Гоголь Н. В. Тарас Бульба

Формат документа: pdf
Размер документа: 1.94 Мб




Прямая ссылка будет доступна
примерно через: 45 сек.



  • Сообщить о нарушении / Abuse
    Все документы на сайте взяты из открытых источников, которые размещаются пользователями. Приносим свои глубочайшие извинения, если Ваш документ был опубликован без Вашего на то согласия.

Copyright РЙРКРЙ Р&РСР РРьРРСРЙРЖ & РЙРЙРЙ AР3Р5Р=РBРAРBР2Р> KР=Р8Р3Р0-CР5Р@Р2Р8РA

1809—1852
Copyright РЙРКРЙ Р&РСР РРьРРСРЙРЖ & РЙРЙРЙ AР3Р5Р=РBРAРBР2Р> KР=Р8Р3Р0-CР5Р@Р2Р8РA

ШКОЛЬНАЯ БИБЛИОТЕКА
Í. Â. Ãîãîëü
ÒÀÐÀÑ ÁÓËÜÁÀ
Повесть
Художник Е. А. Кибрик
МОСКВА «ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА»
2010
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

УДК 821.161.131ББК 84(2Рос=Рус)144
Вступительная статья
В. ВОРОПАЕВА
Портрет Н. В. Гоголя работы
Ф. А. МОЛЛЕРА
Комментарии
И. ВИНОГРАДОВА
Г58
ISBN 9785080046629
© Воропаев В. А., вступительная статья, 2001© Виноградов И. А., комментарии, 2001© Кибрик Е. А., наследники, иллюстрации, 1946© Оформление серии. Издательство «Детская литература», 2001
УДК 821.161.131ББК 84(2Рос=Рус)144
Гоголь Н. В.
Тарас Бульба : повесть / Н. В. Гоголь ; [вступ. ст.
В. Воропаева ; коммент. И. Виноградова] ; худож.
Е. А. Кибрик. — М. : Дет. лит., 2010. — 187 с. : ил. —
(Школьная библиотека).
ISBN 9785080046629
Известная повесть Н. В. Гоголя из цикла «Миргород», при создании которой автор широко использовал различные исторические источники: мемуары, летописи, исследования, фольклорные материалы. Н. В. Гоголь создавал повесть «Тарас Бульба» не просто как героическое произведение из малороссийскойистории, а как притчу о всей известной ему России. Комментированное издание.Для старшего школьного возраста.
Г58
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

5
ГРАЖДАНИН ЗЕМЛИ РУССКОЙ
Писатель Борис Зайцев свой очерк «Жизнь с Гого
лем» начинает отрывком из первой книги автобио
графической тетралогии «Путешествие Глеба»:
«После вечернего чая — со сливками, горячим хле
бом, ледяным маслом, в промежутке до ужина, под
висевшей над столом лампой отец читал Гоголя.
Мать шила. Девочки вязали. Глеб сидел рядом с от
цом и благоговейно смотрел ему в рот. Казаки носи
лись по невиданному полю перед фантастическим
Дубно и сражались подобно героям «Илиады». Все
они были великолепны, громоподобны и невероят
ны. Но высокий звон речи гоголевской сотрясал
душу, волновал ребенка, владел им как хотел. Да и
отец, хоть не дитя, читал с волнением. Когда дошло
до казни и Остап, в терзаниях на эшафоте, не выдер
жал, крикнул: «Батько! Где ты? Слышишь ли ты все
это?», а Тарас ответил: «Слышу!» — отец остановил
ся, вынул носовой платок, поочередно приложил к
правому, левому глазу. Глеб встал, подошел сзади,
обнял его и поцеловал — этим хотел выразить все
восхищение свое и Гоголем, и отцом. Ему показалось,
что и он мог бы выдержать эти мучения, а отец был
бы Тарасом». Так описывает Зайцев первую встречу
ребенка с Гоголем.
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

6
Рассказывая в «Авторской исповеди» о том, как он
стал писателем, Гоголь говорит: «…когда я стал за
думываться о моем будущем (а задумываться о буду
щем я начал рано, в те поры, когда все мои сверстни
ки думали еще об играх), мысль о писателе мне ни
когда не всходила на ум, хотя мне всегда казалось,
что я сделаюсь человеком известным, что меня ожи
дает просторный круг действий и что я сделаю даже
чтото для общего добра. <…> Но как только я почув
ствовал, что на поприще писателя могу сослужить
также службу государственную, я бросил все: и пре
жние свои должности, и Петербург, и общества близ
ких душе моей людей, и самую Россию, затем, чтобы
вдали и в уединенье от всех обсудить, как это сделать,
как произвести таким образом свое творенье, чтобы
доказало оно, что я был также гражданин земли сво
ей и хотел служить ей».
Любовь к Отечеству, понимаемая как служение
«гражданина земли своей», пронизывает все творче
ство Гоголя, — она видна уже в первой прозаической
книге писателя — «Вечерах на хуторе близ Дикань
ки». Герой повести «Страшная месть» Данило Бу
рульбаш выступает как самоотверженный оборони
тель родных рубежей. Воинское братство для него до
роже, чем все земные привязанности. Его любимая
жена Катерина выпустила из темницы своего отца
колдуна, в котором Данило распознал злейшего вра
га — предателя Родины. Не зная, кто выпустил плен
ника, он сурово говорит жене: «Если бы только думу
об этом держал в голове хоть один из моих казаков и
я бы узнал… я бы и казни ему не нашел!» — «А если
бы я?..» — со страхом спрашивает Катерина. «Если
бы ты вздумала, тогда бы ты не жена мне была. Я бы
тебя зашил тогда в мешок и утопил бы на самой сере
дине Днепра!..»
Героической борьбе малороссов против чужезем
цев посвящено одно из лучших творений Гоголя —
историческая повесть «Тарас Бульба». С подлинно
эпическим размахом создает автор яркие, могучие
характеры запорожцев. Суров и непреклонен пол
ковник Тарас, опытный предводитель казацкого вой
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

7
ска. Служению Родине и «товариществу» он отдает
без остатка всего себя. Гимном русскому боевому
братству звучат слова Тараса: «Нет уз святее товари
щества! Отец любит свое дитя, мать любит свое дитя,
дитя любит отца и мать; но это не то, братцы, любит
и зверь свое дитя! но породниться родством по душе,
а не по крови, может один только человек. Бывали и
в других землях товарищи, но таких, как в Русской
земле, не было таких товарищей».
Тарас справедливо говорит о Русской земле, так
как во времена Гоголя Российская империя объеди
няла три области — Россию, Малороссию и Белорус
сию. Все население этих областей считалось русским.
Боевые сцены под стенами Дубно — центральные
в повести. Доблестно сражаются запорожские каза
ки, вызывая восхищение даже у своих врагов. «Да
леко понеслось громкое хлопанье по всем окрестным
полям и нивам, сливаясь в беспрерывный гул; дымом
затянуло все поле; а запорожцы все палили, не пере
водя духу: задние только заряжали да передавали пе
редним, наводя изумление на неприятеля, не могше
го понять, как стреляли казаки, не заряжая ружей.
<…> Сам иноземный инженер подивился такой, ни
когда им не виданной тактике, сказавши тут же при
всех: «Вот бравые молодцызапорожцы! Вот как нуж
но биться и другим в других землях!»
Действия казаков даны как бы крупным планом,
штрихами яркими, заключающими в себе нередко
патетическую гиперболу, характерную для героичес
кого эпоса. Мы видим и весь ход боя, и действия от
дельных бойцов с их воинскими приемами, их на
ружность, оружие, одежду. Уже первые читатели
«Тараса Бульбы» увидели в повести образец эпичес
кого стиля.
Работая над книгой, Гоголь пересмотрел множе
ство летописей и исторических источников. Он пре
красно знал эпоху, которой посвящено его произве
дение. Но важнейшим материалом, который помог
писателю так ярко описать запорожцев, стали народ
ные песни и думы. Гоголь был глубоким знатоком и
собирателем устного народного творчества. «Моя
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

8
радость, жизнь моя! песни! как я вас люблю! — пи
сал он в 1833 году своему другу, известному фольк
лористу Михаилу Максимовичу. — Что все черствые
летописи, в которых я теперь роюсь, перед этими
звонкими, живыми летописями!»
Именно в песнях находил Гоголь отражение насто
ящей народной жизни. «Это народная история, жи
вая, яркая, исполненная красок, истины, обнажаю
щая всю жизнь народа», — писал он в статье «О ма
лороссийских песнях». Автор «Тараса Бульбы»
сознательно использует поэтику фольклора, из геро
ических народных песен черпает образы, краски,
приемы. Так, например, он широко использует бы
линнопесенный прием распространенных сравне
ний: «Как плавающий в небе ястреб, давши много
кругов сильными крылами, вдруг останавливается
распластанный среди воздуха на одном месте и бьет
оттуда стрелой на раскричавшегося у самой дороги
самцаперепела, — так Тарасов сын, Остап, налетел
вдруг на хорунжего и сразу накинул ему на шею ве
ревку».
Один из самых характерных приемов народной по
эзии — это троекратные повторения. В повести Го
голя в разгар битвы Тарас трижды перекликается с
казаками: «А что, паны? есть еще порох в порохов
ницах? не ослабела ли казацкая сила? не гнутся ли
казаки?» И трижды слышится ему в ответ: «Есть еще,
батько, порох в пороховницах; не ослабела еще ка
зацкая сила, еще не гнутся казаки!»
Героям Сечи свойственна одна общая черта — их
самоотверженная преданность Родине. Сраженные в
битве казаки, умирая, славят Русскую землю. Сбы
ваются слова Тараса: «Пусть же знают они все, что
такое значит в Русской земле товарищество. Уж если
на то пошло, чтобы умирать, так никому ж из них не
доведется так умирать!..» Вот пошатнулся смертель
но раненный удалой атаман Мосий Шило, наложил
руку на свою рану и сказал: «Прощайте, паныбра
тья, товарищи! пусть же стоит на вечные времена
православная Русская земля и будет ей вечная честь!»
Добрый казак Степан Гуска, поднятый на четырех
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

9
копьях, только и успел воскликнуть: «Пусть же про
падут все враги и ликует вечные веки Русская земля!»
Упал старый Касьян Бовдюг, сраженный пулей в са
мое сердце, но, собрав последние силы, сказал: «Не
жаль расстаться с светом! дай Бог и всякому такой
кончины! пусть же славится до конца века Русская
земля!»
Гоголю важно показать, что запорожцы сражают
ся и умирают за православную веру. «И понеслась к
вышинам Бовдюгова душа рассказать давно отшед
шим старцам, как умеют биться на Русской земле и,
еще лучше того, как умеют умирать в ней за святую
веру». Вот пал, пронзенный копьем, куренной ата
ман Кукубенко, лучший цвет казацкого войска. По
вел он вокруг себя очами и проговорил: «Благодарю
Бога, что довелось мне умереть при глазах ваших,
товарищи! пусть же после нас живут лучшие, чем мы,
и красуется вечно любимая Христом Русская земля!»
Автор восхищается своим героем: «И вылетела мо
лодая душа. Подняли ее ангелы под руки и понесли к
небесам; хорошо будет ему там. «Садись, Кукубенко,
одесную Меня! — скажет ему Христос. — Ты не из
менил товариществу, бесчестного дела не сделал, не
выдал в беде человека, хранил и сберегал Мою Цер
ковь».
Читая «Тараса Бульбу», понимаешь, что нет на
свете преступления более страшного и позорного, чем
измена Родине. Младший сын Тараса, презрев свя
щенный долг, увлекся красивой полячкой и перешел
на сторону врагов Сечи. Как грозное возмездие вос
принимает Андрий свою последнюю встречу с отцом.
На вопрос Тараса: «Что, сынку! Помогли тебе твои
ляхи?» — Андрий «был безответен». «Так продать?
продать веру? продать своих?» Не чувствует жалос
ти к сынуизменнику Тарас. Без колебания вершит он
свой суд: «Я тебя породил, я тебя и убью!» Покорно
принимает Андрий приговор отца, понимая, что нет
у него и не может быть оправдания. Он не только
предатель, но и богоборец, так как, отрекаясь от Ро
дины («Кто сказал, что моя отчизна Украйна? кто
дал мне ее в отчизны?»), он отрекается от Божьего
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

10
установления: только Он указывает каждому место
его рождения, и человек должен любить данную ему
Богом Родину.
А вслед за этим попадает в плен старший сын Та
раса Остап. С риском для жизни пробирается в стан
врагов отец, чтобы поддержать его в минуту мучи
тельной казни. Вскоре и сам Тарас мужественно по
гибает в огне, распятый на дереве. В последние ми
нуты жизни он думает не о себе, а о товарищах, о
Родине. «…Уже казаки были на челнах и гребли вес
лами; пули сыпались на них сверху, но не доставали.
И вспыхнули радостные очи у старого атамана. «Про
щайте, товарищи! — кричал он им сверху. — Вспо
минайте меня и будущей весной прибывайте сюда
вновь да хорошенько погуляйте! Что, взяли, черто
вы ляхи? думаете, есть чтонибудь на свете, чего бы
побоялся казак? Постойте же, придет время, будет
время, узнаете вы, что такое православная русская
вера!»
Гоголя занимала мысль: не грешно ли христиани
ну убивать людей на поле брани? Среди его выписок
из творений святых отцов и учителей Церкви есть
такая: «…непозволительно убивать, но убивать вра
гов на брани и законно, и похвалы достойно» (из свя
тителя Афанасия Александрийского). А вот выпис
ка из современного Гоголю автора — епископа Геде
она Полтавского: «Облекается ли кто в воинственное
мужество, оно возвышенно, когда дышит верою; ибо
тогда не отчаяние, не страх, не боязнь, не ожесточе
ние живет в груди воина, но великодушие, поражаю
щее врага без презрения к нему; тогда не мщение, не
злоба, но благородное сознание своих достоинств на
полняет его сердце».
Без сомнения, Гоголю известен был и ответ равно
апостольного Кирилла ученым мусульманам об упот
реблении христианами оружия. Этот ответ мы чита
ем в житии просветителя славян. Однажды арабы
спросили его: «Если Христос есть ваш Бог, то поче
му же вы не делаете того, что Он велит вам? Ведь
написано в Евангелии: молитесь за врагов, делайте
добро ненавидящим и притесняющим вас и бьющим
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

11
вас подставляйте щеку. Вы же поступаете не так:
против противников ваших вы оттачиваете оружие».
Святой Кирилл отвечал: «Если в каком законе будут
написаны две заповеди и даны людям для исполне
ния, то кто из людей будет истинный исполнитель
закона: тот ли, кто исполнит одну заповедь, или тот,
кто — две?» — «Конечно, лучшим исполнителем
будет тот, — отвечали арабы, — кто исполнит две
заповеди». — «Христос Бог наш, — сказал на это свя
той, — повелел нам молиться за обидящих нас и бла
готворить им, но Он также сказал и это: « Больши сея
любве никтоже имать, да кто душу свою положит
за други своя »1. Мы переносим обиды, если они на
правлены только против коголибо в отдельности, но
мы заступаемся и даже полагаем души свои, если они
направлены на общество, чтобы наши братья не по
пали в плен, где могли бы быть совращены к богопро
тивным и злым делам».
В книге «Выбранные места из переписки с друзь
ями» Гоголь подводит итог своим размышлениям о
том, правомерно ли защищать святыню веры силою
оружия: «Чернецы Ослябя и Пересвет, с благослове
нья самого настоятеля, взяли в руки меч, противный
христианину…» Это было перед Куликовской битвой,
когда преподобный Сергий Радонежский, игумен зем
ли Русской, благословил святого князя Дмитрия
Донского на сражение с татарами.
И все же главным оружием, не отменяя оружия
вещественного, Гоголь считал молитву. В 1847 году
он писал: «Россия молилась не напрасно. Когда она
молилась, то она спасалась. Она помолилась в 1612,
и спаслась от поляков; она помолилась в 1812, и спас
лась от французов».
Почему же запорожцы, отважные воины, готовые
положить свои головы за православную веру, тем не
менее потерпели поражение? Как пишет Гоголь, «вся
Сечь молилась в одной церкви и готова была защи
щать ее до последней капли крови», но при этом она
1 «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою
за друзей своих» (Евангелие от Иоанна, гл. 15, ст. 13).
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

12
«и слышать не хотела о посте и воздержании». То есть
вольно или невольно казаки подвергали себя в связи
с этим большим опасностям. Хватало у них силы,
хватало храбрости, душа устремлялась в бой, но при
первом же затишье начиналось повальное пьянство.
При осаде Дубно запорожцы напились и подверглись
избиению от поляков: их погубило невоздержание.
Сам Тарас попал в руки ляхов изза потерянной
«люльки» — табачной трубки. Невоздержанность
приводит и к нехристианскому поведению на войне.
Так, после казни Остапа Тарас как бы справляет
страшные языческие поминки по сыну, уничтожая в
каждом захваченном польском селе поголовно все
население, не разбирая пола и возраста.
Повесть «Тарас Бульба» популярна не только в
России, но и во всем мире. Ее приравнивали к таким
классическим эпическим произведениям, как «Или
ада» Гомера (на которую Гоголь и ориентировался).
Книга многократно переделывалась для театра и для
оперной сцены, а также экранизировалась. Повесть
«Тарас Бульба» всегда была любимым детским чте
нием. Известно, что святому мученику царевичу
Алексею Николаевичу, сыну царямученика Нико
лая Александровича, не однажды читали повесть
Гоголя и она ему очень нравилась. А многие произ
ведения отечественных писателей, среди них и сочи
нения Гоголя, перечитывались членами царской се
мьи и в заточении — в Тобольске и Екатеринбурге.
Хочется надеяться, что гениальная повесть Гоголя
«Тарас Бульба» будет утверждать добрые чувства, в
том числе мужество и патриотизм, в сердцах юных
поколений русских читателей.
Владимир Воропаев
фopyright дПдтдП «дЯдйде «дедНдедйдПдь» Я дПдПдП «РдСдЭд)дФдРдФдцд> Kд)д8дСдОгфдЭдЗдцд8дР»

13
ТАРАС БУЛЬБА
Copyright РЙРКРЙ Р&РСР РРьРРСРЙРЖ & РЙРЙРЙ AР3Р5Р=РBРAРBР2Р> KР=Р8Р3Р0-CР5Р@Р2Р8РA

14
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

15
I
— А поворотиська, сын! Экой ты смешной какой!
Что это на вас за поповские подрясники? И этак все
ходят в академии? — Такими словами встретил ста
рый Бульба двух сыновей своих, учившихся в киев
ской бурсе и приехавших домой к отцу.
Сыновья его только что слезли с коней. Это были
два дюжие молодца, еще смотревшие исподлобья,
как недавно выпущенные семинаристы. Крепкие,
здоровые лица их были покрыты первым пухом во
лос, которого еще не касалась бритва. Они были
очень смущены таким приемом отца и стояли непо
движно, потупив глаза в землю.
— Стойте, стойте! дайте мне разглядеть вас хоро
шенько, — продолжал он, поворачивая их, — какие
же длинные на вас свитки! экие свитки! таких свиток
еще и на свете не было. А побеги которыйнибудь из
вас! я посмотрю, не шлепнется ли он на землю, запу
тавшись в полы.
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

16
— Не смейся, не смейся, батько! — сказал наконец
старший из них.
— Смотри ты, какой пышный! а отчего ж бы не
смеяться?
— Да так; хоть ты мне и батька, а как будешь сме
яться, то, ейбогу, поколочу!
— Ах ты, сякойтакой сын! как, батьку? — сказал
Тарас Бульба, отступивши с удивлением несколько
шагов назад.
— Да хоть и батьку. За обиду не посмотрю и не ува
жу никого.
— Как же хочешь ты со мною биться, разве на ку
лаки?
— Да уж на чем бы то ни было.
— Ну, давай на кулаки! — говорил Тарас Бульба,
засучив рукава, — посмотрю я, что за человек ты в
кулаке!
И отец с сыном, вместо приветствия после давней
отлучки, начали насаживать друг другу тумаки и в
бока, и в поясницу, и в грудь, то отступая и огляды
ваясь, то вновь наступая.
— Смотрите, добрые люди: одурел старый! совсем
спятил с ума! — говорила бледная, худощавая и доб
рая мать их, стоявшая у порога и не успевшая еще
обнять ненаглядных детей своих. — Дети приехали
домой, больше года их не видали, а он задумал невесть
что: на кулаки биться!
— Да он славно бьется! — говорил Бульба, остано
вившись, — ейбогу, хорошо! — продолжал он, немно
го оправляясь, — так, хоть бы даже и не пробовать.
Добрый будет казак! Ну, здорово, сынку! почеломка
емся! — И отец с сыном стали целоваться. — Добре,
сынку! Вот так колоти всякого, как меня тузил: ни
кому не спускай! а всетаки на тебе смешное убран
ство: что это за веревка висит? А ты, бейбас, что сто
ишь и руки опустил? — говорил он, обращаясь к
младшему, — что ж ты, собачий сын, не поколотишь
меня?
— Вот еще что выдумал! — говорила мать, обни
мавшая между тем младшего, — и придет же в голову
этакое, чтобы дитя родное било отца. Да будто и до
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

17
того теперь: дитя молодое, проехало столько пути,
утомилось... (это дитя было двадцати с лишком лет и
ровно в сажень ростом), ему бы теперь нужно опочить
и поесть чегонибудь, а он заставляет его биться!
— Э, да ты мазунчик, как я вижу! — говорил Буль
ба. — Не слушай, сынку, матери: она баба, она ниче
го не знает. Какая вам нежба? Ваша нежба — чистое
поле да добрый конь: вот ваша нежба! А видите вот
эту саблю — вот ваша матерь! Это все дрянь, чем
набивают головы ваши: и академии, и все те книж
ки, буквари, и философия, и все это ка зна що, — я
плевать на все это! — Здесь Бульба пригнал в строку
такое слово, которое даже не употребляется в печа
ти. — А вот, лучше, я вас на той же неделе отправлю
на Запорожье. Вот где наука! Там вам школа; там
только наберетесь разуму.
— И всего только одну неделю быть им дома? —
говорила жалостно, со слезами на глазах, худощавая
старуха мать. — И погулять им, бедным, не удастся,
не удастся и дому родного узнать, и мне не удастся
наглядеться на них!
— Полно, полно выть, старуха! Казак не на то,
чтобы возиться с бабами. Ты бы спрятала их обоих
себе под юбку, да и сидела бы на них, как на куриных
яйцах. Ступай, ступай, да ставь нам скорее на стол
все, что есть. Не нужно пампушек, медовиков, маков
ников и других пундиков; тащи нам всего барана,
козу давай, меды сорокалетние! да горелки побольше,
не с выдумками горелки, не с изюмом и всякими вы
требеньками, а чистой пенной горелки, чтоб играла
и шипела как бешеная.
Бульба повел сыновей своих в светлицу, откуда
проворно выбежали две красивые девкиприслужни
цы в червонных монистах, прибиравшие комнаты.
Они, как видно, испугались приезда паничей, не лю
бивших спускать никому, или же просто хотели со
блюсти свой женский обычай: вскрикнуть и бросить
ся опрометью, увидевши мужчину, и потом долго
закрываться от сильного стыда рукавом. Светлица
была убрана во вкусе того времени, — о котором
живые намеки остались только в песнях да в народ
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

18
ных думах, уже не поющихся больше на Украйне бо
родатыми старцамислепцами в сопровождении ти
хого треньканья бандуры, в виду обступившего наро
да, — во вкусе того бранного, трудного времени, ког
да начались разыгрываться схватки и битвы на Ук
райне за унию. Все было чисто, вымазано цветной
глиною. На стенах — сабли, нагайки, сетки для птиц,
невода и ружья, хитро обделанный рог для пороху,
золотая уздечка на коня и путы с серебряными бля
хами. Окна в светлице были маленькие, с круглыми
тусклыми стеклами, какие встречаются ныне толь
ко в старинных церквах, сквозь которые иначе
нельзя было глядеть, как приподняв надвижное стек
ло. Вокруг окон и дверей были красные отводы. На
полках по углам стояли кувшины, бутыли и фляж
ки зеленого и синего стекла, резные серебряные куб
ки, позолоченные чарки всякой работы: венецей
ской, турецкой, черкесской, зашедшие в светлицу
Бульбы всякими путями через третьи и четвертые
руки, что было весьма обыкновенно в те удалые вре
мена. Берестовые скамьи вокруг всей комнаты; ог
ромный стол под образами в переднем углу; широкая
печь с запечьями, уступами и выступами, покрытая
цветными пестрыми изразцами. Все это было очень
знакомо нашим двум молодцам, приходившим каж
дый год домой на каникулярное время, приходившим
потому, что у них не было еще коней, и потому, что
не в обычае было позволять школярам ездить вер
хом. У них были только длинные чубы, за которые
мог выдрать их всякий казак, носивший оружие.
Бульба только при выпуске их послал им из табуна
своего пару молодых жеребцов.
Бульба по случаю приезда сыновей велел созвать
всех сотников и весь полковой чин, кто только был
налицо; и когда пришли двое из них и есаул Дмитро
Товкач, старый его товарищ, он им тот же час пред
ставил сыновей, говоря: «Вот, смотрите, какие мо
лодцы! на Сечь их скоро пошлю». Гости поздравили
и Бульбу и обоих юношей и сказали им, что доброе
дело делают и что нет лучшей науки для молодого че
ловека, как Запорожская Сечь.
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

19
— Ну ж, паныбраты, садись всякий, где кому луч
ше, за стол. Ну, сынки! прежде всего выпьем горел
ки! — так говорил Бульба. — Боже, благослови!
Будьте здоровы, сынки: и ты, Остап, и ты, Андрий!
Дай же Боже, чтоб вы на войне всегда были удачли
вы! чтоб бусурманов били, и турков бы били, и тата
ров били бы, когда и ляхи начнут что против веры
нашей чинить, то и ляхов бы били. Ну, подставляй
свою чарку; что, хороша горелка? А как полатини
горелка? Тото, сынку, дурни были латинцы: они и
не знали, есть ли на свете горелка. Как, бишь, того
звали, что латинские вирши писал? Я грамоте разу
мею не сильно, а потому и не знаю: Гораций, что ли?
«Вишь, какой батька! — подумал про себя стар
ший сын, Остап. — Все, старая собака, знает, а еще
и прикидывается».
— Я думаю, архимандрит не давал вам и поню
хать горелки, — продолжал Тарас. — А признай
тесь, сынки, крепко стегали вас березовыми и свежим
вишняком по спине и по всему, что ни есть у казака?
А может, так как вы сделались уже слишком разум
ные, так, может, и плетюганами пороли; чай, не
только по субботам, а доставалось и в среду и в чет
верг?
— Нечего, батько, вспоминать, что было, — отве
чал Остап, — что было, то прошло!
— Пусть теперь попробует! — сказал Андрий, —
пускай теперь ктонибудь только зацепит; вот пусть
только подвернется теперь какаянибудь татарва, бу
дет знать она, что за вещь казацкая сабля!
— Добре, сынку! ейбогу, добре! Да когда на то по
шло, то и я с вами еду! ейбогу, еду. Какого дьявола
мне здесь ждать? чтоб я стал гречкосеем, домово
дом, глядеть за овцами да за свиньями да бабиться
с женой? Да пропади они: я казак, не хочу! Так что
же, что нет войны? я так поеду с вами на Запорожье,
погулять; ейбогу, поеду! — И старый Бульба мало
помалу горячился, горячился, наконец, рассердил
ся совсем, встал изза стола и, приосанившись, топ
нул ногою. — Завтра же едем! зачем откладывать?
какого врага мы можем здесь высидеть? на что нам
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

20
эта хата? к чему нам все это? на что эти горшки? —
Сказавши это, он начал колотить и швырять горш
ки и фляжки.
Бедная старушка, привыкшая уже к таким по
ступкам своего мужа, печально глядела, сидя на лав
ке. Она не смела ничего говорить; но, услыша о та
ком страшном для нее решении, она не могла удер
жаться от слез; взглянула на детей своих, с которы
ми угрожала ей такая скорая разлука, — и никто бы
не мог описать всей безмолвной силы ее горести, ко
торая, казалось, трепетала в глазах ее и в судорожно
сжатых губах.
Бульба был упрям страшно. Это был один из тех
характеров, которые могли возникнуть только в тя
желый XV век на полукочующем углу Европы, ког
да вся южная первобытная Россия, оставленная сво
ими князьями, была опустошена, выжжена дотла
неукротимыми набегами монгольских хищников;
когда, лишившись дома и кровли, стал здесь отва
жен человек; когда на пожарищах, в виду грозных
соседей и вечной опасности, селился он и привыкал
глядеть им прямо в очи, разучившись знать, суще
ствует ли какая боязнь на свете; когда бранным пла
менем объялся древлемирный славянский дух и за
велось казачество — широкая, разгульная замаш
ка русской природы, и когда все поречья, перевозы,
прибрежные пологие и удобные места усеялись ка
заками, которым и счету никто не ведал, и смелые
товарищи их были вправе отвечать султану, поже
лавшему знать о числе их: «Кто их знает! у нас их
раскидано по всему степу: что байрак, то казак» (где
маленький пригорок, там уж и казак). Это было,
точно, необыкновенное явленье русской силы: его
вышибло из народной груди огниво бед. Вместо пре
жних уделов, мелких городков, наполненных псаря
ми и ловчими, вместо враждующих и торгующих
городами мелких князей возникли грозные селения,
курени и околицы, связанные общей опасностью и
ненавистью против нехристианских хищников. Уже
известно всем из истории, как их вечная борьба и
беспокойная жизнь спасли Европу от неукротимых
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

21
набегов, грозивших ее опрокинуть. Короли польские,
очутившиеся, наместо удельных князей, властителя
ми этих пространных земель, хотя отдаленными и
слабыми, поняли значение казаков и выгоды такой
бранной, строптивой жизни. Они поощряли их и
льстили этому расположению. Под их отдаленною
властью гетманы, избранные из среды самих же ка
заков, преобразовали околицы и курени в полки и
правильные округи. Это не было строевое собранное
войско, его бы никто не увидал; но в случае войны и
общего движенья, в восемь дней, не больше, всякий
являлся на коне во всем своем вооружении, получа
один только червонец платы от короля, и в две не
дели набиралось такое войско, какого бы не в силах
были набрать никакие рекрутские наборы. Кончил
ся поход — воин уходил в луга и пашни, на днеп
ровские перевозы, ловил рыбу, торговал, варил
пиво и был вольный казак. Современные иноземцы
справедливо дивились тогда необыкновенным спо
собностям его. Не было ремесла, которого бы не
знал казак: накурить вина, снарядить телегу, намо
лоть пороху, справить кузнецкую, слесарную рабо
ту и, в прибавку к тому, — гулять напропалую, пить
и бражничать, как только может один русский, —
все это было ему по плечу. Кроме рейстровых каза
ков, считавших обязанностью являться во время
войны, можно было во всякое время, в случае боль
шой потребности, набрать целые толпы охочекомон
ных: стоило только есаулам пройти по рынкам и
площадям всех сел и местечек и прокричать во весь
голос, ставши на телегу: «Эй вы, пивники, бровар
ники, полно вам пиво варить, да валяться по запе
чьям, да кормить своим жирным телом мух! Сту
пайте славы рыцарской и чести добиваться! Вы, плу
гари, гречкосеи, овцеводы, баболюбы, полно вам за
плугом ходить да пачкать в земле свои желтые чобо
ты, да подбираться к жинкам и губить силу рыцарс
кую! пора доставать казацкой славы!» И слова эти
были как искры, падающие на сухое дерево. Пахарь
ломал свой плуг, бровары и пивовары кидали свои
кадки и разбивали бочки, ремесленник и торгаш
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

22
посылал к черту и ремесло и лавку, бил горшки в до
ме — и все, что ни было, садилось на коня. Словом,
русский характер получил здесь могучий, широкий
размах, крепкую наружность.
Тарас был один из числа коренных, старых пол
ковников: весь был он создан для бранной тревоги и
отличался грубой прямотой своего нрава. Тогда
влияние Польши начинало уже оказываться на рус
ском дворянстве. Многие перенимали уже польские
обычаи, заводили роскошь, великолепные прислу
ги, соколов, ловчих, обеды, дворы. Тарасу было это
не по сердцу. Он любил простую жизнь казаков и пе
рессорился с теми из своих товарищей, которые
были наклонны к варшавской стороне, называя их
холопьями польских панов. Вечно неугомонный, он
считал себя законным защитником Православия.
Самоуправно входил в села, где только жаловались
на притеснения арендаторов и на прибавку новых
пошлин с дыма. Сам с своими казаками производил
над ними расправу и положил себе правилом, что в
трех случаях всегда следует взяться за саблю, имен
но: когда комиссары не уважали в чем старшин и
стояли перед ними в шапках, когда глумились над
Православием и не чтили обычая предков и, наконец,
когда враги были бусурманы и турки, против кото
рых он считал во всяком случае позволительным
поднять оружие во славу христианства. Теперь он
тешил себя заранее мыслию, как он явится с двумя
сыновьями своими в Сечь и скажет: «Вот посмотри
те, каких я молодцов привел к вам!»; как представит
их всем старым, закаленным в битвах товарищам;
как поглядит на первые подвиги их в ратной науке и
бражничестве, которое почиталось тоже одним из
главных достоинств рыцаря. Он сначала хотел было
отправить их одних; но при виде их свежести, росло
сти, могучей телесной красоты вспыхнул воинский
дух его, и он на другой же день решился ехать с ними
сам, хотя необходимостью этого была одна упрямая
воля. Он уже хлопотал и отдавал приказы, выбирал
коней и сбрую для молодых сыновей, наведывался и
в конюшни и в амбары, отобрал слуг, которые долж
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

23
ны были завтра с ними ехать. Есаулу Товкачу пере
дал свою власть вместе с крепким наказом явиться
сей же час со всем полком, если только он подаст из
Сечи какуюнибудь весть. Хотя он был и навеселе и в
голове его еще бродил хмель, однако ж не забыл ни
чего; даже отдал приказ напоить коней и всыпать им
в ясли крупной и лучшей пшеницы, и пришел уста
лый от своих забот.
— Ну, дети, теперь надобно спать, а завтра будем
делать то, что Бог даст. Да не стели нам постель! нам
не нужна постель: мы будем спать на дворе.
Ночь еще только что обняла небо, но Бульба все
гда ложился рано. Он развалился на ковре, накрыл
ся бараньим тулупом, потому что ночной воздух был
довольно свеж и потому что Бульба любил укрыться
потеплее, когда был дома. Он вскоре захрапел, и за
ним последовал весь двор; все, что ни лежало в раз
ных его углах, захрапело и запело; прежде всего за
снул сторож, потому что более всех напился для при
езда паничей.
Одна бедная мать не спала; она приникла к изго
ловью дорогих сыновей своих, лежавших рядом; она
расчесывала гребнем их молодые, небрежно всклоко
ченные кудри и смачивала их слезами; она глядела
на них вся, глядела всеми чувствами, вся преврати
лась в одно зрение и не могла наглядеться. Она вскор
мила их собственною грудью; она возрастила, взле
леяла их — и только на один миг видит их перед со
бою! «Сыны мои, сыны мои милые! что будет с вами?
что ждет вас?» — говорила она, и слезы останови
лись в морщинах, изменивших прекрасное когдато
лицо ее. В самом деле, она была жалка, как всякая
женщина того удалого века. Она миг только жила
любовью, только в первую горячку страсти, в первую
горячку юности, и уже суровый прельститель ее по
кидал ее для сабли, для товарищей, для бражниче
ства. Она видела мужа в год дватри дня, и потом
несколько лет о нем не бывало слуху. Да и когда ви
делась с ним, когда они жили вместе, что за жизнь ее
была? Она терпела оскорбления, даже побои; она
видела ласки, оказываемые только из милости; она
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

24
была какоето странное существо в этом сборище без
женных рыцарей, на которых разгульное Запорожье
набрасывало суровый колорит свой. Молодость без
наслаждения мелькнула перед нею, и ее прекрасные
свежие щеки и перси без лобзаний отцвели и покры
лись преждевременными морщинами. Вся любовь,
все чувства, все, что есть нежного и страстного в жен
щине, все обратилось у нее в одно материнское чув
ство. Она с жаром, с страстью, со слезами, как степ
ная чайка, вилась над детьми своими. Ее сыновей, ее
милых сыновей берут от нее; берут для того, чтобы
не увидеть их никогда! Кто знает, может быть, при
первой битве татарин срубит им головы и она не бу
дет знать, где лежат брошенные тела их, которые
расклюет хищная подорожная птица, а за каждую
каплю крови их она отдала бы себя всю. Рыдая, гля
дела она им в очи, когда всемогущий сон начинал уже
смыкать их, и думала: «Авосьлибо Бульба, проснув
шись, отсрочит денька на два отъезд; может быть, он
задумал оттого так скоро ехать, что много выпил».
Месяц с вышины неба давно уже озарял весь двор,
наполненный спящими, густую кучу верб и высокий
бурьян, в котором потонул частокол, окружавший
двор. Она все сидела в головах милых сыновей сво
их, ни на минуту не сводила с них глаз и не думала о
сне. Уже кони, чуя рассвет, все полегли на траву и пе
рестали есть; верхние листья верб начали лепетать,
и малопомалу лепечущая струя спустилась по ним
до самого низу. Она просидела до света, вовсе не уто
милась и внутренне желала, чтобы ночь протянулась
как можно дольше. Со степи понеслось звонкое ржа
ние жеребенка; красные полосы ясно сверкнули на
небе.
Бульба вдруг проснулся и вскочил; он очень хоро
шо помнил все, что приказывал вчера.
— Ну, хлопцы, полно спать! пора, пора! Напойте
коней! А где стара^? (так он обыкновенно называл
жену свою). Живее, стара, готовь нам есть: путь ле
жит великий!
Бедная старушка, лишенная последней надежды,
уныло поплелась в хату. Между тем как она со слезами
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

25
Одна бедная мать не спала; она приникла к изголовью
дорогих сыновей своих, лежавших рядом; она расчесыва
ла гребнем их молодые, небрежно всклоченные кудри
и смачивала их слезами...
фopyright дПдтдП «дЯдйде «дедНдедйдПдь» Я дПдПдП «РдСдЭд)дФдРдФдцд> Kд)д8дСдОгфдЭдЗдцд8дР»

26
готовила все, что нужно к завтраку, Бульба раздавал
свои приказания, возился на конюшне и сам выбирал
для детей своих лучшие убранства. Бурсаки вдруг
преобразились; на них явились, вместо прежних за
пачканных сапогов, сафьянные красные с серебря
ными подковами; шаровары шириною в Черное море,
с тысячью складок и со сборами, перетянулись золо
тым очкуром; к очкуру прицеплены были длинные
ремешки, с кистями и прочими побрякушками для
трубки. Казакин алого цвета, сукна яркого, как
огонь, опоясался узорчатым поясом; чеканные ту
рецкие пистолеты были засунуты за пояс; сабля бря
кала по ногам. Их лица, еще мало загоревшие, каза
лось, похорошели и побелели; молодые черные усы
теперь както ярче оттеняли белизну их и здоровый,
мощный цвет юности; они были хороши под черны
ми бараньими шапками с золотым верхом. Бедная
мать, как увидела их, и слова не могла промолвить,
и слезы остановились в глазах ее.
— Ну, сыны, все готово! нечего мешкать! — про
изнес, наконец, Бульба. — Теперь, по обычаю хрис
тианскому, нужно перед дорогою всем присесть.
Все сели, не выключая даже и хлопцев, стоявших
почтительно у дверей.
— Теперь благослови, мать, детей своих! — сказал
Бульба, — моли Бога, чтобы они воевали храбро, за
щищали бы всегда честь лыцарскую 1, чтобы стояли
всегда за веру Христову, а не то пусть лучше пропа
дут, чтобы и духу их не было на свете! Подойдите,
дети, к матери: молитва материнская и на воде и на
земле спасает!
Мать, слабая как мать, обняла их, вынула две не
большие иконы, надела им, рыдая, на шею.
— Пусть хранит вас... Божья Матерь... не забы
вайте, сынки, мать вашу... пришлите хоть весточку
о себе... — далее она не могла говорить.
— Ну, пойдем, дети! — сказал Бульба.
У крыльца стояли оседланные кони. Бульба вско
чил на своего Черта, который бешено отшатнулся,
1 Рыцарскую.
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

27
почувствовав на себе двадцатипудовое бремя, потому
что Тарас был чрезвычайно тяжел и толст.
Когда увидела мать, что уже и сыны ее сели на ко
ней, она кинулась к меньшому, у которого в чертах
лица выражалось более какойто нежности; она схва
тила его за стремя, она прилипла к седлу его и с от
чаяньем в глазах не выпускала его из рук своих. Два
дюжих казака взяли ее бережно и унесли в хату. Но
когда выехали они за ворота, со всею легкостию ди
кой козы, несообразно летам, выбежала она за воро
та, с непостижимою силою остановила лошадь и об
няла одного из сыновей с какоюто помешанною, бес
чувственною горячностию; ее опять увели.
Молодые казаки ехали смутно и удерживали сле
зы, боясь отца, который, с своей стороны, был тоже
несколько смущен, хотя старался этого не показы
вать. День был серый; зелень сверкала ярко; птицы
щебетали както вразлад. Они, проехавши, огляну
лись назад: хутор их как будто ушел в землю; толь
ко видны были над землей две трубы скромного их
домика, да вершины дерев, по сучьям которых они
лазили, как белки; еще стлался перед ними тот луг,
по которому они могли припомнить всю историю
своей жизни, от лет, когда валялись по росистой
траве его, до лет, когда поджидали на нем чернобро
вую казачку, боязливо перелетавшую через него с
помощию своих свежих, быстрых ног. Вот уже один
только шест над колодцем с привязанным вверху
колесом от телеги одиноко торчит в небе; уже равни
на, которую они проехали, кажется издали горою и
все собою закрыла... Прощайте и детство, и игры, и
все, и все!
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

28
II
Все три всадника ехали молчаливо. Старый Тарас
думал о давнем: перед ним проходила его молодость,
его лета, его протекшие лета, о которых всегда пла
чет казак, желавший бы, чтобы вся жизнь его была
молодость. Он думал о том, кого он встретит на Сечи
из своих прежних сотоварищей. Он вычислял, какие
уже перемерли, какие живут еще. Слеза тихо круг
лилась на его зенице, и поседевшая голова его уныло
понурилась.
Сыновья его были заняты другими мыслями. Но
нужно сказать поболее о сыновьях его. Они были от
даны по двенадцатому году в Киевскую академию,
потому что все почетные сановники тогдашнего вре
мени считали необходимостью дать воспитание сво
им детям, хотя это делалось с тем, чтобы после совер
шенно позабыть его. Они тогда были, как все посту
павшие в бурсу, дики, воспитаны на свободе, и там
уже обыкновенно они несколько шлифовались и по
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

29
лучали чтото общее, делавшее их похожими друг на
друга. Старший, Остап, начал с того свое поприще,
что в первый еще год бежал. Его возвратили, высек
ли страшно и засадили за книгу. Четыре раза зака
пывал он свой букварь в землю, и четыре раза, ото
дравши его бесчеловечно, покупали ему новый. Но без
сомнения, он повторил бы и в пятый, если бы отец не
дал ему торжественного обещания продержать его в
монастырских служках целые двадцать лет и не по
клялся наперед, что он не увидит Запорожья вовеки,
если не выучится в академии всем наукам. Любопыт
но, что это говорил тот же самый Тарас Бульба, ко
торый бранил всю ученость и советовал, как мы уже
видели, детям вовсе не заниматься ею. С этого време
ни Остап начал с необыкновенным старанием сидеть
за скучною книгою и скоро стал наряду с лучшими.
Тогдашний род учения страшно расходился с обра
зом жизни: эти схоластические, грамматические, ри
торические и логические тонкости решительно не
прикасались ко времени, никогда не применялись и
не повторялись в жизни. Учившиеся им ни к чему не
могли привязать своих познаний, хотя бы даже ме
нее схоластических. Самые тогдашние ученые более
других были невежды, потому что вовсе были удале
ны от опыта. Притом же это республиканское устрой
ство бурсы, это ужасное множество молодых, дю
жих, здоровых людей — все это должно было им вну
шить деятельность совершенно вне их учебного заня
тия. Иногда плохое содержание, иногда частые
наказания голодом, иногда многие потребности, воз
буждающиеся в свежем, здоровом, крепком юноше, —
все это, соединившись, рождало в них ту предприим
чивость, которая после развивалась на Запорожье. Го
лодная бурса рыскала по улицам Киева и заставляла
всех быть осторожными. Торговки, сидевшие на база
ре, всегда закрывали руками своими пироги, бубли
ки, семечки из тыкв, как орлицы детей своих, если
только видели проходившего бурсака. Консул, дол
женствовавший, по обязанности своей, наблюдать
над подведомственными ему сотоварищами, имел
такие страшные карманы в своих шароварах, что мог
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

30
поместить туда всю лавку зазевавшейся торговки.
Эти бурсаки составляли совершенно отдельный мир:
в круг высший, состоявший из польских и русских
дворян, они не допускались. Сам воевода, Адам Ки
сель, несмотря на оказываемое покровительство ака
демии, не вводил их в общество и приказывал дер
жать их построже. Впрочем, это наставление было
вовсе излишне, потому что ректор и профессорымо
нахи не жалели лоз и плетей, и часто ликторы по их
приказанию пороли своих консулов так жестоко, что
те несколько недель почесывали свои шаровары.
Многим из них это было вовсе ничего и казалось не
много чем крепче хорошей водки с перцем; другим,
наконец, сильно надоедали такие беспрестанные при
парки, и они убегали на Запорожье, если умели най
ти дорогу и если не были перехватываемы на пути.
Остап Бульба, несмотря на то что начал с большим
старанием учить логику и даже богословие, никак не
избавлялся неумолимых розог. Естественно, что все
это должно было както ожесточить характер и со
общить ему твердость, всегда отличавшую казаков.
Остап считался всегда одним из лучших товарищей.
Он редко предводительствовал другими в дерзких
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

31
предприятиях — обобрать чужой сад или огород, но
зато он был всегда одним из первых, приходивших
под знамена предприимчивого бурсака, и никогда, ни
в каком случае, не выдавал своих товарищей; ника
кие плети и розги не могли заставить его это сделать.
Он был суров к другим побуждениям, кроме войны и
разгульной пирушки; по крайней мере никогда почти
о другом не думал. Он был прямодушен с равными.
Он имел доброту в таком виде, в каком она могла
только существовать при таком характере и в тог
дашнее время. Он душевно был тронут слезами бед
ной матери, и это одно только его смущало и застав
ляло задумчиво опустить голову.
Меньшой брат его, Андрий, имел чувства несколь
ко живее и както более развитые. Он учился охот
нее и без напряжения, с каким обыкновенно прини
мается тяжелый и сильный характер. Он был изоб
ретательнее своего брата; чаще являлся предводите
лем довольно опасного предприятия и иногда, с
помощию изобретательного ума своего, умел уверты
ваться от наказания, тогда как брат его, Остап, от
ложивши всякое попечение, скидал с себя свитку и
ложился на пол, вовсе не думая просить о помилова
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

32
нии. Он также кипел жаждою подвига, но вместе с
нею душа его была доступна и другим чувствам. По
требность любви вспыхнула в нем живо, когда он
перешел за восьмнадцать лет; женщина чаще стала
представляться горячим мечтам его; он, слушая фи
лософские диспуты, видел ее поминутно, свежую,
черноокую, нежную; пред ним беспрерывно мелька
ли ее сверкающие, упругие перси, нежная, прекрас
ная, вся обнаженная рука; самое платье, облипавшее
вокруг ее девственных и вместе мощных членов, ды
шало в мечтах его какимто невыразимым сладост
растием. Он тщательно скрывал от своих товарищей
эти движения страстной юношеской души, потому
что в тогдашний век было стыдно и бесчестно думать
казаку о женщине и любви, не отведав битвы. Вооб
ще в последние годы он реже являлся предводителем
какойнибудь ватаги, но чаще бродил один гдени
будь в уединенном закоулке Киева, потопленном в
вишневых садах, среди низеньких домиков, заманчи
во глядевших на улицу. Иногда он забирался и в ули
цу аристократов, в нынешнем старом Киеве, где
жили малороссийские и польские дворяне и где домы
были выстроены с некоторою прихотливостию. Один
раз, когда он зазевался, на него почти наехала колы
мага какогото польского пана, и сидевший на козлах
возница с престрашными усами хлыстнул его доволь
но исправно бичом. Молодой бурсак вскипел: с безум
ною смелостию схватил он мощною рукою своею за
заднее колесо и остановил колымагу. Но кучер, опа
саясь разделки, ударил по лошадям, они рванули —
и Андрий, к счастию успевший отхватить руку, шлеп
нулся на землю прямо лицом в грязь. Самый звонкий
и гармонический смех раздался над ним. Он поднял
глаза и увидел стоявшую у окна красавицу, какой
еще не видывал отроду: черноглазую и белую, как
снег, озаренный утренним румянцем солнца. Она
смеялась от всей души, и смех придавал сверкающую
силу ее ослепительной красоте. Он оторопел. Он гля
дел на нее, совсем потерявшись, рассеянно обтирая с
лица своего грязь, которою еще более замазывался.
Кто бы была эта красавица? Он хотел было узнать от
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

33
дворни, которая толпою, в богатом убранстве, стояла
за воротами, окружив игравшего молодого бандури
ста. Но дворня подняла смех, увидевши его запачкан
ную рожу, и не удостоила его ответом. Наконец он
узнал, что это была дочь приехавшего на время ко
венского воеводы. В следующую же ночь, с свой
ственною одним бурсакам дерзостию, он пролез че
рез частокол в сад, взлез на дерево, которое раскиды
валось ветвями на самую крышу дома; с дерева пере
лез он на крышу и через трубу камина пробрался
прямо в спальню красавицы, которая в это время
сидела перед свечою и вынимала из ушей своих доро
гие серьги. Прекрасная полячка так испугалась, уви
девши вдруг перед собою незнакомого человека, что
не могла произнести ни одного слова; но когда при
метила, что бурсак стоял, потупив глаза и не смея от
робости пошевелить рукою, когда узнала в нем того
же самого, который хлопнулся перед ее глазами на
улице, смех вновь овладел ею. Притом в чертах Анд
рия ничего не было страшного: он был очень хорош
собою. Она от души смеялась и долго забавлялась над
ним. Красавица была ветрена, как полячка; но глаза
ее, глаза чудесные, пронзительноясные, бросали
взгляд долгий, как постоянство. Бурсак не мог по
шевелить рукою и был связан, как в мешке, когда
дочь воеводы смело подошла к нему, надела ему на
голову свою блистательную диадему, повесила на
губы ему серьги и накинула на него кисейную про
зрачную шемизетку с фестонами, вышитыми золо
том. Она убирала его и делала с ним тысячу разных
глупостей с развязностию дитяти, которою отлича
ются ветреные полячки и которая повергла бедного
бурсака в большее еще смущение. Он представлял
смешную фигуру, раскрывши рот и глядя неподвиж
но в ее ослепительные очи. Раздавшийся в это время
у дверей стук испугал ее. Она велела ему спрятаться
под кровать, и, как только беспокойство прошло,
кликнула свою горничную, пленную татарку, и дала
ей приказание осторожно вывесть его в сад и оттуда
отправить через забор. Но на этот раз бурсак наш не
так счастливо перебрался через забор: проснувший
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

34
ся сторож хватил его порядочно по ногам, и собрав
шаяся дворня долго колотила его уже на улице, по
камест быстрые ноги не спасли его. После этого про
ходить мимо дома было очень опасно, потому что
дворня у воеводы была многочисленна. Он встретил
ее еще раз в костеле: она заметила его и очень прият
но усмехнулась, как давнему знакомому; он видел ее
вскользь еще один раз, и после этого воевода ковенс
кий скоро уехал, и вместо прекрасной черноглазой
полячки выглядывало из окон какоето толстое лицо.
Вот о чем думал Андрий, повесив голову и потупив
глаза в гриву коня своего.
А между тем степь уже давно приняла их всех в
свои зеленые объятия, и высокая трава, обступивши,
скрыла их, и только черные казачьи шапки одни
мелькали между ее колосьями.
— Э, э! что же это вы, хлопцы, так притихли? —
сказал, наконец, Бульба, очнувшись от своей задум
чивости, — как будто какиенибудь чернецы! Ну, ра
зом все думки к нечистому! Берите в зубы люльки, да
закурим, да пришпорим коней, да полетим так, что
бы и птица не угналась за нами!
И казаки, принагнувшись к коням, пропали в тра
ве. Уже и черных шапок нельзя было видеть; одна
только струя сжимаемой травы показывала след их
быстрого бега.
Солнце выглянуло давно на расчищенном небе и
живительным, теплотворным светом своим облило
степь. Все, что смутно и сонно было на душе у каза
ков, вмиг слетело; сердца их встрепенулись, как
птицы.
Степь чем далее, тем становилась прекраснее. Тог
да весь юг, все то пространство, которое составляет
нынешнюю Новороссию, до самого Черного моря,
было зеленою, девственною пустынею. Никогда плуг
не проходил по неизмеримым волнам диких расте
ний; одни только кони, скрывавшиеся в них, как в
лесу, вытаптывали их. Ничего в природе не могло
быть лучше: вся поверхность земли представлялась
зеленозолотым океаном, по которому брызнули
миллионы разных цветов. Сквозь тонкие, высокие
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

35
стебли травы сквозили голубые, синие и лиловые
волошки; желтый дрок выскакивал вверх своею пи
рамидальною верхушкою; белая кашка зонтикооб
разными шапками пестрела на поверхности; занесен
ный Бог знает откуда колос пшеницы наливался в
гуще. Под тонкими их корнями шныряли куропат
ки, вытянув свои шеи. Воздух был наполнен тыся
чью разных птичьих свистов. В небе неподвижно сто
яли ястребы, распластав свои крылья и неподвижно
устремив глаза свои в траву. Крик двигавшейся в сто
роне тучи диких гусей отдавался Бог весть в каком
дальнем озере. Из травы подымалась мерными взма
хами чайка и роскошно купалась в синих волнах воз
духа; вон она пропала в вышине и только мелькает
одною черною точкою! вон она перевернулась крыла
ми и блеснула перед солнцем!.. Черт вас возьми, сте
пи, как вы хороши!..
Наши путешественники останавливались только
на несколько минут для обеда, причем ехавший с
ними отряд, состоявший из десяти казаков, слезал с
лошадей, отвязывал деревянные баклажки с горел
кою и тыквы, употребляемые вместо сосудов. Ели
только хлеб с салом или коржи, пили только по од
ной чарке, единственно для подкрепления, потому
что Тарас Бульба не позволял никогда напиваться в
дороге, и продолжали путь до вечера.
Вечером вся степь совершенно переменялась: все
пестрое пространство ее охватывалось последним яр
ким отблеском солнца и постепенно темнело, так что
видно было, как тень перебегала по нем, и она стано
вилась темнозеленою; испарения подымались гуще;
каждый цветок, каждая травка испускала амбру, и
вся степь курилась благовонием. По небу, изголуба
темному, как будто исполинскою кистью наляпаны
были широкие полосы из розового золота; изредка
белели клоками легкие и прозрачные облака, и са
мый свежий, обольстительный, как морские волны,
ветерок едва колыхался по верхушкам травы и чуть
дотрогивался до щек. Вся музыка, звучавшая днем,
утихала и сменялась другою. Пестрые суслики вы
палзывали из нор своих, становились на задние лап
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

36
ки и оглашали степь свистом. Трещание кузнечиков
становилось слышнее. Иногда слышался из какого
нибудь уединенного озера крик лебедя и, как сереб
ро, отдавался в воздухе. Путешественники, остано
вившись среди полей, избирали ночлег, раскладыва
ли огонь и ставили на него котел, в котором варили
себе кулиш; пар отделялся и косвенно дымился на
воздухе. Поужинав, казаки ложились спать, пустив
ши по траве спутанных коней своих. Они раскидыва
лись на свитках. На них прямо глядели ночные звез
ды. Они слышали своим ухом весь бесчисленный мир
насекомых, наполнявших траву, — весь их треск,
свист, стрекотанье, — все это звучно раздавалось
среди ночи, очищалось в свежем воздухе и убаюки
вало дремлющий слух. Если же ктонибудь из них по
дымался и вставал на время, то ему представлялась
степь усеянною блестящими искрами светящихся
червей. Иногда ночное небо в разных местах освеща
лось дальним заревом от выжигаемого по лугам и
рекам сухого тростника, и темная вереница лебедей,
летевших на север, вдруг освещалась серебряноро
зовым светом, и тогда казалось, что красные платки
летали по темному небу.
Путешественники ехали без всяких приключений.
Нигде не попадались им деревья: все та же бесконеч
ная, вольная, прекрасная степь. По временам толь
ко в стороне синели верхушки отдаленного леса, тя
нувшегося по берегам Днепра. Один только раз Тарас
указал сыновьям на маленькую, черневшую в даль
ней траве точку, сказавши: «Смотрите, детки, вон
скачет татарин!» Маленькая головка с усами устави
ла издали прямо на них узенькие глаза свои, поню
хала воздух, как гончая собака, и, как серна, пропа
ла, увидевши, что казаков было тринадцать человек.
«А ну, дети, попробуйте догнать татарина! и не про
буйте; вовеки не поймаете: у него конь быстрее моего
Черта». Однако ж Бульба взял предосторожность,
опасаясь гденибудь скрывшейся засады. Они приска
кали к небольшой речке, называвшейся Татаркою,
впадающей в Днепр, кинулись в воду с конями свои
ми и долго плыли по ней, чтобы скрыть свой след, и
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

37
тогда уже, выбравшись на берег, они продолжали
путь. Чрез три дня после этого они были уже недале
ко от места, бывшего предметом их поездки. В воз
духе вдруг захолодело: они почувствовали близость
Днепра. Вот он сверкает вдали и темною полосою
отделился от горизонта. Он веял холодными волна
ми и расстилался ближе, ближе и, наконец, обхватил
половину всей поверхности земли. Это было то мес
то Днепра, где он, дотоле спертый порогами, брал
наконец свое и шумел, как море, разлившись по воле,
где брошенные в средину его острова вытесняли его
еще далее из берегов и волны его стлались широко по
земле, не встречая ни утесов, ни возвышений. Каза
ки сошли с коней своих, взошли на паром и через три
часа плавания были уже у берегов острова Хортицы,
где была тогда Сечь, так часто переменявшая свое
жилище.
Куча народу бранилась на берегу с перевозчиками.
Казаки оправили коней. Тарас приосанился, стянул
на себе покрепче пояс и гордо провел рукою по усам.
Молодые сыны его тоже осмотрели себя с ног до го
ловы с какимто страхом и неопределенным удоволь
ствием, — и все вместе въехали в предместье, нахо
дившееся за полверсты от Сечи. При въезде их оглу
шили пятьдесят кузнецких молотов, ударявших в
двадцати пяти кузницах, покрытых дерном и выры
тых в земле. Сильные кожевники сидели под навесом
крылец на улице и мяли своими дюжими руками
бычачьи кожи; крамари под ятками сидели с куча
ми кремней, огнивами и порохом; армянин развесил
дорогие платки; татарин ворочал на рожнах бараньи
катки с тестом; жид, выставив вперед свою голову,
цедил из бочки горелку. Но первый, кто попался им
навстречу, это был запорожец, спавший на самой сре
дине дороги, раскинув руки и ноги. Тарас Бульба не
мог не остановиться и не полюбоваться на него.
— Эх, как важно развернулся! Футы, какая пыш
ная фигура! — говорил он, остановивши коня.
В самом деле, это была картина довольно смелая:
запорожец, как лев, растянулся на дороге; закинутый
гордо чуб его захватывал на поларшина земли; ша
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

38
ровары алого дорогого сукна были запачканы дегтем
для показания полного к ним презрения. Полюбовав
шись, Бульба пробирался далее по тесной улице, ко
торая была загромождена мастеровыми, тут же от
правлявшими ремесло свое, и людьми всех наций,
наполнявшими это предместие Сечи, которое было
похоже на ярмарку и которое одевало и кормило
Сечь, умевшую только гулять да палить из ружей.
Наконец они миновали предместие и увидели не
сколько разбросанных куреней, покрытых дерном
или, потатарски, войлоком. Иные уставлены были
пушками. Нигде не видно было забора или тех ни
зеньких домиков с навесами на низеньких деревян
ных столбиках, какие были в предместье. Неболь
шой вал и засека, не хранимые решительно никем,
показывали страшную беспечность. Несколько дю
жих запорожцев, лежавших с трубками в зубах на
самой дороге, посмотрели на них довольно равно
душно и не сдвинулись с места. Тарас осторожно
проехал с сыновьями между них, сказавши: «Здрав
ствуйте, панове!» — «Здравствуйте и вы!» — отве
чали запорожцы. Везде, по всему полю, живописны
ми кучами пестрел народ. По смуглым лицам видно
было, что все были закалены в битвах, испробова
ли всяких невзгод. Так вот она, Сечь! Вот то гнездо,
откуда вылетают все те гордые и крепкие, как львы!
вот откуда разливается воля и казачество на всю
Украйну!
Путники выехали на обширную площадь, где
обыкновенно собиралась рада. На большой опроки
нутой бочке сидел запорожец без рубашки; он держал
ее в руках и медленно зашивал на ней дыры. Им
опять перегородила дорогу целая толпа музыкантов,
в середине которых отплясывал молодой запорожец,
заломивши шапку чертом и вскинувши руками. Он
кричал только: «Живее играйте, музыканты! не жа
лей, Фома, горелки православным христианам!»
И Фома, с подбитым глазом, мерял без счету каждо
му пристававшему по огромнейшей кружке. Около
молодого запорожца четверо старых выработывали
довольно мелко ногами, вскидывались, как вихорь,
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

39
Им опять перегородила дорогу целая толпа музыкан
тов, в середине которых отплясывал молодой запоро
жец, заломивши шапку чертом и вскинувши руками.
фopyright дПдтдП «дЯдйде «дедНдедйдПдь» Я дПдПдП «РдСдЭд)дФдРдФдцд> Kд)д8дСдОгфдЭдЗдцд8дР»

40
на сторону, почти на голову музыкантам, и вдруг,
опустившись, неслися вприсядку и били круто и креп
ко своими серебряными подковами плотно убитую
землю. Земля глухо гудела на всю окружность, и в
воздухе далече отдавались гопаки и тропаки, выби
ваемые звонкими подковами сапогов. Но один всех
живее вскрикивал и летел вслед за другими в танце.
Чуприна развевалась по ветру, вся открыта была
сильная грудь; теплый зимний кожух был надет в
рукава, и пот градом лил с него, как из ведра. «Да
сними хоть кожух! — сказал, наконец, Тарас, — ви
дишь, как парит!» — «Не можно!» — кричал запоро
жец. «Отчего?» — «Не можно; у меня уж такой нрав:
что скину, то пропью». А шапки уж давно не было на
молодце, ни пояса на кафтане, ни шитого платка: все
пошло куда следует. Толпа росла; к танцующим при
ставали другие, и нельзя было видеть без внутренне
го движенья, как все отдирало танец самый вольный,
самый бешеный, какой только видел когдалибо свет
и который, по своим мощным изобретателям, назван
казачком.
— Эх, если бы не конь! — вскрикнул Тарас, — пу
стился бы, право, пустился бы сам в танец!
А между тем в народе стали попадаться и уважен
ные по заслугам всею Сечью, седые, старые чубы,
бывавшие не раз старшинами. Тарас скоро встретил
множество знакомых лиц. Остап и Андрий слыша
ли только приветствия: «А, это ты, Печерица!
Здравствуй, Козолуп!» — «Откуда Бог несет тебя,
Тарас?» — «Ты как сюда зашел, Долото? Здорово,
Кирдяга! Здорово, Густый! Думал ли я видеть тебя,
Ремень?» И витязи, собравшиеся со всего разгульно
го мира восточной России, целовались взаимно, и тут
понеслись вопросы: «А что Касьян? что Бородавка?
что Колопер? что Пидсыток?» И слышал только в
ответ Тарас Бульба, что Бородавка повешен в Толо
пане, что с Колопера содрали кожу под Кизикирме
ном, что Пидсыткова голова посолена в бочке и от
правлена в самый Царьград. Понурил голову ста
рый Бульба и раздумчиво говорил: «Добрые были ка
заки!»
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

41
III
Уже около недели Тарас Бульба жил с сыновьями
своими на Сечи. Остап и Андрий мало занимались во
енною школою. Сечь не любила затруднять себя во
енными упражнениями и терять время; юношество
воспитывалось и образовывалось в ней одним опы
том, в самом пылу битв, которые оттого были почти
беспрерывны. Казаки почитали скучным занимать
промежутки изучением какойнибудь дисциплины,
кроме разве стрельбы в цель да изредка конной скач
ки и гоньбы за зверем в степях и лугах; все прочее
время отдавалось гульбе — признаку широкого раз
мета душевной воли. Вся Сечь представляла необык
новенное явление: это было какоето беспрерывное
пиршество, бал, начавшийся шумно и потерявший
конец свой. Некоторые занимались ремеслами, иные
держали лавочки и торговали, но большая часть гу
ляла с утра до вечера, если в карманах звучала воз
можность и добытое добро не перешло еще в руки
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

42
торгашей и шинкарей. Это общее пиршество имело в
себе чтото околдовывающее. Оно не было сборищем
бражников, напивавшихся с горя, но было просто
бешеное разгулье веселости. Всякий приходящий
сюда позабывал и бросал все, что дотоле его занима
ло. Он, можно сказать, плевал на свое прошедшее и
беззаботно предавался воле и товариществу таких
же, как сам, гуляк, не имевших ни родных, ни угла,
ни семейства, кроме вольного неба и вечного пира
души своей. Это производило ту бешеную веселость,
которая не могла бы родиться ни из какого другого
источника. Рассказы и болтовня среди собравшейся
толпы, лениво отдыхавшей на земле, часто так были
смешны и дышали такою силою живого рассказа, что
нужно было иметь всю хладнокровную наружность
запорожца, чтобы сохранять неподвижное выраже
ние лица, не моргнув даже усом, — резкая черта,
которою отличается доныне от других братьев своих
южный россиянин. Веселость была пьяна, шумна, но
при всем том это не был черный кабак, где мрачно
искажающим весельем забывается человек; это был
тесный круг школьных товарищей. Разница была
только в том, что вместо сидения за указкой и по
шлых толков учителя они производили набег на пяти
тысячах коней; вместо луга, где играют в мяч, у них
были неохраняемые, беспечные границы, в виду ко
торых татарин выказывал быструю свою голову и
неподвижно, сурово глядел турок в зеленой чалме
своей. Разница та, что вместо насильной воли, соеди
нившей их в школе, они сами собою кинули отцов и
матерей и бежали из родительских домов; что здесь
были те, у которых уже моталась около шеи веревка
и которые вместо бледной смерти увидели жизнь, и
жизнь во всем разгуле; что здесь были те, которые,
по благородному обычаю, не могли удержать в кар
мане своем копейки; что здесь были те, которые до
толе червонец считали богатством, у которых, по
милости арендаторовжидов, карманы можно было
выворотить без всякого опасения чтонибудь выро
нить. Здесь были все бурсаки, не вытерпевшие ака
демических лоз и не вынесшие из школы ни одной
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

43
буквы; но вместе с ними здесь были и те, которые
знали, что такое Гораций, Цицерон и Римская рес
публика. Тут было много тех офицеров, которые по
том отличались в королевских войсках; тут было
множество образовавшихся опытных партизанов,
которые имели благородное убеждение мыслить, что
все равно, где бы ни воевать, только бы воевать, по
тому что неприлично благородному человеку быть
без битвы. Много было и таких, которые пришли на
Сечь с тем, чтобы потом сказать, что они были на
Сечи и уже закаленные рыцари. Но кого тут не было?
Эта странная республика была именно потребностию
того века. Охотники до военной жизни, до золотых
кубков, богатых парчей, дукатов и реалов во всякое
время могли найти здесь работу. Одни только обожа
тели женщин не могли найти здесь ничего, потому
что даже в предместье Сечи не смела показываться
ни одна женщина. Остапу и Андрию казалось чрез
вычайно странным, что при них же приходила на
Сечь бездна народу, и хоть бы ктонибудь спросил:
откуда эти люди, кто они и как их зовут? Они прихо
дили сюда, как будто бы возвращаясь в свой собствен
ный дом, откуда только за час перед тем вышли.
Пришедший являлся только к кошевому, который
обыкновенно говорил:
— Здравствуй! во Христа веруешь?
— Верую! — отвечал приходивший.
— И в Троицу Святую веруешь?
— Верую!
— И в церковь ходишь?
— Хожу.
— А ну, перекрестись!
Пришедший крестился.
— Ну, хорошо, — отвечал кошевой, — ступай же
в который сам знаешь курень.
Этим оканчивалась вся церемония. И вся Сечь мо
лилась в одной церкви и готова была защищать ее до
последней капли крови, хотя и слышать не хотела о
посте и воздержании. Только побуждаемые сильною
корыстию жиды, армяне и татары осмеливались
жить и торговать в предместье, потому что запорож
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

44
цы никогда не любили торговаться, а сколько рука
вынула из кармана денег, столько и платили. Впро
чем, участь этих корыстолюбивых торгашей была
очень жалка: они походили на тех, которые селились
у подошвы Везувия, потому что, как только у запо
рожцев неставало денег, то удалые разбивали их ла
вочки и брали всегда даром. Сечь состояла из шести
десяти с лишком куреней, которые очень похожи
были на отдельные, независимые республики, а еще
более на школу и бурсу детей, живущих на всем го
товом. Никто ничем не заводился и ничего не держал
у себя; все было на руках у куренного атамана, кото
рый за это обыкновенно носил название «батьки».
У него были на руках деньги, платья, весь харч, са
ламата, каша и даже топливо; ему отдавали деньги
под сохран. Нередко происходила ссора у куреней с
куренями: в таком случае дело тот же час доходило
до драки. Курени покрывали площадь и кулаками
ломали друг другу бока, покамест одни не пересили
вали наконец и не брали верх, и тогда начиналась
гульня. Такова была эта Сечь, имевшая столько при
манок для молодых людей.
Остап и Андрий кинулись со всею пылкостию юно
шей в это разгульное море и забыли вмиг и отцовс
кий дом, и бурсу, и все, что волновало прежде душу,
и предались новой жизни. Все занимало их: разгуль
ные обычаи Сечи, и немногосложная управа, и зако
ны, которые казались им даже слишком строгими
среди такой своевольной республики. Если казак
проворовался, украл какуюнибудь безделицу, это
считалось уже поношением всему казачеству: его, как
бесчестного, привязывали к позорному столбу и кла
ли возле него дубину, которою всякий проходящий
обязан был нанести ему удар, пока таким образом не
забивали его до смерти. Не платившего должника
приковывали цепью к пушке, где должен был он си
деть до тех пор, пока ктонибудь из товарищей не
решался его выкупить, заплативши за него долг. Но
более всего произвела впечатление на Андрия страш
ная казнь, определенная за смертоубийство. Тут же,
при нем, вырыли яму, опустили туда живого убийцу
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

45
Ему не по душе была такая праздная жизнь — настоя
щего дела хотел он. Он все придумывал, как бы поднять
Сечь на отважное предприятие, где бы можно было
разгуляться как следует рыцарю...
фopyright дПдтдП «дЯдйде «дедНдедйдПдь» Я дПдПдП «РдСдЭд)дФдРдФдцд> Kд)д8дСдОгфдЭдЗдцд8дР»

46
и сверх него поставили гроб, заключавший тело им
убиенного, и потом обоих засыпали землею. Долго
потом все чудился ему страшный обряд казни и все
представлялся этот заживо засыпанный человек вме
сте с ужасным гробом.
Скоро оба молодые казака стали на хорошем сче
ту у казаков. Часто вместе с другими товарищами
своего куреня, а иногда со всем куренем и с соседни
ми куренями выступали они в степи для стрельбы
несметного числа всех возможных степных птиц, оле
ней и коз, или же выходили на озера, реки и протоки,
отведенные по жребию каждому куреню, закидывать
невода, сети и тащить богатые тони на продовольствие
всего куреня. Хотя и не было тут науки, на которой
пробуется казак, но они стали уже заметны между
другими молодыми прямою удалью и удачливостью
во всем. Бойко и метко стреляли в цель, переплывали
Днепр против течения — дело, за которое новичок
принимался торжественно в казацкие круги.
Но старый Тарас готовил им другую деятельность.
Ему не по душе была такая праздная жизнь — на
стоящего дела хотел он. Он все придумывал, как бы
поднять Сечь на отважное предприятие, где бы
можно было разгуляться как следует рыцарю; на
конец в один день пришел к кошевому и сказал ему
прямо:
— Что, кошевой? пора бы погулять запорожцам.
— Негде погулять, — отвечал кошевой, вынувши
изо рту маленькую трубку и сплюнув на сторону.
— Как негде? можно пойти на турещину или на та
тарву.
— Не можно ни в турещину, ни на татарву, — от
вечал кошевой, взявши опять хладнокровно в рот
свою трубку.
— Как не можно?
— Так; мы обещали султану мир.
— Да ведь он бусурман: и Бог и Святое Писание ве
лит бить бусурманов.
— Не имеем права. Если б не клялись еще нашею
верою, то, может быть, и можно было бы; а теперь
нет, не можно.
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

47
— Как не можно? Как же ты говоришь: не имеем
права? Вот у меня два сына, оба молодые люди. Еще
ни разу ни тот, ни другой не был на войне, а ты гово
ришь — не имеем права; а ты говоришь — не нужно
идти запорожцам.
— Ну, уж не следует так.
— Так, стало быть, следует, чтобы пропадала да
ром казацкая сила, чтобы человек сгинул, как соба
ка, без доброго дела, чтобы ни отчизне, ни всему хри
стианству не было от него никакой пользы? Так на
что же мы живем, на какого черта мы живем? рас
толкуй ты мне это. Ты человек умный, тебя недаром
выбрали в кошевые, растолкуй мне, на что мы жи
вем?
Кошевой не дал ответа на этот вопрос. Это был уп
рямый казак. Он немного помолчал и потом сказал:
— А войне всетаки не бывать.
— Так не бывать войне? — спросил опять Тарас.
— Нет.
— Так уж и думать об этом нечего?
— И думать об этом нечего.
«Постой же ты, чертов кулак! — сказал Бульба про
себя, — ты у меня будешь знать!» И положил тут же
отомстить кошевому.
Сговорившись с тем и другим, задал он всем попой
ку, и хмельные казаки в числе нескольких человек
повалили прямо на площадь, где стояли привязанные
к столбу литавры, в которые обыкновенно били сбор
на раду; не нашедши палок, хранившихся всегда у
довбиша, они схватили по полену в руки и начали ко
лотить в них. На бой прежде всего прибежал довбиш,
высокий человек с одним только глазом, однако ж,
несмотря на то, страшно заспанным.
— Кто смеет бить в литавры? — закричал он.
— Молчи! возьми свои палки, да и колоти, когда
тебе велят! — отвечали подгулявшие старшины.
Довбиш вынул тотчас из кармана палки, которые
он взял с собою, очень хорошо зная окончание подоб
ных происшествий. Литавры грянули, — и скоро на
площадь, как шмели, стали собираться черные кучи
запорожцев. Все собрались в кружок, и после третье
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

48
го боя показались, наконец, старшины: кошевой с па
лицей в руке, знаком своего достоинства, судья с вой
сковою печатью, писарь с чернильницею и есаул с
жезлом. Кошевой и старшины сняли шапки и рас
кланялись на все стороны казакам, которые гордо
стояли, подпершись руками в бока.
— Что значит это собранье, чего хотите, панове? —
сказал кошевой. Брань и крики не дали ему говорить.
— Клади палицу! клади, чертов сын, сей же час па
лицу! не хотим тебя больше! — кричали из толпы ка
заки.
Некоторые из трезвых куреней хотели, как каза
лось, противиться; но курени, и пьяные и трезвые,
пошли на кулаки. Крик и шум сделались общими.
Кошевой хотел было говорить, но, зная, что разъ
ярившаяся, своевольная толпа может за это прибить
его насмерть, что всегда почти бывает в подобных
случаях, поклонился очень низко, положил палицу
и скрылся в толпе.
— Прикажете, панове, и нам положить знаки дос
тоинства? — сказали судья, писарь и есаул и готови
лись тут же положить чернильницу, войсковую пе
чать и жезл.
— Нет, вы оставайтесь, — закричали из толпы, —
нам нужно было только прогнать кошевого, потому
что он баба, а нам нужно человека в кошевые.
— Кого же выберете теперь в кошевые? — сказа
ли старшины.
— Кукубенка выбрать! — кричала часть.
— Не хотим Кукубенка! — кричала другая, — рано
ему: еще молоко на губах не обсохло.
— Шило пусть будет атаманом! — кричали одни. —
Шила посадить в кошевые!
— В спину тебе шило! — кричала с бранью тол
па, — что он за казак, когда проворовался, собачий
сын, как татарин? К черту в мешок пьяницу Шила!
— Бородатого, Бородатого посадим в кошевые!
— Не хотим Бородатого! к нечистой матери Боро
датого!
— Кричите Кирдягу! — шепнул Тарас Бульба не
которым.
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

49
— Кирдягу! Кирдягу! — кричала толпа.— Борода
того, Бородатого! Кирдягу, Кирдягу! Шила! к черту
с Шилом! Кирдягу!
Все кандидаты, услышав произнесенными свои
имена, тотчас же вышли из толпы, чтобы не подать
никакого повода думать, будто бы они помогали лич
ным участьем своим в избрании.
— Кирдягу! Кирдягу! — раздавалось сильнее про
чих.— Бородатого!
Дело принялись доказывать кулаками, и Кирдяга
восторжествовал.
— Ступайте за Кирдягою! — закричали.
Человек десяток казаков отделилось тут же из тол
пы; некоторые из них едва держались на ногах — до
такой степени успели нагрузиться, и отправились
прямо к Кирдяге, объявить ему о его избрании.
Кирдяга, хотя престарелый, но умный казак, дав
но уже сидел в своем курене и как будто бы не ведал
ни о чем происходившем.
— Что, панове, что вам нужно? — спросил он.
— Иди, тебя выбрали в кошевые!
— Помилосердствуйте, панове! — сказал Кирдя
га, — где мне быть достойну такой чести! где мне
быть кошевым! Да у меня и разума не хватит к от
правлению такой должности. Будто уже никого луч
шего не нашлось в целом войске?
— Ступай же, говорят тебе! — кричали запорож
цы. Двое из них схватили его под руки, и как он ни
упирался ногами, но был, наконец, притащен на пло
щадь, сопровождаемый бранью, подталкиваньем
сзади кулаками, пинками и увещаньями: — Не пять
ся же, чертов сын! принимай же честь, собака, когда
тебе дают ее!
Таким образом введен был Кирдяга в казачий круг.
— Что, панове, — провозгласили во весь народ
приведшие его, — согласны ли вы, чтобы сей казак
был у нас кошевым?
— Все согласны! — закричала толпа, и от крику
долго гремело все поле.
Один из старшин взял палицу и поднес ее новоизб
ранному кошевому. Кирдяга, по обычаю, тотчас же
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

50
отказался. Старшина поднес в другой раз; Кирдяга
отказался и в другой раз и потом уже, за третьим ра
зом, взял палицу. Ободрительный крик раздался по
всей толпе, и вновь далеко загудело от казацкого кри
ку все поле. Тогда выступило из средины народа чет
веро самых старых, седоусых и седочупрынных ка
заков (слишком старых не было на Сечи, ибо никто
из запорожцев не умирал своею смертью) и, взявши
каждый в руки земли, которая на ту пору от бывше
го дождя растворилась в грязь, положили ее ему на
голову. Мокрая земля стекла с его головы, потекла
по усам и по щекам и все лицо замарала ему грязью.
Но Кирдяга стоял, не двигаясь с места, и благодарил
казаков за оказанную честь.
Таким образом кончилось шумное избрание, кото
рому, неизвестно, были ли так рады другие, как рад
был Бульба: этим он отомстил прежнему кошевому;
к тому же и Кирдяга был старый его товарищ и бы
вал с ним в одних и тех же сухопутных и морских
походах, деля суровости и труды боевой жизни. Тол
па разбрелась тут же праздновать избранье, и подня
лась гульня, какой еще не видывали дотоле Остап и
Андрий. Винные шинки были разбиты; мед, горелка
и пиво забирались просто, без денег; шинкари были
уже рады и тому, что сами остались целы. Вся ночь
прошла в криках и песнях, славивших подвиги, — и
взошедший месяц долго еще видел толпу музыкан
тов, проходивших по улицам с бандурами, турбана
ми, круглыми балалайками, и церковных песельни
ков, которых держали на Сечи для пенья в церкви и
для восхваления запорожских дел. Наконец хмель и
утомленье стали одолевать крепкие головы. И видно
было, как то там, то в другом месте падал на землю
казак; как товарищ, обнявши товарища, расчувство
вавшись и даже заплакавши, валился вместе с ним.
Там гурьбою улегалась целая куча; там выбирал
иной, как бы получше ему улечься, и лег прямо на
деревянную колоду. Последний, который был по
крепче, еще выводил какието бессвязные речи; на
конец и того подкосила хмельная сила, повалился и
тот, — и заснула вся Сечь.
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

51
IV
А на другой день Тарас Бульба уже совещался с
новым кошевым, как поднять запорожцев на какое
нибудь дело. Кошевой был умный и хитрый казак,
знал вдоль и поперек запорожцев и сначала сказал:
«Не можно клятвы преступить, никак не можно».
А потом, помолчавши, прибавил: «Ничего, можно;
клятвы мы не преступим, а так коечто придума
ем. Пусть только соберется народ, да не то чтобы
по моему приказу, а просто своею охотою. Вы уж
знаете, как это сделать. А мы со старшинами тот
час и прибежим на площадь, будто бы ничего не
знаем».
Не прошло часу после их разговора, как уже гря
нули в литавры. Нашлись вдруг и хмельные и нера
зумные казаки. Миллион казацких шапок высыпал
на площадь. Поднялся говор: «что? зачем? из како
го дела пробили сбор?» Никто не отвечал. Наконец в
том и другом углу стало раздаваться: «Вот пропада
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

52
ет даром казацкая сила: нет войны! Вот старшины за
байбачились наповал, заплыли жиром очи! Нет, вид
но, правды на свете!» Другие казаки слушали снача
ла, а потом и сами стали говорить: «А и вправду нет
никакой правды на свете!» Старшины казались изум
ленными от таких речей. Наконец кошевой вышел
вперед и сказал:
— Позвольте, панове запорожцы, речь держать!
— Держи!
— Вот в рассуждении того теперь идет речь, па
нове добродийство, да вы, может быть, и сами луч
ше это знаете, что многие запорожцы позадолжали
в шинки жидам и своим братьям столько, что ни
один черт теперь и веры неймет. Потом опять в рас
суждении того пойдет речь, что есть много таких
хлопцев, которые еще и в глаза не видали, что та
кое война, тогда как молодому человеку, и сами зна
ете, панове, без войны не можно пробыть. Какой и
запорожец из него, если он еще ни разу не бил бусур
мана?
«Он хорошо говорит», — подумал Бульба.
— Не думайте, панове, чтобы я, впрочем, говорил
это для того, чтобы нарушить мир; сохрани Бог! я
только так это говорю. Притом же у нас храм Божий,
грех сказать, что такое: вот сколько лет уже, как, по
милости Божией, стоит Сечь, а до сих пор не то уже
чтобы снаружи церковь, но даже образа без всякого
убранства; хотя бы серебряную ризу кто догадался
им выковать; они только то и получили, что отказа
ли в духовной иные казаки; да и даяние было бедное,
потому что почти все пропили еще при жизни своей.
Так я веду речь эту не к тому, чтобы начать войну с
бусурманами: мы обещали султану мир, и нам бы
великий был грех, потому что мы клялись по закону
нашему.
«Что ж он путает такое?» — сказал про себя Бульба.
— Да, так видите, панове, что войны не можно на
чать: рыцарская честь не велит. А по своему бедно
му разуму вот что я думаю: пустить с челнами одних
молодых; пусть немного пошарпают берега Натолии.
Как думаете, панове?
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

53
— Веди, веди всех! — закричала со всех сторон тол
па.— За веру готовы положить головы.
Кошевой испугался; он ничуть не хотел подымать
всего Запорожья: разорвать мир ему казалось в этом
случае делом неправым.
— Позвольте, панове, еще одну речь держать!
— Довольно! — кричали запорожцы, — лучше не
скажешь!
— Когда так, то пусть будет так. Я слуга вашей
воли. Уж дело известное, и по Писанью известно, что
глас народа — глас Божий. Уж умнее того нельзя
выдумать, что весь народ выдумал. Только вот что:
вам известно, панове, что султан не оставит безна
казанно то удовольствие, которым потешатся мо
лодцы. А мы тем временем были бы наготове, и
силы у нас были бы свежие, и никого б не побоялись.
А во время отлучки и татарва может напасть: они,
турецкие собаки, в глаза не кинутся и к хозяину на
дом не посмеют прийти, а сзади укусят за пятки, да
и больно укусят. Да если уж пошло на то, чтобы го
ворить правду, у нас и челнов нет столько в запасе,
да и пороху не намолото в таком количестве, чтобы
можно было всем отправиться. А я, пожалуй, я рад,
я слуга вашей воли.
Хитрый атаман замолчал. Кучи начали перегова
риваться, куренные атаманы совещаться; пьяных, к
счастию, было немного, и потому решились послу
шаться благоразумного совета.
В тот же час отправилось несколько человек на
противуположный берег Днепра, в войсковую скарб
ницу, где, в неприступных тайниках, под водою и в
камышах, скрывалась войсковая казна и часть добы
тых у неприятеля оружий. Другие все бросились к
челнам, осматривать их и снаряжать в дорогу. Вмиг
толпою народа наполнился берег. Несколько плотни
ков явилось с топорами в руках. Старые, загорелые,
широкоплечие, дюженогие запорожцы, с проседью в
усах и черноусые, засучив шаровары, стояли по ко
лена в воде и стягивали челны крепким канатом с бе
рега. Другие таскали готовые сухие бревна и всякие
деревья. Там обшивали досками челн; там, переворо
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

54
тивши его вверх дном, конопатили и смолили; там
привязывали к бокам других челнов, по казацкому
обычаю, связки длинных камышей, чтобы не затопи
ло челнов морскою волною; там, дальше по всему
прибрежью, разложили костры и кипятили в медных
казанах смолу на заливанье судов. Бывалые и старые
поучали молодых. Стук и рабочий крик подымался
по всей окружности; весь колебался и двигался жи
вой берег.
В это время большой паром начал причаливать к
берегу. Стоявшая на нем толпа людей еще издали ма
хала руками. Это были казаки в оборванных свит
ках. Беспорядочный наряд (у многих ничего не было,
кроме рубашки и коротенькой трубки в зубах) пока
зывал, что они или избегнули какойнибудь беды, или
же до того загулялись, что прогуляли все, что ни
было на теле. Из среды их отделился и стал впереди
приземистый, плечистый казак лет пятидесяти. Он
кричал и махал рукою сильнее всех; но за стуком и
криком рабочих не было слышно его слов.
— А с чем приехали? — спросил кошевой, когда
паром приворотил к берегу.
Все рабочие, остановив свои работы и подняв то
поры и долота, смотрели в ожидании.
— С бедою! — кричал с парома приземистый ка
зак.
— С какою?
— Позвольте, панове запорожцы, речь держать!
— Говори!
— Или хотите, может быть, собрать раду?
— Говори, мы все тут.
Народ весь стеснился в одну кучу.
— А вы разве ничего не слыхали о том, что дела
ется в гетманщине?
— А что? — спросил один из куренных атама
нов.
— Э! что? Видно, вам татарин заткнул клейтухом
уши, что вы ничего не слыхали.
— Говори же, что там делается?
— А то делается, что и родились и крестились, еще
не видали такого.
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

55
В это время большой паром начал причаливать к бере
гу. Стоявшая на нем толпа людей еще издали махала
руками. Это были казаки в оборванных свитках.
фopyright дПдтдП «дЯдйде «дедНдедйдПдь» Я дПдПдП «РдСдЭд)дФдРдФдцд> Kд)д8дСдОгфдЭдЗдцд8дР»

56
— Да говори нам, что делается, собачий сын! —
закричал один из толпы, как видно потеряв терпе
ние.
— Такая пора теперь завелась, что уж церкви свя
тые теперь не наши.
— Как не наши?
— Теперь у жидов они на аренде. Если жиду впе
ред не заплатишь, то и обедни нельзя править.
— Что ты толкуешь?
— И если рассобачий жид не положит значка не
чистою своею рукою на святой пасхе, то и святить
пасхи нельзя.
— Врет он, паныбраты, не может быть того, что
бы нечистый жид клал значок на святой пасхе.
— Слушайте! еще не то расскажу: и ксендзы ездят
теперь по всей Украйне в таратайках. Да не то беда,
что в таратайках, а то беда, что запрягают уже не ко
ней, а православных христиан. Слушайте! еще не то
расскажу: уже, говорят, жидовки шьют себе юбки из
поповских риз. Вот какие дела водятся на Украйне,
панове! А вы тут сидите на Запорожье да гуляете, да,
видно, татарин такого задал вам страху, что у вас
уже ни глаз, ни ушей, ничего нет, и вы не слышите,
что делается на свете.
— Стой, стой! — прервал кошевой, дотоле стояв
ший, потупив глаза в землю, как и все запорожцы,
которые в важных делах никогда не отдавались пер
вому порыву, но молчали и между тем в тишине со
вокупляли грозную силу негодования. — Стой! и я
скажу слово: а что ж вы, так бы и этак поколотил
черт вашего батьку, что ж вы делали сами? разве у
вас сабель не было, что ли? Как же вы попустили
такому беззаконию?
— Э, как попустили такому беззаконию? а попро
бовали бы вы, когда пятьдесят тысяч было одних ля
хов, да и, нечего греха таить, были тоже собаки и
между нашими — уж приняли их веру.
— А гетман ваш, а полковники что делали?
— Наделали полковники таких дел, что не приве
ди Бог никому.
— Как?
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

57
— А так, что уж теперь гетман, зажаренный в мед
ном быке, лежит в Варшаве, а полковничьи руки и
головы развозят по ярмаркам напоказ всему народу.
Вот что наделали полковники!
Всколебалась вся толпа. Сначала пронеслось по
всему берегу молчание, подобное тому, как бывает
перед свирепою бурею, а потом вдруг поднялись
речи, и весь заговорил берег:
— Как! чтобы жиды держали на аренде христиан
ские церкви! чтобы ксендзы запрягали в оглобли пра
вославных христиан! Как! чтобы попустить такие
мучения на Русской земле от проклятых недоверков!
чтобы вот так поступали с полковниками и гетма
ном! Да не будет же сего, не будет!
Такие слова перелетали по всем концам. Зашуме
ли запорожцы и почуяли свои силы. Тут уже не было
волнений легкомысленного народа: волновались всё
характеры тяжелые и крепкие, которые не скоро на
калялись, но, накалившись, упорно и долго хранили
в себе внутренний жар.
— Перевешать всю жидову! — раздалось из тол
пы, — пусть же не шьют из поповских риз юбок сво
им жидовкам! пусть же не ставят значков на святых
пасхах! Перетопить их всех, поганцев, в Днепре!
Слова эти, произнесенные кемто из толпы, проле
тели молнией по всем головам, и толпа ринулась на
предместье с желанием перерезать всех жидов.
Бедные сыны Израиля, растерявши все присут
ствие своего и без того мелкого духа, прятались в пу
стых горелочных бочках, в печках и даже запалзы
вали под юбки своих жидовок; но казаки везде их на
ходили.
— Ясновельможные паны! — кричал один, высо
кий и длинный, как палка, жид, высунувши из кучи
своих товарищей жалкую свою рожу, исковерканную
страхом, — ясновельможные паны! слово только дай
те нам сказать, одно слово; мы такое объявим вам,
что еще никогда не слышали, такое важное, что не
можно сказать, какое важное!
— Ну, пусть скажут! — сказал Бульба, который
всегда любил выслушать обвиняемого.
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

58
— Ясные паны! — произнес жид, — таких панов
еще никогда не видывано, ейбогу, никогда! таких
добрых, хороших и храбрых не было еще на свете! —
Голос его замирал и дрожал от страха. — Как мож
но, чтобы мы думали про запорожцев чтонибудь не
хорошее! Те совсем не наши, те, что арендаторству
ют на Украйне! ейбогу, не наши! то совсем не жиды,
то черт знает что; то такое, что только поплевать на
него, да и бросить! Вот и они скажут то же. Не прав
да ли, Шлёма, или ты, Шмуль?
— Ейбогу, правда! — отвечали из толпы Шлёма и
Шмуль в изодранных ермолках, оба бледные, как
глина.
— Мы никогда еще, — продолжал длинный жид, —
не снюхивались с неприятелями, а католиков мы и
знать не хотим: пусть им черт приснится! мы с запо
рожцами как братья родные...
— Как? чтобы запорожцы были с вами братья? —
произнес один из толпы.— Не дождетесь, прокля
тые жиды! В Днепр их, панове, всех потопить, поган
цев!
Эти слова были сигналом. Жидов расхватали по
рукам и начали швырять в волны. Жалобный крик
раздался со всех сторон; но суровые запорожцы
только смеялись, видя, как жидовские ноги в баш
маках и чулках болтались на воздухе. Бедный
оратор, накликавший сам на свою шею беду, выско
чил из кафтана, за который было его ухватили, в
одном пегом, узком камзоле, схватил за ноги Буль
бу и жалким голосом молил:
— Великий господин, ясновельможный пан! я знал
и брата вашего, покойного Дороша! был воин на укра
шенье всему рыцарству. Я ему восемьсот цехинов дал,
когда нужно было выкупиться из плена у турка.
— Ты знал брата? — спросил Тарас.
— Ейбогу, знал! великодушный был пан.
— А как тебя зовут?
— Янкель.
— Хорошо, — сказал Тарас и потом, подумав, об
ратился к казакам и говорил так: — Повесить жида
будет всегда время, когда будет нужно, а на сегодня
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

59
отдайте его мне. — Сказавши это, Тарас повел его к
своему обозу, возле которого стояли казаки его. —
Ну, полезай под телегу, лежи там и не шевелись; а вы,
братцы, не выпускайте жида.
Сказавши это, он отправился на площадь, потому
что давно уже собиралась туда вся толпа. Все бросили
вмиг берег и снарядку челнов, ибо предстоял теперь
сухопутный, а не морской поход, и не суда да казац
кие чайки, а понадобились телеги и кони. Теперь уже
все хотели в поход, и старые и молодые, все, с совета
старшин, куренных, кошевого и с воли всего запорож
ского войска, положили идти прямо на Польшу, от
мстить все зло и посрамленье веры и казацкой славы,
набрать добычи с городов, зажечь пожар по деревням
и хлебам, пустить далеко по степи о себе славу. Все тут
же опоясывалось и вооружалось. Кошевой вырос на
целый аршин. Это уже не был тот робкий исполнитель
ветреных желаний вольного народа: это был неогра
ниченный повелитель, это был деспот, умевший толь
ко повелевать. Все своевольные и гульливые рыцари
стройно стояли в рядах, почтительно опустив головы,
не смея поднять глаз, когда кошевой раздавал повеле
ния: раздавал он их тихо, не вскрикивая, не торопясь,
но с расстановкою, как старый, глубоко опытный в
деле казак, приводивший не в первый раз в исполне
нье разумно задуманные предприятия.
— Осмотритесь, все осмотритесь хорошенько, —
так говорил он. — Исправьте возы и мазницы, испро
буйте оружье. Не забирайте много с собой одежды: по
сорочке и по двое шаровар на казака да по горшку са
ламаты и толченого проса — больше чтоб и не было
ни у кого! Про запас будет в возах все, что нужно. По
паре коней чтоб было у каждого казака! Да пар двес
ти взять волов, потому что на переправах и топких
местах нужны будут волы. Да порядку держитесь,
панове, больше всего. Я знаю, есть между вас такие,
что, чуть Бог пошлет какую корысть, — пошли тот
же час драть китайку и дорогие оксамиты себе на
онучи. Бросьте такую чертову повадку, прочь кидай
те всякие юбки, берите одно только оружье, коли по
падется доброе, да червонцы или серебро, потому что
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

60
они емкого свойства и пригодятся во всяком случае.
Да вот вам, панове, вперед говорю: если кто в походе
напьется, то никакого нет на него суда: как собаку за
шеяку повелю его присмыкнуть до обозу, кто бы он
ни был, хоть бы наидоблестнейший казак из всего
войска; как собака, будет он застрелен на месте и
кинут без всякого погребенья на поклев птицам, по
тому что пьяница в походе недостоин христианского
погребенья. Молодые, слушайте во всем старых! Если
цапнет пуля или царапнет саблей по голове или по
чемунибудь иному, не давайте большого уваженья
такому делу: размешайте заряд пороху в чарке сиву
хи, духом выпейте, и все пройдет — не будет и лихо
радки; а на рану, если она не слишком велика, при
ложите просто земли, замесивши ее прежде слюною
на ладони, то и присохнет рана. Нуте же, за дело, за
дело, хлопцы, да не торопясь, хорошенько прини
майтесь за дело!
Так говорил кошевой, и, как только окончил он
речь свою, все казаки принялись тот же час за дело.
Вся Сечь отрезвилась, и нигде нельзя было сыскать
ни одного пьяного, как будто бы их не было никогда
между казаками. Те исправляли ободья колес и пе
ременяли оси в телегах; те сносили на возы мешки с
провиантом, на другие валили оружье; те пригоняли
коней и волов. Со всех сторон раздавались топот ко
ней, пробная стрельба из ружей, бряканье сабель,
мычанье быков, скрып поворачиваемых возов, говор
и яркий крик и понуканье — и скоро далекодалеко
вытянулся казачий табор по всему полю. И много до
сталось бы бежать тому, кто бы захотел пробежать
от головы и до хвоста его. В деревянной небольшой
церкви служил священник молебен, окропил всех
святою водою; все целовали крест. Когда тронулся
табор и потянулся из Сечи, все запорожцы обратили
головы назад:
— Прощай, наша мать! — сказали они почти в
одно слово, — пусть же тебя хранит Бог от всякого
несчастья!
Проезжая предместье, Тарас Бульба увидел, что
жидок его, Янкель, уже разбил какуюто ятку с на
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

61
весом и продавал кремни, завертки, порох и всякие
войсковые снадобья, нужные на дорогу, даже кала
чи и хлебы. «Каков чертов жид!» — подумал про себя
Тарас и, подъехав к нему на коне, сказал:
— Дурень, что ты здесь сидишь? разве хочешь,
чтобы тебя застрелили, как воробья?
Янкель в ответ на это подошел к нему поближе и,
сделав знак обеими руками, как будто хотел объ
явить чтото таинственное, сказал:
— Пусть пан только молчит и никому не говорит,
между казацкими возами есть один мой воз; я везу
всякий нужный запас для казаков и по дороге буду
доставлять всякий провиант по такой дешевой цене,
по какой еще ни один жид не продавал; ейбогу, так,
ейбогу, так.
Пожал плечами Тарас Бульба, подивившись жи
довской натуре, и отъехал к табору.
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

62
V
Скоро весь польский югозапад сделался добычею
страха. Всюду пронеслись слухи: «Запорожцы! пока
зались запорожцы!» Все, что могло спасаться, спаса
лось, все подымалось и разбегалось по обычаю этого
нестройного, беспечного века, когда не воздвигали ни
крепостей, ни замков, а как попало становил на вре
мя соломенное жилище свое человек. Он думал: «Не
тратить же на избу работу и деньги, когда и без того
будет она снесена татарским набегом!» Все всполоши
лось: кто менял волов и плуг на коня и ружье и от
правлялся в полки; кто прятался, угоняя скот и уно
ся, что только можно было унесть. Попадались иног
да по дороге и такие, которые вооруженною рукою
встречали гостей; но больше было таких, которые бе
жали заранее. Все знали, что трудно иметь дело с буй
ной и бранной толпой, известной под именем запо
рожского войска, которое в наружном своевольном
неустройстве своем заключало устройство обдуман
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

63
ное для времени битвы. Конные ехали, не отягчая и
не горяча коней, пешие шли трезво за возами, и весь
табор подвигался только по ночам, отдыхая днем и
выбирая для того пустыри, незаселенные места и леса,
которых было тогда еще вдоволь. Засылаемы были
вперед лазутчики и рассыльные узнавать и выведы
вать: где, что и как. И часто в тех местах, где менее
всего могли ожидать их, они появлялись вдруг, — и
все тогда прощалось с жизнью: пожары обхватыва
ли деревни; скот и лошади, которые не угонялись за
войском, были избиваемы тут же на месте. Казалось,
больше пировали они, чем совершали поход свой.
Дыбом стал бы ныне волос от тех страшных знаков
свирепства полудикого века, которые пронесли вез
де запорожцы. Избитые младенцы, обрезанные гру
ди у женщин, содранная кожа с ног по колена у выпу
щенных на свободу, — словом, крупною монетою от
плачивали казаки прежние долги. Прелат одного мо
настыря, услышав о приближении их, прислал от
себя двух монахов, чтобы сказать, что они не так ве
дут себя, как следует, что между запорожцами и пра
вительством стоит согласие, что они нарушают свою
обязанность к королю, а с тем вместе и всякое народ
ное право.
— Скажи епископу от меня и от всех запорож
цев, — сказал кошевой, — чтобы он ничего не боял
ся: это казаки еще только зажигают и раскуривают
свои трубки.
И скоро величественное аббатство обхватилось со
крушительным пламенем, и колоссальные готичес
кие окна его сурово глядели сквозь разделявшиеся
волны огня. Бегущие толпы монахов, жидов, жен
щин вдруг омноголюдили те города, где какаянибудь
была надежда на гарнизон и городовое рушение. Вы
сылаемая по временам правительством запоздалая
помощь, состоявшая из небольших полков, или не
могла найти их, или же робела, обращала тыл при
первой встрече и улетала на лихих конях своих. Слу
чалось, что многие военачальники королевские, тор
жествовавшие дотоле в прежних битвах, решались,
соединя свои силы, стать грудью против запорож
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

64
цев. И тутто более всего пробовали себя наши мо
лодые казаки, чуждавшиеся грабительства, корыс
ти и бессильного неприятеля, горевшие желанием
показать себя перед старыми, померяться один на
один с бойким и хвастливым ляхом, красовавшимся
на горделивом коне, с летавшими по ветру откидны
ми рукавами епанчи. Потешна была наука; много
уже они добыли себе конной сбруи, дорогих сабель и
ружей. В один месяц возмужали и совершенно пере
родились только что оперившиеся птенцы и стали
мужами; черты лица их, в которых доселе видна
была какаято юношеская мягкость, стали теперь
грозны и сильны. А старому Тарасу любо было ви
деть, как оба сына его были одни из первых. Оста
пу, казалось, был на роду написан битвенный путь
и трудное знанье вершить ратные дела. Ни разу не
растерявшись и не смутившись ни от какого случая,
с хладнокровием, почти неестественным для два
дцатидвухлетнего, он в один миг мог вымерять всю
опасность и все положение дела, тут же мог найти
средство, как уклониться от нее, но уклониться с
тем, чтобы потом верней преодолеть ее. Уже испы
танной уверенностью стали теперь означаться его
движения, и в них не могли не быть заметны на
клонности будущего вождя. Крепостью дышало его
тело, и рыцарские его качества уже приобрели ши
рокую силу льва.
— О, да этот будет со временем добрый полков
ник! — говорил старый Тарас, — ейей, будет добрый
полковник, да еще такой, что и батьку за пояс за
ткнет!
Андрий весь погрузился в очаровательную музы
ку пуль и мечей. Он не знал, что такое значит обду
мывать, или рассчитывать, или измерять заране
свои и чужие силы. Бешеную негу и упоенье он ви
дел в битве: чтото пиршественное зрелось ему в те
минуты, когда разгорится у человека голова, в гла
зах все мелькает и мешается, летят головы, с гро
мом падают на землю кони, а он несется, как пья
ный, в свисте пуль, в сабельном блеске, и наносит
всем удары, и не слышит нанесенных. Не раз дивил
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

65
ся отец также и Андрию, видя, как он, понуждаемый
одним только запальчивым увлечением, устремлял
ся на то, на что бы никогда не отважился хладно
кровный и разумный, и одним бешеным натиском
своим производил такие чудеса, которым не могли не
изумиться старые в боях. Дивился старый Тарас и
говорил:
— И это добрый (враг бы не взял его) вояка! не Ос
тап, а добрый, добрый также вояка!
Войско решилось идти прямо на город Дубно, где,
носились слухи, было много казны и богатых обы
вателей. В полтора дня поход был сделан, и запо
рожцы показались перед городом. Жители реши
лись защищаться до последних сил и крайности и
лучше хотели умереть на площадях и улицах перед
своими порогами, чем пустить неприятеля в домы.
Высокий земляной вал окружал город; где вал был
ниже, там высовывалась каменная стена или дом,
служивший батареей, или, наконец, дубовый часто
кол. Гарнизон был силен и чувствовал важность сво
его дела. Запорожцы жарко полезли было на вал, но
были встречены сильною картечью. Мещане и город
ские обыватели, как видно, тоже не хотели быть
праздными и стояли кучею на городском валу. В гла
зах их можно было читать отчаянное сопротивле
ние; женщины тоже решились участвовать, и на
головы запорожцам полетели камни, бочки, горш
ки, вар и, наконец, мешки песку, слепившего им
очи. Запорожцы не любили иметь дело с крепостя
ми; вести осады была не их часть. Кошевой повелел
отступить и сказал:
— Ничего, паныбратья, мы отступим, — но будь
я поганый татарин, а не христианин, если мы выпу
стим их хоть одного из города! пусть их, собаки, все
передохнут с голоду!
Войско, отступив, облегло весь город и от нечего
делать занялось опустошеньем окрестностей, выжи
гая окружные деревни, скирды неубранного хлеба и
напуская табуны коней на нивы, еще не тронутые сер
пом, где, как нарочно, колебались тучные колосья,
плод необыкновенного урожая, наградившего в ту
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

66
пору щедро всех земледельцев. С ужасом видели из
города, как истреблялись средства их существова
ния. А между тем запорожцы, протянув вокруг все
го города в два ряда свои телеги, расположились так
же, как и на Сечи, куренями, курили свои люльки,
менялись добытым оружием, играли в чехарду, в
чет и нечет и посматривали с убийственным хлад
нокровием на город. Ночью зажигались костры; ка
шевары варили в каждом курене кашу в огромных
медных казанах; у горевших всю ночь огней стояла
бессонная стража. Но скоро запорожцы начали по
немногу скучать бездействием и продолжительною
трезвостью, не сопряженною ни с каким делом. Ко
шевой велел удвоить даже порцию вина, что иногда
водилось в войске, если не было трудных подвигов
и движений. Молодым, и особенно сынам Тараса
Бульбы, не нравилась такая жизнь. Андрий замет
но скучал.
— Неразумная голова, — говорил ему Тарас, —
терпи, казак, атаман будешь! Не тот еще добрый
воин, кто не потерял духа в важном деле, а тот доб
рый воин, кто и на безделье не соскучит, все вытер
пит, и хоть ты ему что хошь, — а он всетаки поста
вит на своем.
Но не сойтись пылкому юноше с старцем: другая
натура у обоих, и другими очами глядят они на то же
дело.
А между тем подоспел Тарасов полк, приведенный
Товкачем; с ним было еще два есаула, писарь и дру
гие полковые чины; всех казаков набралось больше
четырех тысяч. Было между ними немало и охоче
комонных, которые сами поднялись, своею волею,
без всякого призыва, как только услышали, в чем
дело. Есаулы привезли сыновьям Тараса благослове
нье от старухи матери и каждому по кипарисному
образу из Межигорского Киевского монастыря. На
дели на себя святые образа оба брата и невольно за
думались, припомнив старую мать. Чтото пророчит
им и говорит это благословенье? Благословенье ли на
победу над врагом и потом веселый возврат в отчиз
ну с добычей и славой, на вечные песни бандуристам,
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

67
А между тем запорожцы, протянув вокруг всего города
в два ряда свои телеги, расположились так же, как и
на Сечи, куренями, курили свои люльки, менялись
добытым оружием...
фopyright дПдтдП «дЯдйде «дедНдедйдПдь» Я дПдПдП «РдСдЭд)дФдРдФдцд> Kд)д8дСдОгфдЭдЗдцд8дР»

68
или же?.. Но неизвестно будущее, и стоит оно пред
человеком подобно осеннему туману, поднявшемуся
из болот: безумно летают в нем вверх и вниз, черкая
крыльями, птицы, не распознавая в очи друг друга,
голубка — не видя ястреба, ястреб — не видя голуб
ки, и никто не знает, как далеко летает от своей по
гибели...
Остап уже занялся своим делом и давно отошел к
куреням; Андрий же, сам не зная отчего, чувство
вал какуюто духоту на сердце. Уже казаки окончи
ли свою вечерю; вечер давно потухнул, июльская
чудная ночь обняла воздух; но он не отходил к ку
реням, не ложился спать и глядел невольно на всю
бывшую перед ним картину. На небе бесчисленно
мелькали тонким и острым блеском звезды. Поле
далеко было занято раскиданными по нем возами с
висячими мазницами, облитыми дегтем, со всяким
добром и провиантом, набранным у врага. Возле те
лег, под телегами и подальше от телег, везде были
видны разметавшиеся на траве запорожцы — все
они спали в картинных положениях: кто подмостив
себе под голову куль, кто шапку, кто употребивши
просто бок своего товарища. Сабля, ружьесамопал,
короткочубучная трубка с медными бляхами, же
лезными провертками и огнивом были неотлучно
при каждом казаке. Тяжелые волы лежали, подвер
нувши под себя ноги, большими беловатыми масса
ми и казались издали серыми камнями, раскидан
ными по отлогостям поля. Со всех сторон из травы
уже стал подниматься густой храп спящего воин
ства, на который отзывались с поля звонкими ржа
ниями жеребцы, негодующие на свои спутанные
ноги. А между тем чтото величественное и грозное
примешалось к красоте июльской ночи. Это было
зарево вдали догоравших окрестностей. В одном
месте пламя спокойно и величественно стлалось по
небу, в другом, встретив чтото горючее и вдруг вы
рвавшись вихрем, оно свистело и летело вверх, под
самые звезды, и оторванные охлопья его гаснули под
самыми дальними небесами; там обгорелый черный
монастырь, как суровый картезианский монах, сто
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

69
ял грозно, выказывая при каждом отблеске мрач
ное свое величие; там горел монастырский сад; ка
залось, слышно было, как деревья шипели, обвива
ясь дымом, и когда выскакивал огонь, он вдруг ос
вещал фосфорическим, лиловоогненным светом
спелые грозды слив или обращал в червонное золо
то там и там желтевшие груши, и тут же среди их
чернело висевшее на стене здания или на древесном
суку тело бедного жида или монаха, погибавшее
вместе с строением в огне. Над огнем вились вдали
птицы, казавшиеся кучею темных мелких крести
ков на огненном поле. Обложенный город, казалось,
уснул; шпицы, и кровли, и частокол, и стены его
тихо вспыхивали отблесками отдаленных пожаров.
Андрий обошел казацкие ряды. Костры, у которых
сидели сторожа, готовились ежеминутно погаснуть,
и самые сторожа спали, перекусивши саламаты и
галушек во весь казацкий аппетит. Он подивился
такой беспечности, подумавши: «Хорошо, что нет
близко никакого сильного неприятеля и некого опа
саться». Наконец и сам подошел он к одному из во
зов, взлез на него и лег на спину, подложивши себе
под голову сложенные назад руки; но не мог заснуть
и долго глядел на небо: оно все было открыто перед
ним; чисто и прозрачно было в воздухе; густота
звезд, составлявшая Млечный Путь и поясом пере
ходившая по небу, вся была залита светом. Време
нами Андрий как будто позабывался, и какойто
легкий туман дремоты заслонял на миг перед ним
небо, и потом оно опять очищалось и вновь стано
вилось видно.
В это время, показалось ему, мелькнул перед ним
какойто странный образ человеческого лица. Думая,
что это было простое обаяние сна, которое сей же час
рассеется, он открыл больше глаза свои и увидел, что
к нему, точно, наклонилось какоето изможденное,
высохшее лицо и смотрело прямо ему в очи. Длинные
и черные, как уголь, волосы, неприбранные, растре
панные, лезли изпод темного, наброшенного на го
лову покрывала; и странный блеск взгляда, и мерт
венная смуглота лица, выступавшего резкими черта
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

70
ми, заставляли скорее думать, что это был призрак.
Он схватился невольно рукой за пищаль и произнес
почти судорожно:
— Кто ты? коли дух нечистый, сгинь с глаз; коли
живой человек, не в пору завел шутку, — убью с од
ного прицела!
В ответ на это привидение приложило палец к гу
бам и, казалось, молило о молчании. Он опустил ру
ку и стал вглядываться внимательней. По длинным
волосам, шее и полуобнаженной смуглой груди узнал
он женщину. Но она была не здешняя уроженка: все
лицо ее было смугло, изнурено недугом; широкие ску
лы выступали сильно над опавшими под ними щека
ми; узкие очи подымались дугообразным разрезом
кверху. Чем более он всматривался в черты ее, тем
более находил в них чтото знакомое. Наконец он не
вытерпел и спросил:
— Скажи, кто ты? Мне кажется, как будто я знал
тебя или видел гденибудь?
— Два года назад тому, в Киеве.
— Два года назад, в Киеве! — повторил Андрий,
стараясь перебрать все, что уцелело в его памяти от
прежней бурсацкой жизни. Он посмотрел еще раз на
нее пристально и вдруг вскрикнул во весь голос:
— Ты — татарка! служанка панночки, воеводиной
дочки!..
— Чшш! — произнесла татарка, сложив с умоля
ющим видом руки, дрожа всем телом и оборотя в то
же время голову назад, чтобы видеть, не проснулся
ли ктонибудь от такого сильного вскрика, произве
денного Андрием.
— Скажи, скажи, отчего, как ты здесь? — говорил
Андрий, почти задыхаясь, шепотом, прерывавшим
ся всякую минуту от внутреннего волнения, — где
панночка, жива ли еще она?
— Она теперь в городе.
— В городе? — произнес он, опять едва не вскрик
нувши, и почувствовал, что вся кровь вдруг прихлы
нула к сердцу, — отчего ж она в городе?
— Оттого, что сам старый пан в городе: он уже пол
тора года как сидит воеводой в Дубне.
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

71
— Что ж она, замужем? Да говори же, какая ты
странная, что она теперь?..
— Она другой день ничего не ела.
— Как?
— Ни у кого из городских жителей нет уже давно
куска хлеба, все давно едят одну землю.
Андрий остолбенел.
— Панночка видела тебя с городского валу вместе
с запорожцами. Она сказала мне: «Ступай, скажи
рыцарю: если он помнит меня, чтобы пришел ко мне;
а не помнит, чтобы дал тебе кусок хлеба для стару
хи, моей матери, потому что я не хочу видеть, как
при мне умрет мать. Пусть лучше я прежде, а она
после меня; проси и хватай его за колена и ноги: у него
также есть старая мать, чтоб ради ее дал хлеба!»
Много всяких чувств пробудилось и вспыхнуло в
молодой груди казака.
— Но как же ты здесь? как ты пришла?
— Подземным ходом.
— Разве есть подземный ход?
— Есть.
— Где?
— Ты не выдашь, рыцарь?
— Клянусь Крестом Святым!
— Спустясь в яр и перейдя проток, там, где трост
ник.
— И выходит в самый город?
— Прямо к городскому монастырю.
— Пойдем, пойдем сейчас!
— Но, ради Христа и Святой Марии, кусок хлеба!
— Хорошо, будет. Стой здесь, возле воза, или, луч
ше, ложись на него: тебя никто не увидит, все спят; я
сейчас ворочусь.
И он отошел к возам, где хранились запасы, при
надлежавшие их куреню. Сердце его билось. Все ми
нувшее, все, что было заглушено нынешними казац
кими биваками, суровой бранною жизнью, — все
всплыло разом на поверхность, потопивши, в свою
очередь, настоящее. Опять вынырнула перед ним,
как бы из темной морской пучины, гордая женщина;
вновь сверкнули в его памяти прекрасные руки, очи,
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

72
смеющиеся уста, густые темноореховые волосы,
курчаво распавшиеся по грудям, и все упругие, в со
гласном сочетанье созданные члены девического ста
на. Нет, они не погасали, не исчезали из груди его,
они посторонились только, чтобы дать на время про
стор другим могучим движеньям; но часто, часто
смущался ими глубокий сон молодого казака, и час
то, проснувшись, лежал он без сна на одре, не умея
истолковать тому причины.
Он шел, а биение сердца становилось сильнее при
одной мысли, что увидит ее опять, и дрожали моло
дые его колена. Пришедши к возам, он совершенно
позабыл, зачем пришел: поднес руку ко лбу и долго
тер его, стараясь припомнить, что ему нужно делать.
Наконец вздрогнул и весь исполнился испуга: ему
вдруг пришло на мысль, что она умирает с голода. Он
бросился к возу и схватил несколько больших черных
хлебов под руку; но тут же подумал: не будет ли эта
пища, годная для дюжего, неприхотливого запорож
ца, груба и неприлична ее нежному сложению? Тут
вспомнил он, что вчера кошевой попрекал кашеваров
за то, что сварили в один раз всю гречневую муку на
саламату, тогда как бы ее стало на добрых три раза.
В полной уверенности, что он найдет вдоволь салама
ты в казанах, он вытащил отцовский походный ка
занок и с ним отправился к кашевару их куреня, спав
шему у двух десятиведерных казанов, под которыми
еще тлелась зола. Заглянувши в них, он изумился,
увидя, что оба пусты. Нужно было нечеловеческих
сил, чтобы все это съесть, тем более что в их курене
считалось меньше людей, чем в других. Он заглянул
в казаны других куреней — нигде ничего. Поневоле
пришла ему в голову поговорка: «Запорожцы как
дети: коли мало — съедят, коли много — тоже ниче
го не оставят». Что делать? Был, однако же, гдето,
кажется на возу отцовского полка, мешок с белым
хлебом, который нашли, ограбивши монастырскую
пекарню. Он прямо подошел к отцовскому возу, но на
возу его не было: Остап взял его себе под головы и,
растянувшись на земле, храпел на все поле. Андрий
схватил мешок одной рукой и дернул его вдруг так,
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

73
что голова Остапа упала на землю, а он сам вскочил
впросонках и, сидя с закрытыми глазами, закричал
что было мочи:
— Держите, держите чертова ляха! да ловите
коня, коня ловите!
— Замолчи, я тебя убью! — закричал в испуге Ан
дрий, замахнувшись на него мешком. Но Остап и без
того уже не продолжал речи, присмирел и пустил та
кой храп, что от дыхания шевелилась трава, на ко
торой он лежал. Андрий робко оглянулся на все сто
роны, чтобы узнать, не пробудил ли когонибудь из
казаков сонный бред Остапа. Одна чубатая голова,
точно, приподнялась в ближнем курене и, поведя
очами, скоро опустилась опять на землю. Переждав
минуты две, он наконец отправился с своею ношею;
татарка лежала, едва дыша.
— Вставай, идем! все спят, не бойся! Подымешь ли
ты хоть один из этих хлебов, если мне будет неспод
ручно захватить все?
Сказав это, он взвалил себе на спину мешки, ста
щил, проходя мимо одного воза, еще один мешок с
просом, взял даже в руки те хлебы, которые хотел
было отдать нести татарке, и, несколько понагнув
шись под тяжестью, шел отважно между рядами
спавших запорожцев.
— Андрий? — сказал старый Бульба в то время,
когда он проходил мимо его.
Сердце его замерло; он остановился и, весь дрожа,
тихо произнес:
— А что?
— С тобою баба! ей, отдеру тебя, вставши, на все
бока! Не доведут тебя бабы до добра! — Сказавши это,
он оперся головою на локоть и стал пристально рас
сматривать закутанную в покрывало татарку.
Андрий стоял ни жив ни мертв, не имея духу
взглянуть в лицо отцу. И потом, когда поднял глаза
и посмотрел на него, увидел, что старый Бульба уже
спал, положив голову на ладонь.
Он перекрестился. Вдруг отхлынул от сердца испуг
еще скорее, чем прихлынул. Когда же поворотился он,
чтобы взглянуть на татарку, она стояла перед ним,
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

74
подобно темной гранитной статуе, вся закутанная в
покрывало, и отблеск отдаленного зарева, вспых
нув, озарил только одни ее очи, помутившиеся, как
у мертвеца. Он дернул ее за рукав, и оба пошли вме
сте, беспрестанно оглядываясь назад, и наконец опу
стились отлогостью в низменную лощину — почти
яр, называемый в некоторых местах балками, — по
дну которой лениво пресмыкался проток, поросший
осокою и усеянный кочками. Опустясь в эту лощи
ну, они скрылись совершенно из виду всего поля,
занятого запорожским табором. По крайней мере
когда Андрий оглянулся, то увидел, что позади его
крутою стеной, более чем в рост человека, вознес
лась покатость; на вершине ее покачивалось не
сколько стебельков полевого былья, и над ними под
нималась в небе луна в виде косвенно обращенного
серпа из яркого червонного золота. Сорвавшийся со
степи ветерок давал знать, что уже немного остава
лось времени до рассвета. Но нигде не слышно было
отдаленного петушьего крика: ни в городе, ни в ра
зоренных окрестностях не оставалось давно ни од
ного петуха. По небольшому бревну перебрались они
через проток, за которым возносился противопо
ложный берег, казавшийся выше бывшего у них на
зади и выступавший совершенным обрывом. Каза
лось, в этом месте был крепкий и надежный сам со
бою пункт городской крепости; по крайней мере
земляной вал был тут ниже и не выглядывал изза
него гарнизон. Но зато подальше подымалась тол
стая монастырская стена. Обрывистый берег весь
оброс бурьяном, и по небольшой лощине между им
и протоком рос высокий тростник, почти в вышину
человека. На вершине обрыва видны были остатки
плетня, обличавшие когдато бывший огород; перед
ним широкие листы лопуха, изза которого торча
ла лебеда, дикий колючий бодяк и подсолнечник, по
дымавший выше всех свою голову. Здесь татарка
скинула с себя черевики и пошла босиком, подобрав
осторожно свое платье, потому что место было топ
ко и наполнено водою. Пробираясь меж тростником,
остановились они перед наваленным хворостом и
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

75
фашинником. Отклонив хворост, нашли они род
земляного свода — отверстие, мало чем большее
отверстия в хлебной печи. Татарка, наклонив голо
ву, вошла первая; вслед за нею Андрий, нагнувшись
сколько можно ниже, чтобы можно было пробрать
ся с своими мешками, и скоро очутились оба в совер
шенной темноте.
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

76
VI
Андрий едва двигался в темном и узком земляном
коридоре, следуя за татаркою и таща на себе мешки
хлеба.
— Скоро нам будет светло, — сказала проводни
ца, — мы подходим к месту, где поставила я светиль
ник.
И точно, темные земляные стены начали понемно
гу озаряться. Они достигли небольшой площадки,
где, казалось, была часовня, по крайней мере к стене
был приставлен узенький столик в виде алтарного
престола, и над ним виден был почти совершенно из
гладившийся, полинявший образ католической Ма
донны. Небольшая серебряная лампадка, перед ним
висевшая, чутьчуть озаряла его. Татарка наклони
лась и подняла с земли оставленный медный светиль
ник на тонкой высокой ножке, с висевшими вокруг
ее на цепочках щипцами, шпилькой для поправле
ния огня и гасильником. Взявши его, она зажгла ог
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

77
нем от лампады. Свет усилился, и они, идя вместе, то
освещаясь сильно огнем, то набрасываясь темною,
как уголь, тенью, напоминали собою картины Герар
до della notte. Свежее, кипящее здоровьем и юнос
тию, прекрасное лицо рыцаря представляло сильную
противоположность с изнуренным и бледным лицом
его спутницы. Проход стал несколько шире, так что
Андрию можно было пораспрямиться. Он с любо
пытством рассматривал эти земляные стены. Так же
как и в пещерах Киевских, тут видны были углубле
ния в стенах и стояли коегде гробы; местами даже
попадались просто человеческие кости, от сырости
сделавшиеся мягкими и рассыпавшиеся в муку. Вид
но, и здесь также были святые люди и укрывались
также от мирских бурь, горя и обольщений. Сырость
местами была очень сильна; под ногами их иногда
была совершенная вода. Андрий должен был часто
останавливаться, чтобы дать отдохнуть своей спут
нице, которой усталость возобновлялась беспрестан
но. Небольшой кусок хлеба, проглоченный ею, про
извел только боль в желудке, отвыкшем от пищи, и
она оставалась часто без движения по нескольку ми
нут на одном месте. Наконец перед ними показалась
маленькая железная дверь.
— Ну, слава Богу, мы пришли, — сказала слабым
голосом татарка, приподняла было руку, чтобы по
стучаться, и не имела сил.
Андрий ударил вместо ее сильно в дверь; раздался
гул, показавший, что за дверью был большой простор.
Гул этот изменялся, встретив, как казалось, высокие
своды. Минуты через две загремели ключи, и ктото,
казалось, сходил по лестнице. Наконец дверь отпер
лась; их впустил монах, стоявший на узенькой лест
нице, с ключом и свечой в руках. Андрий невольно
остановился при виде католического монаха, возбуж
давшего такое ненавистное презрение в казаках, по
ступавших с ними бесчеловечней, чем с жидами. Мо
нах тоже несколько отступил назад, увидев запорож
ского казака; но слово, невнятно произнесенное та
таркою, его успокоило. Он посветил им, запер за
ними дверь, ввел их по лестнице вверх, и они очути
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

78
лись под высокими темными сводами монастырской
церкви. У одного из алтарей, уставленного высоки
ми подсвечниками и свечами, стоял на коленах свя
щенник и тихо молился. Около него с обеих сторон
стояли также на коленах два молодые клирошанина
в лиловых мантиях, с белыми кружевными шемизет
ками и с кадилами в руках. Он молился о ниспосла
нии чуда: о спасении города, о подкреплении падаю
щего духа, о ниспослании терпения, об удалении ис
кусителя, нашептывающего ропот и малодушный,
робкий плач на земные несчастия. Несколько жен
щин, похожих на привидения, стояло на коленах,
опершись и совершенно положив изнеможенные го
ловы на спинки стоявших перед ними стульев и тем
ных деревянных лавок; несколько мужчин, присло
нясь у колонн, на которых возлегали боковые своды,
печально стояли тоже на коленах. Окно с цветными
стеклами, бывшее над алтарем, озарилось розовым
румянцем утра, и упали от него на пол голубые, жел
тые и других цветов кружки света, осветившие вне
запно темную церковь. Весь алтарь в своем далеком
углублении показался вдруг в сиянии; кадильный
дым остановился в воздухе радужно освещенным
облаком. Андрий не без изумления глядел из своего
темного угла на чудо, произведенное светом. В это
время величественный стон органа наполнил вдруг
всю церковь; он становился гуще и гуще, разрастал
ся, перешел в тяжелые раскаты грома и потом вдруг,
обратившись в небесную музыку, понесся высоко под
сводами своими поющими звуками, напоминавшими
тонкие девичьи голоса, и потом опять обратился он
в густой рев и гром и затих. И долго еще громовые
рокоты носились, дрожа, под сводами, и дивился Ан
дрий с полуоткрытым ртом величественной музыке.
В это время почувствовал он, что ктото дернул его
за полу кафтана. «Пора», — сказала татарка. Они
перешли через церковь, не замеченные никем, и вы
шли потом на площадь, бывшую перед нею. Заря уже
давно румянилась на небе; все возвещало восхожде
ние солнца. Площадь, имевшая квадратную фигуру,
была совершенно пуста; посредине ее оставались еще
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

79
деревянные столики, показывавшие, что здесь был
еще, может быть, только неделю назад рынок съест
ных припасов. Улица, которых тогда не мостили,
была просто засохшая груда грязи. Площадь обсту
пали кругом небольшие каменные и глиняные, в один
этаж, домы с видными в стенах деревянными свая
ми и столбами во всю их высоту, косвенно перекре
щенные деревянными же брусьями, как вообще стро
или домы тогдашние обыватели, что можно видеть и
поныне еще в некоторых местах Литвы и Польши.
Все они были покрыты непомерно высокими крыша
ми со множеством слуховых окон и отдушин. На од
ной стороне, почти близ церкви, выше других возно
силось совершенно отличное от прочих здание, веро
ятно, городовой магистрат или какоенибудь прави
тельственное место. Оно было в два этажа, и над ним
вверху надстроен был в две арки бельведер, где сто
ял часовой; большой циферблат вделан был в кры
шу. Площадь казалась мертвою; но Андрию почуди
лось какоето слабое стенание. Рассматривая, он за
метил на другой ее стороне группу из двухтрех че
ловек, лежавших почти без всякого движения на
земле. Он вперил глаза внимательней, чтобы рас
смотреть, заснувшие ли это были или умершие, и в
это время наткнулся на чтото, лежавшее у ног его.
Это было мертвое тело женщины, повидимому жи
довки. Казалось, она была еще молода, хотя в иска
женных, изможденных чертах ее нельзя было того
видеть. На голове ее был красный шелковый платок;
жемчуги или бусы в два ряда украшали ее наушни
ки; дветри длинные, все в завитках, кудри выпада
ли изпод них на ее высохшую шею с натянувшими
ся жилами. Возле нее лежал ребенок, судорожно
схвативший рукою за тощую грудь ее и скрутивший
ее своими пальцами от невольной злости, не нашед в
ней молока. Он уже не плакал и не кричал, и только
по тихо опускавшемуся и подымавшемуся животу его
можно было думать, что он еще не умер или по край
ней мере еще только готовился испустить последнее
дыхание. Они поворотили в улицы и были останов
лены вдруг какимто беснующимся, который, увидев
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

80
у Андрия драгоценную ношу, кинулся на него, как
тигр, вцепился в него, крича: «Хлеба!» Но сил не
было у него, равных бешенству; Андрий оттолкнул
его — он полетел на землю. Движимый сострадани
ем, он швырнул ему один хлеб, на который тот бро
сился, подобно бешеной собаке, изгрыз, искусал его
и тут же, на улице, в страшных судорогах испустил
дух от долгой отвычки принимать пищу. Почти на
каждом шагу поражали их страшные жертвы голо
да. Казалось, как будто, не вынося мучений в домах,
многие нарочно выбежали на улицу: не ниспошлет
ся ли в воздухе чегонибудь, питающего силы. У во
рот одного дома сидела старуха, и нельзя сказать,
заснула ли она, умерла или просто позабылась; по
крайней мере она уже не слышала и не видела ниче
го и, опустив голову на грудь, сидела недвижима на
одном и том же месте. С крыши другого дома висело
вниз, на веревочной петле, вытянувшееся и иссохшее
тело. Бедняк не мог вынести до конца страданий го
лода и захотел лучше произвольным самоубийством
ускорить конец свой.
При виде таких поражающих свидетельств голо
да Андрий не вытерпел не спросить татарку:
— Неужели они, однако ж, совсем не нашли, чем
пробавить жизнь? если человеку приходит после
дняя крайность, тогда, делать нечего, он должен пи
таться тем, чем дотоле брезгал: он может питаться
теми тварями, которые запрещены законом, все мо
жет тогда пойти в снедь.
— Все переели, — сказала татарка, — всю скоти
ну: ни коня, ни собаки, ни даже мыши не найдешь во
всем городе. У нас в городе никогда не водилось ни
каких запасов: все привозилось из деревень.
— Но как же вы, умирая такою лютою смертью,
все еще думаете оборонить город?
— Может быть, воевода и сдал бы, но вчера утром
полковник, который в Бужанах, пустил в город яст
реба с запиской, чтобы не отдавали города: что он
идет на выручку с полком, да ожидает только друго
го полковника, чтоб идти обоим вместе. И теперь вся
кую минуту ждут их... но вот мы пришли к дому.
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

81
Андрий уже издали видел дом, непохожий на дру
гие и, как казалось, строенный какимнибудь архи
тектором итальянским: он был сложен из красивых
тонких кирпичей в два этажа. Окна нижнего этажа
были заключены в высоко выдавшиеся гранитные
карнизы; верхний этаж состоял весь из небольших
арок, образовавших галерею; между ними были вид
ны решетки с гербами; на углах дома тоже были гер
бы. Наружная широкая лестница из крашеных кир
пичей выходила на самую площадь. Внизу лестницы
сидело по одному часовому, которые картинно и сим
метрически держались одной рукой за стоявшие под
ле них алебарды, а другою подпирали наклоненные
свои головы и, казалось, таким образом, более похо
дили на изваяния, чем на живые существа. Они не
спали и не дремали, но, казалось, были нечувстви
тельны ко всему; они не обратили даже внимания на
то, кто всходил по лестнице. На верху лестницы они
нашли богато убранного, всего с ног до головы во
оруженного воина, державшего в руке молитвенник.
Он было возвел на них истомленные очи, но татарка
сказала ему одно слово, и он опустил их вновь в от
крытые страницы своего молитвенника. Они вступи
ли в первую комнату, довольно просторную, служив
шую приемною или просто переднею; она была напол
нена вся сидевшими в разных положениях у стен сол
датами, слугами, псарями, виночерпиями и прочей
дворней, необходимою для показания сана польского
вельможи. Слышен был чад погаснувшей свечи; две
другие еще горели в двух огромных, почти в рост че
ловека, подсвечниках, стоявших посредине, несмотря
на то что уже давно в решетчатое широкое окно гля
дело утро. Андрий уже было хотел идти прямо в ши
рокую дубовую дверь, украшенную гербом и множе
ством резных украшений, но татарка дернула его за
рукав и указала маленькую дверь в боковой стене.
Этою вышли они в коридор и потом в комнату, кото
рую он начал внимательно рассматривать. Свет, про
ходивший сквозь щель ставня, тронул коечто: мали
новый занавес, позолоченный карниз и живопись на
стене. Здесь татарка указала Андрию остаться, отво
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

82
рила дверь в другую комнату, из которой блеснул свет
огня. Он услышал шепот и тихий голос, от которого
все потряслось у него. Он видел сквозь растворившу
юся дверь, как мелькнула быстро стройная женская
фигура с длинною роскошною косою, упадавшею на
поднятую кверху руку. Татарка возвратилась и ска
зала, чтобы он вошел. Он не помнил, как вошел и как
затворилась за ним дверь. В комнате горели две све
чи, лампада теплилась перед образом; под ним стоял
высокий столик, по обычаю католическому, со сту
пеньками для преклонения колен во время молитвы.
Но не того искали глаза его. Он повернулся в другую
сторону и увидел женщину, казалось застывшую и
окаменевшую в какомто быстром движенье. Каза
лось, как будто вся фигура ее хотела броситься к нему
и вдруг остановилась. И он остался также изумлен
ным перед нею. Не такою воображал он ее видеть: это
была не она, не та, которую он знал прежде; ничего
не было в ней похожего на ту; но вдвое прекраснее и
чудеснее была она теперь, чем прежде; тогда было в
ней чтото неконченное, недовершенное; теперь это
было произведение, которому художник дал после
дний удар кисти. Та была прелестная, ветреная де
вушка; эта была красавица, женщина во всей развив
шейся красе своей. Полное чувство выражалось в ее
поднятых глазах, не отрывки, не намеки на чувство,
но все чувство. Еще слезы не успели в них высохнуть
и облекли их блистающею влагою, проходившею в
душу; грудь, шея и плечи заключились в те прекрас
ные границы, которые назначены вполне развившей
ся красоте; волосы, которые прежде разносились лег
кими кудрями по лицу ее, теперь обратились в гус
тую роскошную косу, часть которой была подобрана,
а часть разбросалась по всей длине руки и тонкими,
длинными, прекрасно согнутыми волосами упадала
на грудь; казалось, все до одной изменились черты
ее. Напрасно силился он отыскать в них хоть одну из
тех, которые носились в его памяти, ни одной. Как
ни велика была ее бледность, но она не помрачала
чудесной красы ее, напротив, как будто придала ей
чтото стремительное, неотразимо победоносное.
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

83
...эта была красавица, женщина во всей развившейся
красе своей. Полное чувство выражалось в ее подня
тых глазах, не отрывки, не намеки на чувство, но все
чувство.
фopyright дПдтдП «дЯдйде «дедНдедйдПдь» Я дПдПдП «РдСдЭд)дФдРдФдцд> Kд)д8дСдОгфдЭдЗдцд8дР»

84
И ощутил Андрий в своей душе благоговейную боязнь
и стал неподвижен перед нею. Она, казалось, также
была поражена видом казака, представшего во всей
красе и силе юношеского мужества, который и в са
мой неподвижности своих членов уже обличал раз
вязную вольность движений; ясною твердостью свер
кал глаз его, смелою дугою выгнулась бархатная
бровь, загорелые щеки блистали всею яркостью дев
ственного огня, и, как шелк, лоснился молодой чер
ный ус.
— Нет, я не в силах ничем возблагодарить тебя,
великодушный рыцарь, — сказала она, и весь коле
бался серебряный звук ее голоса. — Один Бог может
вознаградить тебя, не мне, слабой женщине...
Она потупила свои очи; прекрасными снежными
полукружьями надвинулись на них веки, окраенные
длинными, как стрелы, ресницами; наклонилося все
чудесное лицо ее, и тонкий румянец оттенил его сни
зу. Не знал, что сказать на это, Андрий; он хотел бы
выговорить все, что ни есть на душе, выговорить его
так же горячо, как оно было на душе, — и не мог.
Почувствовал он чтото заградившее ему уста; звук
отнялся у слова; почувствовал он, что не ему, воспи
танному в бурсе и в бранной кочевой жизни, отве
чать на такие речи, и вознегодовал на свою казацкую
натуру.
В это время вошла в комнату татарка. Она уже ус
пела нарезать ломтями принесенный рыцарем хлеб,
несла его на золотом блюде и поставила перед своею
панною. Красавица взглянула на нее, на хлеб и воз
вела очи на Андрия, — и много было в очах тех. Этот
умиленный взор, выказавший изнеможенье и бесси
лье выразить обнявшие ее чувства, был более досту
пен Андрию, чем все речи. Его душе вдруг стало лег
ко; казалось, все развязалось у него. Душевные дви
женья и чувства, которые дотоле как будто ктото
удерживал тяжкою уздою, теперь почувствовали се
бя освобожденными, на воле, и уже хотели излиться
в неукротимые потоки слов, как вдруг красавица, об
ратясь к татарке, беспокойно спросила:
— А мать? ты отнесла ей?
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

85
— Она спит.
— А отцу?
— Отнесла; он сказал, что придет сам благодарить
рыцаря.
Она взяла хлеб и поднесла его ко рту. С неизъяс
нимым наслаждением глядел Андрий, как она лома
ла его блистающими пальцами своими и ела; и вдруг
вспомнил о бесновавшемся от голода, который испу
стил дух в глазах его, проглотивши кусок хлеба. Он
побледнел и, схватив ее за руку, закричал:
— Довольно, не ешь больше! ты так долго не ела,
тебе хлеб будет теперь ядовит.
И она опустила тут же свою руку; положила хлеб
на блюдо и, как покорный ребенок, смотрела ему в
очи. И пусть бы выразило чьенибудь слово... но не
властны выразить ни резец, ни кисть, ни высокомо
гучее слово того, что видится иной раз во взорах девы,
ниже^ того умиленного чувства, которым объемлется
глядящий в такие взоры девы.
— Царица! — вскрикнул Андрий, полный и сер
дечных, и душевных, и всяких избытков, — что тебе
нужно, чего ты хочешь? прикажи мне! задай мне
службу самую невозможную, какая только есть на
свете, — я побегу исполнить ее! Скажи мне сделать
то, чего не в силах сделать ни один человек, — я ис
полню, я погублю себя. Погублю, погублю! и погу
бить себя для тебя, клянусь Святым Крестом, мне
так сладко... но нет, нельзя сказать того! У меня три
хутора, половина табунов отцовских — мои, все, что
принесла отцу мать моя, что даже от него скрывает
она, — все мое! Нет ни у кого теперь из казаков на
ших такого оружия, как у меня: за одну рукоять моей
сабли дают мне лучший табун и три тысячи овец.
И от всего этого откажусь, кину, брошу, сожгу, затоп
лю, если только ты вымолвишь одно слово или хотя
только шевельнешь своею тонкою черною бровью! но
знаю, что, может быть, несу глупые речи, и некста
ти, и нейдет все это сюда, что не мне, проведшему
жизнь в бурсе и на Запорожье, говорить так, как в
обычае говорить там, где бывают короли, князья и
все, что ни есть лучшего в вельможном рыцарстве.
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

86
Вижу, что ты иное творенье Бога, нежели все мы, и
далеки пред тобою другие боярские жены и дочери
девы.
С возрастающим изумлением, вся превратившись
в слух, не проронив ни одного слова, слушала дева от
крытую, сердечную речь, в которой, как в зеркале,
отражалась молодая, полная сил душа, и каждое про
стое слово этой речи, выговоренное голосом, летев
шим прямо с сердечного дна, облечено было в силу.
И выдалось вперед все прекрасное лицо ее, отброси
ла она далеко назад досадные волосы, открыла уста
и долго глядела с открытыми устами; потом хотела
чтото сказать и вдруг остановилась и вспомнила, что
другим назначеньем ведется рыцарь, что отец, бра
тья и вся отчизна его стоят позади суровыми мстите
лями, что страшны облегшие город запорожцы, что
лютой смерти обречены все они с своим городом... и
глаза ее вдруг наполнились слезами; она схватила
платок, шитый шелками, набросила его себе на лицо,
и он в минуту стал весь влажен; и долго сидела, за
бросив назад свою прекрасную голову, сжав бело
снежными зубами свою прекрасную нижнюю губу,
как бы внезапно почувствовав какое укушение ядо
витого гада, и не снимая с лица платка, чтобы он не
видел ее сокрушительной грусти.
— Скажи мне одно слово! — сказал Андрий и взял
ее за атласную руку. Сверкающий огонь пробежал по
жилам его от этого прикосновенья, и жал он руку, ле
жавшую бесчувственно в руке его.
Но она молчала, не отнимала платка от лица сво
его и оставалась неподвижна.
— Отчего же ты так печальна? скажи мне, отчего
ты так печальна?
Бросила прочь она от себя платок, отдернула па
дающие на очи длинные волосы свои и вся разлила
ся в жалостных речах, выговаривая их тихим голо
сом, подобно тому, как ветер, поднявшись в прекрас
ный вечер, пробежит вдруг по густой чаще приво^д
ного тростника, — зашелестят, зазвучат и понесутся
вдруг унывнотонкие звуки, и ловит их с непонятной
грустью остановившийся путник, не чуя ни погасаю
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

87
щего вечера, ни несущихся веселых песен народа,
бредущего от полевых работ и жнив, ни отдаленного
стука гдето проезжающей телеги.
— Не достойна ли я вечных сожалений? не несча
стна ли мать, родившая меня на свет? не горькая ли
доля пришлась на часть мне? не лютый ли ты палач
мой, моя свирепая судьба? Всех ты привела к ногам
моим: лучших дворян изо всего шляхетства, богатей
ших панов, графов и иноземных баронов и все, что
ни есть цвет нашего рыцарства. Всем им было воль
но любить меня, и за великое благо всякий из них
почел бы любовь мою. Стоило мне только махнуть
рукой, и любой из них, красивейший, прекраснейший
лицом и породою, стал бы моим супругом. И ни к
одному из них не причаровала ты моего сердца, сви
репая судьба моя; а причаровала мое сердце, мимо
лучших витязей земли нашей, к чуждому, ко врагу
нашему. За что же ты, Пречистая Божья Матерь, за
какие грехи, за какие тяжкие преступленья так не
умолимо и беспощадно гонишь меня? В изобилии и
роскошном избытке всего текли дни мои; лучшие,
дорогие блюда и сладкие вина были мне снедью. И на
что все это было? к чему оно все было? к тому ли,
чтобы наконец умереть лютою смертью, какой не
умирает последний нищий в королевстве. И мало
того, что осуждена я на такую страшную участь, ма
ло того, что перед концом своим должна видеть, как
станут умирать в невыносимых муках отец и мать,
для спасенья которых двадцать раз готова была бы
отдать жизнь свою, мало всего этого; нужно, чтобы
перед концом своим мне довелось увидеть и услышать
слова и любовь, какой не видала я. Нужно, чтобы он
речами своими разодрал на части мое сердце, чтобы
горькая моя участь была еще горше, чтобы еще жал
че было мне моей молодой жизни, чтобы еще страш
нее казалась мне смерть моя и чтобы еще больше,
умирая, попрекала я тебя, свирепая судьба моя, и
тебя, прости мое прегрешение, Святая Божья Ма
терь!
И когда затихла она, безнадежное, безнадежное
чувство отразилось в лице ее; ноющею грустью заго
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

88
ворила всякая черта его, и все, от печально поникше
го лба и опустившихся очей до слез, застывших и за
сохнувших по тихо пламеневшим щекам ее, все, ка
залось, говорило: «Нет счастья на лице этом!»
— Не слыхано на свете, не можно, не быть тому, —
говорил Андрий, — чтобы красивейшая и лучшая из
жен понесла такую горькую часть, когда она рожде
на на то, чтобы пред ней, как пред святыней, прекло
нилось все, что ни есть лучшего на свете. Нет, ты не
умрешь, не тебе умирать, клянусь моим рождением
и всем, что мне мило на свете, ты не умрешь! Если же
будет уже так и ничем, ни силой, ни молитвой, ни му
жеством, нельзя будет отклонить горькой судьбы, то
мы умрем вместе, и прежде умру я, умру перед тобой,
у твоих прекрасных колен, и разве уже мертвого меня
разлучат с тобою.
— Не обманывай, рыцарь, и себя и меня, — гово
рила она, качая тихо прекрасной головой своей, —
знаю, и, к великому моему горю, знаю слишком хо
рошо, что тебе нельзя любить меня, знаю я, какой
долг и завет твой: тебя зовут отец, товарищи, отчиз
на, — а мы враги тебе.
— А что мне отец, товарищи, отчизна? — сказал
Андрий, встряхнув быстро головою и выпрямив весь
прямой, как надречная осокорь, стан свой. — Так
если ж так, так вот что: нет у меня никого! Никого,
никого! — повторил он тем же голосом и с тем дви
женьем руки, с каким упругий, несокрушимый казак
выражает решимость на дело, неслыханное и невоз
можное для другого. — Кто сказал, что моя отчизна
Украйна? кто дал мне ее в отчизны? Отчизна есть то,
чего ищет душа наша, что милее для нее всего. Отчиз
на моя — ты! Вот моя отчизна! И понесу я отчизну
эту в сердце моем, понесу ее, пока станет моего веку,
и посмотрю, пусть ктонибудь из казаков вырвет ее
оттуда! и все, что ни есть, продам, отдам, погублю за
такую отчизну!
На миг остолбенев, как прекрасная статуя, смотре
ла она ему в очи и вдруг зарыдала, и с чудною женс
кою стремительностию, на какую бывает только спо
собна одна безрасчетно великодушная женщина, со
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

89
зданная на прекрасное сердечное движение, кинулась
она к нему на шею, обхватив его снегоподобными, чуд
ными руками, и зарыдала. В это время раздались на
улице неясные крики, сопровождаемые трубным и
литаврным звуком; но он не слышал их; он слышал
только, как чудные уста обдавали его благовонной
теплотой своего дыхания, как слезы ее текли ручья
ми к нему на лицо и все спустившиеся с головы паху
чие ее волосы опутали его всего своим темным и блес
тящим шелком.
В это время вбежала к ним с радостным криком
татарка.
— Спасены, спасены! — кричала она, не помня
себя, — наши вошли в город, привезли хлеба, пше
на, муки и связанных запорожцев.
Но не слышал никто из них, какие «наши» вошли
в город, что привезли с собою и каких связали запо
рожцев. Полный чувств, вкушаемых не на земле, Ан
дрий поцеловал в благовонные уста, прильнувшие к
щеке его, и небезответны были благовонные уста.
Они отозвались тем же, и в этом обоюднослиянном
поцелуе ощутилось то, что один только раз в жизни
дается чувствовать человеку.
И погиб казак! пропал для всего казацкого рыцар
ства! не видать ему больше ни Запорожья, ни отцов
ских хуторов своих, ни церкви Божией. Украйне не
видать тоже храбрейшего из своих детей, взявшихся
защищать ее. Вырвет старый Тарас седой клок волос
из своей чупрыны и проклянет и день и час, в кото
рый породил на позор себе такого сына.
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

90
VII
Шум и движение происходили в запорожском та
боре. Сначала никто не мог дать верного отчета, как
случилось, что войска прошли в город. Потом уже
оказалось, что весь Переяславский курень, располо
жившийся перед боковыми городскими воротами,
был пьян мертвецки; стало быть, дивиться нечего,
что половина была перебита, а другая перевязана
еще прежде, чем все могли узнать, в чем дело. Пока
мест ближние курени, разбуженные шумом, успели
схватиться за оружие, войско уже уходило в ворота
и последние ряды отстреливались от устремивших
ся на них в беспорядке сонных и полупротрезвивших
ся запорожцев. Кошевой дал приказ собраться всем,
и когда все стали в круг и, снявши шапки, затихли,
он сказал:
— Так вот что, пановебратове, случилось в эту
ночь; вот до чего довел хмель! вот какое поруганье
оказал нам неприятель! У вас, видно, уже такое заве
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

91
дение: коли позволишь удвоить порцию, так вы гото
вы так натянуться, что враг Христова воинства не
только снимет с вас шаровары, но в самое лицо вам
начхает, так вы того не услышите.
Казаки все стояли понурив головы, зная вину; один
незамайковский куренной атаман Кукубенко ото
звался.
— Постой, батько! — сказал он, — хоть оно и не в
законе, чтобы сказать какое возражение, когда гово
рит кошевой пред лицом всего войска, да дело не так
было, так нужно сказать. Ты не совсем справедливо
попрекнул. Казаки были бы повинны и достойны смер
ти, если бы напились в походе, на войне, на трудной,
тяжкой работе; но мы сидели без дела, маячились по
пусту перед городом. Ни поста, ни другого христианс
кого воздержанья не было; как же может статься, что
бы на безделье не напился человек? Греха тут нет.
А мы вот лучше покажем им, что такое нападать на
безвинных людей. Прежде били добре, а уж теперь по
бьем так, что и пят не унесут домой.
Речь куренного атамана понравилась казакам.
Они приподняли уже совсем было понурившиеся
головы, и многие одобрительно кивнули головой,
примолвивши: «Добре сказал Кукубенко!» А Тарас
Бульба, стоявший недалеко от кошевого, сказал:
— А что, кошевой, видно, Кукубенко правду ска
зал! что ты скажешь на это?
— А что скажу? скажу: блажен и отец, родивший
такого сына: еще не большая мудрость сказать уко
рительное слово, но бо^льшая мудрость сказать такое
слово, которое, не поругавшись над бедою человека,
ободрило бы его, придало бы духу ему, как шпоры
придают духу коню, освеженному водопоем. Я сам
хотел вам сказать потом утешительное слово, да Ку
кубенко догадался прежде.
«Добре сказал и кошевой!» — отозвалось в рядах
запорожцев. «Доброе слово!» — повторили другие.
И самые седые, стоявшие, как сивые голуби, и те кив
нули головою и, моргнувши седым усом, тихо сказа
ли: «Добре сказанное слово!»
— Теперь слушайте же, панове! — продолжал ко
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

92
шевой, — брать крепость, карабкаться и подкапы
ваться, как делают чужеземные немецкие мастера, —
пусть ей враг прикинется! — и неприлично, и не ка
зацкое дело. А судя по тому, что есть, неприятель во
шел в город не с большим запасом; телег чтото было
с ним немного; народ в городе голодный, стало быть,
все съест духом, да и коням тоже сена... уж я не знаю,
разве с неба кинет им на вилы какойнибудь их свя
той... только про это еще Бог знает; а ксендзыто их
горазды на одни слова. За тем или за другим, а уж они
выйдут из города. Разделяйся же на три кучи и стано
вись на три дороги перед тремя воротами. Перед глав
ными воротами пять куреней, перед другими по три
куреня. Дядькивский и Корсунский курень на засаду;
полковник Тарас с полком на засаду; Тытаревский и
Тымошевский курень на запас с правого боку обоза,
Щербиновский и Стебликивский верхний, с левого
боку! Да выбирайтесь из ряду молодцы, которые по
зубастей на слово, задирать неприятеля! У ляха пус
тоголовая натура, брани не вытерпит, и, может быть,
сегодня же все они выйдут из ворот. Куренные атама
ны, всякий перегляди курень свой: у кого недочет, по
полни его остатками Переяславского. Перегляди все
снова! Дать на опохмел всем по чарке и по хлебу на
казака! Только, верно, всякий еще вчерашним сыт,
ибо, некуда деть правды, понаедались все так, что див
люсь, как ночью никто не лопнул. Да вот еще один
наказ: если ктонибудь, шинкарьжид, продаст каза
ку хоть один кухоль сивухи, то я прибью ему на самый
лоб свиное ухо, собаке, и повешу ногами вверх! За ра
боту же, братцы, за работу!
Так распоряжался кошевой, и все поклонились
ему в пояс и, не надевая шапок, отправились к своим
возам и таборам и, когда уже совсем далеко отошли,
тогда только надели шапки. Все начали снаряжать
ся: пробовали сабли и палаши, насыпали порох из
мешков в пороховницы, откатывали и становили
возы и выбирали коней.
Уходя к своему полку, Тарас думал и не мог при
думать, куда бы девался Андрий; полонили ли его
вместе с другими и связали сонного; только нет, не
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

93
таков Андрий, чтобы отдался живым в плен. Между
убитыми казаками тоже не было его видно. Задумал
ся крепко Тарас и шел перед полком, не слыша, что
его давно называл ктото по имени.
— Кому нужно меня? — сказал он, наконец очнув
шись.
Перед ним стоял жид Янкель.
— Пан полковник, пан полковник! — говорил жид
поспешным и прерывистым голосом, как будто бы
хотел объявить дело не совсем пустое, — я был в го
роде, пан полковник!
Тарас посмотрел на жида и подивился тому, что он
уже успел побывать в городе.
— Какой же враг тебя занес туда?
— Я тотчас расскажу, — сказал Янкель, — как
только услышал я на заре шум и казаки стали стре
лять, я ухватил кафтан и, не надевая его, побежал
туда бегом, дорогою уже надел его в рукава, потому
что хотел поскорей узнать, отчего шум, отчего каза
ки на самой заре стали стрелять. Я взял и прибежал
к самым городским воротам в то время, когда после
днее войско входило в город. Гляжу, впереди отряда
пан хорунжий Галяндович. Он человек мне знако
мый: еще с третьего года задолжал сто червонных; я
за ним, будто бы затем, чтобы выправить с него долг,
и вошел вместе с ним в город.
— Как же ты вошел в город, да еще и долг хотел
выправить! — сказал Бульба, — и не велел он тебя
тут же повесить, как собаку?
— А ейбогу, хотел повесить, — отвечал жид, —
уже было его слуги совсем схватили меня и закину
ли веревку на шею, но я взмолился пану, сказал, что
подожду долгу, сколько пан хочет, и пообещал еще
дать взаймы, как только поможет мне собрать долги
с других рыцарей; ибо у пана хорунжего, я все скажу
пану, нет ни одного червонного в кармане, хоть у него
есть и хутора, и усадьбы, и четыре замка, и степовой
земли до самого Шклова, а грошей у него так, как у
казака, ничего нет. И теперь, если бы не вооружили
его бреславские жиды, не в чем было бы ему на вой
ну выехать. Он и на сейме оттого не был...
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

94
— Что ж ты делал в городе? видел наших?
— Как же, наших там много: Ицка, Рахум, Самуй
ло, Хайвалох, еврейарендатор...
— Пропади они, собаки! — вскрикнул, рассердив
шись, Тарас, — что ты мне тычешь свое жидовское
племя! я тебя спрашиваю про наших запорожцев.
— Наших запорожцев не видал, а видал одного
пана Андрия.
— Андрия видел? — вскрикнул Бульба, — что ж
он? где видел его? в подвале? в яме? обесчещен? свя
зан?
— Кто же бы смел связать пана Андрия? теперь он
такой важный рыцарь... далибуг, я не узнал. И на
плечники в золоте, и на поясе золото, и везде золото,
и все золото; так, как солнце взглянет весною, когда
в огороде всякая пташка пищит и поет и всякая трав
ка пахнет, так и он весь сияет в золоте, и коня ему
дал воевода самого лучшего под верх: два ста червон
ных стоит один конь.
Бульба остолбенел.
— Зачем же он надел чужое одеянье?
— Потому что лучше, потому и надел. И сам
разъезжает, и другие разъезжают, и он учит, и его
учат: как наибогатейший польский пан!
— Кто ж его принудил?
— Я ж не говорю, чтобы его кто принудил. Разве
пан не знает, что он по своей воле перешел к ним?
— Кто перешел?
— А пан Андрий.
— Куда перешел?
— Перешел на их сторону; он уже теперь совсем
ихний.
— Врешь, свиное ухо!
— Как же можно, чтобы я врал? дурак я разве,
чтобы врал? на свою бы голову я врал? Разве я не
знаю, что жида повесят, как собаку, коли он соврет
перед паном.
— Так это выходит, он, потвоему, продал отчиз
ну и веру?
— Я же не говорю этого, чтобы он продал что, я
сказал только, что он перешел к ним.
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

95
— Врешь, чертов жид! такого дела не было на хри
стианской земле! ты путаешь, собака!
— Пусть трава порастет на пороге моего дома, если
я путаю! Пусть всякий наплюет на могилу отца, ма
тери, свекра, и отца отца моего, и отца матери моей,
если я путаю. Если пан хочет, я даже скажу, и отче
го он перешел к ним.
— Отчего?
— У воеводы есть дочкакрасавица, святой Боже!
какая красавица! — Здесь жид постарался, как толь
ко мог, выразить в лице своем красоту, расставив
руки, прищурив глаз и покрививши набок рот, как
будто чегонибудь отведавши.
— Ну, так что же из того?
— Он для нее и сделал все и перешел. Коли чело
век влюбится, то он все равно что подошва, кото
рую, коли размочишь в воде, возьми, согни — она и
согнется.
Крепко задумался Бульба. Вспомнил он, что вели
ка власть слабой женщины, что многих сильных по
губляла она, что податлива с этой стороны природа
Андрия, и стоял он долго как вкопанный на одном и
том же месте.
— Слушай, пан, я все расскажу пану, — говорил
жид, — как только услышал я шум и увидел, что
проходят в городские ворота, я схватил на всякий
случай с собой нитку жемчуга, потому что в городе
есть красавицы и дворянки; а коли есть красавицы
и дворянки, сказал я себе, то им хоть и есть нечего,
а жемчуг всетаки купят. И как только хорунжего
слуги пустили меня, я побежал на воеводин двор
продавать жемчуг. Расспросил все у служанкита
тарки: «Будет свадьба сейчас, как только прогонят
запорожцев. Пан Андрий обещался прогнать запо
рожцев».
— И ты не убил тут же на месте его, чертова сы
на? — вскрикнул Бульба.
— За что же убить? он перешел по доброй воле.
Чем человек виноват: там ему лучше, туда и перешел.
— И ты видел его в самое лицо?
— Ейбогу, в самое лицо! такой славный вояка! всех
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

96
взрачней. Дай ему Бог здоровья, меня тотчас узнал;
и когда я подошел к нему, тотчас сказал...
— Что ж он сказал?
— Он сказал, прежде кивнул пальцем, а потом уже
сказал: «Янкель!» А я: «Пан Андрий!» — говорю.
«Янкель, скажи отцу, скажи брату, скажи казакам,
скажи запорожцам, скажи всем, что отец — теперь
не отец мне, брат — не брат, товарищ — не товарищ
и что я с ними буду биться со всеми, со всеми буду
биться!»
— Врешь, чертов Иуда! — закричал, вышед из
себя, Тарас, — врешь, собака! Ты и Христа распял,
проклятый Богом человек! Я тебя убью, сатана! уте
кай отсюда, не то тут же тебе и смерть! — И, сказав
ши это, Тарас выхватил свою саблю.
Испуганный жид припустился тут же во все лопат
ки, как только могли вынести его тонкие, сухие
икры. Долго еще бежал он без оглядки между казац
ким табором и потом далеко по всему чистому полю,
хотя Тарас вовсе не гнался за ним, размыслив, что
неразумно вымещать запальчивость на первом под
вернувшемся.
Теперь припомнил он, что видел в прошлую ночь
Андрия, проходившего по табору с какойто женщи
ною, и поник седою головою, а все еще не хотел ве
рить, чтобы могло случиться такое позорное дело и
чтобы собственный сын его продал веру и душу.
Наконец повел он свой полк в засаду и скрылся с
ним за лесом, который один был не выжжен еще
казаками. А запорожцы, и пешие и конные, выступа
ли на три дороги к трем воротам. Один за другим ва
лили курени: Уманский, Поповичевский, Каневский,
Стебликивский, Незамайковский, Гургазив, Тытарев
ский, Тымошевский. Одного только Переяславского
не было. Крепко курнули казаки его и прокурили свою
долю. Кто проснулся связанным во вражьих руках,
кто, и совсем не просыпаясь, сонный перешел в сырую
землю, и сам атаман Хлиб, без шаровар и верхнего
убранства, очутился в ляшском стане.
В городе услышали казацкое движенье. Все высы
пали на вал, и предстала пред казаков живая карти
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

97
на: польские витязи, один другого красивей, стояли
на валу. Медные шапки сияли, как солнца, оперен
ные белыми, как лебедь, перьями. На других были
легкие шапочки, розовые и голубые, с перегнутыми
набекрень верхами. Кафтаны с откидными рукава
ми, шитые золотом и просто выложенные шнурка
ми. У тех сабли и ружья в дорогих оправах, за кото
рые дорого приплачивались паны, и много было вся
ких других убранств. Напереди стоял спесиво, в
красной шапке, убранной золотом, буджаковский
полковник. Грузен был полковник, всех выше и тол
ще, и широкий, дорогой кафтан насилу облекал его.
На другой стороне, почти к боковым воротам, сто
ял другой полковник, небольшой человечек, весь
высохший; но малые зоркие очи глядели живо из
под густо наросших бровей, и оборачивался он ско
ро на все стороны, указывая бойко тонкою, сухою
рукою своею, раздавая приказанья; видно было,
что, несмотря на малое тело свое, знал он хорошо
ратную науку. Недалеко от него стоял хорунжий,
длинныйдлинный, с густыми усами, и, казалось, не
было у него недостатка в краске на лице: любил пан
крепкие меды и добрую пирушку. И много было вид
но за ними всякой шляхты, вооружившейся кто на
свои червонцы, кто на королевскую казну, кто на
жидовские деньги, заложив все, что ни нашлось в
дедовских за^мках. Немало было и всяких сенатор
ских нахлебников, которых брали с собою сенаторы
на обеды для почета, которые крали со стола и из
буфетов серебряные кубки и после сегодняшнего по
чета на другой день садились на козлы править ко
нями у какогонибудь пана. Много всяких было там.
Иной раз и выпить было не на что, а на войну все при
нарядилось.
Казацкие ряды стояли тихо перед стенами. Не
было из них ни на ком золота; только разве коегде
блестело оно на сабельных рукоятях и ружейных
оправах. Не любили казаки богато наряжаться на
битвах: простые были на них кольчуги и свиты, и
далеко чернели и червонели черные, червоноверхие
бараньи их шапки.
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

98
Два казака выехали вперед из запорожских рядов.
Один еще совсем молодой, другой постарее, оба зуба
стые на слова, на деле тоже не плохие казаки: Охрим
Наш и Мыкыта Голокопытенко. Следом за ними вы
ехал и Демид Попович, коренастый казак, уже давно
маячивший на Сечи, бывший под Адрианополем и
много потерпевший на веку своем: горел в огне и при
бежал на Сечь с обсмаленною, почерневшею головою
и сгоревшими усами. Но раздобрел вновь Попович,
пустил за ухо оселедец, вырастил усы, густые и чер
ные как смоль, и крепок был на едкое слово Попович.
— А, красные жупаны на всем войске, да хотел бы
я знать, красная ли сила у войска?
— Вот я вас! — кричал сверху дюжий полковник. —
Всех перевяжу! отдавайте, холопы, ружья и коней.
Видели, как перевязал я ваших? Выведите им на вал
запорожцев!
И вывели на вал скрученных веревками запорож
цев; впереди их был куренной атаман Хлиб, без ша
ровар и верхнего убранства, так, как схватили его
хмельного. И потупил в землю голову атаман, сты
дясь наготы своей перед своими же казаками и того,
что попал в плен, как собака, сонный. В одну ночь по
седела крепкая голова его.
— Не печалься, Хлиб! выручим! — кричали ему
снизу казаки.
— Не печалься, друзьяка! — отозвался куренной
атаман Бородатый, — в том нет вины твоей, что схва
тили тебя нагого: беда может быть со всяким челове
ком; но стыдно им, что выставили тебя на позор, не
прикрывши прилично наготы твоей.
— Вы, видно, на сонных людей храброе войско! —
говорил, поглядывая на вал, Голокопытенко.
— Вот погодите, обрежем мы вам чубы! — крича
ли им сверху.
— А хотел бы я поглядеть, как они нам обрежут
чубы! — говорил Попович, поворотившись перед ни
ми на коне, и потом, поглядевши на своих, сказал: —
А что ж? может быть, ляхи и правду говорят; коли вы
ведет их вон тот, пузатый, им всем будет добрая за
щита.
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

99
— Отчего ж, ты думаешь, будет им добрая защи
та? — сказали казаки, зная, что Попович, верно, уже
готовился чтонибудь отпустить.
— А оттого, что позади его упрячется все войско,
и уж черта с два изза его пуза достанешь которого
нибудь копьем!
Все засмеялись казаки; и долго многие из них еще
покачивали головою, говоря: «Ну уж Попович! уж
коли кому закрутит слово, так только ну...» — Да уж
и не сказали казаки, что такое «ну».
— Отступайте, отступайте скорей от стен! — за
кричал кошевой, ибо ляхи, казалось, не выдержали
едкого слова, и полковник махнул рукой.
Едва только посторонились казаки, как грянули с
вала картечью. На валу засуетились, показался сам
седой воевода на коне. Ворота отворились, и высту
пило войско. Впереди выехали ровным конным стро
ем гусары, за ними кольчужники, потом латники с
копьями, потом все в медных шапках, потом ехали
особняком лучшие шляхтичи, каждый одетый по
своему. Не хотели гордые шляхтичи смешаться в
ряды с другими, и у которого не было команды, тот
ехал один с своими слугами. Потом опять ряды, и за
ними выехал хорунжий, за ним опять ряды, и вы
ехал дюжий полковник, а позади всего уже войска
выехал последним низенький полковник.
— Не давать им! не давать им строиться и стано
виться в ряды! — кричал кошевой, — разом напи
райте на них все курени! Оставляйте же прочие во
рота! Тытаревский курень, нападай сбоку! Дядькив
ский курень, нападай с другого! Напирайте на тыл,
Кукубенко и Палывода! Мешайте, мешайте и розни
те их!
И ударили со всех сторон казаки, сбили и смеша
ли ляхов и сами смешались. Не дали даже и стрель
бы произвесть; пошло дело на мечи да на копья. Все
сбились в кучу, и каждому привел случай показать
себя. Демид Попович трех заколол простых и двух
лучших шляхтичей сбил с коней, говоря: «Вот добрые
кони! таких коней я давно хотел достать». И выгнал
коней далеко в поле, крича стоявшим казакам пере
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

100
нять их. Потом вновь пробился в кучу, напал опять
на сбитых с коней шляхтичей, одного убил, а друго
му накинул аркан на шею, привязал к седлу и пово
лок его по всему полю, сняв с него саблю с дорогою
рукоятью и отвязав от пояса целый черенок с чер
вонцами. Кобита, добрый казак и молодой еще,
схватился тоже с одним из храбрейших в польском
войске, и долго бились они. Сошлись уже в рукопаш
ный, одолел было уже казак и, сломивши, ударил
острым турецким ножом в грудь. Но не уберегся
сам: тут же в висок хлопнула его горячая пуля. Сва
лил его знатнейший из панов, красивейший и древ
него княжеского рода рыцарь. Как стройный то
поль, носился он на буланом коне своем. И много
уже показал боярской богатырской удали: двух за
порожцев разрубил надвое, Федора Коржа, доброго
казака, опрокинул вместе с конем, выстрелил по
коню, а казака достал изза коня копьем; многим от
нес головы и руки, повалил казака Кобиту, вогнав
ши ему пулю в висок.
— Вот с кем бы я хотел попробовать силы! — за
кричал незамайковский куренной атаман Кукубенко.
Припустив коня, налетел прямо ему в тыл и сильно
вскрикнул, так что вздрогнули все близ стоявшие от
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

101
нечеловеческого крика. Хотел было поворотить вдруг
своего коня лях и стать ему в лицо; но не послушал
ся конь; испуганный страшным криком, метнулся на
сторону, и достал его ружейною пулею Кукубенко.
Вошла в спинные лопатки ему горячая пуля, и сва
лился он с коня. Но и тут не поддался лях, все еще
силился нанести врагу удар, но ослабела упавшая
вместе с саблею рука. А Кукубенко, взяв в обе руки
свой тяжелый палаш, вогнал его ему в самые поблед
невшие уста. Вышиб два сахарные зуба палаш, рас
сек надвое язык, разбил горловой позвонок и вошел
далеко в землю; так и пригвоздил он его там навеки
к сырой земле. Ключом хлынула вверх алая, как над
речная калина, высокая дворянская кровь и выкра
сила весь обшитый золотом желтый кафтан. А Куку
бенко уже кинул его и пробился с своими незамайков
цами в другую кучу.
— Эх, оставил неприбранным такое дорогое убран
ство! — сказал уманский куренной Бородатый,
отъезжая от своих к месту, где лежал убитый Куку
бенком шляхтич. — Я семерых убил шляхтичей
своею рукою, а такого убранства еще не видел ни на
ком.
И польстился корыстью Бородатый, нагнулся,
чтобы снять с него дорогие доспехи, вынул уже турец
кий нож в оправе из самоцветных каменьев, отвязал
от пояса черенок с червонцами, снял с груди сумку с
тонким бельем, дорогим серебром и девическою куд
рею, сохранно сберегавшеюся на память. И не услы
шал Бородатый, как налетел на него сзади красноно
сый хорунжий, уже раз сбитый им с седла и получив
ший добрую зазубрину на память. Размахнулся он со
всего плеча и ударил его саблей по нагнувшейся шее.
Не к добру повела корысть: отскочила могучая голо
ва, и упал обезглавленный труп, далеко оросивши
землю. Понеслась к вышинам суровая казацкая
душа, хмурясь и негодуя, и вместе с тем дивуясь, что
так рано вылетела из такого крепкого тела. Не успел
хорунжий ухватить за чуб атаманскую голову, что
бы привязать ее к седлу, а уж был тут суровый мсти
тель.
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

102
Как плавающий в небе ястреб, давши много кру
гов сильными крылами, вдруг останавливается рас
пластанный среди воздуха на одном месте и бьет от
туда стрелой на раскричавшегося у самой дороги сам
цаперепела, — так Тарасов сын, Остап, налетел
вдруг на хорунжего и сразу накинул ему на шею ве
ревку. Побагровело еще сильнее красное лицо хорун
жего, когда затянула ему горло жестокая петля; схва
тился он было за пистолет, но судорожно сведенная
рука не могла направить выстрела, и пуля даром по
летела в поле. Остап тут же, у его же седла, отвязал
шелковый шнур, который возил с собою хорунжий
для вязания пленных, и его же шнуром связал его по
рукам и по ногам, прицепил конец веревки к седлу и
поволок его через поле, сзывая громко всех казаков
Уманского куреня, чтобы шли отдать последнюю
честь атаману.
Как услышали уманцы, что куренного их атама
на Бородатого нет уже в живых, бросили поле бит
вы, и прибежали прибирать его тело, и тут же стали
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

103
совещаться, кого выбрать в куренные. Наконец ска
зали:
— Да на что совещаться? лучше не можно поста
вить в куренные, как Бульбенка Остапа: он, правда,
младший всех нас, но разум у него как у старого че
ловека.
Остап, сняв шапку, всех поблагодарил казаковто
варищей за честь, не стал отговариваться ни моло
достью, ни молодым разумом, зная, что время воен
ное и не до того теперь; а тут же повел их прямо на
кучу и уж показал им всем, что недаром выбрали его
в атаманы. Почувствовали ляхи, что уже становилось
дело слишком жарко, отступили и перебежали поле,
чтоб собраться на другом конце его. А низенький пол
ковник махнул на стоявшие отдельно у самых ворот
четыре свежие сотни, и грянули оттуда картечью в
казацкие кучи; но мало кого достали: пули хватили
по быкам казацким, дико глядевшим на битву. Взре
вели испуганные быки, поворотили на казацкие та
боры, переломали возы и многих перетоптали. Но
Тарас, в это время вырвавшись из засады с своим
полком, с криком бросился напереймы. Поворотило
назад все бешеное стадо, испуганное криком, и мет
нулось на ляшские полки, опрокинуло конницу, всех
смяло и рассыпало.
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

104
— О, спасибо вам, волы! — кричали запорожцы, —
служили всё походную службу, а теперь и военную со
служили! — И ударили с новыми силами на неприя
теля.
Много тогда перебили врагов. Многие показали
себя: Метелица, Шило, оба Писаренки, Вовтузенко,
и немало было всяких. Увидели ляхи, что плохо на
конец приходит, выкинули хоругвь и закричали от
ворять городские ворота. Со скрыпом отворились
обитые железом ворота и приняли толпившихся, как
овец в овчарню, изнуренных и покрытых пылью всад
ников. Многие из запорожцев погнались было за
ними, но Остап своих уманцев остановил, сказавши:
— Подальше, подальше, паныбратья, от стен! не
годится близко подходить к ним. — И правду сказал,
потому что со стен грянуло и посыпали всем, чем ни
попало, и многим досталось. В это время подъехал
кошевой и похвалил Остапа, сказавши:
— Вот и новый атаман, а ведет войско так, как бы
и старый!
Оглянулся старый Бульба поглядеть, какой там
новый атаман, и увидел, что впереди всех уманцев
сидел на коне Остап, и шапка заломлена набекрень,
и атаманская палица в руке.
— Вишь ты какой! — сказал он, глядя на него, и
обрадовался старый, и стал благодарить всех уман
цев за честь, оказанную сыну.
Казаки вновь отступили, готовясь идти к таборам,
а на городском валу вновь показались ляхи уже с
изорванными епанчами. Запеклася кровь на многих
дорогих кафтанах, и пылью покрылись красивые
медные шапки.
— Что, перевязали? — кричали им снизу запо
рожцы.
— Вот я вас! — кричал все так же сверху толстый
полковник, показывая веревку; и все еще не переста
вали грозить запыленные, изнуренные воины, и все,
бывшие позадорнее, перекинулись с обеих сторон
бойкими словами.
Наконец разошлись все. Кто расположился отды
хать, утомившись от боя; кто присыпал землей свои
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

105
раны и драл на перевязки платки и дорогие одежды,
снятые с убитого неприятеля. Другие же, которые
были посвежее, стали прибирать тела и отдавать им
последнюю почесть. Палашами, копьями копали мо
гилы, шапками, полами выносили землю; сложили
честно казацкие тела и засыпали их свежею землею,
чтобы не досталось во^ронам и хищным орлам вы
клевывать им очи. А ляшские тела, привязавши как
попало десятками к хвостам диких коней, пустили их
по всему полю и долго потом гнались за ними и хлес
тали их по бокам. Летели бешеные кони по бороздам,
буграм, через рвы и протоки, и бились о землю по
крытые кровью и прахом ляшские трупы.
Потом сели кругами все курени вечерять и долго
говорили о делах и подвигах, доставшихся в удел
каждому, на вечный рассказ пришельцам и потом
ству. Долго не ложились они; а долее всех не ложил
ся старый Тарас, все размышляя, что бы значило,
что Андрия не было между вражьих воев. Посовес
тился ли Иуда выйти противу своих, или обманул
жид и попался он просто в неволю. Но тут же вспом
нил он, что не в меру было наклончиво сердце Анд
рия на женские речи, почувствовал скорбь и заклял
ся сильно в душе против полячки, причаровавшей
его сына. И выполнил бы он свою клятву: не погля
дел бы на ее красоту, вытащил бы ее за густую, пыш
ную косу, поволок бы ее за собою по всему полю,
между всех казаков. Избились бы о землю, окрова
вившись и покрывшись пылью, ее чудные груди и
плечи, блеском равные нетающим снегам, что по
крывают горные вершины. Разнес бы по частям он
ее пышное, прекрасное тело. Но не ведал Бульба того,
что готовит Бог человеку завтра, и стал позабывать
ся сном, и наконец заснул.
А казаки все еще говорили промеж собой, и всю
ночь стояла у огней, приглядываясь пристально во
все концы, трезвая, не смыкавшая очей стража.
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

106
VIII
Еще солнце не дошло до половины неба, как все
запорожцы собрались в круги. Из Сечи пришла
весть, что татары во время отлучки казаков ограби
ли в ней все, вырыли скарб, который втайне держа
ли казаки под землею, избили и забрали в плен всех,
которые оставались, и со всеми забранными стадами
и табунами направили путь прямо к Перекопу. Один
только казак, Максим Голодуха, вырвался дорогою
из татарских рук, заколол мирзу, отвязал у него ме
шок с цехинами и на татарском коне, в татарской
одежде полтора дня и две ночи уходил от погони, за
гнал насмерть коня, пересел на другого, загнал и
того, и уже на третьем приехал в запорожский табор,
разведав на дороге, что запорожцы были под Дубном.
Только и успел объявить он, что случилось такое зло;
но отчего оно случилось, курнули ли оставшиеся за
порожцы, по казацкому обычаю, и пьяными отда
лись в плен, и как узнали татары место, где был за
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

107
рыт войсковой скарб, — этого ничего не сказал он.
Сильно истомился казак, распух весь, лицо пожгло
и опалило ему ветром; упал он тут же и заснул креп
ким сном.
В подобных случаях водилось у запорожцев гнать
ся в ту ж минуту за похитителями, стараясь настиг
нуть их на дороге, потому что пленные как раз мог
ли очутиться на базарах Малой Азии, в Смирне, на
Критском острове, и Бог знает, в каких местах не по
казались бы чубатые запорожские головы. Вот отче
го собрались запорожцы. Все до единого стояли они
в шапках, потому что пришли не с тем, чтобы слу
шать по начальству атаманский приказ, но совещать
ся, как ровные между собою.
— Давай совет прежде старшие! — закричали в
толпе.
— Давай совет кошевой! — говорили другие.
И кошевой, сняв шапку, уж не так, как начальник,
а как товарищ, благодарил всех казаков за честь и
сказал:
— Много между нами есть старших и советом ум
нейших; но коли меня почтили, то мой совет: не те
рять, товарищи, времени и гнаться за татарином;
ибо вы сами знаете, что за человек татарин: он не
станет с награбленным добром ожидать нашего при
хода, а мигом размытарит его, так что и следов не
найдешь. Так мой совет: идти. Мы здесь уже погуля
ли. Ляхи знают, что такое казаки; за веру, сколько
было по силам, отмстили; корысти же с голодного
города не много. Итак, мой совет: идти.
— Идти! — раздалось громко в запорожских куре
нях.
Но Тарасу Бульбе не пришлись по душе такие
слова, и навесил он еще ниже на очи свои хмурные,
исчернабелые брови, подобные кустам, выросшим
по высокому темени горы, которых верхушки вплоть
занес иглистый северный иней.
— Нет, не прав совет твой, кошевой! — сказал он, —
ты не так говоришь: ты позабыл, видно, что в плену
остаются наши, захваченные ляхами? Ты хочешь,
видно, чтобы мы не уважили первого, святого зако
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

108
на товарищества, оставили бы собратьев своих на то,
чтобы с них с живых содрали кожу или, исчетвер
товав на части казацкое их тело, развозили бы их по
городам и селам, как уже сделали они с гетманом и
лучшими русскими витязями на Украйне. Разве
мало они поругались и без того над святынею? Что
ж мы такое? спрашиваю я всех вас: что ж за казак
тот, который кинул в беде товарища, кинул его, как
собаку, пропасть на чужбине? Коли уж на то пошло,
что всякий ни во что ставит казацкую честь, позво
лив себе плюнуть в седые усы свои и попрекать себя
обидным словом, так не укорит же никто меня. Один
остаюсь.
Поколебались все стоявшие запорожцы.
— А разве ты позабыл, бравый полковник, — ска
зал тогда кошевой, — что у татар в руках тоже наши
товарищи, что если мы теперь их не выручим, то
жизнь их будет предана на вечное невольничество
язычникам, что хуже всякой лютой смерти; позабыл
разве, что у них теперь вся казна наша, добытая хри
стианскою кровью?
Задумались все казаки и не знали, что сказать.
Никому не хотелось из них заслужить обидную сла
ву. Тогда вышел вперед всех старейший годами во
всем запорожском войске Касьян Бовдюг. В чести
был он у всех казаков; два раза уже был избираем
кошевым и на войнах тоже был сильно добрый ка
зак, но уже давно состарелся и не бывал ни в каких
походах, не любил тоже и советов давать никому, а
любил старый вечно лежать на боку у казацких
кругов, слушая рассказы про всякие бывалые слу
чаи и казацкие походы. Никогда не вмешивался он
в их речи, а все только слушал да прижимал паль
цем золу в своей коротенькой трубке, которой не
выпускал изо рта, и долго сидел он потом, прижму
рив слегка очи, и не знали казаки, спал ли он или
все еще слушал. Все походы оставался он дома; на
сей раз разобрало старого. Махнул рукою показац
ки и сказал:
— А, не куды пошло! пойду и я, может, в чемни
будь буду пригоден казачеству!
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

109
Все казаки притихли, когда выступил он теперь
перед собранием, ибо давно не слышали от него ника
кого слова. Всякий хотел знать, что скажет Бовдюг.
— Пришла очередь мне сказать слово, паныбра
тья, — так он начал, — послушайте, дети, старого.
Мудро сказал кошевой, и, как голова казацкого вой
ска, обязанный приберегать его и пещись о войско
вом скарбе, мудрее ничего он не мог сказать. Вот что!
Это пусть будет первая моя речь; а теперь послушай
те, что скажет моя другая речь. А вот что скажет моя
другая речь: большую правду сказал и Тарасполков
ник, дай Боже ему побольше веку и чтоб таких пол
ковников было побольше на Украйне! Первый долг и
первая честь казака есть соблюсти товарищество.
Сколько ни живу я на веку, не слышал я, паныбра
тья, чтобы казак покинул где или продал какнибудь
своего товарища. И те и другие нам товарищи —
меньше их или больше, — все равно, все товарищи,
все нам дороги. Так вот какая моя речь: те, которым
милы захваченные татарами, пусть отправляются за
татарами, а которым милы полоненные ляхами и
которым не хочется оставлять правого дела, пусть
остаются. Кошевой по долгу пойдет с одною полови
ною за татарами, а другая половина выберет себе
наказного атамана. А наказным атаманом, коли хо
тите послушать белой головы, не пригоже быть ни
кому другому, как только одному Тарасу Бульбе. Нет
из нас никого, равного ему в доблести.
Так сказал Бовдюг и затих; и обрадовались все ка
заки, что навел их таким образом на ум старый. Все
вскинули вверх шапки и закричали:
— Спасибо тебе, батько! молчал, молчал, долго
молчал, да вот наконец и сказал; недаром говорил,
когда собирался в поход, что будешь пригоден каза
честву: так и сделалось.
— Что, согласны вы на то? — спросил кошевой.
— Все согласны! — закричали казаки.
— Стало быть, раде конец?
— Конец раде! — кричали казаки.
— Слушайте ж теперь войскового приказа, дети, —
сказал кошевой, выступил вперед и надел шапку, а
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

110
все запорожцы, сколько их ни было, сняли свои шап
ки и остались с непокрытыми головами, потупив очи
в землю, как бывало всегда между казаками, когда
собирался что говорить старший.
— Теперь отделяйтесь, паныбратья! кто хочет
идти, ступай на правую сторону, кто остается, отхо
ди на левую; куда большая часть куреня переходит,
туда и атаман; коли меньшая часть переходит, при
ставай к другим куреням.
И все стали переходить, кто на правую, кто на ле
вую сторону. Которого куреня бо^льшая часть пере
ходила, туда и куренной атаман переходил, которо
го малая часть, та приставала к другим куреням; и
вышло без малого не поровну на всякой стороне. За
хотели остаться: весь почти Незамайковский курень,
бо^льшая половина Поповичевского куреня, весь
Уманский курень, весь Каневский курень, бо^льшая
половина Стебликивского куреня, бо^льшая полови
на Тымошевского куреня. Все остальные вызвались
идти вдогон за татарами. Много было на обеих сторо
нах дюжих и храбрых казаков. Между теми, которые
решились идти вслед за татарами, был Череватый,
добрый старый казак Покотыполе, Лемиш, Прокопо
вич Хома; Демид Попович тоже перешел туда, пото
му что был сильно завзятого нрава казак, — не мог
долго высидеть на месте: с ляхами попробовал он
уже дела, хотелось попробовать еще с татарами. Ку
ренные были: Ностюган, Покрышка, Невылычкий,
и много еще других славных и храбрых казаков захо
тело попробовать меча и могучего плеча в схватке с
татарином. Немало было также сильно и сильно доб
рых казаков между теми, которые захотели остать
ся: куренные Демытрович, Кукубенко, Вертыхвист,
Балабан, Бульбенко Остап. Потом много было еще
других именитых и дюжих казаков: Вовтузенко, Че
ревиченко, Степан Гуска, Охрим Гуска, Мыкола Гу
стый, Задорожний, Метелица, Иван Закрутыгуба,
Мосий Шило, Дёгтяренко, Сыдоренко, Писаренко,
потом другой Писаренко, потом еще Писаренко, и
много было других добрых казаков. Все были хожа
лые, езжалые; ходили по анатольским берегам, по
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

111
крымским солончакам и степям, по всем речкам
большим и малым, которые впадали в Днепр, по всем
заходам и днепровским островам; бывали в молдав
ской, волошской, в турецкой земле; изъездили все
Черное море двухрульными казацкими челнами; на
падали в пятьдесят челнов в ряд на богатейшие и
превысокие корабли; перетопили немало турецких
галер и многомного выстреляли пороху на своем
веку; не раз драли на онучи дорогие паволоки и окса
миты; не раз череши у штанных очкуров набивали
все чистыми цехинами. А сколько всякий из них про
пил и прогулял добра, ставшего бы другому на всю
жизнь, того и счета не было. Все спустили показац
ки, угощая весь мир и нанимая музыку, чтобы все
веселилось, что ни есть на свете. Еще и теперь у ред
кого из них не было закопано добра: кружек, сереб
ряных ковшей и запястьев, под камышами на днеп
ровских островах, чтобы не довелось татарину найти
его, если бы, в случае несчастья, удалось ему напасть
врасплох на Сечь; но трудно было бы татарину най
ти, потому что и сам хозяин уже стал забывать, в
котором месте закопал его. Такието были казаки,
захотевшие остаться и отмстить ляхам за верных
товарищей и Христову веру! Старый казак Бовдюг
захотел также остаться с ними, сказавши: «Теперь не
такие мои лета, чтобы гоняться за татарами; а тут
есть место, где опочить доброю казацкою смертью.
Давно уже просил я у Бога, чтобы если придется кон
чать жизнь, то чтобы кончить ее на войне за святое и
христианское дело. Так оно и случилось. Славнейшей
кончины уже не будет в другом месте для старого
казака».
Когда отделились все и стали на две стороны в два
ряда куренями, кошевой прошел промеж рядов и ска
зал:
— А что, пановебратове, довольны одна сторона
другою?
— Все довольны, батько! — отвечали казаки.
— Ну, так поцелуйтесь же и дайте друг другу про
щанье, ибо, Бог знает, приведется ли в жизни еще
увидеться. Слушайте своего атамана, а исполняйте
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

112
то, что сами знаете: сами знаете, что велит казацкая
честь.
И все казаки, сколько их ни было, перецеловались
между собою. Начали первые атаманы и, поведши
рукою седые усы свои, поцеловались навкрест, и по
том, взяв за руки и крепко держа руки, хотел один
другого спросить: «Что, панебрате, увидимся или не
увидимся?» — да и не спросили, замолчали, и зага
дались обе седые головы. А казаки все до одного про
щались, зная, что много будет работы тем и другим,
но не повершили, однако ж, тотчас разлучиться, а
повершили дождаться темной ночной поры, чтоб не
дать неприятелю увидеть убыль в казацком войске.
Потом все отправились по куреням обедать.
После обеда все, которым предстояла дорога, лег
ли отдыхать и спали крепко и долгим сном, как буд
то чуя, что, может, последний сон доведется им вку
сить на такой свободе. Спали до самого солнечного
захода, а как зашло солнце и немного стемнело, ста
ли мазать телеги. Снарядясь, пустили вперед возы, а
сами, пошапковавшись еще раз с товарищами, тихо
пошли вслед за возами, конница чинно, без покрика
и посвиста на лошадей, слегка затопотала вслед за
пешими, и скоро стало их не видно в темноте. Глухо
отдавался только конский топот да скрып иного ко
леса, которое еще не расходилось или не было хоро
шо подмазано за ночною темнотою.
Долго еще оставшиеся товарищи махали им изда
ли руками, хотя не было ничего видно. А когда сошли
и воротились по своим местам, когда увидели при
высветившихся ясно звездах, что половины телег
уже не было на месте, что многих, многих нет, неве
село стало у всякого на сердце, и все задумались про
тив воли, потупив в землю гульливые свои головы.
Тарас видел, как смутны стали казацкие ряды и как
уныние, неприличное храбрым, стало тихо обнимать
казацкие головы; но молчал: он хотел дать время все
му, чтобы свыклись они и с уныньем, наведенным
прощаньем с товарищами; а между тем в тишине
готовился разом и вдруг разбудить их всех, гикнув
ши показацки, чтобы вновь и с большею силою, чем
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

113
И все казаки, сколько их ни было, перецеловались меж
ду собою. Начали первые атаманы и, поведши рукою
седые усы свои, поцеловались навкрест....
фopyright дПдтдП «дЯдйде «дедНдедйдПдь» Я дПдПдП «РдСдЭд)дФдРдФдцд> Kд)д8дСдОгфдЭдЗдцд8дР»

114
прежде, воротилась бодрость каждому в душу, на
что способна одна только славянская порода, широ
кая, могучая порода, перед другими, что море перед
мелководными реками. Коли время бурно, все пре
вращается оно в рев и гром, бугря и подымая валы,
как не поднять их бессильным рекам. Коли же без
ветренно и тихо, яснее всех рек расстилает оно свою
неоглядную стеклянную поверхность, вечную негу
очей.
И повелел Тарас распаковать своим слугам один из
возов, стоявший особняком. Больше и крепче всех
других он был в казацком стане; двойною крепкою
шиною были обтянуты дебелые колеса его, грузно
был он навьючен, укрыт попонами, крепкими воло
вьими кожами и увязан туго засмоленными веревка
ми. В возе были все баклаги и бочонки старого доб
рого вина, которое долго лежало у Тараса в погребах.
Взял он его про запас на торжественный случай, что
бы, если случится великая минута и будет всем пред
стоять дело, достойное на передачу потомкам, то что
бы всякому казаку, до единого, досталось выпить за
поведного вина, чтобы в великую минуту великое
чувство овладело бы человеком. Услышав полковни
чий приказ, слуги бросились к возам, палашами пе
ререзывали крепкие веревки, снимали толстые воло
вьи кожи и попоны и стаскивали с воза баклаги и
бочонки.
— А берите все, — сказал Бульба, — все, сколько
ни есть, берите, что у кого есть: ковш или черпак, ко
торым поит коня, рукавицу или шапку, а коли что,
то и просто подставляй обе горсти.
И казаки все, сколько ни было, брали, у кого был
ковш, у кого черпак, которым поил коня, у кого ру
кавица, у кого шапка, а кто подставлял и так обе гор
сти. Всем им слуги Тарасовы, расхаживая промеж
рядами, наливали из баклаг и бочонков. Но не при
казал Тарас пить, пока не даст знака, чтобы выпить
им всем разом. Видно было, что он хотел чтото ска
зать. Знал Тарас, что как ни сильно само по себе ста
рое доброе вино и как ни способно оно укрепить дух
человека, но если к нему да присоединится еще при
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

115
личное слово, то вдвое крепче будет сила и вина и
духа.
— Я угощаю вас, паныбратья, — так сказал Буль
ба, — не в честь того, что вы сделали меня своим ата
маном, как ни велика подобная честь, не в честь так
же прощанья с нашими товарищами — нет, в другое
время прилично то и другое; не такая теперь перед
нами минута. Перед нами дело великого поту, вели
кой казацкой доблести! Итак, выпьем, товарищи, ра
зом, выпьем наперед всего за святую православную
веру, чтобы пришло наконец такое время, чтоб по
всему свету разошлась и везде была бы одна святая
вера, и все, сколько ни есть бусурманов, все бы сде
лались христианами! Да за одним уже разом выпьем
и за Сечь, чтобы долго она стояла на погибель всему
бусурманству, чтобы с каждым годом выходили из
нее молодцы один другого лучше, один другого кра
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

116
ше. Да уже вместе выпьем и за нашу собственную
славу, чтобы сказали внуки и сыны тех внуков, что
были когдато такие, которые не постыдили товари
щества и не выдали своих. Так за веру, панебрато
ве, за веру.
— За веру! — загомонели все, стоявшие в ближних
рядах, густыми голосами.
— За веру! — подхватили дальние — и все, что ни
было, и старое и молодое, выпило за веру.
— За Сечь! — сказал Тарас и высоко поднял над
головою руку.
— За Сечь! — отдалося густо в передних рядах.
— За Сечь! — сказали тихо старые, моргнувши се
дым усом; и, встрепенувшись, как молодые соколы,
повторили молодые:
— За Сечь!
И слышало далече поле, как поминали казаки
свою Сечь.
— Теперь последний глоток, товарищи, за славу и
всех христиан, какие живут на свете!
И все казаки, до последнего, выпили последний
глоток за славу и всех христиан, какие ни есть на
свете. И долго еще повторялось по всем рядам про
меж всеми куренями:
— За всех христиан, какие ни есть на свете!
Уже пусто было в ковшах, а все еще стояли каза
ки, поднявши руки; хоть весело глядели очи их всех,
просиявшие вином, но сильно задумались они. Не о
корысти и военном прибытке теперь думали они, не
о том, кому посчастливится набрать червонцев, до
рогого оружья, шитых кафтанов и черкесских коней;
но задумались они, как орлы, севшие на вершинах
каменистых гор, обрывистых, высоких гор, с кото
рых далеко видно расстилающееся беспредельное
море, усыпанное, как мелкими птицами, галерами,
кораблями и всякими судами, огражденное по сторо
нам чуть видными тонкими поморьями, с прибреж
ными, как мошки, городами и склонившимися, как
мелкая травка, лесами. Как орлы, озирали они во
круг себя очами все поле и чернеющую вдали судьбу
свою. Будет, будет все поле с облогами и дорогами по
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

117
крыто их белыми торчащими костями, щедро об
мывшись казацкою их кровью и покрывшись разби
тыми возами, расколотыми саблями и копьями; да
лече раскинутся чубатые головы с перекрученными
книзу усами; будут орлы, налетев, выдирать и выдер
гивать из них казацкие очи. Но добро великое в та
ком широко и вольно разметавшемся смертном ноч
леге! не погибает ни одно великодушное дело, и не
пропадет, как малая порошинка с ружейного дула,
казацкая слава. Будет, будет бандурист с седою по
грудь бородою, а может быть, полный зрелого муже
ства, но белоголовый старец, вещий духом, и скажет
он про них свое густое, могучее слово. И пойдет ды
бом по всему свету о них слава, и все, что ни народит
ся потом, заговорит о них; ибо далеко разносится
могучее слово, будучи подобно гудящей колокольной
меди, в которую мастер много повергнул дорогого
чистого серебра, чтобы далече по городам, лачугам,
палатам и весям разносился красный звон, сзывая
равно всех на святую молитву.
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

118
IX
В городе не узнал никто, что половина запорожцев
выступила в погоню за татарами. С магистратской
башни приметили только часовые, что потянулась
часть возов за лес; но подумали, что казаки готови
лись сделать засаду; то же думал и французский ин
женер; а между тем слова кошевого не прошли даром,
и в городе оказался недостаток в съестных припасах:
по обычаю прошедших веков, войска не разочли,
сколько им было нужно. Попробовали сделать вылаз
ку, но половина смельчаков была тут же перебита
казаками, а половина прогнана в город ни с чем.
Жиды, однако же, воспользовались вылазкою и про
нюхали все: куда и зачем отправились запорожцы, и
с какими военачальниками, и какие именно курени,
и сколько их числом, и сколько было оставшихся на
месте, и что они думают делать, — словом, чрез не
сколько уже минут в городе все узнали. Полковники
ободрились и готовились дать сражение. Тарас уже
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

119
видел то по движенью и шуму в городе и расторопно
хлопотал, строил, раздавал приказы и наказы, уста
вил в три табора курени, обнесши их возами в виде
крепостей, — род битвы, в которой бывали непобе
димы запорожцы; двум куреням повелел забраться
в засаду; убил часть поля острыми кольями, изло
манным оружием, обломками копьев, чтобы при слу
чае загнать туда неприятельскую конницу. И когда
все было сделано как нужно, сказал речь казакам, не
для того, чтобы ободрить и освежить их, — знал, что
и без того крепки они духом, — а просто самому хо
телось высказать все, что было на сердце.
— Хочется мне вам сказать, панове, что такое есть
наше товарищество. Вы слышали от отцов и дедов, в
какой чести у всех была земля наша: и грекам дала
знать себя, и с Царьграда брала червонцы, и города
были пышные, и храмы, и князья, князья русского
рода, свои князья, а не католические недоверки. Все
взяли бусурманы, все пропало; только остались мы,
сирые, да, как вдовица после крепкого мужа, сирая,
так же как и мы, земля наша! Вот в какое время по
дали мы, товарищи, руку на братство; вот на чем
стоит наше товарищество! нет уз святее товарище
ства! Отец любит свое дитя, мать любит свое дитя,
дитя любит отца и мать; но это не то, братцы: любит
и зверь свое дитя! но породниться родством по душе,
а не по крови, может один только человек. Бывали и
в других землях товарищи, но таких, как в Русской
земле, не было таких товарищей. Вам случалось не
одному помногу пропадать на чужбине; видишь — и
там люди! также Божий человек, и разговоришься с
ним, как с своим; а как дойдет до того, чтобы пове
дать сердечное слово, — видишь: нет! умные люди, да
не те; такие же люди, да не те! нет, братцы; так лю
бить, как русская душа, любить не то чтобы умом
или чем другим, а всем, чем дал Бог, что ни есть в
тебе, а!..— сказал Тарас, и махнул рукой, и потряс
седою головою, и усом моргнул, и сказал: — Нет, так
любить никто не может! Знаю, подло завелось теперь
в земле нашей: думают только, чтобы при них были
хлебные стоги, скирды, да конные табуны их, да
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

120
были бы целы в погребах запечатанные меды их; пе
ренимают черт знает какие бусурманские обычаи;
гнушаются языком своим; свой с своим не хочет го
ворить; свой своего продает, как продают бездушную
тварь на торговом рынке. Милость чужого короля,
да и не короля, а паскудная милость польского маг
ната, который желтым чеботом своим бьет их в мор
ду, дороже для них всякого братства; но у последнего
падлюки, каков он ни есть, хоть весь извалялся он в
саже и в поклонничестве, есть и у того, братцы, кру
пица русского чувства; и проснется он когданибудь,
и ударится он, горемычный, об полы руками; схва
тит себя за голову, проклявши громко подлую жизнь
свою, готовый муками искупить позорное дело. Пусть
же знают они все, что такое значит в Русской земле
товарищество. Уже если на то пошло, чтобы уми
рать, так никому ж из них не доведется так умирать!
никому, никому! не хватит у них на то мышиной на
туры их!
Так говорил атаман и, когда кончил речь, все еще
потрясал посеребрившеюся в казацких делах голо
вою; всех, кто ни стоял, разобрала сильно такая речь,
дошед далеко до самого сердца; самые старейшие в
рядах стали неподвижны, потупив седые головы в
землю; слеза тихо накатывалась в старых очах; мед
ленно отирали они ее рукавом, и потом все, как буд
то сговорившись, махнули в одно время рукою и по
трясли бывалыми головами. Знать, видно, много на
помнил им старый Тарас знакомого и лучшего, что
бывает на сердце у человека, умудренного горем, тру
дом, удалью и всяким невзгодьем жизни, или хотя и
не познавшего их, но много почуявшего молодою
жемчужною душою на вечную радость старцам роди
телям, родившим их.
А из города уже выступало неприятельское вой
ско, гремя в литавры и трубы, и, подбоченившись,
выезжали паны, окруженные несметными слугами.
Толстый полковник отдавал приказы. И стали насту
пать они быстро на казацкие таборы, грозя, нацели
ваясь пищалями, сверкая очами и блеща медными
доспехами. Как только увидели казаки, что подошли
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

121
они на ружейный выстрел, все разом грянули в семи
пядные пищали, и, не прерывая, всё палили из пища
лей. Далеко понеслось громкое хлопанье по всем ок
рестным полям и нивам, сливаясь в беспрерывный
гул; дымом затянуло все поле; а запорожцы все па
лили, не переводя духу: задние только заряжали да
передавали передним, наводя изумление на неприя
теля, не могшего понять, как стреляли казаки, не
заряжая ружей. Уже не видно было за великим ды
мом, обнявшим то и другое воинство, не видно было,
как то одного, то другого не ставало в рядах; но чув
ствовали ляхи, что густо летели пули и жарко ста
новилось дело; и когда попятились назад, чтобы
посторониться от дыму и оглядеться, то многих не
досчитались в рядах своих; а у казаков, может быть,
другойтретий был убит на всю сотню. И все продол
жали палить казаки из пищалей, ни на минуту не
давая промежутка. Сам иноземный инженер подивил
ся такой, никогда им не виданной тактике, сказавши
тут же, при всех: «Вот бравые молодцызапорожцы!
вот как нужно биться и другим в других землях!»
И дал совет поворотить тут же на табор пушки. Тя
жело ревнули широкими горлами чугунные пушки;
дрогнула, далеко загудевши, земля, и вдвое больше
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

122
затянуло дымом все поле. Почуяли запах пороха сре
ди площадей и улиц в дальних и ближних городах.
Но целившие взяли слишком высоко, раскаленные
ядра выгнули слишком высокую дугу; страшно за
визжав по воздуху, перелетели они через головы
всего табора и углубились далеко в землю, взорвав
и взметнув высоко на воздух черную землю. Ухва
тил себя за волосы французский инженер при виде
такого неискусства и сам принялся наводить пуш
ки, не глядя на то, что жарили и сыпали пулями бес
прерывно казаки.
Тарас видел еще издали, что беда будет всему Не
замайковскому и Стебликивскому куреню, и вскрик
нул зычно: «Выбирайтесь скорей изза возов, и са
дись всякий на коня!» Но не поспели бы сделать то
и другое казаки, если бы Остап не ударил в самую
середину: выбил фитили у шести пушкарей; у четы
рех только не мог выбить: отогнали его назад ляхи.
А тем временем иноземный капитан сам взял в руку
фитиль, чтобы выпалить из величайшей пушки, ка
кой никто из казаков не видывал дотоле. Страшно
глядела она широкою пастью, и тысяча смертей
глядело оттуда. И как грянула она, а за нею следом
три другие, четырекратно потрясши глухоответ
ную землю, — много нанесли они горя! Не по одно
му казаку взрыдает старая мать, ударяя себя кости
стыми руками в дряхлые перси; не одна останется
вдова в Глухове, Немирове, Чернигове и других го
родах. Будет, сердечная, выбегать всякий день на
базар, хватаясь за всех проходящих, распознавая
каждого из них в очи, нет ли между них одного,
милейшего всех; но много пройдет через город вся
кого войска, и вечно не будет между ними одного,
милейшего всех.
Так, как будто и не бывало половины Незамайков
ского куреня! как градом выбивает вдруг всю ниву,
где, что полновесный червонец, красуется всякий ко
лос, так их выбило и положило.
Как же вскинулись казаки! как схватились все!
как закипел куренной атаман Кукубенко, увидевши,
что лучшей половины куреня его нет! Вбился он с ос
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

123
тальными своими незамайковцами в самую средину,
в гневе иссек в капусту первого попавшегося, многих
конников сбил с коня, доставши копьем и конника и
коня, пробрался к пушкарям и уже отбил одну пуш
ку; а уж там, видит, хлопочет уманский куренной
атаман и Степан Гуска уже отбил главную пушку.
Оставил он тех казаков и поворотил с своими в дру
гую неприятельскую гущу: так, где прошли незамай
ковцы — так там и улица! где поворотили — так уж
там и переулок! Так и видно, как редели ряды и сно
пами валились ляхи! А у самых возов Вовтузенко, а
спереди Черевиченко, а у дальних возов Дёгтяренко,
а за ним куренной атаман Вертыхвист. Двух уже
шляхтичей поднял на копье Дёгтяренко, да напал
наконец на неподатливого третьего. Увертлив и кре
пок был лях, пышной сбруей украшен и пятьдесят
одних слуг привел с собою. Погнул он крепко Дёгтя
ренка, сбил его на землю и уже, замахнувшись на него
саблей, кричал:
— Нет из вас, собакказаков, ни одного, кто бы по
смел противустать мне!
— А вот есть же! — сказал и выступил вперед Мо
сий Шило. Сильный был он казак, не раз атаманство
вал на море и много натерпелся всяких бед. Схвати
ли их турки у самого Трапезонта и всех забрали не
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

124
вольниками на галеры, взяли их по рукам и ногам в
железные цепи, не давали по целым неделям пшена
и поили противной морской водою. Все вынесли и вы
терпели бедные невольники, лишь бы не переменять
православной веры. Не вытерпел атаман Мосий
Шило, истоптал ногами святой закон, скверною чал
мой обвил грешную голову, вошел в доверенность к
паше, стал ключником на корабле и старшим над все
ми невольниками. Много опечалились оттого бедные
невольники; ибо знали, что если свой продаст веру и
пристанет к угнетателям, то тяжелей и горше быть
под его рукой, так и сбылось. Всех посадил Мосий
Шило в новые цепи по три в ряд, прикрутил им до са
мых белых костей жесткие веревки; всех перебил по
шеям, угощая подзатыльниками. И когда турки, об
радовавшись, что достали себе такого слугу, стали
пировать и, позабыв закон свой, все перепились, он
принес все шестьдесят четыре ключа и роздал не
вольникам, чтобы отмыкали себя, бросали бы цепи
и кандалы в море, а брали бы наместо того сабли да
рубили турков. Много тогда набрали казаки добычи
и воротились со славою в отчизну, и долго бандурис
ты прославляли Мосия Шила. Выбрали бы его в ко
шевые, да был совсем чудной казак. Иной раз повер
шал такое дело, какого и мудрейшему не придумать,
а в другой просто дурь одолевала казака. Пропил и
прогулял все, всем задолжал на Сечи и, в прибавку к
тому, прокрался, как уличный вор: ночью утащил из
чужого куреня всю казацкую сбрую и заложил шин
карю. За такое позорное дело привязали его на база
ре к столбу и положили возле дубину, чтобы всякий
по мере сил своих отвесил ему по удару; но не на
шлось такого из всех запорожцев, кто бы поднял на
него дубину, помня прежние его заслуги. Таков был
казак Мосий Шило.
«Так есть же такие, которые бьют вас, собак!» —
сказал он, кинувшись на него. И уже тамто рубились
они! и наплечники и зерцала погнулись у обоих от уда
ров. Разрубил на нем вражий лях железную рубаш
ку, достав лезвием самого тела: зачервонела казац
кая рубашка; но не поглядел на то Шило, а замахнул
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

125
ся всей жилистой рукою (тяжела была коренастая
рука) и оглушил его внезапно по голове. Разлетелась
медная шапка, зашатался и грянулся лях; а Шило
принялся рубить и крестить оглушенного. Не доби
вай, казак, врага, а лучше поворотись назад! Не по
воротился казак назад, и тут же один из слуг убитого
хватил его ножом в шею. Поворотился Шило и уже
достал бы смельчака, но он пропал в пороховом
дыме. Со всех сторон поднялось хлопанье из самопа
лов. Пошатнулся Шило и почуял, что рана была смер
тельна. Упал он, наложил руку на свою рану и ска
зал, оборотившись к товарищам: «Прощайте, паны
братьятоварищи! пусть же стоит на вечные времена
православная Русская земля и будет ей вечная честь!»
И зажмурил ослабшие свои очи, и вынеслась казац
кая душа из сурового тела. А там уже выезжал Задо
рожний с своими, ломил ряды куренной Вертыхвист
и выступал Балабан.
— А что, паны, — сказал Тарас, перекликнувшись
с куренными, — есть еще порох в пороховницах? не
ослабела ли казацкая сила? не гнутся ли казаки?
— Есть еще, батько, порох в пороховницах; не
ослабела еще казацкая сила; еще не гнутся казаки!
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

126
И наперли сильно казаки; совсем смешали все
ряды. Низкорослый полковник ударил сбор и велел
выкинуть восемь малеванных знамен, чтобы со
брать своих, рассыпавшихся далеко по всему полю.
Все бежали ляхи к знаменам; но не успели они еще
выстроиться, как уже куренной атаман Кукубенко
ударил вновь с своими незамайковцами в средину и
напал прямо на толстопузого полковника. Не выдер
жал полковник и, поворотив коня, пустился вскачь;
а Кукубенко далеко гнал его через все поле, не дав
ему соединиться с полком. Завидев то с бокового
куреня, Степан Гуска пустился за ним в погоню, с
арканом в руке, пригнувши голову к лошадиной
шее, и, улучивши время, с одного раза накинул ар
кан ему на шею: весь побагровел полковник, ухва
тясь за веревку обеими руками и силясь разорвать
ее; но уже дюжий размах вогнал ему в самый жи
вот гибельную пику. Там и остался он, пригвожден
ный к земле. Но несдобровать и Гуске! Не успели ог
лянуться казаки, как уже увидели Степана Гуску,
поднятого на четыре копья. Только и успел сказать
бедняк: «Пусть же пропадут все враги и ликует веч
ные веки Русская земля!» И там же испустил дух
свой.
Оглянулись казаки, а уж там, сбоку, казак Мете
лица угощает ляхов, шеломя того и другого; а уж там,
с другого, напирает с своими атаман Невылычкий; а
у возов ворочает врага и бьет Закрутыгуба; а у даль
них возов третий Писаренко отогнал уже целую ва
тагу; а уж там, у других возов, схватились и бьются
на самых возах.
— Что, паны! — перекликнулся атаман Тарас,
проехавши впереди всех, — есть ли еще порох в по
роховницах? крепка ли еще казацкая сила? не гнут
ся ли уже казаки?
— Есть еще, батько, порох в пороховницах; еще
крепка казацкая сила; еще не гнутся казаки!
А уж упал с воза Бовдюг; прямо под самое сердце
пришлась ему пуля; но собрал старый весь дух свой
и сказал: «Не жаль расстаться с светом! дай Бог и
всякому такой кончины! пусть же славится до конца
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

127
века Русская земля!» И понеслась к вышинам Бовдю
гова душа рассказать давно отшедшим старцам, как
умеют биться на Русской земле и, еще лучше того,
как умеют умирать в ней за святую веру.
Балабан, куренной атаман, скоро после того гря
нулся также на землю. Три смертельные раны до
стались ему от копья, от пули и от тяжелого палаша;
а был один из доблестнейших казаков, много совер
шил он под своим атаманством морских походов; но
славнее всех был поход к анатольским берегам. Мно
го набрали они тогда цехинов, дорогой турецкой
габы, киндяков и всяких убранств. Но мыкнули горе
на обратном пути: попались, сердечные, под турец
кие ядра. Как хватило их с корабля — половина чел
нов закружилась и перевернулась, потопивши не
одного в воде; но привязанные к бокам камыши
спасли челны от потопления. Балабан отплыл на
всех веслах, стал прямо к солнцу и чрез то сделал
ся невиден турецкому кораблю. Всю ночь потом
черпаками и шапками выбирали они воду, чиня
пробитые места; из казацких штанов нарезали па
русов, понеслись и убежали от быстрейшего турец
кого корабля. И мало того, что прибыли безбедно на
Сечь, привезли еще златошвейную ризу архиманд
риту Межигорского Киевского монастыря и на По
кров, что на Запорожье, оклад из чистого серебра.
И славили долго потом бандуристы удачливость
казаков. Поникнул он теперь головою, почуяв пред
смертные муки, и тихо сказал: «Сдается мне, паны
браты, умираю хорошею смертью: семерых изру
бил, девятерых копьем исколол, истоптал конем
вдоволь, а уж не припомню, скольких достал пулею.
Пусть же цветет вечно Русская земля!» И отлетела
его душа.
Казаки, казаки! не выдавайте лучшего цвета ва
шего войска! Уже обступили Кукубенка, уже семь че
ловек только осталось изо всего Незамайковского
куреня, уже и те отбиваются через силу; уже окро
вавилась на нем одежда. Сам Тарас, увидя беду его,
поспешил на выручку. Но поздно подоспели каза
ки: уже успело ему углубиться под сердце копье
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

128
прежде, чем были отогнаны обступившие его вра
ги. Тихо склонился он на руки подхвативших его
казаков, и хлынула ручьем молодая кровь, подобно
дорогому вину, которое несли в стеклянном сосуде из
погреба неосторожные слуги и, поскользнувшись
тут же у входа, разбили дорогую сулею; разлилось
на землю вино, и схватил себя за голову прибежав
ший хозяин, сберегавший его про лучший случай
жизни, чтобы, если приведет Бог на старости лет
встретиться с товарищем юности, то чтобы помя
нуть бы вместе с ним прежнее, иное время, когда
иначе и лучше веселился человек. Повел Кукубен
ко вокруг себя очами и проговорил: «Благодарю
Бога, что довелось мне умереть при глазах ваших,
товарищи! пусть же после нас живут лучшие, чем
мы, и красуется вечно любимая Христом Русская
земля!» И вылетела молодая душа. Подняли ее ан
гелы под руки и понесли к небесам; хорошо будет
ему там. «Садись, Кукубенко, одесную Меня! — ска
жет ему Христос.— Ты не изменил товариществу,
бесчестного дела не сделал, не выдал в беде челове
ка, хранил и сберегал Мою Церковь». Всех опеча
лила смерть Кукубенка. Уже редели сильно казац
кие ряды; многих храбрых недосчитывались; но
стояли и держались еще казаки.
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

129
— А что, паны! — перекликнулся Тарас с остав
шимися куренями, — есть ли еще порох в порохов
ницах? не иступились ли сабли? не утомилась ли ка
зацкая сила? не погнулись ли казаки?
— Достанет еще, батько, пороху; годятся еще саб
ли; не утомилась казацкая сила; не погнулись еще
казаки!
И рванулись снова казаки так, как бы и потерь ни
каких не понесли. Уже три только куренных атама
на осталось в живых; червонели уже всюду красные
реки; высоко гатились мосты из казацких и вражь
их тел. Взглянул Тарас на небо, а уж по небу потяну
лась вереница кречетов. Ну, будет комуто пожива!
А уж там подняли на копье Метелицу; уже голова
другого Писаренка, завертевшись, захлопала очами;
уже подломился и бухнулся о землю начетверо из
рубленный Охрим Гуска. «Ну!» — сказал Тарас и
махнул платком. Понял тот знак Остап и ударил
сильно, вырвавшись из засады, в конницу. Не выдер
жали сильного напора ляхи, а он их гнал и нагнал
прямо на место, где были вбиты в землю колья и об
ломки копьев. Пошли спотыкаться и падать кони и
лететь чрез их головы ляхи. А в это время корсунцы,
стоявшие последние за возами, увидели, что уже до
станет ружейная пуля, грянули вдруг из самопалов.
Все сбились и растерялись ляхи, и приободрились
казаки.
— Вот и наша победа! — раздались со всех сторон
запорожские голоса, затрубили в трубы и выкинули
победную хоругвь. Везде бежали и крылись разбитые
ляхи.
— Ну, нет, еще не совсем победа! — сказал Тарас,
глядя на городские стены, и сказал он правду.
Отворились ворота, и вылетел оттуда гусарский
полк, краса всех конных полков. Под всеми всадни
ками были все как один бурые аргамаки; впереди дру
гих понесся витязь всех бойче, всех красивее; так и
летели черные волосы изпод медной его шапки; вил
ся завязанный на руке дорогой шарф, шитый рука
ми первой красавицы. Так и оторопел Тарас, когда
увидел, что это был Андрий. А он между тем, объ
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

130
ятый пылом и жаром битвы, жадный заслужить на
вязанный на руку подарок, понесся, как молодой
борзой пес, красивейший, быстрейший и младший
всех в стае. Атукнул на него опытный охотник — и
он понесся, пустив прямой чертой по воздуху свои
ноги, весь покосившись набок всем телом, взрывая
снег и десять раз выпереживая самого зайца в жару
своего бега. Остановился старый Тарас и глядел на
то, как он чистил перед собою дорогу, разгонял, ру
бил и сыпал удары направо и налево. Не вытерпел
Тарас и закричал: «Как? своих? своих? чертов сын,
своих бьешь?» Но Андрий не различал, кто перед
ним был, свои или другие какие: ничего не видел он.
Кудри, кудри он видел, длинные, длинные кудри, и
подобную речному лебедю грудь, и снежную шею, и
плечи, и все, что создано для безумных поцелуев.
«Эй, хлопьята! заманите мне только его к лесу, за
маните мне только его!» — кричал Тарас. И вызва
лось тот же час тридцать быстрейших казаков зама
нить его. И, поправив на себе высокие шапки, тут же
пустились на конях прямо наперерез гусарам. Уда
рили сбоку на передних, сбили их, отделили от зад
них, дали по гостинцу тому и другому, а Голокопы
тенко хватил плашмя по спине Андрия, и в тот же час
пустились бежать от них, сколько достало казацкой
мочи. Как вскинулся Андрий! как забунтовала по
всем жилкам молодая кровь! Ударив острыми шпо
рами коня, во весь дух полетел он за казаками, не
глядя назад, не видя, что позади только всего два
дцать человек поспевало за ним; а казаки летели во
всю прыть на конях и прямо поворотили к лесу. Ра
зогнался на коне Андрий и чуть было уже не настиг
нул Голокопытенка, как вдруг чьято сильная рука
ухватила за повод его коня. Оглянулся Андрий: пе
ред ним Тарас! Затрясся он всем телом и вдруг стал
бледен, как школьник, неосторожно задравший сво
его товарища и получивший за то от него удар ли
нейкою по лбу, вспыхивает, как огонь, бешеный
вскакивает с лавки и гонится за испуганным товари
щем своим, готовый разорвать его на части, и вдруг
наталкивается на входящего в класс учителя — вмиг
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

131
Остановился сыноубийца и глядел долго на бездыхан
ный труп. Он был и мертвый прекрасен: мужественное
лицо его, недавно исполненное силы и непобедимого для
жен очарованья, все еще выражало чудную красоту...
фopyright дПдтдП «дЯдйде «дедНдедйдПдь» Я дПдПдП «РдСдЭд)дФдРдФдцд> Kд)д8дСдОгфдЭдЗдцд8дР»

132
притихает бешеный порыв и упадает бессильная
ярость. Подобно тому, в один миг пропал, как бы не
бывал вовсе, гнев Андрия. И видел он перед собою
одного только страшного отца.
— Ну, что ж теперь мы будем делать? — сказал
Тарас, смотря прямо ему в очи.
Но ничего не мог на то сказать Андрий и стоял, по
тупивши в землю очи.
— Что, сынку! помогли тебе твои ляхи?
Андрий был безответен.
— Так продать? продать веру? продать своих?
Стой же, слезай с коня!
Покорно, как ребенок, слез он с коня и остановил
ся ни жив ни мертв перед Тарасом.
— Стой и не шевелись! Я тебя породил, я тебя и
убью! — сказал Тарас и, отступивши шаг назад, снял
с плеча ружье.
Бледен как полотно был Андрий; видно было, как
тихо шевелились уста его и как он произносил чьето
имя; но это не было имя отчизны, или матери, или
братьев — это было имя прекрасной полячки. Тарас
выстрелил.
Как хлебный колос, подрезанный серпом, как мо
лодой барашек, почуявший под сердцем смертельное
железо, повис он головой и повалился на траву, не
сказавши ни одного слова.
Остановился сыноубийца и глядел долго на безды
ханный труп. Он был и мертвый прекрасен: муже
ственное лицо его, недавно исполненное силы и непо
бедимого для жен очарованья, все еще выражало
чудную красоту; черные брови, как траурный бар
хат, оттеняли его побледневшие черты.
— Чем бы не казак? — сказал Тарас, — и станом
высокий, и чернобровый, и лицо как у дворянина, и
рука была крепка в бою! Пропал! пропал бесславно,
как подлая собака!
— Батько, что ты сделал? это ты убил его? — ска
зал подъехавший в это время Остап.
Тарас кивнул головою.
Пристально поглядел мертвому в очи Остап. Жал
ко ему стало брата, и проговорил он тут же:
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

133
— Предадим же, батько, его честно земле, чтобы
не наругались над ним враги и не растаскали бы его
тела хищные птицы.
— Погребут его и без нас! — сказал Тарас, — бу
дут у него плакальщики и утешницы!
И минуты две думал он: кинуть ли его на расхище
нье волкамсыромахам или пощадить в нем рыцар
скую доблесть, которую храбрый должен уважать в
ком бы то ни было. Как видит, скачет к нему на коне
Голокопытенко.
— Беда, атаман, окрепли ляхи, прибыла на подмо
гу свежая сила!
Не успел сказать Голокопытенко, скачет Вовту
зенко.
— Беда, атаман, новая валит еще сила!
Не успел сказать Вовтузенко, Писаренко бежит бе
гом, уже без коня.
— Где ты, батько, ищут тебя казаки. Уж убит ку
ренной атаман Невылычкий, Задорожний убит, Че
ревиченко убит; но стоят казаки, не хотят умирать,
не увидев тебя в очи, хотят, чтобы взглянул ты на
них перед смертным часом!
— На коня, Остап! — сказал Тарас и спешил, что
бы застать еще казаков, чтобы наглядеться еще на
них и чтобы они взглянули перед смертью на своего
атамана.
Но не выехали они еще из лесу, а уж неприятель
ская сила окружила со всех сторон лес, и между де
ревьями везде показались всадники с саблями и
копьями. «Остап, Остап! не поддавайся!» — кричал
Тарас, а сам, схвативши саблю наголо, начал чес
тить первых попавшихся на все боки. А на Остапа
уже наскочило вдруг шестеро; но не в добрый час,
видно, наскочило: с одного полетела голова, другой
перевернулся, отступивши; угодило копьем в ребро
третьего; четвертый был поотважней, уклонился
головой от пули, и попала в конскую грудь горячая
пуля, — вздыбился бешеный конь, грянулся о зем
лю и задавил под собою всадника. «Добре, сынку!
добре, Остап! — кричал Тарас, — вот я следом за
тобою!» А сам все отбивался от наступавших. Рубит
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

134
ся и бьется Тарас, сыплет гостинцы тому и другому
на голову, а сам глядит все вперед на Остапа и видит,
что уже вновь схватилось с Остапом мало не восьме
ро разом. «Остап, Остап! не поддавайся!» Но уже одо
левают Остапа; уже один накинул ему на шею аркан,
уже вяжут, уже берут Остапа. «Эх, Остап, Остап! —
кричал Тарас, пробиваясь к нему, рубя в капусту
встречных и поперечных. — Эх, Остап, Остап!..» Но
как тяжелым камнем хватило его самого в ту же ми
нуту: все закружилось и перевернулось в глазах его.
На миг смешанно сверкнули перед ним головы, ко
пья, дым, блески огня, сучья с древесными листья
ми. И грохнулся он, как подрубленный дуб, на зем
лю. И туман покрыл его очи.
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

135
X
— Долго же я спал! — сказал Тарас, очнувшись,
как после трудного хмельного сна, и стараясь распоз
нать окружающие его предметы. Страшная слабость
одолевала его члены. Едва метались перед ним сте
ны и углы незнакомой светлицы. Наконец заметил
он, что пред ним сидел Товкач и, казалось, прислу
шивался ко всякому его дыханью.
«Да, — подумал про себя Товкач, — заснул бы ты,
может быть, и навеки!» Но ничего не сказал, погро
зил пальцем и дал знак молчать.
— Да скажи же мне, где я теперь? — спросил
опять Тарас, напрягая ум и стараясь припомнить
бывшее.
— Молчи ж! — прикрикнул сурово на него това
рищ. — Чего тебе еще хочется знать? разве ты не ви
дишь, что весь изрублен. Уж две недели, как мы с то
бою скачем не переводя духу и как ты в горячке и
жару несешь и городишь чепуху. Вот в первый раз
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

136
заснул спокойно. Молчи ж, если не хочешь нанести
сам себе беды.
Но Тарас все старался и силился собрать свои мыс
ли и припомнить бывшее.
— Да ведь меня же схватили и окружили было со
всем ляхи? мне ж не было никакой возможности вы
биться из толпы?
— Молчи ж, говорят тебе, чертова детина! — за
кричал Товкач сердито, как нянька, выведенная из
терпенья, кричит неугомонному повесеребенку. —
Что пользы знать тебе, как выбрался? довольно того,
что выбрался. Нашлись люди, которые тебя не вы
дали, — ну, и будет с тебя! Нам еще немало ночей ска
кать вместе! Ты думаешь, что пошел за простого ка
зака? нет, твою голову оценили в две тысячи червон
ных.
— А Остап? — вскричал вдруг Тарас, понатужил
ся приподняться и вдруг вспомнил, как Остапа схва
тили и связали в глазах его и что он теперь уже в
ляшских руках.
И обняло горе старую голову. Сорвал и сдернул он
все перевязки ран своих; бросил их далеко прочь; хо
тел громко чтото сказать — и вместо того понес че
пуху: жар и бред вновь овладели им, и понеслись без
толку и связи безумные речи.
А между тем верный товарищ стоял пред ним, бра
нясь и рассыпая без счету жестокие укорительные
слова и упреки. Наконец схватил он его за ноги и
руки, спеленал, как ребенка, поправил все перевяз
ки, увернул его в воловью кожу, увязал в лубки и,
прикрепивши веревками к седлу, помчался вновь с
ним в дорогу.
— Хотя неживого, да довезу тебя! не попущу, что
бы ляхи поглумились над твоей казацкою породою,
на куски рвали бы твое тело да бросали бы в воду.
Пусть же хотя и будет орел выклевывать из твоего
лба очи, да пусть же степовой наш орел, а не ляш
ский, не тот, что прилетает из польской земли. Хоть
неживого, а довезу тебя до Украйны!
Так говорил верный товарищ; скакал без отдыха
дни и ночи и привез его, бесчувственного, в самую За
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

137
порожскую Сечь. Там принялся он лечить его неуто
мимо травами и смачиваниями; нашел какуюто зна
ющую жидовку, которая месяц поила его разными
снадобьями, и наконец Тарасу стало лучше. Лекар
ство ли, или своя железная сила взяла верх, только
он через полтора месяца стал на ноги; раны зажили,
и только одни сабельные рубцы давали знать, как
глубоко когдато был ранен старый казак. Однако же
заметно стал он пасмурен и печален. Три тяжелые
морщины насунулись на лоб его и уже больше никог
да не сходили с него. Оглянулся он теперь вокруг
себя: все новое на Сечи, все перемерли старые това
рищи. Ни одного из тех, которые стояли за правое
дело, за веру и братство. И те, которые отправились
с кошевым в угон за татарами, и тех уже не было дав
но: все положили головы, все сгибли; кто положил в
самом бою честную голову; кто от безводья и бесхле
бья среди крымских солончаков; кто в плену пропал,
не вынесши позора; и самого прежнего кошевого уже
давно не было на свете, и никого из старых товари
щей, и уже поросла травою когдато кипевшая казац
кая сила. Слышал он только, что был пир, сильный,
шумный пир; вся перебита вдребезги посуда; нигде не
осталось вина ни капли, расхитили гости и слуги все
дорогие кубки и сосуды, — и смутный стоит хозяин
дома, думая: «Лучше б и не было того пира». Напрас
но старались занять и развеселить Тараса; напрасно
бородатые, седые бандуристы, проходя по два и по
три, расславляли его казацкие подвиги — сурово и
равнодушно глядел он на все, и на неподвижном лице
его выступала неугасимая горесть, и тихо, понурив
голову, говорил он: «Сын мой, Остап мой!»
Запорожцы собирались на морскую экспедицию.
Двести челнов спущены были в Днепр, и Малая Азия
видела их, с бритыми головами и длинными чубами,
предававшими мечу и огню цветущие берега ее; ви
дела чалмы своих магометанских обитателей раски
данными, подобно ее бесчисленным цветам, на смо
ченных кровию полях и плававшими у берегов. Она
видела немало запачканных дегтем запорожских ша
ровар, мускулистых рук с черными нагайками. За
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

138
порожцы переели и переломали весь виноград; в ме
четях оставили целые кучи навозу; персидские доро
гие шали употребляли вместо очкуров и опоясывали
ими запачканные свитки. Долго еще после находили
в тех местах запорожские коротенькие люльки. Они
весело плыли назад; за ними гнался десятипушечный
турецкий корабль и залпом из всех орудий своих ра
зогнал, как птиц, утлые их челны. Третья часть их
потонула в морских глубинах; но остальные снова со
брались вместе и прибыли к устью Днепра с двена
дцатью бочонками, набитыми цехинами.
Но все это уже не занимало Тараса. Он уходил в
луга и степи, будто бы за охотою; но заряд его оста
вался невыстреленным; и, положив ружье, полный
тоски, садился он на морской берег. Долго сидел он
там, понурив голову и все говоря: «Остап мой, Остап
мой!» Перед ним сверкало и расстилалось Черное
море; в дальнем тростнике кричала чайка; белый ус
его серебрился, и слеза капала одна за другою.
И не выдержал наконец Тарас. «Что бы ни было,
пойду разведать, что он? жив ли он? в могиле? или
уже и в самой могиле нет его? Разведаю во что бы ни
стало!»
И через неделю уже очутился он в городе Умани,
вооруженный, на коне, с копьем, саблей, дорожной
баклагой у седла, походным горшком с саламатой,
пороховыми патронами, лошадиными путами и про
чим снарядом. Он прямо поехал к нечистому, запач
канному домишку, у которого небольшие окошки
едва были видны, закопченные неизвестно чем; тру
ба заткнута была тряпкою, и дырявая крыша вся
была покрыта воробьями; куча всякого сору лежала
пред самыми дверьми. Из окна выглядывала голова
жидовки, в чепце с потемневшими жемчугами.
— Муж дома? — сказал Бульба, слезая с коня и
привязывая повод к железному крючку, бывшему у
самых дверей.
— Дома, — сказала жидовка и поспешила тот же
час выйти с пшеницей в корчике для коня и стопой
пива для рыцаря.
— Где же твой жид?
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

139
Напрасно старались занять и развеселить Тараса —
сурово и равнодушно глядел он на все, и на неподвиж
ном лице его выступала неугасимая горесть, и тихо,
понурив голову, говорил он: «Сын мой, Остап мой!»
фopyright дПдтдП «дЯдйде «дедНдедйдПдь» Я дПдПдП «РдСдЭд)дФдРдФдцд> Kд)д8дСдОгфдЭдЗдцд8дР»

140
— Он в другой светлице, молится, — проговорила
жидовка, кланяясь и пожелав здоровья в то время,
когда Бульба поднес к губам стопу.
— Оставайся здесь, накорми и напой моего коня,
а я пойду поговорю с ним один. У меня до него дело.
Этот жид был известный Янкель. Он уже очутил
ся тут арендатором и корчмарем; прибрал понемно
гу всех окружных панов и шляхтичей в свои руки,
высосал понемногу почти все деньги и сильно озна
чил свое жидовское присутствие в той стороне. На
расстоянии трех миль во все стороны не оставалось
ни одной избы в порядке: все валилось и дряхлело,
все пораспивалось, и осталась бедность да лохмотья;
как после пожара или чумы, выветрился весь край.
И если бы десять лет еще пожил там Янкель, то он,
вероятно, выветрил бы и все воеводство. Тарас вошел
в светлицу. Жид молился, накрывшись своим доволь
но запачканным саваном, и оборотился, чтобы в
последний раз плюнуть, по обычаю своей веры, как
вдруг глаза его встретили стоявшего назади Бульбу.
Так и бросились жиду прежде всего в глаза две тыся
чи червонных, которые были обещаны за его голову;
но он постыдился своей корысти и силился подавить
в себе вечную мысль о золоте, которая, как червь,
обвивает душу жида.
— Слушай, Янкель! — сказал Тарас жиду, кото
рый начал перед ним кланяться и запер осторожно
дверь, чтобы их не видели, — я спас твою жизнь, —
тебя бы разорвали, как собаку, запорожцы — теперь
твоя очередь, теперь сделай мне услугу!
Лицо жида несколько поморщилось.
— Какую услугу? если такая услуга, что можно
сделать, то для чего не сделать?
— Не говори ничего. Вези меня в Варшаву!
— В Варшаву? как в Варшаву? — сказал Янкель;
брови и плеча его поднялись вверх от изумления.
— Не говори мне ничего. Вези меня в Варшаву.
Что бы ни было, а я хочу еще раз увидеть его, ска
зать ему хоть одно слово.
— Кому сказать слово?
— Ему, Остапу, сыну моему.
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

141
— Разве пан не слышал, что уже...
— Знаю, знаю все: за мою голову дают две тысячи
червонных. Знают же они, дурни, цену ей! Я тебе пять
тысяч дам. Вот тебе две тысячи сейчас (Бульба вы
сыпал из кожаного гамана две тысячи червонных), а
остальные — как ворочусь.
Жид тотчас схватил полотенце и накрыл им чер
вонцы.
— Ай, славная монета! ай, добрая монета! — гово
рил он, вертя один червонец в руках и пробуя на зу
бах. — Я думаю, тот человек, у которого пан обобрал
такие хорошие червонцы, и часу не прожил на свете,
пошел тот же час в реку, да и утонул там после таких
славных червонцев?
— Я бы не просил тебя; я бы сам, может быть, на
шел дорогу в Варшаву; но меня могут какнибудь уз
нать и захватить проклятые ляхи; ибо я не горазд на
выдумки. А вы, жиды, на то уже и созданы. Вы хоть
черта проведете; вы знаете все штуки: вот для чего я
пришел к тебе! Да и в Варшаве я бы сам собою ниче
го не получил. Сейчас запрягай воз и вези меня!
— А пан думает, что так прямо взял кобылу, за
пряг, да и: «эй, ну, пошел, сивка! » — Думает пан, что
можно так, как есть, не спрятавши, везти пана?
— Ну, так прячь, прячь, как знаешь; в порожнюю
бочку, что ли?
— Ай, ай! а пан думает, разве можно спрятать его
в бочку? Пан разве не знает, что всякий подумает,
что в бочке горелка?
— Ну, так и пусть думает, что горелка.
— Как? пусть думает, что горелка? — сказал жид
и схватил себя обеими руками за пейсики и потом
поднял кверху обе руки.
— Ну, что ж ты так оторопел?
— А пан разве не знает, что Бог на то создал горел
ку, чтобы ее всякий пробовал? там все лакомки, ла
суны: шляхтич будет бежать верст пять за бочкой,
продолбит как раз дырочку, тотчас увидит, что не
течет, и скажет: «Жид не повезет порожнюю бочку,
верно, тут есть чтонибудь! Схватить жида, связать
жида, отобрать все деньги у жида, посадить в тюрь
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

142
му жида!» Потому что все, что ни есть недоброго, все
валится на жида; потому что жида всякий принима
ет за собаку; потому что думают, уж и не человек,
коли жид!
— Ну, так положи меня в воз с рыбою!
— Не можно, пан, ейбогу, не можно! по всей Поль
ше люди голодны теперь, как собаки: и рыбу раскра
дут, и пана нащупают.
— Так вези меня хоть на черте, только вези!
— Слушай, слушай, пан! — сказал жид, посунув
ши обшлага рукавов своих и подходя к нему с расто
пыренными руками, — вот что мы сделаем: теперь
строят везде крепости и замки; из Неметчины при
ехали французские инженеры, а потому по дорогам
везут много кирпичу и камней. Пан пусть ляжет на
дне воза, а верх я закладу кирпичом. Пан здоровый
и крепкий с виду, и потому ему ничего, коли будет
тяжеленько; а я сделаю в возу снизу дырочку, чтобы
кормить пана.
— Делай как хочешь, только вези!
И через час воз с кирпичом выехал из Умани, за
пряженный в две клячи. На одной из них сидел вы
сокий Янкель, и длинные курчавые пейсики его раз
вевались изпод жидовского яломка по мере того, как
он подпрыгивал на лошади, длинный, как верста, по
ставленная на дороге.
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

143
XI
В то время, когда происходило описываемое собы
тие, на пограничных местах не было еще никаких та
моженных чиновников и объездчиков, этой страш
ной грозы предприимчивых людей, и потому всякий
мог везти, что ему вздумалось. Если же кто и произ
водил обыск и ревизовку, то делал это большею час
тию для своего собственного удовольствия, особливо
если на возу находились заманчивые для глаз пред
меты и если его собственная рука имела порядочный
вес и тяжесть. Но кирпич не находил охотников и
въехал беспрепятственно в главные городские воро
та. Бульба в своей тесной клетке мог только слышать
шум, крики возниц и больше ничего. Янкель, подпры
гивая на своем коротком, запачканном пылью рыса
ке, поворотил, сделавши несколько кругов, в темную
узенькую улицу, носившую название Грязной и вме
сте Жидовской, потому что здесь действительно на
ходились жиды почти со всей Варшавы. Эта улица
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

144
чрезвычайно походила на вывороченную внутрен
ность заднего двора. Солнце, казалось, не заходило
сюда вовсе. Совершенно почерневшие деревянные
дома, со множеством протянутых из окон жердей,
увеличивали еще более мрак. Изредка краснела меж
ду ними кирпичная стена, но и та уже во многих ме
стах превращалась совершенно в черную. Иногда
только вверху оштукатуренный кусок стены, обхва
ченный солнцем, блистал нестерпимою для глаз бе
лизною. Тут все состояло из сильных резкостей: тру
бы, тряпки, шелуха, выброшенные разбитые чаны.
Всякий, что только было у него негодного, швырял
на улицу, доставляя прохожим возможные удобства
питать все чувства свои этою дрянью. Сидящий на
коне всадник чутьчуть не доставал рукою жердей,
протянутых через улицу из одного дома в другой, на
которых висели жидовские чулки, коротенькие пан
талонцы и копченый гусь. Иногда довольно смазли
венькое личико еврейки, убранное потемневшими
бусами, выглядывало из ветхого окошка. Куча жи
денков, запачканных, оборванных, с курчавыми во
лосами, кричала и валялась в грязи. Рыжий жид, с
веснушками по всему лицу, делавшими его похожим
на воробьиное яйцо, выглянул из окна; тотчас заго
ворил с Янкелем на своем тарабарском наречии, и
Янкель тотчас въехал в один двор. По улице шел
другой жид, остановился, вступил тоже в разговор,
и когда Бульба выкарабкался наконец изпод кир
пича, он увидел трех жидов, говоривших с большим
жаром.
Янкель обратился к нему и сказал, что все будет
сделано, что его Остап сидит в городской темнице, и
хотя трудно уговорить стражей, но, однако ж, он на
деется доставить ему свидание.
Бульба вошел вместе с тремя жидами в комнату.
Жиды начали опять говорить между собою на сво
ем непонятном языке. Тарас поглядывал на каждо
го из них. Чтото, казалось, сильно потрясло его: на
грубом и равнодушном лице его вспыхнуло какоето
сокрушительное пламя надежды, надежды той, кото
рая посещает иногда человека в последнем градусе
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

145
отчаяния; старое сердце его начало сильно биться,
как будто у юноши.
— Слушайте, жиды! — сказал он, и в словах его
было чтото восторженное, — вы все на свете може
те сделать, выкопаете хоть из дна морского, и посло
вица давно уже говорит, что жид самого себя укра
дет, когда только захочет украсть. Освободите мне
моего Остапа! дайте случай убежать ему от дьяволь
ских рук. Вот я этому человеку обещал двенадцать
тысяч червонных, — я прибавляю еще двенадцать;
все, какие у меня есть дорогие кубки и закопанное в
земле золото, хату и последнюю одежду продам и за
ключу с вами контракт на всю жизнь, с тем чтобы все,
что ни добуду на войне, делить с вами пополам!
— О, не можно, любезный пан, не можно! — ска
зал со вздохом Янкель.
— Нет, не можно! — сказал другой жид.
Все три жида взглянули один на другого.
— А попробовать? — сказал третий, боязливо по
глядывая на двух других. — Может быть, Бог даст.
Все три жида заговорили понемецки. Бульба, как
ни наострял свой слух, ничего не мог отгадать; он
слышал только часто произносимое слово «Мардо
хай», и больше ничего.
— Слушай, пан! — сказал Янкель, — нужно посо
ветоваться с таким человеком, какого еще никогда не
было на свете; уу! то такой мудрый, как Соломон, и
когда он ничего не сделает, то уже никто на свете не
сделает. Сиди тут! вот ключ! и не впускай никого!
Жиды вышли на улицу.
Тарас запер дверь и смотрел в маленькое окошко на
этот грязный жидовский проспект. Три жида оста
новились посредине улицы и стали говорить доволь
но азартно; к ним присоединился скоро четвертый,
наконец и пятый. Он слышал опять повторяемое:
«Мардохай, Мардохай». Жиды беспрестанно по
сматривали в одну сторону улицы; наконец в конце
ее изза одного дрянного дома показалась нога в жи
довском башмаке и замелькали фалды полукафта
нья. «А, Мардохай! Мардохай!» — закричали все
жиды в один голос. Тощий жид, несколько короче
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

146
Янкеля, но гораздо более покрытый морщинами, с
преогромною верхнею губою, приблизился к нетер
пеливой толпе, и все жиды наперерыв спешили рас
сказывать ему, причем Мардохай несколько раз по
глядывал на маленькое окошечко, и Тарас догады
вался, что речь шла о нем. Мардохай размахивал
руками, слушал, перебивал речь, часто плевал на
сторону и, подымая фалды полукафтанья, засовывал
в карман руку и вынимал какието побрякушки, при
чем показывал прескверные свои панталоны. Наконец
все жиды подняли такой крик, что жид, стоявший на
сторо^же, должен был давать знак к молчанию, и Та
рас уже начал опасаться за свою безопасность, но,
вспомнивши, что жиды не могут иначе рассуждать,
как на улице, и что их языка сам демон не поймет,
он успокоился.
Минуты две спустя жиды вместе вошли в его ком
нату. Мардохай приблизился к Тарасу, потрепал его
по плечу и сказал: «Когда мы захочем сделать, то уже
будет так, как нужно».
Тарас поглядел на этого Соломона, какого еще не
было на свете, и получил некоторую надежду. Дей
ствительно, вид его мог внушить некоторое доверие:
верхняя губа у него была просто страшилище; тол
щина ее, без сомнения, увеличилась от посторонних
причин. В бороде у этого Соломона было только пят
надцать волосков, и то на левой стороне. На лице у
Соломона было столько знаков побоев, полученных
за удальство, что он, без сомнения, давно потерял
счет им и привык их считать за родимые пятна.
Мардохай ушел вместе с товарищами, исполнен
ными удивления к его мудрости. Бульба остался
один. Он был в странном, небывалом положении: он
чувствовал в первый раз в жизни беспокойство.
Душа его была в лихорадочном состоянии. Он не
был тот прежний, непреклонный, неколебимый,
крепкий как дуб; он был малодушен; он был теперь
слаб. Он вздрагивал при каждом шорохе, при каж
дой новой жидовской фигуре, показывавшейся в
конце улицы. В таком состоянии пробыл он, нако
нец, весь день; не ел, не пил, и глаза его не отрывались
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

147
ни на час от небольшого окошка на улицу. Наконец,
уже ввечеру поздно, показался Мардохай и Янкель.
Сердце Тараса замерло.
— Что? удачно? — спросил он их с нетерпением
дикого коня.
Но прежде еще, нежели жиды собрались с духом
отвечать, Тарас заметил, что у Мардохая уже не было
последнего локона, который, хотя довольно неопрят
но, но все же вился кольцами изпод яломка его. За
метно было, что он хотел чтото сказать, но нагово
рил такую дрянь, что Тарас ничего не понял. Да и
сам Янкель прикладывал очень часто руку ко рту,
как будто бы страдал простудою.
— О любезный пан, — сказал Янкель, — теперь
совсем не можно! ейбогу, не можно! Такой нехоро
ший народ, что ему надо на самую голову наплевать.
Вот и Мардохай скажет; Мардохай делал такое, ка
кого еще не делал ни один человек на свете; но Бог не
захотел, чтобы так было. Три тысячи войска стоят,
и завтра их всех будут казнить.
Тарас глянул в глаза жидам, но уже без нетерпе
ния и гнева.
— А если пан хочет видеться, то завтра нужно
рано, так чтобы еще и солнце не всходило. Часовые
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

148
соглашаются, и один левентарь обещался. Только
пусть им не будет на том свете счастья, ой, вей мир!
что это за корыстный народ! и между нами таких
нет: пятьдесят червонцев я дал каждому, а левента
рю...
— Хорошо. Веди меня к нему! — произнес Тарас
решительно, и вся твердость возвратилась в его душу.
Он согласился на предложение Янкеля переодеть
ся иностранным графом, приехавшим из немецкой
земли, для чего платье уже успел припасти дально
видный жид. Была уже ночь. Хозяин дома, извест
ный рыжий жид с веснушками, вытащил тощий тю
фяк, накрытый какоюто рогожею, и разостлал его
на лавке для Бульбы. Янкель лег на полу на таком
же тюфяке. Рыжий жид выпил небольшую чарочку
какойто настойки, скинул полукафтанье и, сделав
шись в своих чулках и башмаках несколько похожим
на цыпленка, отправился с своею жидовкой во что
то похожее на шкаф. Двое жиденков, как две домаш
ние собачки, легли на полу возле шкафа. Но Тарас не
спал; он сидел неподвижен и слегка барабанил паль
цами по столу; он держал во рту люльку и пускал
дым, от которого жид спросонья чихал и заворачи
вал в одеяло свой нос. Едва небо успело тронуться
бледным предвестием зари, он уже толкнул ногою
Янкеля.
— Вставай, жид, и давай твою графскую одежду!
В минуту оделся он; вычернил усы, брови, надел
на темя маленькую темную шапочку, — и никто бы
из самых близких к нему казаков не мог узнать его.
По виду ему казалось не более тридцати пяти лет.
Здоровый румянец играл на его щеках, и самые руб
цы придавали ему чтото повелительное. Одежда,
убранная золотом, очень шла к нему.
Улицы еще спали. Ни одно меркантильное суще
ство еще не показывалось в городе с коробкою в ру
ках. Бульба и Янкель пришли к строению, имевше
му вид сидящей цапли. Оно было низкое, широкое,
огромное, почерневшее, и с одной стороны его выки
дывалась, как шея аиста, длинная узкая башня, на
верху которой торчал кусок крыши. Это строение
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

149
отправляло множество разных должностей: тут
были и казармы, и тюрьма, и даже уголовный суд.
Наши путники вошли в ворота и очутились среди
пространной залы, или крытого двора. Около тыся
чи человек спали вместе. Прямо шла низенькая
дверь, перед которой сидевшие двое часовых играли
в какуюто игру, состоявшую в том, что один друго
го бил двумя пальцами по ладони. Они мало обрати
ли внимания на пришедших и поворотили головы
только тогда, когда Янкель сказал:
— Это мы, слышите, паны, это мы.
— Ступайте! — говорил один из них, отворяя од
ною рукою дверь, а другую подставляя своему това
рищу для принятия от него ударов.
Они вступили в коридор, узкий и темный, кото
рый опять привел их в такую же залу с маленькими
окошками вверху.
— Кто идет? — закричало несколько голосов, и
Тарас увидел порядочное количество воинов в пол
ном вооружении. — Нам никого не велено пускать.
— Это мы! — кричал Янкель, — ейбогу, мы, яс
ные паны!
Но никто не хотел слушать. К счастию, в это вре
мя подошел какойто толстяк, который по всем при
метам казался начальником, потому что ругался
сильнее всех.
— Пан, это ж мы; вы уже знаете нас, и пан граф
еще будет благодарить.
— Пропустите, сто дьяблов чертовой матке! И боль
ше никого не пускайте! Да саблей чтобы никто не ски
дал и не собачился на полу...
Продолжения красноречивого приказа уже не слы
шали наши путники.
— Это мы, это я, это свои! — говорил Янкель,
встречаясь со всяким.
— А что, можно теперь? — спросил он одного из
стражей, когда они наконец подошли к тому месту,
где коридор уже оканчивался.
— Можно; только не знаю, пропустят ли вас в са
мую тюрьму. Теперь уже нет Яна: вместо его стоит
другой, — отвечал часовой.
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

150
— Ай, ай! — произнес тихо жид, — это скверно,
любезный пан!
— Веди! — произнес упрямо Тарас.
Жид повиновался.
У дверей подземелья, оканчивавшихся кверху
острием, стоял гайдук с усами в три яруса. Верхний
ярус усов шел назад, другой прямо вперед, третий
вниз, что делало его очень похожим на кота.
Жид съежился в три погибели и почти боком по
дошел к нему:
— Ваша ясновельможность! ясновельможный пан!
— Ты, жид, это мне говоришь?
— Вам, ясновельможный пан.
— Гм... а я просто гайдук! — сказал трехъярусный
усач с повеселевшими глазами.
— А я, ейбогу, думал, что это сам воевода. Ай, ай,
ай... — При этом жид покрутил головою и расставил
пальцы. — Ай, какой важный вид! Ейбогу, полков
ник, совсем полковник! Вот еще бы только на палец
прибавить, то и полковник. Нужно бы пана посадить
на жеребца, такого скорого, как муха, да и пусть
муштрует полки!
Гайдук поправил нижний ярус усов своих, причем
глаза его совершенно развеселились.
— Что за народ военный! — продолжал жид, — ох,
вей мир, что за народ хороший! Шнуречки, бляшеч
ки... так от них блестит, как от солнца; а цурки, где
только увидят военных... ай, ай!
Жид опять покрутил головою.
Гайдук завил рукою верхние усы и пропустил
сквозь зубы звук, несколько похожий на лошадиное
ржание.
— Прошу пана оказать услугу! — произнес жид. —
Вот князь приехал из чужого края, хочет посмотреть
на казаков. Он еще сроду не видел, что это за народ
казаки.
Появление иностранных графов и баронов было
в Польше довольно обыкновенно: они часто были за
влекаемы единственно любопытством посмотреть
этот почти полуазиатский угол Европы. Московию
и Украйну они почитали уже находящимися в
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

151
Азии. И потому гайдук, поклонившись довольно
низко, почел приличным прибавить несколько слов
от себя:
— Я не знаю, ваша ясновельможность, — говорил
он, — зачем вам хочется смотреть их. Это собаки, а
не люди. И вера у них такая, что никто не уважает.
— Врешь ты, чертов сын! — сказал Бульба, —
сам ты собака! Как ты смеешь говорить, что нашу
веру не уважают! Это вашу еретическую веру не ува
жают!
— Эгеге! — сказал гайдук, — а я знаю, приятель,
кто ты: ты сам из тех, которые уже сидят у меня.
Постой же, я позову сюда наших.
Тарас увидел свою неосторожность; но упрямство
и досада помешали ему подумать о том, как бы испра
вить ее. К счастию, Янкель в ту же минуту успел под
вернуться.
— Ясновельможный пан! как же можно, чтобы
граф да был казак? А если бы он был казак, то где
бы он достал такое платье и такой вид графский?
— Рассказывай себе! — И гайдук уже раскрыл
было широкий рот свой, чтобы крикнуть.
— Ваше королевское величество! молчите! молчи
те, ради Бога! — закричал Янкель, — молчите! мы
уже вам за это заплатим так, как еще никогда и не
видели: мы дадим вам два золотых червонца.
— Эге! два червонца! Два червонца мне нипочем;
я цирюльнику даю два червонца за то, чтобы мне толь
ко половину бороды выбрил. Сто червонных давай,
жид! — Тут гайдук закрутил верхние усы. — А как не
дашь ста червонных, сейчас закричу!
— И на что бы так много? — горестно сказал по
бледневший жид, развязывая кожаный мешок свой.
Но он счастлив был, что в его кошельке не было бо
лее и что гайдук далее ста не умел считать.
— Пан, пан! уйдем скорее! Видите, какой тут нехо
роший народ! — сказал Янкель, заметивши, что гай
дук перебирал на руке деньги, как бы жалея о том,
что не запросил более.
— Что ж ты, чертов гайдук, — сказал Бульба, —
деньги взял, а показать и не думаешь? Нет, ты дол
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

152
жен показать. Уж когда деньги получил, то ты не
вправе теперь отказать.
— Ступайте, ступайте к дьяволу! а не то я сию
минуту дам знать, и вас тут... Уносите скорее ноги,
говорю я вам!
— Пан! пан! пойдем, ейбогу, пойдем. Цур им!
Пусть им приснится такое, что плевать нужно! —
кричал бедный Янкель.
Бульба медленно, потупив голову, оборотился и
шел назад, преследуемый укорами Янкеля, которо
го ела грусть при мысли о даром потерянных чер
вонцах.
— И на что бы трогать? Пусть бы, собака, бранил
ся! То уже такой народ, что не может не браниться!
Ох, вей мир, какое счастие посылает Бог людям! Сто
червонцев за то только, что прогнал нас! А наш брат:
ему и пейсики оборвут, и из морды сделают такое, что
и глядеть не можно, а никто не даст ста червонных.
О Боже мой! Боже милосердый!
Но неудача эта гораздо более имела влияния на
Бульбу; она выражалась пожирающим пламенем в
его глазах.
— Пойдем! — сказал он вдруг, как бы встряхнув
шись. — Пойдем на площадь. Я хочу посмотреть, как
его будут мучить.
— Ой, пан, зачем ходить? Ведь нам этим не помочь
уже.
— Пойдем! — упрямо сказал Бульба, и жид, как
нянька, вздыхая, побрел вслед за ним.
Площадь, на которой долженствовала произво
диться казнь, нетрудно было отыскать: народ валил
туда со всех сторон. В тогдашний грубый век это со
ставляло одно из занимательнейших зрелищ не толь
ко для черни, но и для высших классов. Множество
старух самых набожных, множество молодых деву
шек и женщин самых трусливых, которым после всю
ночь грезились окровавленные трупы, которые кри
чали спросонья так громко, как только может крик
нуть пьяный гусар, не пропускали, однако же, слу
чая полюбопытствовать. «Ах, какое мученье!» —
кричали из них многие с истерическою лихорадкою,
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

153
закрывая глаза и отворачиваясь, однако же проста
ивали иногда довольно времени. Иной, и рот рази
нув, и руки вытянув вперед, желал бы вскочить всем
на головы, чтобы оттуда посмотреть повиднее. Из
толпы узких, небольших и обыкновенных голов вы
совывал свое толстое лицо мясник, наблюдал весь
процесс с видом знатока и разговаривал однослож
ными словами с оружейным мастером, которого
называл кумом, потому что в праздничный день
напивался с ним в одном шинке. Иные рассуждали
с жаром, другие даже держали пари; но большая
часть была таких, которые на весь мир и на все, что
ни случается в свете, смотрят, ковыряя пальцем в
своем носу. На переднем плане, возле самых уса
чей, составлявших городовую гвардию, стоял мо
лодой шляхтич, или казавшийся шляхтичем, в во
енном костюме, который надел на себя решитель
но все, что у него ни было, так что на его квартире
оставалась только изодранная рубашка да старые
сапоги. Две цепочки, одна сверх другой, висели у
него на шее с какимто дукатом. Он стоял с кохан
кою своею, Юзысею, и беспрестанно оглядывался,
чтобы ктонибудь не замарал ее шелкового платья.
Он ей растолковал совершенно все, так что уже ре
шительно не можно было ничего прибавить. «Вот
это, душечка Юзыся, — говорил он, — весь народ,
что вы видите, пришел затем, чтобы посмотреть,
как будут казнить преступников. А вот тот, душеч
ка, что, вы видите, держит в руках секиру и дру
гие инструменты, то палач, и он будет казнить.
И как начнет колесовать и другие делать муки, то
преступник еще будет жив; а как отрубят голову, то
он, душечка, тотчас и умрет. Прежде будет кричать
и двигаться, но как только отрубят голову, тогда
ему не можно будет ни кричать, ни есть, ни пить, от
того что у него, душечка, уже больше не будет голо
вы». И Юзыся все это слушала со страхом и любо
пытством.
Крыши домов были усеяны народом. Из слуховых
окон выглядывали престранные рожи с усами и в
чемто похожем на чепчики. На балконах, под бал
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

154
дахинами, сидело аристократство. Хорошенькая
ручка смеющейся, блистающей, как белый сахар,
панны держалась за перила. Ясновельможные паны,
довольно плотные, глядели с важным видом. Холоп
в блестящем убранстве, с откидными назад рукава
ми, разносил тут же разные напитки и съестное. Ча
сто шалунья с черными глазами, схвативши светлою
ручкою своею пирожное и плоды, кидала в народ.
Толпа голодных рыцарей подставляла наподхват
свои шапки, и какойнибудь высокий шляхтич, вы
сунувшийся из толпы своею головою, в полинялом
красном кунтуше с почерневшими золотыми шнур
ками, хватал первый с помощию длинных рук, цело
вал полученную добычу, прижимал ее к сердцу и по
том клал в рот. Сокол, висевший в золотой клетке под
балконом, был также зрителем: перегнувши набок
нос и поднявши лапу, он с своей стороны рассматри
вал также внимательно народ. Но толпа вдруг зашу
мела, и со всех сторон раздались голоса: «Ведут! ве
дут! казаки!»
Они шли с открытыми головами, с длинными чу
бами; бороды у них были отпущены. Они шли не бо
язливо, не угрюмо, но с какоюто тихою горделивос
тию; их платья из дорогого сукна износились и болта
лись на них ветхими лоскутьями, они не глядели и не
кланялись народу. Впереди всех шел Остап.
Что почувствовал старый Тарас, когда увидел сво
его Остапа? Что было тогда в его сердце! Он глядел
на него из толпы и не проронил ни одного движения
его. Они приблизились уже к лобному месту. Остап
остановился. Ему первому приходилось выпить эту
тяжелую чашу. Он глянул на своих, поднял руку
вверх и произнес громко:
— Дай же, Боже, чтобы все, какие тут ни стоят
еретики, не услышали, нечестивые, как мучится
христианин! чтобы ни один из нас не промолвил ни
одного слова!
После этого он приблизился к эшафоту.
— Добре, сынку, добре! — сказал тихо Бульба и
уставил в землю свою седую голову.
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

155
Они шли не боязливо, не угрюмо, но с какоюто тихою
горделивостию; их платья из дорогого сукна износились
и болтались на них ветхими лоскутьями, они не гляде
ли и не кланялись народу. Впереди всех шел Остап.
фopyright дПдтдП «дЯдйде «дедНдедйдПдь» Я дПдПдП «РдСдЭд)дФдРдФдцд> Kд)д8дСдОгфдЭдЗдцд8дР»

156
Палач сдернул с него ветхие лохмотья; ему увяза
ли руки и ноги в нарочно сделанные станки, и... не
будем смущать читателей картиною адских мук, от
которых дыбом поднялись бы их волосы. Они были
порождение тогдашнего грубого, свирепого века,
когда человек вел еще кровавую жизнь одних воин
ских подвигов и закалился в ней душою, не чуя че
ловечества. Напрасно некоторые, немногие, бывшие
исключениями из века, являлись противниками сих
ужасных мер. Напрасно король и многие рыцари,
просветленные умом и душой, представляли, что по
добная жестокость наказаний может только раз
жечь мщение казацкой нации. Но власть короля и
умных мнений была ничто пред беспорядком и дер
зкой волею государственных магнатов, которые сво
ей необдуманностью, непостижимым отсутствием
всякой дальновидности, детским самолюбием и нич
тожною гордостью превратили сейм в сатиру на прав
ление.
Остап выносил терзания и пытки, как исполин. Ни
крика, ни стона не было слышно даже тогда, когда
стали перебивать ему на руках и ногах кости, когда
ужасный хряск их послышался среди мертвой тол
пы отдаленными зрителями, когда панянки отворо
тили глаза свои, — ничто, похожее на стон, не вы
рвалось из уст его; не дрогнулось лицо его. Тарас сто
ял в толпе, потупив голову и в то же время гордо при
подняв очи, одобрительно только говорил: «Добре,
сынку, добре!»
Но когда подвели его к последним смертным му
кам, казалось, как будто стала подаваться его сила.
И повел он очами вокруг себя: Боже! все неведомые,
все чужие лица! Хоть бы ктонибудь из близких при
сутствовал при его смерти. Он не хотел бы слышать
рыданий и сокрушения слабой матери или безум
ных воплей супруги, исторгающей волосы и биющей
себя в белые груди; хотел бы он теперь увидеть твер
дого мужа, который бы разумным словом освежил
его и утешил при кончине. И упал он силою и вы
кликнул в душевной немощи:
— Батько! где ты? слышишь ли ты все это?
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

157
— Слышу! — раздалось среди всеобщей тишины, и
весь миллион народа в одно время вздрогнул. Часть
военных всадников бросилась заботливо рассматри
вать толпы народа. Янкель побледнел как смерть, и,
когда всадники немного отдалились от него, он со стра
хом оборотился назад, чтобы взглянуть на Тараса, но
Тараса уже возле него не было: его и след простыл.
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

158
XII
Отыскался след Тарасов. Сто двадцать тысяч ка
зацкого войска показалось на границах Украйны. Это
уже не была какаянибудь малая часть или отряд,
выступивший на добычу или на угон за татарами.
Нет; поднялась вся нация, ибо переполнилось терпе
ние народа. Поднялась отомстить за посмеянье прав
своих, за позорное унижение своих нравов, за оскор
бление веры предков и святого обычая, за посрамле
ние церквей, за бесчинства чужеземных панов, за
угнетенье, за унию, за позорное владычество жидов
ства на христианской земле — за все, что копило и
сугубило с давних времен суровую ненависть казаков.
Молодой, но сильный духом гетман Остраница пред
водил всею несметной казацкой силою. Возле был
виден престарелый, опытный товарищ его и совет
ник, Гуня. Восемь полковников вели двенадцатиты
сячные полки. Два генеральные есаула и генераль
ный бунчужный ехали вслед за гетманом. Генераль
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

159
ный хорунжий предводил главное знамя; много дру
гих хоругвей и знамен развевалось вдали; бунчуко
вые товарищи несли бунчуки. Много также было
других чинов полковых, обозных, войсковых товари
щей, полковых писарей и с ними пеших и конных от
рядов; почти столько же, сколько было рейстровых
казаков, набралось охочекомонных и вольных. От
всюду поднялись казаки: от Чигирина, от Переясла
ва, от Батурина, от Глухова, от низовой стороны
днепровской и от всех его верховий и островов. Без
счету кони и несметные таборы телег потянулись по
полям. И между темито казаками, между теми
восьмью полками отборнее всех был один полк; и
полком тем предводил Тарас Бульба. Все давало ему
перевес пред другими: и преклонные лета, и опыт
ность, и уменье двигать своим войском, и сильней
шая всех ненависть к врагам. Даже самим казакам
казалась чрезмерною его беспощадная свирепость и
жестокость. Только огонь да виселицу определяла
седая голова его, и совет его в войсковом совете ды
шал только одним истреблением.
Нечего описывать всех битв, где показали себя ка
заки, ни всего постепенного хода кампании: все это
внесено в летописные страницы. Известно, какова в
Русской земле война, поднятая за веру. Нет силы
сильнее веры. Непреоборима и грозна она, как неру
котворная скала среди бурного, вечно изменчивого
моря. Из самой средины морского дна возносит она
к небесам непроломные свои стены, вся созданная
из одного цельного, сплошного камня. Отвсюду вид
на она и глядит прямо в очи мимобегущим волнам.
И горе кораблю, который нанесется на нее! В щепы
летят бессильные его снасти, тонет и ломится в прах
все, что ни есть на нем, и жалким криком погибаю
щих оглашается пораженный воздух.
В летописных страницах изображено подробно,
как бежали польские гарнизоны из освобождаемых
городов; как были перевешаны бессовестные аренда
торыжиды; как слаб был коронный гетман Николай
Потоцкий с многочисленною своею армиею против
этой непреодолимой силы; как, разбитый, преследу
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

160
емый, перетопил он в небольшой речке лучшую часть
своего войска; как облегли его в небольшом местеч
ке Полонном грозные казацкие полки и как, приве
денный в крайность, польский гетман клятвенно обе
щал полное удовлетворение во всем со стороны коро
ля и государственных чинов и возвращение всех пре
жних прав и преимуществ. Но не такие были казаки,
чтобы поддаться на то: знали они уже, что такое
польская клятва. И Потоцкий не красовался бы боль
ше на шеститысячном своем аргамаке, привлекая
взоры знатных панн и зависть дворянства, не шумел
бы на сеймах, задавая роскошные пиры сенаторам,
если бы не спасло его находившееся в местечке рус
ское духовенство. Когда вышли навстречу все попы
в светлых золотых ризах, неся иконы и кресты, и
впереди сам архиерей с крестом в руке и в пастыр
ской митре, преклонили казаки все свои головы и
сняли шапки. Никого не уважили бы они на ту пору,
ниже^ самого короля; но против своей Церкви хрис
тианской не посмели и уважили свое духовенство. Со
гласился гетман вместе с полковниками отпустить
Потоцкого, взявши с него клятвенную присягу оста
вить на свободе все христианские церкви, забыть ста
рую вражду и не наносить никакой обиды казацкому
воинству. Один только полковник не согласился на
такой мир. Тот один был Тарас. Вырвал он клок во
лос из головы своей и вскрикнул:
— Эй, гетман и полковники! не сделайте такого
бабьего дела! не верьте ляхам: продадут, псяюхи!
Когда же полковой писарь подал условие и гетман
приложил свою властную руку, он снял с себя чис
тый булат, дорогую турецкую саблю из первейшего
железа, разломил ее надвое, как трость, и кинул да
леко в разные стороны оба конца, сказав:
— Прощайте же! Как двум концам сего палаша не
соединиться в одно и не составить одной сабли, так и
нам, товарищи, больше не видаться на этом свете!
Помяните же прощальное мое слово (при сем слове
голос его вырос, поднялся выше, принял неведомую
силу, — и смутились все от пророческих слов): перед
смертным часом своим вы вспомните меня! Думаете,
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

161
купили спокойствие и мир, думаете, пановать стане
те? Будете пановать другим панованьем: сдерут с тво
ей головы, гетман, кожу! набьют ее гречаною поло
вою, и долго будут видеть ее по всем ярмаркам! Не
удержите и вы, паны, голов своих! пропадете в сырых
погребах, замурованные в каменные стены, если вас,
как баранов, не сварят всех живыми в котлах!
А вы, хлопцы! — продолжал он, оборотившись к сво
им. — Кто из вас хочет умирать своею смертью? Не
по запечьям и бабьим лежанкам, не пьяными под
забором у шинка, подобно всякой падали, а честной
казацкой смертью, всем на одной постели, как жених
с невестою! или, может быть, хотите воротиться до
мой, да оборотиться в недоверков, да возить на сво
их спинах польских ксендзов?
— За тобою, пане полковнику! за тобою! — вскрик
нули все, которые были в Тарасовом полку, и к ним
перебежало немало других.
— А коли за мною, так за мною же! — сказал Та
рас, надвинув глубже на голову себе шапку, грозно
взглянул на всех оставшихся, оправился на коне сво
ем и крикнул своим: — Не попрекнет же никто нас
обидной речью! А ну, гайда, хлопцы, в гости к като
ликам!
И вслед за тем ударил он по коню, и потянулся за
ним табор из ста телег, и с ними много было казац
ких конников и пехоты, и, оборотясь, грозил взором
всем остававшимся, — и гневен был взор его. Никто
не посмел остановить их. В виду всего воинства ухо
дил полк, и долго еще оборачивался Тарас и все гро
зил.
Смутны стояли гетман и полковники; задумалися
все и молчали долго, как будто теснимые какимто
тяжелым предвестием. Недаром провещал Тарас.
Так все и сбылось, как он провещал. Немного време
ни спустя, после вероломного поступка под Каневом,
вздернута была голова гетмана на кол вместе со мно
гими из первейших сановников.
А что же Тарас? А Тарас гулял по всей Польше с
своим полком, выжег восьмнадцать местечек, близ
сорока костелов и уже доходил до Кракова. Много
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

162
избил он всякой шляхты, разграбил богатейшие и
лучшие замки, распечатали и поразливали по зем
ле казаки вековые меды и вина, сохранно сберегав
шиеся в панских погребах; изрубили и пережгли до
рогие сукна, одежды и утвари, находимые в кладо
вых. «Ничего не жалейте!» — повторял только Та
рас. Не уважили казаки чернобровых панянок,
белогрудых, светлоликих девиц: у самых алтарей не
могли спастись они; зажигал их Тарас вместе с ал
тарями. Не одни белоснежные руки подымались из
огненного пламени к небесам, сопровождаемые
жалкими криками, от которых бы подвигнулась
самая сырая земля и степная трава поникла бы от
жалости долу. Но не внимали ничему жестокие ка
заки и, поднимая копьями с улиц младенцев их,
кидали к ним же в пламя. «Это вам, вражьи ляхи,
поминки по Остапе!» — приговаривал только Тарас.
И такие поминки по Остапе отправлял он в каждом
селении, пока польское правительство не увидело,
что поступки Тараса были побольше, чем обыкновен
ное разбойничество, и тому же самому Потоцкому
поручено было с пятью полками поймать непремен
но Тараса.
Шесть дней уходили казаки проселочными доро
гами от всех преследований; едва выносили кони не
обыкновенное бегство и спасали казаков. Но Потоц
кий на сей раз был достоин возложенного поручения:
неутомимо преследовал он их и настиг на берегу Дне
стра, где Бульба занял для роздыха оставленную раз
валившуюся крепость.
Над самой кручей у Днестрареки виднелась она
своим оборванным валом и своими развалившимися
останками стен. Щебнем и разбитым кирпичом усе
яна была верхушка утеса, готовая всякую минуту
сорваться и слететь вниз. Тутто, с двух сторон, при
лежащих к полю, обступил его коронный гетман
Потоцкий. Четыре дня бились и боролись казаки,
отбиваясь кирпичами и каменьями. Но истощились
запасы и силы, и решился Тарас пробиться сквозь
ряды. И пробились было уже казаки, и, может быть,
еще раз послужили бы им верно быстрые кони, как
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

163
вдруг среди самого бегу остановился Тарас и вскрик
нул: «Стой! выпала люлька с табаком; не хочу, что
бы и люлька досталась вражьим ляхам!» И нагнул
ся старый атаман и стал отыскивать в траве свою
люльку с табаком, неотлучную сопутницу на морях
и на суше, и в походах, и дома. А тем временем набе
жала вдруг ватага и схватила его под могучие плечи.
Двинулся было он всеми членами, но уже не посыпа
лись на землю, как бывало прежде, схватившие его
гайдуки. «Эх, старость, старость!» — сказал он, и за
плакал дебелый старый казак. Но не старость была
виною: сила одолела силу. Чуть не тридцать человек
повисло у него по рукам и по ногам. «Попалась воро
на! — кричали ляхи. — Теперь нужно только приду
мать, какую бы ему, собаке, лучшую честь воздать».
И присудили, с гетманского разрешенья, сжечь его
живого в виду всех. Тут же стояло голое дерево, вер
шину которого разбило громом. Притянули его же
лезными цепями к древесному стволу, гвоздем при
бивши ему руки и приподняв его повыше, чтобы от
всюду был виден казак, и принялись тут же раскла
дывать под деревом костер. Но не на костер глядел
Тарас, не об огне он думал, которым собирались жечь
его; глядел он, сердечный, в ту сторону, где отстре
ливались казаки: ему с высоты все было видно как на
ладони.
— Занимайте, хлопцы, занимайте скорее, — кри
чал он, — горку, что за лесом: туда не подступят они!
Но ветер не донес его слов.
— Вот пропадут, пропадут ни за что! — говорил он
отчаянно и взглянул вниз, где сверкал Днестр.
Радость блеснула в очах его. Он увидел выдвинув
шиеся изза кустарника четыре кормы, собрал всю
силу голоса и зычно закричал:
— К берегу! к берегу, хлопцы! спускайтесь подгор
ной дорожкой, что налево. У берега стоят челны, все
забирайте, чтобы не было погони.
На этот раз ветер дунул с другой стороны, и все
слова были услышаны казаками. Но за такой совет
достался ему тут же удар обухом по голове, который
переворотил все в глазах его.
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

164
Пустились казаки во всю прыть подгорной до
рожкой; а уж погоня за плечами. Видят: путается и
загибается дорожка и много дает в сторону извивов.
«А, товарищи! не куда пошло!» — сказали все, оста
новились на миг, подняли свои нагайки, свистнули —
и татарские их кони, отделившись от земли, распла
ставшись в воздухе, как змеи, перелетели через про
пасть и бултыхнули прямо в Днестр. Двое только не
попали в реку, грянулись с вышины об каменья и
пропали там навеки с конями, даже не успевши из
дать крику. А казаки уже плыли с конями в реке и
отвязывали челны. Остановились ляхи над пропас
тью, дивясь неслыханному казацкому делу и думая:
прыгать ли им или нет? Один молодой полковник,
живая, горячая кровь, родной брат прекрасной по
лячки, обворожившей бедного Андрия, не подумал
долго и бросился со всех сил с конем за казаками.
Перевернулся три раза в воздухе с конем своим и
прямо грянулся на острые утесы. В куски изорвали
его острые камни, пропавшего среди пропасти, и мозг
его, смешавшись с кровью, обрызгал росшие по не
ровным стенам провала кусты.
Когда очнулся Тарас Бульба от удара и глянул на
Днестр, уже казаки были на челнах и гребли весла
ми; пули сыпались на них сверху, но не доставали.
И вспыхнули радостные очи у старого атамана.
— Прощайте, товарищи! — кричал он им сверху. —
Вспоминайте меня и будущей же весной прибывайте
сюда вновь да хорошенько погуляйте! Что, взяли,
чертовы ляхи? думаете, есть чтонибудь на свете,
чего бы побоялся казак? Постойте же, придет время,
будет время, узнаете вы, что такое православная рус
ская вера! Уже и теперь чуют дальние и близкие на
роды: подымется из Русской земли свой царь, и не
будет в мире силы, которая бы не покорилась ему!..
А уже огонь подымался над костром, захватывал
его ноги и разостлался пламенем по дереву... Да раз
ве найдутся на свете такие огни и муки и сила такая,
которая бы пересилила русскую силу!
Немалая река Днестр, и много на ней заводьев,
речных густых камышей, отмелей и глубокодонных
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

165
А уже огонь подымался над костром, захватывал его
ноги и разостлался пламенем по дереву... Да разве най
дутся на свете такие огни и муки и сила такая, кото
рая бы пересилила русскую силу!
фopyright дПдтдП «дЯдйде «дедНдедйдПдь» Я дПдПдП «РдСдЭд)дФдРдФдцд> Kд)д8дСдОгфдЭдЗдцд8дР»

166
мест, блестит речное зеркало, оглашенное звонким
ячаньем лебедей, и гордый гоголь быстро несется по
нем, и много куликов, краснозобых курухтанов и
всяких иных птиц в тростниках и на прибрежьях.
Казаки быстро плыли на узких двухрульных челнах,
дружно гребли веслами, осторожно миновали отме
ли, всполашивая подымавшихся птиц, и говорили
про своего атамана.
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

167
КОММЕНТАРИИ
Впервые повесть Гоголя «Тарас Бульба» была на
печатана в сборнике «Миргород» (1835). Во втором
томе своих «Сочинений» 1842 года Гоголь дал по
весть в новой, коренным образом переработанной ре
дакции. Помимо тщательной стилистической отдел
ки произведения, в нем появились совершенно новые
эпизоды и персонажи. В результате переделки объем
повести увеличился почти вдвое (вместо девяти глав
первой редакции — двенадцать глав во второй), су
щественно обогатился весь ее идейнохудожествен
ный замысел.
При всем этом следует подчеркнуть, что не летопи
си и исторические труды определили развитие жанра
исторической прозы Гоголя. Еще в начале 1830х го
дов Гоголь вместе с просьбами о присылке рукопис
ных материалов «про времена гетманщины» постоян
но побуждал родных собирать для него украинские
песни.
Присланная в начале ноября 1833 года сестрой
Марией Васильевной «старинная тетрадь с песнями»
(«...между ними... многие очень замечательны», —
писал Гоголь матери 22 ноября 1833 года) послужи
ла писателю непосредственным толчком к возобнов
лению начатой ранее работы над историей Малорос
сии.
Помимо сборника, присланного сестрой, Гоголь в
первой половине 1830х годов пользовался также
сборниками «Опыт собрания старинных малороссий
ских песен» князя Н. А. Цертелева (СПб., 1819), «Ма
лороссийские песни, изданные М. Максимовичем»
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

168
(М., 1827), «Запорожская старина» И. И. Срезнев
ского (Харьков, 1833), «Украинские народные песни,
изданные М. Максимовичем» (М., 1834. Ч. 1),
«Piesni polskie i ruskie ludu galicyjskiego. Z muzyka
instrumentowana przez Karola Lipinskiego. Zebral i
widal Waclaw z Oleska» (We Lwowie, 1833) и рукопис
ным собранием народных песен З. ДоленгиХодаков
ского.
В 1834 году, с вступлением на пост главы Мини
стерства народного просвещения С. С. Уварова, про
возгласившего в своей деятельности следование нача
лам Православия, самодержавия и народности, в
«Журнале Министерства народного просвещения»
были напечатаны четыре статьи Гоголя: в февраль
ском номере — «План преподавания всеобщей исто
рии», в апрельском — «Отрывок из истории Малорос
сии» и статья «О малороссийских песнях», в сен
тябрьском — написанная в мае — июне статьялекция
«О средних веках». Единство рассматриваемых в этих
статьях тем и определяет замысел «Тараса Бульбы»,
начатого в середине 1834 года. Историю Украины
писатель рассматривает на фоне мировой истории.
Воспетое в народных песняхдумах малороссийское
казачество он называет «одним из замечательнейших
явлений европейской истории», «оплотом для Европы
от магометанских завоеваний», ставя его в один ряд
со средневековым рыцарством. Такой взгляд служит
ему прямым прологом к осмыслению современности.
Мысль о конечном духовном порабощении Европы на
исходе средних веков арабомусульманской культурой
открывает Гоголю видение всемирноисторического
предназначения России — единственной свободной
христианской державы в мире, исповедующей Право
славие.
Предыстория создания второй редакции «Тараса
Бульбы» являет в основном те же этапы и характер
подготовительной работы, какие предшествовали на
писанию первой редакции. С изданием в 1835 году
«Миргорода» Гоголь не оставил своих поисков новой
жанровой формы для художественного воспроизве
дения прошлого. Успешно привив в «Тарасе Бульбе»
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

169
народную песню к исторической повести, писатель в
дальнейшем делает попытку преобразовать еще один
жанр — драму (или трагедию), интерес к которой об
наружил еще в 1831 году с выходом пушкинского
«Бориса Годунова».
Первым опытом создания исторической драмы,
последовавшим непосредственно за появлением пер
вой редакции «Тараса Бульбы», стала незавершен
ная трагедия из английской истории «Альфред», над
которой писатель работал весной — осенью 1835 года
и в создании которой использовал, помимо других
исторических источников, народные песни (герой дра
мы — английский король Альфред Великий (849—
899), причислен в западной церкви к лику святых за
свои исключительные заслуги в религиознополити
ческом объединении Англии перед угрозой норманн
ского завоевания). Над вторым опытом исторической
драмы — трагедией из истории Запорожья (из эпо
хи Богдана Хмельницкого) — Гоголь работал с ав
густа 1839 по сентябрь 1841 года, после чего сжег
готовую драму, недовольный малым действием ее на
В. А. Жуковского. В работе над драмой Гоголь вновь
обратился к «Истории государства Российского»
Н. М. Карамзина, использовал известные ему ранее
«Историю Русов», «Описание Украйны» Г. де Боп
лана, «Историю о казаках запорожских» князя
С. И. Мышецкого, «Историю Малой России» Д. Н. Бан
тышКаменского. Появились и новые источники —
книга Б. Шерера «Annales de la RetiteRussie, ou
I’Histoire des Casaques Saparogues et les Casaques de
I’Ukraine» (Париж, 1788) и какаято польская кни
га, из которой Гоголь сделал выписку «Улицы древ
ней Варшавы». Однако главным источником и на
этот раз оказались народные песни. С обращения к
ним Гоголя начинается создание драмы из истории
Запорожья.
После сожжения драмы в начале сентября (второй
половине августа ст. ст.) 1841 года Гоголь приступа
ет к созданию второй редакции «Тараса Бульбы», для
которой широко использует материалы, приготовлен
ные ранее для драмы. Здесь появляются новые реми
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

170
нисценции из народных песен, собранных И. И. Срез
невским и М. А. Максимовичем; привлекается и но
вый сборник — «Малороссийские и червонорусские
думы и песни, изданные П. Лукашевичем» (СПб.,
1836). В работе Гоголю помогает его сестра, Елиза
вета Васильевна, которая, окончив переписку перво
го тома «Мертвых душ» для цензуры, приступает к
изготовлению списка новой редакции «Тараса Буль
бы». К концу 1841 года работа в основном была за
вершена, и перед отъездом Гоголя за границу в нача
ле июня 1842 года повесть была представлена на рас
смотрение петербургской цензуры.
С. 15. Что это на вас за поповские подрясники?
<...> А побеги которыйнибудь из вас!.. — С первых
строк повести Гоголь подчеркивает мысль об особом
положении воиназащитника, «поборника целомуд
рия и благочестия», в церковном единстве.
Академия — здесь: Киевская духовная академия,
первое высшее богослужебное учебное заведение в
Южной России; переименовано в академию в 1689 году
из коллегии, основанной в 1632 году киевским митро
политом Петром Могилой. Курс обучения продолжал
ся 12 лет и давал богословскую и общеобразователь
ную подготовку, знание языков. Киевская духовная
академия представляла собой не только собственно
духовное учебное заведение, готовившее будущих
пастырей, но и общеобразовательное учебное заведе
ние, в котором проходили «закалку» и простые «ры
цари» веры — такие, как сыновья Тараса Бульбы.
Бу8льба — картофель (укр.) .
С. 16. Бе8йбас (бе^льбас) — балбес, олух.
С. 17. Мазу8нчик — неженка, маменькин сынок,
баловень (от укр . «ма^зать» — баловать, ласкать).
Ка зна що — невесть что, дрянь, чепуха.
Запоро8жье — здесь: Запорожская Сечь — обще
ственнополитическая и военная организация украин
ских казаков в низовьях Днепра, в XVI—XVIII веках
называвшаяся по своему главному укреплению Се
чью (сечь или сiчь — лесная вырубка, завал из дере
вьев).
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

171
С. 17. Пампу8шки (уменьш. от «пампухи») —
пышки, «вареное кушанье из теста» (словарь «мало
российских слов, встречающихся в первом и втором
томах» Собрания сочинений Гоголя 1842 года изда
ния).
Медови8к — медовый пряник.
Ма8ковник — лепешка из меда с маком.
Пу8ндики — «род пышек, жаренных в масле» (Вир
гилиева Энеида, на малороссийский язык переложен
ная И. Котляревским. СПб., 1809. Ч. 4. Словарь ма
лороссийских слов. С. 17).
Вытребе8ньки — прихоти, баловство, выдумки.
С. 18. Банду8ра — инструмент, род гитары.
...за унию — то есть изза унии. Уния ( лат. unio —
союз, объединение) — здесь: соглашение части запад
норусских иерархов об объединении Православной
Церкви с Римом с признанием главенствующей роли
папы и ряда католических догматов при сохранении
своих обрядов и богослужения. С принятием унии на
соборе в Бресте в 1596 году униатские епископы были
отлучены от Церкви; насильственное распростране
ние унии на Украине привело к усилению закабаления
украинского населения польскими помещиками и ка
толическим духовенством. Часть украинского дво
рянства поддержала унию, тогда как простой народ
и казачество продолжали держаться Православия.
На стенах — сабли... ружья <...> На полках... куб
ки... <...> Все это было очень знакомо нашим двум
молодцам... — Светлица Тараса как бы представляет
собой своеобразный «домашний музей», главное на
значение которого здесь — воспитание сыновей. Изоб
ражение ее напоминает описание светлицы пана Да
нилы в «Страшной мести»: «Вокруг стен... полки... на
них... кубки... Ниже висят дорогие мушкеты, сабли,
пищали... Глядя на них, пан Данило как будто по знач
кам припоминал свои схватки».
Красные отво8ды — декоративный орнамент на
окнах и дверях дома.
Венеце8йский — венецианский.
Бе8рестовые скамьи — скамьи из бе^реста (украин
ское название вяза).
^
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

172
С. 18. Со8тник — здесь: начальник сотни, терри
ториальновойсковой единицы казаков в XVII—
XVIII веках, располагавшейся в своем городке или
местечке.
Есау8л (от тюрк. «ясаул» — начальник) — админи
стративновойсковая должность и чин в казацком
войске с 1576 года.
Товка8ч (товка^чка) — пест. В черновой редакции
повести 1834 года герой назывался Довбешкой (от
укр. «довбаю» — долблю).
С. 19. Бусурма8ны — иноверцы, нехристиане, пре
имущественно магометане.
Ля8хи — старинное название поляков.
Архимандри8т — церковный сан, даваемый насто
ятелям монастырей и другим монашествующим, за
нимающим важные административные должности;
здесь: начальник (ректор) Киевской академии.
...по субботам... — Суббота — традиционный день
порки в старых учебных заведениях. Телесные нака
зания применялись и в Нежинской гимназии высших
наук, где учился Гоголь. Вероятно, в изображении
жизни героев во второй главе сказались отчасти юно
шеские впечатления самого писателя, называвшего
в шутку Нежинскую гимназию «бурсой».
С. 20. Это было, точно, необыкновенное явленье
русской силы: его вышибло из народной груди огни
во бед . — Гоголю, в частности, была известна речь од
ного из украинских представителей на польском сей
ме 1620 года, Л. Дервинского, по поводу притеснений
православных со стороны униатов: «...Если бы, го
ворю, от нас исшедшие на нас не восстали, то тако
вые науки, таковые училища, толико достойные и
ученые люди в народе Российском никогда бы не от
крылись. Учение в церквах наших было бы попре
жнему прахом нерадения покровенно» (Б а н т ы ш 
К а менский Д. Н. Историческое известие о возникшей
в Польше унии. М., 1805. С. 69). Позднее мысль об
«огниве бед», пробуждающем спящие силы народа,
Гоголь повторил в «Выбранных местах из переписки
с друзьями», говоря о «ворвавшемся» в Россию в эпоху
Петра I «европейском просвещении»: «...Европейское
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

173
просвещение было огниво, которым следовало уда
рить по всей начинавшей дремать нашей массе...
В эпоху Екатерины... на всех поприщах стали выка
зываться русские таланты... полководцы... государ
ственные дельцы... ученые...» Это сближение Гоголем
двух эпох русской истории, одинаково отмеченных за
падным влиянием, царствований Петра I и Екатери
ны II, и эпохи героических подвигов украинского ка
зачества — дает возможность говорить об одном из
вероятных прототипов главного героя повести — го
голевском земляке, екатерининском вельможе Дмит
рии Прокофьевиче Трощинском (1754—1829). Пото
мок старого казацкого рода, выпускник Киевской ду
ховной академии, сосед Гоголей по имению и их даль
ний родственник — Д. П. Трощинский своей
незаурядной личностью и головокружительной карье
рой (от армейского писаря до министра) еще в раннем
детстве поразил воображение Гоголя. Тесное общение
с семьей Трощинских, талантливыми представителя
ми старинного казацкого рода, несомненно, не могло не
отразиться в образах гоголевской эпопеи.
С. 20. Куре8нь — «отделение военного стана запо
рожцев» (словарь «малороссийских слов...»), земля
чество; территориальновойсковое подразделение ка
заков (со слободами, селами и хуторами), часть сотни.
Око8лица — объединение нескольких окрестных
селений, округа.
С. 21. ...гетманы, избранные из среды самих же ка
заков, преобразовали околицы и курени в полки и
правильные округи . — В первой редакции «Тараса
Бульбы» Гоголь связывал военную реформу Малорос
сии с деятельностью польского короля (с 1576 года)
Стефана Батория: «...Баторий устроил полки в Ма
лороссии...» По замечанию В. П. Казарина, это соот
ветствует повествованию Д. Н. БантышКаменского
в «Истории Малой России». Окончательная редак
ция основана на свидетельствах «Истории Русов»
псевдоКонисского, связывавшего военную реформу
Малороссии с преобразованиями гетмана Ружинско
го, избранного из казачьей среды задолго до правле
ния Батория. Ге8тман — в Польше и Великом кня
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

174
жестве Литовском главнокомандующий и военный
министр (с начала XVI века). Предводители казацко
го войска стали называться гетманами с 1570х го
дов. Однако официально этот титул был дан польским
правительством только в 1648 году Богдану Хмель
ницкому. Полк — на Украине XVI—XVIII веков тер
риториальновойсковая единица, состоявшая из не
скольких сотен (от 7 до 20).
С. 21. ...иноземцы... дивились... — Имеется в виду в
первую очередь французский путешественник Г. де
Боплан, выведенный Гоголем в шестой главе первой
редакции повести и в седьмой и десятой главах второй
редакции в образе «французского артиллериста и ин
женера», служившего в польских войсках (с 1631 по
1648 год Боплан служил в польской королевской ар
мии в чине старшего капитана артиллерии и военно
го инженера). В своих заметках при чтении «Описа
ния Украйны» Боплана (в рус. пер. СПб., 1832)
Гоголь особо выделил универсальность ремесленных
навыков казаков.
Ре8йстровые (рее^стровые) казаки — часть украин
ского казачества, принятая в XVI — первой полови
не XVII века на службу польским правительством и
внесенная в особый список — реестр. «Рейстровый
казак — казак, записанный на службу» (словарь
«малороссийских слов...»).
Охочекомо8нные — иначе: компанейцы (компаней
ство — товарищество) — конные добровольцы, яв
лявшиеся на своих конях.
Брова8рники (от нем . Brauer) — пивовары, виноку
ры. «Броварня (нем.) — пивоварня» («Лексикон ма
лороссийский» в «Книге всякой всячины...»).
Гречкосе8й. — «...слово сие означает человека лени
вого и нерадивого, вероятно, потому, что в Малорос
сии часто сеют гречиху на том же самом поле, на ко
тором была рожь, не вспахивая оного вновь, а толь
ко взборонив» (к н я з ь Ц е р т е л е в. Опыт собрания
старинных малороссийских песней. СПб., 1819. С. 60).
С. 22. По8шлина с дыма — налог с отдельного жи
лья, дома (с каждой дымовой трубы).
Комисса8ры — польские сборщики налогов.
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

175
С. 22. Старши8ны — выборные должностные лица
в украинском казачестве в XVI —ХVIII веках: атама
ны, есаулы, писари, судьи и др.
С. 26. Очку8р — «шнурок, которым стягиваются
шаровары» (словарь «малороссийских слов...»).
Казаки8н — полукафтан на крючках с мелкими
сборками и стоячим воротником.
...узорчатым поясом... — Длинный нарядный шел
ковый или шерстяной, порой затканный серебром
или золотом пояс являлся на Украине одним из пред
метов щегольства. Были пояса зимние и летние, для
праздников и погребальных обрядов и др.
С. 27. Сму8тно — грустно, печально.
С. 29. Монастырский служка — послушник, со
бирающийся стать монахом и прислуживающий в
монастыре.
...говорил тот же самый Тарас Бульба, который
бранил всю ученость... — Согласно заключительным
строкам статьи Гоголя «Взгляд на составление Ма
лороссии», в украинском народе «стремление к раз
витию и усовершенствованию» сочеталось «с жела
нием казаться пренебрегающим всякое совершен
ствование». С другой стороны, в осуждении Тарасом
современной ему «науки» заключен и определенный
исторический подтекст. По замыслу Гоголя, герой от
рицательно относится не к науке вообще, но лишь к
«тогдашнему роду ученья». Это отношение героя
(и автора) непосредственно связано с общим противо
католическим замыслом повести. При известном гос
подствующем влиянии в духовных училищах Южной
России в XVI и XVII веках католической «школьной»
схоластики (которую Тарас называет презрительно
«философией», а рассказчик оторванными «от опы
та» и современности «схоластическими, граммати
ческими, риторическими и логическими тонкостя
ми») пренебрежение Бульбы к школьной выучке его
сыновей указывает на понимание относительной цен
ности подобных «тонкостей», а не на недостаток «об
разованности».
Ко8нсул — старший из бурсаков (от названия выс
шей административной должности в Древнем Риме).
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

176
С. 30. Кисель Адам Григорьевич (1580—1653) —
украинский магнат и политический деятель, сторон
ник польскошляхетского господства на Украине.
Представлял интересы польского правительства на пе
реговорах с восставшими казаками Богдана Хмель
ницкого. В 1652 году бежал из Киева в Польшу.
Ли8ктор — помощник консула в бурсе (от названия
почетной стражи консулов в Древнем Риме).
С. 32. Философские ди8спуты. — Имеются в виду
устраивавшиеся в духовных учебных заведениях вы
ступления учеников с докладами на латинском язы
ке на ту или иную богословскую или философскую
тему, после чего следовали критические замечания
содокладчиков.
С. 33. Ковенский воевода — правитель Ковенской
области (воеводства). Ко^вно — прежнее название ли
товского города Каунаса.<...>...
Красавица была ветрена... накинула на него ки
сейную прозрачную шемизетку с фестонами, выши
тыми золотом . — Шемизе^тка ( фр . chemisette) —
кофта, блузка. Фесто^ны ( фр. feston) — зубчатая кай
ма отделки.
С. 34. Новороссия. — Имеется в виду южная степ
ная часть Европейской России, примыкающая к
Черному морю. Во времена Гоголя под этим названи
ем обыкновенно объединяли Бессарабию, Херсон
скую, Екатеринославскую, Таврическую губернии и
землю Войска Донского. Вошла в состав России пос
ле многих войн с Турцией.
С. 35. Воло8шки — васильки.
Дрок — степной кустарник с желтыми цветками.
Корж — «сухая лепешка из пшеничной муки, час
то с салом» (словарь «малороссийских слов...»).
С. 36. Кули8ш (куле^ш) — жидкая каша с салом.
Светящиеся черви — светлячки.
С. 37. Хо8ртица — скалистый остров на Днепре на
против Александровска (ныне г. Запорожье). Гоголю,
вероятно, было известно и собственное значение сло
ва «хортица» — борзая собака.
Кра8мари — мелочные торговцы, лавочники.
«Крам — красный товар, був в краму — был в крас
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

177
ных рядах» (из украинского словаря Гоголяотца; На
заревский А. А. Из архива Головни // Н. В. Гоголь.
Материалы и исследования. М.; Л., 1936. Т. 1.
С. 327).
С. 37. Ятка — род палатки или шатра.
Рожны8 — вертелы.
Бараньи катки — куски бараньего мяса.
С. 38. Засе8ка — оборонительное сооружение в виде
заграждения из деревьев, поваленных крестнакрест
вершинами в сторону неприятеля. Известны на Руси
с XIII века.
Ра8да — совет.
С. 40. Гопа8к (от укр. «гопати» — прыгать, скакать)
и тропа8к (от укр . «тропати» — топать, притопы
вать) — украинские народные танцы импровизацион
ного характера. Гопак возник в запорожском войске.
Чупри8на — чуб, длинный клок волос на голове.
Печери8ца — шампиньон; старый толстый человек.
Густы8й — густой, плотный, сильный.
Пидсы8ток — нечастое сито.
Толопан, Кизикирмен — населенные пункты на
Черноморском побережье Турции.
С. 42. Шинка8рь — содержатель шинка, кабака.
...играют в мяч... — Вероятно, имеется в виду игра
в «свиньи», описание которой было прислано Гого
лю матерью 2 июля 1829 года в ответ на его просьбу
в письме от 22 мая: « В свиньи (в свинки, в городки).
На убитой и твердой земле становятся в кружок;
каждый перед собою имеет ямку, в которую тыкают
концом палки. Посередине круга находится ямка, не
много поболее, в которую находящийся вне круга
гонит по земле палкою же мяч; стоящие в кругу ста
раются не допускать его к тому, но, отбивая палкою,
всякой должен тотчас уткнуть палку снова в свое
место; в противном случае пасущий свинью (гоня
щий мяч) овладевает местом, ставя в нее свою пал
ку, а оплошный принужден вместо его гонять мяч»
(гоголевская «Книга всякой всячины...»).
С. 43. Партиза8н — здесь: «приверженник, после
дователь» (гоголевский «объяснительный словарь»
русского языка); сторонник какойлибо партии.
^
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

178
С. 43. Дука8ты и реа8лы — старинные венецианские
и испанские золотые монеты.
...даже в предместье Сечи не смела показываться
ни одна женщина. — За введение женщины на Сечь
полагалась смертная казнь.
Кошево8й (от слова «кош» — казацкий лагерь,
стан) — атаман запорожского войска, избиравший
ся сечевой радой обычно сроком на один год.
Только побуждаемые сильною корыстию... осмели
вались жить и торговать в предместье... — Ср.
объяснение «Коммерческого словаря» гоголевской
«Книги всякой всячины...»: « Торговля газардная,
наудачу ссужать деньгами отправляющегося за
море с условием, что если отправляющийся благо
получно возвратится, то сумму должен отдать об
ратно с большими процентами, а если корабль по
тонет, то и самый долг уничтожен. Так же называ
ется и всякое предприятие, сопровождаемое опасно
стью». Газард — риск, рискованное предприятие,
азарт.
С. 44. Сечь состояла из шестидесяти с лишком ку
реней... — Называемое Гоголем число казацких куре
ней на Сечи — «шестьдесят с лишком» — вместо ре
ального (и хорошо известного писателю по источни
кам) — 38 призвано указывать на число российских
губерний во времена Гоголя — шестьдесят четыре
(см. коммент. в изд.: Г о г о л ь Н. В. Собр. соч.: в 9 т.
Т. 2. С. 453—454).
Салама8та — толокно.
С. 46. То8ни — неводы с уловом.
Татарва. — Имеется в виду Крымское татарское
ханство.
...и Бог и Святое Писание велит бить бусурманов.
<...> Вот у меня два сына, оба молодые люди. Еще ни
тот, ни другой не был на войне... — В первой редак
ции повести вместо последней фразы было: «...им
нужно приучиться и узнать, что такое война...» Име
ется в виду начало третьей главы Книги Судей Изра
илевых: «Вот... народы, которых оставил Господь,
чтобы искушать ими Израильтян, всех, которые не
знали о всех войнах Ханаанских, — для того только,
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

179
чтобы знали и учились войне последующие роды сы
нов Израилевых...»
С. 47. Дов8биш — литаврщик.
С. 48. Па8лица — жезл с серебряным вызолочен
ным шаром на конце, знак власти кошевого атамана.
Жезл — знак власти есаула.
С. 50. Турба8н (торба^н) — народный музыкальный
инструмент, родственный бандуре.
С. 52. Забайба8чились — заленились (от слова «бай
ба^к» — сурок; лентяй, лежебока).
Пано8ве добро8дийство — господа благородные.
Натолия (Анатолия) — северное побережье Ма
лой Азии, турецкая провинция.
С. 53. ...и по Писанью известно, что глас народа —
глас Божий. — В Священном Писании этих слов нет;
они представляют собой поговорку, известную со
времен Античности.
Ска8рбница — казнохранилище.
С. 54. Ге88тманщина — территория Левобережной
Украины вместе с Киевом, управлявшаяся гетма
ном, которого назначал польский король; «Гетьман
щина — Малороссия» (Малороссийские песни, из
данные М. Максимовичем. М., 1827. С. 188).
Кле8йтух — пыж из пакли, при помощи которого
забивали пули в дуло ружья.
С. 56. Ксендз — польский католический священник.
С. 57. ...гетман, зажаренный в медном быке... — По
преданию, в медном быке в Варшаве был сожжен ру
ководитель крестьянскоказацкого восстания 1594—
1596 годов гетман Северин Наливайко, выданный ка
зацкой верхушкой польской шляхте.
Недове8рок — вольнодумец, маловер; здесь: като
лик. «Неверными называли украинцы мусульман и
жидов, а католиков недоверками» (Б у л г а р и н Ф.
Мазепа. СПб., 1834. Ч. 1. С. 337).
С. 58. Шлёма — Соломон.
Шмуль — Самуил.
Цехи8н — старинная венецианская золотая монета.
Янкель — Иаков.
С. 59. Ча8йки — здесь: длинные узкие лодки запо
рожцев.
^
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

180
С. 59. Мазни8ца — бочонок, лагунка, «род ведра,
в котором держат деготь в дороге» (словарь «мало
российских слов...»).
Китайка — шелковая, а потом хлопчатобумаж
ная ткань, привозимая из Китая .
Оксами8т — бархат.
С. 60. ...как собаку за шеяку повелю его присмык
нуть до обозу... — Присмыкнуть до обозу — здесь:
привязать к телеге в обозе. Выражение взято Гоголем
из подлинного документа 1711 года — гетманского по
слания Ивана Скоропадского к некоему Васылю Сало
губу, не выполнившему поставки овец и утаившему
данные ему деньги, — «...приказали, Тебе, як собаку
за шияку взявши и в колоду забывши, присмыкнуты
до обозу...» («Книга всякой всячины...», раздел «До
кументы»). Шея8ка (увелич.) — шея (укр.).
С. 63. Прела8т — католический епископ; здесь: на
стоятель монастыря.
Руше8ние — ополчение (словарь «малороссийских
слов...»).
С. 64. Епанча8 — старинный широкий плащ без ру
кавов.
С. 65. Ду8бно — древнерусский город Дубен, изве
стен в летописях с 1100 года; в XV веке князьями
Острожскими здесь был основан православный Спасо
Преображенский монастырь, где с XVI века находи
лась чудотворная икона Пресвятой Богородицы, име
нуемая Дубенской, — фамильный образ дома князей
Острожских. В середине XVII века город осаждался
восставшими казаками Богдана Хмельницкого.
С. 66. Чет и нечет. — Берут горсть орехов и спра
шивают: «Чет или нечет?» Играют также на деньги.
Межигорский Киевский монастырь — СпасоПре
ображенский мужской монастырь, основанный в
988 году близ Вышгорода (в 20 километрах от Кие
ва); в первой половине XVII века был одним из цент
ров антиуниатской борьбы на Украине, отсюда Сечь
избирала себе священнослужителей. Здесь был по
гребен предок Гоголя, подольский полковник Евста
фий (Остап, по другим источникам — Андрей) Гоголь
(ум. в 1679 г.).
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

181
С. 68. Картезиа8нский монах — монах католичес
кого ордена картезианцев; по названию монастыря,
основанного в 1084 году близ Гренобля в местности
Шартрез ( лат. Cartusia).
С. 70. Пища8ль — старинное тяжелое ружье, заря
жавшееся со ствола.
С. 74. Бодя8к (будя^к) — чертополох, репей.
С. 75. Фаши8нник (от лат. fascis — связка, пучок
прутьев; ит . fascina; нем . Faschine) — связки хворо
ста, используемые для укрепления почвы при строи
тельстве оборонительных сооружений.
С. 77. Герардо delle nottе (Жирардо della notte) —
голландский художник Геррит (ван Герард) Гонт
горст (1590—1656), любивший изображать ночные
сцены, освещенные факелами, светильниками, и про
званный за это итальянцами «ночным» (della notte).
Картины Г. Гонтгорста с эффектным ночным освеще
нием находятся в Риме и во Флоренции.
Так же как и в пещерах Киевских... — Имеются в
виду пещеры ( др.рус. «печеры»), в которых первона
чально располагалась КиевоПечерская лавра — зна
менитый мужской монастырь, основанный в 1051 году.
С. 78. Клироша8нин — церковнослужитель (причет
ник, дьячок), поющий в церковном хоре (на клиросе).
С. 79. Бельведе8р (ит. belvedere; букв.: «прекрасный
вид») — вышка, надстройка над зданием.
С. 80. Проба8вить — продлить, протянуть.
Бужа8ны — степная область между устьями рек
Дуная и Днестра, южная часть Бессарабии. Город с
таким названием упоминается в «Истории Русов».
С. 81. Алеба8рда — «протазан, эспонтон» (гоголев
ский «объяснительный словарь» русского языка),
старинное оружие в виде копья с топориком или се
кирой на конце.
С. 82. ...окаменевшую в какомто быстром движе
нье. Казалось, как будто вся фигура ее хотела бро
ситься к нему... — Этот обладающий «скульптурной
законченностью» образ прямо напоминает сравнение
Гоголем в повести «Рим» красавицы Аннунциаты с
«гибкой пантерой», основанием для которого послу
жила находящаяся в одном из залов Ватикана изу
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

182
мительно сделанная мраморная пантера, готовая
броситься на посетителя с витрины.
С. 88. Осоко8рь — разновидность тополя, то же, что
черный тополь.
С. 91. Куку8бенко. — Фамилия образована, вероят
но, от слова «куко^бити» — устраивать, собирать в
одно место, ухаживать, холить (укр.).
...еще не большая мудрость сказать укорительное
слово... — Ср. во Втором послании св. апостола Пав
ла к Коринфянам: «...вам лучше уже простить его и
утешить, дабы он не был поглощен чрезмерною пе
чалью...» (гл. 2, ст. 7).
Си8вый — седой.
С. 92. Ку8холь — кружка.
Пала8ш — длинная сабля с прямым и широким
клинком, обоюдоострым к концу.
С. 93. Хору8нжий (букв.: «знаменосец»; от слова «хо
ругвь» — войсковое знамя) — в польсколитовской
армии XVI—XVIII веков командир хоругви, войско
вого подразделения, соответствующего роте.
Шклов — город на Днепре, известен с XVI века.
С. 94. Ицка — Исаак.
Далибуг (от пол . dalibog) — ейбогу (словарь «ма
лороссийских слов...»).
С. 95. ...там ему лучше, туда и перешел. — Пара
фраз латинской пословицы: ubi bene, ibi patria — где
хорошо, там и родина.
С. 96. Курну8ли — загуляли, напились.
С. 97. Шля8хта (от нем. Slahte — род, происхожде
ние) — мелкопоместное польское дворянство.
Сена8торы — члены сената, высшего законода
тельного учреждения королевской Польши.
С. 98. Адриано8поль — ныне турецкий город Эдир
не.
Друзья8ка — друг.
С. 99. Палы8вода — удалец, сорвиголова, пройдоха.
С. 100. Черено8к (чересо^к; уменьш. от «че^рес») —
длинный и узкий мешок для денег, обвязываемый
вокруг тела, как пояс.
С. 103. Напереймы8 — наперерез, навстречу.
С. 104. Мете8лица — метель, а также название на
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

183
родного украинского танца, в котором танцующие
кружатся наподобие метели.
С. 105. Вече8рять — ужинать.
С. 106. Мирза8 (мурза^) — наследный татарский
старейшина.
С. 107. Сми8рна — ныне турецкий город Измир.
С. 109. Наказно8й атаман — временный, замеща
ющий кошевого в его отсутствие.
С. 110. Черева8тый — толстопузый.
Покотыпо8ле — перекатиполе, растение.
Леми8ш — ле^мех, сошник.
Ностюга8н. — Предполагаемый смысл прозвища —
ктото с большим носом.
Верты8хвист — вертопрах, легкомысленный чело
век.
Балаба8н — род сокола.
Вовту8зенко. — Фамилия образована от слова «вов
ту^зитися» — валандаться, бестолково заниматься
чемнибудь, возиться, барахтаться, ерзать (укр.) .
Череви8ченко (череви^ченько; уменьш. от «чере
ви^к») — башмак (укр.) .
С. 111. Захо8ды — заливы.
Воло8шская земля — греческая земля.
Па8волока — дорогая шелковая ткань.
С. 112. Загада8ться — задуматься.
Пошапкова8лись — попрощались, снимая шапки.
С. 114. Дебе8лые — тяжелые, массивные.
Бакла8га — род плоского бочонка.
С. 116. Обло8га (обло^г) — запущенная, заросшая
травой пашня, пустошь, целина.
С. 120. Падлю8ка — подлец.
Уже если на то пошло, чтобы умирать, так ни
кому ж из них не доведется так умирать!.. — Сло
ва «полковника» Тараса напоминают речь другого
полковника, также обращенную в решающий час
сражения к русским воинам, — из лермонтовского
стихотворения «Бородино», которое было опубли
ковано в 1837 году в изданном в пользу семейства
покойного А. С. Пушкина журнале «Современник»,
где Гоголь поместил свои «Петербургские записки
1836 года»:
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

184
«Ребята! не Москва ль за нами?
Умремте ж под Москвой,Как наши братья умирали!»И умереть мы обещали,
И клятву верности сдержалиМы в Бородинский бой.
С. 121. Семипя8дная пища8ль — пушка длиной око
ло полутора метров, в семь пядей (пядь — старинная
русская народная мера длины, равная расстоянию
между концами раздвинутых большого и указатель
ного пальцев).
С. 122. Глу8хов, Неми8ров, Черни8гов — древние ук
раинские города.
С. 125. Самопа8л — старинное гладкоствольное ру
жье, заряжающееся с дула.
С. 126. Шело8мить — бить по голове, по шелому
(шлему).
С. 127. Габа8 (аба^) — белое сукно (тур.). «Габа —
движимость, имущество» (словарь «малороссийских
слов...»).
Киндя8к — шелковая лента.
Покро8в. — Имеется в виду икона Покрова Пресвя
той Богородицы. Запорожцы всегда почитали Бо
жию Матерь своею покровительницею. «Деревянная
небольшая церковь» на Сечи была Покровской.
С. 128. Сулея8 — большая бутыль.
Садись, Кукубенко, одесную Меня!.. — Настоящий
образ находит себе прямое соответствие на старин
ных украинских иконах, где часто рядом с тем или
иным библейским или евангельским образом изоб
ражалась фигура совершенно бытовая, казацкая, в
кунтуше, с усами, даже при казацком оружии. Одес
ну8ю — по правую сторону.
С. 129. Гати8ться — воздвигать гать, настил из
хвороста или бревен для прохода через топкое место.
Аргама8к — старинное название восточных породи
стых верховых лошадей.
С. 130. Ату8кать — наводить гончую на зайца.
С. 133. Сырома8ха — питающийся сырым мясом;
волксыромаха — традиционный эпитет волка в ук
раинском фольклоре.
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

185
С. 138. Ко8рчик — род деревянного ковша, кото
рым пересыпают зерно; совок.
Стопа8 — большая кружка.
С. 140 . ...молился, накрывшись... саваном... — Име
ется в виду талес — четырехугольное полотнище бе
лого цвета с синими или черными полосами, которым
покрываются иудеи во время молитвы. Им же иудеи
обвивают покойника.
С. 141. Гама8н — «род бумажника, где хранится
огниво, кремень, трут, табак, иногда и деньги» (сло
варь «малороссийских слов...»).
Ласу8н — лакомка, сластена.
С. 142. Посу8нуть — оправить, подтянуть.
Яломо8к — «шапка, свалянная из коровьей шер
сти» («Лексикон малороссийский»), ермолка.
С. 145. Мардоха8й — Мардохей. Имя это встреча
ется в одной из ветхозаветных книг — Книге Есфи
ри. Здесь повествуется, как благодаря Мардохею и
его племяннице Есфири иудеи, находившиеся в рас
сеянии под владычеством царя Артаксеркса (вероят
но, Ксеркса I; 485—465 гг. до Р. Х.), были спасены
от истребления и отомстили своим врагам. В память
этого события был установлен праздник Пурим (жре
бий; евр. ).
С. 148. Левента8рь (искаж. «регимента^рь) — ко
мандир войсковой части; здесь: начальник охраны,
караула.
Ой, вей мир! (от нем . О, Weh mir!) — О горе мне!
Мерканти8льный — занятый торговлей, корысто
любивый.
С. 150. Гайду8к — солдат, ратник, лакей высокого
роста, которого обыкновенно одевали повенгерски.
...полковник, совсем полковник!..<...> а цурки, где
только увидят военных... ай, ай! — По воспомина
ниям А. П. Стороженко, Гоголь, еще будучи в Нежи
не, хорошо разбирался в «тайных изгибах сердца».
Лесть Янкеля польскому солдату напоминает эпизод
из жизни Гоголя той поры, когда он укротил гнев мо
лодой крестьянки тем, что стал расхваливать ей ее
малолетнего сына: «Славный у тебя хлопчик ; когда
вырастет... в унтера произведут; придет до тебя в от
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

186
пуск в крестах... пойдет по улице да брякнет шпора
ми, сабелькой, так дивчата будут глядеть на него и об
лизываться...» (Стороженко А. П. Воспоминание //
Отечественные записки. 1859. № 4. С. 77—79). « Цур
ка — девушка, дочь (пол.)» (словарь «малороссийс
ких слов...»).
С. 150. Шнуречки, бляшечки... — Подразумевают
ся, вероятно, воинские знаки отличия «на шнурах
шелковых, повешенных через плечо и подобных ны
нешним эксельбантам или кавалериям» (История Ру
сов, или Малой России. М., 1846. С. 12, 125).
С. 152. В тогдашний грубый век это составляло
одно из занимательнейших зрелищ не только для
черни, но и для высших классов. Множество старух
самых набожных, множество молодых девушек и
женщин самых трусливых... не пропускали, однако
же, случая полюбопытствовать. — В описании лю
бопытных зрителей казни нашли, повидимому, от
ражение не только исторические представления Го
голя, но и его современные впечатления от петербур
гской действительности.
С. 153. Иной, и рот разинув, и руки вытянув впе
ред, желал бы вскочить всем на головы, чтобы от
туда посмотреть повиднее. — В упоминании об этом
«зрителе», в свою очередь, слышны театральные ре
минисценции. Ср. в статье Гоголя «Петербургская
сцена 1835—1836 гг.»: «Тут вы увидите, как русский
офицер, потеряв наконец терпение, доходит, к нео
быкновенному изумлению всех, по плечам к окошку
и получает билет. Тогда только увидите, в какой сте
пени видна у нас любовь к театру».
Юзы8ся — Юзефа (Иосифа).
Крыши домов были усеяны народом... На балконах,
под балдахинами, сидело аристократство. Хоро
шенькая ручка... панны держалась за перила... Часто
шалунья... схвативши... пирожное и плоды, кидала в
народ. — В описании собравшегося на любопытное
«представление» народа Гоголь как бы изображает
огромный, заполненный публикой театр под откры
тым небом, вызывая этим определенные ассоциации
с римским Колизеем и подчеркивая страсть собрав
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

187
шихся — как низших, так и высших классов — к
языческим кровавым зрелищам. Атмосферу язычес
ких забав и «карнавальных» зрелищ призвано пере
дать и упоминание о сидящей на балконе «блистаю
щей, как белый сахар, панны», бросающей сверху, в
толпу «голодных» — и галантных — «рыцарей», пи
рожное и плоды.
С. 154. ...выпить эту тяжелую чашу. — Реминис
ценция слов Спасителя: «И говорит им: чашу Мою
будете пить, и крещением, которым Я крещусь, бу
дете креститься...» (Мф. 20, 23).
С. 156. ...ему увязали руки и ноги в нарочно сделан
ные станки... — За упоминанием о «нарочно сделан
ных станках» встает у Гоголя образ ремесленника —
их изготовителя.
С. 158. Остра8ница (Остря^ница) — Остря^нин
Яков (?—1641), гетман, руководитель антипольского
крестьянскоказацкого восстания 1638 года. Потер
пев поражение, Остраница с частью казаков и их се
мьями ушел в Россию под защиту русского прави
тельства, где поселился на Чугуевском городище
(ныне г. Чугуев на Харьковщине). Убит во время вол
нений в связи с обострением отношений между рядо
вым казачеством и казацкой старшиной.
Гу8ня Дмитро Тимошевич (годы рождения и смер
ти неизвестны) — талантливый казацкий полково
дец, гетман, один из руководителей крестьянскоказац
ких восстаний против польской шляхты в 30х годах
XVII века. После поражения восстания 1638 года с
частью войска отступил в пределы Русского государ
ства. В 1640 году возглавлял совместный поход дон
ских и запорожских казаков против Турции. «Гуня —
ветошь, рубище» (гоголевский «объяснительный сло
варь» русского языка).
Генеральный бунчу8жный — хранитель бунчука,
знака власти атамана или гетмана. Бунчу^к — ста
ринная воинская регалия в виде длинного древка с
острием или шаром на верхнем конце, украшенном
прядями из конских волос и кистями; пожалован за
порожскому войску польским королем в 1576 году
вместе с булавой и знаменем.
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

188
С. 159. Генеральный хору8нжий — одна из высших
войсковых должностей в Запорожской Сечи, входив
шая в состав старшины.
Чиги8рин, Переясла8в — древние украинские горо
да. По замечанию И. М. Сенько, в данном случае Го
голь использовал названия городов как своеобразные
обобщения. Чигирин, вместе с упоминаемыми здесь
же Батурином и Глуховом, — гетманские столицы,
а в Переяславе был подписан договор между Украи
ной и Россией о воссоединении (С е н ь к о И. М. Ху
дожественное время и пространство украинских по
вестей Н. В. Гоголя // Микола Гоголь i свiтова куль
тура. Киiв; Нiжин, 1994. С. 47—48).
Пото8цкий Николай (1594—1651) — польский
государственный и военный деятель, с 1646 года — ве
ликий коронный гетман. Руководил подавлением кре
стьянскоказацких восстаний на Украине. В 1648 го
ду был захвачен казаками Богдана Хмельницкого в
плен, выдан крымскому хану, но освобожден за боль
шой выкуп.
С. 160. Поло8нное — древнейший украинский го
род, известный с XII века.
Ми8тра — головной убор архиереев, надеваемый
обычно во время богослужения.
Псяю8ха — польское бранное слово; букв.: «соба
чья кровь».
С. 161. Поло8ва — мякина, шелуха, остающаяся
после молотьбы.
Ка8нев — древнейший город на Днепре, известный
с XII века.
Кра8ков — древнейший польский город, в ХI—
ХVI веках столица Польского государства.
С. 166. Яча8нье — лебединый крик.
Го8голь — птица из семейства утиных.
Курухта8н (турухта^н) — речная птица из семей
ства бекасовых.
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

189
СОДЕРЖАНИЕ
В. Воропаев. Гражданин земли Русской ......... 5
ТАРАС БУЛЬБА. Повесть ........................... 15
Комментарии ............................................. 1 6 7
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»

Литературнохудожественное издание
СЕРИЯ «ШКОЛЬНАЯ БИБЛИОТЕКА»
Гоголь Николай Васильевич
ТАРАС БУЛЬБА
Повесть
Ответственный редактор А. Н. Печерская
Художественный редактор Е. М. Ларская
Технический редактор Н. Г. Дреничева
КорректорВ. В. Борисова
Компьютерный дизайн Е. Г. Валерьянова и Т. А. Яковлева
Компьютерный набор и верстка И. Г. Лебидько
Подписано в печать 20.08.10. Формат 84х108 1/32. Бумага офсетная № 1. Шрифт «Школьный». Печать офсетная. Усл. печ. л. 10,08. Уч.изд. л. 8,81. Тираж 5000 экз. Заказ № .
Орденов Трудового Красного Знамени и Дружбы народов ОАО «Издательство «Детская литература».125319, Москва, ул. Черняховского, 4. www.detlit.ru
хopyrigZt ОиОвОи «ОгОУОе «ОеОДОеОУОиОу» г ОиОиОи «;О3О5О=ОBО;ОBО2Оз №О=О8О3О0дхО5О/О2О8О;»
X