заплатить этим хозяину за хорошее
обращение. Один раз, впрочем, лицо его приняло су-
ровый вид, и он строго застучал по столу, устремив
глаза на сидевших насупротив его детей. Это было у
места, потому что Фемистоклюс укусил за ухо Алки-
да, и Алкид, зажмурив глаза и открыв рот, готов был

зарыдать самым жалким образом, но, почувствовав,
что за это легко можно было лишиться блюда, привел
рот в прежнее положение и начал со слезами грызть
баранью кость, от которой у него обе щеки лоснились
жиром. Хозяйка очень часто обращалась к Чичикову с
словами: «Вы ничего не кушаете, вы очень мало взя-
ли». На что Чичиков отвечал всякий раз: «Покорней-
ше благодарю, я сыт, приятный разговор лучше вся-
кого блюда».
Уже встали из-за стола. Манилов был доволен
чрезвычайно и, поддерживая рукою спину своего го-
стя, готовился таким образом препроводить его в го-
стиную, как вдруг гость объявил с весьма значитель-
ным видом, что он намерен с ним поговорить об од-
ном очень нужном деле.
– В таком случае позвольте мне вас попросить в
мой кабинет, – сказал Манилов и повел в небольшую
комнату, обращенную окном на синевший лес. – Вот
мой уголок, – сказал Манилов.
– Приятная комнатка, – сказал Чичиков, окинувши
ее глазами.
Комната была, точно, не без приятности: стены бы-
ли выкрашены какой-то голубенькой краской вроде
серенькой, четыре стула, одно кресло, стол, на кото-
ром лежала книжка с заложенною закладкою, о кото-
рой мы уже имели случай упомянуть, несколько испи-

санных бумаг, но больше всего было табаку. Он был
в разных видах: в картузах и в табачнице, и, нако-
нец, насыпан был просто кучею на столе. На обоих
окнах тоже помещены были горки выбитой из трубки
золы, расставленные не без старания очень красивы-
ми рядками. Заметно было, что это иногда доставля-
ло хозяину препровождение времени.
– Позвольте вас попросить расположиться в этих
креслах, – сказал Манилов. – Здесь вам будет попо-
койнее.
– Позвольте, я сяду на стуле.
– Позвольте вам этого не позволить, – сказал Ма-
нилов с улыбкою. – Это кресло у меня уж ассигновано
для гостя: ради или не ради, но должны сесть.
Чичиков сел.
– Позвольте мне вас попотчевать трубочкою.
– Нет, не курю, – отвечал Чичиков ласково и как бы
с видом сожаления.
– Отчего? – сказал Манилов тоже ласково и с видом
сожаления.
– Не сделал привычки, боюсь; говорят, трубка су-
шит.
– Позвольте мне вам заметить, что это предубежде-
ние. Я полагаю даже, что курить трубку гораздо здо-
ровее, нежели нюхать табак. В нашем полку был пору-
чик, прекраснейший и образованнейший человек, ко-

торый не выпускал изо рта трубки не только за сто-
лом, но даже, с позволения сказать, во всех прочих
местах. И вот ему теперь уже сорок с лишком лет, но,
благодаря Бога, до сих пор так здоров, как нельзя луч-
ше.
Чичиков заметил, что это, точно, случается и что в
натуре находится много вещей, неизъяснимых даже
для обширного ума.
– Но позвольте прежде одну просьбу… – прогово-
рил он голосом, в котором отдалось какое-то стран-
ное или почти странное выражение, и вслед за тем
неизвестно отчего оглянулся назад. Манилов тоже
неизвестно отчего оглянулся назад. – Как давно вы
изволили подавать ревизскую сказку? 1
– Да уж давно; а лучше сказать, не припомню.
– Как с того времени много у вас умерло крестьян?
– А не могу знать; об этом, я полагаю, нужно спро-
сить приказчика. Эй, человек! позови приказчика, он
должен быть сегодня здесь.
Приказчик явился. Это был человек лет под сорок,
бривший бороду, ходивший в сюртуке и, по-видимому,
проводивший очень покойную жизнь, потому что ли-
цо его глядело какою-то пухлою полнотою, а желтова-
тый цвет кожи и маленькие глаза показывали, что он
1 Ревизская сказка – список крепостных крестьян, составлявшийся при
переписи (ревизии).

знал слишком хорошо, что такое пуховики и перины.
Можно было видеть тотчас, что он совершил свое по-
прище, как совершают его все господские приказчики:
был прежде просто грамотным мальчишкой в доме,
потом женился на какой-нибудь Агашке-ключнице, ба-
рыниной фаворитке, сделался сам ключником, а там
и приказчиком. А сделавшись приказчиком, поступал,
разумеется, как все приказчики: водился и кумился с
теми, которые на деревне были побогаче, подбавлял
на тягла 2 победнее, проснувшись в девятом часу утра,
поджидал самовара и пил чай.
– Послушай, любезный! сколько у нас умерло кре-
стьян с тех пор, как подавали ревизию?
– Да как сколько? Многие умирали с тех пор, – ска-
зал приказчик и при этом икнул, заслонив рот слегка
рукою, наподобие щитка.
– Да, признаюсь, я сам так думал, – подхватил Ма-
нилов, – именно, очень многие умирали! – Тут он обо-
ротился к Чичикову и прибавил еще: – Точно, очень
многие.
– А как, например, числом? – спросил Чичиков.
– Да, сколько числом? – подхватил Манилов.
– Да как сказать числом? Ведь неизвестно, сколько
умирало, их никто не считал.
2 Тягло – крестьянская семья, составляющая хозяйственную единицу.
Раскладка податей и повинностей производилась по тяглам.

– Да, именно, – сказал Манилов, обратясь к Чичи-
кову, – я тоже предполагал, большая смертность; со-
всем неизвестно, сколько умерло.
– Ты, пожалуйста, их перечти, – сказал Чичиков, –
и сделай подробный реестрик всех поименно.
– Да, всех поименно, – сказал Манилов.
Приказчик сказал: «Слушаю!» – и ушел.
– А для каких причин вам это нужно? – спросил по
уходе приказчика Манилов.
Этот вопрос, казалось, затруднил гостя, в лице его
показалось какое-то напряженное выражение, от ко-
торого он даже покраснел, – напряжение что-то вы-
разить, не совсем покорное словам. И в самом деле,
Манилов наконец услышал такие странные и необык-
новенные вещи, каких еще никогда не слыхали чело-
веческие уши.
– Вы спрашиваете, для каких причин? причины вот
какие: я хотел бы купить крестьян… – сказал Чичиков,
заикнулся и не кончил речи.
– Но позвольте спросить вас, – сказал Манилов, –
как желаете вы купить крестьян: с землею или просто
на вывод, то есть без земли?
– Нет, я не то чтобы совершенно крестьян, – сказал
Чичиков, – я желаю иметь мертвых…
– Как-с? извините… я несколько туг на ухо, мне по-
слышалось престранное слово…

– Я полагаю приобресть мертвых, которые, впро-
чем, значились бы по ревизии как живые, – сказал Чи-
чиков.
Манилов выронил тут же чубук с трубкою на пол
и как разинул рот, так и остался с разинутым ртом
в продолжение нескольких минут. Оба приятеля, рас-
суждавшие о приятностях дружеской жизни, остались
недвижимы, вперя друг в друга глаза, как те портреты,
которые вешались в старину один против другого по
обеим сторонам зеркала. Наконец Манилов поднял
трубку с чубуком и поглядел снизу ему в лицо, стара-
ясь высмотреть, не видно ли какой усмешки на губах
его, не пошутил ли он; но ничего не было видно та-
кого, напротив, лицо даже казалось степеннее обык-
новенного; потом подумал, не спятил ли гость как-ни-
будь невзначай с ума, и со страхом посмотрел на него
пристально; но глаза гостя были совершенно ясны, не
было в них дикого, беспокойного огня, какой бегает в
глазах сумасшедшего человека, все было прилично и
в порядке. Как ни придумывал Манилов, как ему быть
и что ему сделать, но ничего другого не мог приду-
мать, как только выпустить изо рта оставшийся дым
очень тонкою струею.
– Итак, я бы желал знать, можете ли вы мне тако-
вых, не живых в действительности, но живых относи-
тельно законной формы, передать, уступить или как

вам заблагорассудится лучше?
Но Манилов так сконфузился и смешался, что толь-
ко смотрел на него.
– Мне кажется, вы затрудняетесь?.. – заметил Чи-
чиков.
– Я?.. нет, я не то, – сказал Манилов, – но я не могу
постичь… извините… я, конечно, не мог получить та-
кого блестящего образования, какое, так сказать, вид-
но во всяком вашем движении; не имею высокого ис-
кусства выражаться… Может быть, здесь… в этом,
вами сейчас выраженном изъяснении… скрыто дру-
гое… Может быть, вы изволили выразиться так для
красоты слога?
– Нет, – подхватил Чичиков, – нет, я разумею пред-
мет таков как есть, то есть те души, которые, точно,
уже умерли.
Манилов совершенно растерялся. Он чувствовал,
что ему нужно что-то сделать, предложить вопрос, а
какой вопрос – черт его знает. Кончил он наконец тем,
что выпустил опять дым, но только уже не ртом, а чрез
носовые ноздри.
– Итак, если нет препятствий, то с Богом можно бы
приступить к совершению купчей крепости, – сказал
Чичиков.
– Как, на мертвые души купчую?
– А, нет! – сказал Чичиков. – Мы напишем, что они

живы, так, как стоит действительно в ревизской сказ-
ке. Я привык ни в чем не отступать от гражданских за-
конов, хотя за это и потерпел на службе, но уж изви-
ните: обязанность для меня дело священное, закон –
я немею пред законом.
Последние слова понравились Манилову, но в толк
самого дела он все-таки никак не вник и вместо ответа
принялся насасывать свой чубук так сильно, что тот
начал наконец хрипеть, как фагот. Казалось, как будто
он хотел вытянуть из него мнение относительно тако-
го неслыханного обстоятельства; но чубук хрипел, и
больше ничего.
– Может быть, вы имеете какие-нибудь сомнения?
– О! помилуйте, ничуть. Я не насчет того говорю,
чтобы имел какое-нибудь, то есть, критическое предо-
суждение о вас. Но позвольте доложить, не будет ли
это предприятие или, чтоб еще более, так сказать, вы-
разиться, негоция, 3 – так не будет ли эта негоция несо-
ответствующею гражданским постановлениям и даль-
нейшим видам России?
Здесь Манилов, сделавши некоторое движение го-
ловою, посмотрел очень значительно в лицо Чичико-
ва, показав во всех чертах лица своего и в сжатых гу-
бах такое глубокое выражение, какого, может быть, и
не видано было на человеческом лице, разве только
3 Негоция – коммерческая сделка.

у какого-нибудь слишком умного министра, да и то в
минуту самого головоломного дела.
Но Чичиков сказал просто, что подобное предприя-
тие, или негоция, никак не будет несоответствующею
гражданским постановлениям и дальнейшим видам
России, а чрез минуту потом прибавил, что казна по-
лучит даже выгоды, ибо получит законные пошлины.
– Так вы полагаете?..
– Я полагаю, что это будет хорошо.
– А, если хорошо, это другое дело: я против этого
ничего, – сказал Манилов и совершенно успокоился.
– Теперь остается условиться в цене.
– Как в цене? – сказал опять Манилов и остановил-
ся. – Неужели вы полагаете, что я стану брать день-
ги за души, которые в некотором роде окончили свое
существование? Если уж вам пришло этакое, так ска-
зать, фантастическое желание, то с своей стороны я
передаю их вам безынтересно и купчую беру на себя.
Великий упрек был бы историку предлагаемых со-
бытий, если бы он упустил сказать, что удовольствие
одолело гостя после таких слов, произнесенных Ма-
ниловым. Как он ни был степенен и рассудителен, но
тут чуть не произвел даже скачок по образцу козла,
что, как известно, производится только в самых силь-
ных порывах радости. Он поворотился так сильно в
креслах, что лопнула шерстяная материя, обтягивав-

шая подушку; сам Манилов посмотрел на него в неко-
тором недоумении. Побужденный признательностью,
он наговорил тут же столько благодарностей, что тот
смешался, весь покраснел, производил головою от-
рицательный жест и наконец уже выразился, что это
сущее ничего, что он, точно, хотел бы доказать чем-
нибудь сердечное влечение, магнетизм души, а умер-
шие души в некотором роде совершенная дрянь.
– Очень не дрянь, – сказал Чичиков, пожав ему руку.
Здесь был испущен очень глубокий вздох. Казалось,
он был настроен к сердечным излияниям; не без чув-
ства и выражения произнес он наконец следующие
слова: – Если б вы знали, какую услугу оказали сей,
по-видимому, дрянью человеку без племени и роду!
Да и действительно, чего не потерпел я? как барка ка-
кая-нибудь среди свирепых волн… Каких гонений, ка-
ких преследований не испытал, какого горя не вкусил,
а за что? за то, что соблюдал правду, что был чист на
своей совести, что подавал руку и вдовице беспомощ-
ной, и сироте-горемыке!.. – Тут даже он отер платком
выкатившуюся слезу.
Манилов был совершенно растроган. Оба прияте-
ля долго жали друг другу руку и долго смотрели молча
один другому в глаза, в которых видны были навер-
нувшиеся слезы. Манилов никак не хотел выпустить
руки нашего героя и продолжал жать ее так горячо,

что тот уже не знал, как ее выручить. Наконец, выдер-
нувши ее потихоньку, он сказал, что не худо бы куп-
чую совершить поскорее и хорошо бы, если бы он сам
понаведался в город. Потом взял шляпу и стал откла-
ниваться.
– Как? вы уже хотите ехать? – сказал Манилов,
вдруг очнувшись и почти испугавшись.
В это время вошла в кабинет Манилова.
– Лизанька, – сказал Манилов с несколько жалост-
ливым видом, – Павел Иванович оставляет нас!
– Потому что мы надоели Павлу Ивановичу, – отве-
чала Манилова.
– Сударыня! здесь, – сказал Чичиков, – здесь, вот
где, – тут он положил руку на сердце, – да, здесь пре-
будет приятность времени, проведенного с вами! и по-
верьте, не было бы для меня большего блаженства,
как жить с вами если не в одном доме, то, по крайней
мере, в самом ближайшем соседстве.
– А знаете, Павел Иванович, – сказал Манилов, ко-
торому очень понравилась такая мысль, – как было
бы в самом деле хорошо, если бы жить этак вместе,
под одною кровлею, или под тенью какого-нибудь вя-
за пофилософствовать о чем-нибудь, углубиться!..
– О! это была бы райская жизнь! – сказал Чичиков,
вздохнувши. – Прощайте, сударыня! – продолжал он,
подходя к ручке Маниловой. – Прощайте, почтенней-

ший друг! Не позабудьте просьбы!
– О, будьте уверены! – отвечал Манилов. – Я с вами
расстаюсь не долее как на два дни.
Все вышли в столовую.
– Прощайте, миленькие малютки! – сказал Чичиков,
увидевши Алкида и Фемистоклюса, которые занима-
лись каким-то деревянным гусаром, у которого уже не
было ни руки, ни носа. – Прощайте, мои крошки. Вы
извините меня, что я не привез вам гостинца, потому
что, признаюсь, не знал даже, живете ли вы на свете,
но теперь, как приеду, непременно привезу. Тебе при-
везу саблю; хочешь саблю?
– Хочу, – отвечал Фемистоклюс.
– А тебе барабан; не правда ли, тебе барабан? –
продолжал он, наклонившись к Алкиду.
– Парапан, – отвечал шепотом и потупив голову Ал-
кид.
– Хорошо, я тебе привезу барабан. Такой славный
барабан, этак все будет: туррр… ру… тра-та-та, та-та-
та… Прощай, душенька! прощай! – Тут поцеловал он
его в голову и обратился к Манилову и его супруге с
небольшим смехом, с каким обыкновенно обращают-
ся к родителям, давая им знать о невинности желаний
их детей.
– Право, останьтесь, Павел Иванович! – сказал Ма-
нилов, когда уже все вышли на крыльцо. – Посмотри-

те, какие тучи.
– Это маленькие тучки, – отвечал Чичиков.
– Да знаете ли вы дорогу к Собакевичу?
– Об этом хочу спросить вас.
– Позвольте, я сейчас расскажу вашему кучеру. –
Тут Манилов с такою же любезностью рассказал дело
кучеру и сказал ему даже один раз «вы».
Кучер, услышав, что нужно пропустить два поворо-
та и поворотить на третий, сказал: «Потрафим, ва-
ше благородие», – и Чичиков уехал, сопровождаемый
долго поклонами и маханьями платка приподымав-
шихся на цыпочках хозяев.
Манилов долго стоял на крыльце, провожая глаза-
ми удалявшуюся бричку, и когда она уже совершен-
но стала не видна, он все еще стоял, куря трубку. На-
конец вошел он в комнату, сел на стуле и предался
размышлению, душевно радуясь, что доставил гостю
своему небольшое удовольствие. Потом мысли его
перенеслись незаметно к другим предметам и нако-
нец занеслись бог знает куда. Он думал о благополу-
чии дружеской жизни, о том, как бы хорошо было жить
с другом на берегу какой-нибудь реки, потом чрез эту
реку начал строиться у него мост, потом огромнейший
дом с таким высоким бельведером, 4 что можно оттуда
видеть даже Москву и там пить вечером чай на откры-
4 Бельведер – буквально: прекрасный вид; здесь: башня на здании.

том воздухе и рассуждать о каких-нибудь приятных
предметах. Потом, что они вместе с Чичиковым прие-
хали в какое-то общество в хороших каретах, где об-
ворожают всех приятностию обращения, и что будто
бы государь, узнавши о такой их дружбе, пожаловал
их генералами, и далее, наконец, бог знает что такое,
чего уже он и сам никак не мог разобрать. Странная
просьба Чичикова прервала вдруг все его мечтания.
Мысль о ней как-то особенно не варилась в его голо-
ве: как ни переворачивал он ее, но никак не мог изъ-
яснить себе, и все время сидел он и курил трубку, что
тянулось до самого ужина.

Глава третья

А Чичиков в довольном расположении духа сидел
в своей бричке, катившейся давно по столбовой до-
роге. Из предыдущей главы уже видно, в чем состоял
главный предмет его вкуса и склонностей, а потому не
диво, что он скоро погрузился весь в него и телом и
душою. Предположения, сметы и соображения, блуж-
давшие по лицу его, видно, были очень приятны, ибо
ежеминутно оставляли после себя следы довольной
усмешки. Занятый ими, он не обращал никакого вни-
мания на то, как его кучер, довольный приемом дво-
ровых людей Манилова, делал весьма дельные заме-
чания чубарому пристяжному коню, запряженному с
правой стороны. Этот чубарый конь был сильно лукав
и показывал только для вида, будто бы везет, тогда
как коренной гнедой и пристяжной каурой масти, на-
зывавшийся Заседателем, потому что был приобре-
тен от какого-то заседателя, трудилися от всего серд-
ца, так что даже в глазах их было заметно получае-
мое ими от того удовольствие. «Хитри, хитри! вот я
тебя перехитрю! – говорил Селифан, приподнявшись
и хлыснув кнутом ленивца. – Ты знай свое дело, пан-
талонник ты немецкий! Гнедой – почтенный конь, он
сполняет свой долг, я ему с охотою дам лишнюю ме-

ру, потому что он почтенный конь, и Заседатель тож
хороший конь… Ну, ну! что потряхиваешь ушами? Ты,
дурак, слушай, коли говорят! я тебя, невежа, не ста-
ну дурному учить. Ишь куда ползет!» Здесь он опять
хлыснул его кнутом, примолвив: «У, варвар! Бонапарт
ты проклятый!» Потом прикрикнул на всех: «Эй вы,
любезные!» – и стегнул по всем по трем уже не в виде
наказания, но чтобы показать, что был ими доволен.
Доставив такое удовольствие, он опять обратил речь
к чубарому: «Ты думаешь, что скроешь свое поведе-
ние. Нет, ты живи по правде, когда хочешь, чтобы тебе
оказывали почтение. Вот у помещика, что мы были,
хорошие люди. Я с удовольствием поговорю, коли хо-
роший человек; с человеком хорошим мы всегда свои
други, тонкие приятели: выпить ли чаю или закусить
– с охотою, коли хороший человек. Хорошему челове-
ку всякой отдаст почтение. Вот барина нашего всякой
уважает, потому что он, слышь ты, сполнял службу го-
сударскую, он сколеской 5 советник…»
Так рассуждая, Селифан забрался наконец в са-
мые отдаленные отвлеченности. Если бы Чичиков
прислушался, то узнал бы много подробностей, отно-
сившихся лично к нему; но мысли его так были заняты
своим предметом, что один только сильный удар гро-
ма заставил его очнуться и посмотреть вокруг себя;
5 Сколеской (советник) – искаженное коллежский .

все небо было совершенно обложено тучами, и пыль-
ная почтовая дорога опрыскалась каплями дождя. На-
конец громовый удар раздался в другой раз громче и
ближе, и дождь хлынул вдруг как из ведра. Сначала,
принявши косое направление, хлестал он в одну сто-
рону кузова кибитки, потом в другую, потом, изменив-
ши образ нападения и сделавшись совершенно пря-
мым, барабанил прямо в верх его кузова; брызги на-
конец стали долетать ему в лицо. Это заставило его
задернуться кожаными занавесками с двумя круглы-
ми окошечками, определенными на рассматривание
дорожных видов, и приказать Селифану ехать скорее.
Селифан, прерванный тоже на самой середине речи,
смекнул, что, точно, не нужно мешкать, вытащил тут
же из-под козел какую-то дрянь из серого сукна, на-
дел ее в рукава, схватил в руки вожжи и прикрикнул
на свою тройку, которая чуть-чуть переступала нога-
ми, ибо чувствовала приятное расслабление от по-
учительных речей. Но Селифан никак не мог припом-
нить, два или три поворота проехал. Сообразив и при-
поминая несколько дорогу, он догадался, что много
было поворотов, которые все пропустил он мимо. Так
как русский человек в решительные минуты найдется,
что сделать, не вдаваясь в дальние рассуждения, то,
поворотивши направо, на первую перекрестную доро-
гу, прикрикнул он: «Эй вы, други, почтенные!» – и пу-

стился вскачь, мало помышляя о том, куда приведет
взятая дорога.
Дождь, однако же, казалось, зарядил надолго. Ле-
жавшая на дороге пыль быстро замесилась в грязь,
и лошадям ежеминутно становилось тяжелее тащить
бричку. Чичиков уже начинал сильно беспокоиться, не
видя так долго деревни Собакевича. По расчету его,
давно бы пора было приехать. Он высматривал по
сторонам, но темнота была такая, хоть глаз выколи.
– Селифан! – сказал он наконец, высунувшись из
брички.
– Что, барин? – отвечал Селифан.
– Погляди-ка, не видно ли деревни?
– Нет, барин, нигде не видно! – После чего Сели-
фан, помахивая кнутом, затянул песню не песню, но
что-то такое длинное, чему и конца не было. Туда
все вошло: все ободрительные и побудительные кри-
ки, которыми потчевают лошадей по всей России от
одного конца до другого; прилагательные всех родов
без дальнейшего разбора, как что первое попалось на
язык. Таким образом дошло до того, что он начал на-
зывать их наконец секретарями.
Между тем Чичиков стал примечать, что бричка ка-
чалась на все стороны и наделяла его пресильными
толчками; это дало ему почувствовать, что они своро-
тили с дороги и, вероятно, тащились по взбороненно-

му полю. Селифан, казалось, сам смекнул, но не го-
ворил ни слова.
– Что, мошенник, по какой дороге ты едешь? – ска-
зал Чичиков.
– Да что ж, барин, делать, время-то такое; кнута не
видишь, такая потьма! – Сказавши это, он так покосил
бричку, что Чичиков принужден был держаться обеи-
ми руками. Тут только заметил он, что Селифан под-
гулял.
– Держи, держи, опрокинешь! – кричал он ему.
– Нет, барин, как можно, чтоб я опрокинул, – гово-
рил Селифан. – Это нехорошо опрокинуть, я уж сам
знаю; уж я никак не опрокину. – Затем начал он слег-
ка поворачивать бричку, поворачивал, поворачивал и
наконец выворотил ее совершенно набок. Чичиков и
руками и ногами шлепнулся в грязь. Селифан лоша-
дей, однако ж, остановил, впрочем, они остановились
бы и сами, потому что были сильно изнурены. Та-
кой непредвиденный случай совершенно изумил его.
Слезши с козел, он стал перед бричкою, подперся в
бока обеими руками, в то время как барин барахтался
в грязи, силясь оттуда вылезть, и сказал после неко-
торого размышления: «Вишь ты, и перекинулась!»
– Ты пьян как сапожник! – сказал Чичиков.
– Нет, барин, как можно, чтоб я был пьян! Я знаю,
что это нехорошее дело быть пьяным. С приятелем

поговорил, потому что с хорошим человеком можно
поговорить, в том нет худого; и закусили вместе. За-
куска не обидное дело; с хорошим человеком можно
закусить.
– А что я тебе сказал последний раз, когда ты на-
пился? а? забыл? – сказал Чичиков.
– Нет, ваше благородие, как можно, чтобы я поза-
был. Я уже дело свое знаю. Я знаю, что нехорошо
быть пьяным. С хорошим человеком поговорил, пото-
му что…
– Вот я тебя как высеку, так ты у меня будешь знать,
как говорить с хорошим человеком!
– Как милости вашей будет завгодно, – отвечал на
все согласный Селифан, – коли высечь, то и высечь;
я ничуть не прочь от того. Почему ж не посечь, коли
за дело, на то воля господская. Оно нужно посечь, по-
тому что мужик балуется, порядок нужно наблюдать.
Коли за дело, то и посеки; почему ж не посечь?
На такое рассуждение барин совершенно не на-
шелся, что отвечать. Но в это время, казалось, как
будто сама судьба решилась над ним сжалиться. Из-
дали послышался собачий лай. Обрадованный Чичи-
ков дал приказание погонять лошадей. Русский воз-
ница имеет доброе чутье вместо глаз; от этого случа-
ется, что он, зажмуря глаза, качает иногда во весь дух
и всегда куда-нибудь да приезжает. Селифан, не ви-

дя ни зги, направил лошадей так прямо на деревню,
что остановился только тогда, когда бричка ударила-
ся оглоблями в забор и когда решительно уже неку-
да было ехать. Чичиков только заметил сквозь густое
покрывало лившего дождя что-то похожее на крышу.
Он послал Селифана отыскивать ворота, что, без со-
мнения, продолжалось бы долго, если бы на Руси не
было вместо швейцаров лихих собак, которые доло-
жили о нем так звонко, что он поднес пальцы к ушам
своим. Свет мелькнул в одном окошке и досягнул ту-
манною струею до забора, указавши нашим дорож-
ным ворота. Селифан принялся стучать, и скоро, от-
ворив калитку, высунулась какая-то фигура, покрытая
армяком, и барин со слугою услышали хриплый бабий
голос:
– Кто стучит? чего расходились?
– Приезжие, матушка, пусти переночевать, – произ-
нес Чичиков.
– Вишь ты, какой востроногий, – сказала стару-
ха, – приехал в какое время! Здесь тебе не постоялый
двор: помещица живет.
– Что ж делать, матушка: вишь, с дороги сбились.
Не ночевать же в такое время в степи.
– Да, время темное, нехорошее время, – прибавил
Селифан.
– Молчи, дурак, – сказал Чичиков.

– Да кто вы такой? – сказала старуха.
– Дворянин, матушка.
Слово «дворянин» заставило старуху как будто
несколько подумать.
– Погодите, я скажу барыне, – произнесла она и ми-
нуты через две уже возвратилась с фонарем в руке.
Ворота отперлись. Огонек мелькнул и в другом ок-
не. Бричка, въехавши на двор, остановилась перед
небольшим домиком, который за темнотою трудно
было рассмотреть. Только одна половина его была
озарена светом, исходившим из окон; видна была еще
лужа перед домом, на которую прямо ударял тот же
свет. Дождь стучал звучно по деревянной крыше и
журчащими ручьями стекал в подставленную бочку.
Между тем псы заливались всеми возможными голо-
сами: один, забросивши вверх голову, выводил так
протяжно и с таким старанием, как будто за это по-
лучал бог знает какое жалованье; другой отхватывал
наскоро, как пономарь; промеж них звенел, как поч-
товый звонок, неугомонный дискант, вероятно моло-
дого щенка, и все это, наконец, повершал бас, может
быть, старик, наделенный дюжею собачьей натурой,
потому что хрипел, как хрипит певческий контрабас,
когда концерт в полном разливе: тенора поднимают-
ся на цыпочки от сильного желания вывести высокую
ноту, и все, что ни есть, порывается кверху, закидывая

голову, а он один, засунувши небритый подбородок в
галстук, присев и опустившись почти до земли, про-
пускает оттуда свою ноту, от которой трясутся и дре-
безжат стекла. Уже по одному собачьему лаю, состав-
ленному из таких музыкантов, можно было предполо-
жить, что деревушка была порядочная; но промокший
и озябший герой наш ни о чем не думал, как только о
постели. Не успела бричка совершенно остановиться,
как он уже соскочил на крыльцо, пошатнулся и чуть
не упал. На крыльцо вышла опять какая-то женщи-
на, помоложе прежней, но очень на нее похожая. Она
проводила его в комнату. Чичиков кинул вскользь два
взгляда: комната была обвешана старенькими поло-
сатыми обоями; картины с какими-то птицами; между
окон старинные маленькие зеркала с темными рамка-
ми в виде свернувшихся листьев; за всяким зеркалом
заложены были или письмо, или старая колода карт,
или чулок; стенные часы с нарисованными цветами
на циферблате… невмочь было ничего более заме-
тить. Он чувствовал, что глаза его липнули, как буд-
то их кто-нибудь вымазал медом. Минуту спустя во-
шла хозяйка, женщина пожилых лет, в каком-то спаль-
ном чепце, надетом наскоро, с фланелью на шее, од-
на из тех матушек, небольших помещиц, которые пла-
чутся на неурожаи, убытки и держат голову несколь-
ко набок, а между тем набирают понемногу деньжо-

нок в пестрядевые мешочки, размещенные по ящи-
кам комодов. В один мешочек отбирают всё целкови-
ки, в другой полтиннички, в третий четвертачки, хотя
с виду и кажется, будто бы в комоде ничего нет, кро-
ме белья, да ночных кофточек, да нитяных моточков,
да распоротого салопа, имеющего потом обратиться в
платье, если старое как-нибудь прогорит во время пе-
чения праздничных лепешек со всякими пряженцами 6
или поизотрется само собою. Но не сгорит платье и не
изотрется само собою; бережлива старушка, и салопу
суждено пролежать долго в распоротом виде, а потом
достаться по духовному завещанию племяннице вну-
чатной сестры вместе со всяким другим хламом.
Чичиков извинился, что побеспокоил неожиданным
приездом.
– Ничего, ничего, – сказала хозяйка. – В какое это
время вас Бог принес! Сумятица и вьюга такая… С
дороги бы следовало поесть чего-нибудь, да пора-то
ночная, приготовить нельзя.
Слова хозяйки были прерваны странным шипени-
ем, так что гость было испугался; шум походил на то,
как бы вся комната наполнилась змеями; но, взглянув-
ши вверх, он успокоился, ибо смекнул, что стенным
часам пришла охота бить. За шипеньем тотчас же по-
6 Пряженцы – «маленькие пирожки с мясом и луком; подается к ним
суп или бульон». ( Из записной книжки Н.В. Гоголя. )

следовало хрипенье, и, наконец, понатужась всеми
силами, они пробили два часа таким звуком, как бы
кто колотил палкой по разбитому горшку, после чего
маятник пошел опять покойно щелкать направо и на-
лево.
Чичиков поблагодарил хозяйку, сказавши, что ему
не нужно ничего, чтобы она не беспокоилась ни о чем,
что, кроме постели, он ничего не требует, и полюбо-
пытствовал только знать, в какие места заехал он и
далеко ли отсюда пути к помещику Собакевичу, на что
старуха сказала, что и не слыхивала такого имени и
что такого помещика вовсе нет.
– По крайней мере, знаете Манилова? – сказал Чи-
чиков.
– А кто таков Манилов?
– Помещик, матушка.
– Нет, не слыхивала, нет такого помещика.
– Какие же есть?
– Бобров, Свиньин, Канапатьев, Харпакин, Трепа-
кин, Плешаков.
– Богатые люди или нет?
– Нет, отец, богатых слишком нет. У кого двадцать
душ, у кого тридцать, а таких, чтоб по сотне, таких нет.
Чичиков заметил, что он заехал в порядочную
глушь.
– Далеко ли, по крайней мере, до города?

– А верст шестьдесят будет. Как жаль мне, что нече-
го вам покушать! не хотите ли, батюшка, выпить чаю?
– Благодарю, матушка. Ничего не нужно, кроме по-
стели.
– Правда, с такой дороги и очень нужно отдохнуть.
Вот здесь и расположитесь, батюшка, на этом дива-
не. Эй, Фетинья, принеси перину, подушки и просты-
ню. Какое-то время послал Бог: гром такой – у меня
всю ночь горела свеча перед образом. Эх, отец мой,
да у тебя-то, как у борова, вся спина и бок в грязи! где
так изволил засалиться?
– Еще слава Богу, что только засалился, нужно бла-
годарить, что не отломал совсем боков.
– Святители, какие страсти! Да не нужно ли чем по-
тереть спину?
– Спасибо, спасибо. Не беспокойтесь, а прикажи-
те только вашей девке повысушить и вычистить мое
платье.
– Слышишь, Фетинья! – сказала хозяйка, обратясь к
женщине, выходившей на крыльцо со свечою, которая
успела уже притащить перину и, взбивши ее с обоих
боков руками, напустила целый потоп перьев по всей
комнате. – Ты возьми ихний-то кафтан вместе с ис-
подним и прежде просуши их перед огнем, как делы-
вали покойнику барину, а после перетри и выколоти
хорошенько.

– Слушаю, сударыня! – говорила Фетинья, пости-
лая сверх перины простыню и кладя подушки.
– Ну, вот тебе постель готова, – сказала хозяйка. –
Прощай, батюшка, желаю покойной ночи. Да не нуж-
но ли еще чего? Может, ты привык, отец мой, чтобы
кто-нибудь почесал на ночь пятки? Покойник мой без
этого никак не засыпал.
Но гость отказался и от почесывания пяток. Хозяй-
ка вышла, и он тот же час поспешил раздеться, отдав
Фетинье всю снятую с себя сбрую, как верхнюю, так и
нижнюю, и Фетинья, пожелав также с своей стороны
покойной ночи, утащила эти мокрые доспехи. Остав-
шись один, он не без удовольствия взглянул на свою
постель, которая была почти до потолка. Фетинья, как
видно, была мастерица взбивать перины. Когда, под-
ставивши стул, взобрался он на постель, она опусти-
лась под ним почти до самого пола, и перья, вытес-
ненные им из пределов, разлетелись во все углы ком-
наты. Погасив свечу, он накрылся ситцевым одеялом
и, свернувшись под ним кренделем, заснул в ту же ми-
нуту. Проснулся на другой день он уже довольно позд-
ним утром. Солнце сквозь окно блистало ему прямо в
глаза, и мухи, которые вчера спали спокойно на сте-
нах и на потолке, все обратились к нему: одна села
ему на губу, другая на ухо, третья норовила как бы
усесться на самый глаз, ту же, которая имела неосто-

рожность подсесть близко к носовой ноздре, он потя-
нул впросонках в самый нос, что заставило его креп-
ко чихнуть, – обстоятельство, бывшее причиною его
пробуждения. Окинувши взглядом комнату, он теперь
заметил, что на картинах не всё были птицы: между
ними висел портрет Кутузова и писанный масляными
красками какой-то старик с красными обшлагами на
мундире, как нáшивали при Павле Петровиче. Часы
опять испустили шипение и пробили десять; в дверь
выглянуло женское лицо и в ту же минуту спряталось,
ибо Чичиков, желая получше заснуть, скинул с себя
совершенно все. Выглянувшее лицо показалось ему
как будто несколько знакомо. Он стал припоминать
себе: кто бы это был, и наконец вспомнил, что это бы-
ла хозяйка. Он надел рубаху; платье, уже высушен-
ное и вычищенное, лежало возле него. Одевшись, по-
дошел он к зеркалу и чихнул опять так громко, что по-
дошедший в это время к окну индейский петух – ок-
но же было очень близко от земли – заболтал ему
что-то вдруг и весьма скоро на своем странном язы-
ке, вероятно «желаю здравствовать», на что Чичиков
сказал ему дурака. Подошедши к окну, он начал рас-
сматривать бывшие перед ним виды: окно глядело ед-
ва ли не в курятник; по крайней мере, находившийся
перед ним узенький дворик весь был наполнен пти-
цами и всякой домашней тварью. Индейкам и курам

не было числа; промеж них расхаживал петух мер-
ными шагами, потряхивая гребнем и поворачивая го-
лову набок, как будто к чему-то прислушиваясь; сви-
нья с семейством очутилась тут же; тут же, разгребая
кучу сора, съела она мимоходом цыпленка и, не за-
мечая этого, продолжала уписывать арбузные корки
своим порядком. Этот небольшой дворик, или курят-
ник, преграждал дощатый забор, за которым тянулись
пространные огороды с капустой, луком, картофелем,
свеклой и прочим хозяйственным овощем. По огоро-
ду были разбросаны кое-где яблони и другие фрукто-
вые деревья, накрытые сетями для защиты от сорок
и воробьев, из которых последние целыми косвенны-
ми тучами переносились с одного места на другое.
Для этой же самой причины водружено было несколь-
ко чучел на длинных шестах, с растопыренными ру-
ками; на одном из них надет был чепец самой хозяй-
ки. За огородами следовали крестьянские избы, кото-
рые хотя были выстроены врассыпную и не заключе-
ны в правильные улицы, но, по замечанию, сделанно-
му Чичиковым, показывали довольство обитателей,
ибо были поддерживаемы как следует: изветшавший
тес на крышах везде был заменен новым; ворота ни-
где не покосились, а в обращенных к нему крестьян-
ских крытых сараях заметил он где стоявшую запас-
ную почти новую телегу, а где и две. «Да у ней дере-

вушка не маленька», – сказал он и положил тут же
разговориться и познакомиться с хозяйкой покороче.
Он заглянул в щелочку двери, из которой она было
высунула голову, и, увидев ее, сидящую за чайным
столиком, вошел к ней с веселым и ласковым видом.
– Здравствуйте, батюшка. Каково почивали? – ска-
зала хозяйка, приподнимаясь с места. Она была оде-
та лучше, нежели вчера, – в темном платье и уже не
в спальном чепце, но на шее все так же было что-то
навязано.
– Хорошо, хорошо, – говорил Чичиков, садясь в
кресла. – Вы как, матушка?
– Плохо, отец мой.
– Как так?
– Бессонница. Все поясница болит, и нога, что по-
выше косточки, так вот и ломит.
– Пройдет, пройдет, матушка. На это нечего гля-
деть.
– Дай бог, чтобы прошло. Я-то смазывала свиным
салом и скипидаром тоже смачивала. А с чем при-
хлебнете чайку? Во фляжке фруктовая.
– Недурно, матушка, хлебнем и фруктовой.
Читатель, я думаю, уже заметил, что Чичиков,
несмотря на ласковый вид, говорил, однако же, с
большею свободою, нежели с Маниловым, и вовсе не
церемонился. Надобно сказать, что у нас на Руси ес-

ли не угнались еще кой в чем другом за иностранца-
ми, то далеко перегнали их в умении обращаться. Пе-
ресчитать нельзя всех оттенков и тонкостей нашего
обращения. Француз или немец век не смекнет и не
поймет всех его особенностей и различий; он почти
тем же голосом и тем же языком станет говорить и с
миллионщиком, и с мелким табачным торгашом, хотя,
конечно, в душе поподличает в меру перед первым. У
нас не то: у нас есть такие мудрецы, которые с поме-
щиком, имеющим двести душ, будут говорить совсем
иначе, нежели с тем, у которого их триста, а с тем, у
которого их триста, будут говорить опять не так, как с
тем, у которого их пятьсот, а с тем, у которого их пять-
сот, опять не так, как с тем, у которого их восемьсот, –
словом, хоть восходи до миллиона, всё найдутся от-
тенки. Положим, например, существует канцелярия,
не здесь, а в тридевятом государстве, а в канцелярии,
положим, существует правитель канцелярии. Прошу
посмотреть на него, когда он сидит среди своих подчи-
ненных, – да просто от страха и слова не выговоришь!
гордость и благородство, и уж чего не выражает лицо
его? просто бери кисть, да и рисуй: Прометей, реши-
тельный Прометей! Высматривает орлом, выступает
плавно, мерно. Тот же самый орел, как только вышел
из комнаты и приближается к кабинету своего началь-
ника, куропаткой такой спешит с бумагами под мыш-

кой, что мочи нет. В обществе и на вечеринке, будь
все небольшого чина, Прометей так и останется Про-
метеем, а чуть немного повыше его, с Прометеем сде-
лается такое превращение, какого и Овидий не вы-
думает: муха, меньше даже мухи, уничтожился в пес-
чинку! «Да это не Иван Петрович, – говоришь, глядя
на него. – Иван Петрович выше ростом, а этот и ни-
зенький и худенький; тот говорит громко, басит и ни-
когда не смеется, а этот черт знает что: пищит птицей
и все смеется». Подходишь ближе, глядишь – точно
Иван Петрович! «Эхе-хе», – думаешь себе… Но, одна-
ко ж, обратимся к действующим лицам. Чичиков, как
уж мы видели, решился вовсе не церемониться и по-
тому, взявши в руки чашку с чаем и вливши туда фрук-
товой, повел такие речи:
– У вас, матушка, хорошая деревенька. Сколько в
ней душ?
– Душ-то в ней, отец мой, без малого восемьдесят, –
сказала хозяйка, – да беда, времена плохи, вот и про-
шлый год был такой неурожай, что Боже храни.
– Однако ж мужички на вид дюжие, избенки креп-
кие. А позвольте узнать фамилию вашу. Я так рассе-
ялся… приехал в ночное время…
– Коробочка, коллежская секретарша.
– Покорнейше благодарю. А имя и отчество?
– Настасья Петровна.

– Настасья Петровна? хорошее имя Настасья Пет-
ровна. У меня тетка родная, сестра моей матери, На-
стасья Петровна.
– А ваше имя как? – спросила помещица. – Ведь
вы, я чай, заседатель?
– Нет, матушка, – отвечал Чичиков, усмехнув-
шись, – чай, не заседатель, а так ездим по своим де-
лишкам.
– А, так вы покупщик! Как же жаль, право, что я про-
дала мед купцам так дешево, а вот ты бы, отец мой,
у меня, верно, его купил.
– А вот меду и не купил бы.
– Что ж другое? Разве пеньку? Да вить и пеньки у
меня теперь маловато: полпуда всего.
– Нет, матушка, другого рода товарец: скажите, у
вас умирали крестьяне?
– Ох, батюшка, осьмнадцать человек! – сказала
старуха, вздохнувши. – И умер такой всё славный на-
род, всё работники. После того, правда, народилось,
да что в них: всё такая мелюзга; а заседатель подъе-
хал – подать, говорит, уплачивать с души. Народ мерт-
вый, а плати, как за живого. На прошлой неделе сго-
рел у меня кузнец, такой искусный кузнец и слесарное
мастерство знал.
– Разве у вас был пожар, матушка?
– Бог приберег от такой беды, пожар бы еще хуже;

сам сгорел, отец мой. Внутри у него как-то загорелось,
чересчур выпил, только синий огонек пошел от него,
весь истлел, истлел и почернел, как уголь, а такой был
преискусный кузнец! и теперь мне выехать не на чем:
некому лошадей подковать.
– На все воля Божья, матушка! – сказал Чичиков,
вздохнувши, – против мудрости Божией ничего нельзя
сказать… Уступите-ка их мне, Настасья Петровна?
– Кого, батюшка?
– Да вот этих-то всех, что умерли.
– Да как же уступить их?
– Да так просто. Или, пожалуй, продайте. Я вам за
них дам деньги.
– Да как же? Я, право, в толк-то не возьму. Нешто
хочешь ты их откапывать из земли?
Чичиков увидел, что старуха хватила далеко и что
необходимо ей нужно растолковать, в чем дело. В
немногих словах объяснил он ей, что перевод или по-
купка будет значиться только на бумаге и души будут
прописаны как бы живые.
– Да на что ж они тебе? – сказала старуха, выпучив
на него глаза.
– Это уж мое дело.
– Да ведь они ж мертвые.
– Да кто же говорит, что они живые? Потому-то и в
убыток вам, что мертвые: вы за них платите, а теперь

я вас избавлю от хлопот и платежа. Понимаете? Да
не только избавлю, да еще сверх того дам вам пятна-
дцать рублей. Ну, теперь ясно?
– Право, не знаю, – произнесла хозяйка с расста-
новкой. – Ведь я мертвых никогда еще не продавала.
– Еще бы! Это бы скорей походило на диво, если
бы вы их кому-нибудь продали. Или вы думаете, что
в них есть в самом деле какой-нибудь прок?
– Нет, этого-то я не думаю. Что ж в них за прок, проку
никакого нет. Меня только то и затрудняет, что они уже
мертвые.
«Ну, баба, кажется, крепколобая!» – подумал про
себя Чичиков.
– Послушайте, матушка. Да вы рассудите только
хорошенько: ведь вы разоряетесь, платите за него по-
дать, как за живого…
– Ох, отец мой, и не говори об этом! – подхватила
помещица. – Еще третью неделю взнесла больше по-
лутораста. Да заседателя подмаслила.
– Ну, видите, матушка. А теперь примите в сооб-
ражение только то, что заседателя вам подмасливать
больше не нужно, потому что теперь я плачу за них;
я, а не вы; я принимаю на себя все повинности. Я со-
вершу даже крепость на свои деньги, понимаете ли
вы это?
Старуха задумалась. Она видела, что дело, точ-

но, как будто выгодно, да только уж слишком новое
и небывалое; а потому начала сильно побаиваться,
чтобы как-нибудь не надул ее этот покупщик; приехал
же бог знает откуда, да еще и в ночное время.
– Так что ж, матушка, по рукам, что ли? – говорил
Чичиков.
– Право, отец мой, никогда еще не случалось про-
давать мне покойников. Живых-то я уступила, вот и
третьего года протопопу двух девок, по сту рублей
каждую, и очень благодарил, такие вышли славные
работницы: сами салфетки ткут.
– Ну, да не о живых дело; бог с ними. Я спрашиваю
мертвых.
– Право, я боюсь на первых-то порах, чтобы как-
нибудь не понести убытку. Может быть, ты, отец мой,
меня обманываешь, а они того… они больше как-ни-
будь стоят.
– Послушайте, матушка… эх, какие вы! что ж они
могут стоить? Рассмотрите: ведь это прах. Понимаете
ли? это просто прах. Вы возьмите всякую негодную,
последнюю вещь, например, даже простую тряпку, и
тряпке есть цена: ее хоть, по крайней мере, купят на
бумажную фабрику, а ведь это ни на что не нужно. Ну,
скажите сами, на что оно нужно?
– Уж это, точно, правда. Уж совсем ни на что не
нужно; да ведь меня одно только и останавливает, что

ведь они уже мертвые.
«Эк ее, дубинноголовая какая! – сказал про себя
Чичиков, уже начиная выходить из терпения. – Пой-
ди ты сладь с нею! в пот бросила, проклятая стару-
ха!» Тут он, вынувши из кармана платок, начал оти-
рать пот, в самом деле выступивший на лбу. Впрочем,
Чичиков напрасно сердился: иной и почтенный, и го-
сударственный даже человек, а на деле выходит со-
вершенная Коробочка. Как зарубил что себе в голову,
то уж ничем его не пересилишь; сколько ни представ-
ляй ему доводов, ясных как день, все отскакивает от
него, как резинный мяч отскакивает от стены. Отерши
пот, Чичиков решился попробовать, нельзя ли ее на-
вести на путь какою-нибудь иною стороною.
– Вы, матушка, – сказал он, – или не хотите пони-
мать слов моих, или так нарочно говорите, лишь бы
что-нибудь говорить… Я вам даю деньги: пятнадцать
рублей ассигнациями. Понимаете ли? Ведь это день-
ги. Вы их не сыщете на улице. Ну, признайтесь, почем
продали мед?
– По двенадцати рублей пуд.
– Хватили немножко греха на душу, матушка. По
двенадцати не продали.
– Ей-богу, продала.
– Ну видите ль? Так зато это мед. Вы собирали его,
может быть, около года, с заботами, со старанием,

хлопотами; ездили, морили пчел, кормили их в погре-
бе целую зиму; а мертвые души дело не от мира сего.
Тут вы с своей стороны никакого не прилагали стара-
ния, на то была воля Божия, чтоб они оставили мир
сей, нанеся ущерб вашему хозяйству. Там вы получи-
ли за труд, за старание двенадцать рублей, а тут вы
берете ни за что, даром, да и не двенадцать, а пят-
надцать, да и не серебром, а всё синими ассигнация-
ми. – После таких сильных убеждений Чичиков почти
уже не сомневался, что старуха наконец поддастся.
– Право, – отвечала помещица, – мое такое неопыт-
ное вдовье дело! лучше ж я маненько повременю,
авось понаедут купцы, да применюсь к ценам.
– Страм, страм, матушка! просто страм! Ну что вы
это говорите, подумайте сами! Кто же станет покупать
их? Ну какое употребление он может из них сделать?
– А может, в хозяйстве-то как-нибудь под случай по-
надобятся… – возразила старуха, да и не кончила ре-
чи, открыла рот и смотрела на него почти со страхом,
желая знать, что он на это скажет.
– Мертвые в хозяйстве! Эк куда хватили! Воробьев
разве пугать по ночам в вашем огороде, что ли?
– С нами крестная сила! Какие ты страсти гово-
ришь! – проговорила старуха, крестясь.
– Куда ж еще вы их хотели пристроить? Да, впро-
чем, ведь кости и могилы – все вам остается, перевод

только на бумаге. Ну, так что же? Как же? отвечайте,
по крайней мере.
Старуха вновь задумалась.
– О чем же вы думаете, Настасья Петровна?
– Право, я все не приберу, как мне быть; лучше я
вам пеньку продам.
– Да что ж пенька? Помилуйте, я вас прошу совсем
о другом, а вы мне пеньку суете! Пенька пенькою, в
другой раз приеду, заберу и пеньку. Так как же, Наста-
сья Петровна?
– Ей-богу, товар такой странный, совсем небыва-
лый!
Здесь Чичиков вышел совершенно из границ всяко-
го терпения, хватил в сердцах стулом об пол и посу-
лил ей черта.
Черта помещица испугалась необыкновенно.
– Ох, не припоминай его, бог с ним! – вскрикнула
она, вся побледнев. – Еще третьего дня всю ночь мне
снился окаянный. Вздумала было на ночь загадать на
картах после молитвы, да, видно, в наказание-то Бог и
наслал его. Такой гадкий привиделся; а рога-то длин-
нее бычачьих.
– Я дивлюсь, как они вам десятками не снятся.
Из одного христианского человеколюбия хотел: вижу,
бедная вдова убивается, терпит нужду… да пропади
и околей со всей вашей деревней!..

– Ах, какие ты забранки пригинаешь! – сказала ста-
руха, глядя на него со страхом.
– Да не найдешь слов с вами! Право, словно ка-
кая-нибудь, не говоря дурного слова, дворняжка, что
лежит на сене: и сама не ест сена, и другим не да-
ет. Я хотел было закупать у вас хозяйственные про-
дукты разные, потому что я и казенные подряды то-
же веду… – Здесь он прилгнул, хоть и вскользь, и без
всякого дальнейшего размышления, но неожиданно
удачно. Казенные подряды подействовали сильно на
Настасью Петровну, по крайней мере, она произнесла
уже почти просительным голосом:
– Да чего ж ты рассердился так горячо? Знай я
прежде, что ты такой сердитый, да я бы совсем тебе
и не прекословила.
– Есть из чего сердиться! Дело яйца выеденного не
стоит, а я стану из-за него сердиться!
– Ну, да изволь, я готова отдать за пятнадцать ас-
сигнацией! Только смотри, отец мой, насчет подря-
дов-то: если случится муки брать ржаной, или гречне-
вой, или круп, или скотины битой, так уж, пожалуйста,
не обидь меня.
– Нет, матушка не обижу, – говорил он, а между тем
отирал рукою пот, который в три ручья катился по ли-
цу его. Он расспросил ее, не имеет ли она в городе ка-
кого-нибудь поверенного или знакомого, которого бы

могла уполномочить на совершение крепости и всего,
что следует.
– Как же, протопопа, отца Кирила, сын служит в па-
лате, – сказала Коробочка.
Чичиков попросил ее написать к нему доверенное
письмо и, чтобы избавить от лишних затруднений, сам
даже взялся сочинить.
«Хорошо бы было, – подумала между тем про себя
Коробочка, – если бы он забирал у меня в казну муку
и скотину. Нужно его задобрить: теста со вчерашнего
вечера еще осталось, так пойти сказать Фетинье, чтоб
спекла блинов; хорошо бы также загнуть пирог прес-
ный с яйцом, у меня его славно загибают, да и време-
ни берет немного». Хозяйка вышла, с тем чтобы при-
вести в исполненье мысль насчет загнутия пирога и,
вероятно, пополнить ее другими произведениями до-
машней пекарни и стряпни; а Чичиков вышел в гости-
ную, где провел ночь, с тем чтобы вынуть нужные бу-
маги из своей шкатулки. В гостиной давно уже было
все прибрано, роскошные перины вынесены вон, пе-
ред диваном стоял покрытый стол. Поставив на него
шкатулку, он несколько отдохнул, ибо чувствовал, что
был весь в поту, как в реке: все, что ни было на нем,
начиная от рубашки до чулок, все было мокро. «Эк
уморила как проклятая старуха!» – сказал он, немного
отдохнувши, и отпер шкатулку. Автор уверен, что есть

читатели такие любопытные, которые пожелают да-
же узнать план и внутреннее расположение шкатул-
ки. Пожалуй, почему же не удовлетворить! Вот оно,
внутреннее расположение: в самой средине мыльни-
ца, за мыльницею шесть-семь узеньких перегородок
для бритв; потом квадратные закоулки для песочницы
и чернильницы с выдолбленною между ними лодоч-
кой для перьев, сургучей и всего, что подлиннее; по-
том всякие перегородки с крышечками и без крышечек
для того, что покороче, наполненные билетами визит-
ными, похоронными, театральными и другими, кото-
рые складывались на память. Весь верхний ящик со
всеми перегородками вынимался, и под ним находи-
лось пространство, занятое кипами бумаг в лист, по-
том следовал маленький потаенный ящик для денег,
выдвигавшийся незаметно сбоку шкатулки. Он всегда
так поспешно выдвигался и задвигался в ту же минуту
хозяином, что наверно нельзя сказать, сколько было
там денег. Чичиков тут же занялся и, очинив перо, на-
чал писать. В это время вошла хозяйка.
– Хорош у тебя ящик, отец мой, – сказала она, под-
севши к нему. – Чай, в Москве купил его?
– В Москве, – отвечал Чичиков, продолжая писать.
– Я уж знала это: там все хорошая работа. Третьего
года сестра моя привезла оттуда теплые сапожки для
детей: такой прочный товар, до сих пор носится. Ах-

ти, сколько у тебя тут гербовой бумаги! – продолжала
она, заглянувши к нему в шкатулку. И в самом деле,
гербовой бумаги было там немало. – Хоть бы мне ли-
сток подарил! а у меня такой недостаток; случится в
суд просьбу подать, а и не на чем.
Чичиков объяснил ей, что эта бумага не такого ро-
да, что она назначена для совершения крепостей, а
не для просьб. Впрочем, чтобы успокоить ее, он дал
ей какой-то лист в рубль ценою. Написавши письмо,
дал он ей подписаться и попросил маленький списо-
чек мужиков. Оказалось, что помещица не вела ника-
ких записок, ни списков, а знала почти всех наизусть;
он заставил ее тут же продиктовать их. Некоторые
крестьяне несколько изумили его своими фамилия-
ми, а еще более прозвищами, так что он всякий раз,
слыша их, прежде останавливался, а потом уже начи-
нал писать. Особенно поразил его какой-то Петр Са-
вельев Неуважай-Корыто, так что он не мог не ска-
зать: «Экой длинный!» Другой имел прицепленный к
имени «Коровий кирпич», иной оказался просто: Ко-
лесо Иван. Оканчивая писать, он потянул несколько к
себе носом воздух и услышал завлекательный запах
чего-то горячего в масле.
– Прошу покорно закусить, – сказала хозяйка.
Чичиков оглянулся и увидел, что на столе стояли
уже грибки, пирожки, скородумки, шанишки, пряглы,

блины, лепешки со всякими припеками: припекой с
лучком, припекой с маком, припекой с творогом, при-
пекой со сняточками, и невесть чего не было.
– Пресный пирог с яйцом! – сказала хозяйка.
Чичиков подвинулся к пресному пирогу с яйцом и,
съевши тут же с небольшим половину, похвалил его.
И в самом деле, пирог сам по себе был вкусен, а по-
сле всей возни и проделок со старухой показался еще
вкуснее.
– А блинков? – сказала хозяйка.
В ответ на это Чичиков свернул три блина вместе
и, обмакнувши их в растопленное масло, отправил в
рот, а губы и руки вытер салфеткой. Повторивши это
раза три, он попросил хозяйку приказать заложить его
бричку. Настасья Петровна тут же послала Фетинью,
приказавши в то же время принести еще горячих бли-
нов.
– У вас, матушка, блинцы очень вкусны, – сказал
Чичиков, принимаясь за принесенные горячие.
– Да у меня-то их хорошо пекут, – сказала хозяйка, –
да вот беда: урожай плох, мука уж такая неавантаж-
ная… Да что же, батюшка, вы так спешите? – прого-
ворила она, увидя, что Чичиков взял в руки картуз, –
ведь и бричка еще не заложена.
– Заложат, матушка, заложат. У меня скоро закла-
дывают.

– Так уж, пожалуйста, не позабудьте насчет подря-
дов.
– Не забуду, не забуду, – говорил Чичиков, выходя
в сени.
– А свиного сала не покупаете? – сказала хозяйка,
следуя за ним.
– Почему не покупать? Покупаю, только после.
– У меня о Святках и свиное сало будет.
– Купим, купим, всего купим, и свиного сала купим.
– Может быть, понадобится птичьих перьев. У меня
к Филиппову посту будут и птичьи перья.
– Хорошо, хорошо, – говорил Чичиков.
– Вот видишь, отец мой, и бричка твоя еще не гото-
ва, – сказала хозяйка, когда они вышли на крыльцо.
– Будет, будет готова. Расскажите только мне, как
добраться до большой дороги.
– Как же бы это сделать? – сказала хозяйка. – Рас-
сказать-то мудрено, поворотов много; разве я тебе
дам девчонку, чтобы проводила. Ведь у тебя, чай, ме-
сто есть на козлах, где бы присесть ей.
– Как не быть.
– Пожалуй, я тебе дам девчонку; она у меня знает
дорогу, только ты смотри! не завези ее, у меня уже
одну завезли купцы.
Чичиков уверил ее, что не завезет, и Коробочка,
успокоившись, уже стала рассматривать все, что бы-

ло во дворе ее; вперила глаза на ключницу, выносив-
шую из кладовой деревянную побратиму 7 с медом, на
мужика, показавшегося в воротах, и мало-помалу вся
переселилась в хозяйственную жизнь. Но зачем так
долго заниматься Коробочкой? Коробочка ли, Мани-
лова ли, хозяйственная ли жизнь или нехозяйствен-
ная – мимо их! Не то на свете дивно устроено: весе-
лое мигом обратится в печальное, если только долго
застоишься перед ним, и тогда бог знает что взбре-
дет в голову. Может быть, станешь даже думать: да
полно, точно ли Коробочка стоит так низко на беско-
нечной лестнице человеческого совершенствования?
Точно ли так велика пропасть, отделяющая ее от сест-
ры ее, недосягаемо огражденной стенами аристокра-
тического дома с благовонными чугунными лестница-
ми, сияющей медью, красным деревом и коврами, зе-
вающей за недочитанной книгой в ожидании остроум-
но-светского визита, где ей предстанет поле блеснуть
умом и высказать вытверженные мысли, мысли, за-
нимающие по законам моды на целую неделю город,
мысли не о том, что делается в ее доме и в ее поме-
стьях, запутанных и расстроенных благодаря незна-
нью хозяйственного дела, а о том, какой политический
переворот готовится во Франции, какое направление
7 Побратима – «шарообразный сосуд деревянный, с узким горлом;
кладут мед, варенье». ( Из записной книжки Н.В. Гоголя. )

принял модный католицизм. Но мимо, мимо! зачем го-
ворить об этом? Но зачем же среди недумающих, ве-
селых, беспечных минут сама собою вдруг пронесет-
ся иная чудная струя: еще смех не успел совершенно
сбежать с лица, а уже стал другим среди тех же лю-
дей, и уже другим светом осветилось лицо…
– А вот бричка, вот бричка! – вскричал Чичиков, уви-
дя наконец подъезжавшую свою бричку. – Что ты, бол-
ван, так долго копался? Видно, вчерашний хмель у те-
бя не весь еще выветрило.
Селифан на это ничего не отвечал.
– Прощайте, матушка! А что же, где ваша девчонка?
– Эй, Пелагея! – сказала помещица стоявшей около
крыльца девчонке лет одиннадцати, в платье из до-
машней крашенины и с босыми ногами, которые из-
дали можно было принять за сапоги, так они были об-
леплены свежею грязью. – Покажи-ка барину дорогу.
Селифан помог взлезть девчонке на козлы, кото-
рая, ставши одной ногой на барскую ступеньку, сна-
чала запачкала ее грязью, а потом уже взобралась на
верхушку и поместилась возле него. Вслед за нею и
сам Чичиков занес ногу на ступеньку и, понагнувши
бричку на правую сторону, потому что был тяжеленек,
наконец поместился, сказавши:
– А! теперь хорошо! прощайте, матушка!
Кони тронулись.

Селифан был во всю дорогу суров и с тем вместе
очень внимателен к своему делу, что случалося с ним
всегда после того, когда либо в чем провинился, ли-
бо был пьян. Лошади были удивительно как вычище-
ны. Хомут на одной из них, надевавшийся дотоле по-
чти всегда в разодранном виде, так что из-под кожи
выглядывала пакля, был искусно зашит. Во всю доро-
гу был он молчалив, только похлестывал кнутом и не
обращал никакой поучительной речи к лошадям, хо-
тя чубарому коню, конечно, хотелось бы выслушать
что-нибудь наставительное, ибо в это время вожжи
всегда как-то лениво держались в руках словоохот-
ного возницы и кнут только для формы гулял поверх
спин. Но из угрюмых уст слышны были на сей раз од-
ни однообразно неприятные восклицания: «Ну же, ну,
ворона! зевай! зевай!» – и больше ничего. Даже сам
гнедой и Заседатель были недовольны, не услышав-
ши ни разу ни «любезные», ни «почтенные». Чубарый
чувствовал пренеприятные удары по своим полным и
широким частям. «Вишь ты, как разнесло его! – думал
он сам про себя, несколько припрядывая ушами. –
Небось знает, где бить! Не хлыснет прямо по спине, а
так и выбирает место, где поживее: по ушам зацепит
или под брюхо захлыснет».
– Направо, что ли? – с таким сухим вопросом обра-
тился Селифан к сидевшей возле него девчонке, по-

казывая ей кнутом на почерневшую от дождя дорогу
между ярко-зелеными, освеженными полями.
– Нет, нет, я уж покажу, – отвечала девчонка.
– Куда ж? – сказал Селифан, когда подъехали по-
ближе.
– Вот куды, – отвечала девчонка, показывая рукою.
– Эх ты! – сказал Селифан. – Да это и есть направо:
не знает, где право, где лево!
Хотя день был очень хорош, но земля до такой сте-
пени загрязнилась, что колеса брички, захватывая ее,
сделались скоро покрытыми ею, как войлоком, что
значительно отяжелило экипаж; к тому же почва бы-
ла глиниста и цепка необыкновенно. То и другое бы-
ло причиною, что они не могли выбраться из просел-
ков раньше полудня. Без девчонки было бы трудно
сделать и это, потому что дороги расползались во все
стороны, как пойманные раки, когда их высыплют из
мешка, и Селифану довелось бы поколесить уже не
по своей вине. Скоро девчонка показала рукою на
черневшее вдали строение, сказавши:
– Вон столбовая дорога!
– А строение? – спросил Селифан.
– Трактир, – сказала девчонка.
– Ну, теперь мы сами доедем, – сказал Селифан, –
ступай себе домой.
Он остановился и помог ей сойти, проговорив

сквозь зубы: «Эх ты, черноногая!»
Чичиков дал ей медный грош, и она побрела восво-
яси, уже довольная тем, что посидела на козлах.

Глава четвертая

Подъехавши к трактиру, Чичиков велел остановить-
ся по двум причинам. С одной стороны, чтоб дать от-
дохнуть лошадям, а с другой стороны, чтоб и само-
му несколько закусить и подкрепиться. Автор должен
признаться, что весьма завидует аппетиту и желуд-
ку такого рода людей. Для него решительно ничего
не значат все господа большой руки, живущие в Пе-
тербурге и Москве, проводящие время в обдумыва-
нии, что бы такое поесть завтра и какой бы обед сочи-
нить на послезавтра, и принимающиеся за этот обед
не иначе, как отправивши прежде в рот пилюлю; гло-
тающие устерс, 8 морских пауков и прочих чуд, а по-
том отправляющиеся в Карлсбад или на Кавказ. Нет,
эти господа никогда не возбуждали в нем зависти. Но
господа средней руки, что на одной станции потребу-
ют ветчины, на другой поросенка, на третьей ломоть
осетра или какую-нибудь запеканную колбасу с луком
и потом как ни в чем не бывало садятся за стол в ка-
кое хочешь время, и стерляжья уха с налимами и мо-
локами шипит и ворчит у них меж зубами, заедаемая
расстегаем или кулебякой с сомовьим плёсом, 9 так
8 Устерс – устриц. 9 Сомовий плёс – «хвост у сома, весь из жира». ( Из записной книжки

что вчуже пронимает аппетит, – вот эти господа, точ-
но, пользуются завидным даянием неба! Не один гос-
подин большой руки пожертвовал бы сию же минуту
половину душ крестьян и половину имений, заложен-
ных и незаложенных, со всеми улучшениями на ино-
странную и русскую ногу, с тем только, чтобы иметь
такой желудок, какой имеет господин средней руки; но
то беда, что ни за какие деньги, нижé имения, с улуч-
шениями и без улучшений, нельзя приобресть такого
желудка, какой бывает у господина средней руки.
Деревянный, потемневший трактир принял Чичико-
ва под свой узенький гостеприимный навес на дере-
вянных выточенных столбиках, похожих на старинные
церковные подсвечники. Трактир был что-то вроде
русской избы, несколько в большем размере. Резные
узорочные карнизы из свежего дерева вокруг окон и
под крышей резко и живо пестрили темные его стены;
на ставнях были нарисованы кувшины с цветами.
Взобравшись узенькою деревянною лестницею на-
верх, в широкие сени, он встретил отворявшуюся со
скрипом дверь и толстую старуху в пестрых ситцах,
проговорившую: «Сюда пожалуйте!» В комнате по-
пались всё старые приятели, попадающиеся всяко-
му в небольших деревянных трактирах, каких немало
выстроено по дорогам, а именно: заиндевевший са-
Н.В. Гоголя. )

мовар, выскобленные гладко сосновые стены, трех-
угольный шкаф с чайниками и чашками в углу, фарфо-
ровые вызолоченные яички пред образами, висевшие
на голубых и красных ленточках, окотившаяся недав-
но кошка, зеркало, показывавшее вместо двух четыре
глаза, а вместо лица какую-то лепешку; наконец на-
тыканные пучками душистые травы и гвоздики у об-
разов, высохшие до такой степени, что желавший по-
нюхать их только чихал и больше ничего.
– Поросенок есть? – с таким вопросом обратился
Чичиков к стоявшей бабе.
– Есть.
– С хреном и со сметаною?
– С хреном и со сметаною.
– Давай его сюда!
Старуха пошла копаться и принесла тарелку, сал-
фетку, накрахмаленную до того, что дыбилась, как за-
сохшая кора, потом нож с пожелтевшею костяною ко-
лодочкою, тоненький, как перочинный, двузубую вил-
ку и солонку, которую никак нельзя было поставить
прямо на стол.
Герой наш, по обыкновению, сейчас вступил с нею
в разговор и расспросил, сама ли она держит трактир,
или есть хозяин, и сколько дает доходу трактир, и с ни-
ми ли живут сыновья, и что старший сын холостой или
женатый человек, и какую взял жену, с большим ли

приданым или нет, и доволен ли был тесть, и не сер-
дился ли, что мало подарков получил на свадьбе, –
словом, не пропустил ничего. Само собою разумеет-
ся, что полюбопытствовал узнать, какие в окружно-
сти находятся у них помещики, и узнал, что всякие
есть помещики: Блохин, Почитаев, Мыльной, Чепра-
ков-полковник, Собакевич. «А! Собакевича знаешь?»
– спросил он и тут же услышал, что старуха знает не
только Собакевича, но и Манилова, и что Манилов бу-
дет поделикатней Собакевича: велит тотчас сварить
курицу, спросит и телятинки; коли есть баранья печен-
ка, то и бараньей печенки спросит, и всего только что
попробует, а Собакевич одного чего-нибудь спросит,
да уж зато всё съест, даже и подбавки потребует за
ту же цену.
Когда он таким образом разговаривал, кушая поро-
сенка, которого оставался уже последний кусок, по-
слышался стук колес подъехавшего экипажа. Выгля-
нувши в окно, увидел он остановившуюся перед трак-
тиром легонькую бричку, запряженную тройкою доб-
рых лошадей. Из брички вылезали двое каких-то муж-
чин. Один белокурый, высокого роста; другой немно-
го пониже, чернявый. Белокурый был в темно-синей
венгерке, чернявый просто в полосатом архалуке. Из-
дали тащилась еще колясчонка, пустая, влекомая ка-
кой-то длинношерстной четверней с изорванными хо-

мутами и веревочной упряжью. Белокурый тотчас же
отправился по лестнице наверх, между тем как чер-
номазый еще оставался и щупал что-то в бричке, раз-
говаривая тут же со слугою и махая в то же время
ехавшей за ними коляске. Голос его показался Чичи-
кову как будто несколько знакомым. Пока он его рас-
сматривал, белокурый успел уже нащупать дверь и
отворить ее. Это был мужчина высокого роста, лицом
худощавый, или что называют издержанный, с рыжи-
ми усиками. По загоревшему лицу его можно было
заключить, что он знал, что такое дым, если не по-
роховой, то, по крайней мере, табачный. Он вежли-
во поклонился Чичикову, на что последний ответил
тем же. В продолжение немногих минут они вероятно
бы разговорились и хорошо познакомились между со-
бою, потому что уже начало было сделано, и оба по-
чти в одно и то же время изъявили удовольствие, что
пыль по дороге была совершенно прибита вчераш-
ним дождем и теперь ехать и прохладно и приятно,
как вошел чернявый его товарищ, сбросив с головы
на стол картуз свой, молодцевато взъерошив рукой
свои черные густые волосы. Это был среднего роста,
очень недурно сложенный молодец с полными румя-
ными щеками, с белыми, как снег, зубами и черными,
как смоль, бакенбардами. Свеж он был, как кровь с
молоком; здоровье, казалось, так и прыскало с лица

его.
– Ба, ба, ба! – вскричал он вдруг, расставив обе руки
при виде Чичикова. – Какими судьбами?
Чичиков узнал Ноздрева, того самого, с которым он
вместе обедал у прокурора и который с ним в несколь-
ко минут сошелся на такую короткую ногу, что начал
уже говорить «ты», хотя, впрочем, он с своей стороны
не подал к тому никакого повода.
– Куда ездил? – говорил Ноздрев и, не дождавшись
ответа, продолжал: – А я, брат, с ярмарки. Поздравь:
продулся в пух! Веришь ли, что никогда в жизни так
не продувался. Ведь я на обывательских приехал! Вот
посмотри нарочно в окно! – Здесь он нагнул сам го-
лову Чичикова, так что тот чуть не ударился ею об
рамку. – Видишь, какая дрянь! Насилу дотащили, про-
клятые, я уже перелез вот в его бричку. – Говоря это,
Ноздрев показал пальцем на своего товарища. – А
вы еще не знакомы? Зять мой Мижуев! Мы с ним все
утро говорили о тебе. «Ну, смотри, говорю, если мы
не встретим Чичикова». Ну, брат, если б ты знал, как
я продулся! Поверишь ли, что не только убухал четы-
рех рысаков – всё спустил. Ведь на мне нет ни цепоч-
ки, ни часов… – Чичиков взглянул и увидел точно, что
на нем не было ни цепочки, ни часов. Ему даже по-
казалось, что и один бакенбард был у него меньше и
не так густ, как другой. – А ведь будь только двадцать

рублей в кармане, – продолжал Ноздрев, – именно не
больше как двадцать, я отыграл бы всё, то есть кроме
того, что отыграл бы, вот как честный человек, трид-
цать тысяч сейчас положил бы в бумажник.
– Ты, однако, и тогда так говорил, – отвечал бело-
курый, – а когда я тебе дал пятьдесят рублей, тут же
просадил их.
– И не просадил бы! ей-богу, не просадил бы! Не
сделай я сам глупость, право, не просадил бы. Не за-
гни я после пароле на проклятой семерке утку, 10 я бы
мог сорвать весь банк.
– Однако ж не сорвал, – сказал белокурый.
– Не сорвал потому, что загнул утку не вовремя. А
ты думаешь, майор твой хорошо играет?
– Хорошо или не хорошо, однако ж он тебя обыграл.
– Эка важность! – сказал Ноздрев, – этак и я его
обыграю. Нет, вот попробуй он играть дублетом, 11 так
вот тогда я посмотрю, я посмотрю тогда, какой он иг-
рок! Зато, брат Чичиков, как покутили мы в первые
дни! Правда, ярмарка была отличнейшая. Сами куп-
цы говорят, что никогда не было такого съезда. У ме-
ня все, что ни привезли из деревни, продали по самой
выгоднейшей цене. Эх, братец, как покутили! Теперь
10 Утка – прибавка к ставке. 11 Играть дублетом – «не отделять от выигрыша, а пускать вдвое».
(Из записной книжки Н.В. Гоголя. )

даже, как вспомнишь… черт возьми! то есть как жаль,
что ты не был. Вообрази, что в трех верстах от горо-
да стоял драгунский полк. Веришь ли, что офицеры,
сколько их ни было, сорок человек одних офицеров
было в городе; как начали мы, братец, пить… Штабс-
ротмистр Поцелуев… такой славный! усы, братец, та-
кие! Бордо называет просто бурдашкой. «Принеси-ка,
брат, говорит, бурдашки!» Поручик Кувшинников… Ах,
братец, какой премилый человек! вот уж, можно ска-
зать, во всей форме кутила. Мы всё были с ним вме-
сте. Какого вина отпустил нам Пономарев! Нужно те-
бе знать, что он мошенник и в его лавке ничего нельзя
брать: в вино мешает всякую дрянь: сандал, жженую
пробку и даже бузиной, подлец, затирает; но зато уж
если вытащит из дальней комнатки, которая называ-
ется у него особенной, какую-нибудь бутылочку – ну
просто, брат, находишься в эмпиреях. Шампанское у
нас было такое – что пред ним губернаторское? про-
сто квас. Вообрази, не клико, а какое-то клико-матра-
дура, это значит двойное клико. И еще достал одну
бутылочку французского под названием: бонбон. За-
пах? – розетка и все что хочешь. Уж так покутили!..
После нас приехал какой-то князь, послал в лавку за
шампанским, нет ни одной бутылки во всем городе,
всё офицеры выпили. Веришь ли, что я один в про-
должение обеда выпил семнадцать бутылок шампан-

ского.
– Ну, семнадцать бутылок ты не выпьешь, – заме-
тил белокурый.
– Как честный человек говорю, что выпил, – отвечал
Ноздрев.
– Ты можешь себе говорить, что хочешь, а я тебе
говорю, что и десяти не выпьешь.
– Ну хочешь об заклад, что выпью!
– К чему же об заклад?
– Ну, поставь свое ружье, которое купил в городе.
– Не хочу.
– Ну да поставь, попробуй!
– И пробовать не хочу.
– Да, был бы ты без ружья, как без шапки. Эх, брат
Чичиков, то есть как я жалел, что тебя не было. Я
знаю, что ты бы не расстался с поручиком Кувшинни-
ковым. Уж как бы вы с ним хорошо сошлись! Это не
то что прокурор и все губернские скряги в нашем го-
роде, которые так и трясутся за каждую копейку. Этот,
братец, и в гальбик, 12 и в банчишку, и во все что хо-
чешь. Эх, Чичиков, ну что бы тебе стоило приехать?
Право, свинтус ты за это, скотовод эдакой! Поцелуй
меня, душа, смерть люблю тебя! Мижуев, смотри, вот
судьба свела: ну что он мне или я ему? Он приехал
бог знает откуда, я тоже здесь живу… А сколько бы-
12 Гальбик – карточная игра.

ло, брат, карет, и все это en gros. 13 В фортунку 14 крут-
нул: выиграл две банки помады, фарфоровую чашку
и гитару; потом опять поставил один раз и прокрутил,
канальство, еще сверх шесть целковых. А какой, ес-
ли б ты знал, волокита Кувшинников! Мы с ним бы-
ли на всех почти балах. Одна была такая разодетая,
рюши на ней, и трюши, и черт знает чего не было…
я думаю себе только: «черт возьми!» А Кувшинников,
то есть это такая бестия, подсел к ней и на француз-
ском языке подпускает ей такие комплименты… По-
веришь ли, простых баб не пропустил. Это он называ-
ет: попользоваться насчет клубнички. Рыб и балыков
навезли чудных. Я таки привез с собою один; хорошо,
что догадался купить, когда были еще деньги. Ты куда
теперь едешь?
– А я к человечку к одному, – сказал Чичиков.
– Ну, что человечек, брось его! поедем ко мне!
– Нет, нельзя, есть дело.
– Ну вот уж и дело! уж и выдумал! Ах ты, Оподелдок
Иванович!
– Право, дело, да еще и нужное.
– Пари держу, врешь! Ну скажи только, к кому
едешь?
– Ну, к Собакевичу.
13 В большом количестве (фр.). 14 Фортунка – игра с помощью вертящегося кружка (фортунки).

Здесь Ноздрев захохотал тем звонким смехом, ка-
ким заливается только свежий, здоровый человек, у
которого все до последнего выказываются белые, как
сахар, зубы, дрожат и прыгают щеки, и сосед за дву-
мя дверями, в третьей комнате, вскидывается со сна,
вытаращив очи и произнося: «Эк его разобрало!»
– Что ж тут смешного? – сказал Чичиков, отчасти
недовольный таким смехом.
Но Ноздрев продолжал хохотать во все горло, при-
говаривая:
– Ой, пощади, право, тресну со смеху!
– Ничего нет смешного: я дал ему слово, – сказал
Чичиков.
– Да ведь ты жизни не будешь рад, когда приедешь
к нему, это просто жидомор! Ведь я знаю твой ха-
рактер, ты жестоко опешишься, если думаешь найти
там банчишку и добрую бутылку какого-нибудь бон-
бона. Послушай, братец: ну к черту Собакевича, по-
едем ко мне! каким балыком попотчую! Пономарев,
бестия, так раскланивался, говорит: «Для вас только,
всю ярмарку, говорит, обыщите, не найдете такого».
Плут, однако ж, ужасный. Я ему в глаза это говорил:
«Вы, говорю, с нашим откупщиком первые мошенни-
ки!» Смеется, бестия, поглаживая бороду. Мы с Кув-
шинниковым каждый день завтракали в его лавке. Ах,
брат, вот позабыл тебе сказать: знаю, что ты теперь не

отстанешь, но за десять тысяч не отдам, наперед го-
ворю. Эй, Порфирий! – закричал он, подошедши к ок-
ну, на своего человека, который держал в одной руке
ножик, а в другой корку хлеба с куском балыка, кото-
рый посчастливилось ему мимоходом отрезать, выни-
мая что-то из брички. – Эй, Порфирий, – кричал Нозд-
рев, – принеси-ка щенка! Каков щенок! – продолжал
он, обращаясь к Чичикову. – Краденый, ни за самого
себя не отдавал хозяин. Я ему сулил каурую кобылу,
которую, помнишь, выменял у Хвостырева… – Чичи-
ков, впрочем, отроду не видел ни каурой кобылы, ни
Хвостырева.
– Барин! ничего не хотите закусить? – сказала в это
время, подходя к нему, старуха.
– Ничего. Эх, брат, как покутили! Впрочем, давай
рюмку водки; какая у тебя есть?
– Анисовая, – отвечала старуха.
– Ну, давай анисовой, – сказал Ноздрев.
– Давай уж и мне рюмку! – сказал белокурый.
– В театре одна актриса так, каналья, пела, как ка-
нарейка! Кувшинников, который сидел возле меня, –
«Вот, говорит, брат, попользоваться бы насчет клуб-
нички!» Одних балаганов, я думаю, было пятьдесят.
Фенарди 15 четыре часа вертелся мельницею. – Здесь
15 Фенарди – известный в двадцатые годы XIX века акробат и фокус-
ник.

он принял рюмку из рук старухи, которая ему за то низ-
ко поклонилась. – А, давай его сюда! – закричал он,
увидевши Порфирия, вошедшего с щенком. Порфи-
рий был одет, так же как и барин, в каком-то архалуке,
стеганном на вате, но несколько позамасленней.
– Давай его, клади сюда на пол!
Порфирий положил щенка на пол, который, растя-
нувшись на все четыре лапы, нюхал землю.
– Вот щенок! – сказал Ноздрев, взявши его за спин-
ку и приподнявши рукою. Щенок испустил довольно
жалобный вой.
– Ты, однако ж, не сделал того, что я тебе говорил, –
сказал Ноздрев, обратившись к Порфирию и рассмат-
ривая тщательно брюхо щенка, – и не подумал выче-
сать его?
– Нет, я его вычесывал.
– А отчего же блохи?
– Не могу знать. Статься может, как-нибудь из брич-
ки поналезли.
– Врешь, врешь, и не воображал чесать; я думаю,
дурак, еще своих напустил. Вот посмотри-ка, Чичиков,
посмотри, какие уши, на-ка пощупай рукою.
– Да зачем, я и так вижу: доброй породы! – отвечал
Чичиков.
– Нет, возьми-ка нарочно, пощупай уши!
Чичиков в угодность ему пощупал уши, примолвив-

ши:
– Да, хорошая будет собака.
– А нос, чувствуешь, какой холодный? возьми-ка ру-
кою.
Не желая обидеть его, Чичиков взял и за нос, ска-
завши:
– Хорошее чутье.
– Настоящий мордаш, 16 – продолжал Ноздрев, – я
признаюсь, давно острил зубы на мордаша. На, Пор-
фирий, отнеси его!
Порфирий, взявши щенка под брюхо, унес его в
бричку.
– Послушай, Чичиков, ты должен непременно те-
перь ехать ко мне, пять верст всего, духом домчимся,
а там, пожалуй, можешь и к Собакевичу.
«А что ж, – подумал про себя Чичиков, – заеду я в
самом деле к Ноздреву. Чем же он хуже других, такой
же человек, да еще и проигрался. Горазд он, как вид-
но, на все, стало быть, у него даром можно кое-что
выпросить».
– Изволь, едем, – сказал он, – но чур не задержать,
мне время дорого.
– Ну, душа, вот это так! Вот это хорошо, постой же,
я тебя поцелую за это. – Здесь Ноздрев и Чичиков по-
целовались. – И славно: втроем и покатим!
16 Мордаш – порода собак, малорослых и большеголовых.

– Нет, ты уж, пожалуйста, меня-то отпусти, – гово-
рил белокурый, – мне нужно домой.
– Пустяки, пустяки, брат, не пущу.
– Право, жена будет сердиться; теперь же ты мо-
жешь пересесть вот в ихнюю бричку.
– Ни, ни, ни! И не думай.
Белокурый был один из тех людей, в характере ко-
торых на первый взгляд есть какое-то упорство. Еще
не успеешь открыть рта, как они уже готовы спорить
и, кажется, никогда не согласятся на то, что явно про-
тивуположно их образу мыслей, что никогда не назо-
вут глупого умным и что в особенности не согласятся
плясать по чужой дудке; а кончится всегда тем, что в
характере их окажется мягкость, что они согласятся
именно на то, что отвергали, глупое назовут умным и
пойдут потом поплясывать как нельзя лучше под чу-
жую дудку, – словом, начнут гладью, а кончат гадью.
– Вздор! – сказал Ноздрев в ответ на какое-то пред-
ставление белокурого, надел ему на голову картуз, и
– белокурый отправился вслед за ними.
– За водочку, барин, не заплатили… – сказала ста-
руха.
– А, хорошо, хорошо, матушка. Послушай, зятек! за-
плати, пожалуйста. У меня нет ни копейки в кармане.
– Сколько тебе? – сказал зятек.
– Да что, батюшка, двугривенник всего, – сказала

старуха.
– Врешь, врешь. Дай ей полтину, 17 предовольно с
нее.
– Маловато, барин, – сказала старуха, однако ж взя-
ла деньги с благодарностию и еще побежала впопы-
хах отворять им дверь. Она была не в убытке, потому
что запросила вчетверо против того, что стоила водка.
Приезжие уселись. Бричка Чичикова ехала рядом с
бричкой, в которой сидели Ноздрев и его зять, и пото-
му они все трое могли свободно между собою разго-
варивать в продолжение дороги. За ними следовала,
беспрестанно отставая, небольшая колясчонка Нозд-
рева на тощих обывательских лошадях. В ней сидел
Порфирий с щенком.
Так как разговор, который путешественники вели
между собою, был не очень интересен для читателя,
то сделаем лучше, если скажем что-нибудь о самом
Ноздреве, которому, может быть, доведется сыграть
не вовсе последнюю роль в нашей поэме.
Лицо Ноздрева, верно, уже сколько-нибудь знакомо
читателю. Таких людей приходилось всякому встре-
чать немало. Они называются разбитными малыми,
слывут еще в детстве и в школе за хороших товари-
щей и при всем том бывают весьма больно покола-
17 …Двугривенник серебром больше пятидесяти копеек ассигнация-
ми, которые предлагал дать Ноздрев.

чиваемы. В их лицах всегда видно что-то открытое,
прямое, удалое. Они скоро знакомятся, и не успеешь
оглянуться, как уже говорят тебе «ты». Дружбу заве-
дут, кажется, навек: но всегда почти так случается,
что подружившийся подерется с ними того же вечера
на дружеской пирушке. Они всегда говоруны, кутилы,
лихачи, народ видный. Ноздрев в тридцать пять лет
был таков же совершенно, каким был в осьмнадцать
и двадцать: охотник погулять. Женитьба его ничуть не
переменила, тем более что жена скоро отправилась
на тот свет, оставивши двух ребятишек, которые ре-
шительно ему были не нужны. За детьми, однако ж,
присматривала смазливая нянька. Дома он больше
дня никак не мог усидеть. Чуткий нос его слышал за
несколько десятков верст, где была ярмарка со вся-
кими съездами и балами; он уж в одно мгновенье ока
был там, спорил и заводил сумятицу за зеленым сто-
лом, ибо имел, подобно всем таковым, страстишку к
картишкам. В картишки, как мы уже видели из первой
главы, играл он не совсем безгрешно и чисто, зная
много разных передержек и других тонкостей, и по-
тому игра весьма часто оканчивалась другою игрою:
или поколачивали его сапогами, или же задавали пе-
редержку его густым и очень хорошим бакенбардам,
так что возвращался домой он иногда с одной только
бакенбардой, и то довольно жидкой. Но здоровые и

полные щеки его так хорошо были сотворены и вме-
щали в себе столько растительной силы, что бакен-
барды скоро вырастали вновь, еще даже лучше преж-
них. И что всего страннее, что может только на од-
ной Руси случиться, он чрез несколько времени уже
встречался опять с теми приятелями, которые его ту-
зили, и встречался как ни в чем не бывало, и он, как
говорится, ничего, и они ничего.
Ноздрев был в некотором отношении исторический
человек. Ни на одном собрании, где он был, не об-
ходилось без истории. Какая-нибудь история непре-
менно происходила: или выведут его под руки из зала
жандармы, или принуждены бывают вытолкать свои
же приятели. Если же этого не случится, то все-таки
что-нибудь да будет такое, чего с другим никак не бу-
дет: или нарежется в буфете таким образом, что толь-
ко смеется, или проврется самым жестоким образом,
так что наконец самому сделается совестно. И наврет
совершенно без всякой нужды: вдруг расскажет, что
у него была лошадь какой-нибудь голубой или розо-
вой шерсти, и тому подобную чепуху, так что слушаю-
щие наконец все отходят, произнесши: «Ну, брат, ты,
кажется, уж начал пули лить». Есть люди, имеющие
страстишку нагадить ближнему, иногда вовсе без вся-
кой причины. Иной, например, даже человек в чинах,

с благородною наружностию, со звездой на груди, 18
будет вам жать руку, разговорится с вами о предме-
тах глубоких, вызывающих на размышления, а потом,
смотришь, тут же, пред вашими глазами, и нагадит
вам. И нагадит так, как простой коллежский регистра-
тор, а вовсе не так, как человек со звездой на груди,
разговаривающий о предметах, вызывающих на раз-
мышление, так что стоишь только да дивишься, по-
жимая плечами, да и ничего более. Такую же стран-
ную страсть имел и Ноздрев. Чем кто ближе с ним
сходился, тому он скорее всех насаливал: распускал
небылицу, глупее которой трудно выдумать, расстро-
ивал свадьбу, торговую сделку и вовсе не почитал се-
бя вашим неприятелем; напротив, если случай приво-
дил его опять встретиться с вами, он обходился вновь
по-дружески и даже говорил: «Ведь ты такой подлец,
никогда ко мне не заедешь». Ноздрев во многих от-
ношениях был многосторонний человек, то есть че-
ловек на все руки. В ту же минуту он предлагал вам
ехать куда угодно, хоть на край света, войти в какое
хотите предприятие, менять все что ни есть на все,
что хотите. Ружье, собака, лошадь – все было пред-
метом мены, но вовсе не с тем, чтобы выиграть: это
происходило просто от какой-то неугомонной юрко-
сти и бойкости характера. Если ему на ярмарке по-
18 Звезда на груди – орден Станислава.

счастливилось напасть на простака и обыграть его,
он накупал кучу всего, что прежде попадалось ему на
глаза в лавках: хомутов, курительных свечек, платков
для няньки, жеребца, изюму, серебряный рукомойник,
голландского холста, крупичатой муки, табаку, писто-
летов, селедок, картин, точильный инструмент, горш-
ков, сапогов, фаянсовую посуду – насколько хвата-
ло денег. Впрочем, редко случалось, чтобы это бы-
ло довезено домой; почти в тот же день спускалось
оно все другому, счастливейшему игроку, иногда даже
прибавлялась собственная трубка с кисетом и мунд-
штуком, а в другой раз и вся четверня со всем: с ко-
ляской и кучером, так что сам хозяин отправлялся в
коротеньком сюртучке или архалуке искать какого-ни-
будь приятеля, чтобы попользоваться его экипажем.
Вот какой был Ноздрев! Может быть, назовут его ха-
рактером избитым, станут говорить, что теперь нет
уже Ноздрева. Увы! несправедливы будут те, которые
станут говорить так. Ноздрев долго еще не выведется
из мира. Он везде между нами и, может быть, только
ходит в другом кафтане; но легкомысленно непрони-
цательны люди, и человек в другом кафтане кажется
им другим человеком.
Между тем три экипажа подкатили уже к крыльцу
дома Ноздрева. В доме не было никакого приготов-
ления к их принятию. Посередине столовой стояли

деревянные козлы, и два мужика, стоя на них, бели-
ли стены, затягивая какую-то бесконечную песню; пол
весь был обрызган белилами. Ноздрев приказал тот
же час мужиков и козлы вон и выбежал в другую ком-
нату отдавать повеления. Гости слышали, как он за-
казывал повару обед; сообразив это, Чичиков, начи-
навший уже несколько чувствовать аппетит, увидел,
что раньше пяти часов они не сядут за стол. Ноздрев,
возвратившись, повел гостей осматривать все, что ни
было у него на деревне, и в два часа с небольшим
показал решительно все, так что ничего уж больше
не осталось показывать. Прежде всего пошли они об-
сматривать конюшню, где видели двух кобыл, одну се-
рую в яблоках, другую каурую, потом гнедого жереб-
ца, на вид и неказистого, но за которого Ноздрев бо-
жился, что заплатил десять тысяч.
– Десять тысяч ты за него не дал, – заметил зять. –
Он и одной не стоит.
– Ей-богу, дал десять тысяч, – сказал Ноздрев.
– Ты себе можешь божиться, сколько хочешь, – от-
вечал зять.
– Ну, хочешь, побьемся об заклад! – сказал Нозд-
рев.
Об заклад зять не захотел биться.
Потом Ноздрев показал пустые стойла, где были
прежде тоже хорошие лошади. В этой же конюшне

видели козла, которого, по старому поверью, почита-
ли необходимым держать при лошадях, который, как
казалось, был с ними в ладу, гулял под их брюхами,
как у себя дома. Потом Ноздрев повел их глядеть вол-
чонка, бывшего на привязи. «Вот волчонок! – сказал
он. – Я его нарочно кормлю сырым мясом. Мне хо-
чется, чтобы он был совершенным зверем!» Пошли
смотреть пруд, в котором, по словам Ноздрева, води-
лась рыба такой величины, что два человека с тру-
дом вытаскивали штуку, в чем, однако ж, родствен-
ник не преминул усомниться. «Я тебе, Чичиков, – ска-
зал Ноздрев, – покажу отличнейшую пару собак: кре-
пость черных мясов 19 просто наводит изумление, щи-
ток 20 – игла!» – и повел их к выстроенному очень кра-
сиво маленькому домику, окруженному большим заго-
роженным со всех сторон двором. Вошедши на двор,
увидели там всяких собак, и густопсовых, и чистопсо-
вых, всех возможных цветов и мастей: муругих, чер-
ных с подпалинами, полво-пегих, муруго-пегих, крас-
но-пегих, черноухих, сероухих… Тут были все клич-
ки, все повелительные наклонения: стреляй, обругай,
порхай, пожар, скосырь, черкай, 21 допекай, припекай,
19 Черные мяса – ляжки у борзых. 20 Щиток – острая морда у собак. 21 Скосырь – хват, забияка; черкай – от слова «черкаться» (чертыхать-
ся).

северга, касатка, награда, попечительница. Ноздрев
был среди их совершенно как отец среди семейства;
все они, тут же пустивши вверх хвосты, зовомые у со-
бачеев прави́лами, полетели прямо навстречу гостям
и стали с ними здороваться. Штук десять из них по-
ложили свои лапы Ноздреву на плеча. Обругай ока-
зал такую же дружбу Чичикову и, поднявшись на зад-
ние ноги, лизнул его языком в самые губы, так что Чи-
чиков тут же выплюнул. Осмотрели собак, наводив-
ших изумление крепостью черных мясов, – хорошие
были собаки. Потом пошли осматривать крымскую су-
ку, которая была уже слепая и, по словам Ноздрева,
должна была скоро издохнуть, но года два тому назад
была очень хорошая сука; осмотрели и суку – сука,
точно, была слепая. Потом пошли осматривать водя-
ную мельницу, где недоставало порхлицы, в которую
утверждается верхний камень, быстро вращающийся
на веретене, – «порхающий», по чудному выражению
русского мужика.
– А вот тут скоро будет и кузница! – сказал Ноздрев.
Немного прошедши, они увидели, точно, кузницу,
осмотрели и кузницу.
– Вот на этом поле, – сказал Ноздрев, указывая
пальцем на поле, – русаков такая гибель, что земли
не видно; я сам своими руками поймал одного за зад-
ние ноги.

– Ну, русака ты не поймаешь рукою! – заметил зять.
– А вот же поймал, нарочно поймал! – отвечал
Ноздрев. – Теперь я поведу тебя посмотреть, – про-
должал он, обращаясь к Чичикову, – границу, где окан-
чивается моя земля.
Ноздрев повел своих гостей полем, которое во мно-
гих местах состояло из кочек. Гости должны были про-
бираться между перелогами и взбороненными нива-
ми. Чичиков начинал чувствовать усталость. Во мно-
гих местах ноги их выдавливали под собою воду, до
такой степени место было низко. Сначала они было
береглись и переступали осторожно, но потом, увидя,
что это ни к чему не служит, брели прямо, не разби-
рая, где большая, а где меньшая грязь. Прошедши по-
рядочное расстояние, увидели, точно, границу, состо-
явшую из деревянного столбика и узенького рва.
– Вот граница! – сказал Ноздрев. – Все, что ни ви-
дишь по эту сторону, все это мое, и даже по ту сторо-
ну, весь этот лес, который вон синеет, и все, что за ле-
сом, все мое.
– Да когда же этот лес сделался твоим? – спросил
зять. – Разве ты недавно купил его? Ведь он не был
твой.
– Да, я купил его недавно, – отвечал Ноздрев.
– Когда же ты успел его так скоро купить?
– Как же, я еще третьего дня купил, и дорого, черт

возьми, дал.
– Да ведь ты был в то время на ярмарке.
– Эх ты, Софрон! Разве нельзя быть в одно время
и на ярмарке и купить землю? Ну, я был на ярмарке,
а приказчик мой тут без меня и купил.
– Да, ну разве приказчик! – сказал зять, но и тут
усумнился и покачал головою.
Гости воротились тою же гадкою дорогою к дому.
Ноздрев повел их в свой кабинет, в котором, впро-
чем, не было заметно следов того, что бывает в ка-
бинетах, то есть книг или бумаги; висели только саб-
ли и два ружья – одно в триста, а другое в восемь-
сот рублей. Зять, осмотревши, покачал только голо-
вою. Потом были показаны турецкие кинжалы, на од-
ном из которых по ошибке было вырезано: «Мастер
Савелий Сибиряков». Вслед за тем показалась го-
стям шарманка. Ноздрев тут же провертел пред ни-
ми кое-что. Шарманка играла не без приятности, но
в средине ее, кажется, что-то случилось, ибо мазур-
ка оканчивалась песнею: «Мальбруг в поход поехал»,
а «Мальбруг в поход поехал» неожиданно завершал-
ся каким-то давно знакомым вальсом. Уже Ноздрев
давно перестал вертеть, но в шарманке была одна
дудка очень бойкая, никак не хотевшая угомониться,
и долго еще потом свистела она одна. Потом показа-
лись трубки – деревянные, глиняные, пенковые, обку-

ренные и необкуренные, обтянутые замшею и необ-
тянутые, чубук с янтарным мундштуком, недавно вы-
игранный, кисет, вышитый какою-то графинею, где-то
на почтовой станции влюбившеюся в него по уши, у
которой ручки, по словам его, были самой субдитель-
ной сюперфлю, 22 – слово, вероятно означавшее у него
высочайшую точку совершенства. Закусивши балы-
ком, они сели за стол близ пяти часов. Обед, как вид-
но, не составлял у Ноздрева главного в жизни; блюда
не играли большой роли: кое-что и пригорело, кое-что
и вовсе не сварилось. Видно, что повар руководство-
вался более каким-то вдохновеньем и клал первое,
что попадалось под руку: стоял ли возле него перец –
он сыпал перец, капуста ли попалась – совал капусту,
пичкал молоко, ветчину, горох – словом, катай-валяй,
было бы горячо, а вкус какой-нибудь, верно, выдет.
Зато Ноздрев налег на вина: еще не подавали супа,
он уже налил гостям по большому стакану портвей-
на и по другому госотерна, потому что в губернских
и уездных городах не бывает простого сотерна. По-
том Ноздрев велел принести бутылку мадеры, лучше
которой не пивал сам фельдмаршал. Мадера, точно,
даже горела во рту, ибо купцы, зная уже вкус помещи-
ков, любивших добрую мадеру, заправляли ее беспо-
22 Суперфлю – (от фр . superflu) – рохля, кисляй. Здесь употреблено
Ноздревым без всякого смысла.

щадно ромом, а иной раз вливали туда и царской вод-
ки, в надежде, что всё вынесут русские желудки. По-
том Ноздрев велел еще принесть какую-то особенную
бутылку, которая, по словам его, была и бургоньон и
шампаньон вместе. Он наливал очень усердно в оба
стакана, и направо и налево, и зятю и Чичикову; Чичи-
ков заметил, однако же, как-то вскользь, что самому
себе он не много прибавлял. Это заставило его быть
осторожным, и как только Ноздрев как-нибудь загова-
ривался или наливал зятю, он опрокидывал в ту же
минуту свой стакан в тарелку. В непродолжительном
времени была принесена на стол рябиновка, имев-
шая, по словам Ноздрева, совершенный вкус сливок,
но в которой, к изумлению, слышна была сивушища
во всей своей силе. Потом пили какой-то бальзам, но-
сивший такое имя, которое даже трудно было припом-
нить, да и сам хозяин в другой раз назвал его уже дру-
гим именем. Обед давно уже кончился, и вина были
перепробованы, но гости всё еще сидели за столом.
Чичиков никак не хотел заговорить с Ноздревым при
зяте насчет главного предмета. Все-таки зять был че-
ловек посторонний, а предмет требовал уединенного
и дружеского разговора. Впрочем, зять вряд ли мог
быть человеком опасным, потому что нагрузился, ка-
жется, вдоволь и, сидя на стуле, ежеминутно клевал-
ся носом. Заметив и сам, что находился не в надеж-

ном состоянии, он стал наконец отпрашиваться до-
мой, но таким ленивым и вялым голосом, как будто
бы, по русскому выражению, натаскивал клещами на
лошадь хомут.
– И ни-ни! не пущу! – сказал Ноздрев.
– Нет, не обижай меня, друг мой, право, поеду, –
говорил зять, – ты меня очень обидишь.
– Пустяки, пустяки! мы соорудим сию минуту бан-
чишку.
– Нет, сооружай, брат, сам, а я не могу, жена будет в
большой претензии, право, я должен ей рассказать о
ярмарке. Нужно, брат, право, нужно доставить ей удо-
вольствие. Нет, ты не держи меня!
– Ну ее, жену, к …! важное в самом деле дело ста-
нете делать вместе!
– Нет, брат! она такая почтенная и верная! Услуги
оказывает такие… поверишь, у меня слезы на глазах.
Нет, ты не держи меня; как честный человек, поеду. Я
тебя в этом уверяю по истинной совести.
– Пусть его едет, что в нем проку! – сказал тихо Чи-
чиков Ноздреву.
– А и вправду! – сказал Ноздрев. – Смерть не люб-
лю таких растепелей! 23 – и прибавил вслух: – Ну, черт
с тобою, поезжай бабиться с женою, фетюк! 24
23 Растепель (от «растеплить») – рохля, кислый. 24 qетюк – слово, обидное для мужчины, происходит от q – буквы,

– Нет, брат, ты не ругай меня фетюком, – отвечал
зять, – я ей жизнью обязан. Такая, право, добрая,
милая, такие ласки оказывает… до слез разбирает;
спросит, что видел на ярмарке, нужно всё рассказать,
такая, право, милая.
– Ну поезжай, ври ей чепуху! Вот картуз твой.
– Нет, брат, тебе совсем не следует о ней так отзы-
ваться; этим ты, можно сказать, меня самого обижа-
ешь, она такая милая.
– Ну, так и убирайся к ней скорее!
– Да, брат, поеду, извини, что не могу остаться. Ду-
шой рад бы был, но не могу.
Зять еще долго повторял свои извинения, не заме-
чая, что сам уже давно сидел в бричке, давно выехал
за ворота и перед ним давно были одни пустые поля.
Должно думать, что жена не много слышала подроб-
ностей о ярмарке.
– Такая дрянь! – говорил Ноздрев, стоя перед ок-
ном и глядя на уезжавший экипаж. – Вон как потащил-
ся! конек пристяжной недурен, я давно хотел подце-
пить его. Да ведь с ним нельзя никак сойтиться. Фе-
тюк, просто фетюк!
Засим вошли они в комнату. Порфирий подал све-
чи, и Чичиков заметил в руках хозяина неизвестно от-
куда взявшуюся колоду карт.
почитаемой некоторыми неприличною буквою. ( Прим. Н.В. Гоголя. )

– А что, брат, – говорил Ноздрев, прижавши бока ко-
лоды пальцами и несколько погнувши ее, так что трес-
нула и отскочила бумажка. – Ну, для препровождения
времени, держу триста рублей банку!
Но Чичиков прикинулся, как будто и не слышал, о
чем речь, и сказал, как бы вдруг припомнив:
– А! чтоб не позабыть: у меня к тебе просьба.
– Какая?
– Дай прежде слово, что исполнишь.
– Да какая просьба?
– Ну, да уж дай слово!
– Изволь.
– Честное слово?
– Честное слово.
– Вот какая просьба: у тебя есть, чай, много умер-
ших крестьян, которые еще не вычеркнуты из реви-
зии?
– Ну есть, а что?
– Переведи их на меня, на мое имя.
– А на что тебе?
– Ну да мне нужно.
– Да на что?
– Ну да уж нужно… уж это мое дело, – словом, нуж-
но.
– Ну уж, верно, что-нибудь затеял. Признайся, что?
– Да что ж затеял? из этакого пустяка и затеять ни-

чего нельзя.
– Да зачем же они тебе?
– Ох, какой любопытный! ему всякую дрянь хоте-
лось бы пощупать рукой, да еще и понюхать!
– Да к чему ж ты не хочешь сказать?
– Да что же тебе за прибыль знать? ну, просто так,
пришла фантазия.
– Так вот же: до тех пор, пока не скажешь, не сде-
лаю!
– Ну вот видишь, вот уж и нечестно с твоей стороны:
слово дал, да и на попятный двор.
– Ну, как ты себе хочешь, а не сделаю, пока не ска-
жешь, на что.
«Что бы такое сказать ему?» – подумал Чичиков и
после минутного размышления объявил, что мертвые
души нужны ему для приобретения весу в обществе,
что он поместьев больших не имеет, так до того вре-
мени хоть бы какие-нибудь душонки.
– Врешь, врешь! – сказал Ноздрев, не давши окон-
чить. – Врешь, брат!
Чичиков и сам заметил, что придумал не очень лов-
ко и предлог довольно слаб.
– Ну, так я ж тебе скажу прямее, – сказал он, попра-
вившись, – только, пожалуйста, не проговорись нико-
му. Я задумал жениться; но нужно тебе знать, что отец
и мать невесты преамбиционные люди. Такая, пра-

во, комиссия: не рад, что связался, хотят непремен-
но, чтоб у жениха было никак не меньше трехсот душ,
а так как у меня целых почти полутораста крестьян
недостает…
– Ну врешь! врешь! – закричал опять Ноздрев.
– Ну вот уж здесь, – сказал Чичиков, – ни вот на
столько не солгал, – и показал большим пальцем на
своем мизинце самую маленькую часть.
– Голову ставлю, что врешь!
– Однако ж это обидно! что же я такое в самом деле!
почему я непременно лгу?
– Ну да ведь я знаю тебя: ведь ты большой мошен-
ник, позволь мне это сказать тебе по дружбе! Ежели
бы я был твоим начальником, я бы тебя повесил на
первом дереве.
Чичиков оскорбился таким замечанием. Уже вся-
кое выражение, сколько-нибудь грубое или оскорб-
ляющее благопристойность, было ему неприятно. Он
даже не любил допускать с собой ни в каком случае
фамильярного обращения, разве только если особа
была слишком высокого звания. И потому теперь он
совершенно обиделся.
– Ей-богу, повесил бы, – повторил Ноздрев, – я тебе
говорю это откровенно, не с тем чтобы тебя обидеть,
а просто по-дружески говорю.
– Всему есть границы, – сказал Чичиков с чувством

достоинства. – Если хочешь пощеголять подобными
речами, так ступай в казармы, – и потом присовоку-
пил: – Не хочешь подарить, так продай.
– Продать! Да ведь я знаю тебя, ведь ты подлец,
ведь ты дорого не дашь за них?
– Эх, да ты ведь тоже хорош! смотри ты! что они у
тебя бриллиантовые, что ли?
– Ну, так и есть. Я уж тебя знал.
– Помилуй, брат, что ж у тебя за жидовское побуж-
дение! Ты бы должен просто отдать мне их.
– Ну, послушай, чтоб доказать тебе, что я вовсе не
какой-нибудь скалдырник, 25 я не возьму за них ничего.
Купи у меня жеребца, я тебе дам их в придачу.
– Помилуй, на что ж мне жеребец? – сказал Чичи-
ков, изумленный в самом деле таким предложением.
– Как на что? да ведь я за него заплатил десять ты-
сяч, а тебе отдаю за четыре.
– Да на что мне жеребец? завода я не держу.
– Да послушай, ты не понимаешь: ведь я с тебя
возьму теперь всего только три тысячи, а остальную
тысячу ты можешь заплатить мне после.
– Да не нужен мне жеребец, бог с ним!
– Ну, купи каурую кобылу.
– И кобылы не нужно.
– За кобылу и за серого коня, которого ты у меня
25 Скалдырник – скряга.

видел, возьму я с тебя только две тысячи.
– Да не нужны мне лошади.
– Ты их продашь, тебе на первой ярмарке дадут за
них втрое больше.
– Так лучше ж ты их сам продай, когда уверен, что
выиграешь втрое.
– Я знаю, что выиграю, да мне хочется, чтобы и ты
получил выгоду.
Чичиков поблагодарил за расположение и напря-
мик отказался и от серого коня, и от каурой кобылы.
– Ну так купи собак. Я тебе продам такую пару, про-
сто мороз по коже подирает! Брудастая, 26 с усами,
шерсть стоит вверх, как щетина. Бочковатость ребр
уму непостижимая, лапа вся в комке, земли не заде-
нет.
– Да зачем мне собаки? я не охотник.
– Да мне хочется, чтобы у тебя были собаки. Послу-
шай, если уж не хочешь собак, так купи у меня шар-
манку, чудная шарманка; самому, как честный чело-
век, обошлась в полторы тысячи: тебе отдаю за де-
вятьсот рублей.
– Да зачем же мне шарманка? Ведь я не немец, что-
бы, тащася с ней по дорогам, выпрашивать деньги.
– Да ведь это не такая шарманка, как носят немцы.
26 Брудастая – «собака с усами и торчащей шерстью». ( Из записной
книжки Н.В. Гоголя. )

Это орган; посмотри нарочно: вся из красного дерева.
Вот я тебе покажу ее еще! – Здесь Ноздрев, схватив-
ши за руку Чичикова, стал тащить его в другую комна-
ту, и как тот ни упирался ногами в пол и ни уверял, что
он знает уже, какая шарманка, но должен был услы-
шать еще раз, каким образом поехал в поход Маль-
бруг. – Когда ты не хочешь на деньги, так вот что, слу-
шай: я тебе дам шарманку и все, сколько ни есть у ме-
ня, мертвые души, а ты мне дай свою бричку и триста
рублей придачи.
– Ну вот еще, а я-то в чем поеду?
– Я тебе дам другую бричку. Вот пойдем в сарай,
я тебе покажу ее! Ты ее только перекрасишь, и будет
чудо бричка.
«Эк его неугомонный бес как обуял!» – подумал про
себя Чичиков и решился во что бы то ни стало отде-
латься от всяких бричек, шарманок и всех возможных
собак, несмотря на непостижимую уму бочковатость
ребр и комкость лап.
– Да ведь бричка, шарманка и мертвые души, всё
вместе!
– Не хочу, – сказал еще раз Чичиков.
– Отчего ж ты не хочешь?
– Оттого, что просто не хочу, да и полно.
– Экой ты, право, такой! с тобой, как я вижу, нельзя,
как водится между хорошими друзьями и товарища-

ми, такой, право!.. Сейчас видно, что двуличный че-
ловек!
– Да что же я, дурак, что ли? ты посуди сам: зачем
же приобретать вещь, решительно для меня ненуж-
ную?
– Ну уж, пожалуйста, не говори. Теперь я очень хо-
рошо тебя знаю. Такая, право, ракалия! Ну, послушай,
хочешь метнем банчик? Я поставлю всех умерших на
карту, шарманку тоже.
– Ну, решаться в банк значит подвергаться неиз-
вестности, – говорил Чичиков и между тем взглянул
искоса на бывшие в руках у него карты. Обе талии ему
показались очень похожими на искусственные, и са-
мый крап глядел весьма подозрительно.
– Отчего ж неизвестности? – сказал Ноздрев. – Ни-
какой неизвестности! будь только на твоей стороне
счастие, ты можешь выиграть чертову пропасть. Вон
она! экое счастье! – говорил он, начиная метать для
возбуждения задору. – Экое счастье! экое счастье!
вон: так и колотит! вот та проклятая девятка, на кото-
рой я всё просадил! Чувствовал, что продаст, да уже,
зажмурив глаза, думаю себе: «Черт тебя побери, про-
давай, проклятая!»
Когда Ноздрев это говорил, Порфирий принес бу-
тылку. Но Чичиков отказался решительно как играть,
так и пить.

– Отчего ж ты не хочешь играть? – сказал Ноздрев.
– Ну оттого, что не расположен. Да, признаться ска-
зать, я вовсе не охотник играть.
– Отчего ж не охотник?
Чичиков пожал плечами и прибавил:
– Потому что не охотник.
– Дрянь же ты!
– Что ж делать? так Бог создал.
– Фетюк просто! Я думал было прежде, что ты хоть
сколько-нибудь порядочный человек, а ты никакого не
понимаешь обращения. С тобой никак нельзя гово-
рить, как с человеком близким… никакого прямоду-
шия, ни искренности! совершенный Собакевич, такой
подлец!
– Да за что же ты бранишь меня? Виноват разве
я, что не играю? Продай мне душ одних, если уж ты
такой человек, что дрожишь из-за этого вздору.
– Черта лысого получишь! хотел было, даром хотел
отдать, но теперь вот не получишь же! Хоть три цар-
ства давай, не отдам. Такой шильник, 27 печник гадкий!
С этих пор с тобой никакого дела не хочу иметь. Пор-
фирий, ступай скажи конюху, чтобы не давал овса ло-
шадям его, пусть их едят одно сено.
Последнего заключения Чичиков никак не ожидал.
– Лучше б ты мне просто на глаза не показывался! –
27 Шильник – плут.

сказал Ноздрев.
Несмотря, однако ж, на такую размолвку, гость и хо-
зяин поужинали вместе, хотя на этот раз не стояло на
столе никаких вин с затейливыми именами. Торчала
одна только бутылка с каким-то кипрским, которое бы-
ло то, что называют кислятина во всех отношениях.
После ужина Ноздрев сказал Чичикову, отведя его в
боковую комнату, где была приготовлена для него по-
стель:
– Вот тебе постель! Не хочу и доброй ночи желать
тебе!
Чичиков остался по уходе Ноздрева в самом непри-
ятном расположении духа. Он внутренне досадовал
на себя, бранил себя за то, что к нему заехал и по-
терял даром время. Но еще более бранил себя за
то, что заговорил с ним о деле, поступил неосторож-
но, как ребенок, как дурак: ибо дело совсем не та-
кого роду, чтобы быть вверену Ноздреву… Ноздрев
человек-дрянь, Ноздрев может наврать, прибавить,
распустить черт знает что, выйдут еще какие-нибудь
сплетни – нехорошо, нехорошо. «Просто дурак я», –
говорил он сам себе. Ночь спал он очень дурно. Ка-
кие-то маленькие пребойкие насекомые кусали его
нестерпимо больно, так что он всей горстью скреб по
уязвленному месту, приговаривая: «А, чтоб вас черт
побрал вместе с Ноздревым!» Проснулся он ранним

утром. Первым делом его было, надевши халат и са-
поги, отправиться через двор в конюшню приказать
Селифану сей же час закладывать бричку. Возвраща-
ясь через двор, он встретился с Ноздревым, который
был также в халате, с трубкою в зубах.
Ноздрев приветствовал его по-дружески и спросил,
каково ему спалось.
– Так себе, – отвечал Чичиков весьма сухо.
– А я, брат, – говорил Ноздрев, – такая мерзость
лезла всю ночь, что гнусно рассказывать, и во рту по-
сле вчерашнего точно эскадрон переночевал. Пред-
ставь: снилось, что меня высекли, ей-ей! и, вообрази,
кто? Вот ни за что не угадаешь: штабс-ротмистр По-
целуев вместе с Кувшинниковым.
«Да, – подумал про себя Чичиков, – хорошо бы, ес-
ли б тебя отодрали наяву».
– Ей-богу! да пребольно! Проснулся: черт возьми,
в самом деле что-то почесывается, – верно, ведьмы
блохи. Ну, ты ступай теперь одевайся, я к тебе сейчас
приду. Нужно только ругнуть подлеца приказчика.
Чичиков ушел в комнату одеться и умыться. Когда
после того вышел он в столовую, там уже стоял на
столе чайный прибор с бутылкою рома. В комнате бы-
ли следы вчерашнего обеда и ужина; кажется, поло-
вая щетка не притрогивалась вовсе. На полу валя-
лись хлебные крохи, а табачная зола видна даже бы-

ла на скатерти. Сам хозяин, не замедливший скоро
войти, ничего не имел у себя под халатом, кроме от-
крытой груди, на которой росла какая-то борода. Дер-
жа в руке чубук и прихлебывая из чашки, он был очень
хорош для живописца, не любящего страх господ при-
лизанных и завитых, подобно цирюльным вывескам,
или выстриженных под гребенку.
– Ну, так как же думаешь? – сказал Ноздрев, немно-
го помолчавши. – Не хочешь играть на души?
– Я уже сказал тебе, брат, что не играю; купить –
изволь, куплю.
– Продать я не хочу, это будет не по-приятельски. Я
не стану снимать плевы с черт знает чего. В банчик –
другое дело. Прокинем хоть талию! 28
– Я уж сказал, что нет.
– А меняться не хочешь?
– Не хочу.
– Ну, послушай, сыграем в шашки, выиграешь –
твои все. Ведь у меня много таких, которых нужно вы-
черкнуть из ревизии. Эй, Порфирий, принеси-ка сюда
шашечницу.
– Напрасен труд, я не буду играть.
– Да ведь это не в банк; тут никакого не может быть
счастья или фальши: все ведь от искусства; я даже
тебя предваряю, что я совсем не умею играть, разве
28 Талия – карточная игра.

что-нибудь мне дашь вперед.
«Сем-ка я, – подумал про себя Чичиков, – сыграю с
ним в шашки! В шашки игрывал я недурно, а на штуки
ему здесь трудно подняться».
– Изволь, так и быть, в шашки сыграю.
– Души идут в ста рублях!
– Зачем же? довольно, если пойдут в пятидесяти.
– Нет, что ж за куш пятьдесят? Лучше ж в эту сумму
я включу тебе какого-нибудь щенка средней руки или
золотую печатку к часам.
– Ну, изволь! – сказал Чичиков.
– Сколько же ты мне дашь вперед? – сказал Нозд-
рев.
– Это с какой стати? Конечно, ничего.
– По крайней мере, пусть будут мои два хода.
– Не хочу, я сам плохо играю.
– Знаем мы вас, как вы плохо играете! – сказал
Ноздрев, выступая шашкой.
– Давненько не брал я в руки шашек! – говорил Чи-
чиков, подвигая тоже шашку.
– Знаем мы вас, как вы плохо играете! – сказал
Ноздрев, выступая шашкой.
– Давненько не брал я в руки шашек! – говорил Чи-
чиков, подвигая шашку.
– Знаем мы вас, как вы плохо играете! – сказал
Ноздрев, подвигая шашку, да в то же самое время по-

двинул обшлагом рукава и другую шашку.
– Давненько не брал я в руки!.. Э, э! это, брат, что?
отсади-ка ее назад! – говорил Чичиков.
– Кого?
– Да шашку-то, – сказал Чичиков и в то же время
увидел почти перед самым носом своим и другую, ко-
торая, как казалось, пробиралась в дамки; откуда она
взялась, это один только Бог знал. – Нет, – сказал Чи-
чиков, вставши из-за стола, – с тобой нет никакой воз-
можности играть! Этак не ходят, по три шашки вдруг.
– Отчего ж по три? Это по ошибке. Одна подвину-
лась нечаянно, я ее отодвину, изволь.
– А другая-то откуда взялась?
– Какая другая?
– А вот эта, что пробирается в дамки?
– Вот тебе на, будто не помнишь!
– Нет, брат, я все ходы считал и всё помню; ты ее
только теперь пристроил. Ей место вон где!
– Как, где место? – сказал Ноздрев, покрасневши. –
Да ты, брат, как я вижу, сочинитель!
– Нет, брат, это, кажется, ты сочинитель, да только
неудачно.
– За кого ж ты меня почитаешь? – говорил Нозд-
рев. – Стану я разве плутовать?
– Я тебя ни за кого не почитаю, но только играть с
этих пор никогда не буду.

– Нет, ты не можешь отказаться, – говорил Ноздрев,
горячась, – игра начата!
– Я имею право отказаться, потому что ты не так
играешь, как прилично честному человеку.
– Нет, врешь, ты этого не можешь сказать!
– Нет, брат, сам ты врешь!
– Я не плутовал, а ты отказаться не можешь, ты
должен кончить партию!
– Этого ты меня не заставишь сделать, – сказал Чи-
чиков хладнокровно и, подошедши к доске, смешал
шашки.
Ноздрев вспыхнул и подошел к Чичикову так близ-
ко, что тот отступил шага два назад.
– Я тебя заставлю играть! Это ничего, что ты сме-
шал шашки, я помню все ходы. Мы их поставим опять
так, как были.
– Нет, брат, дело кончено, я с тобою не стану играть.
– Так ты не хочешь играть?
– Ты сам видишь, что с тобою нет возможности иг-
рать.
– Нет, скажи напрямик, ты не хочешь играть? – го-
ворил Ноздрев, подступая все ближе.
– Не хочу! – сказал Чичиков и поднес, однако ж, обе
руки на всякий случай поближе к лицу, ибо дело ста-
новилось в самом деле жарко.
Эта предосторожность была весьма у места, пото-

му что Ноздрев размахнулся рукой… и очень бы мог-
ло статься, что одна из приятных и полных щек наше-
го героя покрылась бы несмываемым бесчестием; но,
счастливо отведши удар, он схватил Ноздрева за обе
задорные его руки и держал его крепко.
– Порфирий, Павлушка! – кричал Ноздрев в бешен-
стве, порываясь вырваться.
Услыша эти слова, Чичиков, чтобы не сделать дво-
ровых людей свидетелями соблазнительной сцены и
вместе с тем чувствуя, что держать Ноздрева было
бесполезно, выпустил его руки. В это самое время во-
шел Порфирий и с ним Павлушка, парень дюжий, с
которым иметь дело было совсем невыгодно.
– Так ты не хочешь оканчивать партии? – говорил
Ноздрев. – Отвечай мне напрямик!
– Партии нет возможности оканчивать, – говорил
Чичиков и заглянул в окно. Он увидел свою бричку, ко-
торая стояла совсем готовая, а Селифан ожидал, ка-
залось, мановения, чтобы подкатить под крыльцо, но
из комнаты не было никакой возможности выбраться:
в дверях стояли два дюжих крепостных дурака.
– Так ты не хочешь доканчивать партии? – повторил
Ноздрев с лицом, горевшим, как в огне.
– Если бы ты играл, как прилично честному челове-
ку. Но теперь не могу.
– А! так ты не можешь, подлец! когда увидел, что не

твоя берет, так и не можешь! Бейте его! – кричал он
исступленно, обратившись к Порфирию и Павлушке,
а сам схватил в руку черешневый чубук. Чичиков стал
бледен как полотно. Он хотел что-то сказать, но чув-
ствовал, что губы его шевелились без звука.
– Бейте его! – кричал Ноздрев, порываясь вперед
с черешневым чубуком, весь в жару, в поту, как будто
подступал под неприступную крепость. – Бейте его! –
кричал он таким же голосом, как во время великого
приступа кричит своему взводу: «Ребята, вперед!» –
какой-нибудь отчаянный поручик, которого взбалмош-
ная храбрость уже приобрела такую известность, что
дается нарочный приказ держать его за руки во вре-
мя горячих дел. Но поручик уже почувствовал бран-
ный задор, все пошло кругом в голове его; перед ним
носится Суворов, он лезет на великое дело. «Ребята,
вперед!» – кричит он, порываясь, не помышляя, что
вредит уже обдуманному плану общего приступа, что
миллионы ружейных дул выставились в амбразуры
неприступных, уходящих за облака крепостных стен,
что взлетит, как пух, на воздух его бессильный взвод и
что уже свищет роковая пуля, готовясь захлопнуть его
крикливую глотку. Но если Ноздрев выразил собою
подступившего под крепость отчаянного, потерявше-
гося поручика, то крепость, на которую он шел, никак
не была похожа на неприступную. Напротив, крепость

чувствовала такой страх, что душа ее спряталась в
самые пятки. Уже стул, которым он вздумал было за-
щищаться, был вырван крепостными людьми из рук
его, уже, зажмурив глаза, ни жив ни мертв, он готовил-
ся отведать черкесского чубука своего хозяина, и бог
знает чего бы ни случилось с ним; но судьбам угод-
но было спасти бока, плеча и все благовоспитанные
части нашего героя. Неожиданным образом звякнули
вдруг, как с облаков, задребезжавшие звуки колоколь-
чика, раздался ясно стук колес подлетевшей к крыль-
цу телеги, и отозвались даже в самой комнате тяже-
лый храп и тяжкая одышка разгоряченных коней оста-
новившейся тройки. Все невольно глянули в окно: кто-
то, с усами, в полувоенном сюртуке, вылезал из те-
леги. Осведомившись в передней, вошел он в ту са-
мую минуту, когда Чичиков не успел еще опомниться
от своего страха и был в самом жалком положении, в
каком когда-либо находился смертный.
– Позвольте узнать, кто здесь господин Ноздрев? –
сказал незнакомец, посмотревши в некотором недо-
умении на Ноздрева, который стоял с чубуком в руке,
и на Чичикова, который едва начинал оправляться от
своего невыгодного положения.
– Позвольте прежде узнать, с кем имею честь гово-
рить? – сказал Ноздрев, подходя к нему ближе.
– Капитан-исправник.

– А что вам угодно?
– Я приехал вам объявить сообщенное мне изве-
щение, что вы находитесь под судом до времени окон-
чания решения по вашему делу.
– Что за вздор, по какому делу? – сказал Ноздрев.
– Вы были замешаны в историю, по случаю нане-
сения помещику Максимову личной обиды розгами в
пьяном виде.
– Вы врете! я и в глаза не видал помещика Макси-
мова!
– Милостивый государь! позвольте вам доложить,
что я офицер. Вы можете это сказать вашему слуге,
а не мне.
Здесь Чичиков, не дожидаясь, что будет отвечать
на это Ноздрев, скорее за шапку да по-за спиною
капитана-исправника выскользнул на крыльцо, сел в
бричку и велел Селифану погонять лошадей во весь
дух.

Глава пятая

Герой наш трухнул, однако ж, порядком. Хотя брич-
ка мчалась во всю пропалую и деревня Ноздрева дав-
но унеслась из вида, закрывшись полями, отлогостя-
ми и пригорками, но он все еще поглядывал назад со
страхом, как бы ожидая, что вот-вот налетит погоня.
Дыхание его переводилось с трудом, и когда он по-
пробовал приложить руку к сердцу, то почувствовал,
что оно билось, как перепелка в клетке. «Эк какую ба-
ню задал! смотри ты какой!» Тут много было посулено
Ноздреву всяких нелегких и сильных желаний; попа-
лись даже и нехорошие слова. Что ж делать? Русский
человек, да еще и в сердцах. К тому ж дело было со-
всем нешуточное. «Что ни говори, – сказал он сам се-
бе, – а не подоспей капитан-исправник, мне бы, может
быть, не далось бы более и на свет божий взглянуть!
Пропал бы, как волдырь на воде, без всякого следа,
не оставивши потомков, не доставив будущим детям
ни состояния, ни честного имени!» Герой наш очень
заботился о своих потомках.
«Экой скверный барин! – думал про себя Сели-
фан. – Я еще не видал такого барина. То есть плюнуть
бы ему за это! Ты лучше человеку не дай есть, а ко-
ня ты должен накормить, потому что конь любит овес.

Это его продовольство: что, примером, нам кошт, то
для него овес, он его продовольство».
Кони тоже, казалось, думали невыгодно об Ноздре-
ве: не только гнедой и Заседатель, но и сам чубарый
был не в духе. Хотя ему на часть и доставался всегда
овес похуже и Селифан не иначе всыпал ему в коры-
то, как сказавши прежде: «Эх ты, подлец!» – но, одна-
ко ж, это все-таки был овес, а не простое сено, он же-
вал его с удовольствием и часто засовывал длинную
морду свою в корытца к товарищам поотведать, какое
у них было продовольствие, особливо когда Селифа-
на не было в конюшне, но теперь одно сено… нехо-
рошо; все были недовольны.
Но скоро все недовольные были прерваны среди
излияний своих внезапным и совсем неожиданным
образом. Все, не исключая и самого кучера, опомни-
лись и очнулись только тогда, когда на них наскака-
ла коляска с шестериком коней и почти над головами
их раздалися крик сидевших в коляске дам, брань и
угрозы чужого кучера: «Ах ты мошенник эдакой; ведь
я тебе кричал в голос: сворачивай, ворона, напра-
во! Пьян ты, что ли?» Селифан почувствовал свою
оплошность, но так как русский человек не любит со-
знаться перед другим, что он виноват, то тут же вы-
молвил он, приосанясь: «А ты что так расскакался?
глаза-то свои в кабаке заложил, что ли?» Вслед за сим

он принялся отсаживать назад бричку, чтобы высво-
бодиться таким образом из чужой упряжи, но не тут-
то было, все перепуталось. Чубарый с любопытством
обнюхивал новых своих приятелей, которые очути-
лись по обеим сторонам его. Между тем сидевшие в
коляске дамы глядели на все это с выражением стра-
ха в лицах. Одна была старуха, другая молоденькая,
шестнадцатилетняя, с золотистыми волосами, весь-
ма ловко и мило приглаженными на небольшой го-
ловке. Хорошенький овал лица ее круглился, как све-
женькое яичко, и, подобно ему, белел какою-то про-
зрачною белизною, когда свежее, только что снесен-
ное, оно держится против света в смуглых руках испы-
тующей его ключницы и пропускает сквозь себя лучи
сияющего солнца; ее тоненькие ушки также сквозили,
рдея проникавшим их теплым светом. При этом испуг
в открытых, остановившихся устах, на глазах слезы –
все это в ней было так мило, что герой наш глядел
на нее несколько минут, не обращая никакого внима-
ния на происшедшую кутерьму между лошадьми и ку-
черами. «Отсаживай, что ли, нижегородская ворона!»
– кричал чужой кучер. Селифан потянул поводья на-
зад, чужой кучер сделал то же, лошади несколько по-
пятились назад и потом опять сшиблись, переступив-
ши постромки. При этом обстоятельстве чубарому ко-
ню так понравилось новое знакомство, что он никак не

хотел выходить из колеи, в которую попал непредви-
денными судьбами, и, положивши свою морду на шею
своего нового приятеля, казалось, что-то нашептывал
ему в самое ухо, вероятно, чепуху страшную, потому
что приезжий беспрестанно встряхивал ушами.
На такую сумятицу успели, однако ж, собраться му-
жики из деревни, которая была, к счастию, неподале-
ку. Так как подобное зрелище для мужика сущая бла-
годать, все равно что для немца газеты или клуб, то
скоро около экипажа накопилась их бездна, и в де-
ревне остались только старые бабы да малые ребята.
Постромки отвязали; несколько тычков чубарому ко-
ню в морду заставили его попятиться; словом, их раз-
рознили и развели. Но досада ли, которую почувство-
вали приезжие кони за то, что разлучили их с прияте-
лями, или просто дурь, только, сколько ни хлыстал их
кучер, они не двигались и стояли как вкопанные. Уча-
стие мужиков возросло до невероятной степени. Каж-
дый наперерыв совался с советом: «Ступай, Андрюш-
ка, проведи-ка ты пристяжного, что с правой стороны,
а дядя Митяй пусть сядет верхом на коренного! Са-
дись, дядя Митяй!» Сухощавый и длинный дядя Ми-
тяй с рыжей бородой взобрался на коренного коня и
сделался похожим на деревенскую колокольню, или,
лучше, на крючок, которым достают воду в колодцах.
Кучер ударил по лошадям, но не тут-то было, ниче-

го не пособил дядя Митяй. «Стой, стой! – кричали му-
жики. – Садись-ка ты, дядя Митяй, на пристяжную, а
на коренную пусть сядет дядя Миняй!» Дядя Миняй,
широкоплечий мужик с черною, как уголь, бородою и
брюхом, похожим на тот исполинский самовар, в ко-
тором варится сбитень для всего прозябнувшего рын-
ка, с охотою сел на коренного, который чуть не при-
гнулся под ним до земли. «Теперь дело пойдет! – кри-
чали мужики. – Накаливай, накаливай его! пришпан-
дорь кнутом вон того, того, солового, что он корячит-
ся, как корамора!» 29 Но, увидевши, что дело не шло
и не помогло никакое накаливанье, дядя Митяй и дя-
дя Миняй сели оба на коренного, а на пристяжного
посадили Андрюшку. Наконец кучер, потерявши тер-
пение, прогнал и дядю Митяя и дядю Миняя, и хоро-
шо сделал, потому что от лошадей пошел такой пар,
как будто бы они отхватали не переводя духа стан-
цию. Он дал им минуту отдохнуть, после чего они по-
шли сами собою. Во все продолжение этой продел-
ки Чичиков глядел очень внимательно на молодень-
кую незнакомку. Он пытался несколько раз с нею за-
говорить, но как-то не пришлось так. А между тем да-
29 Корамора – большой, длинный, вялый комар; иногда залетает в ком-
нату и торчит где-нибудь одиночкой на стене. К нему спокойно можно
подойти и ухватить его за ногу, в ответ на что он только топырится или
корячится, как говорит народ.( Прим. Н.В. Гоголя. )

мы уехали, хорошенькая головка с тоненькими черта-
ми лица и тоненьким станом скрылась, как что-то по-
хожее на виденье, и опять осталась дорога, бричка,
тройка знакомых читателю лошадей, Селифан, Чичи-
ков, гладь и пустота окрестных полей. Везде, где бы
ни было в жизни, среди ли черствых, шероховато-бед-
ных и неопрятно-плеснеющих низменных рядов ее
или среди однообразно-хладных и скучно-опрятных
сословий высших, везде хоть раз встретится на пути
человеку явленье, не похожее на все то, что случа-
лось ему видеть дотоле, которое хоть раз пробудит в
нем чувство, не похожее на те, которые суждено ему
чувствовать всю жизнь. Везде поперек каким бы ни
было печалям, из которых плетется жизнь наша, ве-
село промчится блистающая радость, как иногда бле-
стящий экипаж с золотой упряжью, картинными коня-
ми и сверкающим блеском стекол вдруг неожиданно
пронесется мимо какой-нибудь заглохнувшей бедной
деревушки, не видавшей ничего, кроме сельской те-
леги, и долго мужики стоят, зевая, с открытыми ртами,
не надевая шапок, хотя давно уже унесся и пропал
из виду дивный экипаж. Так и блондинка тоже вдруг
совершенно неожиданным образом показалась в на-
шей повести и так же скрылась. Попадись на ту пору
вместо Чичикова какой-нибудь двадцатилетний юно-
ша, гусар ли он, студент ли он или просто только что

начавший жизненное поприще, – и боже! чего бы не
проснулось, не зашевелилось, не заговорило в нем!
Долго бы стоял он бесчувственно на одном месте,
вперивши бессмысленно очи в даль, позабыв и доро-
гу, и все ожидающие впереди выговоры, и распеканья
за промедление, позабыв и себя, и службу, и мир, и
все, что ни есть в мире.
Но герой наш уже был средних лет и осмотритель-
но-охлажденного характера. Он тоже задумался и ду-
мал, но положительнее, не так безотчетны и даже от-
части очень основательны были его мысли. «Славная
бабешка! – сказал он, открывши табакерку и понюхав-
ши табаку. – Но ведь что, главное, в ней хорошо? Хо-
рошо то, что она сейчас только, как видно, выпущена
из какого-нибудь пансиона или института, что в ней,
как говорится, нет еще ничего бабьего, то есть именно
того, что у них есть самого неприятного. Она теперь
как дитя, все в ней просто, она скажет, что ей вздума-
ется, засмеется, где захочет засмеяться. Из нее все
можно сделать, она может быть чудо, а может выйти
и дрянь, и выдет дрянь! Вот пусть-ка только за нее
примутся теперь маменьки и тетушки. В один год так
ее наполнят всяким бабьем, что сам родной отец не
узнает. Откуда возьмется и надутость и чопорность,
станет ворочаться по вытверженным наставлениям,
станет ломать голову и придумывать, с кем и как, и

сколько нужно говорить, как на кого смотреть, всякую
минуту будет бояться, чтобы не сказать больше, чем
нужно, запутается наконец сама, и кончится тем, что
станет наконец врать всю жизнь, и выдет просто черт
знает что!» Здесь он несколько времени помолчал и
потом прибавил: «А любопытно бы знать, чьих она?
что, как ее отец? богатый ли помещик почтенного нра-
ва или просто благомыслящий человек с капиталом,
приобретенным на службе? Ведь если, положим, этой
девушке да придать тысячонок двести приданого, из
нее бы мог выйти очень, очень лакомый кусочек. Это
бы могло составить, так сказать, счастье порядочно-
го человека». Двести тысячонок так привлекательно
стали рисоваться в голове его, что он внутренно на-
чал досадовать на самого себя, зачем в продолжение
хлопотни около экипажей не разведал от форейтора
или кучера, кто такие были проезжающие. Скоро, од-
нако ж, показавшаяся деревня Собакевича рассеяла
его мысли и заставила их обратиться к своему посто-
янному предмету.
Деревня показалась ему довольно велика; два ле-
са, березовый и сосновый, как два крыла, одно тем-
нее, другое светлее, были у ней справа и слева; по-
среди виднелся деревянный дом с мезонином, крас-
ной крышей и темно-серыми или, лучше, дикими сте-
нами, – дом вроде тех, как у нас строят для военных

поселений и немецких колонистов. Было заметно, что
при постройке его зодчий беспрестанно боролся со
вкусом хозяина. Зодчий был педант и хотел симмет-
рии, хозяин – удобства и, как видно, вследствие то-
го заколотил на одной стороне все отвечающие окна
и провертел на место их одно маленькое, вероятно
понадобившееся для темного чулана. Фронтон тоже
никак не пришелся посреди дома, как ни бился ар-
хитектор, потому что хозяин приказал одну колонну
сбоку выкинуть, и оттого очутилось не четыре колон-
ны, как было назначено, а только три. Двор окружен
был крепкою и непомерно толстою деревянною ре-
шеткой. Помещик, казалось, хлопотал много о проч-
ности. На конюшни, сараи и кухни были употреблены
полновесные и толстые бревна, определенные на ве-
ковое стояние. Деревенские избы мужиков тож сруб-
лены были на диво: не было кирчёных 30 стен, резных
узоров и прочих затей, но все было пригнано плот-
но и как следует. Даже колодец был обделан в такой
крепкий дуб, какой идет только на мельницы да на ко-
рабли. Словом, все, на что ни глядел он, было упо-
ристо, без пошатки, в каком-то крепком и неуклюжем
порядке. Подъезжая к крыльцу, заметил он выглянув-
шие из окна почти в одно время два лица: женское, в
30 Кирчёная изба – «вытесанная, когда бревна стесаны в гладкую сте-
ну». ( Из записной книжки Н.В. Гоголя. )

чепце, узкое, длинное, как огурец, и мужское, круглое,
широкое, как молдаванские тыквы, называемые гор-
лянками, из которых делают на Руси балалайки, двух-
струнные легкие балалайки, красу и потеху ухватли-
вого двадцатилетнего парня, мигача и щеголя, и под-
мигивающего и посвистывающего на белогрудых и бе-
лошейных девиц, собравшихся послушать его тихо-
струйного треньканья. Выглянувши, оба лица в ту же
минуту спрятались. На крыльцо вышел лакей в серой
куртке с голубым стоячим воротником и ввел Чичико-
ва в сени, куда вышел уже сам хозяин. Увидев гостя,
он сказал отрывисто: «Прошу!» – и повел его во внут-
ренние жилья.
Когда Чичиков взглянул искоса на Собакевича, он
ему на этот раз показался весьма похожим на средней
величины медведя. Для довершения сходства фрак
на нем был совершенно медвежьего цвета, рукава
длинны, панталоны длинны, ступнями ступал он и
вкривь и вкось и наступал беспрестанно на чужие но-
ги. Цвет лица имел каленый, горячий, какой бывает
на медном пятаке. Известно, что есть много на свете
таких лиц, над отделкою которых натура недолго муд-
рила, не употребляла никаких мелких инструментов,
как-то: напильников, буравчиков и прочего, но просто
рубила со своего плеча: хватила топором раз – вышел
нос, хватила в другой – вышли губы, большим свер-

лом ковырнула глаза и, не обскобливши, пустила на
свет, сказавши: «Живет!» Такой же самый крепкий и
на диво стаченный образ был у Собакевича: держал
он его более вниз, чем вверх, шеей не ворочал во-
все и в силу такого неповорота редко глядел на того,
с которым говорил, но всегда или на угол печки, или
на дверь. Чичиков еще раз взглянул на него искоса,
когда проходили они столовую: медведь! совершен-
ный медведь! Нужно же такое странное сближение:
его даже звали Михайлом Семеновичем. Зная при-
вычку его наступать на ноги, он очень осторожно пе-
редвигал своими и давал ему дорогу вперед. Хозяин,
казалось, сам чувствовал за собою этот грех и тот же
час спросил: «Не побеспокоил ли я вас?» Но Чичиков
поблагодарил, сказав, что еще не произошло никако-
го беспокойства.
Вошед в гостиную, Собакевич показал на кресла,
сказавши опять: «Прошу!» Садясь, Чичиков взглянул
на стены и на висевшие на них картины. На картинах
всё были молодцы, всё греческие полководцы, грави-
рованные во весь рост: Маврокордато в красных пан-
талонах и мундире, с очками на носу, Миаули, Кана-
ри. 31 Все эти герои были с такими толстыми ляжками
31 Маврокордато, Миаули, Канари – греческие полководцы в период
национальной войны за освобождение Греции от турецкого ига (1821–
1828).

и неслыханными усами, что дрожь проходила по телу.
Между крепкими греками, неизвестно каким образом
и для чего, поместился Багратион, тощий, худенький,
с маленькими знаменами и пушками внизу и в самых
узеньких рамках. Потом опять следовала героиня гре-
ческая Бобелина, 32 которой одна нога казалась боль-
ше всего туловища тех щеголей, которые наполняют
нынешние гостиные. Хозяин, будучи сам человек здо-
ровый и крепкий, казалось, хотел, чтобы и комнату его
украшали тоже люди крепкие и здоровые. Возле Бо-
белины, у самого окна, висела клетка, из которой гля-
дел дрозд темного цвета с белыми крапинками, очень
похожий тоже на Собакевича. Гость и хозяин не успе-
ли помолчать двух минут, как дверь в гостиной отвори-
лась и вошла хозяйка, дама весьма высокая, в чепце
с лентами, перекрашенными домашнею краскою. Во-
шла она степенно, держа голову прямо, как пальма.
– Это моя Феодулия Ивановна! – сказал Собакевич.
Чичиков подошел к ручке Феодулии Ивановны, ко-
торую она почти впихнула ему в губы, причем он имел
случай заметить, что руки были вымыты огуречным
рассолом.
– Душенька, рекомендую тебе, – продолжал Соба-
кевич, – Павел Иванович Чичиков! У губернатора и
почтмейстера имел честь познакомиться.
32 Бобелина – греческая партизанка, героиня той же войны.

Феодулия Ивановна попросила садиться, сказавши
тоже: «Прошу!» – и сделав движение головою, подоб-
но актрисам, представляющим королев. Затем она
уселась на диване, накрылась своим мериносовым
платком и уже не двигнула более ни глазом, ни бро-
вью.
Чичиков опять поднял глаза вверх и опять увидел
Канари с толстыми ляжками и нескончаемыми усами,
Бобелину и дрозда в клетке.
Почти в течение целых пяти минут все хранили мол-
чание; раздавался только стук, производимый носом
дрозда о дерево деревянной клетки, на дне которой
удил он хлебные зернышки. Чичиков еще раз окинул
комнату, и все, что в ней ни было, – все было проч-
но, неуклюже в высочайшей степени и имело какое-то
странное сходство с самим хозяином дома; в углу го-
стиной стояло пузатое ореховое бюро на пренелепых
четырех ногах, совершенный медведь. Стол, кресла,
стулья – все было самого тяжелого и беспокойного
свойства, – словом, каждый предмет, каждый стул, ка-
залось, говорил: «И я тоже Собакевич!» или: «И я то-
же очень похож на Собакевича!»
– Мы об вас вспоминали у председателя палаты, у
Ивана Григорьевича, – сказал наконец Чичиков, видя,
что никто не располагается начинать разговора, – в
прошедший четверг. Очень приятно провели там вре-

мя.
– Да, я не был тогда у председателя, – отвечал Со-
бакевич.
– А прекрасный человек!
– Кто такой? – сказал Собакевич, глядя на угол пе-
чи.
– Председатель.
– Ну, может быть, это вам так показалось: он только
что масон, а такой дурак, какого свет не производил.
Чичиков немного озадачился таким отчасти резким
определением, но потом, поправившись, продолжал:
– Конечно, всякий человек не без слабостей, но за-
то губернатор какой превосходный человек!
– Губернатор превосходный человек?
– Да, не правда ли?
– Первый разбойник в мире!
– Как, губернатор разбойник? – сказал Чичиков и
совершенно не мог понять, как губернатор мог по-
пасть в разбойники. – Признаюсь, этого я бы никак
не подумал, – продолжал он. – Но позвольте, одна-
ко же, заметить: поступки его совершенно не такие,
напротив, скорее даже мягкости в нем много. – Тут
он привел в доказательство даже кошельки, вышитые
его собственными руками, и отозвался с похвалою об
ласковом выражении лица его.
– И лицо разбойничье! – сказал Собакевич. – Дайте

ему только нож да выпустите его на большую дорогу
– зарежет, за копейку зарежет! Он да еще вице-губер-
натор – это Гога и Магога! 33
«Нет, он с ними не в ладах, – подумал про себя Чи-
чиков. – А вот заговорю я с ним о полицеймейстере:
он, кажется, друг его».
– Впрочем, что до меня, – сказал он, – мне, призна-
юсь, более всех нравится полицеймейстер. Какой-то
этакой характер прямой, открытый; в лице видно что-
то простосердечное.
– Мошенник! – сказал Собакевич очень хладно-
кровно, – продаст, обманет, еще и пообедает с вами!
Я их знаю всех: это всё мошенники, весь город там та-
кой: мошенник на мошеннике сидит и мошенником по-
гоняет. Все христопродавцы. Один там только и есть
порядочный человек: прокурор; да и тот, если сказать
правду, свинья.
После таких похвальных, хотя несколько кратких
биографий Чичиков увидел, что о других чиновниках
нечего упоминать, и вспомнил, что Собакевич не лю-
бил ни о ком хорошо отзываться.
– Что ж, душенька, пойдем обедать, – сказала Со-
бакевичу его супруга.
– Прошу! – сказал Собакевич.
33 Гога и Магога – князь Гог, предводитель разбойничьего народа Ма-
гог ( библ .).

Засим, подошедши к столу, где была закуска, гость
и хозяин выпили как следует по рюмке водки, закуси-
ли, как закусывает вся пространная Россия по горо-
дам и деревням, то есть всякими соленостями и ины-
ми возбуждающими благодатями, и потекли все в сто-
ловую; впереди их, как плавный гусь, понеслась хо-
зяйка. Небольшой стол был накрыт на четыре прибо-
ра. На четвертое место явилась очень скоро, трудно
сказать утвердительно, кто такая, дама или девица,
родственница, домоводка или просто проживающая в
доме: что-то без чепца, около тридцати лет, в пестром
платке. Есть лица, которые существуют на свете не
как предмет, а как посторонние крапинки или пятныш-
ки на предмете. Сидят они на том же месте, одинако-
во держат голову, их почти готов принять за мебель и
думаешь, что отроду еще не выходило слово из таких
уст; а где-нибудь в девичьей или в кладовой окажется
просто: ого-го!
– Щи, моя душа, сегодня очень хороши! – сказал
Собакевич, хлебнувши щей и отваливши себе с блю-
да огромный кусок няни, известного блюда, которое
подается к щам и состоит из бараньего желудка, начи-
ненного гречневой кашей, мозгом и ножками. – Эда-
кой няни, – продолжал он, обратившись к Чичикову, –
вы не будете есть в городе, там вам черт знает что
подадут!

– У губернатора, однако ж, недурен стол, – сказал
Чичиков.
– Да знаете ли, из чего это все готовится? вы есть
не станете, когда узнаете.
– Не знаю, как приготовляется, об этом я не могу су-
дить, но свиные котлеты и разварная рыба были пре-
восходны.
– Это вам так показалось. Ведь я знаю, что они на
рынке покупают. Купит вон тот каналья повар, что вы-
учился у француза, кота, обдерет его, да и подает на
стол вместо зайца.
– Фу! какую ты неприятность говоришь, – сказала
супруга Собакевича.
– А что ж, душенька, так у них делается, я не вино-
ват, так у них у всех делается. Все что ни есть ненуж-
ного, что Акулька у нас бросает, с позволения сказать,
в помойную лохань, они его в суп! да в суп! туда его!
– Ты за столом всегда эдакое расскажешь! – возра-
зила опять супруга Собакевича.
– Что ж, душа моя, – сказал Собакевич, – если б я
сам это делал, но я тебе прямо в глаза скажу, что я
гадостей не стану есть. Мне лягушку хоть сахаром об-
лепи, не возьму ее в рот, и устрицы тоже не возьму: я
знаю, на что устрица похожа. Возьмите барана, – про-
должал он, обращаясь к Чичикову, – это бараний бок
с кашей! Это не те фрикасе, что делаются на барских

кухнях из баранины, какая суток по четыре на рынке
валяется! Это все выдумали доктора немцы да фран-
цузы, я бы их перевешал за это! Выдумали диету, ле-
чить голодом! Что у них немецкая жидкостная натура,
так они воображают, что и с русским желудком сладят!
Нет, это всё не то, это всё выдумки, это всё… – Здесь
Собакевич даже сердито покачал головою. – Толку-
ют: просвещенье, просвещенье, а это просвещенье –
фук! Сказал бы и другое слово, да вот только что за
столом неприлично. У меня не так. У меня когда сви-
нина – всю свинью давай на стол, баранина – всего
барана тащи, гусь – всего гуся! Лучше я съем двух
блюд, да съем в меру, как душа требует. – Собакевич
подтвердил это делом: он опрокинул половину бара-
ньего бока к себе на тарелку, съел все, обгрыз, обсо-
сал до последней косточки.
«Да, – подумал Чичиков, – у этого губа не дура».
– У меня не так, – говорил Собакевич, вытирая сал-
феткою руки, – у меня не так, как у какого-нибудь
Плюшкина: восемьсот душ имеет, а живет и обедает
хуже моего пастуха!
– Кто такой этот Плюшкин? – спросил Чичиков.
– Мошенник, – отвечал Собакевич. – Такой скряга,
какого вообразить трудно. В тюрьме колодники лучше
живут, чем он: всех людей переморил голодом.
– Вправду! – подхватил с участием Чичиков. – И вы

говорите, что у него, точно, люди умирают в большом
количестве?
– Как мухи мрут.
– Неужели как мухи! А позвольте спросить, как да-
леко живет он от вас?
– В пяти верстах.
– В пяти верстах! – воскликнул Чичиков и даже по-
чувствовал небольшое сердечное биение. – Но если
выехать из ваших ворот, это будет направо или нале-
во?
– Я вам даже не советую дороги знать к этой соба-
ке! – сказал Собакевич. – Извинительней сходить в
какое-нибудь непристойное место, чем к нему.
– Нет, я спросил не для каких-либо, а потому толь-
ко, что интересуюсь познанием всякого рода мест, –
отвечал на это Чичиков.
За бараньим боком последовали ватрушки, из ко-
торых каждая была гораздо больше тарелки, потом
индюк ростом в теленка, набитый всяким добром: яй-
цами, рисом, печенками и невесть чем, что все ло-
жилось комом в желудке. Этим обед и кончился; но
когда встали из-за стола, Чичиков почувствовал в се-
бе тяжести на целый пуд больше. Пошли в гостиную,
где уже очутилось на блюдечке варенье – ни груша,
ни слива, ни иная ягода, до которого, впрочем, не до-
тронулись ни гость, ни хозяин. Хозяйка вышла, с тем

чтобы накласть его и на другие блюдечки. Воспользо-
вавшись ее отсутствием, Чичиков обратился к Соба-
кевичу, который, лежа в креслах, только покряхтывал
после такого сытного обеда и издавал ртом какие-то
невнятные звуки, крестясь и закрывая поминутно его
рукою. Чичиков обратился к нему с такими словами:
– Я хотел было поговорить с вами об одном дельце.
– Вот еще варенье, – сказала хозяйка, возвращаясь
с блюдечком, – редька, варенная в меду!
– А вот мы его после! – сказал Собакевич. – Ты сту-
пай теперь в свою комнату, мы с Павлом Ивановичем
скинем фраки, маленько приотдохнем!
Хозяйка уже изъявила было готовность послать за
пуховиками и подушками, но хозяин сказал: «Ничего,
мы отдохнем в креслах», – и хозяйка ушла.
Собакевич слегка принагнул голову, приготовляясь
слышать, в чем было дельце.
Чичиков начал как-то очень отдаленно, коснулся
вообще всего русского государства и отозвался с
большою похвалою об его пространстве, сказал, что
даже самая древняя римская монархия не была так
велика, и иностранцы справедливо удивляются… Со-
бакевич все слушал, наклонивши голову. И что по су-
ществующим положениям этого государства, в сла-
ве которому нет равного, ревизские души, окончивши
жизненное поприще, числятся, однако ж, до подачи

новой ревизской сказки наравне с живыми, чтоб таким
образом не обременить присутственные места мно-
жеством мелочных и бесполезных справок и не уве-
личить сложность и без того уже весьма сложного го-
сударственного механизма… Собакевич все слушал,
наклонивши голову, – и что, однако же, при всей спра-
ведливости этой меры она бывает отчасти тягостна
для многих владельцев, обязывая их взносить пода-
ти так, как бы за живой предмет, и что он, чувствуя
уважение личное к нему, готов бы даже отчасти при-
нять на себя эту действительно тяжелую обязанность.
Насчет главного предмета Чичиков выразился очень
осторожно: никак не назвал души умершими, а только
несуществующими.
Собакевич слушал все по-прежнему, нагнувши го-
лову, и хоть бы что-нибудь похожее на выражение по-
казалось на лице его. Казалось, в этом теле совсем не
было души, или она у него была, но вовсе не там, где
следует, а, как у бессмертного кощея, где-то за гора-
ми и закрыта такою толстою скорлупою, что все, что
ни ворочалось на дне ее, не производило решительно
никакого потрясения на поверхности.
– Итак?.. – сказал Чичиков, ожидая не без некото-
рого волнения ответа.
– Вам нужно мертвых душ? – спросил Собакевич
очень просто, без малейшего удивления, как бы речь

шла о хлебе.
– Да, – отвечал Чичиков и опять смягчил выраже-
ние, прибавивши: – несуществующих.
– Найдутся, почему не быть… – сказал Собакевич.
– А если найдутся, то вам, без сомнения… будет
приятно от них избавиться?
– Извольте, я готов продать, – сказал Собакевич,
уже несколько приподнявши голову и смекнувши, что
покупщик, верно, должен иметь здесь какую-нибудь
выгоду.
«Черт возьми, – подумал Чичиков про себя, – этот
уж продает прежде, чем я заикнулся!» – и проговорил
вслух:
– А, например, как же цена? хотя, впрочем, это та-
кой предмет… что о цене даже странно…
– Да чтобы не запрашивать с вас лишнего, по сту
рублей за штуку! – сказал Собакевич.
– По сту! – вскричал Чичиков, разинув рот и погля-
девши ему в самые глаза, не зная, сам ли он ослы-
шался, или язык Собакевича по своей тяжелой нату-
ре, не так поворотившись, брякнул вместо одного дру-
гое слово.
– Что ж, разве это для вас дорого? – произнес Со-
бакевич и потом прибавил: – А какая бы, однако ж, ва-
ша цена?
– Моя цена! Мы, верно, как-нибудь ошиблись или не

понимаем друг друга, позабыли, в чем состоит пред-
мет. Я полагаю с своей стороны, положа руку на серд-
це: по восьми гривен за душу, это самая красная цена!
– Эк куда хватили – по восьми гривенок!
– Что ж, по моему суждению, как я думаю, больше
нельзя.
– Ведь я продаю не лапти.
– Однако ж согласитесь сами: ведь это тоже и не
люди.
– Так вы думаете, сыщете такого дурака, который
бы вам продал по двугривенному ревизскую душу?
– Но позвольте: зачем вы их называете ревизскими,
ведь души-то самые давно уже умерли, остался один
неосязаемый чувствами звук. Впрочем, чтобы не вхо-
дить в дальнейшие разговоры по этой части, по пол-
тора рубли, извольте, дам, а больше не могу.
– Стыдно вам и говорить такую сумму! вы торгуй-
тесь, говорите настоящую цену!
– Не могу, Михаил Семенович, поверьте моей сове-
сти, не могу: чего уж невозможно сделать, того невоз-
можно сделать, – говорил Чичиков, однако ж по пол-
тинке еще прибавил.
– Да чего вы скупитесь? – сказал Собакевич. – Пра-
во, недорого! Другой мошенник обманет вас, продаст
вам дрянь, а не души; а у меня что ядреный орех, все
на отбор: не мастеровой, так иной какой-нибудь здо-

ровый мужик. Вы рассмотрите: вот, например, карет-
ник Михеев! ведь больше никаких экипажей и не де-
лал, как только рессорные. И не то, как бывает мос-
ковская работа, что на один час, – прочность такая,
сам и обобьет, и лаком покроет!
Чичиков открыл рот, с тем чтобы заметить, что Ми-
хеева, однако же, давно нет на свете; но Собакевич
вошел, как говорится, в самую силу речи, откуда взя-
лась рысь и дар слова:
– А Пробка Степан, плотник? я голову прозакладую,
если вы где сыщете такого мужика. Ведь что за сили-
ща была! Служи он в гвардии, ему бы бог знает что
дали, трех аршин с вершком ростом!
Чичиков опять хотел заметить, что и Пробки нет на
свете; но Собакевича, как видно, пронесло: полились
такие потоки речей, что только нужно было слушать:
– Милушкин, кирпичник! мог поставить печь в каком
угодно доме. Максим Телятников, сапожник: что ши-
лом кольнет, то и сапоги, что сапоги, то и спасибо, и
хоть бы в рот хмельного. А Еремей Сорокоплёхин! да
этот мужик один станет за всех, в Москве торговал,
одного оброку приносил по пятисот рублей. Ведь вот
какой народ! Это не то, что вам продаст какой-нибудь
Плюшкин.
– Но позвольте, – сказал наконец Чичиков, изумлен-
ный таким обильным наводнением речей, которым,

казалось, и конца не было, – зачем вы исчисляете
все их качества, ведь в них толку теперь нет никакого,
ведь это всё народ мертвый. Мертвым телом хоть за-
бор подпирай, говорит пословица.
– Да, конечно, мертвые, – сказал Собакевич, как бы
одумавшись и припомнив, что они в самом деле бы-
ли уже мертвые, а потом прибавил: – Впрочем, и то
сказать: что из этих людей, которые числятся теперь
живущими? Что это за люди? Мухи, а не люди.
– Да всё же они существуют, а это ведь мечта.
– Ну нет, не мечта! Я вам доложу, каков был Михеев,
так вы таких людей не сыщете: машинища такая, что в
эту комнату не войдет; нет, это не мечта! А в плечищах
у него была такая силища, какой нет у лошади; хотел
бы я знать, где бы вы в другом месте нашли такую
мечту!
Последние слова он уже сказал, обратившись к ви-
севшим на стене портретам Багратиона и Колокотро-
ни, 34 как обыкновенно случается с разговаривающи-
ми, когда один из них вдруг, неизвестно почему, обра-
тится не к тому лицу, к которому относятся слова, а
к какому-нибудь нечаянно пришедшему третьему, да-
же вовсе незнакомому, от которого знает, что не услы-
шит ни ответа, ни мнения, ни подтверждения, но на ко-
34 Колокотрони – участник национально-освободительного движения
в Греции в 20-х г. XIX в.

торого, однако ж, так устремит взгляд, как будто при-
зывает его в посредники; и несколько смешавшийся
в первую минуту незнакомец не знает, отвечать ли
ему на то дело, о котором ничего не слышал, или так
постоять, соблюдши надлежащее приличие, и потом
уже уйти прочь.
– Нет, больше двух рублей я не могу дать, – сказал
Чичиков.
– Извольте, чтоб не претендовали на меня, что
дорого запрашиваю и не хочу сделать вам никакого
одолжения, извольте – по семидесяти пяти рублей за
душу, только ассигнациями, право, только для зна-
комства!
«Что он в самом деле, – подумал про себя Чичи-
ков, – за дурака, что ли, принимает меня?» – и приба-
вил потом вслух:
– Мне странно, право: кажется, между нами проис-
ходит какое-то театральное представление или коме-
дия, иначе я не могу себе объяснить… Вы, кажется,
человек довольно умный, владеете сведениями обра-
зованности. Ведь предмет просто фу-фу. Что ж он сто-
ит? кому нужен?
– Да вот вы же покупаете, стало быть, нужен.
Здесь Чичиков закусил губу и не нашелся, что отве-
чать. Он стал было говорить про какие-то обстоятель-
ства фамильные и семейственные, но Собакевич от-

вечал просто:
– Мне не нужно знать, какие у вас отношения; я в
дела фамильные не мешаюсь, это ваше дело. Вам по-
надобились души, я и продаю вам, и будете раскаи-
ваться, что не купили.
– Два рублика, – сказал Чичиков.
– Эк, право, затвердила сорока Якова одно про вся-
кого, как говорит пословица; как наладили на два, так
не хотите с них и съехать. Вы давайте настоящую це-
ну!
«Ну, уж черт его побери, – подумал про себя Чичи-
ков, – по полтине ему прибавлю, собаке, на орехи!»
– Извольте, по полтине прибавлю.
– Ну, извольте, и я вам скажу тоже мое последнее
слово: пятьдесят рублей! право, убыток себе, дешев-
ле нигде не купите такого хорошего народа!
«Экой кулак!» – сказал про себя Чичиков и потом
продолжал вслух с некоторою досадою:
– Да что в самом деле… как будто точно сурьезное
дело; да я в другом месте нипочем возьму. Еще мне
всякий с охотой сбудет их, чтобы только поскорей из-
бавиться. Дурак разве станет держать их при себе и
платить за них подати!
– Но знаете ли, что такого рода покупки, я это гово-
рю между нами, по дружбе, не всегда позволительны,
и расскажи я или кто иной – такому человеку не будет

никакой доверенности относительно контрактов или
вступления в какие-нибудь выгодные обязательства.
«Вишь, куды метит, подлец!» – подумал Чичиков и
тут же произнес с самым хладнокровным видом:
– Как вы себе хотите, я покупаю не для какой-ли-
бо надобности, как вы думаете, а так, по наклонно-
сти собственных мыслей. Два с полтиною не хотите –
прощайте!
«Его не собьешь, неподатлив!» – подумал Собаке-
вич.
– Ну, бог с вами, давайте по тридцати и берите их
себе!
– Нет, я вижу, вы не хотите продать, прощайте!
– Позвольте, позвольте! – сказал Собакевич, не вы-
пуская его руки и наступив ему на ногу, ибо герой наш
позабыл поберечься, в наказанье за что должен был
зашипеть и подскочить на одной ноге.
– Прошу прощенья! я, кажется, вас побеспокоил.
Пожалуйте, садитесь сюда! Прошу! – Здесь он усадил
его в кресла с некоторою даже ловкостию, как такой
медведь, который уже побывал в руках, умеет и пере-
вертываться, и делать разные штуки на вопросы: «А
покажи, Миша, как бабы парятся» или: «А как, Миша,
малые ребята горох крадут?»
– Право, я напрасно время трачу, мне нужно спе-
шить.

– Посидите одну минуточку, я вам сейчас скажу од-
но приятное для вас слово. – Тут Собакевич подсел
поближе и сказал ему тихо на ухо, как будто секрет:
– Хотите угол?
– То есть двадцать пять рублей? Ни, ни, ни, даже
четверти угла не дам, копейки не прибавлю.
Собакевич замолчал. Чичиков тоже замолчал. Ми-
нуты две длилось молчание. Багратион с орлиным но-
сом глядел со стены чрезвычайно внимательно на эту
покупку.
– Какая ж ваша будет последняя цена? – сказал на-
конец Собакевич.
– Два с полтиною.
– Право, у вас душа человеческая все равно что па-
реная репа. Уж хоть по три рубли дайте!
– Не могу.
– Ну, нечего с вами делать, извольте! Убыток, да
уж нрав такой собачий: не могу не доставить удоволь-
ствия ближнему. Ведь, я чай, нужно и купчую совер-
шить, чтоб все было в порядке.
– Разумеется.
– Ну вот то-то же, нужно будет ехать в город.
Так совершилось дело. Оба решили, чтобы завтра
же быть в городе и управиться с купчей крепостью.
Чичиков попросил списочка крестьян. Собакевич со-
гласился охотно и тут же, подошед к бюро, собствен-

норучно принялся выписывать всех не только поимен-
но, но даже с означением похвальных качеств.
А Чичиков от нечего делать занялся, находясь по-
зади, рассматриваньем всего просторного его оклада.
Как взглянул он на его спину, широкую, как у вятских
приземистых лошадей, и на ноги его, походившие на
чугунные тумбы, которые ставят на тротуарах, не мог
не воскликнуть внутренно: «Эк наградил-то тебя Бог!
вот уж точно, как говорят, неладно скроен, да крепко
сшит!.. Родился ли ты уж так медведем, или омедве-
дила тебя захолустная жизнь, хлебные посевы, возня
с мужиками, и ты чрез них сделался то, что называют
человек-кулак? Но нет: я думаю, ты все был бы тот же,
хотя бы даже воспитали тебя по моде, пустили бы в
ход и жил бы ты в Петербурге, а не в захолустье. Вся
разница в том, что теперь ты упишешь полбараньего
бока с кашей, закусивши ватрушкою в тарелку, а тогда
бы ты ел какие-нибудь котлетки с трюфелями. Да вот
теперь у тебя под властью мужики: ты с ними в ладу и,
конечно, их не обидишь, потому что они твои, тебе же
будет хуже; а тогда бы у тебя были чиновники, кото-
рых бы ты сильно пощелкивал, смекнувши, что они не
твои же крепостные, или грабил бы ты казну! Нет! кто
уж кулак, тому не разогнуться в ладонь! А разогни ку-
лаку один или два пальца, выдет еще хуже. Попробуй
он слегка верхушек какой-нибудь науки, даст он знать

потом, занявши место повиднее, всем тем, которые
в самом деле узнали какую-нибудь науку. Да еще, по-
жалуй, скажет потом: „Дай-ка себя покажу!“ Да такое
выдумает мудрое постановление, что многим придет-
ся солоно… Эх, если бы все кулаки!..»
– Готова записка, – сказал Собакевич, оборотив-
шись.
– Готова? Пожалуйте ее сюда! – Он пробежал ее
глазами и подивился аккуратности и точности: не
только было обстоятельно прописано ремесло, зва-
ние, лета и семейное состояние, но даже на полях на-
ходились особенные отметки насчет поведения, трез-
вости, – словом, любо было глядеть.
– Теперь пожалуйте же задаточек! – сказал Соба-
кевич.
– К чему же вам задаточек? Вы получите в городе
за одним разом все деньги.
– Все, знаете, так уж водится, – возразил Собаке-
вич.
– Не знаю, как вам дать, я не взял с собою денег.
Да, вот десять рублей есть.
– Что ж десять! Дайте, по крайней мере, хоть пять-
десят!
Чичиков стал было отговариваться, что нет; но Со-
бакевич так сказал утвердительно, что у него есть
деньги, что он вынул еще бумажку, сказавши:

– Пожалуй, вот вам еще пятнадцать, итого два-
дцать пять. Пожалуйте только расписку.
– Да на что ж вам расписка?
– Все, знаете, лучше расписку. Не ровен час, все
может случиться.
– Хорошо, дайте же сюда деньги!
– На что ж деньги? У меня вот они в руке! как только
напишете расписку, в ту же минуту их возьмете.
– Да позвольте, как же мне писать расписку?
прежде нужно видеть деньги.
Чичиков выпустил из рук бумажки Собакевичу, ко-
торый, приблизившись к столу и накрывши их паль-
цами левой руки, другою написал на лоскутке бума-
ги, что задаток двадцать пять рублей государственны-
ми ассигнациями за проданные души получил сполна.
Написавши записку, он пересмотрел еще раз ассигна-
ции.
– Бумажка-то старенькая! – произнес он, рассмат-
ривая одну из них на свете, – немножко разорвана, ну
да между приятелями нечего на это глядеть.
«Кулак, кулак! – подумал про себя Чичиков, – да
еще и бестия в придачу!»
– А женского пола не хотите?
– Нет, благодарю.
– Я бы недорого и взял. Для знакомства по рублику
за штуку.

– Нет, в женском поле не нуждаюсь.
– Ну, когда не нуждаетесь, так нечего и говорить.
На вкусы нет закона: кто любит попа, а кто попадью,
говорит пословица.
– Еще я хотел вас попросить, чтобы эта сделка
осталась между нами, – говорил Чичиков, прощаясь.
– Да уж само собою разумеется. Третьего сюда
нечего мешать; что по искренности происходит между
короткими друзьями, то должно остаться во взаимной
их дружбе. Прощайте! Благодарю, что посетили; про-
шу и вперед не забывать: коли выберется свободный
часик, приезжайте пообедать, время провести. Может
быть, опять случится услужить чем-нибудь друг другу.
«Да, как бы не так! – думал про себя Чичиков, са-
дясь в бричку. – По два с полтиною содрал за мертвую
душу, чертов кулак!»
Он был недоволен поведением Собакевича. Все-
таки, как бы то ни было, человек знакомый, и у губер-
натора, и у полицеймейстера видались, а поступил
как бы совершенно чужой, за дрянь взял деньги! Ко-
гда бричка выехала со двора, он оглянулся назад и
увидел, что Собакевич все еще стоял на крыльце и,
как казалось, приглядывался, желая знать, куда гость
поедет.
– Подлец, до сих пор еще стоит! – проговорил
он сквозь зубы и велел Селифану, поворотивши к

крестьянским избам, отъехать таким образом, чтобы
нельзя было видеть экипажа со стороны господского
двора. Ему хотелось заехать к Плюшкину, у которо-
го, по словам Собакевича, люди умирали, как мухи,
но не хотелось, чтобы Собакевич знал про это. Когда
бричка была уже на конце деревни, он подозвал к се-
бе первого мужика, который, попавши где-то на доро-
ге претолстое бревно, тащил его на плече, подобно
неутомимому муравью, к себе в избу.
– Эй, борода! а как проехать отсюда к Плюшкину,
так чтоб не мимо господского дома?
Мужик, казалось, затруднился сим вопросом.
– Что ж, не знаешь?
– Нет, барин, не знаю.
– Эх ты! А и седым волосом еще подернуло! скрягу
Плюшкина не знаешь, того, что плохо кормит людей?
– А! заплатанной, заплатанной! – вскрикнул мужик.
Было им прибавлено и существительное к слову
«заплатанной», очень удачное, но неупотребитель-
ное в светском разговоре, а потому мы его пропустим.
Впрочем, можно догадываться, что оно выражено бы-
ло очень метко, потому что Чичиков, хотя мужик давно
уже пропал из виду и много уехали вперед, однако ж
все еще усмехался, сидя в бричке. Выражается силь-
но российский народ! и если наградит кого словцом,
то пойдет оно ему в род и потомство, утащит он его

с собою и на службу, и в отставку, и в Петербург, и на
край света. И как уж потом ни хитри и ни облагоражи-
вай свое прозвище, хоть заставь пишущих людишек
выводить его за наемную плату от древнекняжеского
рода, ничто не поможет: каркнет само за себя прозви-
ще во все свое воронье горло и скажет ясно, откуда
вылетела птица. Произнесенное метко, все равно что
писанное, не вырубливается топором. А уж куды бы-
вает метко все то, что вышло из глубины Руси, где нет
ни немецких, ни чухонских, ни всяких иных племен, а
всё сам-самородок, живой и бойкий русский ум, что
не лезет за словом в карман, не высиживает его, как
наседка цыплят, а влепливает сразу, как пашпорт на
вечную носку, и нечего прибавлять уже потом, какой
у тебя нос или губы, – одной чертой обрисован ты с
ног до головы!
Как несметное множество церквей, монастырей с
куполами, главами, крестами, рассыпано на святой,
благочестивой Руси, так несметное множество пле-
мен, поколений, народов толпится, пестреет и мечет-
ся по лицу земли. И всякий народ, носящий в себе
залог сил, полный творящих способностей души, сво-
ей яркой особенности и других даров бога, своеоб-
разно отличился каждый своим собственным словом,
которым, выражая какой ни есть предмет, отражает в
выраженье его часть собственного своего характера.

Сердцеведением и мудрым познаньем жизни отзовет-
ся слово британца; легким щеголем блеснет и разле-
тится недолговечное слово француза; затейливо при-
думает свое, не всякому доступное, умно-худощавое
слово немец; но нет слова, которое было бы так зама-
шисто, бойко, так вырвалось бы из-под самого серд-
ца, так бы кипело и животрепетало, как метко сказан-
ное русское слово.

Глава шестая

Прежде, давно, в лета моей юности, в лета невоз-
вратно мелькнувшего моего детства, мне было весе-
ло подъезжать в первый раз к незнакомому месту:
все равно, была ли то деревушка, бедный уездный
городишка, село ли, слободка, – любопытного мно-
го открывал в нем детский любопытный взгляд. Вся-
кое строение, все, что носило только на себе напе-
чатленье какой-нибудь заметной особенности, – все
останавливало меня и поражало. Каменный ли казен-
ный дом, известной архитектуры с половиною фаль-
шивых окон, один-одинешенек торчавший среди бре-
венчатой тесаной кучи одноэтажных мещанских обы-
вательских домиков, круглый ли правильный купол,
весь обитый листовым белым железом, вознесенный
над выбеленною, как снег, новою церковью, рынок ли,
франт ли уездный, попавшийся среди города, – ничто
не ускользало от свежего тонкого вниманья, и, высу-
нувши нос из походной телеги своей, я глядел и на
невиданный дотоле покрой какого-нибудь сюртука, и
на деревянные ящики с гвоздями, с серой, желтев-
шей вдали, с изюмом и мылом, мелькавшие из две-
рей овощной лавки вместе с банками высохших мос-
ковских конфект, глядел и на шедшего в стороне пе-

хотного офицера, занесенного бог знает из какой гу-
бернии на уездную скуку, и на купца, мелькнувшего в
сибирке 35 на беговых дрожках, и уносился мысленно
за ними в бедную жизнь их. Уездный чиновник прой-
ди мимо – я уже и задумывался: куда он идет, на ве-
чер ли к какому-нибудь своему брату или прямо к себе
домой, чтобы, посидевши с полчаса на крыльце, пока
не совсем еще сгустились сумерки, сесть за ранний
ужин с матушкой, с женой, с сестрой жены и всей се-
мьей, и о чем будет веден разговор у них в то время,
когда дворовая девка в монистах или мальчик в тол-
стой куртке принесет уже после супа сальную свечу
в долговечном домашнем подсвечнике. Подъезжая к
деревне какого-нибудь помещика, я любопытно смот-
рел на высокую узкую деревянную колокольню или
широкую темную деревянную старую церковь. Заман-
чиво мелькали мне издали сквозь древесную зелень
красная крыша и белые трубы помещичьего дома, и
я ждал нетерпеливо, пока разойдутся на обе стороны
заступавшие его сады и он покажется весь с своею,
тогда, увы! вовсе не пошлою, наружностью; и по нем
старался я угадать, кто таков сам помещик, толст ли
он, и сыновья ли у него, или целых шестеро дочерей
с звонким девическим смехом, играми и вечною кра-
савицей меньшею сестрицей, и черноглазы ли они, и
35 Сибирка – кафтан с перехватом и сборками.

весельчак ли он сам или хмурен, как сентябрь в по-
следних числах, глядит в календарь да говорит про
скучную для юности рожь и пшеницу.
Теперь равнодушно подъезжаю ко всякой незна-
комой деревне и равнодушно гляжу на ее пошлую
наружность; моему охлажденному взору неприютно,
мне не смешно, и то, что пробудило бы в прежние го-
ды живое движенье в лице, смех и немолчные речи, то
скользит теперь мимо, и безучастное молчание хра-
нят мои недвижные уста. О моя юность! о моя све-
жесть!
Покамест Чичиков думал и внутренне посмеивал-
ся над прозвищем, отпущенным мужиками Плюшкину,
он не заметил, как въехал в средину обширного се-
ла со множеством изб и улиц. Скоро, однако же, дал
заметить ему это препорядочный толчок, произведен-
ный бревенчатою мостовою, пред которою городская
каменная была ничто. Эти бревна, как фортепьянные
клавиши, подымались то вверх, то вниз, и необерег-
шийся ездок приобретал или шишку на затылок, или
синее пятно на лоб, или же случалось своими соб-
ственными зубами откусить пребольно хвостик соб-
ственного же языка. Какую-то особенную ветхость за-
метил он на всех деревенских строениях: бревно на
избах было темно и старо; многие крыши сквозили,
как решето; на иных оставался только конек вверху да

жерди по сторонам в виде ребр. Кажется, сами хозя-
ева снесли с них дранье и тес, рассуждая, и, конечно,
справедливо, что в дождь избы не кроют, а в вёдро и
сама не каплет, бабиться же в ней незачем, когда есть
простор и в кабаке, и на большой дороге, – словом,
где хочешь. Окна в избенках были без стекол, иные
были заткнуты тряпкой или зипуном; балкончики под
крышами с перилами, неизвестно для каких причин
делаемые в иных русских избах, покосились и почер-
нели даже не живописно. Из-за изб тянулись во мно-
гих местах рядами огромные клади хлеба, застоявши-
еся, как видно, долго; цветом походили они на старый,
плохо выжженный кирпич, на верхушке их росла вся-
кая дрянь, и даже прицепился сбоку кустарник. Хлеб,
как видно, был господский. Из-за хлебных кладей и
ветхих крыш возносились и мелькали на чистом воз-
духе, то справа, то слева, по мере того как бричка де-
лала повороты, две сельские церкви, одна возле дру-
гой: опустевшая деревянная и каменная, с желтень-
кими стенами, испятнанная, истрескавшаяся. Частя-
ми стал выказываться господский дом и наконец гля-
нул весь в том месте, где цепь изб прервалась и наме-
сто их остался пустырем огород или капустник, обне-
сенный низкою, местами изломанною городьбою. Ка-
ким-то дряхлым инвалидом глядел сей странный за-
мок, длинный, длинный непомерно. Местами был он

в один этаж, местами в два; на темной крыше, не вез-
де надежно защищавшей его старость, торчали два
бельведера, один против другого, оба уже пошатнув-
шиеся, лишенные когда-то покрывавшей их краски.
Стены дома ощеливали местами нагую штукатурную
решетку и, как видно, много потерпели от всяких непо-
год, дождей, вихрей и осенних перемен. Из окон толь-
ко два были открыты, прочие были заставлены став-
нями или даже забиты досками. Эти два окна, с сво-
ей стороны, были тоже подслеповаты; на одном из
них темнел наклеенный треугольник из синей сахар-
ной бумаги.
Старый, обширный, тянувшийся позади дома сад,
выходивший за село и потом пропадавший в по-
ле, заросший и заглохлый, казалось, один освежал
эту обширную деревню и один был вполне живопи-
сен в своем картинном опустении. Зелеными обла-
ками и неправильными трепетолистными куполами
лежали на небесном горизонте соединенные верши-
ны разросшихся на свободе дерев. Белый колоссаль-
ный ствол березы, лишенный верхушки, отломлен-
ной бурею или грозою, подымался из этой зеленой гу-
щи и круглился на воздухе, как правильная мрамор-
ная сверкающая колонна; косой остроконечный из-
лом его, которым он оканчивался кверху вместо капи-
тели, темнел на снежной белизне его, как шапка или

черная птица. Хмель, глушивший внизу кусты бузи-
ны, рябины и лесного орешника и пробежавший потом
по верхушке всего частокола, взбегал наконец вверх
и обвивал до половины сломленную березу. Достиг-
нув середины ее, он оттуда свешивался вниз и начи-
нал уже цеплять вершины других дерев или же висел
на воздухе, завязавши кольцами свои тонкие цепкие
крючья, легко колеблемые воздухом. Местами расхо-
дились зеленые чащи, озаренные солнцем, и пока-
зывали неосвещенное между них углубление, зияв-
шее, как темная пасть; оно было все окинуто тенью,
и чуть-чуть мелькали в черной глубине его: бежавшая
узкая дорожка, обрушенные перилы, пошатнувшаяся
беседка, дуплистый дряхлый ствол ивы, седой чапыж-
ник, 36 густой щетиною вытыкавший из-за ивы иссох-
шие от страшной глушины, перепутавшиеся и скре-
стившиеся листья и сучья, и, наконец, молодая ветвь
клена, протянувшая сбоку свои зеленые лапы-листы,
под один из которых забравшись бог весть каким об-
разом, солнце превращало его вдруг в прозрачный
и огненный, чудно сиявший в этой густой темноте. В
стороне, у самого края сада, несколько высокорос-
лых, не вровень другим, осин подымали огромные во-
роньи гнезда на трепетные свои вершины. У иных из
36 Чапыжник – «мелкий кривой дрянной лес, кустами поросший от кор-
ней». ( Из записной книжки Н.В. Гоголя. )

них отдернутые и не вполне отделенные ветви висе-
ли вниз вместе с иссохшими листьями. Словом, все
было хорошо, как не выдумать ни природе, ни искус-
ству, но как бывает только тогда, когда они соединятся
вместе, когда по нагроможденному, часто без толку,
труду человека пройдет окончательным резцом сво-
им природа, облегчит тяжелые массы, уничтожит гру-
боощутительную правильность и нищенские прорехи,
сквозь которые проглядывает нескрытый, нагой план,
и даст чудную теплоту всему, что создалось в хладе
размеренной чистоты и опрятности.
Сделав один или два поворота, герой наш очутил-
ся наконец перед самым домом, который показался
теперь еще печальнее. Зеленая плесень уже покры-
ла ветхое дерево на ограде и воротах. Толпа стро-
ений: людских, амбаров, погребов, видимо ветшав-
ших, – наполняла двор; возле них направо и налево
видны были ворота в другие дворы. Все говорило, что
здесь когда-то хозяйство текло в обширном размере,
и все глядело ныне пасмурно. Ничего не заметно бы-
ло оживляющего картину: ни отворявшихся дверей,
ни выходивших откуда-нибудь людей, никаких живых
хлопот и забот дома! Только одни главные ворота бы-
ли растворены, и то потому, что въехал мужик с нагру-
женною телегою, покрытою рогожею, показавшийся
как бы нарочно для оживления сего вымершего места;

в другое время и они были заперты наглухо, ибо в же-
лезной петле висел замок-исполин. У одного из стро-
ений Чичиков скоро заметил какую-то фигуру, которая
начала вздорить с мужиком, приехавшим на телеге.
Долго он не мог распознать, какого пола была фигу-
ра: баба или мужик. Платье на ней было совершенно
неопределенное, похожее очень на женский капот, на
голове колпак, какой носят деревенские дворовые ба-
бы, только один голос показался ему несколько сип-
лым для женщины. «Ой, баба! – подумал он про себя
и тут же прибавил: – ой, нет!» – «Конечно, баба!» –
наконец сказал он, рассмотрев попристальнее. Фигу-
ра с своей стороны глядела на него тоже пристально.
Казалось, гость был для нее в диковинку, потому что
она обсмотрела не только его, но и Селифана, и ло-
шадей, начиная с хвоста и до морды. По висевшим у
ней за поясом ключам и по тому, что она бранила му-
жика довольно поносными словами, Чичиков заклю-
чил, что это, верно, ключница.
– Послушай, матушка, – сказал он, выходя из брич-
ки, – что барин?..
– Нет дома, – прервала ключница, не дожидаясь
окончания вопроса, и потом, спустя минуту, прибави-
ла: – А что вам нужно?
– Есть дело!
– Идите в комнаты! – сказала ключница, отворотив-

шись и показав ему спину, запачканную мукою, с боль-
шой прорехою пониже.
Он вступил в темные широкие сени, от которых
подуло холодом, как из погреба. Из сеней он попал
в комнату, тоже темную, чуть-чуть озаренную све-
том, выходившим из-под широкой щели, находившей-
ся внизу двери. Отворивши эту дверь, он наконец очу-
тился в свету и был поражен представшим беспоряд-
ком. Казалось, как будто в доме происходило мытье
полов и сюда на время нагромоздили всю мебель. На
одном столе стоял даже сломанный стул, и рядом с
ним часы с остановившимся маятником, к которому
паук уже приладил паутину. Тут же стоял прислонен-
ный боком к стене шкаф с старинным серебром, гра-
финчиками и китайским фарфором. На бюре, выло-
женном перламутною мозаикой, которая местами уже
выпала и оставила после себя одни желтенькие же-
лобки, наполненные клеем, лежало множество вся-
кой всячины: куча исписанных мелко бумажек, накры-
тых мраморным позеленевшим прессом с яичком на-
верху, какая-то старинная книга в кожаном перепле-
те с красным обрезом, лимон, весь высохший, ростом
не более лесного ореха, отломленная ручка кресел,
рюмка с какою-то жидкостью и тремя мухами, накры-
тая письмом, кусочек сургучика, кусочек где-то подня-
той тряпки, два пера, запачканные чернилами, высох-

шие, как в чахотке, зубочистка, совершенно пожел-
тевшая, которою хозяин, может быть, ковырял в зубах
своих еще до нашествия на Москву французов.
По стенам навешано было весьма тесно и бестол-
ково несколько картин: длинный пожелтевший гравюр
какого-то сражения, с огромными барабанами, крича-
щими солдатами в треугольных шляпах и тонущими
конями, без стекла, вставленный в раму красного де-
рева с тоненькими бронзовыми полосками и бронзо-
выми же кружками по углам. В ряд с ними занимала
полстены огромная почерневшая картина, писанная
масляными красками, изображавшая цветы, фрукты,
разрезанный арбуз, кабанью морду и висевшую голо-
вою вниз утку. С середины потолка висела люстра в
холстинном мешке, от пыли сделавшаяся похожею на
шелковый кокон, в котором сидит червяк. В углу ком-
наты была навалена на полу куча того, что погрубее
и что недостойно лежать на столах. Что именно нахо-
дилось в куче, решить было трудно, ибо пыли на ней
было в таком изобилии, что руки всякого касавшегося
становились похожими на перчатки; заметнее проче-
го высовывался оттуда отломленный кусок деревян-
ной лопаты и старая подошва сапога. Никак бы нельзя
было сказать, чтобы в комнате сей обитало живое су-
щество, если бы не возвещал его пребыванье старый,
поношенный колпак, лежавший на столе. Пока он рас-

сматривал все странное убранство, отворилась боко-
вая дверь и взошла та же самая ключница, которую
встретил он на дворе. Но тут увидел он, что это был
скорее ключник, чем ключница: ключница, по крайней
мере, не бреет бороды, а этот, напротив того, брил,
и, казалось, довольно редко, потому что весь подбо-
родок с нижней частью щеки походил у него на скреб-
ницу из железной проволоки, какою чистят на конюш-
не лошадей. Чичиков, давши вопросительное выра-
жение лицу своему, ожидал с нетерпеньем, что хочет
сказать ему ключник. Ключник тоже с своей стороны
ожидал, что хочет ему сказать Чичиков. Наконец по-
следний, удивленный таким странным недоумением,
решился спросить:
– Что ж барин? у себя, что ли?
– Здесь хозяин, – сказал ключник.
– Где же? – повторил Чичиков.
– Что, батюшка, слепы-то, что ли? – спросил ключ-
ник. – Эхва! А вить хозяин-то я!
Здесь герой наш поневоле отступил назад и погля-
дел на него пристально. Ему случалось видеть нема-
ло всякого рода людей, даже таких, каких нам с чита-
телем, может быть, никогда не придется увидать; но
такого он еще не видывал. Лицо его не представля-
ло ничего особенного; оно было почти такое же, как
у многих худощавых стариков, один подбородок толь-

ко выступал очень далеко вперед, так что он должен
был всякий раз закрывать его платком, чтобы не за-
плевать; маленькие глазки еще не потухнули и бега-
ли из-под высоко выросших бровей, как мыши, когда,
высунувши из темных нор остренькие морды, насто-
рожа уши и моргая усом, они высматривают, не зата-
ился ли где кот или шалун мальчишка, и нюхают подо-
зрительно самый воздух. Гораздо замечательнее был
наряд его: никакими средствами и стараньями нельзя
бы докопаться, из чего состряпан был его халат: рука-
ва и верхние полы до того засалились и залоснились,
что походили на юфть, 37 какая идет на сапоги; наза-
ди вместо двух болталось четыре полы, из которых
охлопьями лезла хлопчатая бумага. На шее у него то-
же было повязано что-то такое, которого нельзя бы-
ло разобрать: чулок ли, подвязка ли, или набрюш-
ник, только никак не галстук. Словом, если бы Чичи-
ков встретил его, так принаряженного, где-нибудь у
церковных дверей, то, вероятно, дал бы ему медный
грош. Ибо к чести героя нашего нужно сказать, что
сердце у него было сострадательно и он не мог ни-
как удержаться, чтобы не подать бедному человеку
медного гроша. Но пред ним стоял не нищий, пред
ним стоял помещик. У этого помещика была тысяча с
лишком душ, и попробовал бы кто найти у кого друго-
37 ￿Rь – грубая кожа.

го столько хлеба зерном, мукою и просто в кладях, у
кого бы кладовые, амбары и сушилы 38 загромождены
были таким множеством холстов, сукон, овчин выде-
ланных и сыромятных, высушенными рыбами и вся-
кой овощью, или губиной. 39 Заглянул бы кто-нибудь к
нему на рабочий двор, где наготовлено было на за-
пас всякого дерева и посуды, никогда не употребляв-
шейся, – ему бы показалось, уж не попал ли он как-
нибудь в Москву на щепной двор, куда ежедневно от-
правляются расторопные тещи и свекрухи, с кухарка-
ми позади, делать свои хозяйственные запасы и где
горами белеет всякое дерево – шитое, точеное, ла-
женое и плетеное: бочки, пересеки, ушаты, лагуны́, 40
жбаны с рыльцами и без рылец, побратимы, лукошки,
мыкольники, 41 куда бабы кладут свои мочки и прочий
дрязг, коробья́ из тонкой гнутой осины, бураки из пле-
теной берестки и много всего, что идет на потребу бо-
гатой и бедной Руси. На что бы, казалось, нужна бы-
ла Плюшкину такая гибель подобных изделий? во всю
38 Сушилы – «верхний этаж над амбарами, ледниками и проч., где ле-
жат пух, окорока, рыба высушенная, овчины, кожи разные». ( Из запис-
ной книжки Н.В. Гоголя. ) 39 Губина – «все, что подходит под губу, съедобное; всякая овощь, кро-
ме хлеба и мяса». ( Из записной книжки Н.В. Гоголя. ) 40 Лагун – «форма ведра с закрышкой». ( Из записной книжки Н.В. Го-
голя. ) 41 Мыкольник – лукошко для пучков льна.

жизнь не пришлось бы их употребить даже на два та-
ких имения, какие были у него, – но ему и этого каза-
лось мало. Не довольствуясь сим, он ходил еще каж-
дый день по улицам своей деревни, заглядывал под
мостики, под перекладины и все, что ни попадалось
ему: старая подошва, бабья тряпка, железный гвоздь,
глиняный черепок, – все тащил к себе и складывал
в ту кучу, которую Чичиков заметил в углу комнаты.
«Вон уже рыболов пошел на охоту!» – говорили мужи-
ки, когда видели его, идущего на добычу. И в самом
деле, после него незачем было мести улицу: случи-
лось проезжавшему офицеру потерять шпору, шпора
эта мигом отправилась в известную кучу; если баба,
как-нибудь зазевавшись у колодца, позабывала вед-
ро, он утаскивал и ведро. Впрочем, когда приметив-
ший мужик уличал его тут же, он не спорил и отдавал
похищенную вещь; но если только она попадала в ку-
чу, тогда все кончено: он божился, что вещь его, куп-
лена им тогда-то, у того-то или досталась от деда. В
комнате своей он подымал с пола все, что ни видел:
сургучик, лоскуток бумажки, перышко, и все это клал
на бюро или на окошко.
А ведь было время, когда он только был береж-
ливым хозяином! был женат и семьянин, и сосед за-
езжал к нему пообедать, слушать и учиться у него
хозяйству и мудрой скупости. Все текло живо и со-

вершалось размеренным ходом: двигались мельни-
цы, валяльни, работали суконные фабрики, столяр-
ные станки, прядильни; везде во все входил зоркий
взгляд хозяина и, как трудолюбивый паук, бегал хло-
потливо, но расторопно, по всем концам своей хозяй-
ственной паутины. Слишком сильные чувства не от-
ражались в чертах лица его, но в глазах был виден ум;
опытностию и познанием света была проникнута речь
его, и гостю было приятно его слушать; приветливая
и говорливая хозяйка славилась хлебосольством; на-
встречу выходили две миловидные дочки, обе белоку-
рые и свежие, как розы; выбегал сын, разбитной маль-
чишка, и целовался со всеми, мало обращая внима-
ния на то, рад ли или не рад был этому гость. В до-
ме были открыты все окна, антресоли были заняты
квартирою учителя-француза, который славно брился
и был большой стрелок: приносил всегда к обеду тете-
рек или уток, а иногда и одни воробьиные яйца, из ко-
торых заказывал себе яичницу, потому что больше в
целом доме никто ее не ел. На антресолях жила также
его компатриотка, наставница двух девиц. Сам хозяин
являлся к столу в сюртуке, хотя несколько поношен-
ном, но опрятном, локти были в порядке: нигде ника-
кой заплаты. Но добрая хозяйка умерла; часть клю-
чей, а с ними мелких забот, перешла к нему. Плюшкин
стал беспокойнее и, как все вдовцы, подозрительнее

и скупее. На старшую дочь Александру Степановну
он не мог во всем положиться, да и был прав, потому
что Александра Степановна скоро убежала с штабс-
ротмистром, бог весть какого кавалерийского полка,
и обвенчалась с ним где-то наскоро в деревенской
церкви, зная, что отец не любит офицеров по стран-
ному предубеждению, будто бы все военные картеж-
ники и мотишки. Отец послал ей на дорогу проклятие,
а преследовать не заботился. В доме стало еще пу-
стее. Во владельце стала заметнее обнаруживаться
скупость, сверкнувшая в жестких волосах его седина,
верная подруга ее, помогла ей еще более развить-
ся; учитель-француз был отпущен, потому что сыну
пришла пора на службу; мадам была прогнана, пото-
му что оказалась не безгрешною в похищении Алек-
сандры Степановны; сын, будучи отправлен в губерн-
ский город, с тем чтобы узнать в палате, по мнению
отца, службу существенную, определился вместо то-
го в полк и написал к отцу уже по своем определе-
нии, прося денег на обмундировку; весьма естествен-
но, что он получил на это то, что называется в про-
стонародии шиш. Наконец последняя дочь, оставав-
шаяся с ним в доме, умерла, и старик очутился один
сторожем, хранителем и владетелем своих богатств.
Одинокая жизнь дала сытную пищу скупости, которая,
как известно, имеет волчий голод и чем более пожи-

рает, тем становится ненасытнее; человеческие чув-
ства, которые и без того не были в нем глубоки, меле-
ли ежеминутно, и каждый день что-нибудь утрачива-
лось в этой изношенной развалине. Случись же под
такую минуту, как будто нарочно в подтверждение его
мнения о военных, что сын его проигрался в карты; он
послал ему от души свое отцовское проклятие и ни-
когда уже не интересовался знать, существует ли он
на свете или нет. С каждым годом притворялись ок-
на в его доме, наконец остались только два, из кото-
рых одно, как уже видел читатель, было заклеено бу-
магою; с каждым годом уходили из вида более и бо-
лее главные части хозяйства, и мелкий взгляд его об-
ращался к бумажкам и перышкам, которые он соби-
рал в своей комнате; неуступчивее становился он к
покупщикам, которые приезжали забирать у него хо-
зяйственные произведения; покупщики торговались,
торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши,
что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади
и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на
них капусту, мука в подвалах превратилась в камень,
и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домаш-
ним материям страшно было притронуться: они обра-
щались в пыль. Он уже позабывал сам, сколько у него
было чего, и помнил только, в каком месте стоял у
него в шкафу графинчик с остатком какой-нибудь на-

стойки, на котором он сам сделал наметку, чтобы ни-
кто воровским образом ее не выпил, да где лежало
перышко или сургучик. А между тем в хозяйстве доход
собирался по-прежнему: столько же оброку должен
был принесть мужик, таким же приносом орехов обло-
жена была всякая баба; столько же поставов холста
должна была наткать ткачиха, – все это сваливалось
в кладовые, и все становилось гниль и прореха, и сам
он обратился наконец в какую-то прореху на челове-
честве. Александра Степановна как-то приезжала ра-
за два с маленьким сынком, пытаясь, нельзя ли че-
го-нибудь получить; видно, походная жизнь с штабс-
ротмистром не была так привлекательна, какою каза-
лась до свадьбы. Плюшкин, однако же, ее простил и
даже дал маленькому внучку поиграть какую-то пуго-
вицу, лежавшую на столе, но денег ничего не дал. В
другой раз Александра Степановна приехала с двумя
малютками и привезла ему кулич к чаю и новый ха-
лат, потому что у батюшки был такой халат, на кото-
рый глядеть не только было совестно, но даже стыд-
но. Плюшкин приласкал обоих внуков и, посадивши
их к себе одного на правое колено, а другого на левое,
покачал их совершенно таким образом, как будто они
ехали на лошадях, кулич и халат взял, но дочери ре-
шительно ничего не дал; с тем и уехала Александра
Степановна.

Итак, вот какого рода помещик стоял перед Чичико-
вым! Должно сказать, что подобное явление редко по-
падается на Руси, где все любит скорее развернуться,
нежели съежиться, и тем поразительнее бывает оно,
что тут же в соседстве подвернется помещик, кутящий
во всю ширину русской удали и барства, прожигаю-
щий, как говорится, насквозь жизнь. Небывалый про-
езжий остановится с изумлением при виде его жили-
ща, недоумевая, какой владетельный принц очутил-
ся внезапно среди маленьких, темных владельцев:
дворцами глядят его белые каменные домы с бесчис-
ленным множеством труб, бельведеров, флюгеров,
окруженные стадом флигелей и всякими помещенья-
ми для приезжих гостей. Чего нет у него? Театры, ба-
лы; всю ночь сияет убранный огнями и плошками,
оглашенный громом музыки сад. Полгубернии разо-
дето и весело гуляет под деревьями, и никому не яв-
ляется дикое и грозящее в сем насильственном осве-
щении, когда театрально выскакивает из древесной
гущи озаренная поддельным светом ветвь, лишенная
своей яркой зелени, а вверху темнее, и суровее, и в
двадцать раз грознее является чрез то ночное небо и,
далеко трепеща листьями в вышине, уходя глубже в
непробудный мрак, негодуют суровые вершины дерев
на сей мишурный блеск, осветивший снизу их корни.
Уже несколько минут стоял Плюшкин, не говоря ни

слова, а Чичиков все еще не мог начать разговора,
развлеченный как видом самого хозяина, так и всего
того, что было в его комнате. Долго не мог он приду-
мать, в каких бы словах изъяснить причину своего по-
сещения. Он уже хотел было выразиться в таком ду-
хе, что, наслышась о добродетели и редких свойствах
души его, почел долгом принести лично дань уваже-
ния, но спохватился и почувствовал, что это слишком.
Искоса бросив еще один взгляд на все, что было в
комнате, он почувствовал, что слово «добродетель»
и «редкие свойства души» можно с успехом заменить
словами «экономия» и «порядок»; и потому, преобра-
зивши таким образом речь, он сказал, что, наслышась
об экономии его и редком управлении имениями, он
почел за долг познакомиться и принести лично свое
почтение. Конечно, можно бы было привести иную,
лучшую причину, но ничего иного не взбрело тогда на
ум.
На это Плюшкин что-то пробормотал сквозь губы,
ибо зубов не было, что именно, неизвестно, но, веро-
ятно, смысл был таков: «А побрал бы тебя черт с тво-
им почтением!» Но так как гостеприимство у нас в та-
ком ходу, что и скряга не в силах преступить его зако-
нов, то он прибавил тут же несколько внятнее: «Про-
шу покорнейше садиться!»
– Я давненько не вижу гостей, – сказал он, – да, при-

знаться сказать, в них мало вижу проку. Завели пре-
неприличный обычай ездить друг к другу, а в хозяй-
стве-то упущения… да и лошадей их корми сеном! Я
давно уж отобедал, а кухня у меня низкая, пресквер-
ная, и труба-то совсем развалилась: начнешь топить,
еще пожару наделаешь.
«Вон оно как! – подумал про себя Чичиков. – Хоро-
шо же, что я у Собакевича перехватил ватрушку да
ломоть бараньего бока».
– И такой скверный анекдот, что сена хоть бы клок в
целом хозяйстве! – продолжал Плюшкин. – Да и в са-
мом деле, как прибережешь его? землишка малень-
кая, мужик ленив, работать не любит, думает, как бы
в кабак… того и гляди, пойдешь на старости лет по
миру!
– Мне, однако же, сказывали, – скромно заметил
Чичиков, – что у вас более тысячи душ.
– А кто это сказывал? А вы бы, батюшка, наплевали
в глаза тому, который это сказывал! Он, пересмешник,
видно, хотел пошутить над вами. Вот, бают, тысячи
душ, а поди-тка сосчитай, а и ничего не начтешь! По-
следние три года проклятая горячка выморила у меня
здоровенный куш мужиков.
– Скажите! и много выморила? – воскликнул Чичи-
ков с участием.
– Да, снесли многих.

– А позвольте узнать: сколько числом?
– Душ восемьдесят.
– Нет?
– Не стану лгать, батюшка.
– Позвольте еще спросить: ведь эти души, я пола-
гаю, вы считаете со дня подачи последней ревизии?
– Это бы еще слава богу, – сказал Плюшкин, – да
лих-то, что с того времени до ста двадцати наберется.
– Вправду? Целых сто двадцать? – воскликнул Чи-
чиков и даже разинул несколько рот от изумления.
– Стар я, батюшка, чтобы лгать: седьмой десяток
живу! – сказал Плюшкин. Он, казалось, обиделся та-
ким почти радостным восклицанием. Чичиков заме-
тил, что в самом деле неприлично подобное безуча-
стие к чужому горю, и потому вздохнул тут же и ска-
зал, что соболезнует.
– Да ведь соболезнование в карман не положишь, –
сказал Плюшкин. – Вот возле меня живет капитан;
черт знает его, откуда взялся, говорит – родственник:
«Дядюшка, дядюшка!» – и в руку целует, а как начнет
соболезновать, вой такой подымет, что уши береги. С
лица весь красный: пеннику, чай, насмерть придержи-
вается. Верно, спустил денежки, служа в офицерах,
или театральная актриса выманила, так вот он теперь
и соболезнует!
Чичиков постарался объяснить, что его соболезно-

вание совсем не такого рода, как капитанское, и что
он не пустыми словами, а делом готов доказать его
и, не откладывая дела далее, без всяких обиняков,
тут же изъявил готовность принять на себя обязан-
ность платить подати за всех крестьян, умерших таки-
ми несчастными случаями. Предложение, казалось,
совершенно изумило Плюшкина. Он, вытаращив гла-
за, долго смотрел на него и наконец спросил:
– Да вы, батюшка, не служили ли в военной служ-
бе?
– Нет, – отвечал Чичиков довольно лукаво, – служил
по статской.
– По статской? – повторил Плюшкин и стал жевать
губами, как будто что-нибудь кушал. – Да ведь как же?
Ведь это вам самим-то в убыток?
– Для удовольствия вашего готов и на убыток.
– Ах, батюшка! ах, благодетель мой! – вскрикнул
Плюшкин, не замечая от радости, что у него из носа
выглянул весьма некартинно табак, на образец густо-
го кофия, и полы халата, раскрывшись, показали пла-
тье, не весьма приличное для рассматриванья. – Вот
утешили старика! Ах, господи ты мой! ах, святители
вы мои!.. – Далее Плюшкин и говорить не мог. Но не
прошло и минуты, как эта радость, так мгновенно по-
казавшаяся на деревянном лице его, так же мгновен-
но и прошла, будто ее вовсе не бывало, и лицо его

вновь приняло заботливое выражение. Он даже утер-
ся платком и, свернувши его в комок, стал им возить
себя по верхней губе.
– Как же, с позволения вашего, чтобы не рассер-
дить вас, вы за всякий год беретесь платить за них
подать? и деньги будете выдавать мне или в казну?
– Да мы вот как сделаем: мы совершим на них куп-
чую крепость, как бы они были живые и как бы вы их
мне продали.
– Да, купчую крепость… – сказал Плюшкин, заду-
мался и стал опять кушать губами. – Ведь вот купчую
крепость – всё издержки. Приказные такие бессовест-
ные! Прежде, бывало, полтиной меди отделаешься да
мешком муки, а теперь пошли целую подводу круп, да
и красную бумажку прибавь, такое сребролюбие! Я не
знаю, как священники-то не обращают на это внима-
ние; сказал бы какое-нибудь поучение: ведь что ни го-
вори, а против слова-то Божия не устоишь.
«Ну, ты, я думаю, устоишь!» – подумал про себя Чи-
чиков и произнес тут же, что, из уважения к нему, он
готов принять даже издержки по купчей на свой счет.
Услыша, что даже издержки по купчей он принима-
ет на себя, Плюшкин заключил, что гость должен быть
совершенно глуп и только прикидывается, будто слу-
жил по статской, а, верно, был в офицерах и волочил-
ся за актерками. При всем том он, однако ж, не мог

скрыть своей радости и пожелал всяких утешений не
только ему, но даже и деткам его, не спросив, были ли
они у него или нет. Подошед к окну, постучал он паль-
цами в стекло и закричал: «Эй, Прошка!» Чрез мину-
ту было слышно, что кто-то вбежал впопыхах в сени,
долго возился там и стучал сапогами, наконец дверь
отворилась и вошел Прошка, мальчик лет тринадца-
ти, в таких больших сапогах, что, ступая, едва не вы-
нул из них ноги. Почему у Прошки были такие боль-
шие сапоги, это можно узнать сейчас же: у Плюшки-
на для всей дворни, сколько ни было ее в доме, бы-
ли одни только сапоги, которые должны были всегда
находиться в сенях. Всякий призываемый в барские
покои обыкновенно отплясывал через весь двор бо-
сиком, но, входя в сени, надевал сапоги и таким уже
образом являлся в комнату. Выходя из комнаты, он
оставлял сапоги опять в сенях и отправлялся вновь на
собственной подошве. Если бы кто взглянул из окош-
ка в осеннее время и особенно когда по утрам начина-
ются маленькие изморози, то бы увидел, что вся двор-
ня делала такие скачки, какие вряд ли удастся выде-
лать на театрах самому бойкому танцовщику.
– Вот посмотрите, батюшка, какая рожа! – сказал
Плюшкин Чичикову, указывая пальцем на лицо Прош-
ки. – Глуп ведь как дерево, а попробуй что-нибудь
положить, мигом украдет! Ну, чего ты пришел, дурак,

скажи, чего? – Тут он произвел небольшое молчание,
на которое Прошка отвечал тоже молчанием. – По-
ставь самовар, слышишь, да вот возьми ключ да от-
дай Мавре, чтобы пошла в кладовую: там на полке
есть сухарь из кулича, который привезла Александра
Степановна, чтобы подали его к чаю!.. Постой, куда
же ты? Дурачина! эхва, дурачина! Бес у тебя в ногах,
что ли, чешется?.. ты выслушай прежде: сухарь-то
сверху, чай, поиспортился, так пусть соскоблит его но-
жом да крох не бросает, а снесет в курятник. Да смот-
ри ты, ты не входи, брат, в кладовую, не то я тебя, зна-
ешь! березовым-то веником, чтобы для вкуса-то! Вот
у тебя теперь славный аппетит, так чтобы еще был
получше! Вот попробуй-ка пойти в кладовую, а я тем
временем из окна стану глядеть. Им ни в чем нельзя
доверять, – продолжал он, обратившись к Чичикову,
после того как Прошка убрался вместе с своими сапо-
гами. Вслед за тем он начал и на Чичикова посматри-
вать подозрительно. Черты такого необыкновенного
великодушия стали ему казаться невероятными, и он
подумал про себя: «Ведь черт его знает, может быть,
он просто хвастун, как все эти мотишки; наврет, на-
врет, чтобы поговорить да напиться чаю, а потом и
уедет!» А потому из предосторожности и вместе же-
лая несколько поиспытать его, сказал он, что недурно
бы совершить купчую поскорее, потому что-де в че-

ловеке не уверен: сегодня жив, а завтра и бог весть.
Чичиков изъявил готовность совершить ее хоть сию
же минуту и потребовал только списка всем крестья-
нам.
Это успокоило Плюшкина. Заметно было, что он
придумывал что-то сделать, и точно, взявши ключи,
приблизился к шкафу и, отперши дверцу, рылся долго
между стаканами и чашками и наконец произнес:
– Ведь вот не сыщешь, а у меня был славный ли-
керчик, если только не выпили! народ такие воры! А
вот разве не это ли он? – Чичиков увидел в руках его
графинчик, который был весь в пыли, как в фуфай-
ке. – Еще покойница делала, – продолжал Плюшкин, –
мошенница ключница совсем было его забросила и
даже не закупорила, каналья! Козявки и всякая дрянь
было напичкались туда, но я весь сор-то повынул, и
теперь вот чистенькая; я вам налью рюмочку.
Но Чичиков постарался отказаться от такого ликер-
чика, сказавши, что он уже и пил и ел.
– Пили уже и ели! – сказал Плюшкин. – Да, конечно,
хорошего общества человека хоть где узнаешь: он не
ест, а сыт; а как эдакой какой-нибудь воришка, да его
сколько ни корми… Ведь вот капитан – приедет: «Дя-
дюшка, говорит, дайте чего-нибудь поесть!» А я ему
такой же дядюшка, как он мне дедушка. У себя дома
есть, верно, нечего, так вот он и шатается! Да, ведь

вам нужен реестрик всех этих тунеядцев? Как же, я,
как знал, всех их списал на особую бумажку, чтобы
при первой подаче ревизии всех их вычеркнуть.
Плюшкин надел очки и стал рыться в бумагах. Раз-
вязывая всякие связки, он попотчевал своего гостя та-
кою пылью, что тот чихнул. Наконец вытащил бумаж-
ку, всю исписанную кругом. Крестьянские имена усы-
пали ее тесно, как мошки. Были там всякие: и Пара-
монов, и Пименов, и Пантелеймонов, и даже выгля-
нул какой-то Григорий Доезжай-не-доедешь; всех бы-
ло сто двадцать с лишком. Чичиков улыбнулся при ви-
де такой многочисленности. Спрятав ее в карман, он
заметил Плюшкину, что ему нужно будет для совер-
шения крепости приехать в город.
– В город? Да как же?.. а дом-то как оставить? Ведь
у меня народ или вор, или мошенник: в день так обе-
рут, что и кафтана не на чем будет повесить.
– Так не имеете ли кого-нибудь знакомого?
– Да кого же знакомого? Все мои знакомые пе-
ремерли или раззнакомились. Ах, батюшка! как не
иметь, имею! – вскричал он. – Ведь знаком сам пред-
седатель, езжал даже в старые годы ко мне, как не
знать! однокорытниками были, вместе по заборам ла-
зили! как не знакомый? уж такой знакомый! так уж не
к нему ли написать?
– И, конечно, к нему.

– Как же, уж такой знакомый! в школе были прияте-
ли.
И на этом деревянном лице вдруг скользнул ка-
кой-то теплый луч, выразилось не чувство, а ка-
кое-то бледное отражение чувства, явление, подоб-
ное неожиданному появлению на поверхности вод
утопающего, произведшему радостный крик в тол-
пе, обступившей берег. Но напрасно обрадовавшиеся
братья и сестры кидают с берега веревку и ждут, не
мелькнет ли вновь спина или утомленные бореньем
руки, – появление было последнее. Глухо все, и еще
страшнее и пустыннее становится после того затих-
нувшая поверхность безответной стихии. Так и лицо
Плюшкина вслед за мгновенно скользнувшим на нем
чувством стало еще бесчувственней и еще пошлее.
– Лежала на столе четвертка чистой бумаги, – ска-
зал он, – да не знаю, куда запропастилась: люди у ме-
ня такие негодные! – Тут стал он заглядывать и под
стол и на стол, шарил везде и наконец закричал: –
Мавра! а Мавра!
На зов явилась женщина с тарелкой в руках, на ко-
торой лежал сухарь, уже знакомый читателю. И меж-
ду ними произошел такой разговор:
– Куда ты дела, разбойница, бумагу?
– Ей-богу, барин, не видывала, опричь небольшого
лоскутка, которым изволили прикрыть рюмку.

– А вот я по глазам вижу, что подтибрила.
– Да на что ж бы я подтибрила? Ведь мне проку с
ней никакого; я грамоте не знаю.
– Врешь, ты снесла пономаренку: он маракует, так
ты ему и снесла.
– Да пономаренок, если захочет, так достанет себе
бумаги. Не видал он вашего лоскутка!
– Вот погоди-ка: на Страшном суде черти припекут
тебя за это железными рогатками! вот посмотришь,
как припекут!
– Да за что же припекут, коли я не брала и в руки
четвертки? Уж скорее другой какой бабьей слабостью,
а воровством меня еще никто не попрекал.
– А вот черти-то тебя и припекут! скажут: «А вот те-
бе, мошенница, за то, что барина-то обманывала!»,
да горячими-то тебя и припекут!
– А я скажу: «Не за что! ей-богу, не за что, не брала
я…» Да вон она лежит на столе. Всегда понапрасли-
ной попрекаете!
Плюшкин увидел, точно, четвертку и на минуту
остановился, пожевал губами и произнес:
– Ну, что ж ты расходилась так? Экая занозистая!
Ей скажи только одно слово, а она уж в ответ десяток!
Поди-ка принеси огоньку запечатать письмо. Да стой,
ты схватишь сальную свечу, сало дело топкое: сгорит
– да и нет, только убыток, а ты принеси-ка мне лучин-

ку!
Мавра ушла, а Плюшкин, севши в кресла и взявши в
руку перо, долго еще ворочал на все стороны четверт-
ку, придумывая: нельзя ли отделить от нее еще ось-
мушку, но наконец убедился, что никак нельзя; всунул
перо в чернильницу с какою-то заплесневшею жид-
костью и множеством мух на дне и стал писать, вы-
ставляя буквы, похожие на музыкальные ноты, при-
держивая поминутно прыть руки, которая расскакива-
лась по всей бумаге, лепя скупо строка на строку и
не без сожаления подумывая о том, что все еще оста-
нется много чистого пробела.
И до такой ничтожности, мелочности, гадости мог
снизойти человек! мог так измениться! И похоже это
на правду? Все похоже на правду, все может статься
с человеком. Нынешний же пламенный юноша отско-
чил бы с ужасом, если бы показали ему его же портрет
в старости. Забирайте же с собою в путь, выходя из
мягких юношеских лет в суровое ожесточающее му-
жество, забирайте с собою все человеческие движе-
ния, не оставляйте их на дороге, не подымете потом!
Грозна, страшна грядущая впереди старость, и ниче-
го не отдает назад и обратно! Могила милосерднее
ее, на могиле напишется: «Здесь погребен человек!»,
но ничего не прочитаешь в хладных, бесчувственных
чертах бесчеловечной старости.

– А не знаете ли вы какого-нибудь вашего прияте-
ля, – сказал Плюшкин, складывая письмо, – которому
бы понадобились беглые души?
– А у вас есть и беглые? – быстро спросил Чичиков,
очнувшись.
– В том-то и дело, что есть. Зять делал выправки:
говорит, будто и след простыл, но ведь он человек во-
енный: мастер притопывать шпорой, а если бы похло-
потать по судам…
– А сколько их будет числом?
– Да десятков до семи тоже наберется.
– Нет?
– А ей-богу, так! Ведь у меня что год, то бегают. На-
род-то больно прожорлив, от праздности завел при-
вычку трескать, а у меня есть и самому нечего… А уж
я бы за них что ни дай взял бы. Так посоветуйте ва-
шему приятелю-то: отыщись ведь только десяток, так
вот уж у него славная деньга. Ведь ревизская душа
стóит в пятистах рублях.
«Нет, этого мы приятелю и понюхать не дадим», –
сказал про себя Чичиков и потом объяснил, что тако-
го приятеля никак не найдется, что одни издержки по
этому делу будут стоить более, ибо от судов нужно от-
резать полы собственного кафтана да уходить пода-
лее; но что если он уже действительно так стиснут, то,
будучи подвигнут участием, он готов дать… но что это

такая безделица, о которой даже не стоит и говорить.
– А сколько бы вы дали? – спросил Плюшкин и сам
ожидовел: руки его задрожали, как ртуть.
– Я бы дал по двадцати пяти копеек за душу.
– А как вы покупаете, на чистые?
– Да, сейчас деньги.
– Только, батюшка, ради нищеты-то моей, уже дали
бы по сорока копеек.
– Почтеннейший! – сказал Чичиков, – не только по
сорока копеек, по пятисот рублей заплатил бы! с удо-
вольствием заплатил бы, потому что вижу – почтен-
ный, добрый старик терпит по причине собственного
добродушия.
– А ей-богу, так! ей-богу, правда! – сказал Плюшкин,
свесив голову вниз и сокрушительно покачав ее. – Всё
от добродушия.
– Ну, видите ли, я вдруг постигнул ваш характер.
Итак, почему ж не дать бы мне по пятисот рублей за
душу, но… состоянья нет; по пяти копеек, извольте,
готов прибавить, чтобы каждая душа обошлась, таким
образом, в тридцать копеек.
– Ну, батюшка, воля ваша, хоть по две копейки при-
стегните.
– По две копеечки пристегну, извольте. Сколько их
у вас? Вы, кажется, говорили семьдесят?
– Нет. Всего наберется семьдесят восемь.

– Семьдесят восемь, семьдесят восемь, по тридца-
ти копеек за душу, это будет… – здесь герой наш одну
секунду, не более, подумал и сказал вдруг: – это будет
двадцать четыре рубля девяносто шесть копеек! – он
был в арифметике силен. Тут же заставил он Плюш-
кина написать расписку и выдал ему деньги, которые
тот принял в обе руки и понес их к бюро с такою же
осторожностью, как будто бы нес какую-нибудь жид-
кость, ежеминутно боясь расхлестать ее. Подошед-
ши к бюро, он переглядел их еще раз и уложил, тоже
чрезвычайно осторожно, в один из ящиков, где, вер-
но, им суждено быть погребенными до тех пор, пока-
мест отец Карп и отец Поликарп, два священника его
деревни, не погребут его самого, к неописанной радо-
сти зятя и дочери, а может быть, и капитана, припи-
савшегося ему в родню. Спрятавши деньги, Плюшкин
сел в кресла и уже, казалось, больше не мог найти
материи, о чем говорить.
– А что, вы уж собираетесь ехать? – сказал он, за-
метив небольшое движение, которое сделал Чичиков
для того только, чтобы достать из кармана платок.
Этот вопрос напомнил ему, что в самом деле неза-
чем более мешкать.
– Да, мне пора! – произнес он, взявшись за шляпу.
– А чайку?
– Нет, уж чайку пусть лучше когда-нибудь в другое

время.
– Как же, а я приказал самовар. Я, признаться ска-
зать, не охотник до чаю: напиток дорогой, да и цена
на сахар поднялась немилосердная. Прошка! не нуж-
но самовара! Сухарь отнеси Мавре, слышишь: пусть
его положит на то же место, или нет, подай его сюда,
я ужо снесу его сам. Прощайте, батюшка, да благо-
словит вас Бог, а письмо-то председателю вы отдай-
те. Да! пусть прочтет, он мой старый знакомый. Как же!
были с ним однокорытниками!
Засим это странное явление, этот съежившийся
старичишка проводил его со двора, после чего велел
ворота тот же час запереть, потом обошел кладовые,
с тем чтобы осмотреть, на своих ли местах сторожа,
которые стояли на всех углах, колотя деревянными
лопатками в пустой бочонок, наместо чугунной доски;
после того заглянул в кухню, где под видом того что-
бы попробовать, хорошо ли едят люди, наелся препо-
рядочно щей с кашею и, выбранивши всех до послед-
него за воровство и дурное поведение, возвратился
в свою комнату. Оставшись один, он даже подумал о
том, как бы ему возблагодарить гостя за такое в самом
деле беспримерное великодушие. «Я ему подарю, –
подумал он про себя, – карманные часы: они ведь хо-
рошие, серебряные часы, а не то чтобы какие-нибудь
томпаковые или бронзовые; немножко поиспорчены,

да ведь он себе переправит; он человек еще молодой,
так ему нужны карманные часы, чтобы понравиться
своей невесте! Или нет, – прибавил он после некото-
рого размышления, – лучше я оставлю их ему после
моей смерти, в духовной, чтобы вспоминал обо мне».
Но герой наш и без часов был в самом веселом
расположении духа. Такое неожиданное приобрете-
ние было сущий подарок. В самом деле, что ни гово-
ри, не только одни мертвые души, но еще и беглые, и
всего двести с лишком человек! Конечно, еще подъез-
жая к деревне Плюшкина, он уже предчувствовал, что
будет кое-какая пожива, но такой прибыточной никак
не ожидал. Всю дорогу он был весел необыкновенно,
посвистывал, наигрывал губами, приставивши ко рту
кулак, как будто играл на трубе, и наконец затянул ка-
кую-то песню, до такой степени необыкновенную, что
сам Селифан слушал, слушал и потом, покачав слег-
ка головой, сказал: «Вишь ты, как барин поет!» Бы-
ли уже густые сумерки, когда подъехали они к горо-
ду. Тень со светом перемешалась совершенно, и ка-
залось, самые предметы перемешалися тоже. Пест-
рый шлагбаум принял какой-то неопределенный цвет;
усы у стоявшего на часах солдата казались на лбу и
гораздо выше глаз, а носа как будто не было вовсе.
Гром и прыжки дали заметить, что бричка взъехала на
мостовую. Фонари еще не зажигались, кое-где толь-

ко начинались освещаться окна домов, а в переулках
и закоулках происходили сцены и разговоры, нераз-
лучные с этим временем во всех городах, где много
солдат, извозчиков, работников и особенного рода су-
ществ, в виде дам в красных шалях и башмаках без
чулок, которые, как летучие мыши, шныряют по пере-
кресткам. Чичиков не замечал их и даже не заметил
многих тоненьких чиновников с тросточками, которые,
вероятно сделавши прогулку за городом, возвраща-
лись домой. Изредка доходили до слуха его какие-то,
казалось, женские восклицания: «Врешь, пьяница! я
никогда не позволяла ему такого грубиянства!» – или:
«Ты не дерись, невежа, а ступай в часть, там я тебе
докажу!..» Словом, те слова, которые вдруг обдадут,
как варом, какого-нибудь замечтавшегося двадцати-
летнего юношу, когда, возвращаясь из театра, несет
он в голове испанскую улицу, ночь, чудный женский
образ с гитарой и кудрями. Чего нет и что не грезится
в голове его? он в небесах и к Шиллеру заехал в гости
– и вдруг раздаются над ним, как гром, роковые слова,
и видит он, что вновь очутился на земле, и даже на
Сенной площади, и даже близ кабака, и вновь пошла
по-будничному щеголять перед ним жизнь.
Наконец бричка, сделавши порядочный скачок,
опустилась, как будто в яму, в ворота гостиницы, и Чи-
чиков был встречен Петрушкою, который одною ру-

кою придерживал полу своего сюртука, ибо не лю-
бил, чтобы расходились полы, а другою стал помо-
гать ему вылезать из брички. Половой тоже выбежал,
со свечою в руке и салфеткою на плече. Обрадовал-
ся ли Петрушка приезду барина, неизвестно, по край-
ней мере, они перемигнулись с Селифаном, и обык-
новенно суровая его наружность на этот раз как будто
несколько прояснилась.
– Долго изволили погулять, – сказал половой, осве-
щая лестницу.
– Да, – сказал Чичиков, когда взошел на лестницу. –
Ну, а ты что?
– Слава богу, – отвечал половой, кланяясь. – Вче-
ра приехал поручик какой-то военный, занял шестна-
дцатый номер.
– Поручик?
– Неизвестно какой, из Рязани, гнедые лошади.
– Хорошо, хорошо, веди себя и вперед хорошо! –
сказал Чичиков и вошел в свою комнату. Проходя пе-
реднюю, он покрутил носом и сказал Петрушке: – Ты
бы, по крайней мере, хоть окна отпер!
– Да я их отпирал, – сказал Петрушка, да и соврал.
Впрочем, барин и сам знал, что он соврал, но уж не
хотел ничего возражать. После сделанной поездки он
чувствовал сильную усталость. Потребовавши самый
легкий ужин, состоявший только в поросенке, он тот

же час разделся и, забравшись под одеяло, заснул
сильно, крепко, заснул чудным образом, как спят одни
только те счастливцы, которые не ведают ни гемор-
роя, ни блох, ни слишком сильных умственных спо-
собностей.

Глава седьмая

Счастлив путник, который после длинной, скуч-
ной дороги с ее холодами, слякотью, грязью, невы-
спавшимися станционными смотрителями, бряканья-
ми колокольчиков, починками, перебранками, ямщи-
ками, кузнецами и всякого рода дорожными подлеца-
ми видит наконец знакомую крышу с несущимися на-
встречу огоньками, и предстанут пред ним знакомые
комнаты, радостный крик выбежавших навстречу лю-
дей, шум и беготня детей и успокоительные тихие ре-
чи, прерываемые пылающими лобзаниями, властны-
ми истребить все печальное из памяти. Счастлив се-
мьянин, у кого есть такой угол, но горе холостяку!
Счастлив писатель, который мимо характеров скуч-
ных, противных, поражающих и печальною своею
действительностью, приближается к характерам, яв-
ляющим высокое достоинство человека, который из
великого омута ежедневно вращающихся образов из-
брал одни немногие исключения, который не изменял
ни разу возвышенного строя своей лиры, не ниспус-
кался с вершины своей к бедным, ничтожным своим
собратьям, и, не касаясь земли, весь повергался и в
свои далеко отторгнутые от нее и возвеличенные об-
разы. Вдвойне завиден прекрасный удел его: он сре-

ди их, как в родной семье; а между тем далеко и гром-
ко разносится слава. Он окурил упоительным куре-
вом людские очи; он чудно польстил им, сокрыв пе-
чальное в жизни, показав им прекрасного человека.
Все, рукоплеща, несется за ним и мчится вслед за тор-
жественной его колесницей. Великим всемирным по-
этом именуют его, парящим высоко над всеми други-
ми гениями мира, как парит орел над другими высо-
ко летающими. При одном имени его уже объемлют-
ся трепетом молодые пылкие сердца, ответные сле-
зы ему блещут во всех очах… Нет равного ему в си-
ле – он бог! Но не таков удел, и другая судьба пи-
сателя, дерзнувшего вызвать наружу все, что ежеми-
нутно пред очами и чего не зрят равнодушные очи, –
всю страшную, потрясающую тину мелочей, опутав-
ших нашу жизнь, всю глубину холодных, раздроблен-
ных, повседневных характеров, которыми кишит наша
земная, подчас горькая и скучная дорога, и крепкою
силою неумолимого резца дерзнувшего выставить их
выпукло и ярко на всенародные очи! Ему не собрать
народных рукоплесканий, ему не зреть признатель-
ных слез и единодушного восторга взволнованных им
душ; к нему не полетит навстречу шестнадцатилетняя
девушка с закружившеюся головою и геройским увле-
чением; ему не позабыться в сладком обаянье им же
исторгнутых звуков; ему не избежать, наконец, от со-

временного суда, лицемерно-бесчувственного совре-
менного суда, который назовет ничтожными и низки-
ми им лелеянные созданья, отведет ему презренный
угол в ряду писателей, оскорбляющих человечество,
придаст ему качества им же изображенных героев, от-
нимет от него и сердце, и душу, и божественное пламя
таланта. Ибо не признаёт современный суд, что равно
чудны стекла, озирающие солнцы и передающие дви-
женья незамеченных насекомых; ибо не признаёт со-
временный суд, что много нужно глубины душевной,
дабы озарить картину, взятую из презренной жизни, и
возвести ее в перл созданья; ибо не признаёт совре-
менный суд, что высокий восторженный смех достоин
стать рядом с высоким лирическим движеньем и что
целая пропасть между ним и кривляньем балаганного
скомороха! Не признаёт сего современный суд и все
обратит в упрек и поношенье непризнанному писате-
лю; без разделенья, без ответа, без участья, как бес-
семейный путник, останется он один посреди доро-
ги. Сурово его поприще, и горько почувствует он свое
одиночество.
И долго еще определено мне чудной властью идти
об руку с моими странными героями, озирать всю гро-
мадно несущуюся жизнь, озирать ее сквозь видный
миру смех и незримые, неведомые ему слезы! И да-
леко еще то время, когда иным ключом грозная вьюга

вдохновенья подымется из облеченной в святый ужас
и в блистанье главы и почуют в смущенном трепете
величавый гром других речей…
В дорогу! в дорогу! прочь набежавшая на чело мор-
щина и строгий сумрак лица! Разом и вдруг окунемся
в жизнь со всей ее беззвучной трескотней и бубенчи-
ками и посмотрим, что делает Чичиков.
Чичиков проснулся, потянул руки и ноги и почув-
ствовал, что выспался хорошо. Полежав минуты две
на спине, он щелкнул рукою и вспомнил с просиявшим
лицом, что у него теперь без малого четыреста душ.
Тут же вскочил он с постели, не посмотрел даже на
свое лицо, которое любил искренно и в котором, как
кажется, привлекательнее всего находил подбородок,
ибо весьма часто хвалился им перед кем-нибудь из
приятелей, особливо если это происходило во время
бритья. «Вот, посмотри, – говорил он обыкновенно,
поглаживая его рукою, – какой у меня подбородок: со-
всем круглый!» Но теперь он не взглянул ни на подбо-
родок, ни на лицо, а прямо, так, как был, надел сафья-
новые сапоги с резными выкладками всяких цветов,
какими бойко торгует город Торжок благодаря халат-
ным побужденьям русской натуры, и, по-шотландски,
в одной короткой рубашке, позабыв свою степенность
и приличные средние лета, произвел по комнате два
прыжка, пришлепнув себя весьма ловко пяткой ноги.

Потом в ту же минуту приступил к делу: перед шкатул-
кой потер руки с таким же удовольствием, как потира-
ет их выехавший на следствие неподкупный земский
суд, подходящий к закуске, и тот же час вынул из нее
бумаги. Ему хотелось поскорее кончить все, не откла-
дывая в долгий ящик. Сам решился он сочинить кре-
пости, написать и переписать, чтоб не платить ниче-
го подьячим. Форменный порядок был ему совершен-
но известен: бойко выставил он большими буквами:
«Тысяча восемьсот такого-то года», потом вслед за
тем мелкими: «помещик такой-то», и все, что следу-
ет. В два часа готово было все. Когда взглянул он по-
том на эти листики, на мужиков, которые, точно, были
когда-то мужиками, работали, пахали, пьянствовали,
извозничали, обманывали бар, а может быть, и про-
сто были хорошими мужиками, то какое-то странное,
непонятное ему самому чувство овладело им. Каж-
дая из записочек как будто имела какой-то особен-
ный характер, и чрез то как будто бы самые мужики
получали свой собственный характер. Мужики, при-
надлежавшие Коробочке, все почти были с придат-
ками и прозвищами. Записка Плюшкина отличалась
краткостию в слоге: часто были выставлены только
начальные слова имен и отчеств и потом две точки.
Реестр Собакевича поражал необыкновенною полно-
тою и обстоятельностию, ни одно из качеств мужика

не было пропущено; об одном было сказано: «хоро-
ший столяр», к другому приписано: «дело смыслит и
хмельного не берет». Означено было также обстоя-
тельно, кто отец, и кто мать, и какого оба были пове-
дения; у одного только какого-то Федотова было на-
писано: «отец неизвестно кто, а родился от дворовой
девки Капитолины, но хорошего нрава и не вор». Все
сии подробности придавали какой-то особенный вид
свежести: казалось, как будто мужики еще вчера бы-
ли живы. Смотря долго на имена их, он умилился ду-
хом и, вздохнувши, произнес: «Батюшки мои, сколько
вас здесь напичкано! что вы, сердечные мои, поделы-
вали на веку своем? как перебивались?» И глаза его
невольно остановились на одной фамилии: это был
известный Петр Савельев Неуважай-Корыто, принад-
лежавший когда-то помещице Коробочке. Он опять не
утерпел, чтоб не сказать: «Эх, какой длинный, во всю
строку разъехался! Мастер ли ты был или просто му-
жик, и какою смертью тебя прибрало? в кабаке ли,
или середи дороги переехал тебя сонного неуклюжий
обоз? Пробка Степан, плотник, трезвости примерной.
А! вот он, Степан Пробка, вот тот богатырь, что в гвар-
дию годился бы! Чай, все губернии исходил с топором
за поясом и сапогами на плечах, съедал на грош хле-
ба да на два сушеной рыбы, а в мошне, чай, притаски-
вал всякий раз домой целковиков по сту, а может, и го-

сударственную 42 зашивал в холстяные штаны или за-
тыкал в сапог, – где тебя прибрало? Взмостился ли ты
для большего прибытку под церковный купол, а может
быть, и на крест потащился и, поскользнувшись, от-
туда, с перекладины, шлепнулся оземь, и только ка-
кой-нибудь стоявший возле тебя дядя Михей, почесав
рукою в затылке, примолвил: «Эх, Ваня, угораздило
тебя!» – а сам, подвязавшись веревкой, полез на твое
место. Максим Телятников, сапожник. Хе, сапожник!
«Пьян, как сапожник», говорит пословица. Знаю, знаю
тебя, голубчик; если хочешь, всю историю твою рас-
скажу: учился ты у немца, который кормил вас всех
вместе, бил ремнем по спине за неаккуратность и не
выпускал на улицу повесничать, и был ты чудо, а не
сапожник, и не нахвалился тобою немец, говоря с же-
ной или с камрадом. А как кончилось твое ученье: «А
вот теперь я заведусь своим домком, – сказал ты, – да
не так, как немец, что из копейки тянется, а вдруг раз-
богатею». И вот, давши барину порядочный оброк, за-
вел ты лавчонку, набрав заказов кучу, и пошел рабо-
тать. Достал где-то втридешева гнилушки кожи и вы-
играл, точно, вдвое на всяком сапоге, да через неде-
ли две перелопались твои сапоги, и выбранили тебя
подлейшим образом. И вот лавчонка твоя запустела,
и ты пошел попивать да валяться по улицам, пригова-
42 Государственная – ассигнация в тысячу рублей.

ривая: «Нет, плохо на свете! Нет житья русскому чело-
веку, всё немцы мешают». Это что за мужик: Елизаве-
та Воробей. Фу-ты пропасть: баба! она как сюда зате-
салась? Подлец, Собакевич, и здесь надул!» Чичиков
был прав: это была, точно, баба. Как она забралась
туда, неизвестно, но так искусно была прописана, что
издали можно было принять ее за мужика, и даже имя
оканчивалось на букву ъ, то есть не Елизавета, а Ели-
заветъ. Однако же он это не принял в уваженье, и тут
же ее вычеркнул. «Григорий Доезжай-не-доедешь! Ты
что был за человек? Извозом ли промышлял и, за-
ведши тройку и рогожную кибитку, отрекся навеки от
дому, от родной берлоги, и пошел тащиться с купца-
ми на ярмарку. На дороге ли ты отдал душу Богу, или
уходили тебя твои же приятели за какую-нибудь тол-
стую и краснощекую солдатку, или пригляделись лес-
ному бродяге ременные твои рукавицы и тройка при-
земистых, но крепких коньков, или, может, и сам, ле-
жа на полатях, думал, думал, да ни с того ни с друго-
го заворотил в кабак, а потом прямо в прорубь, и по-
минай как звали. Эх, русский народец! не любит уми-
рать своею смертью! А вы что, мои голубчики? – про-
должал он, переводя глаза на бумажку, где были по-
мечены беглые души Плюшкина, – вы хоть и в живых
еще, а что в вас толку! то же, что и мертвые, и где-то
носят вас теперь ваши быстрые ноги? Плохо ли вам

было у Плюшкина или просто, по своей охоте, гуляете
по лесам да дерете проезжих? По тюрьмам ли сиди-
те или пристали к другим господам и пашете землю?
Еремей Карякин, Никита Волокита, сын его Антон Во-
локита – эти, и по прозвищу видно, что хорошие бегу-
ны. Попов, дворовый человек, должен быть грамотей:
ножа, я чай, не взял в руки, а проворовался благород-
ным образом. Но вот уж тебя беспашпортного поймал
капитан-исправник. Ты стоишь бодро на очной став-
ке. „Чей ты?“ – говорит капитан-исправник, ввернувши
тебе при сей верной оказии кое-какое крепкое слов-
цо. „Такого-то и такого-то помещика“, – отвечаешь ты
бойко. „Зачем ты здесь?“ – говорит капитан-исправ-
ник. „Отпущен на оброк“, – отвечаешь ты без запинки.
„Где твой пашпорт?“ – „У хозяина, мещанина Пимено-
ва“. – „Позвать Пименова! Ты Пименов?“ – „Я Пиме-
нов“. – „Давал он тебе пашпорт свой?“ – „Нет, не да-
вал он мне никакого пашпорта“. – „Что ж ты врешь?“
– говорит капитан-исправник с прибавкою кое-какого
крепкого словца. „Так точно, – отвечаешь ты бойко, –
я не давал ему, потому что пришел домой поздно, а
отдал на подержание Антипу Прохорову, звонарю“. –
„Позвать звонаря! Давал он тебе пашпорт?“ – „Нет,
не получал я от него пашпорта“. – „Что ж ты опять
врешь! – говорит капитан-исправник, скрепивши речь
кое-каким крепким словцом. – Где ж твой пашпорт?“ –

„Он у меня был, – говоришь ты проворно, – да, стать-
ся может, видно, как-нибудь дорогой пообронил его“. –
„А солдатскую шинель, – говорит капитан-исправник,
загвоздивши тебе опять в придачу кое-какое крепкое
словцо, – зачем стащил? и у священника тоже сундук
с медными деньгами?“ – „Никак нет, – говоришь ты,
не сдвинувшись, – в воровском деле никогда еще не
оказывался“. – „А почему же шинель нашли у тебя?“ –
„Не могу знать: верно, кто-нибудь другой принес ее“. –
„Ах ты бестия, бестия! – говорит капитан-исправник,
покачивая головою и взявшись под бока. – А набейте
ему на ноги колодки да сведите в тюрьму“. – „Изволь-
те! я с удовольствием“, – отвечаешь ты. И вот, вынув-
ши из кармана табакерку, ты потчеваешь дружелюбно
каких-то двух инвалидов, набивающих на тебя колод-
ки, и расспрашиваешь их, давно ли они в отставке и
в какой войне бывали. И вот ты себе живешь в тюрь-
ме, покамест в суде производится твое дело. И пишет
суд: препроводить тебя из Царевококшайска в тюрь-
му такого-то города, а тот суд пишет опять: препрово-
дить тебя в какой-нибудь Весьегонск, и ты переезжа-
ешь себе из тюрьмы в тюрьму и говоришь, осматри-
вая новое обиталище: „Нет, вот весьегонская тюрьма
будет почище: там хоть и в бабки, так есть место, да и
общества больше!“ Абакум Фыров! ты, брат, что? где,
в каких местах шатаешься? Занесло ли тебя на Вол-

гу и взлюбил ты вольную жизнь, приставши к бурла-
кам?..» Тут Чичиков остановился и слегка задумался.
Над чем он задумался? Задумался ли он над участью
Абакума Фырова или задумался так, сам собою, как
задумывается всякий русский, каких бы ни был лет,
чина и состояния, когда замыслит об разгуле широ-
кой жизни? И в самом деле, где теперь Фыров? Гуляет
шумно и весело на хлебной пристани, порядившись
с купцами. Цветы и ленты на шляпе, вся веселится
бурлацкая ватага, прощаясь с любовницами и жена-
ми, высокими, стройными, в монистах и лентах; хоро-
воды, песни, кипит вся площадь, а носильщики между
тем при криках, бранях и понуканьях, нацепляя крюч-
ком по девяти пудов себе на спину, с шумом сыплют
горох и пшеницу в глубокие суда, валят кули с овсом и
крупой, и далече виднеют по всей площади кучи нава-
ленных в пирамиду, как ядра, мешков, и громадно вы-
глядывает весь хлебный арсенал, пока не перегрузит-
ся весь в глубокие суда-суряки 43 и не понесется гусем
вместе с весенними льдами бесконечный флот. Там-
то вы наработаетесь, бурлаки! и дружно, как прежде
гуляли и бесились, приметесь за труд и пот, таща лям-
ку под одну бесконечную, как Русь, песню.
«Эхе, хе! двенадцать часов! – сказал наконец Чи-
чиков, взглянув на часы. – Что ж я так закопался? Да
43 Суда-суряки – суда, получившие свое название от реки Суры.

еще пусть бы дело делал, а то ни с того ни с друго-
го сначала загородил околесину, а потом задумался.
Экой я дурак в самом деле!» Сказавши это, он пере-
менил свой шотландский костюм на европейский, стя-
нул покрепче пряжкой свой полный живот, вспрыснул
себя одеколоном, взял в руки теплый картуз и бумаги
под мышку и отправился в гражданскую палату совер-
шать купчую. Он спешил не потому, что боялся опоз-
дать, – опоздать он не боялся, ибо председатель был
человек знакомый и мог продлить и укоротить по его
желанию присутствие, подобно древнему Зевесу Го-
мера, длившему дни и насылавшему быстрые ночи,
когда нужно было прекратить брань любезных ему ге-
роев или дать им средство додраться, но он сам в
себе чувствовал желание скорее как можно привести
дела к концу; до тех пор ему казалось все неспокойно
и неловко; все-таки приходила мысль: что души не со-
всем настоящие и что в подобных случаях такую обу-
зу всегда нужно поскорее с плеч. Не успел он выйти на
улицу, размышляя об всем этом и в то же время таща
на плечах медведя, крытого коричневым сукном, как
на самом повороте в переулок столкнулся тоже с гос-
подином в медведях, крытых коричневым сукном, и в
теплом картузе с ушами. Господин вскрикнул, это был
Манилов. Они заключили тут же друг друга в объятия
и минут пять оставались на улице в таком положении.

Поцелуи с обеих сторон так были сильны, что у обоих
весь день почти болели передние зубы. У Манилова
от радости остались только нос да губы на лице, гла-
за совершенно исчезли. С четверть часа держал он
обеими руками руку Чичикова и нагрел ее страшно. В
оборотах самых тонких и приятных он рассказал, как
летел обнять Павла Ивановича; речь была заключе-
на таким комплиментом, какой разве только приличен
одной девице, с которой идут танцевать. Чичиков от-
крыл рот, еще не зная сам, как благодарить, как вдруг
Манилов вынул из-под шубы бумагу, свернутую в тру-
бочку и связанную розовою ленточкой, и подал очень
ловко двумя пальцами.
– Это что?
– Мужички.
– А! – Он тут же развернул ее, пробежал глазами и
подивился чистоте и красоте почерка. – Славно напи-
сано, – сказал он, – не нужно и переписывать. Еще и
каемка вокруг! кто это так искусно сделал каемку?
– Ну, уж не спрашивайте, – сказал Манилов.
– Вы?
– Жена.
– Ах боже мой! мне, право, совестно, что нанес
столько затруднений.
– Для Павла Ивановича не существует затрудне-
ний.

Чичиков поклонился с признательностью. Узнавши,
что он шел в палату за совершением купчей, Мани-
лов изъявил готовность ему сопутствовать. Приятели
взялись под руку и пошли вместе. При всяком неболь-
шом возвышении, или горке, или ступеньке, Манилов
поддерживал Чичикова и почти приподнимал его ру-
кою, присовокупляя с приятною улыбкою, что он не
допустит никак Павла Ивановича зашибить свои нож-
ки. Чичиков совестился, не зная, как благодарить, ибо
чувствовал, что несколько был тяжеленек. Во взаим-
ных услугах они дошли наконец до площади, где на-
ходились присутственные места: большой трехэтаж-
ный каменный дом, весь белый, как мел, вероятно
для изображения чистоты душ помещавшихся в нем
должностей; прочие здания на площади не отвечали
огромностию каменному дому. Это были: караульная
будка, у которой стоял солдат с ружьем, две-три из-
возчичьи биржи и, наконец, длинные заборы с извест-
ными заборными надписями и рисунками, нацарапан-
ными углем и мелом; более не находилось ничего на
сей уединенной, или, как у нас выражаются, красивой
площади. Из окон второго и третьего этажа высовы-
вались неподкупные головы жрецов Фемиды и в ту ж
минуту прятались опять: вероятно, в то время входил
в комнату начальник. Приятели не взошли, а взбежа-
ли по лестнице, потому что Чичиков, стараясь избег-

нуть поддерживанья под руки со стороны Манилова,
ускорял шаг, а Манилов тоже, с своей стороны, летел
вперед, стараясь не позволить Чичикову устать, и по-
тому оба запыхались весьма сильно, когда вступили в
темный коридор. Ни в коридорах, ни в комнатах взор
их не был поражен чистотою. Тогда еще не заботи-
лись о ней, и то, что было грязно, так и оставалось
грязным, не принимая привлекательной наружности.
Фемида просто, какова есть, в неглиже и халате при-
нимала гостей. Следовало бы описать канцелярские
комнаты, которыми проходили наши герои, но автор
питает сильную робость ко всем присутственным ме-
стам. Если и случалось ему проходить их даже в бли-
стательном и облагороженном виде, с лакированны-
ми полами и столами, он старался пробежать как мож-
но скорее, смиренно опустив и потупив глаза в землю,
а потому совершенно не знает, как там все благоден-
ствует и процветает. Герои наши видели много бумаги,
и черновой и белой, наклонившиеся головы, широкие
затылки, фраки, сертуки губернского покроя и даже
просто какую-то светло-серую куртку, отделившуюся
весьма резко, которая, своротив голову набок и поло-
жив ее почти на самую бумагу, выписывала бойко и
замашисто какой-нибудь протокол об оттяганье земли
или описке имения, захваченного каким-нибудь мир-
ным помещиком, покойно доживающим век свой под

судом, нажившим себе и детей и внуков под его покро-
вом, да слышались урывками короткие выражения,
произносимые хриплым голосом: «Одолжите, Федо-
сей Федосеевич, дельце за № 368!» – «Вы всегда ку-
да-нибудь затаскаете пробку с казенной чернильни-
цы!» Иногда голос более величавый, без сомнения од-
ного из начальников, раздавался повелительно: «На,
перепиши! а не то снимут сапоги и просидишь ты у
меня шесть суток не евши». Шум от перьев был боль-
шой и походил на то, как будто бы несколько телег
с хворостом проезжали лес, заваленный на четверть
аршина иссохшими листьями.
Чичиков и Манилов подошли к первому столу, где
сидели два чиновника еще юных лет, и спросили:
– Позвольте узнать, где здесь дела по крепостям?
– А что вам нужно? – сказали оба чиновника, обо-
ротившись.
– А мне нужно подать просьбу.
– А вы что купили такое?
– Я бы хотел прежде знать, где крепостной стол,
здесь или в другом месте?
– Да скажите прежде, что купили и в какую цену, так
мы вам тогда и скажем где, а так нельзя знать.
Чичиков тотчас увидел, что чиновники были про-
сто любопытны, подобно всем молодым чиновникам,
и хотели придать более весу и значения себе и своим

занятиям.
– Послушайте, любезные, – сказал он, – я очень хо-
рошо знаю, что все дела по крепостям, в какую бы ни
было цену, находятся в одном месте, а потому прошу
вас показать нам стол, а если вы не знаете, что у вас
делается, так мы спросим у других.
Чиновники на это ничего не отвечали, один из них
только тыкнул пальцем в угол комнаты, где сидел за
столом какой-то старик, перемечавший какие-то бу-
маги. Чичиков и Манилов прошли промеж столами
прямо к нему. Старик занимался очень внимательно.
– Позвольте узнать, – сказал Чичиков с поклоном, –
здесь дела по крепостям?
Старик поднял глаза и произнес с расстановкою:
– Здесь нет дел по крепостям.
– А где же?
– Это в крепостной экспедиции.
– А где же крепостная экспедиция?
– Это у Ивана Антоновича.
– А где же Иван Антонович?
Старик тыкнул пальцем в другой угол комнаты. Чи-
чиков и Манилов отправились к Ивану Антоновичу.
Иван Антонович уже запустил один глаз назад и огля-
нул их искоса, но в ту же минуту погрузился еще вни-
мательнее в писание.
– Позвольте узнать, – сказал Чичиков с поклоном, –

здесь крепостной стол?
Иван Антонович как будто бы и не слыхал и углу-
бился совершенно в бумаги, не отвечая ничего. Видно
было вдруг, что это был уже человек благоразумных
лет, не то что молодой болтун и вертопляс. Иван Анто-
нович, казалось, имел уже далеко за сорок лет; волос
на нем был черный, густой; вся середина лица высту-
пала у него вперед и пошла в нос, – словом, это было
то лицо, которое называют в общежитье кувшинным
рылом.
– Позвольте узнать, здесь крепостная экспеди-
ция? – сказал Чичиков.
– Здесь, – сказал Иван Антонович, поворотил свое
кувшинное рыло и приложился опять писать.
– А у меня дело вот какое: куплены мною у разных
владельцев здешнего уезда крестьяне на вывод: куп-
чая есть, остается совершить.
– А продавцы налицо?
– Некоторые здесь, а от других доверенность.
– А просьбу принесли?
– Принес и просьбу. Я бы хотел… мне нужно пото-
ропиться… так нельзя ли, например, кончить дело се-
годня?
– Да, сегодня! сегодня нельзя, – сказал Иван Анто-
нович. – Нужно навести еще справки, нет ли еще за-
прещений.

– Впрочем, что до того, чтоб ускорить дело, так
Иван Григорьевич, председатель, мне большой друг…
– Да ведь Иван Григорьевич не один; бывают и дру-
гие, – сказал сурово Иван Антонович.
Чичиков понял закавыку, которую завернул Иван
Антонович, и сказал:
– Другие тоже не будут в обиде, я сам служил, дело
знаю…
– Идите к Ивану Григорьевичу, – сказал Иван Анто-
нович голосом несколько поласковее, – пусть он даст
приказ, кому следует, а за нами дело не постоит.
Чичиков, вынув из кармана бумажку, положил ее пе-
ред Иваном Антоновичем, которую тот совершенно не
заметил и накрыл тотчас ее книгою. Чичиков хотел бы-
ло указать ему ее, но Иван Антонович движением го-
ловы дал знать, что не нужно показывать.
– Вот он вас проведет в присутствие! – сказал Иван
Антонович, кивнув головою, и один из священнодей-
ствующих, тут же находившихся, приносивший с та-
ким усердием жертвы Фемиде, что оба рукава лопну-
ли на локтях и давно лезла оттуда подкладка, за что
и получил в свое время коллежского регистратора,
прислужился нашим приятелям, как некогда Виргилий
прислужился Данту, 44 и провел их в комнату присут-
44 Древнеримский поэт Вергилий (70–1￿"" 
  W?@
-
гьери (1265–1321) «Божественная комедия» через Ад и Чистилище про-

ствия, где стояли одни только широкие кресла и в них
перед столом, за зерцалом 45 и двумя толстыми кни-
гами, сидел один, как солнце, председатель. В этом
месте новый Виргилий почувствовал такое благогове-
ние, что никак не осмелился занести туда ногу и по-
воротил назад, показав свою спину, вытертую, как ро-
гожка, с прилипнувшим где-то куриным пером. Вошед-
ши в залу присутствия, они увидели, что председа-
тель был не один, подле него сидел Собакевич, со-
вершенно заслоненный зерцалом. Приход гостей про-
извел восклицание, правительственные кресла были
отодвинуты с шумом. Собакевич тоже привстал со
стула и стал виден со всех сторон с длинными своими
рукавами. Председатель принял Чичикова в объятия,
и комната присутствия огласилась поцелуями; спро-
сили друг друга о здоровье; оказалось, что у обоих
побаливает поясница, что тут же было отнесено к си-
дячей жизни. Председатель, казалось, уже был уве-
домлен Собакевичем о покупке, потому что принял-
ся поздравлять, что сначала несколько смешало на-
шего героя, особливо когда он увидел, что и Собаке-
вич и Манилов, оба продавцы, с которыми дело было
улажено келейно, теперь стояли вместе лицом друг
вожает автора до Рая.45 Зерцало – трехгранная пирамида с указами Петра I, стоявшая на
столе во всех присутственных местах.

к другу. Однако же он поблагодарил председателя и,
обратившись тут же к Собакевичу, спросил:
– А ваше как здоровье?
– Слава богу, не пожалуюсь, – сказал Собакевич.
И точно, не на что было жаловаться: скорее желе-
зо могло простудиться и кашлять, чем этот на диво
сформованный помещик.
– Да вы всегда славились здоровьем, – сказал
председатель, – и покойный ваш батюшка был также
крепкий человек.
– Да, на медведя один хаживал, – отвечал Собаке-
вич.
– Мне кажется, однако ж, – сказал председатель, –
вы бы тоже повалили медведя, если бы захотели вый-
ти против него.
– Нет, не повалю, – отвечал Собакевич, – покойник
был меня покрепче, – и, вздохнувши, продолжал: –
Нет, теперь не те люди; вот хоть и моя жизнь, что за
жизнь? так как-то себе…
– Чем же ваша жизнь не красна? – сказал предсе-
датель.
– Нехорошо, нехорошо, – сказал Собакевич, пока-
чав головою. – Вы посудите, Иван Григорьевич: пятый
десяток живу, ни разу не был болен; хоть бы горло за-
болело, веред или чирей выскочил… Нет, не к добру!
когда-нибудь придется поплатиться за это. – Тут Со-

бакевич погрузился в меланхолию.
«Эк его, – подумали в одно время и Чичиков и пред-
седатель, – на что вздумал пенять!»
– К вам у меня есть письмецо, – сказал Чичиков,
вынув из кармана письмо Плюшкина.
– От кого? – сказал председатель и, распечатавши,
воскликнул: – А! от Плюшкина. Он еще до сих пор про-
зябает на свете. Вот судьба, ведь какой был умней-
ший, богатейший человек! а теперь…
– Собака, – сказал Собакевич, – мошенник, всех
людей переморил голодом.
– Извольте, извольте, – сказал председатель, про-
читав письмо, – я готов быть поверенным. Когда вы
хотите совершить купчую, теперь или после?
– Теперь, – сказал Чичиков, – я буду просить даже
вас, если можно, сегодня, потому что мне завтра хо-
телось бы выехать из города; я принес и крепости, и
просьбу.
– Все это хорошо, только, уж как хотите, мы вас не
выпустим так рано. Крепости будут совершены сего-
дня, а вы все-таки с нами поживите. Вот я сейчас от-
дам приказ, – сказал он и отворил дверь в канцеляр-
скую комнату, всю наполненную чиновниками, кото-
рые уподобились трудолюбивым пчелам, рассыпав-
шимся по сотам, если только соты можно уподобить
канцелярским делам: – Иван Антонович здесь?

– Здесь, – отозвался голос извнутри.
– Позовите его сюда!
Уже известный читателям Иван Антонович кувшин-
ное рыло показался в зале присутствия и почтитель-
но поклонился.
– Вот возьмите, Иван Антонович, все эти крепости
их…
– Да не позабудьте, Иван Григорьевич, – подхва-
тил Собакевич, – нужно будет свидетелей, хотя по два
с каждой стороны. Пошлите теперь же к прокурору,
он человек праздный и, верно, сидит дома, за него
все делает стряпчий Золотуха, первейший хапуга в
мире. Инспектор врачебной управы, он также чело-
век праздный и, верно, дома, если не поехал куда-ни-
будь играть в карты, да еще тут много есть, кто побли-
же, – Трухачевский, Бегушкин, они все даром бреме-
нят землю!
– Именно, именно! – сказал председатель и тот же
час отрядил за ними всеми канцелярского.
– Еще я попрошу вас, – сказал Чичиков, – пошли-
те за поверенным одной помещицы, с которой я тоже
совершил сделку, сыном протопопа отца Кирила; он
служит у вас же.
– Как же, пошлем и за ним! – сказал председатель. –
Все будет сделано, а чиновным вы никому не давайте
ничего, об этом я вас прошу. Приятели мои не долж-

ны платить. – Сказавши это, он тут же дал какое-то
приказанье Ивану Антоновичу, как видно ему не по-
нравившееся. Крепости произвели, кажется, хорошее
действие на председателя, особливо когда он увидел,
что всех покупок было почти на сто тысяч рублей.
Несколько минут он смотрел в глаза Чичикову с выра-
женьем большого удовольствия и наконец сказал:
– Так вот как! Этаким-то образом, Павел Иванович!
так вот вы приобрели.
– Приобрел, – отвечал Чичиков.
– Благое дело, право, благое дело!
– Да я вижу сам, что более благого дела не мог бы
предпринять. Как бы то ни было, цель человека все
еще не определена, если он не стал наконец твердой
стопою на прочное основание, а не на какую-нибудь
вольнодумную химеру юности. – Тут он весьма кстати
выбранил за либерализм, и поделом, всех молодых
людей. Но замечательно, что в словах его была все
какая-то нетвердость, как будто бы тут же сказал он
сам себе: «Эх, брат, врешь ты, да еще и сильно!» Он
даже не взглянул на Собакевича и Манилова из бояз-
ни встретить что-нибудь на их лицах. Но напрасно бо-
ялся он: лицо Собакевича не шевельнулось, а Мани-
лов, обвороженный фразою, от удовольствия только
потряхивал одобрительно головою, погрузясь в такое
положение, в каком находится любитель музыки, ко-

гда певица перещеголяла самую скрыпку и пискнула
такую тонкую ноту, какая невмочь и птичьему горлу.
– Да, что ж вы не скажете Ивану Григорьевичу, –
отозвался Собакевич, – что такое именно вы приобре-
ли; а вы, Иван Григорьевич, что вы не спросите, какое
приобретение они сделали? Ведь какой народ! просто
золото. Ведь я им продал и каретника Михеева.
– Нет, будто и Михеева продали? – сказал пред-
седатель. – Я знаю каретника Михеева: славный ма-
стер; он мне дрожки переделал. Только позвольте, как
же… Ведь вы мне сказывали, что он умер…
– Кто, Михеев умер? – сказал Собакевич, ничуть не
смешавшись. – Это его брат умер, а он преживехонь-
кий и стал здоровее прежнего. На днях такую бричку
наладил, что и в Москве не сделать. Ему, по-настоя-
щему, только на одного государя и работать.
– Да, Михеев славный мастер, – сказал председа-
тель, – и я дивлюсь даже, как вы могли с ним расстать-
ся.
– Да будто один Михеев! А Пробка Степан, плот-
ник, Милушкин, кирпичник, Телятников Максим, са-
пожник, – ведь все пошли, всех продал! – А когда
председатель спросил, зачем же они пошли, будучи
людьми необходимыми для дому и мастеровыми, Со-
бакевич отвечал, махнувши рукой: – А! так просто, на-
шла дурь: дай, говорю, продам, да и продал сдуру! –

Засим он повесил голову так, как будто сам раскаи-
вался в этом деле, и прибавил: – Вот и седой человек,
а до сих пор не набрался ума.
– Но позвольте, Павел Иванович, – сказал предсе-
датель, – как же вы покупаете крестьян без земли?
разве на вывод?
– На вывод.
– Ну, на вывод другое дело. А в какие места?
– В места… в Херсонскую губернию.
– О, там отличные земли! – сказал председатель и
отозвался с большою похвалою насчет рослости та-
мошних трав. – А земли в достаточном количестве?
– В достаточном; столько, сколько нужно для куп-
ленных крестьян.
– Река или пруд?
– Река. Впрочем, и пруд есть. – Сказав это, Чичиков
взглянул ненароком на Собакевича, и хотя Собакевич
был по-прежнему неподвижен, но ему казалось, будто
бы было написано на лице его: «Ой, врешь ты! вряд
ли есть река, и пруд, да и вся земля!»
Пока продолжались разговоры, начали мало-пома-
лу появляться свидетели: знакомый читателю проку-
рор-моргун, инспектор врачебной управы, Трухачев-
ский, Бегушкин и прочие, по словам Собакевича, да-
ром бременящие землю. Многие из них были совсем
незнакомы Чичикову: недостававшие и лишние на-

браны были тут же, из палатских чиновников. Приве-
ли также не только сына протопопа отца Кирила, но
даже и самого протопопа. Каждый из свидетелей по-
местил себя со всеми своими достоинствами и чина-
ми, кто оборотным шрифтом, кто косяками, кто просто
чуть не вверх ногами, помещая такие буквы, каких да-
же и не видано было в русском алфавите. Известный
Иван Антонович управился весьма проворно: крепо-
сти были записаны, помечены, занесены в книгу и ку-
да следует, с принятием полупроцентовых и за при-
печатку в «Ведомостях», и Чичикову пришлось запла-
тить самую малость. Даже председатель дал прика-
зание из пошлинных денег взять с него только поло-
вину, а другая, неизвестно каким образом, отнесена
была на счет какого-то другого просителя.
– Итак, – сказал председатель, когда все было кон-
чено, – остается теперь только вспрыснуть покупочку.
– Я готов, – сказал Чичиков. – От вас зависит толь-
ко назначить время. Был бы грех с моей стороны, ес-
ли бы для эдакого приятного общества да не раскупо-
рить другую-третью бутылочку шипучего.
– Нет, вы не так приняли дело: шипучего мы сами
поставим, – сказал председатель, – это наша обязан-
ность, наш долг. Вы у нас гость: нам должно угощать.
Знаете ли что, господа! Покамест что, а мы вот как
сделаем: отправимтесь-ка все, так как есть, к поли-

цеймейстеру; он у нас чудотворец: ему стоит только
мигнуть, проходя мимо рыбного ряда или погреба, так
мы, знаете ли, так закусим! да при этой оказии и в ви-
стишку.
От такого предложения никто не мог отказаться.
Свидетели уже при одном наименованье рыбного ря-
да почувствовали аппетит; взялись все тот же час за
картузы и шапки, и присутствие кончилось. Когда про-
ходили они канцелярию, Иван Антонович кувшинное
рыло, учтиво поклонившись, сказал потихоньку Чичи-
кову:
– Крестьян накупили на сто тысяч, а за труды дали
только одну беленькую. 46
– Да ведь какие крестьяне, – отвечал ему на это то-
же шепотом Чичиков, – препустой и преничтожный на-
род, и половины не стоит.
Иван Антонович понял, что посетитель был харак-
тера твердого и больше не даст.
– А почем купили душу у Плюшкина? – шепнул ему
на другое ухо Собакевич.
– А Воробья зачем приписали? – сказал ему в ответ
на это Чичиков.
– Какого Воробья? – сказал Собакевич.
– Да бабу, Елизавету Воробья, еще и букву ъ поста-
вили на конце.
46 Беленькая – ассигнация в двадцать пять рублей.

– Нет, никакого Воробья я не приписывал, – сказал
Собакевич и отошел к другим гостям.
Гости добрались наконец гурьбой к дому полицей-
мейстера. Полицеймейстер, точно, был чудотворец:
как только услышал он, в чем дело, в ту ж минуту
кликнул квартального, бойкого малого в лакирован-
ных ботфортах, и, кажется, всего два слова шепнул
ему на ухо да прибавил только: «Понимаешь!» – а уж
там, в другой комнате, в продолжение того времени,
как гости резалися в вист, появилась на столе белуга,
осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная,
селедки, севрюжки, сыры, копченые языки и балыки, –
это все было со стороны рыбного ряда. Потом появи-
лись прибавления с хозяйской стороны, изделия кух-
ни: пирог с головизною, куда вошли хрящ и щеки де-
вятипудового осетра, другой пирог – с груздями, пря-
женцы, маслянцы, 47 взваренцы. 48
Полицеймейстер был некоторым образом отец и
благотворитель в городе. Он был среди граждан со-
вершенно как в родной семье, а в лавки и в гостиный
двор наведывался, как в собственную кладовую. Во-
обще он сидел, как говорится, на своем месте и долж-
ность свою постигнул в совершенстве. Трудно было
даже и решить, он ли был создан для места или место
47 Маслянцы – клецки в растопленном масле. 48 Взваренцы – компот с медом.

для него. Дело было так поведено умно, что он полу-
чал вдвое больше доходов противу всех своих пред-
шественников, а между тем заслужил любовь всего
города. Купцы первые его очень любили, именно за
то, что не горд; и точно, он крестил у них детей, кумил-
ся с ними и хоть драл подчас с них сильно, но как-то
чрезвычайно ловко: и по плечу потреплет, и засмеет-
ся, и чаем напоит, пообещается и сам прийти поиграть
в шашки, расспросит обо всем: как делишки, что и как.
Если узнает, что детеныш как-нибудь прихворнул, и
лекарство присоветует, – словом, молодец! Поедет на
дрожках, даст порядок, а между тем и словцо промол-
вит тому-другому: «Что, Михеич! нужно бы нам с то-
бою доиграть когда-нибудь в горку». 49 – «Да, Алексей
Иванович, – отвечал тот, снимая шапку, – нужно бы». –
«Ну, брат, Илья Парамоныч, приходи ко мне поглядеть
рысака: в обгон с твоим пойдет, да и своего заложи в
беговые; попробуем». Купец, который на рысаке был
помешан, улыбался на это с особенною, как говорит-
ся, охотою и, поглаживая бороду, говорил: «Попробу-
ем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы 50 обык-
новенно в это время, снявши шапки, с удовольстви-
ем посматривали друг на друга и как будто бы хотели
сказать: «Алексей Иванович хороший человек!» Сло-
49 Горка – карточная игра. 50 Сиделец – приказчик, продавец в лавке.

вом, он успел приобресть совершенную народность,
и мнение купцов было такое, что Алексей Иванович
«хоть оно и возьмет, но зато уж никак тебя не выдаст».
Заметив, что закуска была готова, полицеймейстер
предложил гостям окончить вист после завтрака, и
все пошли в ту комнату, откуда несшийся запах давно
начинал приятным образом щекотать ноздри гостей
и куда уже Собакевич давно заглядывал в дверь, на-
метив издали осетра, лежавшего в стороне на боль-
шом блюде. Гости, выпивши по рюмке водки темного
оливкового цвета, какой бывает только на сибирских
прозрачных камнях, из которых режут на Руси печати,
приступили со всех сторон с вилками к столу и стали
обнаруживать, как говорится, каждый свой характер
и склонности, налегая кто на икру, кто на семгу, кто
на сыр. Собакевич, оставив без всякого внимания все
эти мелочи, пристроился к осетру, и, покамест те пи-
ли, разговаривали и ели, он в четверть часа с неболь-
шим доехал его всего, так что когда полицеймейстер
вспомнил было о нем и, сказавши: «А каково вам, гос-
пода, покажется вот это произведенье природы?» –
подошел было к нему с вилкою вместе с другими, то
увидел, что от произведенья природы оставался все-
го один хвост; а Собакевич пришипился так, как буд-
то и не он, и, подошедши к тарелке, которая была по-
дальше прочих, тыкал вилкою в какую-то сушеную ма-

ленькую рыбку. Отделавши осетра, Собакевич сел в
кресла и уж более не ел, не пил, а только жмурил и
хлопал глазами. Полицеймейстер, кажется, не любил
жалеть вина; тостам не было числа. Первый тост был
выпит, как читатели, может быть, и сами догадаются,
за здоровье нового херсонского помещика, потом за
благоденствие крестьян его и счастливое их пересе-
ление, потом за здоровье будущей жены его, красави-
цы, что сорвало приятную улыбку с уст нашего героя.
Приступили к нему со всех сторон и стали упрашивать
убедительно остаться хоть на две недели в городе:
– Нет, Павел Иванович! как вы себе хотите, это вы-
ходит избу только выхолаживать: на порог, да и назад!
нет, вы проведите время с нами! Вот мы вас женим:
не правда ли, Иван Григорьевич, женим его?
– Женим, женим! – подхватил председатель. – Уж
как ни упирайтесь руками и ногами, мы вас женим!
Нет, батюшка, попали сюда, так не жалуйтесь. Мы шу-
тить не любим.
– Что ж? зачем упираться руками и ногами, – ска-
зал, усмехнувшись, Чичиков, – женитьба еще не такая
вещь, чтобы того, была бы невеста.
– Будет и невеста, как не быть, все будет, все, что
хотите!..
– А коли будет…
– Браво, остается! – закричали все. – Виват, ура,

Павел Иванович! ура! – И все подошли к нему чокать-
ся с бокалами в руках.
Чичиков перечокался со всеми. «Нет, нет, еще!» –
говорили те, которые были позадорнее, и вновь пере-
чокались; потом полезли в третий раз чокаться, пере-
чокались и в третий раз. В непродолжительное вре-
мя всем сделалось весело необыкновенно. Предсе-
датель, который был премилый человек, когда разве-
селялся, обнимал несколько раз Чичикова, произне-
ся в излиянии сердечном: «Душа ты моя! маменька
моя!» – и даже, щелкнув пальцами, пошел приплясы-
вать вокруг него, припевая известную песню: «Ах ты
такой и этакой камаринский мужик». После шампан-
ского раскупорили венгерское, которое придало еще
более духу и развеселило общество. Об висте ре-
шительно позабыли; спорили, кричали, говорили обо
всем: об политике, об военном даже деле, излагали
вольные мысли, за которые в другое время сами бы
высекли своих детей. Решили тут же множество са-
мых затруднительных вопросов. Чичиков никогда не
чувствовал себя в таком веселом расположении, во-
ображал себя уже настоящим херсонским помещи-
ком, говорил об разных улучшениях: о трехпольном
хозяйстве, о счастии и блаженстве двух душ, и стал
читать Собакевичу послание в стихах Вертера к Шар-

лотте, 51 на которое тот хлопал только глазами, сидя в
креслах, ибо после осетра чувствовал большой позыв
ко сну. Чичиков смекнул и сам, что начал уже слиш-
ком развязываться, попросил экипажа и воспользо-
вался прокурорскими дрожками. Прокурорский кучер,
как оказалось в дороге, был малый опытный, потому
что правил одной только рукой, а другую засунув на-
зад, придерживал ею барина. Таким образом, уже на
прокурорских дрожках доехал он к себе в гостиницу,
где долго еще у него вертелся на языке всякий вздор:
белокурая невеста с румянцем и ямочкой на правой
щеке, херсонские деревни, капиталы. Селифану да-
же были даны кое-какие хозяйственные приказания:
собрать всех вновь переселившихся мужиков, чтобы
сделать всем лично поголовную перекличку. Селифан
молча слушал очень долго и потом вышел из комна-
ты, сказавши Петрушке: «Ступай раздевать барина!»
Петрушка принялся снимать с него сапоги и чуть не
стащил вместе с ними на пол и самого барина. Но на-
конец сапоги были сняты; барин разделся как следу-
ет и, поворочавшись несколько времени на постеле,
которая скрыпела немилосердно, заснул решительно
херсонским помещиком. А Петрушка между тем вы-
нес на коридор панталоны и фрак брусничного цвета
51 Вертер и Шарлотта – герои сентиментального романа И.-В. Гёте
«Страдания молодого Вертера» (1774).

с искрой, который, растопыривши на деревянную ве-
шалку, начал бить хлыстом и щеткой, напустивши пы-
ли на весь коридор. Готовясь уже снять их, он взгля-
нул с галереи вниз и увидел Селифана, возвращав-
шегося из конюшни. Они встретились взглядами и чу-
тьем поняли друг друга: барин-де завалился спать,
можно и заглянуть кое-куда. Тот же час, отнесши в
комнату фрак и панталоны, Петрушка сошел вниз, и
оба пошли вместе, не говоря друг другу ничего о це-
ли путешествия и балагуря дорогою совершенно о по-
стороннем. Прогулку сделали они недалекую: имен-
но, перешли только на другую сторону улицы, к дому,
бывшему насупротив гостиницы, и вошли в низенькую
стеклянную закоптившуюся дверь, приводившую по-
чти в подвал, где уже сидело за деревянными стола-
ми много всяких: и бривших и не бривших бороды, и
в нагольных тулупах и просто в рубахе, а кое-кто и во
фризовой шинели. 52
Что делали там Петрушка с Селифаном, бог их ве-
дает, но вышли они оттуда через час, взявшись за ру-
ки, сохраняя совершенное молчание, оказывая друг
другу большое внимание и предостерегая взаимно от
всяких углов. Рука в руку, не выпуская друг друга, они
целые четверть часа взбирались на лестницу, нако-
нец одолели ее и взошли. Петрушка остановился с
52 Фризовая шинель – из фриза (толстая ткань, вроде байки).

минуту перед низенькою своею кроватью, придумы-
вая, как бы лечь приличнее, и лег совершенно попе-
рек, так что ноги его упирались в пол. Селифан лег и
сам на той же кровати, поместив голову у Петрушки
на брюхе и позабыв о том, что ему следовало спать
вовсе не здесь, а, может быть, в людской, если не
в конюшне близ лошадей. Оба заснули в ту же ми-
нуту, поднявши храп неслыханной густоты, на кото-
рый барин из другой комнаты отвечал тонким носо-
вым свистом. Скоро вслед за ними все угомонилось, и
гостиница объялась непробудным сном; только в од-
ном окошечке виден еще был свет, где жил какой-то
приехавший из Рязани поручик, большой, по-видимо-
му, охотник до сапогов, потому что заказал уже четы-
ре пары и беспрестанно примеривал пятую. Несколь-
ко раз подходил он к постели, с тем чтобы их скинуть
и лечь, но никак не мог: сапоги, точно, были хорошо
сшиты, и долго еще поднимал он ногу и обсматривал
бойко и на диво стачанный каблук.

Глава восьмая

Покупки Чичикова сделались предметом разгово-
ров. В городе пошли толки, мнения, рассуждения
о том, выгодно ли покупать на вывод крестьян. Из
прений многие отзывались совершенным познанием
предмета. «Конечно, – говорили иные, – это так, про-
тив этого и спору нет: земли в южных губерниях, точ-
но, хороши и плодородны; но каково будет крестья-
нам Чичикова без воды? реки ведь нет никакой». –
«Это бы еще ничего, что нет воды, это бы ничего,
Степан Дмитриевич, но переселение-то ненадежная
вещь. Дело известное, что мужик: на новой земле, да
заняться еще хлебопашеством, да ничего у него нет,
ни избы, ни двора, – убежит, как дважды два, навост-
рит так лыжи, что и следа не отыщешь». – «Нет, Алек-
сей Иванович, позвольте, позвольте, я не согласен с
тем, что вы говорите, что мужик Чичикова убежит. Рус-
ский человек способен ко всему и привыкает ко всяко-
му климату. Пошли его хоть в Камчатку, да дай толь-
ко теплые рукавицы, он похлопает руками, топор в
руки, и пошел рубить себе новую избу». – «Но, Иван
Григорьевич, ты упустил из виду важное дело: ты не
спросил еще, каков мужик у Чичикова. Позабыл то,
что ведь хорошего человека не продаст помещик; я

готов голову положить, если мужик Чичикова не вор
и не пьяница в последней степени, праздношатайка
и буйного поведения». – «Так, так, на это я согласен,
это правда, никто не продаст хороших людей, и мужи-
ки Чичикова пьяницы, но нужно принять во внимание,
что вот тут-то и есть мораль, тут-то и заключена мо-
раль: они теперь негодяи, а, переселившись на новую
землю, вдруг могут сделаться отличными подданны-
ми. Уж было немало таких примеров: просто в мире,
да и по истории тоже». – «Никогда, никогда, – гово-
рил управляющий казенными фабриками, – поверьте,
никогда это не может быть. Ибо у крестьян Чичико-
ва будут теперь два сильные врага. Первый враг есть
близость губерний малороссийских, где, как известно,
свободная продажа вина. Я вас уверяю: в две неде-
ли они изопьются и будут стельки. Другой враг есть
уже самая привычка к бродяжнической жизни, кото-
рая необходимо приобретется крестьянами во время
переселения. Нужно разве, чтобы они вечно были пе-
ред глазами Чичикова и чтоб он держал их в ежовых
рукавицах, гонял бы их за всякий вздор, да и не то
чтобы полагаясь на другого, а чтобы сам таки лично,
где следует, дал бы и зуботычину и подзатыльника». –
«Зачем же Чичикову возиться самому и давать подза-
тыльники, он может найти и управителя». – «Да, най-
дете управителя: все мошенники!» – «Мошенники по-

тому, что господа не занимаются делом». – «Это прав-
да, – подхватили многие. – Знай господин сам хотя
сколько-нибудь толку в хозяйстве да умей различать
людей – у него будет всегда хороший управитель». Но
управляющий сказал, что меньше как за пять тысяч
нельзя найти хорошего управителя. Но председатель
сказал, что можно и за три тысячи сыскать. Но управ-
ляющий сказал: «Где же вы его сыщете? разве у себя
в носу?» Но председатель сказал: «Нет, не в носу, а
в здешнем же уезде, именно: Петр Петрович Самой-
лов: вот управитель, какой нужен для мужиков Чичи-
кова!» Многие сильно входили в положение Чичико-
ва, и трудность переселения такого огромного количе-
ства крестьян их чрезвычайно устрашала; стали силь-
но опасаться, чтобы не произошло даже бунта меж-
ду таким беспокойным народом, каковы крестьяне Чи-
чикова. На это полицеймейстер заметил, что бунта
нечего опасаться, что в отвращение его существует
власть капитана-исправника, что капитан-исправник
хоть сам и не езди, а пошли только на место себя
один картуз свой, то один этот картуз погонит крестьян
до самого места их жительства. Многие предложили
свои мнения насчет того, как искоренить буйный дух,
обуревавший крестьян Чичикова. Мнения были вся-
кого рода: были такие, которые уже чересчур отзыва-
лись военною жестокостью и строгостию, едва ли не

излишнею; были, однако же, и такие, которые дышали
кротостию. Почтмейстер заметил, что Чичикову пред-
стоит священная обязанность, что он может сделать-
ся среди своих крестьян некоторого рода отцом, по
его выражению, ввести даже благодетельное просве-
щение, и при этом случае отозвался с большою похва-
лою об Ланкастеровой школе 53 взаимного обученья.
Таким образом рассуждали и говорили в городе, и
многие, побуждаемые участием, сообщили даже Чи-
чикову лично некоторые из сих советов, предлагали
даже конвой для безопасного препровожденья кре-
стьян до места жительства. За советы Чичиков благо-
дарил, говоря, что при случае не преминет ими вос-
пользоваться, а от конвоя отказался решительно, го-
воря, что он совершенно не нужен, что купленные им
крестьяне отменно смирного характера, чувствуют са-
ми добровольное расположение к переселению и что
бунта ни в каком случае между ними быть не может.
Все эти толки и рассуждения произвели, однако
ж, самые благоприятные следствия, каких только мог
53 Ланкастерова школа – обучение по системе английского педаго-
га Ланкастера (1778–1838), по которой педагог обучает только лучших
учеников, а те, в свою очередь, обучают других учеников. Метод Лан-
кастера применялся декабристами при преподавании солдатам грамо-
ты. Тем, что почтмейстер хвалит «Ланкастерову школу», Гоголь подчер-
кивает некоторое его «вольнодумство», проявляющееся и в рассказе о
капитане Копейкине.

ожидать Чичиков. Именно, пронеслись слухи, что он
не более, не менее как миллионщик. Жители города и
без того, как уже мы видели в первой главе, душевно
полюбили Чичикова, а теперь, после таких слухов, по-
любили еще душевнее. Впрочем, если сказать прав-
ду, они всё были народ добрый, жили между собою в
ладу, обращались совершенно по-приятельски, и бе-
седы их носили печать какого-то особенного просто-
душия и короткости: «Любезный друг Илья Ильич»,
«Послушай, брат, Антипатор Захарьевич!», «Ты за-
врался, мамочка, Иван Григорьевич». К почтмейстеру,
которого звали Иван Андреевич, всегда прибавляли:
«Шпрехен зи дейч, Иван Андрейч?» – словом, все бы-
ло очень семейственно. Многие были не без образо-
вания: председатель палаты знал наизусть «Людми-
лу» Жуковского, которая еще была тогда непростыв-
шею новостию, и мастерски читал многие места, осо-
бенно: «Бор заснул, долина спит», и слово «чу!» так,
что в самом деле виделось, как будто долина спит;
для большего сходства он даже в это время зажмури-
вал глаза. Почтмейстер вдался более в философию
и читал весьма прилежно, даже по ночам, Юнговы
«Ночи» и «Ключ к таинствам натуры» Эккартсгаузе-
на, 54 из которых делал весьма длинные выписки, но
54 ￿D
3 «Ночи» – поэма английского поэта Э. Юнга (1683–1765)
«Жалобы, или Ночные думы о жизни, смерти и бессмертии» (1742–

какого рода они были, это никому не было известно;
впрочем, он был остряк, цветист в словах и любил,
как сам выражался, уснастить речь. А уснащивал он
речь множеством разных частиц, как-то: «судырь ты
мой, эдакой какой-нибудь, знаете, понимаете, можете
себе представить, относительно так сказать, некото-
рым образом», и прочими, которые сыпал он мешка-
ми; уснащивал он речь тоже довольно удачно подмар-
гиванием, прищуриванием одного глаза, что все при-
давало весьма едкое выражение многим его сатири-
ческим намекам. Прочие тоже были более или менее
люди просвещенные: кто читал Карамзина, кто «Мос-
ковские ведомости», кто даже и совсем ничего не чи-
тал. Кто был то, что называют тюрюк, то есть чело-
век, которого нужно было подымать пинком на что-
нибудь; кто был просто байбак, лежавший, как гово-
рится, весь век на боку, которого даже напрасно бы-
ло подымать: не встанет ни в каком случае. Насчет
благовидности уже известно, все они были люди на-
дежные, чахоточного между ними никого не было. Все
были такого рода, которым жены в нежных разгово-
рах, происходящих в уединении, давали названия: ку-
бышки, толстунчика, пузантика, чернушки, кики, жужу
и проч. Но вообще они были народ добрый, полны го-
1745); «Ключ к таинствам натуры» (1804) – религиозно-мистическое
сочинение немецкого писателя К. Эккартсгаузена (1752–1803).

степриимства, и человек, вкусивший с ними хлеба-со-
ли или просидевший вечер за вистом, уже становил-
ся чем-то близким, тем более Чичиков с своими об-
ворожительными качествами и приемами, знавший в
самом деле великую тайну нравиться. Они так полю-
били его, что он не видел средств, как вырваться из
города; только и слышал он: «Ну, недельку, еще одну
недельку поживите с нами, Павел Иванович!» – сло-
вом, он был носим, как говорится, на руках. Но несрав-
ненно замечательнее было впечатление (совершен-
ный предмет изумления!), которое произвел Чичиков
на дам. Чтоб это сколько-нибудь изъяснить, следова-
ло бы сказать многое о самих дамах, об их обществе,
описать, как говорится, живыми красками их душев-
ные качества; но для автора это очень трудно. С од-
ной стороны, останавливает его неограниченное по-
чтение к супругам сановников, а с другой стороны… с
другой стороны – просто трудно. Дамы города N. бы-
ли… нет, никаким образом не могу: чувствуется точ-
но робость. В дамах города N. больше всего замеча-
тельно было то… Даже странно, совсем не подыма-
ется перо, точно будто свинец какой-нибудь сидит в
нем. Так и быть: о характерах их, видно, нужно предо-
ставить сказать тому, у которого поживее краски и по-
больше их на палитре, а нам придется разве слова
два о наружности да о том, что поповерхностней. Да-

мы города N. были то, что называют презентабель-
ны, и в этом отношении их можно было смело поста-
вить в пример всем другим. Что до того, как вести се-
бя, соблюсти тон, поддержать этикет, множество при-
личий самых тонких, а особенно наблюсти моду в са-
мых последних мелочах, то в этом они опередили да-
же дам петербургских и московских. Одевались они
с большим вкусом, разъезжали по городу в колясках,
как предписывала последняя мода, сзади покачивал-
ся лакей, и ливрея в золотых позументах. Визитная
карточка, будь она писана хоть на трефовой двой-
ке или бубновом тузе, но вещь была очень священ-
ная. Из-за нее две дамы, большие приятельницы и да-
же родственницы, перессорились совершенно, имен-
но за то, что одна из них как-то манкировала контр-
визитом. И уж как ни старались потом мужья и род-
ственники примирить их, но нет, оказалось, что все
можно сделать на свете, одного только нельзя: при-
мирить двух дам, поссорившихся за манкировку визи-
та. Так обе дамы и остались во взаимном нерасполо-
жении, по выражению городского света. Насчет заня-
тия первых мест происходило тоже множество весь-
ма сильных сцен, внушавших мужьям иногда совер-
шенно рыцарские, великодушные понятия о заступни-
честве. Дуэли, конечно, между ними не происходило,
потому что все были гражданские чиновники, но за-

то один другому старался напакостить, где было мож-
но, что, как известно, подчас бывает тяжелее всякой
дуэли. В нравах дамы города N. были строги, испол-
нены благородного негодования противу всего пороч-
ного и всяких соблазнов, казнили без всякой пощады
всякие слабости. Если же между ими и происходило
какое-нибудь то, что называют другое-третье, то оно
происходило втайне, так что не было подаваемо ни-
какого вида, что происходило; сохранялось все досто-
инство, и самый муж так был приготовлен, что если
и видел другое-третье или слышал о нем, то отве-
чал коротко и благоразумно пословицею: «Кому какое
дело, что кума с кумом сидела». Еще нужно сказать,
что дамы города N. отличались, подобно многим да-
мам петербургским, необыкновенною осторожностию
и приличием в словах и выражениях. Никогда не гово-
рили они: «я высморкалась», «я вспотела», «я плюну-
ла», а говорили: «я облегчила себе нос», «я обошлась
посредством платка». Ни в каком случае нельзя бы-
ло сказать: «этот стакан или эта тарелка воняет». И
даже нельзя было сказать ничего такого, что бы по-
дало намек на это, а говорили вместо того: «этот ста-
кан нехорошо ведет себя» или что-нибудь вроде это-
го. Чтоб еще более облагородить русский язык, поло-
вина почти слов была выброшена вовсе из разговора
и потому весьма часто было нужно прибегать к фран-

цузскому языку, зато уж там, по-французски, другое
дело: там позволялись такие слова, которые были го-
раздо пожестче упомянутых. Итак, вот что можно ска-
зать о дамах города, говоря поповерхностней. Но ес-
ли заглянуть поглубже, то, конечно, откроется много
иных вещей; но весьма опасно заглядывать поглуб-
же в дамские сердца. Итак, ограничась поверхностью,
будем продолжать. До сих пор все дамы как-то ма-
ло говорили о Чичикове, отдавая, впрочем, ему пол-
ную справедливость в приятности светского обраще-
ния; но с тех пор как пронеслись слухи об его милли-
онстве, отыскались и другие качества. Впрочем, да-
мы были вовсе не интересанки; виною всему слово
«миллионщик», – не сам миллионщик, а именно одно
слово; ибо в одном звуке этого слова, мимо всякого
денежного мешка, заключается что-то такое, которое
действует и на людей подлецов, и на людей ни се ни
то, и на людей хороших, – словом, на всех действует.
Миллионщик имеет ту выгоду, что может видеть под-
лость, совершенно бескорыстную, чистую подлость,
не основанную ни на каких расчетах: многие очень хо-
рошо знают, что ничего не получат от него и не име-
ют никакого права получить, но непременно хоть за-
бегут ему вперед, хоть засмеются, хоть снимут шля-
пу, хоть напросятся насильно на тот обед, куда узна-
ют, что приглашен миллионщик. Нельзя сказать, что-

бы это нежное расположение к подлости было почув-
ствовано дамами; однако же в многих гостиных стали
говорить, что, конечно, Чичиков не первый красавец,
но зато таков, как следует быть мужчине, что будь он
немного толще или полнее, уж это было бы нехорошо.
При этом было сказано как-то даже несколько обид-
но насчет тоненького мужчины: что он больше ничего,
как что-то вроде зубочистки, а не человек. В дамских
нарядах оказались многие разные прибавления. В го-
стином дворе сделалась толкотня, чуть не давка; об-
разовалось даже гулянье, до такой степени наехало
экипажей. Купцы изумились, увидя, как несколько кус-
ков материй, привезенных ими с ярмарки и не сходив-
ших с рук по причине цены, показавшейся высокою,
пошли вдруг в ход и были раскуплены нарасхват. Во
время обедни у одной из дам заметили внизу платья
такое руло, 55 которое растопырило его на полцеркви,
так что частный пристав, находившийся тут же, дал
приказание подвинуться народу подалее, то есть по-
ближе к паперти, чтоб как-нибудь не измялся туалет
ее высокоблагородия. Сам даже Чичиков не мог от-
части не заметить такого необыкновенного внимания.
Один раз, возвратясь к себе домой, он нашел на столе
у себя письмо; откуда и кто принес его, ничего нель-
зя было узнать; трактирный слуга отозвался, что при-
55 Рулó – обруч из китового уса, вшитый в юбку.

несли-де и не велели сказывать от кого. Письмо начи-
налось очень решительно, именно так: «Нет, я должна
к тебе писать!» Потом говорено было о том, что есть
тайное сочувствие между душами; эта истина скреп-
лена была несколькими точками, занявшими почти
полстроки; потом следовало несколько мыслей, весь-
ма замечательных по своей справедливости, так что
считаем почти необходимым их выписать: «Что жизнь
наша? – Долина, где поселились горести. Что свет? –
Толпа людей, которая не чувствует». Затем писавшая
упоминала, что омочает слезами строки нежной ма-
тери, которая, протекло двадцать пять лет, как уже не
существует на свете; приглашали Чичикова в пусты-
ню, оставить навсегда город, где люди в душных огра-
дах не пользуются воздухом; окончание письма отзы-
валось даже решительным отчаяньем и заключалось
такими стихами:
Две горлицы покажут
Тебе мой хладный прах.
Воркуя томно, скажут,
Что она умерла во слезах.
В последней строке не было размера, но это, впро-
чем, ничего: письмо было написано в духе тогдашне-
го времени. Никакой подписи тоже не было: ни имени,

ни фамилии, ни даже месяца и числа. В postscriptum 56
было только прибавлено, что его собственное сердце
должно отгадать писавшую и что на бале у губернато-
ра, имеющем быть завтра, будет присутствовать сам
оригинал.
Это очень его заинтересовало. В анониме было так
много заманчивого и подстрекающего любопытство,
что он перечел и в другой и в третий раз письмо и на-
конец сказал: «Любопытно бы, однако ж, знать, кто бы
такая была писавшая!» Словом, дело, как видно, сде-
лалось сурьезно; более часу он все думал об этом,
наконец, расставив руки и наклоня голову, сказал: «А
письмо очень, очень кудряво написано!» Потом, само
собой разумеется, письмо было свернуто и уложено
в шкатулку, в соседстве с какою-то афишею и пригла-
сительным свадебным билетом, семь лет сохраняв-
шимся в том же положении и на том же месте. Немно-
го спустя принесли к нему, точно, приглашенье на бал
к губернатору, – дело весьма обыкновенное в губерн-
ских городах: где губернатор, там и бал, иначе никак
не будет надлежащей любви и уважения со стороны
дворянства.
Все постороннее было в ту же минуту оставлено
и отстранено прочь, и все было устремлено на при-
готовление к балу; ибо, точно, было много побуди-
56 В приписке (лат.).

тельных и задирающих причин. Зато, может быть, от
самого созданья света не было употреблено столь-
ко времени на туалет. Целый час был посвящен толь-
ко на одно рассматривание лица в зеркале. Пробова-
лось сообщить ему множество разных выражений: то
важное и степенное, то почтительное, но с некоторою
улыбкою, то просто почтительное без улыбки; отпуще-
но было в зеркало несколько поклонов в сопровожде-
нии неясных звуков, отчасти похожих на французские,
хотя по-французски Чичиков не знал вовсе. Он сде-
лал даже самому себе множество приятных сюрпри-
зов, подмигнул бровью и губами и сделал кое-что да-
же языком; словом, мало ли чего не делаешь, остав-
шись один, чувствуя притом, что хорош, да к тому же
будучи уверен, что никто не заглядывает в щелку. На-
конец он слегка трепнул себя по подбородку, сказав-
ши: «Ах ты мордашка эдакой!» – и стал одеваться. Са-
мое довольное расположение сопровождало его во
все время одевания: надевая подтяжки или повязы-
вая галстук, он расшаркивался и кланялся с особен-
ною ловкостию и хотя никогда не танцевал, но сделал
антраша. Это антраша произвело маленькое невин-
ное следствие: задрожал комод, и упала со стола щет-
ка.
Появление его на бале произвело необыкновенное
действие. Все, что ни было, обратилось к нему на-

встречу, кто с картами в руках, кто на самом инте-
ресном пункте разговора произнесши: «а нижний зем-
ский суд отвечает на это…», но что такое отвечает
земский суд, уж это он бросил в сторону и спешил с
приветствием к нашему герою. «Павел Иванович! Ах
боже мой, Павел Иванович! Любезный Павел Ивано-
вич! Почтеннейший Павел Иванович! Душа моя, Па-
вел Иванович! Вот вы где, Павел Иванович! Вот он,
наш Павел Иванович! Позвольте прижать вас, Павел
Иванович! Давайте-ка его сюда, вот я его поцелую по-
крепче, моего дорогого Павла Ивановича!» Чичиков
разом почувствовал себя в нескольких объятиях. Не
успел совершенно выкарабкаться из объятий пред-
седателя, как очутился уже в объятиях полицеймей-
стера; полицеймейстер сдал его инспектору врачеб-
ной управы; инспектор врачебной управы – откупщи-
ку, откупщик – архитектору… Губернатор, который в
это время стоял возле дам и держал в одной руке кон-
фектный билет, а в другой болонку, увидя его, бросил
на пол и билет и болонку, – только завизжала соба-
чонка; словом, распространил он радость и веселье
необыкновенное. Не было лица, на котором бы не вы-
разилось удовольствие или, по крайней мере, отра-
жение всеобщего удовольствия. Так бывает на лицах
чиновников во время осмотра приехавшим начальни-
ком вверенных управлению их мест: после того как

уже первый страх прошел, они увидели, что многое
ему нравится, и он сам изволил наконец пошутить,
то есть произнести с приятною усмешкой несколько
слов. Смеются вдвое в ответ на это обступившие его
приближенные чиновники; смеются от души те, кото-
рые, впрочем, несколько плохо услыхали произнесен-
ные им слова, и, наконец, стоящий далеко у дверей у
самого выхода какой-нибудь полицейский, отроду не
смеявшийся во всю жизнь свою и только что показав-
ший перед тем народу кулак, и тот по неизменным за-
конам отражения выражает на лице своем какую-то
улыбку, хотя эта улыбка более похожа на то, как бы
кто-нибудь собирался чихнуть после крепкого таба-
ку. Герой наш отвечал всем и каждому и чувствовал
какую-то ловкость необыкновенную: раскланивался
направо и налево, по обыкновению своему несколь-
ко набок, но совершенно свободно, так что очаровал
всех. Дамы тут же обступили его блистающею гирлян-
дою и нанесли с собой целые облака всякого рода
благоуханий: одна дышала розами, от другой несло
весной и фиалками, третья вся насквозь была проду-
шена резедой; Чичиков подымал только нос кверху
да нюхал. В нарядах их вкусу было пропасть: мусли-
ны, атласы, кисеи были таких бледных модных цве-
тов, каким даже и названья нельзя было прибрать (до
такой степени дошла тонкость вкуса). Ленточные бан-

ты и цветочные букеты порхали там и там по платьям
в самом картинном беспорядке, хотя над этим бес-
порядком трудилась много порядочная голова. Лег-
кий головной убор держался только на одних ушах
и, казалось, говорил: «Эй, улечу, жаль только, что не
подыму с собой красавицу!» Талии были обтянуты и
имели самые крепкие и приятные для глаз формы
(нужно заметить, что вообще все дамы города N. бы-
ли несколько полны, но шнуровались так искусно и
имели такое приятное обращение, что толщины никак
нельзя было приметить). Все было у них придумано
и предусмотрено с необыкновенною осмотрительно-
стию; шея, плечи были открыты именно настолько, на-
сколько нужно, и никак не дальше; каждая обнажила
свои владения до тех пор, пока чувствовала по соб-
ственному убеждению, что они способны погубить че-
ловека; остальное все было припрятано с необыкно-
венным вкусом: или какой-нибудь легонький галсту-
чек из ленты, или шарф легче пирожного, известно-
го под именем «поцелуя», эфирно обнимал шею, или
выпущены были из-за плеч, из-под платья, малень-
кие зубчатые стенки из тонкого батиста, известные
под именем «скромностей». Эти «скромности» скры-
вали напереди и сзади то, что уже не могло нанести
гибели человеку, а между тем заставляли подозре-
вать, что там-то именно и была самая погибель. Длин-

ные перчатки были надеты не вплоть до рукавов, но
обдуманно оставляли обнаженными возбудительные
части рук повыше локтя, которые у многих дышали
завидною полнотою; у иных даже лопнули лайковые
перчатки, побужденные надвинуться далее, – словом,
кажется, как будто на всем было написано: нет, это
не губерния, это столица, это сам Париж! Только ме-
стами вдруг высовывался какой-нибудь не виданный
землею чепец или даже какое-то чуть не павлиное пе-
ро в противность всем модам, по собственному вкусу.
Но уж без этого нельзя, таково свойство губернского
города: где-нибудь уж он непременно оборвется. Чи-
чиков, стоя перед ними, думал: «Которая, однако же,
сочинительница письма?» – и высунул было вперед
нос; но по самому носу дернул его целый ряд локтей,
обшлагов, рукавов, концов лент, душистых шемизе-
ток и платьев. Галопад летел во всю пропалую: почт-
мейстерша, капитан-исправник, дама с голубым пе-
ром, дама с белым пером, грузинский князь Чипхайхи-
лидзев, чиновник из Петербурга, чиновник из Москвы,
француз Куку, Перхуновский, Беребендовский – все
поднялось и понеслось…
– Вона! пошла писать губерния! – проговорил Чи-
чиков, попятившись назад, и как только дамы рассе-
лись по местам, он вновь начал выглядывать: нельзя
ли по выражению в лице и в глазах узнать, которая

была сочинительница; но никак нельзя было узнать
ни по выражению в лице, ни по выражению в глазах,
которая была сочинительница. Везде было заметно
такое чуть-чуть обнаруженное, такое неуловимо-тон-
кое, у! какое тонкое!.. «Нет, – сказал сам в себе Чи-
чиков, – женщины, это такой предмет… – Здесь он и
рукой махнул: – просто и говорить нечего! Поди-ка по-
пробуй рассказать или передать все то, что бегает на
их лицах, все те излучинки, намеки, – а вот просто ни-
чего не передашь. Одни глаза их такое бесконечное
государство, в которое заехал человек – и поминай
как звали! Уж его оттуда ни крючком, ничем не выта-
щишь. Ну попробуй, например, рассказать один блеск
их: влажный, бархатный, сахарный. Бог их знает како-
го нет еще! и жесткий, и мягкий, и даже совсем том-
ный, или, как иные говорят, в неге, или без неги, но
пуще, нежели в неге – так вот зацепит за сердце, да и
поведет по всей душе, как будто смычком. Нет, просто
не приберешь слова: галантёрная половина челове-
ческого рода, да и ничего больше!»
Виноват! Кажется, из уст нашего героя излетело
словцо, подмеченное на улице. Что ж делать? Тако-
во на Руси положение писателя! Впрочем, если слово
из улицы попало в книгу, не писатель виноват, вино-
ваты читатели, и прежде всего читатели высшего об-
щества: от них первых не услышишь ни одного поря-

дочного русского слова, а французскими, немецкими
и английскими они, пожалуй, наделят в таком количе-
стве, что и не захочешь, и наделят даже с сохране-
нием всех возможных произношений: по-французски
в нос и картавя, по-английски произнесут, как следу-
ет птице, и даже физиономию сделают птичью, и да-
же посмеются над тем, кто не сумеет сделать птичьей
физиономии; а вот только русским ничем не наделят,
разве из патриотизма выстроят для себя на даче из-
бу в русском вкусе. Вот каковы читатели высшего со-
словия, а за ними и все причитающие себя к высшему
сословию! А между тем какая взыскательность! Хотят
непременно, чтобы все было написано языком самым
строгим, очищенным и благородным, – словом, хотят,
чтобы русский язык сам собою опустился вдруг с об-
лаков, обработанный как следует, и сел бы им прямо
на язык, а им бы больше ничего, как только разинуть
рты да выставить его. Конечно, мудрена женская по-
ловина человеческого рода; но почтенные читатели,
надо признаться, бывают еще мудренее.
А Чичиков приходил между тем в совершенное
недоумение решить, которая из дам была сочини-
тельница письма. Попробовавши устремить внима-
тельнее взор, он увидел, что с дамской стороны тоже
выражалось что-то такое, ниспосылающее вместе и
надежду, и сладкие муки в сердце бедного смертного,

что он наконец сказал: «Нет, никак нельзя угадать!»
Это, однако же, никак не уменьшило веселого рас-
положения духа, в котором он находился. Он непри-
нужденно и ловко разменялся с некоторыми из дам
приятными словами, подходил к той и другой дроб-
ным, мелким шагом, или, как говорят, семенил нож-
ками, как обыкновенно делают маленькие старички
щеголи на высоких каблуках, называемые мышины-
ми жеребчиками, забегающие весьма проворно око-
ло дам. Посеменивши с довольно ловкими поворо-
тами направо и налево, он подшаркнул тут же нож-
кой в виде коротенького хвостика или наподобие за-
пятой. Дамы были очень довольны и не только отыс-
кали в нем кучу приятностей и любезностей, но даже
стали находить величественное выражение в лице,
что-то даже марсовское и военное, что, как известно,
очень нравится женщинам. Даже из-за него уже начи-
нали несколько ссориться: заметивши, что он стано-
вился обыкновенно около дверей, некоторые напере-
рыв спешили занять стул поближе к дверям, и когда
одной посчастливилось сделать это прежде, то едва
не произошла пренеприятная история, и многим, же-
лавшим себе сделать то же, показалась уже чересчур
отвратительною подобная наглость.
Чичиков так занялся разговорами с дамами, или,
лучше, дамы так заняли и закружили его своими раз-

говорами, подсыпая кучу самых замысловатых и тон-
ких аллегорий, которые все нужно было разгадывать,
отчего даже выступил у него на лбу пот, – что он поза-
был исполнить долг приличия и подойти прежде все-
го к хозяйке. Вспомнил он об этом уже тогда, когда
услышал голос самой губернаторши, стоявшей перед
ним уже несколько минут. Губернаторша произнесла
несколько ласковым и лукавым голосом с приятным
потряхиванием головы: «А, Павел Иванович, так вот
как вы!..» В точности не могу передать слов губерна-
торши, но было сказано что-то исполненное большой
любезности, в том духе, в котором изъясняются да-
мы и кавалеры в повестях наших светских писателей,
охотников описывать гостиные и похвалиться знани-
ем высшего тона, в духе того, что «неужели овладе-
ли так вашим сердцем, что в нем нет более ни места,
ни самого тесного уголка для безжалостно позабытых
вами». Герой наш поворотился в ту ж минуту к губер-
наторше и уже готов был отпустить ей ответ, вероят-
но ничем не хуже тех, какие отпускают в модных по-
вестях Звонские, Линские, Лидины, Гремины и всякие
ловкие военные люди, как, невзначай поднявши гла-
за, остановился вдруг, будто оглушенный ударом.
Перед ним стояла не одна губернаторша: она дер-
жала под руку молоденькую шестнадцатилетнюю де-
вушку, свеженькую блондинку с тоненькими и строй-

ными чертами лица, с остреньким подбородком, с
очаровательно круглившимся овалом лица, какое ху-
дожник взял бы в образец для Мадонны и какое толь-
ко редким случаем попадается на Руси, где любит все
оказаться в широком размере, всё что ни есть: и го-
ры и леса и степи, и лица и губы и ноги; ту самую
блондинку, которую он встретил на дороге, ехавши от
Ноздрева, когда, по глупости кучеров или лошадей,
их экипажи так странно столкнулись, перепутавшись
упряжью, и дядя Митяй с дядею Миняем взялись рас-
путывать дело. Чичиков так смешался, что не мог про-
изнести ни одного толкового слова, и пробормотал
черт знает что такое, чего бы уж никак не сказал ни
Гремин, ни Звонский, ни Лидин.
– Вы не знаете еще моей дочери? – сказала губер-
наторша, – институтка, только что выпущена.
Он отвечал, что уже имел счастие нечаянным об-
разом познакомиться; попробовал еще кое-что приба-
вить, но кое-что совсем не вышло. Губернаторша, ска-
зав два-три слова, наконец отошла с дочерью в дру-
гой конец залы к другим гостям, а Чичиков все еще
стоял неподвижно на одном и том же месте, как че-
ловек, который весело вышел на улицу, с тем чтобы
прогуляться, с глазами, расположенными глядеть на
все, и вдруг неподвижно остановился, вспомнив, что
он позабыл что-то и уж тогда глупее ничего не может

быть такого человека: вмиг беззаботное выражение
слетает с лица его; он силится припомнить, что поза-
был он, – не платок ли? но платок в кармане; не день-
ги ли? но деньги тоже в кармане, все, кажется, при
нем, а между тем какой-то неведомый дух шепчет ему
в уши, что он позабыл что-то. И вот уже глядит он рас-
терянно и смутно на движущуюся толпу перед ним,
на летающие экипажи, на кивера и ружья проходяще-
го полка, на вывеску – и ничего хорошо не видит. Так
и Чичиков вдруг сделался чуждым всему, что ни про-
исходило вокруг него. В это время из дамских благо-
вонных уст к нему устремилось множество намеков и
вопросов, проникнутых насквозь тонкостию и любез-
ностию. «Позволено ли нам, бедным жителям земли,
быть так дерзкими, чтобы спросить вас, о чем мечтае-
те?» – «Где находятся те счастливые места, в которых
порхает мысль ваша?» – «Можно ли знать имя той,
которая погрузила вас в эту сладкую долину задум-
чивости?» Но он отвечал на все решительным невни-
манием, и приятные фразы канули, как в воду. Он да-
же до того был неучтив, что скоро ушел от них в дру-
гую сторону, желая повысмотреть, куда ушла губерна-
торша с своей дочкой. Но дамы, кажется, не хотели
оставить его так скоро; каждая внутренне решилась
употребить всевозможные орудия, столь опасные для
сердец наших, и пустить в ход все, что было лучше-

го. Нужно заметить, что у некоторых дам, – я говорю
у некоторых, это не то, что у всех, – есть маленькая
слабость: если они заметят у себя что-нибудь особен-
но хорошее, лоб ли, рот ли, руки ли, то уже думают,
что лучшая часть лица их так первая и бросится всем
в глаза и все вдруг заговорят в один голос: «Посмот-
рите, посмотрите, какой у ней прекрасный греческий
нос!» или: «Какой правильный, очаровательный лоб!»
У которой же хороши плечи, та уверена заранее, что
все молодые люди будут совершенно восхищены и то
и дело станут повторять в то время, когда она будет
проходить мимо: «Ах, какие чудесные у этой плечи», –
а на лицо, волосы, нос, лоб даже не взглянут, если же
и взглянут, то как на что-то постороннее. Таким обра-
зом думают иные дамы. Каждая дама дала себе внут-
ренний обет быть как можно очаровательней в тан-
цах и показать во всем блеске превосходство того,
что у нее было самого превосходного. Почтмейстер-
ша, вальсируя, с такой томностию опустила набок го-
лову, что слышалось в самом деле что-то неземное.
Одна очень любезная дама, – которая приехала во-
все не с тем чтобы танцевать, по причине приключив-
шегося, как сама выразилась, небольшого инкомоди-
те 57 в виде горошинки на правой ноге, вследствие че-
го должна была даже надеть плисовые сапоги, – не
57 Инкомодитé (от фр. l’incommоdité) – здесь: нездоровье.

вытерпела, однако же, и сделала несколько кругов в
плисовых сапогах, для того именно, чтобы почтмей-
стерша не забрала в самом деле слишком много себе
в голову.
Но все это никак не производило предполагаемого
действия на Чичикова. Он даже не смотрел на круги,
производимые дамами, но беспрестанно подымался
на цыпочки выглядывать поверх голов, куда бы мог-
ла забраться занимательная блондинка; приседал и
вниз тоже, высматривая промеж плечей и спин, нако-
нец доискался и увидел ее, сидящую вместе с мате-
рью, над которою величаво колебалась какая-то во-
сточная чалма с пером. Казалось, как будто он хотел
взять их приступом; весеннее ли расположение по-
действовало на него, или толкал его кто сзади, толь-
ко он протеснялся решительно вперед, несмотря ни
на что; откупщик получил от него такой толчок, что по-
шатнулся и чуть-чуть удержался на одной ноге, не то
бы, конечно, повалил за собою целый ряд; почтмей-
стер тоже отступился и посмотрел на него с изумле-
нием, смешанным с довольно тонкой иронией, но он
на них не поглядел; он видел только вдали блондин-
ку, надевавшую длинную перчатку и, без сомнения,
сгоравшую желанием пуститься летать по паркету. А
уж там в стороне четыре пары откалывали мазурку;
каблуки ломали пол, и армейский штабс-капитан ра-

ботал и душою и телом, и руками и ногами, отверты-
вая такие па, какие и во сне никому не случалось от-
вертывать. Чичиков прошмыгнул мимо мазурки почти
по самым каблукам и прямо к тому месту, где сидела
губернаторша с дочкой. Однако ж он подступил к ним
очень робко, не семенил так бойко и франтовски но-
гами, даже несколько замялся, и во всех движениях
оказалась какая-то неловкость.
Нельзя сказать наверно, точно ли пробудилось в
нашем герое чувство любви, – даже сомнительно,
чтобы господа такого рода, то есть не так чтобы тол-
стые, однако ж и не то чтобы тонкие, способны бы-
ли к любви; но при всем том здесь было что-то такое
странное, что-то в таком роде, чего он сам не мог се-
бе объяснить: ему показалось, как сам он потом со-
знавался, что весь бал, со всем своим говором и шу-
мом, стал на несколько минут как будто где-то вдали;
скрыпки и трубы нарезывали где-то за горами, и все
подернулось туманом, похожим на небрежно замале-
ванное поле на картине. И из этого мглистого, кое-как
набросанного поля выходили ясно и оконченно толь-
ко одни тонкие черты увлекательной блондинки: ее
овально-круглившееся личико, ее тоненький, тонень-
кий стан, какой бывает у институтки в первые меся-
цы после выпуска, ее белое, почти простое платьи-
це, легко и ловко обхватившее во всех местах моло-

денькие стройные члены, которые означались в ка-
ких-то чистых линиях. Казалось, она вся походила на
какую-то игрушку, отчетливо выточенную из слоновой
кости; она только одна белела и выходила прозрач-
ною и светлою из мутной и непрозрачной толпы.
Видно, так уж бывает на свете; видно, и Чичико-
вы на несколько минут в жизни обращаются в поэтов;
но слово «поэт» будет уже слишком. По крайней ме-
ре, он почувствовал себя совершенно чем-то вроде
молодого человека, чуть-чуть не гусаром. Увидевши
возле них пустой стул, он тотчас его занял. Разговор
сначала не клеился, но после дело пошло, и он на-
чал даже получать форс, но… здесь, к величайшему
прискорбию, надобно заметить, что люди степенные
и занимающие важные должности как-то немного тя-
желоваты в разговорах с дамами; на это мастера гос-
пода поручики и никак не далее капитанских чинов.
Как они делают, бог их ведает: кажется, и не очень
мудреные вещи говорят, а девица то и дело качается
на стуле от смеха; статский же советник бог знает что
расскажет: или поведет речь о том, что Россия очень
пространное государство, или отпустит комплимент,
который, конечно, выдуман не без остроумия, но от
него ужасно пахнет книгою; если же скажет что-нибудь
смешное, то сам несравненно больше смеется, чем
та, которая его слушает. Здесь это замечено для того,

чтобы читатели видели, почему блондинка стала зе-
вать во время рассказов нашего героя. Герой, однако
же, совсем этого не замечал, рассказывая множество
приятных вещей, которые уже случалось ему произ-
носить в подобных случаях в разных местах: именно
в Симбирской губернии у Софрона Ивановича Бес-
печного, где были тогда дочь его Аделаида Софро-
новна с тремя золовками: Марьей Гавриловной, Алек-
сандрой Гавриловной и Адельгейдой Гавриловной; у
Федора Федоровича Перекроева в Рязанской губер-
нии; у Фрола Васильевича Победоносного в Пензен-
ской губернии и у брата его Петра Васильевича, где
были свояченица его Катерина Михайловна и внучат-
ные сестры ее Роза Федоровна и Эмилия Федоровна;
в Вятской губернии у Петра Варсонофьевича, где бы-
ла сестра невестки его Пелагея Егоровна с племян-
ницей Софьей Ростиславной и двумя сводными сест-
рами – Софией Александровной и Маклатурой Алек-
сандровной.
Всем дамам совершенно не понравилось такое об-
хождение Чичикова. Одна из них нарочно прошла ми-
мо его, чтобы дать ему это заметить, и даже задела
блондинку довольно небрежно толстым руло своего
платья, а шарфом, который порхал вокруг плеч ее,
распорядилась так, что он махнул концом своим ее
по самому лицу; в то же самое время позади его из

одних дамских уст изнеслось вместе с запахом фи-
алок довольно колкое и язвительное замечание. Но,
или он не услышал в самом деле, или прикинулся, что
не услышал, только это было нехорошо, ибо мнением
дам нужно дорожить: в этом он и раскаялся, но уже
после, стало быть поздно.
Негодование, во всех отношениях справедливое,
изобразилось во многих лицах. Как ни велик был в об-
ществе вес Чичикова, хотя он и миллионщик, и в лице
его выражалось величие и даже что-то марсовское и
военное, но есть вещи, которых дамы не простят ни-
кому, будь он кто бы ни было, и тогда прямо пиши про-
пало! Есть случаи, где женщина, как ни слаба и бес-
сильна характером в сравнении с мужчиною, но ста-
новится вдруг тверже не только мужчины, но и всего
что ни есть на свете. Пренебрежение, оказанное Чи-
чиковым, почти неумышленное, восстановило между
дамами даже согласие, бывшее было на краю поги-
бели по случаю завладения стулом. В произнесенных
им невзначай каких-то сухих и обыкновенных словах
нашли колкие намеки. В довершение бед какой-то из
молодых людей сочинил тут же сатирические стихи
на танцевавшее общество, без чего, как известно, ни-
когда почти не обходится на губернских балах. Эти
стихи были приписаны тут же Чичикову. Негодованье
росло, и дамы стали говорить о нем в разных углах

самым неблагоприятным образом; а бедная институт-
ка была уничтожена совершенно, и приговор ее уже
был подписан.
А между тем герою нашему готовилась пренеприят-
нейшая неожиданность: в то время, когда блондинка
зевала, а он рассказывал ей кое-какие в разные вре-
мена случившиеся историйки, и даже коснулся было
греческого философа Диогена, показался из послед-
ней комнаты Ноздрев. Из буфета ли он вырвался или
из небольшой зеленой гостиной, где производилась
игра посильнее, чем в обыкновенный вист, своей ли
волею или вытолкали его, только он явился веселый,
радостный, ухвативши под руку прокурора, которого,
вероятно, уже таскал несколько времени, потому что
бедный прокурор поворачивал на все стороны свои
густые брови, как бы придумывая средство выбрать-
ся из этого дружеского подручного путешествия. В са-
мом деле, оно было невыносимо. Ноздрев, захлебнув
куражу в двух чашках чаю, конечно не без рома, врал
немилосердно. Завидев еще издали его, Чичиков ре-
шился даже на пожертвование, то есть оставить свое
завидное место и сколько можно поспешнее удалить-
ся: ничего хорошего не предвещала ему эта встре-
ча. Но, как на беду, в это время подвернулся губер-
натор, изъявивший необыкновенную радость, что на-
шел Павла Ивановича, и остановил его, прося быть

судиею в споре его с двумя дамами насчет того, про-
должительна ли женская любовь или нет; а между тем
Ноздрев уже увидал его и шел прямо навстречу.
– А, херсонский помещик, херсонский помещик! –
кричал он, подходя и заливаясь смехом, от которо-
го дрожали его свежие, румяные, как весенняя роза,
щеки. – Что? много наторговал мертвых? Ведь вы не
знаете, ваше превосходительство, – горланил он тут
же, обратившись к губернатору, – он торгует мертвы-
ми душами! Ей-богу! Послушай, Чичиков! ведь ты, –
я тебе говорю по дружбе, вот мы все здесь твои дру-
зья, вот и его превосходительство здесь, – я бы тебя
повесил, ей-богу, повесил!
Чичиков просто не знал, где сидел.
– Поверите ли, ваше превосходительство, – про-
должал Ноздрев, – как сказал он мне: «Продай мерт-
вых душ», – я так и лопнул со смеха. Приезжаю сюда,
мне говорят, что накупил на три миллиона крестьян на
вывод: каких на вывод! да он торговал у меня мерт-
вых. Послушай, Чичиков, да ты скотина, ей-богу, ско-
тина, вот и его превосходительство здесь, не правда
ли, прокурор?
Но прокурор, и Чичиков, и сам губернатор пришли в
такое замешательство, что не нашлись совершенно,
что отвечать, а между тем Ноздрев, нимало не обра-
щая внимания, нес полутрезвую речь:

– Уж ты, брат, ты, ты… я не отойду от тебя, пока не
узнаю, зачем ты покупал мертвые души. Послушай,
Чичиков, ведь тебе, право, стыдно, у тебя, ты сам зна-
ешь, нет лучшего друга, как я. Вот и его превосходи-
тельство здесь, не правда ли, прокурор? Вы не пове-
рите, ваше превосходительство, как мы друг к другу
привязаны, то есть, просто если бы вы сказали, вот,
я тут стою, а вы бы сказали: «Ноздрев! скажи по со-
вести, кто тебе дороже, отец родной или Чичиков?»
– скажу: «Чичиков», ей-богу… Позволь, душа, я тебе
влеплю один безе. 58 Уж вы позвольте, ваше превосхо-
дительство, поцеловать мне его. Да, Чичиков, уж ты
не противься, одну безешку позволь напечатлеть тебе
в белоснежную щеку твою!
Ноздрев был так оттолкнут с своими безе, что чуть
не полетел на землю: от него все отступились и не
слушали больше; но все же слова его о покупке мерт-
вых душ были произнесены во всю глотку и сопро-
вождены таким громким смехом, что привлекли вни-
мание даже тех, которые находились в самых даль-
них углах комнаты. Эта новость так показалась стран-
ною, что все остановились с каким-то деревянным,
глупо-вопросительным выражением. Чичиков заме-
тил, что многие дамы перемигнулись между собою с
какою-то злобною, едкою усмешкою и в выражении
58 Безе (от фр. le baiser) – поцелуй.

некоторых лиц показалось что-то такое двусмыслен-
ное, которое еще более увеличило это смущение. Что
Ноздрев лгун отъявленный, это было известно всем,
и вовсе не было в диковинку слышать от него реши-
тельную бессмыслицу; но смертный, право, трудно
даже понять, как устроен этот смертный: как бы ни
была пошла новость, но лишь бы она была новость,
он непременно сообщит ее другому смертному, хотя
бы именно для того только, чтобы сказать: «Посмот-
рите, какую ложь распустили!» – а другой смертный с
удовольствием преклонит ухо, хотя после скажет сам:
«Да это совершенно пошлая ложь, не стоящая ника-
кого внимания!» – и вслед за тем сей же час отпра-
вится искать третьего смертного, чтобы, рассказавши
ему, после вместе с ним воскликнуть с благородным
негодованием: «Какая пошлая ложь!» И это непре-
менно обойдет весь город, и все смертные, сколько
их ни есть, наговорятся непременно досыта и потом
признают, что это не стоит внимания и не достойно,
чтобы о нем говорить.
Это вздорное, по-видимому, происшествие замет-
но расстроило нашего героя. Как ни глупы слова ду-
рака, а иногда бывают они достаточны, чтобы смутить
умного человека. Он стал чувствовать себя неловко,
неладно: точь-в-точь как будто прекрасно вычищен-
ным сапогом вступил вдруг в грязную, вонючую лужу;

словом, нехорошо, совсем нехорошо! Он пробовал
об этом не думать, старался рассеяться, развлечься,
присел в вист, но все пошло как кривое колесо: два
раза сходил он в чужую масть и, позабыв, что по тре-
тьей не бьют, размахнулся со всей руки и хватил сду-
ру свою же. Председатель никак не мог понять, как
Павел Иванович, так хорошо и, можно сказать, тон-
ко разумевший игру, мог сделать подобные ошибки и
подвел даже под обух его пикового короля, на кото-
рого он, по собственному выражению, надеялся, как
на Бога. Конечно, почтмейстер и председатель и да-
же сам полицеймейстер, как водится, подшучивали
над нашим героем, что уж не влюблен ли он и что мы
знаем, дескать, что у Павла Ивановича сердечишко
прихрамывает, знаем, кем и подстрелено; но все это
никак его не утешало, как он ни пробовал усмехать-
ся и отшучиваться. За ужином тоже он никак не был
в состоянии развернуться, несмотря на то что обще-
ство за столом было приятное и что Ноздрева дав-
но уже вывели; ибо сами даже дамы наконец замети-
ли, что поведение его чересчур становилось сканда-
лезно. Посреди котильона он сел на пол и стал хва-
тать за полы танцующих, что было уже ни на что не
похоже, по выражению дам. Ужин был очень весел,
все лица, мелькавшие перед тройными подсвечника-
ми, цветами, конфектами и бутылками, были озаре-

ны самым непринужденным довольством. Офицеры,
дамы, фраки – все сделалось любезно, даже до при-
торности. Мужчины вскакивали со стульев и бежали
отнимать у слуг блюда, чтобы с необыкновенною лов-
костию предложить их дамам. Один полковник подал
даме тарелку с соусом на конце обнаженной шпаги.
Мужчины почтенных лет, между которыми сидел Чи-
чиков, спорили громко, заедая дельное слово рыбой
или говядиной, обмакнутой нещадным образом в гор-
чицу, и спорили о тех предметах, в которых он даже
всегда принимал участие; но он был похож на како-
го-то человека, уставшего или разбитого дальней до-
рогой, которому ничто не лезет на ум и который не
в силах войти ни во что. Даже не дождался он окон-
чания ужина и уехал к себе несравненно ранее, чем
имел обыкновение уезжать.
Там, в этой комнатке, так знакомой читателю, с две-
рью, заставленной комодом, и выглядывавшими ино-
гда из углов тараканами, положение мыслей и духа
его было так же неспокойно, как неспокойны те крес-
ла, в которых он сидел. Неприятно, смутно было у
него на сердце, какая-то тягостная пустота остава-
лась там. «Чтоб вас черт побрал всех, кто выдумал
эти балы! – говорил он в сердцах. – Ну, чему сдуру об-
радовались? В губернии неурожаи, дороговизна, так
вот они за балы! Эк штука: разрядились в бабьи тряп-

ки! Невидаль, что иная навертела на себя тысячу руб-
лей! А ведь на счет же крестьянских оброков или, что
еще хуже, на счет совести нашего брата. Ведь извест-
но, зачем берешь взятку и покривишь душой: для того
чтобы жене достать на шаль или на разные роброны,
провал их возьми, как их называют. А из чего? чтобы
не сказала какая-нибудь подстёга Сидоровна, что на
почтмейстерше лучше было платье, да из-за нее бух
тысячу рублей. Кричат: „Бал, бал, веселость!“ – про-
сто дрянь бал, не в русском духе, не в русской нату-
ре; черт знает что такое: взрослый, совершеннолет-
ний вдруг выскочит весь в черном, общипанный, обтя-
нутый, как чертик, и давай месить ногами. Иной даже,
стоя в паре, переговаривает с другим об важном деле,
а ногами в то же время, как козленок, вензеля направо
и налево… Всё из обезьянства, всё из обезьянства!
Что француз в сорок лет такой же ребенок, каким был
и в пятнадцать, так вот давай же и мы! Нет, право…
после всякого бала точно как будто какой грех сде-
лал; и вспомнить даже о нем не хочется. В голове про-
сто ничего, как после разговора с светским человеком:
всего он наговорит, всего слегка коснется, все скажет,
что понадергал из книжек, пестро, красно, а в голове
хоть бы что-нибудь из того вынес, и видишь потом, как
даже разговор с простым купцом, знающим одно свое
дело, но знающим его твердо и опытно, лучше всех

этих побрякушек. Ну что из него выжмешь, из этого
бала? Ну если бы, положим, какой-нибудь писатель
вздумал описывать всю эту сцену так, как она есть?
Ну и в книге, и там была бы она так же бестолкова, как
в натуре. Что она такое: нравственная ли, безнрав-
ственная ли? просто черт знает что такое! Плюнешь,
да и книгу потом закроешь». Так отзывался неблаго-
приятно Чичиков о балах вообще; но, кажется, сюда
вмешалась другая причина негодованья. Главная до-
сада была не на бал, а на то, что случилось ему обо-
рваться, что он вдруг показался пред всеми бог зна-
ет в каком виде, что сыграл какую-то странную, дву-
смысленную роль. Конечно, взглянувши оком благо-
разумного человека, он видел, что все это вздор, что
глупое слово ничего не значит, особливо теперь, когда
главное дело уже обделано как следует. Но странен
человек: его огорчало сильно нерасположенье тех са-
мых, которых он не уважал и насчет которых отзывал-
ся резко, понося их суетность и наряды. Это тем бо-
лее было ему досадно, что, разобравши дело ясно, он
видел, как причиной этого был отчасти сам. На себя,
однако же, он не рассердился, и в том, конечно, был
прав. Все мы имеем маленькую слабость немножко
пощадить себя, а постараемся лучше приискать ка-
кого-нибудь ближнего, на ком бы выместить свою до-
саду, например, на слуге, на чиновнике, нам подве-

домственном, который в пору подвернулся, на жене
или, наконец, на стуле, который швырнется черт зна-
ет куда, к самым дверям, так что отлетит от него руч-
ка и спинка: пусть, мол, его знает, что такое гнев. Так
и Чичиков скоро нашел ближнего, который потащил
на плечах своих все, что только могла внушить ему
досада. Ближний этот был Ноздрев, и нечего сказать,
он был так отделан со всех боков и сторон, как раз-
ве только какой-нибудь плут староста или ямщик бы-
вает отделан каким-нибудь езжалым, опытным капи-
таном, а иногда и генералом, который сверх многих
выражений, сделавшихся классическими, прибавля-
ет еще много неизвестных, которых изобретение при-
надлежит ему собственно. Вся родословная Ноздре-
ва была разобрана, и многие из членов его фамилии
в восходящей линии сильно потерпели.
Но в продолжение того, как он сидел в жестких сво-
их креслах, тревожимый мыслями и бессонницей, уго-
щая усердно Ноздрева и всю родню его, и перед ним
теплилась сальная свечка, которой светильня дав-
но уже накрылась нагоревшею черною шапкою, еже-
минутно грозя погаснуть, и глядела ему в окна сле-
пая, темная ночь, готовая посинеть от приближавше-
гося рассвета, и пересвистывались вдали отдален-
ные петухи, и в совершенно заснувшем городе, мо-
жет быть, плелась где-нибудь фризовая шинель, горе-

мыка неизвестно какого класса и чина, знающая од-
ну только (увы!) слишком протертую русским забубен-
ным народом дорогу, – в это время на другом конце го-
рода происходило событие, которое готовилось уве-
личить неприятность положения нашего героя. Имен-
но, в отдаленных улицах и закоулках города дребез-
жал весьма странный экипаж, наводивший недоуме-
ние насчет своего названия. Он не был похож ни на
тарантас, ни на коляску, ни на бричку, а был скорее по-
хож на толстощекий выпуклый арбуз, поставленный
на колеса. Щеки этого арбуза, то есть дверцы, носив-
шие следы желтой краски, затворялись очень плохо
по причине плохого состояния ручек и замков, кое-как
связанных веревками. Арбуз был наполнен ситцевы-
ми подушками в виде кисетов, валиков и просто по-
душек, напичкан мешками с хлебами, калачами, ко-
курками, 59 скородумками и кренделями из заварного
теста. Пирог-курник и пирог-рассольник выглядывали
даже наверх. Запятки были заняты лицом лакейско-
го происхождения, в куртке из домашней пеструшки,
с небритой бородою, подернутою легкой проседью, –
лицо, известное под именем «малого». Шум и визг от
железных скобок и ржавых винтов разбудили на дру-
гом конце города будочника, который, подняв свою
алебарду, закричал спросонья что стало мочи: «Кто
59 Кокурка – булка с начинкой.

идет?» – но, увидев, что никто не шел, а слышалось
только вдали дребезжанье, поймал у себя на ворот-
нике какого-то зверя и, подошед к фонарю, казнил его
тут же у себя на ногте. После чего, отставивши але-
барду, опять заснул по уставам своего рыцарства. Ло-
шади то и дело падали на передние коленки, потому
что не были подкованы, и притом, как видно, покой-
ная городская мостовая была им мало знакома. Ко-
лымага, сделавши несколько поворотов из улицы в
улицу, наконец поворотила в темный переулок мимо
небольшой приходской церкви Николы на Недотычках
и остановилась пред воротами дома протопопши. Из
брички вылезла девка, с платком на голове, в тело-
грейке, и хватила обоими кулаками в ворота так силь-
но, хоть бы и мужчине (малый в куртке из пеструш-
ки 60 был уже потом стащен за ноги, ибо спал мерт-
вецки). Собаки залаяли, и ворота, разинувшись нако-
нец, проглотили, хотя и с большим трудом, это неук-
люжее дорожное произведение. Экипаж въехал в тес-
ный двор, заваленный дровами, курятниками и вся-
кими клетухами; из экипажа вылезла барыня: эта ба-
рыня была помещица, коллежская секретарша Коро-
бочка. Старушка вскоре после отъезда нашего героя
в такое пришла беспокойство насчет могущего про-
изойти со стороны его обмана, что, не поспавши три
60 Пеструшка – домотканая пестрая ткань.

ночи сряду, решилась ехать в город, несмотря на то
что лошади не были подкованы, и там узнать навер-
но, почем ходят мертвые души и уж не промахнулась
ли она, боже сохрани, продав их, может быть, втриде-
шева. Какое произвело следствие это прибытие, чита-
тель может узнать из одного разговора, который про-
изошел между одними двумя дамами. Разговор сей…
но пусть лучше сей разговор будет в следующей гла-
ве.

Глава девятая

Поутру, ранее даже того времени, которое назна-
чено в городе N. для визитов, из дверей оранжево-
го деревянного дома с мезонином и голубыми колон-
нами выпорхнула дама в клетчатом щегольском кло-
ке, 61 сопровождаемая лакеем в шинели с несколькими
воротниками и золотым галуном на круглой лощеной
шляпе. Дама вспорхнула в тот же час с необыкновен-
ною поспешностью по откинутым ступенькам в стояв-
шую у подъезда коляску. Лакей тут же захлопнул даму
дверцами, закидал ступеньками и, ухватясь за ремни
сзади коляски, закричал кучеру: «Пошел!» Дама везла
только что услышанную новость и чувствовала побуж-
дение непреодолимое скорее сообщить ее. Всякую
минуту выглядывала она из окна и видела, к несказан-
ной досаде, что все еще остается полдороги. Всякий
дом казался ей длиннее обыкновенного; белая камен-
ная богадельня с узенькими окнами тянулась нестер-
пимо долго, так что она наконец не вытерпела не ска-
зать: «Проклятое строение, и конца нет!» Кучер уже
два раза получал приказание: «Поскорее, поскорее,
Андрюшка! ты сегодня несносно долго едешь!» Нако-
нец цель была достигнута. Коляска остановилась пе-
61 Клок – дамское широкое пальто.

ред деревянным же одноэтажным домом темно-серо-
го цвета, с белыми барельефчиками над окнами, с вы-
сокою деревянною решеткою перед самыми окнами
и узеньким палисадником, за решеткою которого на-
ходившиеся тоненькие деревца побелели от никогда
не сходившей с них городской пыли. В окнах мелька-
ли горшки с цветами, попугай, качавшийся в клетке,
уцепясь носом за кольцо, и две собачонки, спавшие
перед солнцем. В этом доме жила искренняя прия-
тельница приехавшей дамы. Автор чрезвычайно за-
трудняется, как назвать ему обеих дам таким обра-
зом, чтобы опять не рассердились на него, как сержи-
вались встарь. Назвать выдуманною фамилией опас-
но. Какое ни придумай имя, уж непременно найдет-
ся в каком-нибудь углу нашего государства, благо ве-
лико, кто-нибудь, носящий его, и непременно рассер-
дится не на живот, а на смерть, станет говорить, что
автор нарочно приезжал секретно, с тем чтобы выве-
дать все, что он такое сам, и в каком тулупчике хо-
дит, и к какой Аграфене Ивановне наведывается, и что
любит покушать. Назови же по чинам – боже сохра-
ни, и того опасней. Теперь у нас все чины и сословия
так раздражены, что все, что ни есть в печатной кни-
ге, уже кажется им личностью: таково уж, видно, рас-
положенье в воздухе. Достаточно сказать только, что
есть в одном городе глупый человек, это уже и лич-

ность; вдруг выскочит господин почтенной наружно-
сти и закричит: «Ведь я тоже человек, стало быть, я
тоже глуп», – словом, вмиг смекнет, в чем дело. А по-
тому, для избежания всего этого, будем называть да-
му, к которой приехала гостья, так, как она называлась
почти единогласно в городе N.: именно, дамою прият-
ною во всех отношениях. Это название она приобрела
законным образом, ибо, точно, ничего не пожалела,
чтобы сделаться любезною в последней степени, хо-
тя, конечно, сквозь любезность прокрадывалась ух ка-
кая юркая прыть женского характера! и хотя подчас в
каждом приятном слове ее торчала ух какая булавка!
а уж не приведи бог, что кипело в сердце против той,
которая бы пролезла как-нибудь и чем-нибудь в пер-
вые. Но все это было облечено самою тонкою светско-
стью, какая только бывает в губернском городе. Вся-
кое движение производила она со вкусом, даже лю-
била стихи, даже иногда мечтательно умела держать
голову, – и все согласились, что она, точно, дама при-
ятная во всех отношениях. Другая же дама, то есть
приехавшая, не имела такой многосторонности в ха-
рактере, и потому будем называть ее: просто прият-
ная дама. Приезд гостьи разбудил собачонок, спав-
ших на солнце: мохнатую Адель, беспрестанно путав-
шуюся в собственной шерсти, и кобелька Попури на
тоненьких ножках. Тот и другая с лаем понесли коль-

цами хвосты свои в переднюю, где гостья освобожда-
лась от своего клока и очутилась в платье модного
узора и цвета и в длинных хвостах на шее: жасмины
понеслись по всей комнате. Едва только во всех отно-
шениях приятная дама узнала о приезде просто при-
ятной дамы, как уже вбежала в переднюю. Дамы ухва-
тились за руки, поцеловались и вскрикнули, как вскри-
кивают институтки, встретившиеся вскоре после вы-
пуска, когда маменьки еще не успели объяснить им,
что отец у одной беднее и ниже чином, нежели у дру-
гой. Поцелуй совершился звонко, потому что собачон-
ки залаяли снова, за что были хлопнуты платком, и
обе дамы отправились в гостиную, разумеется голу-
бую, с диваном, овальным столом и даже ширмочка-
ми, обвитыми плющом; вслед за ними побежали, вор-
ча, мохнатая Адель и высокий Попури на тоненьких
ножках. «Сюда, сюда, вот в этот уголочек! – говорила
хозяйка, усаживая гостью в угол дивана. – Вот так! вот
так! вот вам и подушка!» Сказавши это, она запихну-
ла ей за спину подушку, на которой был вышит шер-
стью рыцарь таким образом, как их всегда вышивают
по канве: нос вышел лестницею, а губы четвероуголь-
ником. «Как же я рада, что вы… Я слышу, кто-то подъ-
ехал, да думаю себе, кто бы мог так рано. Параша го-
ворит: „вице-губернаторша“, а я говорю: „ну вот, опять
приехала дура надоедать“, и уж хотела сказать, что

меня нет дома…»
Гостья уже хотела было приступить к делу и сооб-
щить новость. Но восклицание, которое издала в это
время дама приятная во всех отношениях, вдруг дало
другое направление разговору.
– Какой веселенький ситец! – воскликнула во всех
отношениях приятная дама, глядя на платье просто
приятной дамы.
– Да, очень веселенький. Прасковья Федоровна,
однако же, находит, что лучше, если бы клеточки бы-
ли помельче, и чтобы не коричневые были крапинки,
а голубые. Сестре ее прислали материйку: это такое
очарованье, которого просто нельзя выразить слова-
ми; вообразите себе: полосочки узенькие-узенькие,
какие только может представить воображение чело-
веческое, фон голубой и через полоску всё глазки и
лапки, глазки и лапки, глазки и лапки… Словом, бес-
подобно! Можно сказать решительно, что ничего еще
не было подобного на свете.
– Милая, это пестро.
– Ах нет, не пестро.
– Ах, пестро!
Нужно заметить, что во всех отношениях приятная
дама была отчасти материалистка, склонна к отрица-
нию и сомнению и отвергала весьма многое в жизни.
Здесь просто приятная дама объяснила, что это от-

нюдь не пестро, и вскрикнула:
– Да, поздравляю вас: оборок более не носят.
– Как не носят?
– На место их фестончики.
– Ах, это нехорошо, фестончики!
– Фестончики, всё фестончики: пелеринка из фе-
стончиков, на рукавах фестончики, эполетцы из фе-
стончиков, внизу фестончики, везде фестончики.
– Нехорошо, Софья Ивановна, если всё фестончи-
ки.
– Мило, Анна Григорьевна, до невероятности; шьет-
ся в два рубчика: широкие проймы и сверху… Но
вот, вот, когда вы изумитесь, вот уж когда скажете,
что… Ну, изумляйтесь: вообразите, лифчики пошли
еще длиннее, впереди мыском, и передняя косточ-
ка совсем выходит из границ; юбка вся собирается
вокруг, как, бывало, в старину фижмы, 62 даже сза-
ди немножко подкладывают ваты, чтобы была совер-
шенная бель-фам. 63
– Ну уж это просто: признаюсь! – сказала дама при-
ятная во всех отношениях, сделавши движенье голо-
вою с чувством достоинства.
– Именно, это уж, точно, признаюсь, – отвечала
просто приятная дама.
62 Фижмы – юбка с каркасом. 63 Бель-фам (от фр. belle femme) – пышная женщина.

– Уж как вы хотите, я ни за что не стану подражать
этому.
– Я сама тоже… Право, как вообразишь, до чего
иногда доходит мода… ни на что не похоже! Я выпро-
сила у сестры выкройку нарочно для смеху; Меланья
моя принялась шить.
– Так у вас разве есть выкройка? – вскрикнула во
всех отношениях приятная дама не без заметного
сердечного движенья.
– Как же, сестра привезла.
– Душа моя, дайте ее мне ради всего святого.
– Ах, я уж дала слово Прасковье Федоровне. Разве
после нее.
– Кто ж станет носить после Прасковьи Федоров-
ны? Это уже слишком странно будет с вашей сторо-
ны, если вы чужих предпочтете своим.
– Да ведь она тоже мне двоюродная тетка.
– Она вам тетка еще бог знает какая: с мужниной
стороны… Нет, Софья Ивановна, я и слышать не хочу,
это выходит: вы мне хотите нанесть такое оскорбле-
нье… Видно, я вам наскучила уже, видно, вы хотите
прекратить со мною всякое знакомство.
Бедная Софья Ивановна не знала совершенно, что
ей делать. Она чувствовала сама, между каких силь-
ных огней себя поставила. Вот тебе и похвасталась!
Она бы готова была исколоть за это иголками глупый

язык.
– Ну что ж наш прелестник? – сказала между тем
дама приятная во всех отношениях.
– Ах, боже мой! что ж я так сижу перед вами! вот хо-
рошо! Ведь вы знаете, Анна Григорьевна, с чем я при-
ехала к вам? – Тут дыхание гостьи сперлось, слова,
как ястребы, готовы были пуститься в погоню одно за
другим, и только нужно было до такой степени быть
бесчеловечной, какова была искренняя приятельни-
ца, чтобы решиться остановить ее.
– Как вы ни выхваляйте и ни превозносите его, –
говорила она с живостью, более нежели обыкновен-
ною, – а я скажу прямо, и ему в глаза скажу, что он
негодный человек, негодный, негодный, негодный…
– Да послушайте только, что я вам открою…
– Распустили слухи, что он хорош, а он совсем не
хорош, совсем не хорош, и нос у него… самый непри-
ятный нос.
– Позвольте же, позвольте же только рассказать
вам… душенька, Анна Григорьевна, позвольте рас-
сказать! Ведь это история, понимаете ли: история,
сконапель истоар, 64 – говорила гостья с выражением
почти отчаяния и совершенно умоляющим голосом.
Не мешает заметить, что в разговор обеих дам вме-
64 Сконапель истоар (от фр . се qu’on appele histoire) – что называется,
история.

шивалось очень много иностранных слов и целиком
иногда длинные французские фразы. Но как ни ис-
полнен автор благоговения к тем спасительным поль-
зам, которые приносит французский язык России, как
ни исполнен благоговения к похвальному обычаю на-
шего высшего общества, изъясняющегося на нем во
все часы дня, конечно, из глубокого чувства любви к
отчизне, но при всем том никак не решается внести
фразу какого бы ни было чуждого языка в сию русскую
свою поэму. Итак, станем продолжать по-русски.
– Какая же история?
– Ах, жизнь моя, Анна Григорьевна, если бы вы мог-
ли только представить то положение, в котором я на-
ходилась, вообразите: приходит ко мне сегодня про-
топопша – протопопша, отца Кирилы жена – и что бы
вы думали: наш-то смиренник, приезжий-то наш, ка-
ков, а?
– Как, неужели он и протопопше строил куры? 65
– Ах, Анна Григорьевна, пусть бы еще куры, это бы
еще ничего; слушайте только, что рассказала прото-
попша: приехала, говорит, к ней помещица Коробочка,
перепуганная и бледная как смерть, и рассказывает,
и как рассказывает, послушайте только, совершенный
роман; вдруг в глухую полночь, когда все уже спало
в доме, раздается в ворота стук, ужаснейший, какой
65 Строить куры (от фр. faire la cour) – ухаживать.

только можно себе представить; кричат: «Отворите,
отворите, не то будут выломаны ворота!» Каково вам
это покажется? Каков же после этого прелестник?
– Да что Коробочка, разве молода и хороша собою?
– Ничуть, старуха.
– Ах, прелести! Так он за старуху принялся. Ну, хо-
рош же после этого вкус наших дам, нашли в кого влю-
биться.
– Да ведь нет, Анна Григорьевна, совсем не то, что
вы полагаете. Вообразите себе только то, что явля-
ется вооруженный с ног до головы, вроде Ринальда
Ринальдина, 66 и требует: «Продайте, говорит, все ду-
ши, которые умерли». Коробочка отвечает очень ре-
зонно, говорит: «Я не могу продать, потому что они
мертвые». – «Нет, говорит, они не мертвые, это мое,
говорит, дело знать, мертвые ли они или нет, они не
мертвые, не мертвые, кричит, не мертвые». Словом,
скандальозу наделал ужасного: вся деревня сбежа-
лась, ребенки плачут, все кричит, никто никого не по-
нимает, ну просто оррёр, оррёр, оррёр!.. 67 Но вы се-
бе представить не можете, Анна Григорьевна, как я
перетревожилась, когда услышала все это. «Голубуш-
ка барыня, – говорит мне Машка, – посмотрите в зер-
66 Ринальдо Ринальдини – разбойник, герой одноименного романа
немецкого писателя Х.-А. Вульпиуса (1762–1827).67 Оррёр (от фр. une horreur) – ужас.

кало: вы бледны». – «Не до зеркала, говорю, мне, я
должна ехать рассказать Анне Григорьевне». В ту ж
минуту приказываю заложить коляску: кучер Андрюш-
ка спрашивает меня, куда ехать, а я ничего не могу и
говорить, гляжу просто ему в глаза, как дура; я думаю,
что он подумал, что я сумасшедшая. Ах, Анна Григо-
рьевна, если б вы только могли себе представить, как
я перетревожилась!
– Это, однако ж, странно, – сказала во всех отно-
шениях приятная дама, – что бы такое могли значить
эти мертвые души? Я, признаюсь, тут ровно ничего не
понимаю. Вот уже во второй раз я все слышу про эти
мертвые души; а муж мой еще говорит, что Ноздрев
врет; что-нибудь, верно же, есть.
– Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое
было положение, когда я услышала это. «И теперь, –
говорит Коробочка, – я не знаю, говорит, что мне
делать. Заставил, говорит, подписать меня какую-то
фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассиг-
нациями; я, говорит, неопытная беспомощная вдова,
я ничего не знаю…» Так вот происшествия! Но только
если бы вы могли сколько-нибудь себе представить,
как я вся перетревожилась.
– Но только, воля ваша, здесь не мертвые души,
здесь скрывается что-то другое.
– Я, признаюсь, тоже, – произнесла не без удив-

ления просто приятная дама и почувствовала тут же
сильное желание узнать, что бы такое могло здесь
скрываться. Она даже произнесла с расстановкой: –
А что ж, вы полагаете, здесь скрывается?
– Ну, как вы думаете?
– Как я думаю?.. Я, признаюсь, совершенно поте-
ряна.
– Но, однако ж, я бы все хотела знать, какие ваши
насчет этого мысли?
Но приятная дама ничего не нашлась сказать. Она
умела только тревожиться, но чтобы составить ка-
кое-нибудь сметливое предположение, для этого ни-
как ее не ставало, и оттого, более нежели всякая дру-
гая, она имела потребность в нежной дружбе и сове-
тах.
– Ну, слушайте же, что такое эти мертвые души, –
сказала дама приятная во всех отношениях, и гостья
при таких словах вся обратилась в слух: ушки ее вы-
тянулись сами собою, она приподнялась, почти не си-
дя и не держась на диване, и, несмотря на то что бы-
ла отчасти тяжеловата, сделалась вдруг тонее, стала
похожа на легкий пух, который вот так и полетит на
воздух от дуновенья.
Так русский барин, собачей и иора-охотник, 68 подъ-
езжая к лесу, из которого вот-вот выскочит оттопан-
68 Иора (ёра) – забияка, удалец.

ный 69 доезжачими заяц, превращается весь с своим
конем и поднятым арапником в один застывший миг, в
порох, к которому вот-вот поднесут огонь. Весь впил-
ся он очами в мутный воздух и уж настигнет зверя,
уже допечет его неотбойный, как ни воздымайся про-
тив него вся мятущая снеговая степь, пускающая се-
ребряные звезды ему в уста, в усы, в очи, в брови и
в бобровую его шапку.
– Мертвые души… – произнесла во всех отношени-
ях приятная дама.
– Что, что? – подхватила гостья, вся в волненье.
– Мертвые души!..
– Ах, говорите, ради бога!
– Это просто выдумано только для прикрытья, а де-
ло вот в чем: он хочет увезти губернаторскую дочку.
Это заключение, точно, было никак неожиданно и
во всех отношениях необыкновенно. Приятная дама,
услышав это, так и окаменела на месте, побледнела,
побледнела как смерть и, точно, перетревожилась не
на шутку.
– Ах, боже мой! – вскрикнула она, всплеснув рука-
ми, – уж этого я бы никак не могла предполагать.
– А я, признаюсь, как только вы открыли рот, я уже
смекнула, в чем дело, – отвечала дама приятная во
69 Оттопать – «вогнать опять в лес, чтоб выгнать на барина». ( Из
записной книжки Н.В. Гоголя. )

всех отношениях.
– Но каково же после этого, Анна Григорьевна, ин-
ститутское воспитание! ведь вот невинность!
– Какая невинность! Я слышала, как она говорила
такие речи, что, признаюсь, у меня не станет духа про-
изнести их.
– Знаете, Анна Григорьевна, ведь это просто разди-
рает сердце, когда видишь, до чего достигла наконец
безнравственность.
– А мужчины от нее без ума. А по мне, так я, призна-
юсь, ничего не нахожу в ней… Манерна нестерпимо.
– Ах, жизнь моя, Анна Григорьевна, она статуя, и
хоть бы какое-нибудь выраженье в лице.
– Ах, как манерна! ах, как манерна! Боже, как ма-
нерна! Кто выучил ее, я не знаю, но я еще не видыва-
ла женщины, в которой бы было столько жеманства.
– Душенька! она статуя и бледна как смерть.
– Ах, не говорите, Софья Ивановна: румянится без-
божно.
– Ах, что это вы, Анна Григорьевна: она мел, мел,
чистейший мел.
– Милая, я сидела возле нее: румянец в палец тол-
щиной и отваливается, как штукатурка, кусками. Мать
выучила, сама кокетка, а дочка еще превзойдет ма-
тушку.
– Ну, позвольте, ну положите сами клятву, какую хо-

тите, я готова сей же час лишиться детей, мужа, всего
именья, если у ней есть хоть одна капелька, хоть ча-
стица, хоть тень какого-нибудь румянца!
– Ах, что вы это говорите, Софья Ивановна! – ска-
зала дама приятная во всех отношениях и всплесну-
ла руками.
– Ах, какие же вы, право, Анна Григорьевна! я с
изумленьем на вас гляжу! – сказала приятная дама и
всплеснула тоже руками.
Да не покажется читателю странным, что обе дамы
были не согласны между собою в том, что видели по-
чти в одно и то же время. Есть, точно, на свете много
таких вещей, которые имеют уже такое свойство: если
на них взглянет одна дама, они выйдут совершенно
белые, а взглянет другая, выйдут красные, красные,
как брусника.
– Ну, вот вам еще доказательство, что она бледна, –
продолжала приятная дама, – я помню, как теперь,
что я сижу возле Манилова и говорю ему: «Посмот-
рите, какая она бледная!» Право, нужно быть до та-
кой степени бестолковыми, как наши мужчины, что-
бы восхищаться ею. А наш-то прелестник… Ах, как он
мне показался противным! Вы не можете себе пред-
ставить, Анна Григорьевна, до какой степени он мне
показался противным.
– Да, однако же, нашлись некоторые дамы, которые

были неравнодушны к нему.
– Я, Анна Григорьевна? Вот уж никогда вы не може-
те сказать этого, никогда, никогда!
– Да я не говорю об вас, как будто, кроме вас, никого
нет.
– Никогда, никогда, Анна Григорьевна! Позвольте
мне вам заметить, что я очень хорошо себя знаю; а
разве со стороны каких-нибудь иных дам, которые иг-
рают роль недоступных.
– Уж извините, Софья Ивановна! Уж позвольте вам
сказать, что за мной подобных скандальозностей ни-
когда еще не водилось. За кем другим разве, а уж за
мной нет, уж позвольте мне вам это заметить.
– Отчего же вы обиделись? ведь там были и другие
дамы, были даже такие, которые первые захватили
стул у дверей, чтобы сидеть к нему поближе.
Ну, уж после таких слов, произнесенных приятною
дамою, должна была неминуемо последовать буря,
но, к величайшему изумлению, обе дамы вдруг при-
утихли, и совершенно ничего не последовало. Во всех
отношениях приятная дама вспомнила, что выкрой-
ка для модного платья еще не находится в ее руках,
а просто приятная дама смекнула, что она еще не
успела выведать никаких подробностей насчет откры-
тия, сделанного ее искреннею приятельницею, и пото-
му мир последовал очень скоро. Впрочем, обе дамы

нельзя сказать чтобы имели в своей натуре потреб-
ность наносить неприятность, и вообще в характерах
их ничего не было злого, а так, нечувствительно, в
разговоре рождалось само собою маленькое желание
кольнуть друг друга; просто одна другой из небольшо-
го наслаждения при случае всунет иное живое слов-
цо: вот, мол, тебе! на, возьми, съешь! Разного рода
бывают потребности в сердцах как мужеского, так и
женского пола.
– Я не могу, однако же, понять только того, – сказа-
ла просто приятная дама, – как Чичиков, будучи чело-
век заезжий, мог решиться на такой отважный пассаж.
Не может быть, чтобы тут не было участников.
– А вы думаете, нет их?
– А кто же бы, полагаете, мог помогать ему?
– Ну да хоть и Ноздрев.
– Неужели Ноздрев?
– А что ж? ведь его на это станет. Вы знаете, он род-
ного отца хотел продать или, еще лучше, проиграть в
карты.
– Ах, боже мой, какие интересные новости я узнаю
от вас! Я бы никак не могла предполагать, чтобы и
Ноздрев был замешан в эту историю!
– А я всегда предполагала.
– Как подумаешь, право, чего не происходит на све-
те! Ну можно ли было предполагать, когда, помните,

Чичиков только что приехал к нам в город, что он про-
изведет такой странный марш в свете? Ах, Анна Гри-
горьевна, если бы вы знали, как я перетревожилась!
Если бы не ваша благосклонность и дружба… вот уже,
точно, на краю погибели… куда ж? Машка моя видит,
что я бледна как смерть. «Душечка барыня, – говорит
мне, – вы бледны как смерть». – «Машка, говорю, мне
не до того теперь». Так вот какой случай! Так и Нозд-
рев здесь, прошу покорно!
Приятной даме очень хотелось выведать дальней-
шие подробности насчет похищения, то есть в кото-
ром часу и прочее, но многого захотела. Во всех отно-
шениях приятная дама прямо отозвалась незнанием.
Она не умела лгать: предположить что-нибудь – это
другое дело, но и то в таком случае, когда предполо-
жение основывалось на внутреннем убеждении; ес-
ли ж было почувствовано внутреннее убеждение, то-
гда умела она постоять за себя, и попробовал бы ка-
кой-нибудь дока-адвокат, славящийся даром побеж-
дать чужие мнения, попробовал бы он состязаться
здесь, – увидел бы он, что значит внутреннее убежде-
ние.
Что обе дамы наконец решительно убедились в
том, что прежде предположили только как одно пред-
положение, в этом ничего нет необыкновенного. Наша
братья, народ умный, как мы называем себя, поступа-

ет почти так же, и доказательством служат наши уче-
ные рассуждения. Сперва ученый подъезжает в них
необыкновенным подлецом, начинает робко, умерен-
но, начинает самым смиренным запросом: не оттуда
ли? не из того ли угла получила имя такая-то стра-
на? или: не принадлежит ли этот документ к другому,
позднейшему времени? или: не нужно ли под этим на-
родом разуметь вот какой народ? Цитует немедленно
тех и других древних писателей и чуть только видит
какой-нибудь намек или просто показалось ему наме-
ком, уж он получает рысь и бодрится, разговаривает с
древними писателями запросто, задает им запросы и
сам даже отвечает на них, позабывая вовсе о том, что
начал робким предположением; ему уже кажется, что
он это видит, что это ясно, – и рассуждение заключено
словами: «так это вот как было, так вот какой народ
нужно разуметь, так вот с какой точки нужно смотреть
на предмет!» Потом во всеуслышанье с кафедры, – и
новооткрытая истина пошла гулять по свету, набирая
себе последователей и поклонников.
В то время, когда обе дамы так удачно и остро-
умно решили такое запутанное обстоятельство, во-
шел в гостиную прокурор с вечно неподвижною сво-
ей физиономией, густыми бровями и моргавшим гла-
зом. Дамы наперерыв принялись сообщать ему все
события, рассказали о покупке мертвых душ, о наме-

рении увезти губернаторскую дочку и сбили его со-
вершенно с толку, так что сколько ни продолжал он
стоять на одном и том же месте, хлопать левым гла-
зом и бить себя платком по бороде, сметая оттуда
табак, но ничего решительно не мог понять. Так на
том и оставили его обе дамы и отправились каждая в
свою сторону бунтовать город. Это предприятие уда-
лось произвести им с небольшим в полчаса. Город
был решительно взбунтован; все пришло в брожение,
и хоть бы кто-нибудь мог что-либо понять. Дамы уме-
ли напустить такого тумана в глаза всем, что все, а
особенно чиновники, несколько времени оставались
ошеломленными. Положение их в первую минуту бы-
ло похоже на положение школьника, которому сонно-
му товарищи, вставшие поранее, засунули в нос гуса-
ра, то есть бумажку, наполненную табаком. Потянув-
ши впросонках весь табак к себе со всем усердием
спящего, он пробуждается, вскакивает, глядит, как ду-
рак, выпучив глаза, во все стороны, и не может по-
нять, где он, что с ним было, и потом уже различа-
ет озаренные косвенным лучом солнца стены, смех
товарищей, скрывшихся по углам, и глядящее в окно
наступившее утро, с проснувшимся лесом, звучащим
тысячами птичьих голосов, и с осветившеюся речкою,
там и там пропадающею блещущими загогулинами
между тонких тростников, всю усыпанную нагими ре-

бятишками, зазывающими на купанье, и потом уже
наконец чувствует, что в носу у него сидит гусар. Та-
ково совершенно было в первую минуту положение
обитателей и чиновников города. Всякий, как баран,
остановился, выпучив глаза. Мертвые души, губерна-
торская дочка и Чичиков сбились и смешались в го-
ловах их необыкновенно странно; и потом уже, после
первого одурения, они как будто бы стали различать
их порознь и отделять одно от другого, стали требо-
вать отчета и сердиться, видя, что дело никак не хо-
чет объясниться. Что ж за притча, в самом деле, что
за притча эти мертвые души? Логики нет никакой в
мертвых душах; как же покупать мертвые души? где
ж дурак такой возьмется? и на какие слепые деньги
станет он покупать их? и на какой конец, к какому делу
можно приткнуть эти мертвые души? и зачем вмеша-
лась сюда губернаторская дочка? Если же он хотел
увезти ее, так зачем для этого покупать мертвые ду-
ши? Если же покупать мертвые души, так зачем уво-
зить губернаторскую дочку? подарить, что ли, он хо-
тел ей эти мертвые души? Что ж за вздор, в самом де-
ле, разнесли по городу? Что ж за направленье такое,
что не успеешь поворотиться, а тут уж и выпустят ис-
торию, и хоть бы какой-нибудь смысл был… Однако
ж разнесли, стало быть, была же какая-нибудь причи-
на? Какая же причина в мертвых душах? даже и при-

чины нет. Это, выходит, просто: Андроны едут, 70 чепу-
ха, белиберда, сапоги всмятку! это просто черт побе-
ри!.. Словом, пошли толки, толки, и весь город заго-
ворил про мертвые души и губернаторскую дочку, про
Чичикова и мертвые души, про губернаторскую доч-
ку и Чичикова, и все, что ни есть, поднялось. Как ви-
хорь взметнулся дотоле, казалось, дремавший город!
Вылезли из нор все тюрюки и байбаки, которые по-
залеживались в халатах по нескольку лет дома, сва-
ливая вину то на сапожника, сшившего узкие сапоги,
то на портного, то на пьяницу кучера. Все те, кото-
рые прекратили давно уже всякие знакомства и зна-
лись только, как выражаются, с помещиками Завали-
шиным да Полежаевым (знаменитые термины, произ-
веденные от глаголов «полежать» и «завалиться», ко-
торые в большом ходу у нас на Руси, все равно как
фраза: заехать к Сопикову и Храповицкому, означа-
ющая всякие мертвецкие сны на боку, на спине и во
всех иных положениях, с захрапами, носовыми сви-
стами и прочими принадлежностями); все те, которых
нельзя было выманить из дому даже зазывом на рас-
хлебку пятисотрублевой ухи с двухаршинными стер-
лядями и всякими тающими во рту кулебяками; сло-
70 Андроны едут – выражение, употребляемое как синоним чепухи
(андроны – телеги с жердями, концы которых тащатся по земле и про-
изводят шум).

вом, оказалось, что город и люден, и велик, и населен
как следует. Показался какой-то Сысой Пафнутьевич
и Макдональд Карлович, о которых и не слышно бы-
ло никогда; в гостиных заторчал какой-то длинный,
длинный, с простреленною рукою, такого высокого ро-
ста, какого даже и не видано было. На улицах пока-
зались крытые дрожки, неведомые линейки, дребез-
жалки, колесосвистки – и заварилась каша. В другое
время и при других обстоятельствах подобные слу-
хи, может быть, не обратили бы на себя никакого вни-
мания; но город N. уже давно не получал никаких со-
вершенно вестей. Даже не происходило в продолже-
ние трех месяцев ничего такого, что называют в сто-
лицах комеражами, 71 что, как известно, для города то
же, что своевременный подвоз съестных припасов. В
городской толковне оказалось вдруг два совершенно
противоположных мнения и образовалися вдруг две
противоположные партии: мужская и женская. Муж-
ская партия, самая бестолковая, обратила внимание
на мертвые души. Женская занялась исключительно
похищением губернаторской дочки. В этой партии, на-
до заметить к чести дам, было несравненно более по-
рядка и осмотрительности. Таково уже, видно, самое
назначение их быть хорошими хозяйками и распоря-
дительницами. Все у них скоро приняло живой опре-
71 Комеражи (от фр. le commeragé) – сплетни.

деленный вид, облеклось в ясные и очевидные фор-
мы, объяснилось, очистилось, одним словом, вышла
оконченная картинка. Оказалось, что Чичиков давно
уже был влюблен, и виделись они в саду при лунном
свете, что губернатор даже бы отдал за него дочку, по-
тому что Чичиков богат, как жид, если бы причиною не
была жена его, которую он бросил (откуда они узна-
ли, что Чичиков женат, – это никому не было ведомо),
и что жена, которая страдает от безнадежной любви,
написала письмо к губернатору самое трогательное,
и что Чичиков, видя, что отец и мать никогда не согла-
сятся, решился на похищение. В других домах расска-
зывалось это несколько иначе: что у Чичикова нет во-
все никакой жены, но что он, как человек тонкий и дей-
ствующий наверняка, предпринял, с тем чтобы полу-
чить руку дочери, начать дело с матери и имел с нею
сердечную тайную связь, и что потом сделал деклара-
цию насчет руки дочери; но мать, испугавшись, чтобы
не совершилось преступление, противное религии, и
чувствуя в душе угрызение совести, отказала наот-
рез, и что вот потому Чичиков решился на похищение.
Ко всему этому присоединялись многие объяснения
и поправки по мере того, как слухи проникали нако-
нец в самые глухие переулки. На Руси же общества
низшие очень любят поговорить о сплетнях, бываю-
щих в обществах высших, а потому начали обо всем

этом говорить в таких домишках, где даже в глаза не
видывали и не знали Чичикова, пошли прибавления
и еще большие пояснения. Сюжет становился ежеми-
нутно занимательнее, принимал с каждым днем бо-
лее окончательные формы и наконец, так как есть,
во всей своей окончательности, доставлен был в соб-
ственные уши губернаторши. Губернаторша, как мать
семейства, как первая в городе дама, наконец как да-
ма, не подозревавшая ничего подобного, была совер-
шенно оскорблена подобными историями и пришла в
негодование, во всех отношениях справедливое. Бед-
ная блондинка выдержала самый неприятный tête-а-
tête, 72 какой только когда-либо случалось иметь шест-
надцатилетней девушке. Полились целые потоки рас-
спросов, допросов, выговоров, угроз, упреков, увеща-
ний, так что девушка бросилась в слезы, рыдала и
не могла понять ни одного слова; швейцару дан был
строжайший приказ не принимать ни в какое время и
ни под каким видом Чичикова.
Сделавши свое дело относительно губернаторши,
дамы насели было на мужскую партию, пытаясь скло-
нить их на свою сторону и утверждая, что мертвые ду-
ши выдумка и употреблена только для того, чтобы от-
влечь всякое подозрение и успешнее произвесть по-
хищение. Многие даже из мужчин были совращены и
72 Разговор с глазу на глаз (фр.).

пристали к их партии, несмотря на то что подвергну-
лись сильным нареканиям от своих же товарищей, об-
ругавших их бабами и юбками – именами, как извест-
но, очень обидными для мужеского пола.
Но как ни вооружались и ни противились мужчины,
а в их партии совсем не было такого порядка, как в
женской. Все у них было как-то черство, неотесанно,
неладно, негоже, нестройно, нехорошо, в голове ку-
терьма, сутолока, сбивчивость, неопрятность в мыс-
лях, – одним словом, так и вызначилась во всем пу-
стая природа мужчины, природа грубая, тяжелая, не
способная ни к домостроительству, ни к сердечным
убеждениям, маловерная, ленивая, исполненная бес-
прерывных сомнений и вечной боязни. Они говори-
ли, что все это вздор, что похищенье губернаторской
дочки более дело гусарское, нежели гражданское, что
Чичиков не сделает этого, что бабы врут, что баба
что мешок: что положат, то несет, что главный пред-
мет, на который нужно обратить внимание, есть мерт-
вые души, которые, впрочем, черт его знает, что зна-
чат, но в них заключено, однако ж, весьма скверное,
нехорошее. Почему казалось мужчинам, что в них за-
ключалось скверное и нехорошее, сию минуту узна-
ем: в губернию назначен был новый генерал-губерна-
тор – событие, как известно, приводящее чиновников
в тревожное состояние: пойдут переборки, распека-

нья, взбутетениванья и всякие должностные похлеб-
ки, которыми угощает начальник своих подчиненных.
«Ну что, – думали чиновники, – если он узнает толь-
ко просто, что в городе их вот-де какие глупые слухи,
да за это одно может вскипятить не на жизнь, а на са-
мую смерть». Инспектор врачебной управы вдруг по-
бледнел; ему представилось бог знает что: не разуме-
ются ли под словом «мертвые души» больные, умер-
шие в значительном количестве в лазаретах и в дру-
гих местах от повальной горячки, против которой не
было взято надлежащих мер, и что Чичиков не есть
ли подосланный чиновник из канцелярии генерал-гу-
бернатора для произведения тайного следствия. Он
сообщил об этом председателю. Председатель отве-
чал, что это вздор, и потом вдруг побледнел сам, за-
дав себе вопрос, а что, если души, купленные Чичи-
ковым, в самом деле мертвые? а он допустил совер-
шить на них крепость да еще сам сыграл роль пове-
ренного Плюшкина, и дойдет это до сведения гене-
рал-губернатора, что тогда? Он об этом больше ниче-
го, как только сказал тому и другому, и вдруг поблед-
нели и тот и другой; страх прилипчивее чумы и со-
общается вмиг. Все вдруг отыскали в себе такие гре-
хи, каких даже не было. Слово «мертвые души» так
раздалось неопределенно, что стали подозревать да-
же, нет ли здесь какого намека на скоропостижно по-

гребенные тела, вследствие двух не так давно слу-
чившихся событий. Первое событие было с какими-то
сольвычегодскими купцами, приехавшими в город на
ярмарку и задавшими после торгов пирушку прияте-
лям своим устьсысольским купцам, пирушку на рус-
скую ногу с немецкими затеями: аршадами, пунша-
ми, бальзамами и проч. Пирушка, как водится, кон-
чилась дракой. Сольвычегодские уходили насмерть
устьсысольских, хотя и от них понесли крепкую ссад-
ку на бока, под микитки и в подсочельник, свидетель-
ствовавшую о непомерной величине кулаков, которы-
ми были снабжены покойники. У одного из восторже-
ствовавших даже был вплоть сколот носос, по выра-
жению бойцов, то есть весь размозжен нос, так что
не оставалось его на лице и на полпальца. В деле
своем купцы повинились, изъясняясь, что немного по-
шалили; носились слухи, будто при повинной голове
они приложили по четыре государственные каждый;
впрочем, дело слишком темное; из учиненных выпра-
вок и следствий оказалось, что устьсысольские ребя-
та умерли от угара, а потому так их и похоронили, как
угоревших. Другое происшествие, недавно случивше-
еся, было следующее: казенные крестьяне сельца
Вшивая-спесь, соединившись с таковыми же крестья-
нами сельца Боровки, Задирайлово-тож, снесли с ли-
ца земли будто бы земскую полицию в лице заседа-

теля, какого-то Дробяжкина, что будто земская поли-
ция, то есть заседатель Дробяжкин, повадился уж че-
ресчур часто ездить в их деревню, что в иных слу-
чаях стоит повальной горячки, а причина-де та, что
земская полиция, имея кое-какие слабости со сторо-
ны сердечной, приглядывался на баб и деревенских
девок. Наверное, впрочем, неизвестно, хотя в показа-
ниях крестьяне выразились прямо, что земская поли-
ция был-де блудлив, как кошка, и что уже не раз они
его оберегали и один раз даже выгнали нагишом из
какой-то избы, куда он было забрался. Конечно, зем-
ская полиция достоин был наказания за сердечные
слабости, но мужиков как Вшивой-спеси, так и Зади-
райлова-тож нельзя было также оправдать за само-
управство, если они только действительно участвова-
ли в убиении. Но дело было темно, земскую полицию
нашли на дороге, мундир или сертук на земской поли-
ции был хуже тряпки, а уж физиогномии и распознать
нельзя было. Дело ходило по судам и поступило нако-
нец в палату, где было сначала наедине рассуждено
в таком смысле: так как неизвестно, кто из крестьян
именно участвовал, а всех их много, Дробяжкин же че-
ловек мертвый, стало быть, ему немного в том проку,
если бы даже он и выиграл дело, а мужики были еще
живы, стало быть, для них весьма важно решение в
их пользу; то вследствие того решено было так: что

заседатель Дробяжкин был сам причиною, оказывая
несправедливые притеснения мужикам Вшивой-спе-
си и Задирайлова-тож, а умер-де он, возвращаясь в
санях, от апоплексического удара. Дело, казалось бы,
обделано было кругло, но чиновники, неизвестно по-
чему, стали думать, что, верно, об этих мертвых ду-
шах идет теперь дело. Случись же так, что, как нароч-
но, в то время, когда господа чиновники и без того на-
ходились в затруднительном положении, пришли к гу-
бернатору разом две бумаги. В одной из них содер-
жалось, что по дошедшим показаниям и донесениям
находится в их губернии делатель фальшивых ассиг-
наций, скрывающийся под разными именами, и чтобы
немедленно было учинено строжайшее розыскание.
Другая бумага содержала в себе отношение губерна-
тора соседственной губернии о убежавшем от закон-
ного преследования разбойнике, и что буде окажет-
ся в их губернии какой подозрительный человек, не
предъявящий никаких свидетельств и пашпортов, то
задержать его немедленно. Эти две бумаги так и оше-
ломили всех. Прежние заключения и догадки совсем
были сбиты с толку. Конечно, никак нельзя было пред-
полагать, чтобы тут относилось что-нибудь к Чичико-
ву; однако ж все, как поразмыслили каждый с своей
стороны, как припомнили, что они еще не знают, кто
таков на самом деле есть Чичиков, что он сам весьма

неясно отзывался насчет собственного лица, говорил,
правда, что потерпел по службе за правду, да ведь все
это как-то неясно, и когда вспомнили при этом, что он
даже выразился, будто имел много неприятелей, по-
кушавшихся на жизнь его, то задумались еще более:
стало быть, жизнь его была в опасности, стало быть,
его преследовали, стало быть, он ведь сделал же что-
нибудь такое… да кто же он в самом деле такой? Ко-
нечно, нельзя думать, чтобы он мог делать фальши-
вые бумажки, а тем более быть разбойником: наруж-
ность благонамеренна; но при всем том, кто же бы,
однако ж, он был такой на самом деле? И вот господа
чиновники задали себе теперь вопрос, который долж-
ны были задать себе в начале, то есть в первой главе
нашей поэмы. Решено было еще сделать несколько
расспросов тем, у которых были куплены души, что-
бы, по крайней мере, узнать, что за покупки, и что
именно нужно разуметь под этими мертвыми душами,
и не объяснил ли он кому, хоть, может быть, невзна-
чай, хоть вскользь как-нибудь настоящих своих наме-
рений, и не сказал ли он кому-нибудь о том, кто он та-
кой. Прежде всего отнеслись к Коробочке, но тут по-
черпнули не много: купил-де за пятнадцать рублей, и
птичьи перья тоже покупает, и много всего обещался
накупить, в казну сало тоже ставит, и потому, наверно,
плут, ибо уж был один такой, который покупал птичьи

перья и в казну сало поставлял, да обманул всех и
протопопшу надул более чем на сто рублей. Все, что
ни говорила она далее, было повторение почти одно-
го и того же, и чиновники увидели только, что Коробоч-
ка была просто глупая старуха. Манилов отвечал, что
за Павла Ивановича всегда готов он ручаться, как за
самого себя, что он бы пожертвовал всем своим име-
нием, чтобы иметь сотую долю качеств Павла Ива-
новича, и отозвался о нем вообще в самых лестных
выражениях, присовокупив несколько мыслей насчет
дружбы уже с зажмуренными глазами. Эти мысли, ко-
нечно, удовлетворительно объяснили нежное движе-
ние его сердца, но не объяснили чиновникам насто-
ящего дела. Собакевич отвечал, что Чичиков, по его
мнению, человек хороший, а что крестьян он ему про-
дал на выбор и народ во всех отношениях живой; но
что он не ручается за то, что случится вперед, что ес-
ли они попримрут во время трудностей переселения в
дороге, то не его вина, и в том властен Бог, а горячек и
разных смертоносных болезней есть на свете немало,
и бывают примеры, что вымирают-де целые дерев-
ни. Господа чиновники прибегнули еще к одному сред-
ству, не весьма благородному, но которое, однако же,
иногда употребляется, то есть стороною, посредством
разных лакейских знакомств, расспросить людей Чи-
чикова, не знают ли они каких подробностей насчет

прежней жизни и обстоятельств барина, но услыша-
ли тоже не много. От Петрушки услышали только за-
пах жилого покоя, а от Селифана, что сполнял служ-
бу государскую да служил прежде по таможне, и ни-
чего более. У этого класса людей есть весьма стран-
ный обычай. Если его спросить прямо о чем-нибудь,
он никогда не вспомнит, не приберет всего в голову и
даже просто ответит, что не знает, а если спросить о
чем другом, тут-то он и приплетет его, и расскажет с
такими подробностями, которых и знать не захочешь.
Все поиски, произведенные чиновниками, открыли им
только то, что они наверное никак не знают, что та-
кое Чичиков, а что, однако же, Чичиков что-нибудь да
должен быть непременно. Они положили наконец по-
толковать окончательно об этом предмете и решить,
по крайней мере, что и как им делать, и какие меры
предпринять, и что такое он именно: такой ли человек,
которого нужно задержать и схватить, как неблагона-
меренного, или же он такой человек, который может
сам схватить и задержать их всех, как неблагонаме-
ренных. Для всего этого предположено было собрать-
ся нарочно у полицеймейстера, уже известного чита-
телям отца и благодетеля города.

Глава десятая

Собравшись у полицеймейстера, уже известного
читателям отца и благодетеля города, чиновники име-
ли случай заметить друг другу, что они даже похуде-
ли от этих забот и тревог. В самом деле, назначение
нового генерал-губернатора, и эти полученные бума-
ги такого сурьезного содержания, и эти бог знает ка-
кие слухи – все это оставило заметные следы в их ли-
цах, и фраки на многих сделались заметно простор-
ней. Все подалось: и председатель похудел, и инспек-
тор врачебной управы похудел, и прокурор похудел,
и какой-то Семен Иванович, никогда не называвший-
ся по фамилии, носивший на указательном пальце
перстень, который давал рассматривать дамам, да-
же и тот похудел. Конечно, нашлись, как и везде бы-
вает, кое-кто неробкого десятка, которые не теряли
присутствия духа, но их было весьма немного. Почт-
мейстер один только. Он один не изменялся в посто-
янно ровном характере и всегда в подобных случа-
ях имел обыкновение говорить: «Знаем мы вас, гене-
рал-губернаторов! Вас, может быть, три-четыре пере-
менится, а я вот уже тридцать лет, судырь мой, си-
жу на одном месте». На это обыкновенно замечали
другие чиновники: «Хорошо тебе, шпрехен зи дейч

Иван Андрейч, у тебя дело почтовое: принять да от-
править экспедицию; разве только надуешь, запер-
ши присутствие часом раньше, да возьмешь с опоз-
давшего купца за прием письма в неуказанное вре-
мя или перешлешь иную посылку, которую не следу-
ет пересылать, – тут, конечно, всякий будет святой. А
вот пусть к тебе повадится черт подвертываться вся-
кий день под руку, так что вот и не хочешь брать, а
он сам сует. Тебе, разумеется, сполагоря, у тебя один
сынишка, а тут, брат, Прасковью Федоровну наделил
Бог такою благодатию, что год, то несет: либо Прас-
кушку, либо Петрушу; тут, брат, другое запоешь». Так
говорили чиновники, а можно ли в самом деле усто-
ять против черта, об этом судить не авторское дело.
В собравшемся на сей раз совете очень заметно бы-
ло отсутствие той необходимой вещи, которую в про-
стонародье называют толком. Вообще мы как-то не
создались для представительных заседаний. Во всех
наших собраниях, начиная от крестьянской мирской
сходки до всяких возможных ученых и прочих комите-
тов, если в них нет одной главы, управляющей всем,
присутствует препорядочная путаница. Трудно даже и
сказать, почему это; видно, уже народ такой, только
и удаются те совещания, которые составляются для
того, чтобы покутить или пообедать, как– то: клубы и

всякие воксалы 73 на немецкую ногу. А готовность вся-
кую минуту есть, пожалуй, на все. Мы вдруг, как ветер
повеет, заведем общества благотворительные, поощ-
рительные и невесть какие. Цель будет прекрасна, а
при всем том ничего не выйдет. Может быть, это про-
исходит оттого, что мы вдруг удовлетворяемся в са-
мом начале и уже почитаем, что все сделано. Напри-
мер, затеявши какое-нибудь благотворительное об-
щество для бедных и пожертвовавши значительные
суммы, мы тотчас в ознаменование такого похвально-
го поступка задаем обед всем первым сановникам го-
рода, разумеется, на половину всех пожертвованных
сумм; на остальные нанимается тут же для комитета
великолепная квартира, с отоплением и сторожами,
а затем и остается всей суммы для бедных пять руб-
лей с полтиною, да и тут в распределении этой сум-
мы еще не все члены согласны между собою, и вся-
кий сует какую-нибудь свою куму. Впрочем, собрав-
шееся ныне совещание было совершенно другого ро-
да: оно образовалось вследствие необходимости. Не
о каких-либо бедных или посторонних шло дело, дело
касалось всякого чиновника лично, дело касалось бе-
ды, всем равно грозившей; стало быть, поневоле тут
73 Воксал (англ . vauxholl) – увеселительное заведение, собрание; впо-
следствии это название было присвоено станционным помещениям на
железной дороге.

должно быть единодушнее, теснее. Но при всем том
вышло черт знает что такое. Не говоря уже о разно-
гласиях, свойственных всем советам, во мнении со-
бравшихся обнаружилась какая-то даже непостижи-
мая нерешительность: один говорил, что Чичиков де-
латель государственных ассигнаций, и потом сам при-
бавлял: «а может быть, и не делатель»; другой утвер-
ждал, что он чиновник генерал-губернаторской кан-
целярии, и тут же присовокуплял: «а впрочем, черт
его знает, на лбу ведь не прочтешь». Против догад-
ки, не переодетый ли разбойник, вооружились все; на-
шли, что сверх наружности, которая сама по себе бы-
ла уже благонамеренна, в разговорах его ничего не
было такого, которое бы показывало человека с буй-
ными поступками. Вдруг почтмейстер, остававшийся
несколько минут погруженным в какое-то размышле-
ние, вследствие ли внезапного вдохновения, осенив-
шего его, или чего иного, вскрикнул неожиданно:
– Знаете ли, господа, кто это?
Голос, которым он произнес это, заключал в себе
что-то потрясающее, так что заставил вскрикнуть всех
в одно время:
– А кто?
– Это, господа, судырь мой, не кто другой, как капи-
тан Копейкин!
А когда все тут же в один голос спросили: «Кто таков

этот капитан Копейкин?» – почтмейстер сказал:
– Так вы не знаете, кто такой капитан Копейкин?
Все отвечали, что никак не знают, кто таков капитан
Копейкин.
– Капитан Копейкин, – сказал почтмейстер, открыв-
ший свою табакерку только вполовину, из боязни, что-
бы кто-нибудь из соседей не запустил туда своих
пальцев, в чистоту которых он плохо верил и даже
имел обыкновение приговаривать: «Знаем, батюшка:
вы пальцами своими, может быть, невесть в какие ме-
ста наведываетесь, а табак вещь, требующая чисто-
ты». – Капитан Копейкин, – сказал почтмейстер, уже
понюхавши табаку, – да ведь это, впрочем, если рас-
сказать, выйдет презанимательная для какого-нибудь
писателя в некотором роде целая поэма.
Все присутствующие изъявили желание узнать эту
историю, или, как выразился почтмейстер, презани-
мательную для писателя в некотором роде целую по-
эму, и он начал так:

ПОВЕСТЬ О КАПИТАНЕ КОПЕЙКИНЕ

«После кампании двенадцатого года, судырь
ты мой, – так начал почтмейстер, несмотря
на то что в комнате сидел не один сударь, а
целых шестеро, – после кампании двенадцатого

года вместе с ранеными прислан был и капитан
Копейкин. Под Красным ли, или под Лейпцигом,
только, можете вообразить, ему оторвало руку
и ногу. Ну, тогда еще не сделано было насчет
раненых никаких, знаете, эдаких распоряжений;
этот какой-нибудь инвалидный капитал был уже
заведен, можете представить себе, в некотором
роде гораздо после. Капитан Копейкин видит:
нужно работать бы, только рука-то у него,
понимаете, левая. Наведался было домой к
отцу; отец говорит: „Мне нечем тебя кормить,
я, – можете представить себе, – сам едва
достаю хлеб“. Вот мой капитан Копейкин решился
отправиться, судырь мой, в Петербург, чтобы
просить государя, не будет ли какой монаршей
милости: „что вот-де, так и так, в некотором
роде, так сказать, жизнию жертвовал, проливал
кровь…“ Ну, как-то там, знаете, с обозами
или фурами казенными, – словом, судырь
мой, дотащился он кое-как до Петербурга. Ну,
можете представить себе: эдакой какой-нибудь,
то есть, капитан Копейкин и очутился вдруг
в столице, которой подобной, так сказать, нет
в мире! Вдруг перед ним свет, так сказать,
некоторое поле жизни, сказочная Шехерезада.
Вдруг какой-нибудь эдакой, можете представить
себе, Невский проспект, или там, знаете, какая-
нибудь Гороховая, черт возьми! или там эдакая
какая-нибудь Литейная; там шпиц эдакой какой-

нибудь в воздухе; мосты там висят эдаким
чертом, можете представить себе, без всякого,
то есть, прикосновения, – словом, Семирамида,
судырь, да и полно! Понатолкался было нанять
квартиры, только все это кусается страшно:
гардины, шторы, чертовство такое, понимаете,
ковры – Персия целиком; ногой, так сказать,
попираешь капиталы. Ну просто, то есть, идешь
по улице, а уж нос твой так и слышит, что
пахнет тысячами; а у моего капитана Копейкина
весь ассигнационный банк, понимаете, состоит
из каких-нибудь десяти синюх. Ну, как-то там
приютился в ревельском трактире за рубль
в сутки; обед – щи, кусок битой говядины.
Видит: заживаться нечего. Расспросил, куда
обратиться. Говорят, есть, в некотором роде,
высшая комиссия, правленье, понимаете, эдакое,
и начальником генерал-аншеф 74 такой-то. А
государя, нужно вам знать, в то время не
было еще в столице; войска, можете себе
представить, еще не возвращались из Парижа,
все было за границей. Копейкин мой, вставший
поранее, поскреб себе левой рукой бороду,
потому что платить цирюльнику – это составит,
в некотором роде, счет, натащил на себя
мундиришку и на деревяшке своей, можете
вообразить, отправился к самому начальнику, к
74 Генерал-аншеф – высший генеральский чин.

вельможе. Расспросил квартиру. «Вон», – говорят,
указав ему дом на Дворцовой набережной.
Избенка, понимаете, мужичья: стеклушки в окнах,
можете себе представить, полуторасаженные
зеркала, так что вазы и всё, что там ни есть
в комнатах, кажутся как бы внаруже, – мог
бы, в некотором роде, достать с улицы рукой;
драгоценные марморы на стенах, металлические
галантереи, какая-нибудь ручка у дверей, так что
нужно, знаете, забежать наперед в мелочную
лавочку, да купить на грош мыла, да прежде
часа два тереть им руки, да потом уже решишься
ухватиться за нее, – словом: лаки на всем
такие – в некотором роде ума помрачение.
Один швейцар уже смотрит генералиссимусом:
вызолоченная булава, графская физиогномия,
как откормленный жирный мопс какой-нибудь;
батистовые воротнички, канальство!.. Копейкин
мой встащился кое-как с своей деревяшкой
в приемную, прижался там в уголку себе,
чтобы не толкнуть локтем, можете себе
представить, какую-нибудь Америку или Индию
– раззолоченную, понимаете, фарфоровую вазу
эдакую. Ну, разумеется, что он настоялся
там вдоволь, потому что, можете представить
себе, пришел еще в такое время, когда
генерал, в некотором роде, едва поднялся с
постели и камердинер, может быть, поднес ему
какую-нибудь серебряную лоханку для разных,

понимаете, умываний эдаких. Ждет мой Копейкин
часа четыре, как вот входит наконец адъютант
или там другой дежурный чиновник. «Генерал,
говорит, сейчас выйдет в приемную». А в
приемной уж народу – как бобов на тарелке.
Все это не то, что наш брат холоп, всё
четвертого или пятого класса, полковники, а кое-
где и толстый макарон блестит на эполете –
генералитет, словом, такой. Вдруг в комнате,
понимаете, пронеслась чуть заметная суета, как
эфир какой-нибудь тонкий. Раздалось там и там:
«шу, шу», и наконец тишина настала страшная.
Вельможа входит. Ну… можете представить себе:
государственный человек! В лице, так сказать…
ну, сообразно с званием, понимаете… с высоким
чином… такое и выраженье, понимаете. Все, что
ни было в передней, разумеется, в ту же минуту
в струнку, ожидает, дрожит, ждет решенья, в
некотором роде, судьбы. Министр, или вельможа,
подходит к одному, к другому: «Зачем вы? зачем
вы? что вам угодно? какое ваше дело?» Наконец,
судырь мой, к Копейкину. Копейкин, собравшись
с духом: «Так и так, ваше превосходительство:
проливал кровь, лишился, в некотором роде, руки
и ноги, работать не могу, осмеливаюсь просить
монаршей милости». Министр видит: человек на
деревяшке и правый рукав пустой пристегнут
к мундиру: «Хорошо, говорит, понаведайтесь
на днях». Копейкин мой выходит чуть не в

восторге: одно то, что удостоился аудиенции,
так сказать, с первостатейным вельможею; а
другое то, что вот теперь наконец решится,
в некотором роде, насчет пенсиона. В духе,
понимаете, таком, подпрыгивает по тротуару.
Зашел в Палкинский трактир выпить рюмку водки,
пообедал, судырь мой, в Лондоне, приказал
подать себе котлетку с каперсами, пулярку
спросил с разными финтерлеями; спросил
бутылку вина, ввечеру отправился в театр –
одним словом, понимаете, кутнул. На тротуаре,
видит, идет какая-то стройная англичанка, как
лебедь, можете себе представить, эдакой. Мой
Копейкин – кровь-то, знаете, разыгралась в нем
– побежал было за ней на своей деревяшке,
трюх-трюх следом – «да нет, подумал, пусть
после, когда получу пенсион, теперь уж я что-
то расходился слишком». Вот, судырь мой, каких-
нибудь через три-четыре дня является Копейкин
мой снова к министру, дождался выходу. «Так
и так, говорит, пришел, говорит, услышать
приказ вашего высокопревосходительства по
одержимым болезням и за ранами…», – и
тому подобное, понимаете, в должностном слоге.
Вельможа, можете вообразить, тотчас его узнал:
«А, говорит, хорошо, говорит, на этот раз ничего
не могу сказать вам более, как только то, что вам
нужно будет ожидать приезда государя; тогда, без
сомнения, будут сделаны распоряжения насчет

раненых, а без монаршей, так сказать, воли я
ничего не могу сделать». Поклон, понимаете, и
– прощайте. Копейкин, можете вообразить себе,
вышел в положении самом неопределенном. Он-
то уже думал, что вот ему завтра так и выдадут
деньги: «На тебе, голубчик, пей да веселись»; а
вместо того ему приказано ждать, да и время
не назначено. Вот он совой такой вышел с
крыльца, как пудель, понимаете, которого повар
облил водой: и хвост у него между ног, и уши
повесил. «Ну, нет, – думает себе, – пойду в другой
раз, объясню, что последний кусок доедаю, – не
поможете, должен умереть, в некотором роде, с
голода». Словом, приходит он, судырь мой, опять
на Дворцовую набережную; говорят: «Нельзя,
не принимает, приходите завтра». На другой
день – то же; а швейцар на него просто и
смотреть не хочет. А между тем у него из
синюх-то, понимаете, уж остается только одна
в кармане. То, бывало, едал щи, говядины
кусок, а теперь в лавочке возьмет какую-нибудь
селедку или огурец соленый да хлеба на два
гроша, – словом, голодает бедняга, а между
тем аппетит просто волчий. Проходит мимо
эдакого какого-нибудь ресторана – повар там,
можете себе представить, иностранец, француз
эдакой с открытой физиогномией, белье на нем
голландское, фартук, белизною равный снегам,

работает там фензерв 75 какой-нибудь, котлетки с
трюфелями, – словом, рассупе-деликатес такой,
что просто себя, то есть, съел бы от аппетита.
Пройдет ли мимо Милютинских лавок, там из
окна выглядывает, в некотором роде, семга
эдакая, вишенки – по пяти рублей штучка, арбуз-
громадище, дилижанс эдакой, высунулся из окна
и, так сказать, ищет дурака, который бы заплатил
сто рублей, – словом, на всяком шагу соблазн
такой, слюнки текут, а он слышит между тем всё
«завтра». Так можете вообразить себе, каково
его положение: тут, с одной стороны, так сказать,
семга и арбуз, а с другой-то, – ему подносят
все одно и то же блюдо: «завтра». Наконец
сделалось бедняге, в некотором роде, невтерпеж,
решился во что бы то ни стало пролезть штурмом,
понимаете. Дождался у подъезда, не пройдет ли
еще какой проситель, и там с каким-то генералом,
понимаете, проскользнул с своей деревяшкой в
приемную. Вельможа, по обыкновению, выходит:
«Зачем вы? Зачем вы? А! – говорит, увидевши
Копейкина, – ведь я уже объявил вам, что вы
должны ожидать решения». – «Помилуйте, ваше
высокопревосходительство, не имею, так сказать,
куска хлеба…» – «Что же делать? Я для вас
ничего не могу сделать; старайтесь покамест
помочь себе сами, ищите сами средств». – «Но,
75 Фензерв (фр . fins herbe – пахучие травы) – пряный соус.

ваше высокопревосходительство, сами можете,
в некотором роде, судить, какие средства
могу сыскать, не имея ни руки, ни ноги». –
«Но, – говорит сановник, – согласитесь: я не
могу вас содержать, в некотором роде, на
свой счет; у меня много раненых, все они
имеют равное право… Вооружитесь терпением.
Приедет государь, я могу вам дать честное слово,
что его монаршая милость вас не оставит». –
«Но, ваше высокопревосходительство, я не
могу ждать», – говорит Копейкин, и говорит,
в некотором отношении, грубо. Вельможе,
понимаете, сделалось уже досадно. В самом
деле: тут со всех сторон генералы ожидают
решений, приказаний; дела, так сказать, важные,
государственные, требующие самоскорейшего
исполнения, – минута упущения может быть
важна, – а тут еще привязался сбоку
неотвязчивый черт. «Извините, говорит, мне
некогда… меня ждут дела важнее ваших».
Напоминает способом, в некотором роде, тонким,
что пора наконец и выйти. А мой Копейкин, –
голод-то, знаете, пришпорил его: «Как хотите,
ваше высокопревосходительство, говорит, не
сойду с места до тех пор, пока не дадите
резолюцию». Ну… можете представить: отвечать
таким образом вельможе, которому стоит только
слово – так вот уж и полетел вверх тарашки,
так что и черт тебя не отыщет… Тут если

нашему брату скажет чиновник, одним чином
поменьше, подобное, так уж и грубость. Ну, а там
размер-то, размер каков: генерал-аншеф и какой-
нибудь капитан Копейкин! Девяносто рублей
и нуль! Генерал, понимаете, больше ничего,
как только взглянул, а взгляд – огнестрельное
оружие: души уж нет – уж она ушла в пятки.
А мой Копейкин, можете вообразить, ни с
места, стоит как вкопанный. «Что же вы?» –
говорит генерал и принял его, как говорится,
в лопатки. Впрочем, сказать правду, обошелся
он еще довольно милостиво: иной бы пугнул
так, что дня три вертелась бы после того улица
вверх ногами, а он сказал только: «Хорошо,
говорит, если вам здесь дорого жить и вы не
можете в столице покойно ожидать решенья
вашей участи, так я вас вышлю на казенный
счет. Позвать фельдъегеря! препроводить его
на место жительства!» А фельдъегерь уж там,
понимаете, и стоит: трехаршинный мужичина
какой-нибудь, ручища у него, можете вообразить,
самой натурой устроена для ямщиков, – словом,
дантист эдакой… Вот его, раба божия, схватили,
судырь мой, да в тележку, с фельдъегерем. «Ну, –
Копейкин думает, – по крайней мере, не нужно
платить прогонов, спасибо и за то». Вот он,
судырь мой, едет на фельдъегере, да, едучи
на фельдъегере, в некотором роде, так сказать,
рассуждает сам себе: «Когда генерал говорит,

чтобы я поискал сам средств помочь себе, –
хорошо, говорит, я, говорит, найду средства!» Ну,
уж как только его доставили на место и куда
именно привезли, ничего этого неизвестно. Так,
понимаете, и слухи о капитане Копейкине канули
в реку забвения, в какую-нибудь эдакую Лету, как
называют поэты. Но, позвольте, господа, вот тут-
то и начинается, можно сказать, нить, завязка
романа. Итак, куда делся Копейкин, неизвестно;
но не прошло, можете представить себе, двух
месяцев, как появилась в рязанских лесах шайка
разбойников, и атаман-то этой шайки был, судырь
мой, не кто другой…»
– Только позволь, Иван Андреевич, – сказал вдруг,
прервавши его, полицеймейстер, – ведь капитан Ко-
пейкин, ты сам сказал, без руки и ноги, а у Чичикова…
Здесь почтмейстер вскрикнул и хлопнул со всего
размаха рукой по своему лбу, назвавши себя публич-
но при всех телятиной. Он не мог понять, как подобное
обстоятельство не пришло ему в самом начале рас-
сказа, и сознался, что совершенно справедлива пого-
ворка: «Русский человек задним умом крепок». Одна-
ко ж минуту спустя он тут же стал хитрить и попро-
бовал было вывернуться, говоря, что, впрочем, в Ан-
глии очень усовершенствована механика, что видно
по газетам, как один изобрел деревянные ноги таким
образом, что при одном прикосновении к незаметной

пружинке уносили эти ноги человека бог знает в какие
места, так что после нигде и отыскать его нельзя бы-
ло.
Но все очень усомнились, чтобы Чичиков был капи-
тан Копейкин, и нашли, что почтмейстер хватил уже
слишком далеко. Впрочем, они, с своей стороны, то-
же не ударили лицом в грязь и, наведенные остроум-
ной догадкой почтмейстера, забрели едва ли не да-
лее. Из числа многих в своем роде сметливых пред-
положений было наконец одно – странно даже и ска-
зать: что не есть ли Чичиков переодетый Наполеон,
что англичанин издавна завидует, что, дескать, Рос-
сия так велика и обширна, что даже несколько раз вы-
ходили и карикатуры, где русский изображен разгова-
ривающим с англичанином. Англичанин стоит и сзади
держит на веревке собаку, и под собакой разумеется
Наполеон: «Смотри, мол, говорит, если что не так, так
я на тебя сейчас выпущу эту собаку!» – и вот теперь
они, может быть, и выпустили его с острова Елены, и
вот он теперь и пробирается в Россию, будто бы Чи-
чиков, а в самом деле вовсе не Чичиков.
Конечно, поверить этому чиновники не поверили,
а, впрочем, призадумались и, рассматривая это дело
каждый про себя, нашли, что лицо Чичикова, если он
поворотится и станет боком, очень сдает на портрет
Наполеона. Полицеймейстер, который служил в кам-

панию двенадцатого года и лично видел Наполеона,
не мог тоже не сознаться, что ростом он никак не бу-
дет выше Чичикова и что складом своей фигуры На-
полеон тоже нельзя сказать чтобы слишком толст, од-
нако ж и не так чтобы тонок. Может быть, некоторые
читатели назовут все это невероятным; автор тоже в
угоду им готов бы назвать все это невероятным; но,
как на беду, все именно произошло так, как рассказы-
вается, и тем еще изумительнее, что город был не в
глуши, а, напротив, недалеко от обеих столиц. Впро-
чем, нужно помнить, что все это происходило вскоре
после достославного изгнания французов. В это вре-
мя все наши помещики, чиновники, купцы, сидельцы и
всякий грамотный и даже неграмотный народ сдела-
лись, по крайней мере, на целые восемь лет закляты-
ми политиками. «Московские ведомости» и «Сын оте-
чества» зачитывались немилосердно и доходили к по-
следнему чтецу в кусочках, не годных ни на какое упо-
требление. Вместо вопросов: «Почем, батюшка, про-
дали меру овса? как воспользовались вчерашней по-
рошей?» – говорили: «А что пишут в газетах, не вы-
пустили ли опять Наполеона из острова?» Купцы это-
го сильно опасались, ибо совершенно верили пред-
сказанию одного пророка, уже три года сидевшего в
остроге; пророк пришел неизвестно откуда в лаптях
и нагольном тулупе, страшно отзывавшемся тухлой

рыбой, и возвестил, что Наполеон есть антихрист и
держится на каменной цепи, за шестью стенами и се-
мью морями, но после разорвет цепь и овладеет всем
миром. Пророк за предсказание попал, как следует,
в острог, но тем не менее дело свое сделал и сму-
тил совершенно купцов. Долго еще, во время даже са-
мых прибыточных сделок, купцы, отправляясь в трак-
тир запивать их чаем, поговаривали об антихристе.
Многие из чиновников и благородного дворянства то-
же невольно подумывали об этом и, зараженные ми-
стицизмом, который, как известно, был тогда в боль-
шой моде, видели в каждой букве, из которых было со-
ставлено слово «Наполеон», какое-то особенное зна-
чение; многие даже открыли в нем апокалипсические
цифры. 76 Итак, ничего нет удивительного, что чинов-
ники невольно задумались на этом пункте; скоро, од-
нако же, спохватились, заметив, что воображение их
уже чересчур рысисто и что все это не то. Думали,
думали, толковали, толковали и наконец решили, что
не худо бы еще расспросить хорошенько Ноздрева.
Так как он первый вынес историю о мертвых душах
и был, как говорится, в каких-то тесных отношениях с
Чичиковым, стало быть, без сомнения, знает кое-что
76 Апокалипсические цифры – мистическое число (три шестерки), ко-
торым обозначалось в Апокалипсисе (одной из книг Нового Завета) имя
антихриста.

из обстоятельств его жизни, то попробовать еще, что
скажет Ноздрев.
Странные люди эти господа чиновники, а за ними
и все прочие звания: ведь очень хорошо знали, что
Ноздрев лгун, что ему нельзя верить ни в одном сло-
ве, ни в самой безделице, а между тем именно при-
бегнули к нему. Поди ты сладь с человеком! не ве-
рит в Бога, а верит, что если почешется переносье, то
непременно умрет; пропустит мимо создание поэта,
ясное как день, все проникнутое согласием и высокою
мудростью простоты, а бросится именно на то, где ка-
кой-нибудь удалец напутает, наплетет, изломает, вы-
воротит природу, и ему оно понравится, и он станет
кричать: «Вот оно, вот настоящее знание тайн серд-
ца!» Всю жизнь не ставит в грош докторов, а кончится
тем, что обратится наконец к бабе, которая лечит за-
шептываньями и заплевками, или, еще лучше, выду-
мает сам какой-нибудь декохт из невесть какой дря-
ни, которая, бог знает почему, вообразится ему имен-
но средством против его болезни. Конечно, можно от-
части извинить господ чиновников действительно за-
труднительным их положением. Утопающий, говорят,
хватается и за маленькую щепку, и у него нет в это
время рассудка подумать, что на щепке может разве
прокатиться верхом муха, а в нем весу чуть не четыре
пуда, если даже не целых пять; но не приходит ему

в то время соображение в голову, и он хватается за
щепку. Так и господа наши ухватились наконец и за
Ноздрева. Полицеймейстер в ту же минуту написал
к нему записочку пожаловать на вечер, и кварталь-
ный, в ботфортах, с привлекательным румянцем на
щеках, побежал в ту же минуту, придерживая шпагу,
вприскочку на квартиру Ноздрева. Ноздрев был занят
важным делом; целые четыре дня уже не выходил он
из комнаты, не впускал никого и получал обед в окош-
ко, – словом, даже исхудал и позеленел. Дело требо-
вало большой внимательности: оно состояло в под-
бирании из нескольких десятков дюжин карт одной та-
лии, но самой меткой, на которую можно было бы по-
надеяться, как на вернейшего друга. Работы остава-
лось еще, по крайней мере, на две недели; во все про-
должение этого времени Порфирий должен был чи-
стить меделянскому щенку пуп особенной щеточкой
и мыть его три раза на день в мыле. Ноздрев был
очень рассержен за то, что потревожили его уедине-
ние; прежде всего он отправил квартального к черту,
но, когда прочитал в записке городничего, что может
случиться пожива, потому что на вечер ожидают ка-
кого-то новичка, смягчился в ту же минуту, запер ком-
нату наскоро ключом, оделся как попало и отправил-
ся к ним. Показания, свидетельства и предположения
Ноздрева представили такую резкую противополож-

ность таковым же господ чиновников, что и последние
их догадки были сбиты с толку. Это был решительно
человек, для которого не существовало сомнений во-
все; и сколько у них заметно было шаткости и робо-
сти в предположениях, столько у него твердости и уве-
ренности. Он отвечал на все пункты даже не заикнув-
шись, объявил, что Чичиков накупил мертвых душ на
несколько тысяч и что он сам продал ему, потому что
не видит причины, почему не продать; на вопрос, не
шпион ли он и не старается ли что-нибудь разведать,
Ноздрев отвечал, что шпион, что еще в школе, где он
с ним вместе учился, его называли фискалом, и что за
это товарищи, а в том числе и он, несколько его поиз-
мяли, так что нужно было потом приставить к одним
вискам двести сорок пьявок, – то есть он хотел бы-
ло сказать сорок, но двести сказалось как-то само со-
бою. На вопрос, не делатель ли он фальшивых бума-
жек, он отвечал, что делатель, и при этом случае рас-
сказал анекдот о необыкновенной ловкости Чичикова:
как, узнавши, что в его доме находилось на два мил-
лиона фальшивых ассигнаций, опечатали дом его и
приставили караул, на каждую дверь по два солдата,
и как Чичиков переменил их все в одну ночь, так что
на другой день, когда сняли печати, увидели, что все
были ассигнации настоящие. На вопрос, точно ли Чи-
чиков имел намерение увезти губернаторскую дочку и

правда ли, что он сам взялся помогать и участвовать
в этом деле, Ноздрев отвечал, что помогал и что если
бы не он, то не вышло бы ничего, – тут он и спохватил-
ся было, видя, что солгал вовсе напрасно и мог таким
образом накликать на себя беду, но языка никак уже
не мог придержать. Впрочем, и трудно было, потому
что представились сами собою такие интересные по-
дробности, от которых никак нельзя было отказаться:
даже названа была по имени деревня, где находилась
та приходская церковь, в которой положено было вен-
чаться, именно деревня Трухмачевка, поп – отец Си-
дор, за венчание – семьдесят пять рублей, и то не со-
гласился бы, если бы он не припугнул его, обещаясь
донести на него, что перевенчал лабазника Михайла
на куме, что он уступил даже свою коляску и заготовил
на всех станциях переменных лошадей. Подробности
дошли до того, что уже начинал называть по именам
ямщиков. Попробовали было заикнуться о Наполео-
не, но и сами были не рады, что попробовали, потому
что Ноздрев понес такую околесину, которая не толь-
ко не имела никакого подобия правды, но даже просто
ни на что не имела подобия, так что чиновники, вздох-
нувши, все отошли прочь; один только полицеймей-
стер долго еще слушал, думая, не будет ли, по край-
ней мере, чего-нибудь далее, но наконец и рукой мах-
нул, сказавши: «Черт знает что такое!» И все согласи-

лись в том, что как с быком ни биться, а все молока
от него не добиться. И остались чиновники еще в худ-
шем положении, чем были прежде, и решилось дело
тем, что никак не могли узнать, что такое был Чичи-
ков. И оказалось ясно, какого рода созданье человек:
мудр, умен и толков он бывает во всем, что касает-
ся других, а не себя; какими осмотрительными, твер-
дыми советами снабдит он в трудных случаях жизни!
«Экая расторопная голова! – кричит толпа. – Какой
неколебимый характер!» А нанесись на эту растороп-
ную голову какая-нибудь беда и доведись ему самому
быть поставлену в трудные случаи жизни, куды дел-
ся характер, весь растерялся неколебимый муж, и вы-
шел из него жалкий трусишка, ничтожный, слабый ре-
бенок, или просто фетюк, как называет Ноздрев.
Все эти толки, мнения и слухи, неизвестно по ка-
кой причине, больше всего подействовали на бедного
прокурора. Они подействовали на него до такой сте-
пени, что он, пришедши домой, стал думать, думать и
вдруг, как говорится, ни с того ни с другого умер. Па-
раличом ли его или чем другим прихватило, только он
как сидел, так и хлопнулся со стула навзничь. Вскрик-
нули, как водится, всплеснув руками: «Ах, боже мой!»
– послали за доктором, чтобы пустить кровь, но уви-
дели, что прокурор был уже одно бездушное тело. То-
гда только с соболезнованием узнали, что у покойни-

ка была, точно, душа, хотя он по скромности своей ни-
когда ее не показывал. А между тем появленье смер-
ти так же было страшно в малом, как страшно оно и
в великом человеке: тот, кто еще не так давно ходил,
двигался, играл в вист, подписывал разные бумаги и
был так часто виден между чиновников с своими гу-
стыми бровями и мигающим глазом, теперь лежал на
столе, левый глаз уже не мигал вовсе, но бровь од-
на все еще была приподнята с каким-то вопроситель-
ным выражением. О чем покойник спрашивал, зачем
он умер или зачем жил, об этом один Бог ведает.
Но это, однако ж, несообразно! это несогласно ни с
чем! это невозможно, чтобы чиновники так могли са-
ми напугать себя; создать такой вздор, так отдалить-
ся от истины, когда даже ребенку видно, в чем дело!
Так скажут многие читатели и укорят автора в несо-
образностях или назовут бедных чиновников дурака-
ми, потому что щедр человек на слово «дурак» и го-
тов прислужиться им двадцать раз на день своему
ближнему. Довольно из десяти сторон иметь одну глу-
пую, чтобы быть признану дураком мимо девяти хо-
роших. Читателям легко судить, глядя из своего по-
койного угла и верхушки, откуда открыт весь горизонт
на все, что делается внизу, где человеку виден толь-
ко близкий предмет. И во всемирной летописи чело-
вечества много есть целых столетий, которые, каза-

лось бы, вычеркнул и уничтожил как ненужные. Много
совершилось в мире заблуждений, которых бы, каза-
лось, теперь не сделал и ребенок. Какие искривлен-
ные, глухие, узкие, непроходимые, заносящие дале-
ко в сторону дороги избирало человечество, стремясь
достигнуть вечной истины, тогда как перед ним весь
был открыт прямой путь, подобный пути, ведущему к
великолепной храмине, назначенной царю в чертоги!
Всех других путей шире и роскошнее он, озаренный
солнцем и освещенный всю ночь огнями, но мимо его
в глухой темноте текли люди. И сколько раз уже на-
веденные нисходившим с небес смыслом, они и тут
умели отшатнуться и сбиться в сторону, умели сре-
ди бела дня попасть вновь в непроходимые захолу-
стья, умели напустить вновь слепой туман друг дру-
гу в очи и, влачась вслед за болотными огнями, уме-
ли-таки добраться до пропасти, чтобы потом с ужасом
спросить друг друга: где выход, где дорога? Видит те-
перь все ясно текущее поколение, дивится заблужде-
ньям, смеется над неразумием своих предков, не зря,
что небесным огнем исчерчена сия летопись, что кри-
чит в ней каждая буква, что отвсюду устремлен прон-
зительный перст на него же, на него, на текущее по-
коление; но смеется текущее поколение и самонаде-
янно, гордо начинает ряд новых заблуждений, над ко-
торыми также потом посмеются потомки.

Чичиков ничего обо всем этом не знал совершенно.
Как нарочно, в то время он получил легкую простуду
– флюс и небольшое воспаление в горле, в раздаче
которых чрезвычайно щедр климат многих наших гу-
бернских городов. Чтобы не прекратилась, боже со-
храни, как-нибудь жизнь без потомков, он решился
лучше посидеть денька три в комнате. В продолжение
сих дней он полоскал беспрестанно горло молоком с
фигой, которую потом съедал, и носил привязанную к
щеке подушечку из ромашки и камфары. Желая чем-
нибудь занять время, он сделал несколько новых и по-
дробных списков всем накупленным крестьянам, про-
читал даже какой-то том герцогини Лавальер, 77 отыс-
кавшийся в чемодане, пересмотрел в ларце разные
находившиеся там предметы и записочки, кое-что пе-
речел и в другой раз, и все это прискучило ему силь-
но. Никак не мог он понять, что бы значило, что ни
один из городских чиновников не приехал к нему хоть
бы раз наведаться о здоровье, тогда как еще недавно
то и дело стояли перед гостиницей дрожки – то почт-
мейстерские, то прокурорские, то председательские.
Он пожимал только плечами, ходя по комнате. Нако-
нец почувствовал он себя лучше и обрадовался бог
знает как, когда увидел возможность выйти на свежий
77 «Герцогиня Лавальер» – роман французской писательницы С. Жан-
лис (1746–1830).

воздух. Не откладывая, принялся он немедленно за
туалет, отпер свою шкатулку, налил в стакан горячей
воды, вынул щетку и мыло и расположился бриться,
чему, впрочем, давно была пора и время, потому что,
пощупав бороду рукою и взглянув в зеркало, он уже
произнес: «Эк какие пошли писать леса!» И в самом
деле, леса не леса, а по всей щеке и подбородку вы-
сыпал довольно густой посев. Выбрившись, принялся
он за одеванье живо и скоро, так что чуть не выпрыг-
нул из панталон. Наконец он был одет, вспрыснут оде-
колоном и, закутанный потеплее, выбрался на улицу,
завязавши из предосторожности щеку. Выход его, как
всякого выздоровевшего человека, был точно празд-
ничный. Все, что ни попадалось ему, приняло вид сме-
ющийся: и домы, и проходившие мужики, довольно,
впрочем, сурьезные, из которых иной уже успел съез-
дить своего брата в ухо. Первый визит он намерен
был сделать губернатору. Дорогою много приходило
ему всяких мыслей на ум; вертелась в голове блон-
динка, воображенье начало даже слегка шалить, и он
уже сам стал немного шутить и подсмеиваться над
собою. В таком духе очутился он перед губернатор-
ским подъездом. Уже стал он было в сенях поспешно
сбрасывать с себя шинель, как швейцар поразил его
совершенно неожиданными словами:
– Не приказано принимать!

– Как, что ты, ты, видно, не узнал меня? Ты всмот-
рись хорошенько в лицо! – говорил ему Чичиков.
– Как не узнать, ведь я вас не впервой вижу, – ска-
зал швейцар. – Да вас-то именно одних и не велено
пускать, других всех можно.
– Вот тебе на! отчего? почему?
– Такой приказ, так уж, видно, следует, – сказал
швейцар и прибавил к тому слово: «да». После чего
стал перед ним совершенно непринужденно, не со-
храняя того ласкового вида, с каким прежде торопил-
ся снимать с него шинель. Казалось, он думал, глядя
на него: «Эге! уж коли тебя бары гоняют с крыльца,
так ты, видно, так себе, шушера какой-нибудь!»
«Непонятно!» – подумал про себя Чичиков и отпра-
вился тут же к председателю палаты, но председа-
тель палаты так смутился, увидя его, что не мог свя-
зать двух слов, и наговорил такую дрянь, что даже им
обоим сделалось совестно. Уходя от него, как ни ста-
рался Чичиков изъяснить дорогою и добраться, что
такое разумел председатель и насчет чего могли от-
носиться слова его, но ничего не мог понять. Потом
зашел к другим: к полицеймейстеру, к вице-губерна-
тору, к почтмейстеру, но все или не приняли его, или
приняли так странно, такой принужденный и непонят-
ный вели разговор, так растерялись, и такая вышла
бестолковщина изо всего, что он усомнился в здоро-

вье их мозга. Попробовал было еще зайти кое к кому,
чтобы узнать, по крайней мере, причину, и не добрал-
ся никакой причины. Как полусонный, бродил он без
цели по городу, не будучи в состоянии решить, он ли
сошел с ума, чиновники ли потеряли голову, во сне ли
все это делается или наяву заварилась дурь почище
сна. Поздно уже, почти в сумерки, возвратился он к се-
бе в гостиницу, из которой было вышел в таком хоро-
шем расположении духа, и от скуки велел подать се-
бе чаю. В задумчивости и в каком-то бессмысленном
рассуждении о странности положения своего стал он
разливать чай, как вдруг отворилась дверь его комна-
ты и предстал Ноздрев никак неожиданным образом.
– Вот говорит пословица: «Для друга семь верст не
околица!» – говорил он, снимая картуз. – Прохожу ми-
мо, вижу свет в окне, дай, думаю себе, зайду, верно,
не спит. А! вот хорошо, что у тебя на столе чай, выпью
с удовольствием чашечку: сегодня за обедом объелся
всякой дряни, чувствую, что уж начинается в желудке
возня. Прикажи-ка мне набить трубку! Где твоя труб-
ка?
– Да ведь я не курю трубки, – сказал сухо Чичиков.
– Пустое, будто я не знаю, что ты куряка. Эй! как,
бишь, зовут твоего человека? Эй, Вахрамей, послу-
шай!
– Да не Вахрамей, а Петрушка.

– Как же? да у тебя ведь прежде был Вахрамей.
– Никакого не было у меня Вахрамея.
– Да, точно, это у Деребина Вахрамей. Вообрази,
Деребину какое счастье: тетка его поссорилась с сы-
ном за то, что женился на крепостной, и теперь за-
писала ему все именье. Я думаю себе, вот если бы
эдакую тетку иметь для дальнейших! Да что ты, брат,
так отдалился от всех, нигде не бываешь? Конечно, я
знаю, что ты занят иногда учеными предметами, лю-
бишь читать (уж почему Ноздрев заключил, что герой
наш занимается учеными предметами и любит почи-
тать, этого, признаемся, мы никак не можем сказать,
а Чичиков и того менее). Ах, брат Чичиков, если бы
ты только увидал… вот уж, точно, была бы пища тво-
ему сатирическому уму (почему у Чичикова был сати-
рический ум, это тоже неизвестно). Вообрази, брат, у
купца Лихачева играли в горку, вот уж где смех был!
Перепендев, который был со мною: «Вот, говорит, ес-
ли бы теперь Чичиков, уж вот бы ему точно!..» (между
тем Чичиков отроду не знал никакого Перепендева).
А ведь признайся, брат, ведь ты, право, преподло по-
ступил тогда со мною, помнишь, как играли в шашки,
ведь я выиграл… Да, брат, ты просто поддедюлил ме-
ня. Но ведь я, черт меня знает, никак не могу сердить-
ся. Намедни с председателем… Ах, да! я ведь тебе
должен сказать, что в городе все против тебя; они ду-

мают, что ты делаешь фальшивые бумажки, пристали
ко мне, да я за тебя горой, наговорил им, что с тобой
учился и отца знал; ну и, уж нечего говорить, слил им
пулю порядочную.
– Я делаю фальшивые бумажки? – вскрикнул Чичи-
ков, приподнявшись со стула.
– Зачем ты, однако ж, так напугал их? – продолжал
Ноздрев. – Они, черт знает, с ума сошли со страху: на-
рядили тебя в разбойники и в шпионы… А прокурор с
испугу умер, завтра будет погребение. Ты не будешь?
Они, сказать правду, боятся нового генерал-губерна-
тора, чтобы из-за тебя чего-нибудь не вышло; а я на-
счет генерал-губернатора такого мнения, что если он
подымет нос и заважничает, то с дворянством реши-
тельно ничего не сделает. Дворянство требует раду-
шия, не правда ли? Конечно, можно запрятаться к се-
бе в кабинет и не дать ни одного бала, да ведь этим
что ж? Ведь этим ничего не выиграешь. А ведь ты, од-
нако ж, Чичиков, рискованное дело затеял.
– Какое рискованное дело? – спросил беспокойно
Чичиков.
– Да увезти губернаторскую дочку. Я, признаюсь,
ждал этого, ей-богу, ждал! В первый раз, как только
увидел вас вместе на бале, ну уж, думаю себе, Чичи-
ков, верно, недаром… Впрочем, напрасно ты сделал
такой выбор, я ничего в ней не нахожу хорошего. А

есть одна, родственница Бикусова, сестры его дочь,
так вот уж девушка! можно сказать: чудо коленкор!
– Да что ты, что ты путаешь? Как увезти губернатор-
скую дочку, что ты? – говорил Чичиков, выпуча глаза.
– Ну, полно, брат, экой скрытный человек! Я, при-
знаюсь, к тебе с тем пришел: изволь, я готов тебе по-
могать. Так и быть: подержу венец тебе, коляска и пе-
ременные лошади будут мои, только с уговором: ты
должен мне дать три тысячи взаймы. Нужны, брат,
хоть зарежь!
В продолжение всей болтовни Ноздрева Чичиков
протирал несколько раз себе глаза, желая увериться,
не во сне ли он все это слышит. Делатель фальшивых
ассигнаций, увоз губернаторской дочки, смерть про-
курора, которой причиною будто бы он, приезд гене-
рал-губернатора – все это навело на него порядочный
испуг. «Ну, уж коли пошло на то, – подумал он сам в
себе, – так мешкать более нечего, нужно отсюда уби-
раться поскорей».
Он постарался сбыть поскорее Ноздрева, призвал
к себе тот же час Селифана и велел ему быть го-
товым на заре, с тем чтобы завтра же в шесть ча-
сов утра выехать из города непременно, чтобы все
было пересмотрено, бричка подмазана и прочее, и
прочее. Селифан произнес: «Слушаю, Павел Ивано-
вич!» – и остановился, однако ж, несколько време-

ни у дверей, не двигаясь с места. Барин тут же ве-
лел Петрушке выдвинуть из-под кровати чемодан, по-
крывшийся уже порядочно пылью, и принялся укла-
дывать вместе с ним, без большого разбора, чулки,
рубашки, белье мытое и немытое, сапожные колодки,
календарь… Все это укладывалось как попало; он хо-
тел непременно быть готовым с вечера, чтобы назав-
тра не могло случиться никакой задержки. Селифан,
постоявши минуты две у дверей, наконец очень мед-
ленно вышел из комнаты. Медленно, как только мож-
но вообразить себе медленно, спускался он с лестни-
цы, отпечатывая своими мокрыми сапогами следы по
сходившим вниз избитым ступеням, и долго почесы-
вал у себя рукою в затылке. Что означало это почесы-
ванье? и что вообще оно значит? Досада ли на то, что
вот не удалась задуманная назавтра сходка с своим
братом в неприглядном тулупе, опоясанном кушаком,
где-нибудь во царевом кабаке, или уже завязалась в
новом месте какая зазнобушка сердечная и приходит-
ся оставлять вечернее стоянье у ворот и политичное
держанье за белы ручки в тот час, как нахлобучива-
ются на город сумерки, детина в красной рубахе брен-
чит на балалайке перед дворовой челядью и плетет
тихие речи разночинный отработавшийся народ? Или
просто жаль оставлять отогретое уже место на люд-
ской кухне под тулупом, близ печи, да щей с город-

ским мягким пирогом, с тем чтобы вновь тащиться под
дождь, и слякоть, и всякую дорожную невзгоду? Бог
весть, не угадаешь. Многое разное значит у русского
народа почесыванье в затылке.

Глава одиннадцатая

Ничто, однако же, не случилось так, как предпола-
гал Чичиков. Во-первых, проснулся он позже, нежели
думал, – это была первая неприятность. Вставши, он
послал тот же час узнать, заложена ли бричка и все ли
готово; но донесли, что бричка еще была не заложе-
на и ничего не было готово. Это была вторая непри-
ятность. Он рассердился, приготовился даже задать
что-то вроде потасовки приятелю нашему Селифану
и ожидал только с нетерпением, какую тот с своей сто-
роны приведет причину в оправдание. Скоро Сели-
фан показался в дверях, и барин имел удовольствие
услышать те же самые речи, какие обыкновенно слы-
шатся от прислуги в таком случае, когда нужно скоро
ехать.
– Да ведь, Павел Иванович, нужно будет лошадей
ковать.
– Ах ты чушка! чурбан! а прежде зачем об этом не
сказал? Не было разве времени?
– Да время-то было… Да вот и колесо тоже, Па-
вел Иванович, шину нужно будет совсем перетянуть,
потому что теперь дорога ухабиста, шибень 78 такой
везде пошел… Да если позволите доложить: перед у
78 Шибень – выбоины.

брички совсем расшатался, так что она, может быть,
и двух станций не сделает.
– Подлец ты! – вскрикнул Чичиков, всплеснув рука-
ми, и подошел к нему так близко, что Селифан из бо-
язни, чтобы не получить от барина подарка, попятил-
ся несколько назад и посторонился. – Убить ты ме-
ня собрался? а? зарезать меня хочешь? На большой
дороге меня собрался зарезать, разбойник, чушка ты
проклятый, страшилище морское! а? а? Три недели
сидели на месте, а? Хоть бы заикнулся, беспутный, –
а вот теперь к последнему часу и пригнал! когда уж
почти начеку: сесть бы да и ехать, а? а ты вот тут-то и
напакостил, а? а? Ведь ты знал это прежде? ведь ты
знал это, а? а? Отвечай. Знал? А?
– Знал, – отвечал Селифан, потупивши голову.
– Ну так зачем же тогда не сказал, а?
На этот вопрос Селифан ничего не отвечал, но, по-
тупивши голову, казалось, говорил сам себе: «Вишь
ты, как оно мудрено случилось; и знал ведь, да не ска-
зал!»
– А вот теперь ступай приведи кузнеца, да чтоб в
два часа все было сделано. Слышишь? непременно
в два часа, а если не будет, так я тебя, я тебя… в рог
согну и узлом завяжу! – Герой наш был сильно рас-
сержен.
Селифан оборотился было к дверям, с тем чтоб ид-

ти выполнить приказание, но остановился и сказал:
– Да еще, сударь, чубарого коня, право, хоть бы
продать, потому что он, Павел Иванович, совсем под-
лец; он такой конь, просто не приведи бог, только по-
меха.
– Да! вот пойду, побегу на рынок продавать!
– Ей-богу, Павел Иванович, он только что на вид ка-
зистый, а на деле самый лукавый конь; такого коня
нигде…
– Дурак! когда захочу продать, так продам. Еще пу-
стился в рассужденья! Вот посмотрю я: если ты мне
не приведешь сейчас кузнецов да в два часа не будет
все готово, так я тебе такую дам потасовку… сам на
себе лица не увидишь! Пошел! ступай!
Селифан вышел.
Чичиков сделался совершенно не в духе и швырнул
на пол саблю, которая ездила с ним в дороге для вну-
шения надлежащего страха кому следует. Около чет-
верти часа с лишком провозился он с кузнецами, по-
камест сладил, потому что кузнецы, как водится, были
отъявленные подлецы и, смекнув, что работа нужна к
спеху, заломили ровно вшестеро. Как он ни горячился,
называл их мошенниками, разбойниками, грабителя-
ми проезжающих, намекнул даже на Страшный суд,
но кузнецов ничем не пронял: они совершенно выдер-
жали характер – не только не отступились от цены, но

даже провозились за работой вместо двух часов це-
лых пять с половиною. В продолжение этого време-
ни он имел удовольствие испытать приятные минуты,
известные всякому путешественнику, когда в чемода-
не все уложено и в комнате валяются только вере-
вочки, бумажки да разный сор, когда человек не при-
надлежит ни к дороге, ни к сиденью на месте, видит
из окна проходящих плетущихся людей, толкующих
об своих гривнах и с каким-то глупым любопытством
поднимающих глаза, чтобы, взглянув на него, опять
продолжать свою дорогу, что еще более растравля-
ет нерасположение духа бедного неедущего путеше-
ственника. Все, что ни есть, все, что ни видит он: и
лавчонка против его окон, и голова старухи, живущей
в супротивном доме, подходящей к окну с коротень-
кими занавесками, – все ему гадко, однако же он не
отходит от окна. Стоит, то позабываясь, то обращая
вновь какое-то притупленное внимание на все, что
перед ним движется и не движется, и душит с доса-
ды какую-нибудь муху, которая в это время жужжит
и бьется об стекло под его пальцем. Но всему быва-
ет конец, и желанная минута настала: все было гото-
во, перед у брички как следует был налажен, колесо
было обтянуто новою шиною, кони приведены с водо-
поя, и разбойники кузнецы отправились, пересчитав
полученные целковые и пожелав благополучия. Нако-

нец и бричка была заложена, и два горячие калача,
только что купленные, положены туда, и Селифан уже
засунул кое-что для себя в карман, бывший у кучер-
ских козел, и сам герой наконец, при взмахивании кар-
тузом полового, стоявшего в том же демикотоновом
сюртуке, при трактирных и чужих лакеях и кучерах,
собравшихся позевать, как выезжает чужой барин, и
при всяких других обстоятельствах, сопровождающих
выезд, сел в экипаж, – и бричка, в которой ездят хо-
лостяки, которая так долго застоялась в городе и так,
может быть, надоела читателю, наконец выехала из
ворот гостиницы. «Слава те, Господи!» – подумал Чи-
чиков и перекрестился. Селифан хлыснул кнутом; к
нему подсел сперва повисевший несколько времени
на подножке Петрушка, и герой наш, усевшись получ-
ше на грузинском коврике, заложил за спину себе ко-
жаную подушку, притиснул два горячие калача, и эки-
паж пошел опять подплясывать и покачиваться бла-
годаря мостовой, которая, как известно, имела под-
кидывающую силу. С каким-то неопределенным чув-
ством глядел он на домы, стены, забор и улицы, ко-
торые также с своей стороны, как будто подскакивая,
медленно уходили назад и которые, бог знает, суди-
ла ли ему участь увидеть еще когда-либо в продолже-
ние своей жизни. При повороте в одну из улиц бричка
должна была остановиться, потому что во всю длину

ее проходила бесконечная погребальная процессия.
Чичиков, высунувшись, велел Петрушке спросить, ко-
го хоронят, и узнал, что хоронят прокурора. Исполнен-
ный неприятных ощущений, он тот же час спрятался в
угол, закрыл себя кожею и задернул занавески. В это
время, когда экипаж был таким образом остановлен,
Селифан и Петрушка, набожно снявши шляпу, рас-
сматривали, кто, как, в чем и на чем ехал, считая чис-
лом, сколько было всех и пеших и ехавших, а барин,
приказавши им не признаваться и не кланяться нико-
му из знакомых лакеев, тоже принялся рассматривать
робко сквозь стеклышка, находившиеся в кожаных за-
навесках: за гробом шли, снявши шляпы, все чинов-
ники. Он начал было побаиваться, чтобы не узнали
его экипажа, но им было не до того. Они даже не заня-
лись разными житейскими разговорами, какие обык-
новенно ведут между собою провожающие покойни-
ка. Все мысли их были сосредоточены в это время в
самих себе: они думали, каков-то будет новый гене-
рал-губернатор, как возьмется за дело и как примет
их. За чиновниками, шедшими пешком, следовали ка-
реты, из которых выглядывали дамы в траурных чеп-
цах. По движениям губ и рук их видно было, что они
были заняты живым разговором; может быть, они то-
же говорили о приезде нового генерал-губернатора и
делали предположения насчет балов, какие он даст,

и хлопотали о вечных своих фестончиках и нашивоч-
ках. Наконец за каретами следовало несколько пу-
стых дрожек, вытянувшихся гуськом, наконец и ничего
уже не осталось, и герой наш мог ехать. Открывши ко-
жаные занавески, он вздохнул, произнесши от души:
«Вот, прокурор! жил, жил, а потом и умер! И вот напе-
чатают в газетах, что скончался, к прискорбию подчи-
ненных и всего человечества, почтенный гражданин,
редкий отец, примерный супруг, и много напишут вся-
кой всячины; прибавят, пожалуй, что был сопровож-
даем плачем вдов и сирот; а ведь если разобрать хо-
рошенько дело, так на поверку у тебя всего только и
было, что густые брови». Тут он приказал Селифану
ехать поскорее и между тем подумал про себя: «Это,
однако ж, хорошо, что встретились похороны; говорят,
значит счастие, если встретишь покойника».
Бричка между тем поворотила в более пустынные
улицы; скоро потянулись одни длинные деревянные
заборы, предвещавшие конец города. Вот уже и мо-
стовая кончилась, и шлагбаум, и город назади, и ни-
чего нет, и опять в дороге. И опять по обеим сторонам
столбового пути пошли вновь писать версты, стан-
ционные смотрители, колодцы, обозы, серые дерев-
ни с самоварами, бабами и бойким бородатым хозяи-
ном, бегущим из постоялого двора с овсом в руке, пе-
шеход в протертых лаптях, плетущийся за восемьсот

верст, городишки, выстроенные живьем, с деревянны-
ми лавчонками, мучными бочками, лаптями, калача-
ми и прочей мелюзгой, рябые шлагбаумы, чинимые
мосты, поля неоглядные и по ту сторону и по другую,
помещичьи рыдваны, 79 солдат верхом на лошади, ве-
зущий зеленый ящик с свинцовым горохом и подпи-
сью: такой-то артиллерийской батареи, зеленые, жел-
тые и свежеразрытые черные полосы, мелькающие
по степям, затянутая вдали песня, сосновые верхуш-
ки в тумане, пропадающий далече колокольный звон,
вороны как мухи и горизонт без конца… Русь! Русь!
вижу тебя, из моего чудного, прекрасного далека тебя
вижу: бедно, разбросанно и неприютно в тебе; не раз-
веселят, не испугают взоров дерзкие дива природы,
венчанные дерзкими дивами искусства, города с мно-
гооконными высокими дворцами, вросшими в утесы,
картинные дерева и плющи, вросшие в домы, в шу-
ме и в вечной пыли водопадов; не опрокинется назад
голова посмотреть на громоздящиеся без конца над
нею и в вышине каменные глыбы; не блеснут сквозь
наброшенные одна на другую темные арки, опутан-
ные виноградными сучьями, плющами и несметными
миллионами диких роз, не блеснут сквозь них вда-
ли вечные линии сияющих гор, несущихся в серебря-
ные ясные небеса. Открыто-пустынно и ровно все в
79 Рыдван – в старину: большая дорожная карета.

тебе; как точки, как значки, неприметно торчат среди
равнин невысокие твои города; ничто не обольстит и
не очарует взора. Но какая же непостижимая, тайная
сила влечет к тебе? Почему слышится и раздается
немолчно в ушах твоя тоскливая, несущаяся по всей
длине и ширине твоей, от моря до моря, песня? Что
в ней, в этой песне? Что зовет, и рыдает, и хватает за
сердце? Какие звуки болезненно лобзают, и стремят-
ся в душу, и вьются около моего сердца? Русь! чего же
ты хочешь от меня? какая непостижимая связь таит-
ся между нами? Что глядишь ты так, и зачем все, что
ни есть в тебе, обратило на меня полные ожидания
очи?.. И еще, полный недоумения, неподвижно стою
я, а уже главу осенило грозное облако, тяжелое гря-
дущими дождями, и онемела мысль пред твоим про-
странством. Что пророчит сей необъятный простор?
Здесь ли, в тебе ли не родиться беспредельной мыс-
ли, когда ты сама без конца? Здесь ли не быть бога-
тырю, когда есть место, где развернуться и пройтись
ему? И грозно объемлет меня могучее пространство,
страшною силою отразясь во глубине моей; неесте-
ственной властью осветились мои очи: у! какая свер-
кающая, чудная, незнакомая земле даль! Русь!..
– Держи, держи, дурак! – кричал Чичиков Селифа-
ну.
– Вот я тебя палашом! – кричал скакавший на-

встречу фельдъегерь с усами в аршин. – Не видишь,
леший дери твою душу: казенный экипаж! – И, как при-
зрак, исчезнула с громом и пылью тройка.
Какое странное, и манящее, и несущее, и чудесное
в слове: дорога! и как чудна она сама, эта дорога: яс-
ный день, осенние листья, холодный воздух… покреп-
че в дорожную шинель, шапку на уши, тесней и уют-
ней прижмемся к углу! В последний раз пробежавшая
дрожь прохватила члены, и уже сменила ее приятная
теплота. Кони мчатся… как соблазнительно крадется
дремота и смежаются очи, и уже сквозь сон слышатся
и «Не белы снеги», и сап лошадей, и шум колес, и уже
храпишь, прижавши к углу своего соседа. Проснулся:
пять станций убежало назад; луна, неведомый город,
церкви с старинными деревянными куполами и чер-
неющими остроконечьями, темные бревенчатые и бе-
лые каменные дома. Сияние месяца там и там: буд-
то белые полотняные платки развешались по стенам,
по мостовой, по улицам; косяками пересекают их чер-
ные, как уголь, тени; подобно сверкающему металлу
блистают вкось озаренные деревянные крыши, и ни-
где ни души – все спит. Один-одинешенек, разве где-
нибудь в окошке брезжит огонек: мещанин ли город-
ской тачает свою пару сапогов, пекарь ли возится в
печурке – что до них? А ночь! небесные силы! какая
ночь совершается в вышине! А воздух, а небо, дале-

кое, высокое, там, в недоступной глубине своей, так
необъятно, звучно и ясно раскинувшееся!.. Но дышит
свежо в самые очи холодное ночное дыхание и убаю-
кивает тебя, и вот уже дремлешь, и забываешься, и
храпишь, и ворочается сердито, почувствовав на себе
тяжесть, бедный, притиснутый в углу сосед. Проснул-
ся – и уже опять перед тобою поля и степи, нигде
ничего – везде пустырь, все открыто. Верста с циф-
рой летит тебе в очи; занимается утро; на побелев-
шем холодном небосклоне золотая бледная полоса;
свежее и жестче становится ветер: покрепче в теплую
шинель!.. какой славный холод! какой чудный, вновь
обнимающий тебя сон! Толчок – и опять проснулся. На
вершине неба солнце. «Полегче! легче!» – слышится
голос, телега спускается с кручи: внизу плотина ши-
рокая и широкий ясный пруд, сияющий, как медное
дно, перед солнцем; деревня, избы рассыпались на
косогоре; как звезда, блестит в стороне крест сель-
ской церкви; болтовня мужиков и невыносимый аппе-
тит в желудке… Боже! как ты хороша подчас, далекая,
далекая дорога! Сколько раз, как погибающий и тону-
щий, я хватался за тебя, и ты всякий раз меня велико-
душно выносила и спасала! А сколько родилось в те-
бе чудных замыслов, поэтических грез, сколько пере-
чувствовалось дивных впечатлений!.. Но и друг наш
Чичиков чувствовал в это время не вовсе прозаиче-

ские грезы. А посмотрим, что он чувствовал. Сначала
он не чувствовал ничего и поглядывал только назад,
желая увериться, точно ли выехал из города; но ко-
гда увидел, что город уже давно скрылся, ни кузниц,
ни мельниц, ни всего того, что находится вокруг горо-
дов, не было видно и даже белые верхушки каменных
церквей давно ушли в землю, он занялся только од-
ной дорогою, посматривал только направо и налево,
и город N. как будто не бывал в его памяти, как будто
проезжал он его давно, в детстве. Наконец и дорога
перестала занимать его, и он стал слегка закрывать
глаза и склонять голову к подушке. Автор признается,
этому даже рад, находя, таким образом, случай пого-
ворить о своем герое; ибо доселе, как читатель видел,
ему беспрестанно мешали то Ноздрев, то балы, то да-
мы, то городские сплетни, то, наконец, тысячи тех ме-
лочей, которые кажутся только тогда мелочами, когда
внесены в книгу, а покамест обращаются в свете, по-
читаются за весьма важные дела. Но теперь отложим
совершенно все в сторону и прямо займемся делом.
Очень сомнительно, чтобы избранный нами герой
понравился читателям. Дамам он не понравится, это
можно сказать утвердительно, ибо дамы требуют,
чтоб герой был решительное совершенство, и если
какое-нибудь душевное или телесное пятнышко, то-
гда беда! Как глубоко ни загляни автор ему в душу,

хоть отрази чище зеркала его образ, ему не дадут ни-
какой цены. Самая полнота и средние лета Чичико-
ва много повредят ему: полноты ни в каком случае
не простят герою, и весьма многие дамы, отворотив-
шись, скажут: «Фи, такой гадкий!» Увы! все это извест-
но автору, и при всем том он не может взять в герои
добродетельного человека, но… может быть, в сей же
самой повести почуются иные, еще доселе не бран-
ные струны, предстанет несметное богатство русско-
го духа, пройдет муж, одаренный божескими добле-
стями, или чудная русская девица, какой не сыскать
нигде в мире, со всей дивной красотой женской ду-
ши, вся из великодушного стремления и самоотвер-
жения. И мертвыми покажутся пред ними все доб-
родетельные люди других племен, как мертва книга
пред живым словом! Подымутся русские движения…
и увидят, как глубоко заронилось в славянскую приро-
ду то, что скользнуло только по природе других наро-
дов… Но к чему и зачем говорить о том, что впереди?
Неприлично автору, будучи давно уже мужем, воспи-
танному суровой внутренней жизнью и свежительной
трезвостью уединения, забываться подобно юноше.
Всему свой черед, и место, и время! А добродетель-
ный человек все-таки не взят в герои. И можно да-
же сказать, почему не взят. Потому что пора наконец
дать отдых бедному добродетельному человеку, по-

тому что праздно вращается на устах слово «добро-
детельный человек»; потому что обратили в лошадь
добродетельного человека, и нет писателя, который
бы не ездил на нем, понукая и кнутом, и всем чем ни
попало; потому что изморили добродетельного чело-
века до того, что теперь нет на нем и тени добродете-
ли, а остались только ребра да кожа вместо тела; по-
тому что лицемерно призывают добродетельного че-
ловека; потому что не уважают добродетельного че-
ловека. Нет, пора наконец припрячь и подлеца. Итак,
припряжем подлеца!
Темно и скромно происхождение нашего героя. Ро-
дители были дворяне, но столбовые или личные – Бог
ведает; лицом он на них не походил: по крайней мере,
родственница, бывшая при его рождении, низенькая,
коротенькая женщина, которых обыкновенно называ-
ют пигалицами, взявши в руки ребенка, вскрикнула:
«Совсем вышел не такой, как я думала! Ему бы следо-
вало пойти в бабку с матерней стороны, что было бы
и лучше, а он родился просто, как говорит пословица:
ни в мать, ни в отца, а в проезжего молодца». Жизнь
при начале взглянула на него как-то кисло-неприют-
но, сквозь какое-то мутное, занесенное снегом окош-
ко: ни друга, ни товарища в детстве! Маленькая горен-
ка с маленькими окнами, не отворявшимися ни в зиму,
ни в лето, отец, больной человек, в длинном сюртуке

на мерлушках и в вязаных хлопанцах, надетых на бо-
сую ногу, беспрестанно вздыхавший, ходя по комнате,
и плевавший в стоявшую в углу песочницу, вечное си-
денье на лавке, с пером в руках, чернилами на паль-
цах и даже на губах, вечная пропись перед глазами:
«не лги, послушествуй старшим и носи добродетель
в сердце»; вечный шарк и шлепанье по комнате хло-
панцев, знакомый, но всегда суровый голос: «опять
задурил!», отзывавшийся в то время, когда ребенок,
наскуча однообразием труда, приделывал к букве ка-
кую-нибудь кавыку или хвост; и вечно знакомое, все-
гда неприятное чувство, когда вслед за сими словами
краюшка уха его скручивалась очень больно ногтями
длинных протянувшихся сзади пальцев: вот бедная
картина первоначального его детства, о котором едва
сохранил он бледную память. Но в жизни все меняет-
ся быстро и живо: и в один день, с первым весенним
солнцем и разлившимися потоками, отец, взявши сы-
на, выехал с ним на тележке, которую потащила му-
хортая 80 пегая лошадка, известная у лошадиных ба-
рышников под именем сорóки; ею правил кучер, ма-
ленький горбунок, родоначальник единственной кре-
постной семьи, принадлежавшей отцу Чичикова, за-
нимавший почти все должности в доме. На сорóке та-
щились они полтора дни с лишком; на дороге ноче-
80 Мухортая – лошадь с желтыми подпалинами.

вали, переправлялись через реку, закусывали холод-
ным пирогом и жареною бараниною, и только на тре-
тий день утром добрались до города. Перед маль-
чиком блеснули нежданным великолепием городские
улицы, заставившие его на несколько минут разинуть
рот. Потом сорóка бултыхнула вместе с тележкою в
яму, которою начинался узкий переулок, весь стре-
мившийся вниз и запруженный грязью; долго работа-
ла она там всеми силами и месила ногами, подстре-
каемая и горбуном, и самим барином, и наконец вта-
щила их в небольшой дворик, стоявший на косогоре с
двумя расцветшими яблонями пред стареньким доми-
ком и садиком позади его, низеньким, маленьким, со-
стоявшим только из рябины, бузины и скрывавшейся
во глубине ее деревянной будочки, крытой драньем, с
узеньким матовым окошечком. Тут жила родственни-
ца их, дряблая старушонка, все еще ходившая всякое
утро на рынок и сушившая потом чулки свои у самова-
ра, которая потрепала мальчика по щеке и полюбова-
лась его полнотою. Тут должен был он остаться и хо-
дить ежедневно в классы городского училища. Отец,
переночевавши, на другой же день выбрался в доро-
гу. При расставании слез не было пролито из роди-
тельских глаз; дана была полтина меди на расход и
лакомства и, что гораздо важнее, умное наставление:
«Смотри же, Павлуша, учись, не дури и не повесни-

чай, а больше всего угождай учителям и начальникам.
Коли будешь угождать начальнику, то, хоть и в науке
не успеешь и таланту Бог не дал, все пойдешь в ход
и всех опередишь. С товарищами не водись, они тебя
добру не научат; а если уж пошло на то, так водись с
теми, которые побогаче, чтобы при случае могли быть
тебе полезными. Не угощай и не потчевай никого, а
веди себя лучше так, чтобы тебя угощали, а больше
всего береги и копи копейку: эта вещь надежнее всего
на свете. Товарищ или приятель тебя надует и в бе-
де первый тебя выдаст, а копейка не выдаст, в какой
бы беде ты ни был. Все сделаешь и все прошибешь
на свете копейкой». Давши такое наставление, отец
расстался с сыном и потащился вновь домой на своей
сорóке, и с тех пор уже никогда он больше его не ви-
дел, но слова и наставления заронились глубоко ему
в душу.
Павлуша с другого же дни принялся ходить в клас-
сы. Особенных способностей к какой-нибудь науке в
нем не оказалось; отличился он больше прилежани-
ем и опрятностию; но зато оказался в нем большой ум
с другой стороны, со стороны практической. Он вдруг
смекнул и понял дело и повел себя в отношении к то-
варищам точно таким образом, что они его угощали,
а он их не только никогда, но даже иногда, припрятав
полученное угощенье, потом продавал им же. Еще ре-

бенком он умел уже отказать себе во всем. Из дан-
ной отцом полтины не издержал ни копейки, напро-
тив – в тот же год уже сделал к ней приращения, по-
казав оборотливость почти необыкновенную: слепил
из воску снегиря, выкрасил его и продал очень выгод-
но. Потом в продолжение некоторого времени пустил-
ся на другие спекуляции, именно вот какие: накупив-
ши на рынке съестного, садился в классе возле тех,
которые были побогаче, и как только замечал, что то-
варища начинало тошнить, – признак подступающе-
го голода, – он высовывал ему из-под скамьи будто
невзначай угол пряника или булки и, раззадоривши
его, брал деньги, соображаяся с аппетитом. Два меся-
ца он провозился у себя на квартире без отдыха око-
ло мыши, которую засадил в маленькую деревянную
клеточку, и добился наконец до того, что мышь ста-
новилась на задние лапки, ложилась и вставала по
приказу, и продал потом ее тоже очень выгодно. Ко-
гда набралось денег до пяти рублей, он мешочек за-
шил и стал копить в другой. В отношении к началь-
ству он повел себя еще умнее. Сидеть на лавке никто
не умел так смирно. Надобно заметить, что учитель
был большой любитель тишины и хорошего поведе-
ния и терпеть не мог умных и острых мальчиков; ему
казалось, что они непременно должны над ним сме-
яться. Достаточно было тому, который попал на за-

мечание со стороны остроумия, достаточно было ему
только пошевелиться или как-нибудь ненароком миг-
нуть бровью, чтобы подпасть вдруг под гнев. Он его
гнал и наказывал немилосердно. «Я, брат, из тебя вы-
гоню заносчивость и непокорность! – говорил он. – Я
тебя знаю насквозь, как ты сам себя не знаешь. Вот
ты у меня постоишь на коленях! ты у меня поголода-
ешь!» И бедный мальчишка, сам не зная за что, нати-
рал себе колени и голодал по суткам. «Способности
и дарования? это все вздор, – говаривал он, – я смот-
рю только на поведенье. Я поставлю полные баллы
во всех науках тому, кто ни аза не знает, да ведет себя
похвально; а в ком я вижу дурной дух да насмешли-
вость, я тому нуль, хотя он Солона заткни за пояс!»
Так говорил учитель, не любивший насмерть Крылова
за то, что он сказал: «По мне, уж лучше пей, да дело
разумей», – и всегда рассказывавший с наслаждени-
ем в лице и в глазах, как в том училище, где он пре-
подавал прежде, такая была тишина, что слышно бы-
ло, как муха летит; что ни один из учеников в течение
круглого года не кашлянул и не высморкался в классе
и что до самого звонка нельзя было узнать, был ли
кто там или нет. Чичиков вдруг постигнул дух началь-
ника и в чем должно состоять поведение. Не шевель-
нул он ни глазом, ни бровью во все время класса, как
ни щипали его сзади; как только раздавался звонок,

он бросался опрометью и подавал учителю прежде
всех треух (учитель ходил в треухе); подавши треух,
он выходил первый из класса и старался ему попасть-
ся раза три на дороге, беспрестанно снимая шапку.
Дело имело совершенный успех. Во все время пребы-
вания в училище был он на отличном счету и при вы-
пуске получил полное удостоение во всех науках, ат-
тестат и книгу с золотыми буквами за примерное при-
лежание и благонадежное поведение. Вышед из учи-
лища, он очутился уже юношей довольно заманчивой
наружности, с подбородком, потребовавшим бритвы.
В это время умер отец его. В наследстве оказались
четыре заношенные безвозвратно фуфайки, два ста-
рых сертука, подбитых мерлушками, и незначитель-
ная сумма денег. Отец, как видно, был сведущ толь-
ко в совете копить копейку, а сам накопил ее немно-
го. Чичиков продал тут же ветхий дворишко с ничтож-
ной землицей за тысячу рублей, а семью людей пере-
вел в город, располагаясь основаться в нем и занять-
ся службой. В это же время был выгнан из училища
за глупость или другую вину бедный учитель, люби-
тель тишины и похвального поведения. Учитель с го-
ря принялся пить; наконец и пить уже было ему не на
что; больной, без куска хлеба и помощи, пропадал он
где-то в нетопленной забытой конурке. Бывшие уче-
ники его, умники и остряки, в которых ему мерещи-

лась беспрестанно непокорность и заносчивое пове-
дение, узнавши об жалком его положении, собрали
тут же для него деньги, продав даже многое нужное;
один только Павлуша Чичиков отговорился неимени-
ем и дал какой-то пятак серебра, который тут же това-
рищи ему бросили, сказавши: «Эх ты, жила!» Закрыл
лицо руками бедный учитель, когда услышал о таком
поступке бывших учеников своих; слезы градом поли-
лись из погасавших очей, как у бессильного дитяти.
«При смерти на одре привел Бог заплакать», – произ-
нес он слабым голосом и тяжело вздохнул, услышав о
Чичикове, прибавя тут же: «Эх, Павлуша! вот как пе-
ременяется человек! ведь какой был благонравный,
ничего буйного, шелк! Надул, сильно надул…»
Нельзя, однако же, сказать, чтобы природа героя
нашего была так сурова и черства и чувства его бы-
ли до того притуплены, чтобы он не знал ни жало-
сти, ни сострадания; он чувствовал и то и другое, он
бы даже хотел помочь, но только, чтобы не заключа-
лось это в значительной сумме, чтобы не трогать уже
тех денег, которых положено было не трогать; сло-
вом, отцовское наставление: береги и копи копейку –
пошло впрок. Но в нем не было привязанности соб-
ственно к деньгам для денег; им не владели скряжни-
чество и скупость. Нет, не они двигали им: ему мере-
щилась впереди жизнь во всех довольствах, со вся-

кими достатками; экипажи, дом, отлично устроенный,
вкусные обеды – вот что беспрерывно носилось в го-
лове его. Чтобы наконец потом, со временем, вкусить
непременно все это, вот для чего береглась копей-
ка, скупо отказываемая до времени и себе и другому.
Когда проносился мимо его богач на пролетных кра-
сивых дрожках, на рысаках в богатой упряжи, он как
вкопанный останавливался на месте и потом, очнув-
шись, как после долгого сна, говорил: «А ведь был
конторщик, волосы носил в кружок!» И все, что ни от-
зывалось богатством и довольством, производило на
него впечатление, непостижимое им самим. Вышед из
училища, он не хотел даже отдохнуть: так сильно бы-
ло у него желанье скорее приняться за дело и служ-
бу. Однако же, несмотря на похвальные аттестаты, с
большим трудом определился он в казенную палату.
И в дальних захолустьях нужна протекция! Местечко
досталось ему ничтожное, жалованья тридцать или
сорок рублей в год. Но решился он жарко заняться
службою, все победить и преодолеть. И точно, само-
отвержение, терпенье и ограничение нужд показал он
неслыханное. С раннего утра до позднего вечера, не
уставая ни душевными, ни телесными силами, писал
он, погрязнув весь в канцелярские бумаги, не ходил
домой, спал в канцелярских комнатах на столах, обе-
дал подчас с сторожами и при всем том умел сохра-

нить опрятность, порядочно одеться, сообщить ли-
цу приятное выражение и даже что-то благородное в
движениях. Надобно сказать, что палатские чиновни-
ки особенно отличались невзрачностью и неблагооб-
разием. У иных были лица, точно дурно выпеченный
хлеб: щеку раздуло в одну сторону, подбородок поко-
сило в другую, верхнюю губу взнесло пузырем, кото-
рая в прибавку к тому еще и треснула; словом, совсем
некрасиво. Говорили они все как-то сурово, таким го-
лосом, как бы собирались кого прибить; приносили
частые жертвы Вакху, показав таким образом, что в
славянской природе есть еще много остатков языче-
ства; приходили даже подчас в присутствие, как гово-
рится, нализавшись, отчего в присутствии было нехо-
рошо и воздух был вовсе не ароматический. Между
такими чиновниками не мог не быть замечен и отли-
чен Чичиков, представляя во всем совершенную про-
тивоположность и взрачностью лица, и приветливо-
стью голоса, и совершенным неупотребленьем ника-
ких крепких напитков. Но при всем том трудна была
его дорога; он попал под начальство уже престарело-
му повытчику, 81 который был образ какой-то каменной
бесчувственности и непотрясаемости: вечно тот же,
неприступный, никогда в жизни не явивший на лице
своем усмешки, не приветствовавший ни разу никого
81 Повытчик – начальник отдела («выть» – отдел).

даже запросом о здоровье. Никто не видал, чтобы он
хоть раз был не тем, чем всегда, хоть на улице, хоть у
себя дома; хоть бы раз показал он в чем-нибудь уча-
стье, хоть бы напился пьян и в пьянстве рассмеялся
бы; хоть бы даже предался дикому веселью, какому
предается разбойник в пьяную минуту, но даже тени
не было в нем ничего такого. Ничего не было в нем
ровно: ни злодейского, ни доброго, и что-то страшное
являлось в сем отсутствии всего. Черство-мраморное
лицо его, без всякой резкой неправильности, не на-
мекало ни на какое сходство; в суровой соразмерно-
сти между собою были черты его. Одни только частые
рябины и ухабины, истыкавшие их, причисляли его к
числу тех лиц, на которых, по народному выражению,
черт приходил по ночам молотить горох. Казалось, не
было сил человеческих подбиться к такому человеку и
привлечь его расположение, но Чичиков попробовал.
Сначала он принялся угождать во всяких незаметных
мелочах: рассмотрел внимательно чинку перьев, ка-
кими писал он, и, приготовивши несколько по образцу
их, клал ему всякий раз их под руку; сдувал и сметал
со стола его песок и табак; завел новую тряпку для
его чернильницы; отыскал где-то его шапку, пресквер-
ную шапку, какая когда-либо существовала в мире, и
всякий раз клал ее возле него за минуту до оконча-
ния присутствия; чистил ему спину, если тот запачкал

ее мелом у стены, – но все это осталось решитель-
но без всякого замечания, так, как будто ничего этого
не было и делано. Наконец, он пронюхал его домаш-
нюю, семейственную жизнь, узнал, что у него была
зрелая дочь, с лицом, тоже похожим на то, как будто
бы на нем происходила по ночам молотьба гороху. С
этой-то стороны придумал он навести приступ. Узнал,
в какую церковь приходила она по воскресным дням,
становился всякий раз насупротив ее, чисто одетый,
накрахмаливши сильно манишку, – и дело возымело
успех: пошатнулся суровый повытчик и зазвал его на
чай! И в канцелярии не успели оглянуться, как устро-
илось дело так, что Чичиков переехал к нему в дом,
сделался нужным и необходимым человеком, закупал
и муку и сахар, с дочерью обращался, как с невестой,
повытчика звал папенькой и целовал его в руку; все
положили в палате, что в конце февраля перед Ве-
ликим постом будет свадьба. Суровый повытчик стал
даже хлопотать за него у начальства, и чрез несколь-
ко времени Чичиков сам сел повытчиком на одно от-
крывшееся вакантное место. В этом, казалось, и за-
ключалась главная цель связей его с старым повыт-
чиком, потому что тут же сундук свой он отправил сек-
ретно домой и на другой день очутился уже на другой
квартире. Повытчика перестал звать папенькой и не
целовал больше его руки, а о свадьбе так дело и за-

мялось, как будто вовсе ничего не происходило. Од-
нако же, встречаясь с ним, он всякий раз ласково жал
ему руку и приглашал его на чай, так что старый повы-
тчик, несмотря на вечную неподвижность и черствое
равнодушие, всякий раз встряхивал головою и произ-
носил себе под нос: «Надул, надул, чертов сын!»
Это был самый трудный порог, через который пере-
шагнул он. С этих пор пошло легче и успешнее. Он
стал человеком заметным. Все оказалось в нем, что
нужно для этого мира: и приятность в оборотах и по-
ступках, и бойкость в деловых делах. С такими сред-
ствами добыл он в непродолжительное время то, что
называют хлебное местечко, и воспользовался им от-
личным образом. Нужно знать, что в то же самое вре-
мя начались строжайшие преследования всяких взя-
ток; преследований он не испугался и обратил их тот
же час в свою пользу, показав таким образом пря-
мо русскую изобретательность, являющуюся только
во время прижимок. Дело устроено было вот как: как
только приходил проситель и засовывал руку в кар-
ман, с тем чтобы вытащить оттуда известные реко-
мендательные письма за подписью князя Хованско-
го, как выражаются у нас на Руси: «Нет, нет, – гово-
рил он с улыбкой, удерживая его руки, – вы думае-
те, что я… нет, нет. Это наш долг, наша обязанность,
без всяких возмездий мы должны сделать! С этой сто-

роны уж будьте покойны: завтра же все будет сдела-
но. Позвольте узнать вашу квартиру, вам и заботиться
не нужно самим, все будет принесено к вам на дом».
Очарованный проситель возвращался домой чуть не
в восторге, думая: «Вот наконец человек, каких нужно
побольше, это просто драгоценный алмаз!» Но ждет
проситель день, другой, не приносят дела на дом, на
третий тоже. Он в канцелярию, дело и не начиналось;
он к драгоценному алмазу. «Ах, извините! – говорил
Чичиков очень учтиво, схвативши его за обе руки, – у
нас было столько дел; но завтра же все будет сдела-
но, завтра непременно, право, мне даже совестно!» И
все это сопровождалось движениями обворожитель-
ными. Если при этом распахивалась как-нибудь пола
халата, то рука в ту же минуту старалась дело попра-
вить и придержать полу. Но ни завтра, ни послезав-
тра, ни на третий день не несут дела на дом. Проси-
тель берется за ум: да полно, нет ли чего? Выведыва-
ет; говорят, нужно дать писарям. «Почему ж не дать?
я готов четвертак, другой». – «Нет, не четвертак, а по
беленькой». – «По беленькой писарям!» – вскрикива-
ет проситель. «Да чего вы так горячитесь? – отвечают
ему, – оно так и выйдет, писарям и достанется по чет-
вертаку, а остальное пойдет к начальству». Бьет себя
по лбу недогадливый проситель и бранит на чем свет
стоит новый порядок вещей, преследование взяток и

вежливые, облагороженные обращения чиновников.
Прежде было знаешь, по крайней мере, что делать:
принес правителю дел красную, 82 да и дело в шляпе,
а теперь по беленькой, да еще неделю провозишь-
ся, пока догадаешься; черт бы побрал бескорыстие
и чиновное благородство! Проситель, конечно, прав,
но зато теперь нет взяточников: все правители дел
честнейшие и благороднейшие люди, секретари толь-
ко да писаря мошенники. Скоро представилось Чичи-
кову поле гораздо пространнее: образовалась комис-
сия для построения какого-то казенного весьма капи-
тального строения. В эту комиссию пристроился и он,
и оказался одним из деятельнейших членов. Комис-
сия немедленно приступила к делу. Шесть лет вози-
лась около здания; но климат, что ли, мешал, или ма-
териал уже был такой, только никак не шло казенное
здание выше фундамента. А между тем в других кон-
цах города очутилось у каждого из членов по красиво-
му дому гражданской архитектуры: видно, грунт зем-
ли был там получше. Члены уже начинали благоден-
ствовать и стали заводиться семейством. Тут только
и теперь только стал Чичиков понемногу выпутывать-
ся из-под суровых законов воздержанья и неумолимо-
го своего самоотверженья. Тут только долговремен-
ный пост наконец был смягчен, и оказалось, что он
82 Красная – ассигнация в десять рублей.

всегда не был чужд разных наслаждений, от которых
умел удержаться в лета пылкой молодости, когда ни
один человек совершенно не властен над собою. Ока-
зались кое-какие излишества: он завел довольно хо-
рошего повара, тонкие голландские рубашки. Уже сук-
на купил он себе такого, какого не носила вся губер-
ния, и с этих пор стал держаться более коричневых
и красноватых цветов с искрою; уже приобрел он от-
личную пару и сам держал одну вожжу, заставляя при-
стяжную виться кольцом; уже завел он обычай выти-
раться губкой, намоченной в воде, смешанной с оде-
колоном; уже покупал он весьма недешево какое-то
мыло для сообщения гладкости коже, уже…
Но вдруг на место прежнего тюфяка был прислан
новый начальник, человек военный, строгий, враг взя-
точников и всего, что зовется неправдой. На другой
же день пугнул он всех до одного, потребовал отче-
ты, увидел недочеты, на каждом шагу недостающие
суммы, заметил в ту же минуту дома красивой граж-
данской архитектуры, и пошла переборка. Чиновни-
ки были отставлены от должности; дома гражданской
архитектуры поступили в казну и обращены были на
разные богоугодные заведения и школы для кантони-
стов, 83 все распушено было в пух, и Чичиков более
83 Кантонисты – солдатские сыновья, с самого рождения определен-
ные в военное ведомство.

других. Лицо его вдруг, несмотря на приятность, не по-
нравилось начальнику, почему именно, бог ведает, –
иногда даже просто не бывает на это причин, – и он
возненавидел его насмерть. И грозен был сильно для
всех неумолимый начальник. Но так как все же он был
человек военный, стало быть, не знал всех тонкостей
гражданских проделок, то чрез несколько времени,
посредством правдивой наружности и уменья подде-
латься ко всему, втерлись к нему в милость другие чи-
новники, и генерал скоро очутился в руках еще боль-
ших мошенников, которых он вовсе не почитал таки-
ми; даже был доволен, что выбрал наконец людей как
следует, и хвастался не в шутку тонким уменьем раз-
личать способности. Чиновники вдруг постигнули дух
его и характер. Все, что ни было под начальством его,
сделалось страшными гонителями неправды; везде,
во всех делах они преследовали ее, как рыбак остро-
гой преследует какую-нибудь мясистую белугу, и пре-
следовали ее с таким успехом, что в скором времени
у каждого очутилось по нескольку тысяч капиталу. В
это время обратились на путь истины многие из преж-
них чиновников и были вновь приняты на службу. Но
Чичиков уж никаким образом не мог втереться, как ни
старался и ни стоял за него подстрекнутый письма-
ми князя Хованского первый генеральский секретарь,
постигнувший совершенно управленье генеральским

носом, но тут он ничего решительно не мог сделать.
Генерал был такого рода человек, которого хотя и во-
дили за нос (впрочем, без его ведома), но зато уже,
если в голову ему западала какая-нибудь мысль, то
она там была все равно что железный гвоздь: ничем
нельзя было ее оттуда вытеребить. Все, что мог сде-
лать умный секретарь, было уничтоженье запачкан-
ного послужного списка, и на то уже он подвинул на-
чальника не иначе, как состраданием, изобразив ему
в живых красках трогательную судьбу несчастного се-
мейства Чичикова, которого, к счастию, у него не бы-
ло.
«Ну, что ж! – сказал Чичиков, – зацепил – пово-
лок, сорвалось – не спрашивай. Плачем горю не посо-
бить, нужно дело делать». И вот решился он сызнова
начать карьер, вновь вооружиться терпением, вновь
ограничиться во всем, как ни привольно и ни хорошо
было развернулся прежде. Нужно было переехать в
другой город, там еще приводить себя в известность.
Все как-то не клеилось. Две, три должности должен он
был переменить в самое короткое время. Должности
как-то были грязны, низменны. Нужно знать, что Чи-
чиков был самый благопристойный человек, какой ко-
гда-либо существовал в свете. Хотя он и должен был
вначале протираться в грязном обществе, но в душе
всегда сохранял чистоту, любил, чтобы в канцеляри-

ях были столы из лакированного дерева и все бы бы-
ло благородно. Никогда не позволял он себе в речи
неблагопристойного слова и оскорблялся всегда, ес-
ли в словах других видел отсутствие должного уваже-
ния к чину или званию. Читателю, я думаю, приятно
будет узнать, что он всякие два дни переменял на се-
бе белье, а летом во время жаров даже и всякий день:
всякий сколько-нибудь неприятный запах уже оскорб-
лял его. По этой причине он всякий раз, когда Петруш-
ка приходил раздевать его и скидавать сапоги, клал
себе в нос гвоздичку, и во многих случаях нервы у
него были щекотливые, как у девушки; и потому тяже-
ло ему было очутиться вновь в тех рядах, где все от-
зывалось пенником и неприличьем в поступках. Как
ни крепился он духом, однако же похудел и даже по-
зеленел во время таких невзгод. Уже начинал было он
полнеть и приходить в те круглые и приличные фор-
мы, в каких читатель застал его при заключении с ним
знакомства, и уже не раз, поглядывая в зеркало, по-
думывал он о многом приятном: о бабенке, о детской,
и улыбка следовала за такими мыслями; но теперь,
когда он взглянул на себя как-то ненароком в зеркало,
не мог не вскрикнуть: «Мать ты моя пресвятая! какой
же я стал гадкий!» И после долго не хотел смотреть-
ся. Но переносил все герой наш, переносил сильно,
терпеливо переносил, и – перешел наконец в служ-

бу по таможне. Надобно сказать, что эта служба дав-
но составляла тайный предмет его помышлений. Он
видел, какими щегольскими заграничными вещицами
заводились таможенные чиновники, какие фарфоры
и батисты пересылали кумушкам, тетушкам и сест-
рам. Не раз давно уже он говорил со вздохом: «Вот
бы куда перебраться: и граница близко, и просвещен-
ные люди, а какими тонкими голландскими рубашка-
ми можно обзавестись!» Надобно прибавить, что при
этом он подумывал еще об особенном сорте фран-
цузского мыла, сообщавшего необыкновенную белиз-
ну коже и свежесть щекам; как оно называлось, бог
ведает, но, по его предположениям, непременно нахо-
дилось на границе. Итак, он давно бы хотел в тамож-
ню, но удерживали текущие разные выгоды по строи-
тельной комиссии, и он рассуждал справедливо, что
таможня, как бы то ни было, все еще не более как жу-
равль в небе, а комиссия уже была синица в руках. Те-
перь же решился он во что бы то ни стало добраться
до таможни, и добрался. За службу свою принялся он
с ревностью необыкновенною. Казалось, сама судьба
определила ему быть таможенным чиновником. По-
добной расторопности, проницательности и прозор-
ливости было не только не видано, но даже не слыха-
но. В три-четыре недели он уже так набил руку в тамо-
женном деле, что знал решительно все: даже не ве-

сил, не мерил, а по фактуре узнавал, сколько в какой
штуке аршин сукна или иной материи; взявши в руку
сверток, он мог сказать вдруг, сколько в нем фунтов.
Что же касается до обысков, то здесь, как выражались
даже сами товарищи, у него просто было собачье чу-
тье: нельзя было не изумиться, видя, как у него до-
ставало столько терпения, чтобы ощупать всякую пу-
говку, и все это производилось с убийственным хлад-
нокровием, вежливым до невероятности. И в то вре-
мя, когда обыскиваемые бесились, выходили из себя
и чувствовали злобное побуждение избить щелчками
приятную его наружность, он, не изменяясь ни в лице,
ни в вежливых поступках, приговаривал только: «Не
угодно ли вам будет немножко побеспокоиться и при-
встать?» Или: «Не угодно ли вам будет, сударыня, по-
жаловать в другую комнату? там супруга одного из на-
ших чиновников объяснится с вами». Или: «Позволь-
те, вот я ножичком немного распорю подкладку вашей
шинели» – и, говоря это, он вытаскивал оттуда шали,
платки, хладнокровно, как из собственного сундука.
Даже начальство изъяснилось, что это был черт, а не
человек: он отыскивал в колесах, дышлах, 84 лошади-
ных ушах и невесть в каких местах, куда бы никако-
му автору не пришло в мысль забраться и куда поз-
84 Дышло – толстая оглобля, прикрепляемая к середине передней оси
повозки при парной упряжке.

воляется забираться только одним таможенным чи-
новникам. Так что бедный путешественник, переехав-
ший через границу, все еще в продолжение несколь-
ких минут не мог опомниться и, отирая пот, высту-
пивший мелкою сыпью по всему телу, только крестил-
ся да приговаривал: «Ну, ну!» Положение его весьма
походило на положение школьника, выбежавшего из
секретной комнаты, куда начальник призвал его, с тем
чтобы дать кое-какое наставление, но вместо того вы-
сек совершенно неожиданным образом. В непродол-
жительное время не было от него никакого житья кон-
трабандистам. Это была гроза и отчаяние всего поль-
ского жидовства. Честность и неподкупность его были
неодолимы, почти неестественны. Он даже не соста-
вил себе небольшого капитальца из разных конфис-
кованных товаров и отбираемых кое-каких вещиц, не
поступающих в казну во избежание лишней перепис-
ки. Такая ревностно-бескорыстная служба не могла
не сделаться предметом общего удивления и не дой-
ти наконец до сведения начальства. Он получил чин
и повышение и вслед за тем представил проект из-
ловить всех контрабандистов, прося только средств
исполнить его самому. Ему тот же час вручена была
команда и неограниченное право производить всякие
поиски. Этого только ему и хотелось. В то время об-
разовалось сильное общество контрабандистов об-

думанно-правильным образом; на миллионы сулило
выгод дерзкое предприятие. Он давно уже имел све-
дение о нем и даже отказал подосланным подкупить,
сказавши сухо: «Еще не время». Получив же в свое
распоряжение все, в ту же минуту дал знать обще-
ству, сказавши: «Теперь пора». Расчет был слишком
верен. Тут в один год он мог получить то, чего не вы-
играл бы в двадцать лет самой ревностной службы.
Прежде он не хотел вступать ни в какие сношения с
ними, потому что был не более как простой пешкой,
стало быть, немного получил бы; но теперь… теперь
совсем другое дело: он мог предложить какие угод-
но условия. Чтобы дело шло беспрепятственней, он
склонил и другого чиновника, своего товарища, кото-
рый не устоял против соблазна, несмотря на то что во-
лосом был сед. Условия были заключены, и общество
приступило к действиям. Действия начались блиста-
тельно: читатель, без сомнения, слышал так часто по-
вторяемую историю об остроумном путешествии ис-
панских баранов, которые, совершив переход через
границу в двойных тулупчиках, пронесли под тулуп-
чиками на миллион брабантских кружев. Это проис-
шествие случилось именно тогда, когда Чичиков слу-
жил при таможне. Не участвуй он сам в этом пред-
приятии, никаким жидам в мире не удалось бы при-
вести в исполнение подобного дела. После трех или

четырех бараньих походов через границу у обоих чи-
новников очутилось по четыреста тысяч капиталу. У
Чичикова, говорят, даже перевалило и за пятьсот, по-
тому что был побойчее. Бог знает до какой бы гро-
мадной цифры не возросли благодатные суммы, ес-
ли бы какой-то нелегкий зверь не перебежал поперек
всему. Черт сбил с толку обоих чиновников; чинов-
ники, говоря попросту, перебесились и поссорились
ни за что. Как-то в жарком разговоре, а может быть,
несколько и выпивши, Чичиков назвал другого чинов-
ника поповичем, а тот, хотя действительно был попо-
вич, неизвестно почему обиделся жестоко и ответил
ему тут же сильно и необыкновенно резко, именно вот
как: «Нет, врешь, я статский советник, а не попович,
а вот ты так попович!» И потом еще прибавил ему в
пику для большей досады: «Да вот, мол, что!» Хотя
он отбрил таким образом его кругом, обратив на него
им же приданное название, и хотя выражение «вот,
мол, что!» могло быть сильно, но, недовольный сим,
он послал еще на него тайный донос. Впрочем, гово-
рят, что и без того была у них ссора за какую-то бабен-
ку, свежую и крепкую, как ядреная репа, по выраже-
нию таможенных чиновников; что были даже подкуп-
лены люди, чтобы под вечерок в темном переулке по-
избить нашего героя; но что оба чиновника были в ду-
раках и бабенкой воспользовался какой-то штабс-ка-

питан Шамшарев. Как было дело в самом деле, бог их
ведает; пусть лучше читатель-охотник досочинит сам.
Главное в том, что тайные сношения с контрабанди-
стами сделались явными. Статский советник хоть и
сам пропал, но таки упек своего товарища. Чиновни-
ков взяли под суд, конфисковали, описали все, что у
них ни было, и все это разрешилось вдруг как гром над
головами их. Как после чаду опомнились они и увиде-
ли с ужасом, что наделали. Статский советник, по рус-
скому обычаю, с горя запил, но коллежский устоял. Он
умел затаить часть деньжонок, как ни чутко было обо-
няние наехавшего на следствие начальства. Употре-
бил все тонкие извороты ума, уже слишком опытного,
слишком знающего хорошо людей: где подействовал
приятностью оборотов, где трогательною речью, где
покурил лестью, ни в каком случае не портящею де-
ла, где всунул деньжонку, – словом, обработал дело,
по крайней мере, так, что отставлен был не с таким
бесчестьем, как товарищ, и увернулся из-под уголов-
ного суда. Но уже ни капитала, ни разных заграничных
вещиц, ничего не осталось ему; на все это нашлись
другие охотники. Удержалось у него тысячонок деся-
ток, запрятанных про черный день, да дюжины две
голландских рубашек, да небольшая бричка, в какой
ездят холостяки, да два крепостных человека, кучер
Селифан и лакей Петрушка, да таможенные чинов-

ники, движимые сердечною добротою, оставили ему
пять или шесть кусков мыла для сбережения свеже-
сти щек – вот и все. Итак, вот в каком положении вновь
очутился герой наш! Вот какая громада бедствий об-
рушилась ему на голову! Это называл он: потерпеть
по службе за правду. Теперь можно бы заключить, что
после таких бурь, испытаний, превратностей судьбы и
жизненного горя он удалится с оставшимися кровны-
ми десятью тысячонками в какое-нибудь мирное за-
холустье уездного городишка и там заклекнет 85 навеки
в ситцевом халате у окна низенького домика, разби-
рая по воскресным дням драку мужиков, возникшую
пред окнами, или для освежения пройдясь в курятник
пощупать лично курицу, назначенную в суп, и прове-
дет таким образом нешумный, но в своем роде тоже
небесполезный век. Но так не случилось. Надобно от-
дать справедливость непреодолимой силе его харак-
тера. После всего того, что бы достаточно было если
не убить, то охладить и усмирить навсегда человека,
в нем не потухла непостижимая страсть. Он был в го-
ре, в досаде, роптал на весь свет, сердился на неспра-
ведливость судьбы, негодовал на несправедливость
людей и, однако же, не мог отказаться от новых попы-
ток. Словом, он показал терпенье, пред которым ни-
что деревянное терпенье немца, заключенное уже в
85 Заклекнуть – завянуть.

медленном, ленивом обращении крови его. Кровь Чи-
чикова, напротив, играла сильно, и нужно было мно-
го разумной воли, чтоб набросить узду на все то, что
хотело бы выпрыгнуть и погулять на свободе. Он рас-
суждал, и в рассуждении его видна была некоторая
сторона справедливости: «Почему ж я? зачем на ме-
ня обрушилась беда? Кто ж зевает теперь на должно-
сти? – все приобретают. Несчастным я не сделал ни-
кого: я не ограбил вдову, я не пустил никого по миру,
пользовался я от избытков, брал там, где всякий брал
бы; не воспользуйся я, другие воспользовались бы.
За что же другие благоденствуют, и почему должен я
пропасть червем? И что я теперь? Куда я гожусь? ка-
кими глазами я стану смотреть теперь в глаза всякому
почтенному отцу семейства? Как не чувствовать мне
угрызения совести, зная, что даром бременю землю,
и что скажут потом мои дети? Вот, скажут, отец, ско-
тина, не оставил нам никакого состояния!»
Уже известно, что Чичиков сильно заботился о сво-
их потомках. Такой чувствительный предмет! Иной,
может быть, и не так бы глубоко запустил руку, если
бы не вопрос, который, неизвестно почему, приходит
сам собою: а что скажут дети? И вот будущий родо-
начальник, как осторожный кот, покося только одним
глазом вбок, не глядит ли откуда хозяин, хватает по-
спешно все, что к нему поближе: мыло ли стоит, све-

чи ли, сало, канарейка ли попалась под лапу – сло-
вом, не пропускает ничего. Так жаловался и плакал ге-
рой наш, а между тем деятельность никак не умирала
в голове его; там все хотело что-то строиться и жда-
ло только плана. Вновь съежился он, вновь принялся
вести трудную жизнь, вновь ограничил себя во всем,
вновь из чистоты и приличного положения опустил-
ся в грязь и низменную жизнь. И в ожидании лучше-
го принужден был даже заняться званием поверенно-
го, званием, еще не приобретшим у нас гражданства,
толкаемым со всех сторон, плохо уважаемым мел-
кою приказною тварью и даже самими доверителями,
осужденным на пресмыканье в передних, грубости и
прочее, но нужда заставила решиться на все. Из по-
ручений досталось ему, между прочим, одно: похло-
потать о заложении в опекунский совет 86 нескольких
сот крестьян. Имение было расстроено в последней
степени. Расстроено оно было скотскими падежами,
плутами приказчиками, неурожаями, повальными бо-
лезнями, истребившими лучших работников, и, нако-
нец, бестолковьем самого помещика, убиравшего се-
бе в Москве дом в последнем вкусе и убившего на эту
уборку все состояние свое до последней копейки, так
что уж не на что было есть. По этой-то причине пона-
86 Опекунский совет – учреждение, ведавшее воспитательными до-
мами и занимавшееся также выдачей ссуд под залог имений.

добилось наконец заложить последнее оставшееся
имение. Заклад в казну был тогда еще дело новое, на
которое решались не без страха. Чичиков в качестве
поверенного, прежде расположивши всех (без пред-
варительного расположения, как известно, не может
быть даже взята простая справка или выправка, все
же хоть по бутылке мадеры придется влить во всякую
глотку), – итак, расположивши всех, кого следует, объ-
яснил он, что вот какое, между прочим, обстоятель-
ство: половина крестьян вымерла, так чтобы не было
каких-нибудь потом привязок…
– Да ведь они по ревизской сказке числятся? – ска-
зал секретарь.
– Числятся, – отвечал Чичиков.
– Ну, так чего же вы оробели? – сказал секретарь, –
один умер, другой родится, а все в дело годится.
Секретарь, как видно, умел говорить и в рифму. А
между тем героя нашего осенила вдохновеннейшая
мысль, какая когда-либо приходила в человеческую
голову. «Эх я Аким-простота, – сказал он сам в себе, –
ищу рукавиц, а обе за поясом! Да накупи я всех этих,
которые вымерли, пока еще не подавали новых ре-
визских сказок, приобрети их, положим, тысячу, да, по-
ложим, опекунский совет даст по двести рублей на ду-
шу: вот уж двести тысяч капиталу! А теперь же вре-
мя удобное, недавно была эпидемия, народу вымер-

ло, слава богу, немало. Помещики попроигрывались
в карты, закутили и промотались как следует; все по-
лезло в Петербург служить; имения брошены, управ-
ляются как ни попало, подати уплачиваются с каждым
годом труднее, так мне с радостью уступит их каждый
уже потому только, чтобы не платить за них подушных
денег; может, в другой раз так случится, что с иного и я
еще зашибу за это копейку. Конечно, трудно, хлопот-
ливо, страшно, чтобы как-нибудь еще не досталось,
чтобы не вывести из этого истории. Ну да ведь дан
же человеку на что-нибудь ум. А главное то хорошо,
что предмет-то покажется всем невероятным, никто
не поверит. Правда, без земли нельзя ни купить, ни
заложить. Да ведь я куплю на вывод, на вывод; теперь
земли в Таврической и Херсонской губерниях отдают-
ся даром, только заселяй. Туда я их всех и переселю!
в Херсонскую их! пусть их там живут! А переселение
можно сделать законным образом, как следует по су-
дам. Если захотят освидетельствовать крестьян: по-
жалуй, я и тут не прочь, почему же нет? я представлю
и свидетельство за собственноручным подписанием
капитана-исправника. Деревню можно назвать Чичи-
кова слободка или по имени, данному при крещении:
сельцо Павловское». И вот таким образом составил-
ся в голове нашего героя сей странный сюжет, за ко-
торый, не знаю, будут ли благодарны ему читатели, а

уж как благодарен автор, так и выразить трудно. Ибо,
что ни говори, не приди в голову Чичикову эта мысль,
не явилась бы на свет сия поэма.
Перекрестясь по русскому обычаю, приступил он к
исполнению. Под видом избрания места для житель-
ства и под другими предлогами предпринял он загля-
нуть в те и другие углы нашего государства, и пре-
имущественно в те, которые более других пострада-
ли от несчастных случаев, неурожаев, смертностей и
прочего и прочего, – словом, где бы можно удобнее
и дешевле накупить потребного народа. Он не обра-
щался наобум ко всякому помещику, но избирал лю-
дей более по своему вкусу или таких, с которыми бы
можно было с меньшими затруднениями делать по-
добные сделки, стараясь прежде познакомиться, рас-
положить к себе, чтобы, если можно, более дружбою,
а не покупкою приобрести мужиков. Итак, читатели не
должны негодовать на автора, если лица, доныне яв-
лявшиеся, не пришлись по его вкусу: это вина Чичи-
кова, здесь он полный хозяин, и куда ему вздумает-
ся, туда и мы должны тащиться. С нашей стороны, ес-
ли, точно, падет обвинение за бледность и невзрач-
ность лиц и характеров, скажем только то, что нико-
гда вначале не видно всего широкого теченья и объ-
ема дела. Въезд в какой бы ни было город, хоть да-
же в столицу, всегда как-то бледен; сначала все серо

и однообразно: тянутся бесконечные заводы да фаб-
рики, закопченные дымом, а потом уже выглянут уг-
лы шестиэтажных домов, магазины, вывески, громад-
ные перспективы улиц, все в колокольнях, колоннах,
статуях, башнях, с городским блеском, шумом и гро-
мом и всем, что на диво произвела рука и мысль чело-
века. Как произвелись первые покупки, читатель уже
видел; как пойдет дело далее, какие будут удачи и
неудачи герою, как придется разрешить и преодолеть
ему более трудные препятствия, как предстанут ко-
лоссальные образы, как двигнутся сокровенные ры-
чаги широкой повести, раздастся далече ее горизонт
и вся она примет величавое лирическое течение, то
увидит потом. Еще много пути предстоит совершить
всему походному экипажу, состоящему из господина
средних лет, брички, в которой ездят холостяки, лакея
Петрушки, кучера Селифана и тройки коней, уже из-
вестных поименно от Заседателя до подлеца чубаро-
го. Итак, вот весь налицо герой наш, каков он есть!
Но потребуют, может быть, заключительного опреде-
ления одной чертою: кто же он относительно качеств
нравственных? Что он не герой, исполненный совер-
шенств и добродетелей, это видно. Кто же он? стало
быть, подлец? Почему ж подлец, зачем же быть так
строгу к другим? Теперь у нас подлецов не бывает,
есть люди благонамеренные, приятные, а таких, ко-

торые бы на всеобщий позор выставили свою физио-
гномию под публичную оплеуху, отыщется разве ка-
ких-нибудь два, три человека, да и те уже говорят те-
перь о добродетели. Справедливее всего назвать его:
хозяин, приобретатель. Приобретение – вина всего;
из-за него произвелись дела, которым свет дает на-
звание не очень чистых. Правда, в таком характере
есть уже что-то отталкивающее, и тот же читатель, ко-
торый на жизненной своей дороге будет дружен с та-
ким человеком, будет водить с ним хлеб-соль и про-
водить приятно время, станет глядеть на него косо,
если он очутится героем драмы или поэмы. Но мудр
тот, кто не гнушается никаким характером, но, вперя
в него испытующий взгляд, изведывает его до перво-
начальных причин. Быстро все превращается в чело-
веке; не успеешь оглянуться, как уже вырос внутри
страшный червь, самовластно обративший к себе все
жизненные соки. И не раз не только широкая страсть,
но ничтожная страстишка к чему-нибудь мелкому раз-
расталась в рожденном на лучшие подвиги, застав-
ляла его позабывать великие и святые обязанности
и в ничтожных побрякушках видеть великое и святое.
Бесчисленны, как морские пески, человеческие стра-
сти, и все не похожи одна на другую, и все они, низкие
и прекрасные, вначале покорны человеку и потом уже
становятся страшными властелинами его. Блажен из-

бравший себе из всех прекраснейшую страсть; растет
и десятерится с каждым часом и минутой безмерное
его блаженство, и входит он глубже и глубже в бес-
конечный рай своей души. Но есть страсти, которых
избранье не от человека. Уже родились они с ним в
минуту рожденья его в свет, и не дано ему сил откло-
ниться от них. Высшими начертаньями они ведутся,
и есть в них что-то вечно зовущее, неумолкающее во
всю жизнь. Земное великое поприще суждено совер-
шить им: все равно, в мрачном ли образе или проне-
стись светлым явленьем, возрадующим мир, – одина-
ково вызваны они для неведомого человеком блага.
И, может быть, в сем же самом Чичикове страсть, его
влекущая, уже не от него, и в холодном его существо-
вании заключено то, что потом повергнет в прах и на
колени человека пред мудростью небес. И еще тай-
на, почему сей образ предстал в ныне являющейся на
свет поэме.
Но не то тяжело, что будут недовольны героем, тя-
жело то, что живет в душе неотразимая уверенность,
что тем же самым героем, тем же самым Чичиковым
были бы довольны читатели. Не загляни автор по-
глубже ему в душу, не шевельни на дне ее того, что
ускользает и прячется от света, не обнаружь сокро-
веннейших мыслей, которых никому другому не вве-
ряет человек, а покажи его таким, каким он показался

всему городу, Манилову и другим людям, и все были
бы радешеньки и приняли бы его за интересного чело-
века. Нет нужды, что ни лицо, ни весь образ его не ме-
тался бы как живой пред глазами; зато по окончании
чтения душа не встревожена ничем, и можно обра-
титься вновь к карточному столу, тешащему всю Рос-
сию. Да, мои добрые читатели, вам бы не хотелось ви-
деть обнаруженную человеческую бедность. Зачем,
говорите вы, к чему это? Разве мы не знаем сами, что
есть много презренного и глупого в жизни? И без то-
го случается нам часто видеть то, что вовсе не уте-
шительно. Лучше же представляйте нам прекрасное,
увлекательное. Пусть лучше позабудемся мы! «Зачем
ты, брат, говоришь мне, что дела в хозяйстве идут
скверно? – говорит помещик приказчику. – Я, брат, это
знаю без тебя, да у тебя речей разве нет других, что
ли? Ты дай мне позабыть это, не знать этого, я то-
гда счастлив». И вот те деньги, которые бы поправи-
ли сколько-нибудь дело, идут на разные средства для
приведения себя в забвенье. Спит ум, может быть об-
ретший бы внезапный родник великих средств; а там
имение бух с аукциона, и пошел помещик забываться
по миру с душою, от крайности готовою на низости,
которых бы сам ужаснулся прежде.
Еще падет обвинение на автора со стороны так на-
зываемых патриотов, которые спокойно сидят себе

по углам и занимаются совершенно посторонними де-
лами, накопляют себе капитальцы, устроивая судьбу
свою на счет других; но как только случится что-ни-
будь, по мненью их, оскорбительное для отечества,
появится какая-нибудь книга, в которой скажется ино-
гда горькая правда, они выбегут со всех углов, как пау-
ки, увидевшие, что запуталась в паутину муха, и поды-
мут вдруг крики: «Да хорошо ли выводить это на свет,
провозглашать об этом? Ведь это все, что ни описано
здесь, это все наше – хорошо ли это? А что скажут
иностранцы? Разве весело слышать дурное мнение
о себе? Думают, разве это не больно? Думают, разве
мы не патриоты?» На такие мудрые замечания, осо-
бенно насчет мнения иностранцев, признаюсь, ничего
нельзя прибрать в ответ. А разве вот что: жили в од-
ном отдаленном уголке России два обитателя. Один
был отец семейства, по имени Кифа Мокиевич, че-
ловек нрава кроткого, проводивший жизнь халатным
образом. Семейством своим он не занимался; суще-
ствованье его было обращено более в умозритель-
ную сторону и занято следующим, как он называл, фи-
лософическим вопросом: «Вот, например, зверь, – го-
ворил он, ходя по комнате, – зверь родится нагишом.
Почему же именно нагишом? Почему не так, как пти-
ца, почему не вылупливается из яйца? Как, право, то-
го: совсем не поймешь натуры, как побольше в нее

углубишься!» Так мыслил обитатель Кифа Мокиевич.
Но не в этом еще главное дело. Другой обитатель был
Мокий Кифович, родной сын его. Был он то, что назы-
вают на Руси богатырь, и в то время, когда отец зани-
мался рожденьем зверя, двадцатилетняя плечистая
натура его так и порывалась развернуться. Ни за что
не умел он взяться слегка: все или рука у кого-нибудь
затрещит, или волдырь вскочит на чьем-нибудь носу.
В доме и в соседстве все, от дворовой девки до дворо-
вой собаки, бежало прочь, его завидя; даже собствен-
ную кровать в спальне изломал он в куски. Таков был
Мокий Кифович, а впрочем, был он доброй души. Но
не в этом еще главное дело. А главное дело вот в чем:
«Помилуй, батюшка барин, Кифа Мокиевич, – говори-
ла отцу и своя и чужая дворня, – что у тебя за Мок-
ий Кифович? Никому нет от него покоя, такой припер-
тень!» 87 – «Да, шаловлив, шаловлив, – говорил обык-
новенно на это отец, – да ведь как быть: драться с
ним поздно, да и меня же все обвинят в жестокости; а
человек он честолюбивый, укори его при другом-тре-
тьем, он уймется, да ведь гласность-то – вот беда! го-
род узнает, назовет его совсем собакой. Что, право,
думают, мне разве не больно? разве я не отец? Что
занимаюсь философией да иной раз нет времени, так
уж я и не отец? ан вот нет же, отец! отец, черт их побе-
87 Припертень – обидчик.

ри, отец! У меня Мокий Кифович вот тут сидит, в серд-
це! – Тут Кифа Мокиевич бил себя весьма сильно в
грудь кулаком и приходил в совершенный азарт. – Уж
если он и останется собакой, так пусть же не от ме-
ня об этом узнают, пусть не я выдал его». И, показав
такое отеческое чувство, он оставлял Мокия Кифови-
ча продолжать богатырские свои подвиги, а сам обра-
щался вновь к любимому предмету, задав себе вдруг
какой-нибудь подобный вопрос: «Ну а если бы слон
родился в яйце, ведь скорлупа, чай, сильно бы тол-
ста была, пушкой не прошибешь; нужно какое-нибудь
новое огнестрельное орудие выдумать». Так прово-
дили жизнь два обитателя мирного уголка, которые
нежданно, как из окошка, выглянули в конце нашей
поэмы, выглянули для того, чтобы отвечать скромно
на обвиненье со стороны некоторых горячих патрио-
тов, до времени покойно занимающихся какой-нибудь
философией или приращениями на счет сумм нежно
любимого ими отечества, думающих не о том, чтобы
не делать дурного, а о том, чтобы только не говори-
ли, что они делают дурное. Но нет, не патриотизм и
не первое чувство суть причины обвинений, другое
скрывается под ними. К чему таить слово? Кто же,
как не автор, должен сказать святую правду? Вы бои-
тесь глубоко устремленного взора, вы страшитесь са-
ми устремить на что-нибудь глубокий взор, вы любите

скользнуть по всему недумающими глазами. Вы по-
смеетесь даже от души над Чичиковым, может быть,
даже похвалите автора, скажете: «Однако ж кое-что
он ловко подметил, должен быть веселого нрава че-
ловек!» И после таких слов с удвоившеюся гордостию
обратитесь к себе, самодовольная улыбка покажется
на лице вашем, и вы прибавите: «А ведь должно со-
гласиться, престранные и пресмешные бывают люди
в некоторых провинциях, да и подлецы притом нема-
лые!» А кто из вас, полный христианского смиренья,
не гласно, а в тишине, один, в минуты уединенных бе-
сед с самим собой, углубит во внутрь собственной ду-
ши сей тяжелый запрос: «А нет ли и во мне какой-ни-
будь части Чичикова?» Да, как бы не так! А вот пройди
в это время мимо его какой-нибудь его же знакомый,
имеющий чин ни слишком большой, ни слишком ма-
лый, он в ту же минуту толкнет под руку своего сосе-
да и скажет ему, чуть не фыркнув от смеха: «Смотри,
смотри, вон Чичиков, Чичиков пошел!» И потом, как
ребенок, позабыв всякое приличие, должное знанию
и летам, побежит за ним вдогонку, поддразнивая сза-
ди и приговаривая: «Чичиков! Чичиков! Чичиков!»
Но мы стали говорить довольно громко, позабыв,
что герой наш, спавший во все время рассказа его
повести, уже проснулся и легко может услышать так
часто повторяемую свою фамилию. Он же человек

обидчивый и недоволен, если о нем изъясняются
неуважительно. Читателю сполагоря, рассердится ли
на него Чичиков или нет, но что до автора, то он ни
в каком случае не должен ссориться с своим героем:
еще не мало пути и дороги придется им пройти вдво-
ем рука в руку; две большие части впереди – это не
безделица.
– Эхе-хе! что ж ты? – сказал Чичиков Селифану, –
ты?
– Что? – сказал Селифан медленным голосом.
– Как что? Гусь ты! как ты едешь? Ну же, потроги-
вай!
И в самом деле, Селифан давно уже ехал зажмуря
глаза, изредка только потряхивая впросонках вожжа-
ми по бокам дремавших тоже лошадей; а с Петрушки
уже давно невесть в каком месте слетел картуз, и он
сам, опрокинувшись назад, уткнул свою голову в коле-
но Чичикову, так что тот должен был дать ей щелчка.
Селифан приободрился и, отшлепавши несколько раз
по спине чубарого, после чего тот пустился рысцой, да
помахнувши сверху кнутом на всех, примолвил тон-
ким певучим голоском: «Не бойся!» Лошадки расше-
велились и понесли, как пух, легонькую бричку. Сели-
фан только помахивал да покрикивал: «Эх! эх! эх!» –
плавно подскакивая на козлах, по мере того как трой-
ка то взлетала на пригорок, то неслась духом с пригор-

ка, которыми была усеяна вся столбовая дорога, стре-
мившаяся чуть заметным накатом вниз. Чичиков толь-
ко улыбался, слегка подлетывая на своей кожаной по-
душке, ибо любил быструю езду. И какой же русский
не любит быстрой езды? Его ли душе, стремящейся
закружиться, загуляться, сказать иногда: «черт побе-
ри все!» – его ли душе не любить ее? Ее ли не любить,
когда в ней слышится что-то восторженно-чудное? Ка-
жись, неведомая сила подхватила тебя на крыло к се-
бе, и сам летишь, и все летит: летят версты, летят на-
встречу купцы на облучках своих кибиток, летит с обе-
их сторон лес с темными строями елей и сосен, с то-
порным стуком и вороньим криком, летит вся дорога
невесть куда в пропадающую даль, и что-то страшное
заключено в сем быстром мельканье, где не успева-
ет означиться пропадающий предмет, – только небо
над головою, да легкие тучи, да продирающийся ме-
сяц одни кажутся недвижны. Эх, тройка! птица тройка,
кто тебя выдумал? знать, у бойкого народа ты могла
только родиться, в той земле, что не любит шутить, а
ровнем-гладнем разметнулась на полсвета, да и сту-
пай считать версты, пока не зарябит тебе в очи. И не
хитрый, кажись, дорожный снаряд, не железным схва-
чен винтом, а наскоро живьем с одним топором да
долотом снарядил и собрал тебя ярославский расто-
ропный мужик. Не в немецких ботфортах ямщик: бо-

рода да рукавицы, и сидит черт знает на чем; а при-
встал, да замахнулся, да затянул песню – кони вих-
рем, спицы в колесах смешались в один гладкий круг,
только дрогнула дорога, да вскрикнул в испуге оста-
новившийся пешеход – и вон она понеслась, понес-
лась, понеслась!.. И вон уже видно вдали, как что-то
пылит и сверлит воздух.
Не так ли и ты, Русь, что бойкая необгонимая трой-
ка несешься? Дымом дымится под тобою дорога, гре-
мят мосты, все отстает и остается позади. Остановил-
ся пораженный божьим чудом созерцатель: не мол-
ния ли это, сброшенная с неба? что значит это наво-
дящее ужас движение? и что за неведомая сила за-
ключена в сих неведомых светом конях? Эх, кони, ко-
ни, что за кони! Вихри ли сидят в ваших гривах? Чут-
кое ли ухо горит во всякой вашей жилке? Заслышали
с вышины знакомую песню, дружно и разом напряг-
ли медные груди и, почти не тронув копытами земли,
превратились в одни вытянутые линии, летящие по
воздуху, и мчится вся вдохновенная Богом!.. Русь, ку-
да ж несешься ты? дай ответ. Не дает ответа. Чудным
звоном заливается колокольчик; гремит и становится
ветром разорванный в куски воздух; летит мимо все,
что ни есть на земли, и, косясь, постораниваются и
дают ей дорогу другие народы и государства.

Том второй 88


Глава первая

Зачем же выставлять напоказ бедность нашей жиз-
ни и наше грустное несовершенство, выкапывая лю-
дей из глуши, из отдаленных закоулков государства?
Что ж делать, если такого свойства сочинитель, и так
уже заболел он сам собственным несовершенством,
88 Второй том «Мертвых душ» представлен в ранней редакции как
наиболее полной.

и так уже устроен талант его, чтобы изображать ему
бедность нашей жизни, выкапывая людей из глуши,
из отдаленных закоулков государства! И вот опять по-
пали мы в глушь, опять наткнулись на закоулок.
Зато какая глушь и какой закоулок!
На тысячу с лишком верст неслись, извиваясь, гор-
ные возвышения. Точно как бы исполинский вал ка-
кой-то бесконечной крепости, возвышались они над
равнинами то желтоватым отломом, в виде стены, с
промоинами и рытвинами, то зеленой кругловидной
выпуклиной, покрытой, как мерлушками, молодым ку-
старником, подымавшимся от срубленных дерев, то
наконец темным лесом, еще уцелевшим от топора.
Река то, верная своим высоким берегам, давала вме-
сте с ними углы и колена по всему пространству, то
иногда уходила от них прочь, в луга, затем, чтобы,
извившись там в несколько извивов, блеснуть, как
огонь, перед солнцем, скрыться в рощи берез, осин и
ольх и выбежать оттуда в торжестве, в сопровожде-
нье мостов, мельниц и плотин, как бы гонявшихся за
нею на всяком повороте.
В одном месте крутой бок возвышений воздымал-
ся выше прочих и весь от низу до верху убирался в
зелень столпившихся густо дерев. Тут было все вме-
сте: и клен, и груша, и низкорослый ракитник, и чи-
лига, и березка, и ель, и рябина, опутанная хмелем;

тут… 89 мелькали красные крыши господских строе-
ний, коньки и гребни сзади скрывшихся изб и верхняя
надстройка господского дома, а над всей этой кучей
дерев и крыш старинная церковь возносила свои пять
играющих верхушек. На всех их были золотые прорез-
ные кресты, золотыми прорезными цепями прикреп-
ленные к куполам, так что издали сверкало, как бы на
воздухе, ни к чему не прикрепленное, висевшее золо-
то. И вся эта куча дерев, крыш, вместе с церковью,
опрокинувшись верхушками вниз, отдавалась в реке,
где картинно-безобразные старые ивы, одни стоя у
берегов, другие совсем в воде, опустивши туда и вет-
ви и листья, точно как бы рассматривали это изобра-
жение, которым не могли налюбоваться во все про-
долженье своей многолетней жизни.
Вид был очень недурен, но вид сверху вниз, с над-
стройки дома на равнины и отдаленья, был еще луч-
ше. Равнодушно не мог выстоять на балконе никакой
гость и посетитель. У него захватывало в груди, и он
мог только произнесть: «Господи, как здесь простор-
но!» Пространства открывались без конца. За лугами,
усеянными рощами и водяными мельницами, зелене-
ли и синели густые леса, как моря или туман, далеко
разливавшийся. За лесами, сквозь мглистый воздух,
желтели пески. За песками лежали гребнем на отда-
89 В рукописи стерто два слова.

ленном небосклоне меловые горы, блиставшие осле-
пительной белизной даже и в ненастное время, как
бы освещало их вечное солнце. Кое-где дымились по
ним легкие туманно-сизые пятна. Это были отдален-
ные деревни, но их уже не мог рассмотреть человече-
ский глаз. Только вспыхивавшая, подобно искре, зо-
лотая церковная маковка давала знать, что это бы-
ло людное, большое селенье. Все это облечено бы-
ло в тишину невозмущаемую, которую не пробуждали
даже чуть долетавшие до слуха отголоски воздушных
певцов, наполнявших воздух. Словом, не мог равно-
душно выстоять на балконе никакой гость и посети-
тель, и после какого-нибудь двухчасового созерцания
издавал он то же самое восклицание, как и в первую
минуту: «Силы небес, как здесь просторно!»
Кто ж был жилец этой деревни, к которой, как к
неприступной крепости, нельзя было и подъехать от-
сюда, а нужно было подъезжать с другой стороны –
полями, хлебами и, наконец, редкой дубровой, раски-
нутой картинно по зелени, вплоть до самых изб и гос-
подского дома? Кто был жилец, господин и владетель
этой деревни? Какому счастливцу принадлежал этот
закоулок?
А помещику Тремалаханского уезда Андрею Ива-
новичу Тентетникову, молодому тридцатитрехлетне-
му господину, коллежскому секретарю, неженатому

человеку.
Что же за человек такой, какого нрава, каких
свойств и какого характера был помещик Андрей Ива-
нович Тентетников?
Разумеется, следует расспросить у соседей. Со-
сед, принадлежавший к фамилии отставных штаб-
офицеров, брандеров, выражался о нем лакониче-
ским выраженьем: «Естественнейший скотина!» Гене-
рал, проживавший в десяти верстах, говорил: «Моло-
дой человек, неглупый, но много забрал себе в голо-
ву. Я бы мог быть ему полезным, потому что у меня
и в Петербурге, и даже при…» Генерал речи не окан-
чивал. Капитан-исправник замечал: «Да ведь чиниш-
ка на нем – дрянь; а вот я завтра же к нему за недо-
имкой!» Мужик его деревни на вопрос о том, какой у
них барин, ничего не отвечал. Словом, общественное
мненье о нем было скорее неблагоприятное, чем бла-
гоприятное.
А между тем в существе своем Андрей Иванович
был не то доброе, не то дурное существо, а просто
– коптитель неба. Так как уже немало есть на белом
свете людей, коптящих небо, то почему же и Тентет-
никову не коптить его? Впрочем, вот в немногих сло-
вах весь журнал его дня, и пусть из него судит чита-
тель сам, какой у него был характер.
Поутру просыпался он очень поздно и, приподняв-

шись, долго еще сидел на своей кровати, протирая
глаза. Глаза же, как на беду, были маленькие, и пото-
му протиранье их производилось необыкновенно дол-
го. Во все это время стоял у дверей человек Михай-
ло с рукомойником и полотенцем. Стоял этот бедный
Михайло час, другой, отправлялся потом на кухню, по-
том вновь приходил, – барин все еще протирал глаза
и сидел на кровати. Наконец подымался он с постели,
умывался, надевал халат и выходил в гостиную за-
тем, чтобы пить чай, кофий, какао и даже парное мо-
локо, всего прихлебывая понемногу, накрошивая хле-
ба безжалостно и насоривая повсюду трубочной золы
бессовестно. Два часа просиживал он за чаем; этого
мало: он брал еще холодную чашку и с ней подвигал-
ся к окну, обращенному на двор. У окна же происхо-
дила всякий раз следующая сцена.
Прежде всего ревел небритый буфетчик Григорий,
относившийся к Перфильевне, ключнице, в сих выра-
жениях:
– Душонка ты мелкопоместная, ничтожность эта-
кая! Тебе бы, гнусной бабе, молчать, да и только.
– Уж тебя-то не послушаюсь, ненасытное горло! –
выкрикивала ничтожность, или Перфильевна.
– Да ведь с тобой никто не уживется, ведь ты и с
приказчиком сцепишься, мелочь ты анбарная! – ревел
Григорий.

– Да и приказчик – вор такой же, как и ты! – выкри-
кивала ничтожность так, что было на деревне слыш-
но. – Вы оба пиющие, губители господского, бездон-
ные бочки! Ты думаешь, барин не знает вас? Ведь он
здесь, ведь он вас слышит.
– Где барин?
– Да вот он сидит у окна; он все видит.
И точно, барин сидел у окна и все видел.
К довершению этого, кричал кричмя дворовый ре-
бятишка, получивший от матери затрещину; визжал
борзой кобель, присев задом к земле, по поводу го-
рячего кипятка, которым обкатил его, выглянувши из
кухни, повар. Словом, все голосило и верещало невы-
носимо. Барин все видел и слышал. И только тогда,
когда это делалось до такой степени несносно, что да-
же мешало барину ничем не заниматься, высылал он
сказать, чтоб шумели потише.
За два часа до обеда Андрей Иванович уходил к
себе в кабинет затем, чтобы заняться сурьезно и дей-
ствительно. Занятие было, точно, сурьезное. Оно со-
стояло в обдумыванье сочинения, которое уже издав-
на и постоянно обдумывалось. Сочинение это дол-
женствовало обнять всю Россию со всех точек – с
гражданской, политической, религиозной, философи-
ческой, разрешить затруднительные задачи и вопро-
сы, заданные ей временем, и определить ясно ее ве-

ликую будущность – словом, большого объема. Но по-
куда все оканчивалось одним обдумыванием; изгры-
залось перо, являлись на бумаге рисунки, и потом все
это отодвигалось на сторону, бралась наместо того
в руки книга и уже не выпускалась до самого обеда.
Книга эта читалась вместе с супом, соусом, жарким и
даже с пирожным, так что иные блюда оттого стыли, а
другие принимались вовсе нетронутыми. Потом сле-
довала прихлебка чашки кофию с трубкой, потом игра
в шахматы с самим собой. Что же делалось потом до
самого ужина – право, уже и сказать трудно. Кажется,
просто ничего не делалось.
И этак проводил время, один-одинешенек в целом
<мире>, ￿0 молодой тридцатидвухлетний человек, си-
день сиднем, в халате, без галстука. Ему не гулялось,
не ходилось, не хотелось даже подняться вверх взгля-
нуть на отдаленности и виды, не хотелось даже рас-
творять окна затем, чтобы забрать свежего воздуха в
комнату, и прекрасный вид деревни, которым не мог
равнодушно любоваться никакой посетитель, точно
не существовал для самого хозяина.
Из этого журнала читатель может видеть, что Ан-
дрей Иванович Тентетников принадлежал к семей-
ству тех людей, которых на Руси много, которым име-
￿0 В угловых скобках даются отсутствующие в рукописи, но необходи-
мые по смыслу слова.

на – увальни, лежебоки, байбаки и тому подобные.
Родятся ли уже сами собою такие характеры или
создаются потом, как отвечать на это. Я думаю, что
лучше вместо ответа рассказать историю детства и
воспитания Андрея Ивановича.
В детстве был он остроумный, талантливый маль-
чик, то живой, то задумчивый. Счастливым или
несчастливым случаем попал он в такое училище, где
был директором человек, в своем роде необыкновен-
ный, несмотря на некоторые причуды. Александр Пет-
рович имел дар слышать природу русского человека
и знал язык, которым нужно говорить с ним. Никто из
детей не уходил от него с повиснувшим носом; на-
против, даже после строжайшего выговора чувство-
вал он какую-то бодрость и желанье загладить сде-
ланную пакость и проступок. Толпа воспитанников его
с виду казалась так шаловлива, развязна и жива, что
иной принял бы ее за беспорядочную, необузданную
вольницу. Но он обманулся бы: власть одного слиш-
ком была слышна в этой вольнице. Не было проказ-
ника и шалуна, который бы не пришел к нему сам и не
рассказал всего, что ни напроказил. Малейшее дви-
женье их помышлений было ему известно. Во всем
поступал он необыкновенно. Он говорил, что прежде
всего следует пробудить в человеке честолюбье, – че-
столюбье называл он силою, толкающею вперед че-

ловека, – без которого не подвигнешь его на деятель-
ность. Многих резвостей и шалостей он не удерживал
вовсе: в первоначальных резвостях видел он начало
развитья свойств душевных. Они были ему нужны за-
тем, чтобы видеть, что такое именно таится в ребен-
ке. Так умный врач глядит спокойно на появляющиеся
временные припадки и сыпи, показывающиеся на те-
ле, не истребляет их, но всматривается внимательно,
дабы узнать достоверно, что именно заключено внут-
ри человека.
Учителей у него было немного: большую часть наук
читал он сам. И надо сказать правду, что, без всяких
педантских терминов, огромных воззрений и взгля-
дов, которыми любят пощеголять молодые профес-
сора, он умел в немногих словах передать самую ду-
шу науки, так что и малолетнему было очевидно, на
что именно она ему нужна, наука. Он утверждал, что
всего нужнее человеку наука жизни, что, узнав ее, он
узнает тогда сам, чем он должен заняться преимуще-
ственнее.
Эту-то науку жизни сделал он предметом отдельно-
го курса воспитания, в который поступали только од-
ни самые отличные. Малоспособных выпускал он на
службу из первого курса, утверждая, что их не нуж-
но много мучить: довольно с них, если приучились
быть терпеливыми, работящими исполнителями, не

приобретая заносчивости и всяких видов вдаль. «Но
с умниками, но с даровитыми мне нужно долго пово-
зиться», – обыкновенно говорил он. И становился в
этом курсе совершенно другой Александр Петрович и
с первых же раз возвещал, что доселе он требовал от
них простого ума, теперь потребует ума высшего. Не
того ума, который умеет подтрунить над дураком и по-
смеяться, но умеющего вынесть всякое оскорбление,
спустить дураку – и не раздражиться. Здесь-то стал
он требовать того, что другие требуют от детей. Это-
то называл он высшей степенью ума. Сохранить по-
среди каких бы то ни было огорчений высокий покой,
в котором вечно должен пребывать человек, – вот что
называл он умом! В этом-то курсе Александр Петро-
вич показал, что знает, точно, науку жизни. Из наук бы-
ли избраны только те, которые способны образовать
из человека гражданина земли своей. Большая часть
лекций состояла в рассказах о том, что ожидает впе-
реди человека на всех поприщах и ступенях государ-
ственной службы и частных занятий. Все огорченья и
преграды, какие только воздвигаются человеку на пу-
ти его, все искушенья и соблазны, ему предстоящие,
собирал он перед ними во всей наготе, не скрывая ни-
чего. Все было ему известно, точно как бы перебыл он
сам во всех званьях и должностях. Словом, чертил он
перед ними вовсе не радужную будущность. Стран-

ное дело! оттого ли, что честолюбие уже так сильно
было в них возбуждено; оттого ли, что в самых глазах
необыкновенного наставника было что-то говорящее
юноше: вперед! – это слово, производящее такие чу-
деса над русским человеком, – то ли, другое ли, но
юноша с самого начала искал только трудностей, ал-
ча действовать только там, где трудно, где нужно бы-
ло показать бóльшую силу души. Было что-то трезвое
в их жизни. Александр Петрович делал с ними всякие
опыты и пробы, наносил им <то> сам чувствительные
оскорбления, то посредством их же товарищей, но,
проникнувши это, они становились еще осторожней.
Из этого курса вышло немного, но эти немногие были
крепыши, были обкуренные порохом люди. В службе
они удержались на самых шатких местах, тогда как
многие, гораздо их умнейшие, не вытерпев, бросили
службу из-за мелочных личных неприятностей, бро-
сили вовсе или же, не ведая ничего, очутились в руках
взяточников и плутов. Но воспитанные Александ<ром
Петровичем> не только не пошатнулись, но, умудрен-
ные познаньем человека и души, возымели высокое
нравственное влияние даже на взяточников и дурных
людей.
Но этого ученья не удалось попробовать бедному
Андрею Ивановичу. Только что он был удостоен пе-
ревода в этот высший курс как один из самых луч-

ших, – вдруг несчастие: необыкновенный наставник,
которого одно одобрительное слово уже бросало его
в сладкий трепет, скоропостижно умер. Все переме-
нилось в училище: на место Александра Петровича
поступил какой-то Федор Иванович, человек добрый
и старательный, но совершенно другого взгляда на
вещи. В свободной развязности детей первого курса
почудилось ему что-то необузданное. Начал он заво-
дить между ними какие-то внешние порядки, требо-
вал, чтобы молодой народ пребывал в какой-то без-
молвной тишине, чтобы ни в каком случае иначе все
не ходили, как попарно. Начал даже сам аршином
размерять расстоянье от пары до пары. За столом,
для лучшего вида, рассадил всех по росту, а не по
уму, так что ослам доставались лучшие куски, умным
– оглодки. Все это произвело ропот, особенно когда
новый начальник, точно как наперекор своему пред-
местнику, объявил, что для него ум и хорошие успе-
хи в науках ничего не значат, что он смотрит только
на поведенье, что если человек и плохо учится, но хо-
рошо ведет себя, он предпочтет его умнику. Но имен-
но того-то и не получил Федор Иванович, чего доби-
вался. Завелись шалости потаенные, которые, как из-
вестно, хуже открытых. Все было в струнку днем, а по
ночам – кутежи.
В образе преподавания наук он все переворотил

вверх дном. С самыми благими намерениями завел
он всякие нововведения – и все невпопад. Выписал
новых преподавателей, с новыми взглядами и новы-
ми точками воззрений. Читали они учено, забросали
слушателей множеством новых терминов и слов. Вид-
на была и логическая связь, и следованье за новы-
ми открытиями, но увы! не было только жизни в са-
мой науке. Мертвечиной стало все это казаться в гла-
зах уж начинавших понимать слушателей. Все пошло
навыворот. Но хуже всего