Yahina_G._Deti_Moi.a4

Формат документа: pdf
Размер документа: 5.49 Мб




Прямая ссылка будет доступна
примерно через: 45 сек.



  • Сообщить о нарушении / Abuse
    Все документы на сайте взяты из открытых источников, которые размещаются пользователями. Приносим свои глубочайшие извинения, если Ваш документ был опубликован без Вашего на то согласия.

РЕДАКЦИЯ ИЗДАТЕЛЬСТВО ЕЛЕНЫ АСТ ШУБИНОЙ МОСКВА

УДК 821.161.1-31
ББК 84(2Рос=Рус)6-44
Я 90
Художник Андрей Бондаренко Предисловие Елены Костюкович
Книга публикуется по соглашению с литературным агентством ELKOST Intl
Яхина, Гузель Шамилевна.
Я90 Дети мои : роман / Гузель Яхина; предисл. Елены Костюкович. — Москва : Из- дательство АСТ : Редакция Елены Шубиной, 2018. — 493, [3] с. — (Проза Гузель
Яхиной).
ISBN 978-5-17-107766-2
“Дети мои” — новый роман Гузель Яхиной, самой яркой дебютантки в истории
российской литературы новейшего времени, лауреата премий “Большая книга”
и “Ясная Поляна” за бестселлер “Зулейха открывает глаза”.
Поволжье, 1920–1930-е годы. Якоб Бах — российский немец, учитель в колонии
Гнаденталь. Он давно отвернулся от мира, растит единственную дочь Анче на
уединенном хуторе и пишет волшебные сказки, которые чудесным и трагиче-
ским образом воплощаются в реальность.
“В первом романе, стремительно прославившемся и через год после дебюта жив- шем уже в тридцати переводах и на верху мировых литературных премий, Гузель
Яхина швырнула нас в Сибирь и при этом показала татарщину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. А теперь она погружает читателя в холодную волж-
скую воду, в волглый мох и торф, в зыбь и слизь, в Этель–Булгу–Су, и ее «мысль народная», как Волга, глубока, и она прощупывает неметчину в себе, и в России,
и, можно сказать, во всех нас. В сюжете вообще-то на первом плане любовь,
смерть, и история, и политика, и война, и творчество...” Елена Костюкович
УДК 821.161.1-31
ББК 84(2Рос=Рус)6-44
ISBN 978-5-17-107766-2
© Яхина Г.Ш., 2018
© Костюкович Е.А., предисловие, 2018
© Бондаренко А.Л., художественное оформление, 2018
© ООО “Издательство АСТ”, 2018

Содержание
Елена Костюкович. На всю глубину
7
Жена
11
Дочь
135
Ученик
227
Сын
313

Дети
423
Эпилог 485
Календарь Якоба Ивановича Баха 487
Комментарии 489
Благодарности 495

На всю глубину
“Все эти подробности — откуда?! У меня же от них чуть живот не свело. Я же все это — как своими глазами увидел, собачий ты сын! Шекспир ты
нечесаный! Шиллер кудлатый! Что там такое творится — в этой твоей
косматой немой башке, а? Что за черти в тебе сидят?  — Подскочив
к Баху, Гофман по привычке придвинсул свое прекрасное лицо вплотную, за-
дергал ноздрями, затрепетал ресницами”.
Вот уже второй раз мы кричим это Гузель Яхиной, по привычке
придвигая к ее строкам наши прекрасные лица. Оторваться не мо-жем. Дальше читаем — больше изумляемся. В первом романе, стре-
мительно прославившемся и через год после дебюта жившем уже
в  тридцати переводах и на верху мировых литературных премий,
Яхина швырнула нас в Сибирь и при этом показала татарщину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. А теперь она погру- жает читателя в холодную волжскую воду, в волглый мох и торф,
в зыбь и слизь, в Этель–Булгу–Су, и ее “мысль народная”, как Волга,
глубока, и она прощупывает неметчину в себе, и в России, и, мож-
но сказать, во всех нас. В сюжете вообще-то на первом плане любовь, смерть, роды,
вскармливание, и история, и политика, и война, и творчество.
Линии жизней героев — волжских немцев, сплетаясь с жизнью истребляющего их тирана, убийцы нерожденных телят и недоде-
ланных тракторят, — переплетаются, радуют, страшат. Эти сплете- ния полны оригинальной фантазии. Подробности хочется разга-дывать. Это, как у Маркеса, цикличная история? Магическая? Почему
сбываются Баховы сказки? Сталин с его “братья и сестры” — это
по-

вторение немки-императрицы Екатерины, обращавшейся к при ве-
зенным ею же немецким колонистам: “Дети мои”? Оттуда, видимо, и название романа? Императрица высится в одном из эпизодов медной статуей, по-
чти медным всадником, и ее, несбывшееся звонкое обещание
“иного развития” российской истории, волокут и сдают на вес, суют в печь, переплавляют на детали для танков-тракторов. Разросший-
ся тем временем до гигантских размеров тиран тяжело топает по городу, зыркая в окна вторых этажей. Перелитую на золотистые
втулки медную бабушку, покатав на ладони, он выбрасывает в ту же волжскую глубь. Второй роман оказался выдержанной проверкой. Еще ярче,
увлекательнее и честнее первого. Обычно случается наоборот. Яхи- на снова удивила нас.
Елена Костюкович

Моему дедушке,
деревенскому учителю немецкого

Жена

13
1
В
CDEF GFHJKDLDF MOG PFJQCK. Левый берег был низкий и желтый, стелился плоско, переходил в  степь, из-за которой каждое утро встава-
ло солнце. Земля здесь была горька на вкус и изрыта сусли- ками, травы  — густы и  высоки, а  деревья  — приземисты
и  редки. Убегали за горизонт поля и  бахчи, пестрые, как
башкирское одеяло. Вдоль кромки воды лепились деревни. Из степи веяло горячим и  пряным  — туркменской пусты-
ней и соленым Каспием. Какова была земля другого берега, не знал никто. Пра-
вая сторона громоздилась над рекой могучими горами
и  падала в  воду отвесно, как срезанная ножом. По срезу,
меж камней, струился песок, но горы не оседали, а  с каж- дым годом становились круче и  крепче: летом  — иссиня-
зеленые от покрывающего их леса, зимой — белые. За эти
горы садилось солнце. Где-то там, за горами, лежали еще
леса, прохладные остролистые и  дремучие хвойные, и  большие русские города с  белокаменными кремлями,
и  болота, и  прозрачно-голубые озера ледяной воды. С  пра-
вого берега вечно тянуло холодом  — из-за гор дышало да-
лекое Северное море. Кое-кто называл его по старой памя-
ти Великим Немецким.

14
Гузель Яхина Дети мои
Шульмейстер Якоб Иванович Бах ощущал этот незри-
мый раздел ровно посередине волжской глади, где волна
отливала сталью и  черным серебром. Однако те немногие,
с  кем он делился своими чудными мыслями, приходили в  недоумение, потому как склонны были видеть родной Гнаденталь
 скорее центром их маленькой, окруженной
заволжскими степями вселенной, чем пограничным пунк-
том. Бах предпочитал не спорить: всякое выражение несо- гласия причиняло ему душевную боль. Он страдал, даже
отчитывая нерадивого ученика на уроке. Может, потому учителем его считали посредственным: голос Бах имел ти-
хий, телосложение чахлое, а  внешность  — столь неприме-
чательную, что и  сказать о  ней было решительно нечего. Как, впрочем, и обо всей его жизни в целом. Каждое утро, еще при свете звезд, Бах просыпался и,
лежа под стеганой периной утиного пуха, слушал мир. Ти-
хие нестройные звуки текущей где-то вокруг него и поверх него чужой жизни успокаивали. Гуляли по крышам ве-
тры — зимой тяжелые, густо замешанные со снегом и ледя- ной крупой, весной упругие, дышащие влагой и небесным электричеством, летом вялые, сухие, вперемешку с пылью
и легким ковыльным семенем. Лаяли собаки, приветствуя
вышедших на крыльцо хозяев. Басовито ревел скот на пути
к водопою (прилежный колонист никогда не даст волу или
верблюду вчерашней воды из ведра или талого снега, а не-
пременно отведет напиться к  Волге  — первым делом, до
того, как сесть завтракать и начинать прочие хлопоты). Рас- певались и  заводили во дворах протяжные песни женщи-
ны  — то ли для украшения холодного утра, то ли просто
чтобы не заснуть. Мир дышал, трещал, свистел, мычал, сту-
чал копытами, звенел и пел на разные голоса.
[ Gnadental — в переводе с немецкого: благодатная долина.

15
Жена
Звуки же собственной жизни были столь скудны и  не-
значительны, что Бах разучился их слышать. Дребезжало
под порывами ветра единственное в  комнате окно (еще
в прошлом году следовало пригнать стекло получше к раме да законопатить шов верблюжьей шерстью). Потрескивал
давно не чищенный дымоход. Изредка посвистывала отку-
да-то из-за печи седая мышь (хотя возможно, просто гулял
меж половиц сквозняк, а  мышь давно издохла и  пошла на
корм червям). Вот, пожалуй, и  все. Слушать большую жизнь
было много интересней. Иногда, заслушавшись, Бах даже забывал, что он и  сам  — часть этого мира; что и  он мог бы,
выйдя на крыльцо, присоединиться к  многоголосью: спеть
что-нибудь громкое, задорное, к примеру колонистскую “Ach
Wolge, Wolge!..”, или хлопнуть входной дверью, да, на худой конец, просто чихнуть. Но Бах предпочитал слушать. В шесть утра, одетый и причесанный, он уже стоял у при-
школьной колокольни с  карманными часами в  руках. До- ждавшись, когда обе стрелки сольются в  единую линию  —
часовая на шести, минутная на двенадцати,  — он со всей силы дергал за веревку: гулко ударял бронзовый колокол. За долгие годы Бах достиг в  этом упражнении такого мастер-
ства, что звон раздавался ровно в тот момент, когда минутная
стрелка касалась циферблатного зенита. Мгновение спустя — Бах знал это — каждый обитатель колонии поворачивался на
звук, снимал картуз или шапку и шептал короткую молитву. В Гнадентале наступал новый день. В обязанности шульмейстера входило бить в  колокол
трижды: в шесть, в полдень и в девять вечера. Гудение коло- кола Бах считал своим единственным достойным вкладом
в звучащую вокруг симфонию жизни. Дождавшись, пока последняя мельчайшая вибрация
стечет с  колокольного бока, Бах бежал обратно в  шульгауз. Школьный дом был отстроен из добротного северного бру-

16
Гузель Яхина Дети мои
са (лес колонисты покупали сплавгной, шедший вниз по Волге от Жигулевских гор или даже из Казанской губер-
нии). Фундамент имел каменный, для прочности обмазан-
ный саманом, а крышу — по новой моде жестяную, недав-
но заменившую рассохшийся тес. Наличники и  дверь Бах
каждую весну красил в ярко-голубой цвет. Здание было длинное, в  шесть больших окон по каж-
дой стороне. Почти все внутреннее пространство занимал
учебный класс, в  торце которого были выгорожены учи-
тельские кухонька и  спальня. С  той же стороны размеща- лась и  главная печь. Для обогрева просторного помеще- ния ее тепла не хватало, и  по стенам лепились еще три железные печурки, отчего в  классе вечно пахло железом:
зимой — каленым, летом — мокрым. В противоположном
конце возвышалась кафедра шульмейстера, перед ней тя-
нулись ряды скамей для учащихся. В  первом ряду  — “ос-
лином” — сидели самые младшие и те, чье поведение или прилежание заботили учителя; далее рассаживались уче-
ники постарше. Еще имелись в  классном зале: большая
меловая доска, набитый писчей бумагой и  географиче-
скими картами шкаф, несколько увесистых линеек (упо- треблявшихся обычно не по прямомуг назначению, а в вос-питательных целях) и  портрет российского императора,
появившийся здесь исключительно по велению учебной
инспекции. Надо сказать, портрет этот доставлял только
лишние хлопоты: после его приобретения сельскому ста- росте Петеру Дитриху пришлось выписать газету, чтобы —
сохрани Господь! — не пропустить известие о смене импе- ратора в  далеком Петербурге и  не оконфузиться перед
очередной комиссией. Прежде новости из русской России доходили в колонию с таким запозданием, словно находи-
лась она не в  сердце Поволжья, а  на самых задворках им- перии, так что конфузия вполне могла случиться.

17
Жена
Когда-то Бах мечтал украсить стену образом великого
Гёте, однако ничего из этой затеи не вышло. Мукомол Юли-
ус Вагнер, по делам предприятия часто посещавший Сара-
тов, обещал, так и  быть, “сыскать там сочинителя, ежели где завалялся по лавкам”. Но поскольку никакого пристра-
стия к поэзии мукомол не питал, а внешность гениального
соотечественника представлял себе смутно, то и  был веро- ломно обманут: вместо Гёте всучил ему прохиндей-старьев-щик плохонький портрет малокровного аристократа в  не-
лепом кружевном воротнике, пышноусого и  остробородо- го, могущего сойти разве что за Сервантеса, и то при слабом
освещении. Гнадентальский художник Антон Фромм, сла- вившийся росписью сундуков и полок для посуды, предло-жил замазать усы и бороду, а по низу портрета, аккурат под
кружевным воротником, вывести покрупнее белым
“Goethe”, но Бах на подлог не согласился. Так и остался шуль- гауз без Гёте, а  злополучный портрет был отдан художни-
ку — по его настоятельной просьбе, “для инспирации вдох-
новения”. …Исполнив колокольную обязанность, Бах раскочега-
ривал печки, чтобы прогреть класс к  приходу учеников,
и  бежал в  свой закуток  — завтракать. Что ел по утрам
и чем запивал, право, не мог бы сообщить, потому как не
обращал на то ни малейшего внимания. Одно можно было сказать определенно: вместо кофе пил Бах “рыжую
бурду наподобие верблюжьей мочи”. Именно так выра- зился староста Дитрих, лет пять или шесть назад зашед-
ший к  шульмейстеру спозаранку по важному делу и  раз- деливший с ним утреннюю трапезу. С тех пор староста на
завтрак более не заходил (да и никто другой, признаться,
тоже), но слова те Бах запомнил. Однако воспоминание не смущало его ничуть: к  верблюдам он питал искрен-
нюю симпатию.

18
Гузель Яхина Дети мои
Дети являлись в  шульгауз к  восьми. В  одной руке  —
стопка книг, в другой — вязанка дров или кулек с кизяком (кроме платы за обучение, колонисты вносили вклад в  об-
разование детей и  натуральным продуктом  — топливом для школьных печей). Учились четыре часа до полуденного
перерыва и  два после. Посещали школу исправно: за про-
пуск любой из половин учебного дня семья прогульщика
платила штраф размером в  три копейки. Занимались не-
мецкой и русской речью, письмом, чтением, арифметикой;
преподавать катехизис и  библейскую историю приходил
гнадентальский пастор Адам Гендель. Разделения на клас-
сы не было, учащиеся сидели вместе: в какой год по пятьде-
сят человек, а в какой и по семьдесят. Иногда шульмейстер делил их на группы, и  каждая выполняла отдельное зада-
ние, а иногда — декламировали и пели хором. Совместное разучивание было основным  — наиболее действенным для столь обширной и  шкодливой аудитории  — педагоги-
ческим приемом в гнадентальской школе. За годы учительства, каждый из которых напоминал
предыдущий и  ничем особенным не выделялся (разве что
крышу в  прошлом году обновили, и  теперь на шульмей-
стерскую кафедру перестало капать с потолка), Бах настоль- ко привык произносить одни и  те же слова и  зачитывать
одни и те же задачки из решебников, что научился мыслен- но раздваиваться внутри собственного тела. Язык повторял
очередное синтаксическое правило, рука вяло шлепала ли- нейкой по затылку чересчур говорливого ученика, ноги
степенно несли тело по классу, а  мысль… мысль Баха дре- мала, убаюканная его же собственным голосом и  мерным
покачиванием головы в  такт неспешным шагам. Через ка-
кое-то время глядь — в руке уже не “Русская речь” Вольнера,
а  задачник Гольденберга. И  губы бормочут не о  существи- тельных с прилагательными и глаголами, а о счетных пра-

19
Жена
вилах. И  до завершения урока остается самая малость, ка-
кая-нибудь четверть часа. Ну, не славно ли?..Единственным предметом, когда мысль обретала былую
свежесть и бодрость, была немецкая речь. Копаться с чисто- писанием Бах не любил, торопливо стремил урок к  поэти-
ческой части: Новалис, Шиллер, Гейне  — стихи лились на юные лохматые головы щедро, как вода в банный день. Любовью к  поэзии Баха обожгло еще в  юности. Тогда
казалось, он питается не картофельными лепешками и  ар-
бузным киселем, а одними лишь балладами и гимнами. Ка- залось, ими же сможет накормить всех вокруг  — потому
и  стал учителем. До сих пор, декламируя на уроке люби-
мые строфы, Бах чувствовал прохладное трепетание вос-
торга в  груди, где-то в  подсердечной области. В  тысячный раз читая “Ночную песнь странника”, Бах бросал взгляд за
школьное окно и  обнаруживал там все, о  чем писал вели-
кий Гёте: и  могучие темные горы на правом берегу Волги,
и  разлитый по степи вечный покой  — на левом. А  он сам,
шульмейстер Якоб Иванович Бах, тридцати двух лет от роду, в  лоснящемся от долгой носки мундире со штопаны-
ми локтями и разномастными пуговицами, уже начавший
лысеть и морщиться от близкой старости, — кто же он был, как не тот самый путник, усталый до изнеможения и  жал-
кий в своем испуге перед вечностью?.. Дети не разделяли страсть педагога: лица их  — шалов-
ливые или сосредоточенные, в  зависимости от темпера- мента, — с первых же стихотворных строк принимали сом-
намбулическое выражение. Йенский романтизм и гейдель-
бергская школа действовали на класс лучше снотворного; пожалуй, чтение стихов можно было использовать для
успокоения аудитории вместо привычных окриков и  уда- ров линейкой. Разве что басни Лессинга, описывающие по-
хождения знакомых с детства героев — свиней, лисиц, вол-

20
Гузель Яхина Дети мои
ков и  жаворонков,  — вызывали интерес у  самых любозна-
тельных. Но и  те скоро теряли нить повествования, рассказанного строгим и выспренным высоким немецким.
Колонисты привезли свои языки в  середине восемна-
дцатого века с  далеких исторических родин  — из Вестфа-
лии и  Саксонии, Баварии, Тироля и  Вюртемберга, Эльзаса и  Лотарингии, Бадена и  Гессена. В  самой Германии, давно
уже объединившейся и  теперь гордо именовавшей себя империей, диалекты варились в  одном котле, как овощи
в бульоне, из которых искусные кулинары — Готтшед, Гёте,
братья Гримм  — в  итоге приготовили изысканное блюдо: литературный немецкий язык. А  в поволжских колониях практиковать “высокую кухню” было некому — и местные диалекты замешались в  единый язык, простой и  честный,
как луковый суп с  хлебными корками. Русскую речь коло-
нисты понимали с  трудом: на весь Гнаденталь набралось
бы не более сотни известных им русских слов, кое-как вы- зубренных на школьных уроках. Однако, чтобы сбыть то-
вар на Покровской ярмарке, и этой сотни было достаточно. …После уроков Бах запирался в своей каморке и наспех
глотал обед. Можно было есть и при незапертой двери, но задвинутая щеколда отчего-то улучшала вкусовые качества
пищи, обычно уже успевшей остыть, а по правде говоря —
просто ледяной. За весьма умеренную плату мать одного из
учеников приносила Баху то горшок бобовой каши, то ми-
ску молочной лапши  — остатки вчерашней трапезы боль- шой семьи. Следовало, конечно, переговорить с  доброй женщиной и  попросить ее доставлять пищу если не горя-
чей, то хотя бы теплой, но все как-то было недосуг. Самому же разогревать еду было некогда — наступало самое напря-
женное время дня: час визитов. Тщательно причесавшись и  повторно умывшись, Бах
спускался с  крыльца шульгауза и  оказывался на централь-

21
Жена
ной площади Гнаденталя, у подножия величественной кир-
хи серого камня, с просторным молельным залом в круже- ве стрельчатых окон и колокольней, напоминающей остро заточенный карандаш. Выбирал себе направление  — по
четным дням в сторону Волги, по нечетным от нее — и то- ропливым шагом направлялся по главной улице, широкой
и прямой, как раскатанный отрез доброго сукна. Мимо ак-
куратных деревянных домиков с  высокими крыльцами
и нарядными наличниками (что-что, а уж наличники у гна- дентальцев всегда глядели свежо и  весело  — небесно-си-
ним, ягодно-красным и  кукурузно-желтым). Мимо струга-
ных заборов с  просторными воротами (для телег и  саней)
и  низехонькими дверцами (для людей). Мимо переверну-
тых в ожидании паводка лодок. Мимо женщин с коромыс- лами у колодца. Мимо привязанных у керосиновой лавки верблюдов. Мимо рыночной площади с  тремя могучими
карагачами посередине. Бах шел так быстро, так громко
хрустел валенками по снегу или хлюпал башмаками по ве-
сенней грязи, что можно было подумать, у  него имеется
с десяток безотлагательных дел, и каждое непременно сле- дует уладить сегодня. Так оно и было. Сначала  — подняться на Верблюжий горб и  окинуть
взглядом простиравшуюся за горизонт Волгу: каковы нын-
че цвет волны и ее прозрачность? Нет ли над водой тумана? Много ли кружит чаек? Бьет ли рыба хвостом на глубине
или ближе к берегу? Это если дело было в теплое время года.
А  если в  холодное: какова толщина снежного покрова на реке — не подтаял ли где, открывая солнцу блескучий лед? Затем  — пройти суходолом, перебраться через Карто-
фельный мост и оказаться у не замерзающего даже в лютые морозы Солдатского ручья, глотнуть из него: не изменился
ли вкус воды? Заглянуть в Свиные дыры, где добывали гли- ну для знаменитых гнадентальских кирпичей. (Поначалу

22
Гузель Яхина Дети мои
мешали ту глину попросту с сеном. Как-то раз, потехи ради, решили добавить в смесь коровий навоз — и обнаружили,
что такой состав придает кирпичам воистину каменную прочность. Именно это открытие и положило начало самой
известной местной поговорке “Немного дерьма не поме-
шает”.) По Лакричному бережку дошагать до байрака Трех
волов, где расположен сельский скотомогильник. И  спе-
шить дальше — через Ежевичную яму и Комариную лощи-
ну к Мельничной горке и озеру Пастора с лежащей непода-
леку Чертовой могилкой… Если во время визитов Бах замечал какой-то непоря-
док — порушенные бураном вешки на санном пути или по-
косившуюся опору моста,  — тотчас начинал страдать этим знанием. Необычайная внимательность делала жизнь Баха
мучительной, ибо волновало его любое искажение привыч-
ного мира: насколько равнодушна к  ученикам была его душа на школьных уроках, настолько страстна и горяча ста-
новилась к  предметам и  деталям окружающего простран-
ства в  часы прогулок. Бах никому не говорил о  своих на- блюдениях, но каждый день с  беспокойством ждал, когда
ошибка исправится и  мир придет в  исходное  — правиль- ное — состояние. После успокаивался. Колонисты, завидев шульмейстера  — с  вечно согнуты-
ми коленками, застылой спиной и вжатой в сутулые плечи
головой, — иногда окликали его и заводили речь о школь-
ных успехах своих чад. Но Бах, запыхавшийся от быстрой
ходьбы, отвечал всегда неохотно, короткими фразами: вре- мени было в  обрез. В  подтверждение доставал из кармана
часы, бросал на них сокрушенный взгляд и, качая головой, бежал дальше, поспешно скомкав начатый разговор. Надо сказать, была еще одна причина его торопливо-
сти: Бах заикался. Недуг этот проявился несколько лет на- зад, и  подвержен ему шульмейстер был исключительно

23
Жена
вне школы. Тренированный язык Баха безотказно работал
во время уроков — без единой запинки произносилг много-
составные слова высокого немецкого и  легко выдавал такие
коленца, что иной ученик и начало забудет, пока до конца дослушает. И  тот же самый язык вдруг отказывал хозяину,
когда Бах переходил на диалект в разговорах с односельча-
нами. Читать наизусть куски из второй части “Фауста”,
к  примеру, язык желал. Сказать же вдове Кох “А балбес-то
ваш нынче опять шалопайничал!” гне желал никак  — за-
стревал на каждом слоге и лип к нёбу, как большая и плохо проваренная клёцка. Баху казалось, что с годами заикание
усиливается, но проверить подозрение было затруднитель- но: разговаривал с людьми он все реже и реже. После визитов (порой к  закату, а  иногда уже в  густых су-
мерках), усталый и  преисполненный удовлетворения, брел домой. Ноги часто бывали мокры, обветренные щеки горели,
а сердце билось радостью: он заслужил ежедневную награду за труды — час вечернего чтения . Исполнив последний на сего-
дня долг (ударив в колокол ровно в девять вечера), Бах бросал
на печь влажную одежду, согревал ступни в тазу с зашпарен-
ным чабрецом и, напившись кипятка во избежание простуд,
садился в постель с книгой — старым томиком в картонном переплете с полустершимся именем автора на обложке. Хроники переселения германских крестьян в Россию по-
вествовали о  днях, когда по приглашению императрицы Екатерины первые колонисты прибыли на кораблях в Крон-
штадт. Бах дочитал уже до момента, когда монархиня само-
лично является на пристань  — поприветствовать отважных
соотечественников: “Дети мои! — зычно кричит она, гарцуя перед строем озябших в пути переселенцев. — Новообретен-
ные сыны и  дочери российские! Радушно принимаем вас
под надежное крыло наше и обещаем защиту и родительское
покровительство! Взамен же ожидаем послушания и рвения,

24
Гузель Яхина Дети мои
беспримерного усердия, бестрепетного служения новому
отечеству! А кто не согласен — пусть нынче же убирается об- ратно! Гнилые сердцем и  слабые руками в  российском госу-дарстве — без надобности!..” Однако продвинуться дальше этой духоподъемной сце-
ны у  Баха не получалось никак: под периной утомленное
прогулкой тело его размякало, как вареная картофелина,
политая горячим маслом; держащие книгу руки медленно
опускались, веки смежались, подбородок падал на грудь. Прочитанные строки плыли куда-то в желтом свете кероси-
новой лампы, звучали на разные голоса и скоро гасли, обо- рачиваясь глубоким сном. Книга выскальзывала из паль-
цев, медленно съезжала по перине; но стук упавшего на
пол предмета разбудить Баха уже не мог. Он бы чрезвычай-
но удивился, узнав, что читает славные хроники ни много
ни мало — третий год. Так текла жизнь  — спокойная, полная грошовых радо-
стей и  малых тревог, вполне удовлетворительная. Некото- рым образом счастливая. Ее можно было бы нгазвать даже добродетельной, если бы не одно обстоятельство. Шуль-
мейстер Бах имел пагубное пристрастие, искоренить кото- рое было, вероятно, уже не суждено: он любил бури. Лю-
бил не как мирный художник или добропорядочный поэт,
что из окна дома наблюдает бушевание стихий и  питает вдохновение в  громких звуках и  ярких красках непогоды.
О нет! Бах любил бури, как последний горький пьяница — водку на картофельной шелухе, а морфинист — морфий. Каждый раз  — обычно это случалось дважды или три-
жды за год, весной и ранним летом, — когда небосвод над
Гнаденталем наливался лиловой тяжестью, а  воздух столь
густо пропитывался электричеством, что даже смыкание ресниц, казалось, вызывает голубые искры, Бах ощущал
в теле странное нарастающее бурление. Была ли это кровь,

25
Жена
благодаря особому химическому составу остро реагирую-щая на волнения магнитных полей, или легчайшие мы-
шечные судороги, возникающие вследствие опьянения
озоном, Бах не знал. Но тело его вдруг становилось чужим:
скелет и  мускулы словно не помещались под кожей и  рас- пирали ее, грозя прорвать, сердце пульсировало в  глотке
и  в кончиках пальцев, в  мозгу что-то гудело и  звало. Оста-
вив распахнутой дверь шульгауза, Бах брел на этот зов  —
в травы, в степь. В то время как колонисты торопливо сби-
вали скот в  стада и  укрывали в  загонах, а  женщины, при-жимая к  груди младенцев и  собранные охапки рогоза,
бежали от грозы в  село, Бах медленно шел ей навстречу. Небо, разбухшее от туч и оттого почти припавшее к земле,
шуршало, трещало, гудело раскатисто; затем вдруг вспыхи-
вало белым, ахало страстно и низко, падало на степь холод-
ной махиной воды  — начинался ливень. Бах рвал ворот рубахи, обнажая хилую грудь, запрокидывал лицо вверх
и открывал рот. Струи хлестали по его телу и текли сквозь
него, ноги ощущали подрагивание земли при каждом но-
вом ударе грома. Молнии — желтые, синие, исчерна-лило-
вые  — пыхали все чаще, не то над головой, не то внутри
нее. Бурление в  мышцах достигало высшей точки  — оче- редным небесным ударом тело Баха разрывало на тысячу
мелких частей и расшвыривало по степи. Приходил в  себя много позже, лежа в  грязи, с  царапи-
нами на лице и  репейными колючками в  волосах. Спина
ныла, как побитая. Вставал, брел домой, привычно обнару- живая, что все пуговицы на вороте рубахи вырваны с  кор-
нем. Вслед ему сияла сочная радуга, а  то и  две, небесная
лазурь струилась сквозь прорехи уплывающих за Волгу туч. Но душа была слишком измождена, чтобы восхищаться
этой умиротворенной красотой. Прикрывая руками дыры
на коленях и  стараясь избегать чужих взглядов, Бах торо-

26
Гузель Яхина Дети мои
пился к шульгаузу, сокрушаясь о своей никчемной страсти
и стыдясь ее. Странная причуда его была не только зазорна,
но и  опасна: однажды неподалеку от него молнией убило
отбившуюся от стада корову, в другой раз — сожгло одино- кий дуб. Да и разорительно все это было: одних пуговиц за
лето  — какой расход! Но сдержать себя  — любоваться гро- зой из дома или с  крыльца школы  — Бах не умел никак. Гнадентальцы о весенних чудачествах шульмейстера знали,
относились к  ним снисходительно: “Уж ладно, что с  него возьмешь — с образованного-то человека!..”
2
Н
C CJPF\J] \OHP^ БF_F `GabC cKGKMKPODFd^.Тем утром он проснулся в самом благостном распо- ложении духа. Преотменное настроение его было
вызвано и  яркой голубизной майского неба, глядевшего
в окно сквозь незадернутые занавески, и легкомысленной
бодростью облаков, бегущих по этому небу, да и  самим
фактом наступления весны и школьных каникул. Учились в  Гнадентале до Пасхи. Отстояв службы в  тор-
жественно убранной кирхе и  налюбовавшись горением
праздничных свечей, одарив друг друга сластями и  варе-
ными яйцами, проведав усопших родственников на клад-
бище и  живых  — в  соседних деревнях, наевшись досыта
“стеклянного” сыра и  янтарно-желтого сливочного масла, колонисты запрягали весь свой тягловый скот и  отправля-
лись на пахоту — всей семьей. Дома оставались только без- зубые старухи с неразумными детьми да женщины, чье до-
машнее хозяйство было столь обширно, что требовало не-

27
Жена
отлучного присутствия. Несколько недель от последних утренних звезд и до первых вечерних колонисты будут ре-зать плугами степь. В  полдень  — собираться у  костра, хле-
бать картофельный суп и  запивать обжигающим степным
чаем из отваренного в  трех водах лакричного корня с  ще- поткой тимьяна и пучком свежесорванной травы. Вчера поутру, звоня в пришкольный колокол, Бах знал,
что слышат его немногие: обозы с  пахарями ушли в  степь еще ночью, при зыбком свете тающей луны. Гнаденталь
опустел. Впрочем, отсутствие людей никак не сказывалось на точности сигналов Баха; наоборот, он чувствовал еще
большую ответственность за то, чтобы время, а с ним и по- рядок вещей, текли так же размеренно и неуклонно. Он собрался было уже высунуть ноги из-под перины
и нащупать на полу уютные чуни из овчины-старицы, как
вдруг на подушку легла тень. Вскинул глаза — кто-то стоит
по ту сторону окна, в  диковинной треугольной шапке,
припав лицом к стеклу. Смотрит. Бах вскрикнул от неожи- данности, вскочил, сбросил перину; но неизвестный ис-
чез, так же быстро, как и появился. Разглядеть его лицо Бах не успел — свет падал снаружи. Метнулся к окну: на стекле
таял дымчатый след — остаток чужого дыхания. Завозился
с  рамой, пытаясь открыть, но железная защелка словно вросла за зиму в  деревянную мякоть  — не поддалась. На-
кинул на плечи полушубок, выскочил на крыльцо, побе-жал вокруг школы — никого, ни в палисаднике, ни на зад-
нем дворе. Почувствовал, как в  ногах захлюпало холодно
и противно; опустил глаза и обнаружил, что бегает по гря- зи в домашних чунях. Удрученно качая головой, поспешил
обратно в шульгауз. Странный визит взбудоражил Баха необычайно. И  не-
даром: начало дня обернулось чередой подозрительных
знаков и сомнительных происшествий.

28
Гузель Яхина Дети мои
Сдирая тупым ножом чешуйки прошлогодней краски со
школьных наличников, чтобы затем выкрасить их наново, Бах случайно посмотрел вверх и заметил в небе облако, имев-
шее явственные очертания человеческого лица  — опреде-
ленно женского. Лицо надуло щеки, сложило губы трубоч- кой, прикрыло томно глаза и истаяло в вышине. Позже, водя
кистью по деревянным подоконникам, услышал меканье
пробегающей мимо козы  — животное вопило так истово,
словно предчувствовало что-то страшное. Повернул голову: вовсе не коза то была, а  дородная пятнистая свинья, да еще
и  без одного уха, да еще и  с такой омерзительной гримасой
на рыле, каких Бах в жизни не видывал. Нет, он не был суеверен, как большинство гнаденталь-
цев. Нельзя же всерьез полагать, что из-за потревоженного
случайно ласточкиного гнезда корова начнет доиться кро- вью; или что сорока, чистящая перья на крыше, предвеща-
ет увечье кому-то из домашних. Но одно дело  — какая-то
сорока, и совсем другое — свинья. Потому, решив, что дур- ных событий на сегодня достаточно, Бах аккуратно закрыл
ведерко с краской и пошел к себе, не глядя более по сторо-
нам, не обращая внимания на звуки и  намереваясь прове-
сти весь день взаперти, починяя одежду и размышляя о Но- валисе. Плотно закрыл школьную дверь, задвинул щеколду. За-
творил дверь и  в свою каморку. Тщательно зашторил окно.
Удовлетворенный, обернулся к  столу  — и  увидел на нем длинный белый прямоугольник: запечатанное письмо. Испуганно оглядевшись  — не затаился ли таинствен-
ный почтальон в  комнате?  — и  никого не обнаружив, Бах
опустился на стул и  стал смотреть на лежащий перед ним конверт с  неровной надписью “Господину шульмейстеру Баху”. В слове “шульмейстер” было допущено две орфогра-
фических ошибки.

29
Жена
Никогда в жизни Бах не писал и не получал писем. Пер-
вая мысль была — сжечь: ничего хорошего в послании, до-
ставленном столь подозрительным образом, содержаться не могло. Он осторожно взял конверт в  руки: легкий (вну-
три, кажется, всего один лист бумаги). Рассмотрел почерк: угловатый, принадлежащий человеку, явно не привычно- му к частому использованию пера. Поднес к лицу и приню-
хался: едва слышно отдает яблоками. Положил обратно на
стол, прихлопнул сверху книгой. Отвернул стул к  окну, уселся, закинул ногу на ногу, обхватил себя руками и  за-жмурил глаза. Просидев так с четверть часа, вздохнул обре-
ченно и, морщась от худого предчувствия, вскрыл конверт.
Многоуважаемый шульмейстер Бах,
сердечно приветствую вас и прсиглашаю на ужин для обсу- ждения одного дельца. Ежели согласны, приходите сегодня
в пять часов пополудни на гнадентальскую пристань, там будет ждать человек.
С дружескими пожеланиями, Искренне ваш, Удо Гримм.
Да, вот еще что: человека моего не бойтесь. Внешность
у него дурная, но сердце доброе.
Подписываясь, автор сильно вдавил острие пегра в  бумагу
и проткнул ее насквозь. Бах почувствовал, что взопрел. Снял одежду, оставшись
в одном исподнем. Достал с полки чернильницу, размаши-
сто зачеркнул и исправил имеющиеся в тексте ошибки, ка- ковых оказалось восемь штук; рука его работала энергично,
стальное перо скрипело и брызгало чернилами. Затем смял

30
Гузель Яхина Дети мои
исчерканное письмо и  швырнул в  мусорник. Лег под ути-
ную перину и  решил не выходить из дома до вечернего
удара колокола. Если бы колония не была пуста, можно было расспро-
сить старосту Дитриха или других мужчин об этом Гримме, а может, и попросить составить Баху компанию при визите.
Обитал автор письма, видимо, недалеко, в  одной из сосед- них колоний ниже или выше по реке, раз приглашал про-
катиться к нему в гости на лодке. Идти же одному означало
совершить поступок неосмотрительный и даже глупый. Об этом не могло быть и речи. Но то ли в  воздухе носились первые частицы предгро-
зового электричества, то ли были другие причины  — Бах
вдруг ощутил внутри себя признаки того неодолимого вол-
нения, что заставляло его брести под ливнем в  поисках
центра грозы. Казалось, он чувствует проходящее сквозь
тело неудержимое течение, увлекающее куда-то помимо воли. Это пугало и возбуждало одновременно — сопротив-
ляться мощному потоку не было сил, да и  желания: все
словно было решено до него и  за него, оставалось только исполнить предписанное.
И к назначенному времени Бах стоял на пристани — при-
чесанный, с новым носовым платком в кармане суконно- го жилета. Сердце его билось так сильно, что засаленные
борта шульмейстерского пиджачка заметно подрагива- ли; в руке сжимал палку, с которой прогуливался во вре-мя визитов,  — она вполне могла бы сгодиться и  для обо-
роны. Гнадентальская пристань состояла из крошечного де-
ревянного пирса, выдававшегося в  Волгу аршин на два- дцать. Вдоль пирса лепились плоты, ялики и  плоскодон-

31
Жена
ки, а  в конце имелся причал: прямоугольная площадка
с торчащими вверх концами бревен, крашенными в белый цвет,  — для крепления швартовов. Сколько Бах помнил
себя, большие суда не останавливались в  Гнадентале ни разу. К  причальным бревнам привязывали разве что яг-
нят — перед тем как грузить их в лодки и везти на ярмар-
ку в Покровск. Бах прогулялся туда-сюда по скрипучему пирсу, наде-
ясь движением унять легкую дрожь в  коленях. Присел на
тумбу, оглядел пустынную гладь Волги. Достал часы: ровно пять. Вздохнул с облегчением и собрался было уже идти до-
мой, когда откуда-то из-под ног — вернее, из-под щелястых досок пирса  — с  легким плеском выскользнул ялик. Из
него, словно картонная фигурка в  раскладной азбуке, под-
нялся человек, ловко ухватился рукой за край причала и,
удерживая лодку, выжидающе уставился на Баха. Это был он, утренний гость: высокий киргиз, в  мехо-
вой тужурке без рукавов на голое тело и  треугольной вой-
лочной шапке, из-под которой настороженно глядели уз- кие, поддернутые к  вискам глаза. Пористая желтая кожа
так плотно облепила кости на его лице, что можно было проследить мельчайшие изгибы скулы или подбородка,
поросшего редкими и  жесткими черными волосками. Единственной мясистой частью лица был крупный нос,
крепко приплюснутый и  со съехавшей набок переноси-
цей: видно, перебитый когда-то в  драке. Баху отчего-то
вспомнилось, как мать пугала в детстве: “А вот киргиз при- дет — заберет!” — М-м-м! — не то сказал, не то промычал киргиз — торо-
пил садиться. “Уж не полагаете ли вы, что я сошел с ума?! — хотел было
воскликнуть в  ответ Бах.  — Уж не думаете ли вы, что я  от-
правлюсь с вами?!”

32
Гузель Яхина Дети мои
Но тело его, мало послушное сегодня голосу разума, уже
уперлось ногой о  край причала, оттолкнулось неловко и  спрыгнуло в  раскачивающуюся лодку. Палка при этом
выпала из рук, бултыхнулась в  воду и  пропала где-то под
пирсом. Киргиз отпустил руку  — ялик развернуло и  быстро по-
тянуло течением. Уселся на банку лицом к  Баху, взялся за весла и  погреб от берега. Его жилистые руки то поднима-
лись и  набухали мышцами, то вновь опадали, а  плоское монгольское лицо — то приближалось, то удалялось. Неми-
гающие глаза неотрывно смотрели на Баха. Тот покрутился на скамье, стараясь увернуться от на-
зойливого взгляда, но деваться на маленьком ялике было
некуда. Решил успокоить себя наблюдением береговых
пейзажей — и лишь тогда обнаружил, что лодка движется
не вдоль берега, а поперек Волги. Бах слышал о  колониях, лежащих на правобережье:
Бальцер, Куттер, Мессер, Шиллинг, Шваб  — все они распо-
лагались выше и ниже по течению, где гористый ландшафт не был преградой на пути к  реке. Но бывать на нагорной
стороне Баху не приходилось ни разу. Вблизи же Гнадента- ля правый берег был столь крут и  неприступен, что даже зимой, по твердому льду, туда не ходил никто. Как-то вдова Кох рассказывала (она доподлинно знала это от покойной
бабки Фишер, а  та  — от жены свинокола Гауфа, а  та  — от
свояченицы пастора Генделя), что земли эти не то были, не то до сих пор остаются собственностью какого-то монасты-ря, и доступ туда обычным людям — заказан. — Позвольте,  — беспомощно пробормотал Бах, терзая
пуговицы на пиджачке. — Куда же вы?.. Куда же мы?.. Киргиз греб молча и  пялился на шульмейстера. Лопа-
сти весел резали тяжелую волну  — буро-зеленую у  берега, постепенно синеющую на глубине. Лодка шла сильными

33
Жена
рывками  — не замедляясь ни на миг, ни на локоть не от-
клоняясь от намеченного маршрута. Громадина противо-
положного берега  — белесая каменная стена, густо порос-
шая поверху темно-зеленым лесом и  издали напоминав-
шая лежащего на воде исполинского змея с  зубчатым
хребтом,  — надвигалась также рывками, неумолимо. Баху в  какой-то момент показалось, что движет яликом не уси-
лие киргизовых рук, а  сила притяжения, исходящая от ги- гантской массы камней. Сверху вниз — от хребта и до под-
ножия — склон резали глубокие извилистые трещины. По дну их струилась песчаная пыль, сбегая в воду, и это движе-
ние сообщало каменистой поверхности совершенно жи-
вой вид: горы дышали. Впечатление усиливалось игрой
солнечных лучей, что время от времени скрывались за об- лаками,  — и  трещины то наливались фиолетовыми теня-ми и углублялись, то светлели и становились едва заметны. Скоро дощатое дно шорхнуло по камням — ялик резко
дернулся, воткнувшись носом в покрытые зеленой слизью
булыжники. Берега почти не было: каменная стена уходи- ла высоко вверх, куда-то под небеса, и  заканчивалась там
обрывом. Киргиз выскользнул из лодки и  кивнул, пригла- шая за собой. Утомленное волнениями сердце Баха вздрог-
нуло, но уже устало и  нехотя, словно примирившись с  не-
вероятностью происходящего; он огляделся недоуменно
и выкарабкался на сушу, скользя ботинками по мешанине
из водорослей и тины. Киргиз вытянул из воды ялик — Бах
подивился мощи его исхудалого тела  — и  спрятал за боль-
шим коричневым валуном. Невдалеке, по дну одной из трещин, рассекающих гору
сверху донизу, тянулась едва приметная тропинка. По ней-то киргиз и полез — легко и прытко, словно бежал не
вверх, а вниз по склону, который оказался не так уж и крут,
как это выглядело издалека. Браня себя за участие в сомни-

34
Гузель Яхина Дети мои
тельной авантюре и цепляясь руками за редкий кустарник, Бах поплелся следом. Карабкался изнурительно долго, то
и дело падая на колени и глотая песок, летящий от шустрых
киргизовых пяток. Наконец взобрался на край обрыва  —
взмокший (пиджачок и  жилет пришлось по пути скинуть
и нести в руках), с горячим лицом и дрожью в коленях. На границе леса гора теряла крутизну, далее переходя,
вероятно, в равнину или пологие холмы. Но об этом можно
было лишь догадываться, таким густым был лес. Баху при- шлось поторапливаться, чтобы не потерять из виду кирги-зову спину: одному найти дорогу в  темной гуще кленов, дубов и осин, обильно заросших понизу бересклетом и ши-
повником, было бы затруднительно. Однако уже через пару
минут деревья расступились, глянула просторная пустошь
с раскинувшимся на ней большим хутором. Хозяйский дом кораблем плыл по поляне: огромный,
длинный, на фундаменте из тяжелых валунов, со стенами из
таких толстых бревен, каких Бах в жизни не видывал. За дол- гие годы сруб потемнел и  обветрился, родимыми пятнами
чернели на нем щели, замазанные смолой. Струганые став- ни были распахнуты только на нескольких окнах, осталь-
ные — плотно заперты. Высоченная крыша лохматилась со-
ломой, из которой торчали две могучие каменные трубы. Прочие хозяйственные постройки прятались позади:
амбары, навесы, просторный хлев, низкая избушка ледни- ка, колодезный сруб. Там же, на заднем дворе, высились
горы ящиков, телеги и тележки, бочки, лежали дрова и пи-
леный лес; кажется, начинался какой-то сад  — деревья за домом становились приземистей и реже, посверкивали ак-
куратными белеными стволами. Ограды у  хутора не
было — границей служили края поляны. И людей — тоже не было. Даже молчаливый киргиз куда-то сгинул, стоило Баху на миг отвернуться.

35
Жена
Выглядело все так, будто минуту назад жизнь еще была
здесь: торчал из колоды топор с  длинной ручкой, рядом ва-
лялись колотые дрова; у крыльца стояло ведро с дымящейся запарой и  тут же  — чьи-то разорванные башмаки; из опро-
кинутой лейки струилась на землю вода; курились остатки
углей в очаге летней кухоньки. И — ни звука, ни движенья.
Только на краю поляны колыхалось на ветру белье, изред- ка вздуваясь над веревкой и издавая короткие хлопки. — День добрый,  — приблизившись, Бах с  усилием раз-
лепил пересохшие от волнения губы и  обратился к  двери дома, слегка приоткрытой. — Я бы хотел говорить с госпо-
дином Удо Гриммом. Выждав немного, поднялся на крыльцо. Долго и  наро-
чито громко шаркал ногами о ребро пороговой доски, счи- щая с подошв грязь. Потянул на себя дверную ручку и шаг-
нул в молчавшую темноту. Пахнуло горячей и  жирной едой: Бах вошел в  кухню.
Высилась у  стены беленая печь, уставленная поверху мед-
ными котлами и  котелками, глиняными горшками, сита-
ми, бочонками, утюгами, кофейниками, подносами, кол-
басными шприцами и  прочей утварью. Рядом, на бревен-
чатой стене, висела некрашеная полка для посуды, на ней темнели ряды плошек грубой лепки, пучки ложек и полов-ников, загогулина железных ножниц. Повсюду — на разде-
лочном столе, на табуретках и даже подоконниках — что-то
стояло и  лежало: разномастные кастрюли и  сковороды, кружки с  молоком и  медом, доски с  налепленными клёц-
ками, над которыми вилось легкое облако мучной пыли,
мясорубки со свисающими лентами фарша, масляные по-
мазки, обрезки зелени, рыбные головы и яичная скорлупа. Никого не было и  здесь. Лишь из соседней комнаты, отго-
роженной от кухни не дверью, но легкой тряпичной зана-
веской, доносился сочный хруст.

36
Гузель Яхина Дети мои
Бах пошел на звук: тихо поскребся о массивные бревна
дверного проема  — никто не отозвался; отодвинул завесу
и оказался в обширной, как амбар, гостиной. Весь центр ее занимал тесовый стол, уставленный таким количеством
яств, которых хватило бы, верно, и Ослингскому великану из древней саксонской легенды. За столом сидел могучий
человек и  пожирал еду, кладя ее в  рот пальцами и  не стес- няя себя использованием приборов, которые лежали ря-дом с тарелкой, чистые. Громкий хруст исходил от мощных
челюстей, перемалывающих пищу. В картине этой удивительным образом не было ничего
уродливого. Наоборот, весь пышущий энергией цветущий вид хозяина так шел этому обильному столу и каждому сто-
явшему на нем блюду, что вся композиция казалась создан- ной причудливой фантазией художника: бритая наголо го-
лова мужчины блестела в  точности, как пышный калач в  центре стола, смазанный яичным желтком и  подрумя-
ненный в  печи; богатые щеки розовели подобно ветчине,
выложенной на тарелке толстыми влажными ломтями;
мелкие темные глаза были совершенно одного цвета с вин-
ными ягодами в  бутыли с  наливкой; а  уши, большие и  бе-
лые, воинственно торчащие в  стороны, поразительно на- поминали вареники, грудой вздымавшиеся в  глубокой
плошке. Толстыми сосисочными пальцами человек брал
из бочонка квашеную капусту и отправлял в рот, при этом
лохматые усы и борода его так походили на эту самую капу-
сту, что Бах поначалу даже зажмурился от наваждения. — Моя дочь — дура, — произнес человек вместо привет-
ствия, продолжая жевать и  не утруждая себя приглашени-
ем Баха к трапезе. — Сделай так, чтобы этого не было видно. Бах заметил, что стол накрыт на двоих, но присесть не
решился. Откашлялся и  оправил пиджачок, ощущая, как
вздрогнул и  подобрался пустой желудок: ломая голову

37
Жена
над загадочным письмом, шульмейстер сегодня не обедал
вовсе.— Вы — Удо Гримм? — уточнил на всякий случай.
— Да уж не господь бог, — подтвердил тот, подбирая со
сковороды куски картофеля на выжарках из сала; сковоро- да шкворчала и  брызгалась, но пальцы Гримма даже не
дрогнули. — Сколько же лет вашей дочери? — Бах заметил на столе
несколько видов колбас — и холодную ливерную, с лиловым
отливом; и  горячую жареную, в  чешуе золотистых шкварок; и копченую, — и у него отчего-то вдруг стало солоно во рту. — Семнадцать на Троицу стукнет.Гримм покончил с мясными блюдами и перешел к слад-
кому супу на арбузном меду, в  котором плавали острова
сушеных груш, яблок, вишни и изюма. Ложка при этом так и  осталась лежать на столе: Гримм прихлебывал суп через
край, держа тарелку на растопыренных пальцах, как чай-
ное блюдце, на татарский манер. — И она, как вы изволили выразиться… — Бах сглотнул
обильную слюну, мешавшую говорить, — …не отличается
острым умом. Насколько же выражен этот недуг? — Сказано: дура!  — и  Гримм с  чувством выплюнул по-
павшую меж зубов вишневую косточку  — Бах дернулся от
неожиданности, но та просвистела мимо и  запрыгала по земляному полу где-то в  дальнем углу.  — В  голове  — дым!
Сказки нянькины да капризы бабские. Кто такую замуж возьмет? Здешние тюфяки взяли бы, как пить дать, а в рей-
хе  — не возьмут, даже с  приданым. Нет, в  рейхе мне ее та- кую с рук не сбыть… Рейхом колонисты на немецкий манер называли Гер-
манию. — Вы собираетесь эмигрировать,  — осторожно заклю-
чил Бах. — Как скоро?

38
Гузель Яхина Дети мои
— Ты учитель? Вот и учи! — Гримм со стуком поставил
на стол пустую тарелку, и Бах вздрогнул повторно. — А во-
просы я  и сам задавать мастер! Учи мне дочь говорить
красиво и  складно! А  не говорить  — так хоть понимать! Молчащая жена  — оно еще и  лучше. Пусть хоть чуток
по-правильному кумекает  — и  довольно. И  мне легче,
и тебе — деньжонка в карман! Гримм ухватил мягкую вафлю, шлепнул ею в  плошку
с медом и запихнул в рот, рукой подбирая с губ тягучие ме- довые нити. “Извольте вести себя подобающим образом, господин
невежа, иначе разговор наш окончен!”  — хотелось крик-
нуть Баху и даже стукнуть легонько ладошкой по столу; но
вместо этого только опустил глаза и  заелозил руками по
брючинам, борясь с закипающим внутри негодованием. — Итак, вы желаете, чтобы я  учил вашу дочь высокому
немецкому, — спустя минуту резюмировал он слегка дрожа- щим голосом.  — Можно ли в  таком случае познакомиться
с ученицей? — А приезжай завтра со своим барахлом: книжками, ка-
рандашами (или чем ты там на уроке нос пачкаешь?). На-
чнешь урок и познакомишься. — Из тяжелой бутыли бело- го стекла Гримм плеснул себе в  рюмку мутно-малиновой
наливки; затем поглядел на Баха пристально и плеснул во
вторую рюмку. — Согласен? — Господин Гримм, мы с вами столь мало знакомы, что
я  все же просил бы вас избегать фамильярности и  обра- щаться ко мне… — Согласен?  — перебил Гримм, вставая и  протягивая
Баху рюмку. Бах рюмку взял (ох и  ядрено пахла наливка! вдохни  —
захмелеешь!), дернул плечом, выгнул брови неопределен-
но; наконец, не в  силах более выдерживать пристальный

39
Жена
взгляд Гримма и  желая как можно скорее окончить мало-
приятную встречу, нерешительно повел подбородком,
словно хотел освободить шею из чересчур тугого ворота. Движение это вкупе с мучительной гримасой на лице мож-
но было истолковать самыми разными способами, но не
склонный к  многомыслию Гримм принял его за однознач- ный утвердительный ответ: рюмки громко дзынькнули,
скрепляя договор. Растерявшийся от такого стремительно- го развития событий, Бах поднес к губам свою и жадно вы-
лил прохладную жидкость в пересохшее горло. И в тот же миг что-то изменилось вокруг. Не то наливка
была чересчур крепка, не то Бах, оголодавший и  непри- вычный к веселящим напиткам, чересчур слаб — но хутор, до этого суровый и  мрачный, вдруг пробудился и  напол-
нился жизнью: мелькнули за окном чьи-то крепкие спины, раздался со двора стук топора и  блеяние овец, хлопнула
входная дверь  — кто-то прошел по кухне, тяжело шаркая
ногами, и скрипучий старушечий голос спросил сварливо: — Самовар нести?
— Позже, — отозвался Гримм.Он снял со стены длинную изогнутую трубку, уселся ли-
цом к  окну и  принялся набивать ее табаком. Поняв, что
встреча окончена, Бах пошел вон, нисколько не смущен-
ный необычным поведением хозяина: вернувшиеся в мир
люди и  звуки наполнили душу веселостью, вздорными и  смешными показались собственные страхи, и  даже го-
лод, жестоко мучивший его последний час, куда-то исчез,
уступив место приятнейшей легкости и  телесному вооду- шевлению. Возившаяся на кухне старуха, тощая, как осенний кру-
шиновый куст, даже не взглянула на Баха — он отнес это
на счет ее деликатности. Знакомый киргиз, уже поджи- давший у  крыльца, показался теперь гораздо менее пу-

40
Гузель Яхина Дети мои
гающим, а хутор — уютным: не поднимая глаз и не откры-
вая ртов, деловито сновали по двору работники (у всех,
как на подбор, суровые монгольские лица, едва отличи-
мые друг от друга); под ногами путалась домашняя птица,
пестрая и  шумная,  — гуси, утки и  даже пара фазанов
с длинно-полосатыми хвостами; стучали копытами лоша- ди в  загоне  — хорошо кормленные, с  лоснящимися шея-
ми; а  деревья в  саду за домом были усыпаны крупными,
с  кулак, цветами, розовыми и  белыми,  — они пахли так
сильно, что на языке ощущался медовый вкус будущих яблок. Лес, через который Бах с киргизом шли обратно, глядел
уже не дикой пущей, а  по-весеннему светлой рощей. Ша- гать по ней было одно удовольствие, а отрадные мысли это
удовольствие многократно усиливали: предстоящие уроки
с  девицей Гримм казались предприятием несложным, но полезным, отвечающим священному учительскому долгу,
к  тому же финансово привлекательным. Вскоре Бах заме-
тил, что ноги несут его по тропе удивительным образом — каждый шаг преодолевает расстояние в пять, а то и десять
аршин — так что на хребте склона он оказался в считаные минуты. Открывшийся с высоты вид был совершенно поразите-
лен, и  Бах замер, позабыв себя: Волга простиралась перед ним — ослепительно синяя, сияющая, вся прошитая блест-
ками полуденного солнца, от горизонта и  до горизонта. Впервые он обозревал столь далекие просторы. Мир лежал
внизу  — весь, целиком: и  оба берега, и  степь в  зеленой дымке первых трав, и  струившиеся по степи речушки,
и  темно-голубые дали по краям окоема, и  сизый орлан,
круживший над рекой в  поисках добычи. Бах раскинул руки навстречу этому простору, оттолкнулся от края скло-
на и — этот миг не мог потом припомнить в точности — не

41
Жена
то слетел птицей, не то сбежал вихрем по тропинке вслед за быстроногим киргизом…
Проснувшись наутро, Бах вспомнил о  предстоящем зна-
комстве с ученицей — и ощутил противную слабость: зубы
сводило нещадно, в  них поселилась какая-то ноющая про- хлада, будто в  челюсти гулял сквозняк; таким же мерзким
холодком обдувало изнутри желудок. Бах подумал было
сказаться больным и увильнуть от сомнительной затеи, но неожиданно обнаружил в  кармане пиджачка деньги  —
и  немалые  — судя по всему, врученные вчера Гриммом
в качестве задатка, хотя сам момент вручения совершенно
выпал из шульмейстерской памяти. Отказаться было не-
возможно. В оговоренное время Бах ждал на пристани, измучен-
ный тревогой о  предстоящем уроке. Под мышкой держал
томик Гёте, учебник немецкой речи и  стопку бумаги для упражнений в  письме. Рубашку под жилет решил надеть
чистую и  даже глаженую  — несмотря на эксцентричность отца, дочь могла оказаться гораздо более требовательной к принятым в обществе нормам приличия. Никогда прежде Баху не приходилось давать частные
уроки взрослым девицам. Он боялся, что один лишь на-
смешливый взгляд фройляйн Гримм или неосторожное
слово послужат причиной его смущения  — излишнего ру- мянца на щеках или приступа заикания,  — и  потому ре-
шил быть с  ученицей строг. Решил также не смотреть во
время урока ей в  глаза (а глазищи у  девиц порой бывают
страх какие!), и  даже вообще на нее не смотреть, а  созер- цать исключительно пейзаж за окном или, на крайний слу-
чай, потолок. Уж лучше выглядеть отстраненно и  холодно,
чем смешно. Заготовил несколько фраз, которые имели це-

42
Гузель Яхина Дети мои
лью вопреки домашнему уюту создать строгую атмосферу
урока: придумал их не сам, а позаимствовал из лексикона пастора Генделя. Так и  сел в  подоспевшую лодку киргиза,
бормоча эти фразы себе под нос на все лады и старясь подо-
брать наиболее внушительные интонации. Пути не заметил  — был увлечен подготовкой ко встре-
че. Взбираясь на обрыв, запыхался уже меньше вчерашне- го. Да и  лес выглядел сегодня мирно. Да и  хутор был при-
ветлив и многолюден. Хозяина видно не было. Киргиз про-
вел Баха в гостиную, которая смотрелась до того иначе, что
узнать в ней вчерашнюю столовую было затруднительно. Могучий обеденный стол куда-то делся (и Бах изумился
про себя, как сумели вынести предмет, явно превосходив-
ший размерами дверные и оконные проемы). На месте сто-
ла высилась полотняная ширма, отгородившая добрую по-
ловину пространства. Перед ней — деревянный стул с рез- ной спинкой. Вчерашняя старуха-кухарка сидела тут же,
у  окна, удобно устроившись на низенькой скамейке и  по-
ставив перед собой крашенную в земляничный цвет прял- ку — колесо ее вертелось и жужжало, разбрызгивая по бре-
венчатым стенам красные блики. Старуха цепляла длин-
ными когтями пук кудели из объемистой корзины рядом,
подносила к вьющейся перед носом рогатой шпульке и пе-ретирала в тончайшую, едва заметную нить, то и дело слю-
нявя указательный палец. Иногда серебряные струйки па- дали из приоткрытого рта на полосатый передник, и  каза-
лось, что пряжа сучится не из шерсти, а  из одной лишь
старушечьей слюны. Пряха работала без обуви  — торчав- шая из-под синей шерстяной юбки босая ступня усердно жала на педаль прялки. Баху почудилось, что пальцев на
ноге у старухи более положенных пяти, но костлявая ступ-
ня двигалась так резво, что убедиться в  этом не было воз-
можности. Он поздоровался, но старуха едва ли услышала

43
Жена
его за стрекотом колеса: одетая в крошечный белый чепец голова даже не повернулась. Не решаясь заглянуть за ширму, явно водруженную
с  каким-то намерением, Бах положил свои книги на стул и  принялся ждать, разглядывая висящую на стене широ-
кую витрину с  дюжиной хозяйских трубок: янтарно-жел-
тых — из яблони, густо-розовых — из груши и сливы, тем- но-серых — из бука; каждая длиной не менее локтя. — Приехал учить — так учи, не отлынивай! — громкий
окрик сзади вдруг. Бах вздрогнул, повернулся: он мог бы поклясться, что
сердитый голос принадлежит старухе, однако та продолжа- ла работать, уткнувшись взглядом в  крутившуюся у  носа шпульку. — Позвольте, я  готов,  — обратился он тем не менее
к ней. — Но для обучения одного лишь учителя недостаточ-
но. Требуется также ученица. Где она? — Я здесь, — едва различимый голос из-за ширмы — та-
кой тонкий, что его легко можно было принять заг детский. — Изволите шутить, фройляйн?  — Бах подошел вплот-
ную к  ширме и  внимательно оглядел массивную раму, на
которую было натянуто небеленое полотно, закрепленное
по периметру мелкими гвоздями. — Надеюсь, вы понимае-
те: подобное баловство недопустимо в  столь серьезном деле, как обучение. Выходите немедленно, и начнем урок. — Я не могу выйти, — от волнения голос упал до шепо-
та. — Не велено. — В  таком случае я  буду вынужден пригласить сюда ва-
шего отца и  рассказать ему об этих фокусах. Насколько
я  могу судить по нашему недавнему знакомству, человек
он решительный и проволочек не потерпит… Что значит — не велено? Кто не велел? — Бах прошелся вдоль ширмы —
три шага туда и три обратно, — размышляя, не сдвинуть ли

44
Гузель Яхина Дети мои
ее попросту в  сторону, оборвав тем самым затянувшуюся игру в прятки. — Отец,  — это слово голос произнес осторожно, даже
с опаской. — Отец и не велел. — Послушайте…  — Бах приблизил лицо к  полотняной
створке, и  ему показалось, что по ту сторону слышно лег- кое частое дыхание. — Как вас зовут? — Клара.
— Послушайте, фройляйн Клара. Вы взрослая девица
и  наверняка понимаете, что образование  — процесс мно-
госложный. Заниматься им из-за ширмы, а  также плавая
в  Волге, стоя на голове или каким бы то ни было иным
причудливым образом — не получится! Не могу же я учить
высокому немецкому вот эту загородку! — Бах положил ладо-
ни на раму, ухватил покрепче и  попытался приподнять
ширму, намереваясь перенести в  угол комнаты, но не
смог  — конструкция неожиданно оказалась очень тяже- лой, лишь пошатнулась слегка, а  Бах едва удержался на ногах. За ширмой испуганно ахнули, жужжание прялки смолк-
ло. Смущенный собственной неуклюжестью, Бах обернул-
ся — и уткнулся в немигающий взгляд старухи: выцветшие
от старости глаза, едва различимые под седыми ресницами и похожие на плавающие в молочном супе клецки, смотре-
ли пристально и равнодушно; скрюченные пальцы продол- жали беззвучно сучить  — но не выпавшую из них нить,
а  воздух. Баху стало не по себе. Убрал руки с  ширмы, отер ладони о пиджак, отступил на шаг. Старуха тотчас поймала пальцами выскользнувшую нитку и  вновь забила ступней
о педаль, разгоняя прялочное колесо. Бах взялся за спинку стула, постоял так с  минуту, пере-
водя взгляд с  бледного старухиного лица, морщинистого,
как ящеричная шкурка, на злополучную ширму и обратно.

45
Жена
Из-за створок донесся легкий звук  — не то короткий ше-
лест бумаги, не то всхлип. — Ну хорошо…  — Бах хлопнул ладонями по струганой
спинке.  — Есть ли объяснение такому странному способу занятий? Возможно, вы обладаете какой-то необычной вне-
шностью? Физическим недостатком или пороком? Так знай-
те, я никогда не воспользуюсь этим изъяном, чтобы обидеть вас. И  дело тут не только в  христианской терпимости, при-
сущей каждому образованному человеку. Поверьте, я  знаю
о  страдании не понаслышке и  никогда  — слышите, нико- гда! — не позволю себе причинить боль другому человеку. Бах вдруг понял, что говорит чересчур откровенно: ли-
шенный возможности видеть Клару, он обращался словно
к самому себе. Молчание за ширмой.
— Возможно, вы как-то по-особому невероятно стыдли-
вы? Так обещаю не смотреть на вас вовсе — во время урока
я  имею привычку разглядывать учебники и  тетради, а  не
учеников. Если хотите, от начала и до конца нашей беседы
я буду глядеть в окно — и только в окно! — Понемногу Бах начинал злиться; в отсутствие видимого собеседника него- дование его выплескивалось наружу. — Поверьте, мне нет
никакого дела до того, как вы выглядите, какого цвета
ваши глаза, щеки, платье или туфли! Меня в вашей персоне
интересует исключительно умение грамотно использовать
плюсквамперфект и сопрягать грамматические времена! Молчание за ширмой продолжалось.
Жужжание прялки в тишине стало таким громким, что
Баху захотелось швырнуть в нее стулом. — Фройляйн Гримм, — произнес он с самой строгой из
всех своих интонаций. — Я ваш учитель и требую объясне-
ния, почему наши уроки должны вестись при столь стран-
ных обстоятельствах.

46
Гузель Яхина Дети мои
С той стороны вздохнули судорожно.
— Отец боится… — наконец заговорила Клара, но опять
умолкла, в затруднении подбирая слова, — …что, глядя на постороннего мужчину, я стану вместилищем греха. — Глядя на меня?  — Бах от неожиданности даже не наг-
шелся, что ответить. — На меня?! Он посмотрел на свои пальцы, со вчерашнего утра пере-
пачканные чернилами, когда черкал пером в  письме Удо Гримма, и вдруг такая неудержимая веселость охватила его,
что он задышал сначала часто, затем захихикал бесшумно, со сжатыми губами, словно стыдясь и  давя в  себе смех, но
с каждой секундой все более поддаваясь ему, — и наконец захохотал, широко открывая рот. — На меня!  — гоготал он, упав на стул, прямо на учеб-
ник немецкой речи, и рукой вытирая выступающие на гла- зах слезы. — Глядя на меня… в сосуд греха! Отсмеявшись вволю, до легкой боли внизу живота, Бах
отдышался и понял, что так искренне и долго не веселился, пожалуй, еще никогда. Он встал, взял свои книги, выло-жил на стул из кармана полученные вчера деньги и, пора-
жаясь собственной решимости, вышел вон  — найти Удо
Гримма и сообщить ему, что на подобный педагогический
эксперимент согласия не давал. Обошел двор, то и дело останавливая встречавшихся ра-
ботников и  спрашивая о  хозяине. Киргизы, однако, то ли не понимали немецкую речь, то ли были напуганы, то ли
и вовсе — немы: бросали на Баха хмурый взгляд из-под на-
брякших век и, не говоря ни слова, продолжали свое заня- тие. Безучастные лица их при этом оставались неподвиж-ны: не раскрывались иссушенные ветром тонкие губы,
морщины на бурых лбах даже не вздрагивали. — Господин Гримм!  — Бах, выведенный из себя долги-
ми поисками, закричал так громко, что сам испугался силы

47
Жена
своего голоса.  — Господин Удо Гримм, я  ухожу! Поищите
своей дочери другого учителя!Только овцы ответили ему из загона нестройным блея-
нием. Бах, не заметивший среди работников своего про-
водника, решил идти на берег и  дожидаться там: оставать-
ся более на странном хуторе он не желал. Сжал покрепче томик Гёте под мышкой, сердито пнул валявшееся под но-гами полено (которое оказалось крайне увесистым, и нога долго еще ныла от боли) и направился по тропинке в легс. Путь был знаком. Топорщились ежами кусты берескле-
та. Кряжистые дубы обнимали себя  — обвивали ветвями
собственные стволы. Кое-где в  стволах распахнутыми рта- ми чернели дупла, из которых то и дело выстреливали юр-
кие тени: не то белки, не то куницы, не то еще кто… Каж-дый поворот тропинки Бах узнавал, но тем не менее шел
почему-то на удивление долго  — может, полчаса, а  может,
и час. Заподозрил неладное. Сперва успокаивал себя мыслью,
что дорога с провожатым всегда кажется короче и легче. За- тем допустил, что все же отклонился немного: немудрено
обмануться в  малознакомом месте. Как бы то ни было, в  ближайшие минуты он должен был непременно выйти
к воде, от которой отделяла его самая малость — тонкая по-
лоска прибрежных зарослей. Ускорил шаг. Затем сунул книги за пазуху и  побежал,
скользя по жирной земле. Мимо по-прежнему неслись зна- комые картины. Взъерошенные щетки божьего дерева по
краям тропы — узнавал. Могучую липу, расколовшуюся от
макушки до корня,  — тоже узнавал. Пень-гнилушку, уто-
нувшую в  лохматой громадине муравейника,  — узнавал,
черт подери, узнавал! И  засохшую березу узнавал  — до по- следнего ее корявого сучка! А  берега  — все нет! И  солнца в небе тоже нет: пелена облаков затянула небосклон, опре-

48
Гузель Яхина Дети мои
делить местонахождение светила  — а  значит, и  время  —
невозможно. На бегу вытащил из жилетного кармана часы  — стоят.
Впервые стоят, со дня покупки. Остановился на мгновение,
потряс латунную луковицу, поднес к  уху: не ходят. Лишь
стон ветвей слышен вокруг  — надсадный, протяжный. Оглянулся: а  лес-то  — чужой. Незнакомая чаща сереет на- громождением стволов, растрескавшихся и  по-пьяному развалившихся во все стороны. Понизу щетинится иглами
густой ежевичник, на ветвях  — лохмотья прошлогоднего
хмеля. Один из уродливых пней похож на сидящую за прялкой старуху. Бах с  усилием оторвал взгляд от пня-ста-рухи и  помчался  — но уже не глядя по сторонам, а  закры-
вая лицо руками от несущихся навстречу веток и чувствуя,
как из глубины живота подступает к  горлу тяжелая, обжи-
гающая холодом дурнота. Бежал, пока хватало воздуха в  груди. Гортань раскали-
лась, каждый вдох резал ее пополам. Ослабелые ноги едва перебирали, месили мокрую глину. Одна вдруг зацепилась
носком за торчавший узел древесного корня — и тело Баха,
горячее, почти задохнувшееся, полетело вперед. Лоб хряст-
нул о  холодное и  скользкое; что-то большое, твердокамен-
ное ударило в грудь и в бедра; локти и колени словно одно-
временно дернуло из туловища вон. — А-а-а! — закричал шульмейстер, желая прекратить му-
чительную боль, рвущую тело на части. Открыл глаза  — лежит: лицом в  плоский камень, в  ов-
раге, устланном по дну наваламиг из бревен и  коряг. По-
верхность камня склизкая  — от зеленого мха и  крови, ка-
пающей у  Баха из носа. Ухватился за плети ежевичных за- рослей, подтянулся — в ладони впились колючки; заелозил
ногами, упираясь в какие-то сучья, — голени тотчас заныли
нестерпимо, словно перебитые. Больно, слишком больно.

49
Жена
Чувствуя под ребрами частые и  тяжелые удары сердца,
кляня весь этот лес, и  эту яму, и  эти бревна, перебираться
через которые было пыткой, Бах прижался лбом к прохлад- ной замшелости камня, перевел дух. Вдруг ощутил, что мох
стал мягче. Нет, не мох — каменная поверхность медленно
сминалась под тяжестью его головы, наподобие подушки,
становясь с  каждой секундой все мягче; и  вот уже камень
стал на ощупь  — как пуховая перина, покрытая не мхом, а нежным бархатом. Бах хотел было приподняться, напряг руки, но ладоням упереться было не во что  — прошли
сквозь засыпанную прелыми листьями землю, сквозь трух- лявые коряжины, как сквозь зыбучий песок. Хотел было
оттолкнуться от бревен, которые недавно причиняли боль твердостью и  остротой сучьев,  — ноги забарахтались в  чем-то густом и  вязком, словно плыл по кисельному
морю. Завертел головой, не веря глазам: мир вокруг плавился,
как сало на сковороде. Предметы теряли очертания и  тая-
ли, стекая по склонам оврага: могучие кряжи, валуны, за- мшелые колоды, пучки корней, лиственная прель. Краски
мешались, вплавлялись друг в друга: чернота земли и крас-
нота листьев, древесная серость и зелень мха — все текло,
медленно, вниз. Бах затрепыхался отчаянно, пытаясь на-
щупать хоть что-то в  окружающей зыбкости,  — ничего
твердого, сплошное мягкое тесто из бревен, камней и  ко- ряг. Он тонул в буреломе, тонул неотвратимо и страшно —
как муха в меду, как мотылек в тающем свечном воске. — Отпусти! Прошу! — заверещал, вытягивая шею вверх
и ощущая, как любое движение погружает его все глубже;
наконец позабыл все слова — заскулил по-животному. В глазах качнулось низкое небо, пронзенное ветвями
деревьев. И оно тоже — таяло, оплывало по стволам, затап-
ливая мир сверху: светлые струи стекали из вышины по

50
Гузель Яхина Дети мои
дубам и  кленам, окрашивая их в  белое. Бах зацепился
взглядом за это белое вдали — едва видное, укрытое часто-
колом бурых древесных спин, — зацепился, как за крючок,
потому как более цепляться было не за что. Рванулся к нему
из последних сил, забил локтями и  коленями, отчаянно желая лишь одного  — вновь ощутить твердость прикосно-
вения, боль удара. Под ладонь правой руки попалось вдруг что-то чешуй-
чатое — не то шишка, не то ошметок древесной коры — по- палось и вновь пропало где-то в кисельных глубинах. Мгно-
вение спустя что-то царапнуло по шее: корень? Ежевичная
ветвь? Что-то укололо в  живот… Бах бился отчаянно, как рыба в сети, — и постепенно в окружающем киселе просту-
пала утерянная вещность мира — медленно, как проступа-
ет прошлогодняя трава сквозь тающий апрельский сугроб. Сучья и коряги, а за ними земля и камни обретали былую твердость, жесткость и остроту. Бах хватался за что-то и упи-рался во что-то, работал руками и ногами — полз, полз, на-
слаждаясь болью от каждого удара, от каждого впившегося в бедро сучка или ободравшей лоб колючки. По-прежнему
тянул шею вверх  — смотрел на то самое белое, спаситель- ное. Пробившийся сквозь облака солнечный луч ударил
в лицо, обжег привыкшие к овражным сумеркам глаза, но Бах даже не прищурился — боялся упустить из виду белое. Полз, полз — и скоро оказался рядом с яблоневым стволом,
беленным известью. Припал щекой к шершавой коре в известковых комках
и  терся об нее до тех пор, пока на зубах не хрустнул мел.
Сел рядом, прислонился к  дереву спиной, отдышался. Во- круг увидел другие яблони: крашеные стволы — как свечи
на черном фоне земли. Большой ухоженный сад убегал
вдаль; над головой облаками дрожали кроны, осыпагнные
белыми цветками и зелеными язычками молодых листьев.

51
Жена
Нехотя Бах встал. Оглаживая расцарапанными в  кровь
ладонями беленые стволы и  уже все понимая, побрел по
саду. Скоро вышел к  хозяйскому дому  — с  противополож- ной стороны. Никем не окликнутый, проплелся через ху-
тор и поднялся на крыльцо.
Красное колесо по-прежнему крутилось, старуха сучила
пряжу. Не вытирая ног, Бах прошлепал в  центр гостиной.
Увидел на стуле выложенные им купюры, смахнул рукой — и они медленно разлетелись по полу. Сел на стул. — Вы еще здесь, Клара? — спросил устало.
— Здесь, — раздалось тихое из-за ширмы.
— Отпустите меня. — Каждое слово давалось Баху с тру-
дом: язык и  губы едва шевелились, приходилось напря-
гаться, чтобы перекрыть жужжание прялки. — Я же слышу
по голосу, Клара, вы добрая девушка. Будьте милосердны,
не берите грех на душу. У  вас впереди  — долгая жизнь,
трудно будет идти по ней с грехом… — Я вас не понимаю, — испуганный, едва различимый
шепот. — Нет, это я не понимаю! — Бах, неожиданно для себя
самого, возвысил голос до крика. — Не понимаю, что все это значит! Все эти странные мерзости, которыми нашпи-
гован ваш дом! Эти немые киргизы с  пустыми глазами! Деньги, которые сами возникают в кармане, хотя я их не
получал! Тропинки, что водят кругами! Тающие деревья! Ведьмы с прялками! — Бах с опаской глянул на старуху, но
та продолжала невозмутимо работать.  — Все эти чертовы
фокусы и дурные загадки. Девицы, скрывающиеся за шир- мами… А  если я  ее сейчас уроню?  — озарила вдруг Баха злая мысль.  — Пну ногой и  опрокину вашу чертову за-
слонку!

52
Гузель Яхина Дети мои
— Тогда отец вас убьет, — сказала Клара просто.
— Господи Вседержитель!  — Бах уронил лицо в  ладони
и  долго сидел так, слушая жужжание старухиного колеса;
он почему-то не сомневался, что Клара говорит правду. — Зачем я  вам?  — наконец поднял он голову; голос его
охрип и словно увял за эти минуты молчания. — Мне три- дцать два года, у меня ничего нет за душой. С меня нечего
взять, и дать я тоже ничего не могу. Выберите кого-нибудь другого — моложе, красивее, богаче, в конце концов. В Бога
я не верю, и душа моя никчемная вам без надобности. Толь- ко не говорите пастору Генделю. Впрочем, можете сказать,
мне все равно… Так вот, вы ошиблись, выбрав для экспери-
ментов меня. Я  не знаю, как вы это делаете, тем более не
могу предположить зачем. Прошу только: одумайтесь. За-
ставить меня страдать легко, но радости большой вам это не доставит: я слаб телом, а духом — совершенно беспомо-
щен. Какой толк мучить больную мышь? Она и  так скоро
издохнет. Уж лучше выбрать в  жертву сильного зверя, он
будет сопротивляться долго и отчаянно. Вам же именно это необходимо? А я — я все забуду, клянусь. Даже если и нет — рассказать о вас мне все равно некому, круг моего общения
состоит из меня одного. Я никогда более не приеду на этот берег, даже не взгляну на него, если угодно — гулять к Вол-ге не выйду ни разу… — Все равно — не понимаю…
— Чего вы хотите? Скажите, наконец, прямо, будьте ми-
лосердны. Чего вы, черт подери, от меня хотите?! — Я хочу учиться. И всего-то…
— И всего-то! — повторил он, разглядывая свои ладони,
перемазанные кровью, грязгью и  известью.  — Ну хорошо.
А  если я  проведу с  вами урок  — вы обещаете меня отпу-
стить вечером? — Неужели же кто-то удерживает вас силой?

53
Жена
Морщась от боли, Бах отряхнул с рук землю и известко-
вую пыль. — Если я проведу урок — вы обещаете позвать того кир-
гиза и  строго-настрого приказать ему переправить меня домой? — Конечно. Ему так и велено.
— Велено отцом,  — понял уже без подсказки Бах; огла-
дил растрепанные волосы, обнаружил в  них зацепивший-
ся сучок, бросил под ноги; рукавом пиджака вытер лицо. — Ладно, фройляйн, извольте начать заниматься… И они начали. Прежде всего Бах решил проинспектиро-
вать знания Клары Гримм  — и  пришел к  выводу, что они
совершенно ничтожны. Девица, при всей нежности ее го- лоса и деликатности в общении, была невежественна, как
африканская дикарка. Из всей географии она твердо знала
о  существовании лишь двух стран, России и  Германии, а также одной реки — Волги; причем река эта, по Кларино- му разумению, соединяла оба государства, так что из одно-
го в  другое вполне можно было переместиться при помо-
щи плавательных средств. Остальной мир представлялся Кларе темным облаком, окружающим известные земли, — дальше родного волжского берега познания девицы не
простирались. О  строении земных недр и  содержащихся
в  них полезных ископаемых она имела весьма приблизи-
тельное понятие, как и о сферах небесных, — и в научном, и в религиозном смыслах. Духовно воспитана была, но ка-
техизис знала слабо (пастор Гендель пришел бы в  ужас, услыхав рассказы о похождениях Адама и Евы или невзго- дах Ноя в  ее бесхитростном изложении). Звезды и  созвез-
дия называла на крестьянский лад: Большую Медведицу —
Весами, Орион — Граблями, а созвездие Плеяд — Наседкой.
Вопрос же о  конфигурации Земли и  наличии в  космиче-
ских высях прочих планет привел Клару в  полное смуще-

54
Гузель Яхина Дети мои
ние  — об астрономии на хуторе Гримм и  не слыхивали. Как, впрочем, и о Гёте с Шиллером. Удивление вопиющей непросвещенностью девицы
росло в  сердце Баха с  каждым новым вопросом. Постепен-
но он позабыл свои недавние злоключения и увлекся поис-
ками тех мельчайших крупиц знаний, которыми все же
обладала Клара: почувствовал себя сродни старателю, про- мывающему тонны породы ради нескольких крупиц золо-
та. Клара отвечала охотно, не таясь, но поведать могла лишь
о  своей короткой немудреной жизни, которая вся, от пер- вого и до последнего дня, прошла на хуторе Гримм. Еще в  младенчестве потеряв мать и  лишившись жен-
ского участия, запуганная строгим отцом, имевшая в  на- персницах лишь полуглухую няньку, Клара выросла суще-
ством робким и трогательно нежным. Неосторожное слово легко приводило ее в  смущение, а  печальное воспомина-ние вызывало слезы, и она надолго умолкала за своей шир-
мой, шмыгая носом и  судорожно вздыхая. Впервые в  жиз-
ни Бах встретил человека, еще более ранимого и  трепет-
ного, чем сам. Обычно он замыкался в  обществе  — как
черепаха втягивает голову и лапы под крепкий панцирь, —
чтобы ненароком не быть обиженным. Теперь же был вы- нужден играть противоположную роль: вслушиваться в ма-
лейшие оттенки Клариных интонаций, вовремя различая в  них первые признаки замешательства или грусти; тща-
тельно продумывать вопросы, призывая на погмощь всю
свою тактичность и природную мягкость. Лишенный возможности наблюдать лицо девушки, он
сосредоточился на ее голосе — тихом и тонком, часто начи- нающем дрожать, — который за несколько часов рассказал
ему о хозяйке больше, чем Бах знал о своих односельчанах. Азарт исследования чужой души поборол недавние уста- лость и страх: Бах и не заметил, как тени в комнате измени-

55
Жена
ли направление, а  его возмущение варварской дремуче-
стью фройляйн Гримм превратилось в сострадание. Под конец урока, просовывая под ширму томик стихов
для экзаменации навыков чтения, он пристально вглядывал-
ся: не покажутся ли под рамой тонкие пальчики? Это отче- го-то казалось важным. Нет, не случилось: книга исчезла по
ту сторону, словно втянутая мощным потоком воздуха. Жаль. Читала Клара из рук вон плохо. Бах услышал вначале
долгое шелестение страниц, затем взволнованное дыха-
ние, а  после  — сбивчивое чтение, медленное и  мучитель-
ное, как у  младшеклассника. Не успели прочесть и  пары
строк — в окне мелькнуло темное лицо и на пороге возник- ла фигура киргиза-провожатого. — Вы же придете завтра?  — спросила Клара, выталки-
вая книгу обратно из-под ширмы. Бах подобрал томик  — казалось, что переплет еще хра-
нит тепло девичьих пальцев. Поднимаясь со стула, почув-
ствовал, как заныли ноги. И только теперь вдруг понял, что за несколько часов ни разу не вспомнил и про блуждания
по лесу, и  про коварную овражную топь, и  про спасение
в яблоневом саду. Было ли что-то подобное с ним сегодня?
А если и было — то что? Понял, что сегодня он кричал от злости, хохотал, боял-
ся, был откровенным  — как никогда в  жизни. И  ни разу при этом не заикнулся. Понял, что хочет увидеть Кларино лицо.
— До свидания, фройляйн Гримм, — только и сказал, на-
правляясь к двери. Колени и  локти саднило, жгло от царапин скулы  — но
к  боли он отчего-то стал равнодушен. Устал, устал невоз-
можно, невыносимо. А вслед, настойчивое:
— Придете?

56
Гузель Яхина Дети мои
Не смея пообещать ничего определенного, лишь покло-
нился на прощание старухе с прялкой и вышел из избы. Шагая за долговязой киргизовой фигурой по лесу, Бах
смотрел вокруг и  мучился недоумением: как мог он заплу- тать в  столь понятном и  простом месте? Вот они, дубы и  клены  — шершавые на ощупь, стволы пахнут весенней
влагой, морщинистая кора кое-где прострелена зелеными
листьями. Вот и  тропа, еще хранящая их утренние сле- ды,  — прямая, ведет к  берегу. Да и  сама Волга  — вот она,
рукой подать, уже блестит меж коричневых древесных
спин. Мог ли мир, такой осязаемый и пахучий, такой вещ- ный, привычный, потерять на некоторое время свою проч-
ность и  обернуться зыбкой трясиной  — или все это было
лишь плодом воображения? Усталость накатывала, мешала думать. — Это правда? — спросил он, глядя киргизу в глаза, ко-
гда тот оттолкнулся ногой от берега и  взялся за весла. На
ответ не надеялся, спросил просто так, не имея больше сил держать мучивший вопрос в себе. — Все, что было сегодня
со мной, — правда? Ялик резал воду, рывками удаляясь от берега. В черных
зрачках киргиза, сплюснутых сверху и снизу складчатыми
веками, играли отсветы волн. Крупные капли летели с  ло-
пастей весел на его обнаженные руки и  плечи, скатыва-
лись по ложбинам бугров между мышцами. Мерно скрипе-
ли уключины. Бах отвернулся. Захотелось вдруг еще раз прикоснуться
к страницам, которые листала недавно рука Клары Гримм.
Он раскрыл томик  — от листов едва уловимо пахнуло
чем-то свежим, незнакомым  — и  нашел нужное стихотво- рение. Над его названием корявыми буквами было выведе-
но, наискосок и  без знаков препинания: “Не оставляйте
меня прошу”.

57
Жена
3
Б
F_ dbFD KHJOb^ PF _abCG ГGOMM `F\J]e JKP^, п о сл е полуденного удара колокола. Ни единого раза
после того дня не сыграло с ним воображение дурную
шутку: правый берег принял чужака. Не раз и не два обежал Бах окрестности в поисках памятной рощи с пнем-старухой
и  буреломным оврагом  — не нашел. Чаща была густа, но
проходима, деревья оставались тверды и шершавы, камни —
тяжелы, тропы  — надежны. И  хутор, и  его обитатели оказа- лись при ближайшем знакомстве не более чем странными. Работники киргизы, выяснилосьг, и вправду плохо пони-
мали немецкий: между собой общались на своем языке, от- рывистом и  резком. Бах даже выучил из него несколько
слов, удивляясь про себя, как по-разному могут обозначать-
ся одни и те же предметы и явления в разных языках. Взять, к  примеру, простейшие сущности: небо и  солнце. В  немец-
ком Himmel — легком, как дыхание, и светлом, как заоблач-
ная лазурь, — сияет радужное Sonne, чьи лучи звенят золоты-
ми струнами, переливаются нежно. У  киргизов все иначе:
их к7к  — плотное и  выпуклое, как крышка казана,  — при-
хлопывает человека сверху, и не выберешься; каленым гвоз- дем вбито в  крышку медно-красное кн . Так сто ит ли удив-
ляться, что лица людей, говорящих на этом твердом языке, несут на себе его суровый отпечаток? Хотя, возможно, са-
мим киргизам все представлялось в  точности наоборот,
и  многосложная немецкая речь тяготила их привыкшее
к скупому и четкому звучанию ухо. Старуха Тильда, почти оглохшая от долгой жизни, но со-
хранившая зоркость глаз и ловкость пальцев, охотнее про- водила время за прялкой и  ткацким станком, чем в  разго-

58
Гузель Яхина Дети мои
ворах с  людьми. Выходившая из-под ее мозолистых паль-
цев нить была тонка необыкновенно (недаром колонисты
говорят: “Чем седее волос  — тем тоньше пряжа”), а  полот-
но — гладко, словно фабричное. Вся одежда на хуторе, зим-
няя и летняя, была соткана и пошита ею, так же как наряд-
ные скатерти, напоминающие черную паутину, усыпанную
красными и синими цветами; простыни и наволочки, кру-жевные кроватные покрывала. При случае Бах вниматель-
но рассмотрел босые старухины ступни: на каждой было
пять пальцев, и ни одним больше. Хозяин хутора, обжорливый Удо Гримм, показывался
редко  — постоянно бывал в  отлучках, иногда неделями. Бах несколько раз наблюдал, как долговязый киргиз-пере-
возчик провожает хозяина на ялике вниз по течению, к Са- ратову: Гримм предпочитал путь по воде пешему и  редко запрягал коня в телегу или ехал верхом. Киргиза-лодочника звали Кайсаром, говорить он умел,
но не любил: за все лето Бах единственный раз услышал,
как тот коротко выругался, когда однажды посреди Волги
им попалась под весло длинная тушка осетра, перевернутая
вверх раздутым перламутровым брюхом,  — плохая приме-
та, не повлекшая за собой, однако, дурных последствий. Вечерами, перебираясь на родной берег, Бах удивлялся,
что не замечал раньше юркий Кайсаров ялик, мелькающий у  подножия гор. Впрочем, в  этом не было ничего странно-го: Волга была в этих краях столь широка, что даже доброт-
ные гнадентальские дома казались с  правого берега всего
лишь россыпью цветных пуговиц, среди которых булав- кой торчала колокольня. Жизнь на хуторе текла уединенная. Каждый отъезд
и  возвращение хозяина становился событием, от которого
велся дальнейший отсчет времени. Кроме Гримма, никто из
хуторян из дома не отлучался: Клара еще не выезжала в мир,

59
Жена
а  Тильда за древностью лет уже и  позабыла, когда послед-ний раз была там. Киргизы (их было не то пятеро, не то се-
меро, Бах так и не научился их отличать, чтобы пересчитать
точно), казалось, были вполне довольны укромностью лес- ного существования. Бах подозревал, что у некоторых, а то
и  у каждого, в  прошлом имелись темные пятна, которые
легче легкого спрятать в  тихом, укрытом от людских глаз месте. Как бы то ни было, ни единого раза он не заметил,
чтобы кто-то из работников посмотрел с  тоской через реку на родные степи. Больше того, один киргиз был заправ-
ским охотником, каждый день уходившим в  леса с  дву-
стволкой, а  Кайсар  — сноровистым рыбаком, в  удачные дни приносившим к ужину до полупуда судаков и сазанов.
Никогда прежде Бах не встречал киргизов, умеющих охо-
титься или рыбачить,  — исконным и  единственным их за- нятием колонисты всегда считали разведение скота. Вопре-
ки этому мнению, и дичь, и рыба имелись на хуторе Гримм
в  достатке. В  остальном жили натуральным хозяйством:
скота и  птицы было вдосыть, огород приносил овощи, а урожая яблок хватало почти на год, до следующей весны. Бах скоро вписался в  эту размеренную жизнь. Он про-
скальзывал в  дом, маленький и  неприметный, не привле- кая внимания и никого не смущая любопытнымг взглядом
или докучливым вопросом. На кухне его обычно ждал обед (к слову, горячий и весьма приятный на вкус), а в гостиной
за уже привычной ширмой — ученица в неизменной ком-
пании молчаливой сторожевой старухи с прялкой. Начинали с  главного  — с  устной речи. Кларе предлага-
лось рассказать что-либо, Бах слушал и  переводил  — пере-
лицовывал короткие диалектальные обороты в элегантные
фразы высокого немецкого. Ученица повторяла за учителем.
Двигались не спеша, предложение за предложением, слово
за словом, будто шли куда-то по глубокому снегу след в след.

60
Гузель Яхина Дети мои
Поначалу Клара терялась, не могла найти темы для бе-
седы: собственное существование ее было бедно происше-
ствиями, а  о чужих судьбах она и  вовсе не слыхивала. Но решение скоро было найдено: стали рассказывать сказки. Нянька Тильда с  детства развлекала воспитанницу страш-
новатыми историями: о  пасущих овец слепых великанах;
о мышах, загрызших во времена большого голода злобного
епископа; о  за мках, под пение псалмов возносящихся со
дна озер и  рек, чтобы с  рассветом кануть обратно в  глуби-
ны вод; о  злобных гномах, кующих серебро в  подземных
пещерах; об отцах, отрубающих руки дочерям, и о дочерях, заставляющих матерей плясать на пылающих углях; о  же-
стоком охотнике, после смерти обреченном скакать сквозь леса в окружении своры собак за призраками замученных им зверей,  — скакать, чтобы никогда не догнать… Клара знала многие легенды наизусть, пересказывала охотно. Как отличались они от знакомых Баху книжных сказок!
Изложенные безыскусным языком диалекта, лишенные
изящества и  лоска высокого немецкого, не прошедшие при-
дирчивую цензуру составителей, сюжеты эти звучали как
обыденные сообщения о происшествии на соседнем хуторе, как скупые газетные заметки о бытовых преступлениях. Ис-
тории эти, вероятно, привезены были с германской родины
еще во времена Екатерины Великой и с тех пор изменились мало или не изменились вовсе, прилежно передаваемые
из уст в уста поколениями немногословных и не склонных
к  фантазиям Тильд. Не было в  этих сказках волшебства
и  красоты, одна лишь вещная жизнь. И  Клара верила в  эту жизнь, как верила в  то, что приложенная ко лбу кислая ка-
пуста избавляет от головной боли, а  обильный бычий по-
мет обещает славный урожай. Она не видела существенной разницы между приключениями сказочных героев и скита-
ниями Моисея, между походами заколдованных рыцарей

61
Жена
и бунтом страшного Емельки Пугачева, между блуждающим
по свету голубым огоньком чумы и  недавним большим по-жаром в  Саратове, известие о  котором долетело до самых
отдаленных уголков Поволжья. И первое, и второе, и третье, несомненно, могло когда-то случиться и, скорее всего, слу-
чалось — в том безбрежном темном облаке, каким представ- лялся мир вокруг маленького хутора Гримм. Кто взялся бы
утверждать обратное? Наговорившись вдоволь, переходили к  письму: чисто-
писание, диктант, изложение рассказов учителя. Эти часы Бах любил меньше всего  — вместо голоса Клары ему был
слышен лишь скрип ее пера, который он скоро научился различать за жужжанием старухиной прялки. Но затем — затем наступал третий урок, любимейший
час Баха, кульминация дня — чтение. Он передавал учени- це привезенную с  собой книгу  — как у  них и  повелось,
просовывая под ширму. И  Клара читала  — медленно, по
слогам, тихим детским голосом. В ее невинных устах балла- ды Гёте и  Шиллера приобретали странное звучание: ан-
гельская интонация, с которой прочитывались пылкие лю-
бовные строки, удивительным образом придавала им отте- нок порочности, а  неизменная ласковость при описании даже самых страшных эпизодов многократно усиливала
их сумрачный смысл.
…Ез-док о-ро-бе-лый… не ска-чет, ле-тит…
Мла-де-нец тос-ку-ет… мла-де-нец кри-чит…Ез-док по-го-ня-ет… ез-док до-ска-кал…
В ру-ках е-го мерт-вый мла-де-нец ле-жал.. .
Бах слушал строфы, знакомые с юности, и по телу его про-
бегала морозная дрожь  — таким выразительным неожи- данно оказывалось Кларино прочтение. Он поправлял ее

62
Гузель Яхина Дети мои
произношение, для вида бормотал какую-то нравоучитель-
ную чепуху, но сам желал лишь одного: чтобы Клара читала дальше. И  она читала  — трагические немецкие баллады,
выросшие из жестоких сказок и  мрачных легенд: рыбаки
тонули в  волнах, привлеченные сладостными голосами морских дев; короли падали замертво на веселых пирах;
мертвые невесты приходили разделить ложе с  живыми
еще женихами и пили их кровь… Иногда же удивительный Кларин голос действовал на
смыслы противоположным образом: очевидная безысход- ность, которой были напоены строки, растворялась в  неж-
ных интонациях, уступая место надежде.
Гор-ны-е вер-ши-ны спят во тьме ноч-ной…
Ти-хи-е до-ли-ны пол-ны све-жей мглой… Не пы-лит до-ро-га… не дро-сжат лис-ты…
По-до-жди не-мно-го… от-дох-нешь и ты…
Бах слушал “Ночную песнь” и впервые в жизни верил, что
одинокого странника ждет не притаившаяся в горных про- пастях ледяная вечность, а  утро, и  вместе с  ним и  свет,
и  тепло, что солнце вот-вот забрезжит за дальней горой
и отдохнувший путник встанет и пойдет дальше… Бах готов был слушать Клару часами. Она же хотела слу-
шать его и, устав читать, просила рассказать что-нибудь
“поучительное” (из географической или исторической на- уки) или “занимательное” (из хроники Гнаденталя, кото-рый представлялся ей средоточием бурной общественной жизни). Бах уступал, но, предчувствуя близкое окончание
урока, через несколько минут вновь приказывал строго:
читай! Тихий голос Клары скоро наполнил жизнь Баха, как воз-
дух заполняет полый сосуд. С этим голосом он здоровался по

63
Жена
утрам, просыпаясь. Этот голос, звучащий внутри Баха едва различимо, заглушал привычное утреннее многоголосье:
и рев скота, и петушиные крики, и песни горластых гнаден-
тальских хозяек, и даже гулкий звон пришкольного колоко- ла. Этот голос иногда мерещился перед отходом ко сну, отку- да-то из-за закрытого окна, и  Бах, проклиная свое дурное
воображение и ни на что не надеясь, тем не менее выскаки-
вал на улицу, полуодетый, озирался заполошно, затем та-
щился обратно  — скорее спать, чтобы приблизить завтра-
шний день. Сны Баха, ранее представлявшие собой живые карти-
ны, превратились теперь в устные рассказы: все многочис-
ленные образы слились в  единственный знакомый го-
лос — Бах не смотрел, а слушал сны. Слушал с радостью —
если голос был спокоен и  нежен; с  тревогой  — если голос подрагивал от волнения; а  иногда… о, иногда голос этот звучал чуть ниже обычного, в нем проскальзывали легкая
хрипотца и  какая-то незнакомая утомленная интонация. В такие минуты Бах вскакивал в постели, задохнувшись от
непонятного испуга, со взмокшими висками. Заснуть по-
том не получалось уже до утра. Бах часто размышлял, что случилось бы, упади одна-
жды разделяющая их с  Кларой ширма,  — сама по себе, от
нечаянного сквозняка, например. Представлял  — в  мель-
чайших подробностях,  — как стонет открываемая кем-то входная дверь; порывом ветра распахивает окно, и  оно
хлопает громко, аж стекло дребезжит; а  ширма, скрипнув коротко,  — парусами надуваются полотняные створки  —
падает оземь с грохотом. Что сделал бы в это мгновение он,
Якоб Иванович Бах? Зажмурился бы, вот что. Закрыл бы глаза руками, плотно, уткнулся лицом в колени и сидел так,
пока старуха Тильда не поставит загородку обратно и  не
хлопнет его по плечу: все, поднимайся, можно смотреть.

64
Гузель Яхина Дети мои
Бах не хотел, больше того — боялся, что ширма упадет. Он
боялся увидеть Кларино лицо. Нет, поначалу он желал этого, желал страстно. Долго
пытался вообразить ее черты — лежа перед сном, переби- рал варианты: девушка могла оказаться красавицей, про-
стушкой, а то и вовсе дурнушкой. Он, конечно, предпочел бы милое невзрачное лицо, без явных признаков красо-ты: пухлое или бледно-сухощавое, курносое или рябое, почти безбровое от чересчур светлых волос или со смуг-
лой цыганской кожей… Потом вдруг испугался, что Кла- ра  — урод: с  дыркой вместо носа или скошенным лбом. Или — калека: с обожженным при пожаре телом, отнятой
рукой или ногой. Слепая. Хромая или кривоногая. Сухо-
ручка. Горбунья. Карлица. Хуже этого могла быть только
безупречная, ослепительная красота… Подобные мысли
были мучительны и  так истерзали душу Баха, что он за- претил себе фантазировать о  внешности ученицы: ему
вполне хватало ее чарующего голоса. Мудр, ох как мудр
был Удо Гримм, воздвигнув между ними спасительную
стену! И все же самая отчаянная часть души Баха стремилась
узнать о  Кларе больше  — вопреки собственному разумно- му запрету. Как и в день знакомства, он выглядывал в щели
под ширмой кончики Клариных пальцев, передавая книгу для чтения или бумагу для диктанта; иногда замечал полу-
кружия розовых ногтей  — это смущало его необычайно. Иногда в ясный вечер закатное солнце простреливало ком-
нату лучами  — на полотнище ширмы, как на экране, про-
ступало размытое серое пятно: Кларина тень. А  изредка  — и эти моменты особенно запоминались — увлеченная раз-
говором или рассуждениями Клара вставала и вышагивала
вдоль ширмы (три шага в одну сторону и три в другую), по-
лотняные створки при этом чуть заметно колыхались; Бах

65
Жена
поворачивал лицо на звук шагов и  вдыхал, глубоко и  бес-
шумно: казалось, ноздри чувствуют легкий аромат девиче-
ского тела. Это было нехорошо, стыдно; ругал себя, обещал прекратить, но отчего-то не прекращал. Впрочем, к  сближению стремилась и  сама Клара. Все
страницы в  томике Гёте скоро покрылись ее короткими и наивными посланиями — она старательно выводила их
карандашом на полях каждый раз, как получала книгу.
Листая томик  — их с  Кларой тайный инструмент пере- писки, — Бах мог проследить за ее успехами в обучении:
постепенно буквы становились менее корявыми, ошибки
из слов исчезали, а знаки препинания, наоборот, появля-
лись.
Мне сегодня снилась черная щука
У меня глаза голубые а у вас? Во что одеваются люди в Гнадентале?
Я не умею плавать Вы в детстве тоже боялись собак?
Тильда притворяется глухой, а все слышит. Расскажите еще смешное про старосту Дитриха.
Сегодня снился белый волк. Почему у вас грустный голос?
Не хочу в Германию, не хочу замуж.

66
Гузель Яхина Дети мои
Поначалу Бах не знал, стоит ли отзываться на секретные
послания и тем самым поощрять опасную переписку: если
бы Тильда заметила что-то и  доложила хозяину, уроки на- верняка прекратились бы. Затем решил все же отвечать, но
столь хитроумным способом, что стороннему наблюдателю понять что-либо было решительно невозможно. В  тексты
ежедневных диктантов он вплетал ответы на Кларины во- просы ( Пишите следующее предложение, Клара, не отвлекайтесь.
“У меня светло-карие глаза”. Подумайте хорошенько, прежде чем написать слово “светло-карие”. И  вспомните вчерашнее правило
о написании сложных слов…). Повествуя о жизни поэтов и пол- ководцев, дополнял их деталями собственной биографии (…Об этом мало кто знает, но Гёте всю жизнь боялся собак,
а также совершенно не умел плавать, хотя и родился на большой реке под названием Майн. Видите, Клара: никто не совершенен,
даже признанные гении…). Какие-то свои реплики приписы- вал все тем же поэтам, политикам, философам и монархам (…И сказала себе будущая царица Екатерина, пока еще не россий-
ская самодержица, называемая Великой, а всего лишь юная и нико- му не известная немецкая принцесса: “Тяжел венец венчальный,
а неизбежен”…). Был уверен, что Клара поймет — расшифру-
ет любой код и разгадает любое послание. Все, что делал теперь Бах, о  чем задумывался и  раз-
мышлял, было  — для нее. Готовился к  уроку загодя, еще
с  вечера: подбирал темы для бесед; копался в  памяти  — искал, какой бы еще историей рассмешить Клару или за-
ставить вздохнуть испуганно. Стал приглядываться к  гна- дентальцам, выискивая интересное и забавное в их обли-
ке, вспоминал бытующие в  колонии истории. Ей-же-ей,
как много оказалось вокруг смешного! Впервые в  жизни заметил, к примеру, что морщинистая физиономия худож-
ника Фромма поразительно похожа на сусликову морду,
а  фигура толстухи Эми Бёлль, которую никто иначе, как

67
Жена
Арбузной Эми, не называл, действительно  — вылитая гора арбузов. — Есть у  нас в  Гнадентале неимоверно тучная женщи-
на, — рассказывал Бах назавтра, вышагивая вдоль ширмы
с заложенными за спину руками и хитро поглядывая на по- лотняные перегородки.  — Арбузная Эми. Прозвали ее так вовсе не за щеки, даже в пасмурный день алеющие ярко — за версту видать. И  не за крошечные глазки, сверкающие
на лице черными семечками. Дело — в ином! — В чем же? — тихо отзывалась Клара, во вздохе ее слы-
шалось предвкушение. Бах сразу не отвечал  — раскручивал сюжет медленно,
как и было задумано. — Что говорит хозяйка в  Гнадентале  — да и  во всякой
приличной колонии: в  Цюрихе, Базеле, Шенхене, даже
и в Бальцере, — при посадке овощей и ягод? — “Расти именем Господа”,  — находилась Клара, при-
вычная к огородному труду. — Ну, или изредка “Расти под небесами, приходи к нам
на стол”, — соглашался Бах. — А что говорит Эми? — Что?Бах выдерживал длинную паузу  — дожидался, пока не-
терпение Клары достигнет предела и она переспросит досад- ливо: — Так что же? Что она говорит?
— Втыкая арбузные семена в мокрую землю, бесстыдни-
ца шепчет каждому…  — Бах понижал голос и  замедлял
темп, словно повествуя о  чем-то трагическом,  — …“Вырас-
тай с мой зад — будет урожай богат!” Смущенное хихиканье за ширмой.
— А дынным семечкам она говорит…
— Что?
— “Вырастай с мою грудь и такой же сладкой будь!”

68
Гузель Яхина Дети мои
Хихиканье превращалось в смех.
— И ведь вырастают! — голос Бах вновь наполнялся си-
лой, гремел по гостиной.  — На других огородах арбузята родятся мелкие, кислые. А  у Эми  — такие огромные, что
в  одиночку и  не обхватить, словно сила какая их изнутри распирает! — Он раскидывал в стороны руки, как актер на
сцене в приступе вдохновения. Смех за ширмой крепчал, разливался хохотом.
— Когда июльским днем Эми возится на бахче среди под-
росших полосатых красавцев, низко наклонившись к  земле
и  подставив палящему солнцу знаменитый зад, обтянутый зеленой юбкой, иной раз и не отличишь сразу, где арбуз, а где
хозяйка. — Бах недоуменно поднимал брови и пожимал пле-
чами.  — Под стать и  дыни на Эминой бахче: увесистые, чуть припухлые с одного конца, с задиристо торчащим кончиком. Приличный человек глянет — сразу краской и зальется… Клара пыталась что-то сказать  — протестовала против
пикантных деталей,  — но приступы хохота не давали про-
изнести ни слова. Бах же, возбужденный, с откинутой назад
головой и растрепавшимися волосами, все поддавал жару. — Говорят, студент-недоучка из семейства Дюрер, влеко-
мый исключительно научным интересом, однажды высле- дил Эми при купании в Волге с целью сличить конфигура-
цию тела и плодов. Так вот, он уверял, что сходство — абсо-
лютное: выращиваемые Эми арбузы и дыни словно отлиты из частей той же формы, что и сама женщина! Бах описывал руками в  воздухе те самые формы, забы-
вая, что Клара его не видит. Она только постанывала из-за
ширмы в изнеможении, не в силах более смеяться. — Другие хозяйки пробовали было, кргаснея от смуще-
ния и тщательно скрывая друг от друга, повторять Эмины
присказки на своих огородах, но ничего путного из этого
не выходило. Иной раз и вовсе урожай в земле сгнивал. По-

69
Жена
сокрушались женщины, да и бросили это дело. И то верно: Арбузная Эми — такая одна! Хвала провидению, пославше- му ее родиться в Гнадентале! — Бах хватал резной стул, на
котором обычно сидел, и  с выразительным стуком ставил
его на пол, обозначая конец повествования, — так громко,
что невозмутимая Тильда вздрагивала и теряла из вида кру- тившуюся перед носом шпульку. — Господи Всемогущий, — шептала Клара, отсмеявшись
и уняв расходившееся дыхание; в голосе ее, недавно таком
веселом, явственно слышалась нотка душевного страда-
ния.  — Приведется ли мне когда-либо побывать в  этом за-
мечательном Гнадентале?!. Воистину присутствие Клары творило с  Бахом удиви-
тельные вещи. Даже грозы  — могучие заволжские грозы,
с косматыми синими тучами в полгоризонта и вспышками молний в  полнеба,  — потеряли над ним всякую власть. Кровь Баха волновалась теперь не разгулом небесных сти-
хий, а тихими разговорами с юной девицей, скрытой за тря- пичной ширмой. Каждый день был теперь для него  — как желанная гроза, каждое слово Клары  — как долгожданный
удар грома. Снисходительно смотрел Бах на бушевавшие время от времени в  степи бури, на извергавшиеся в  Волгу
буйные весенние ливни  — нынче он сам был полон элек- тричества, как самая могучая из плывущих по небосводу туч. Так шли недели и месяцы.В мае, когда вернувшиеся с  пахоты гнадентальцы заса-
живали бахчи дынями, арбузами и  тыквами, а  огороды
у дома картофелем, Бах с Кларой читали Гёте. В июне, когда стригли овец и  косили сено (торопясь,
пока не выжгло траву палящее степное солнце),  — пере-
шли к Шиллеру. В июле, когда убирали рожь (по ночам, чтобы на ярост-
ной дневной жаре из колосьев не выпали семена) и кололи

70
Гузель Яхина Дети мои
молодых барашков, чья шерсть мягче ковыльного пуха,
а  мясо нежнее ягодной мякоти,  — закончили Шиллера и приступили к Новалису. В августе, когда наполняли амбары обмолоченной пше-
ницей и  овсом, а  затем всей колонией варили арбузный
мед (пить его будут круглый год, разводя пригоршней льда
из домашнего ледника и  добавляя пару ягод кислого тер-
новника), — обратились к Лессингу. В сентябре, когда собирали картофель, репу и  брюкву,
когда распахивали на волах степь под черный пар, когда
пригоняли с летних пастбищ скот и отстраивали из окаме-
невшего на летнем солнце саманного кирпича дома и хле-
ва, — опять вернулись к Гёте. А когда до начала октября, а  с ним и  нового учебного
года оставалось несколько коротких дней, Клара написала
в  основательно потрепанной книге, как раз над стихотво- рением “Ночная песнь”: “Завтра мы уезжаем в Германию”. Бах прочитал послание, уже сидя в лодке молчаливого
Кайсара. Прочитал — и не поверил сперва: не могла жизнь,
такая обильная, основательная, в  одночасье сняться с  ме-
ста и двинуться в другую страну. Куда-то должны были деть-
ся все эти овцы с  ягнятами, индюки и  гуси, кони, телеги, пуды яблок в щелястых ящиках, бочки с наливкой, аршин-
ные ожерелья сушеных рыбин, ворохи небелёных про-
стынь и  наволочек, полки с  посудой, витрина с  куритель- ными трубками… Все эти угрюмые киргизы, Кайсар с  его
яликом, Тильда с неизменной прялкой. И — Клара. Затем припомнил: да, кажется, и впрямь стояли на зад-
нем дворе какие-то сундуки, а позже их погрузили в телеги
и обвязали ремнями. Кажется, куры и гуси в последнее вре-
мя не путались под ногами, словно исчезли с  хутора. А  яб-
лоневые стволы в  саду уже обмотали мешковиной, хотя
обычно деревья укутывают зимой, когда ляжет снег…

71
Жена
— Стой!  — закричал Кайсару.  — Перестань грести! Хо-
зяева твои и вправду завтра уезжают? Вспомнив, что тот не понимает немецкий, пробовал
было изъясниться по-киргизски — той дюжиной слов, что выучил за лето,  — но ничего из этого не вышло: мычал,
подбирая слова, возбужденно махал руками, указывая то
на прибрежные горы, то на запад, в  сторону Саратова; не-
чаянно уронил в  Волгу листки с  сегодняшним диктантом, и  они разлетелись по воде, исчезли где-то за кормой. Кай-
сар лишь глядел отчужденно и  хмуро, как глядел бы на бьющуюся в последних судорогах рыбу. Греб. — Останови! — Бах схватился за весла. — Поедем обрат-
но на хутор! Тот приостановился на мгновение, сковырнул чужие
руки — Бах впервые ощутил, какая крепкая у киргиза хват-
ка, — и взялся за весла вновь. Задохнувшись от волнения и  нахлынувших мыслей,
Бах смотрел, как рывками удаляется от него белесая каме-
нистая гряда  — лодку словно отталкивало, равнодушно
и  неумолимо. Ветер качал поверху деревья, гнал крупную
волну  — и  по листве, уже успевшей зажелтеть местами,
и  по тяжелой сентябрьской воде. Сотни белых бурунов бе- жали по Волге  — бесконечной отарой по необозримому
полю. Лодку раскачивало, но Кайсар умелой рукой направ-
лял ее, килем резал пополам каждый встречный бурун. Бах, прижав к груди томик Гёте, съежился на банке, не понимая, зябко ли ему от ветра или от собственной тоски, и не заме-
чая пенные брызги, летевшие на лицо и плечи…
Ночью не спал, думал. Утром, сразу после шестичасового
удара колокола, побежал к  старосте Дитриху  — просить
лодку с гребцом. Дитрих вместо ответа подвел шульмейсте-

72
Гузель Яхина Дети мои
ра к окну и молча приоткрыл занавески — за стеклом, затя-
нутым злой моросью, бушевала непогода: напитанные хо-
лодной влагой тучи волоклись по реке, чуть не цепляя ее
лохматыми хвостами, волна шла высокая, тугая — о выхо- де на Волгу не могло быть и  речи. Баху бы объяснить все
толком, рассказать, упросить, потребовать, в конце концов, но он лишь лепетал что-то умоляющее, запинался и глотал
слова. Ушел ни с чем. Побежал по дворам  — один, без старосты. Просил каж-
дого, кто имел хоть захудалую лодчонку: и свинокола Гауфа,
и  мукомола Вагнера, и  дородного сына вдовы Кох, и  му- жа Арбузной Эми, тощего Бёлля-без-Усов (был еще Бёлль-
с-Усами, но такой злыдень, что к нему и соваться было бояз- но), и много еще кого. Повторял одни и те же слова и при-жимал руки к  груди, словно желая вдавить ее по самый
позвоночник, кивал головой мелко, и  заглядывал в  глаза,
и улыбался жалко. И каждый ему отказывал: “Вы бы, шуль-
мейстер, лучше не дурили, а  поберегли себя для наших деток. Потопнете  — будете рыб на дне грамоте обучать!
Так-то!” Побрел к пристани и сидел там, один, не чувствуя ветра
и  усиливающейся измороси. Смотрел, как могучие серые
валы ударяют в  причал и  заливают его грязно-желтой пе-
ной. За дождем и сумраком того берега не видел вовсе. Лодки еще вчера вечером выволокли на сушу, и теперь
они лежали на сером песке, днищами вверх. Когда падав- шие с  неба капли потяжелели, стали бить по щекам, Бах
опомнился, залез под чью-то плоскодонку, обильно порос- шую по бокам водорослями. Сидел на земле, скрючившись
и упершись затылком в днище. Слушал биение дождя о де-рево, бесконечно елозил пальцами по влажному песку. Что
сделал бы, отвези его нынче какой-нибудь смельчак на пра- вый берег? Что сказал бы Удо Гримму, глядя снизу вверх на

73
Жена
его могучую бороду и  пышные усы? Бах не знал. Но уйти
с берега сил не было.Ветер не стихал два дня — и два дня Бах ходил в Гнаден-
таль, только чтобы бить в колокол. Все остальное время си- дел на берегу, кутаясь от холода в  старый овчинный полу-
шубок. За два дня можно былог доехать до Саратова, сесть
на поезд и отбыть в Москву, чтобы позже взять курс на дале-
кую Германию. Вечером третьего дня, когда волны стали ниже и  лени-
вей, пена с  них сошла, а  на ватном небе глянуло скупое
солнце, к  скрючившемуся на перевернутой лодке Баху по- дошли рыбаки  — сообщить, что, так и  быть, “свезут шуль-
мейстера на ту сторону, ежели ему по самое горло туда при-
спичило, но только завтра, когда мамка-Волга утихомирит-
ся вконец”. Бах только посмотрел на них тусклыми глазами и  молча покачал головой. Рыбаки переглянулись, пожали
плечами, ушли. Он еще долго сидел, глядя на реку,  — следил, как на
противоположном берегу в  серой дали проступает светло- розовая полоска  — очертания гор. Вспомнил, что не спал давно. Что завтра — первый день октября, начало учебного
года. Слез с  лодочного бока и  поплелся домой. За эти дни
прозяб до последнего волоса, уже много часов его била ли-
хорадка, но топить в квартире было нечем — ученики при- несут кизяк и дрова только завтра. Подходя к шульгаузу, заметил на крыльце человеческую
фигуру — кто-то сидел на ступенях, маленький, неподвиж- ный. Внезапно стало жарко, но дрожь в  теле отчего-то не
прошла, а усилилась. Заслышав шаги в  темноте, фигура вздрогнула, словно
проснувшись, медленно поднялась. Бах остановился, не дойдя до крыльца пары шагов
и  чувствуя, как горячая капля катится по позвоночнику.

74
Гузель Яхина Дети мои
В густой темноте разглядеть ночного гостя было невозмож-
но  — слышалось только дыхание, легкое и  прерывистое,
словно испуганное. — Мне сказали, здесь живет шульмейстер Бах, — произ-
нес тихо знакомый голос. — Здравствуйте, Клара, — ответил сухими непослушны-
ми губами. Отворил дверь, и Клара вошла в дом.
4
Т
Ce PCg^h CP dCDEFD Ke, gbC `KGCdOPCQ]K DFM-c] пусты. Зажечь свет и  увидеть ее лицо было не-мыслимо, этого бы не вынесло утомленное Бахово
сердце. По его настоянию Клара разделась и  легла в  постель,
под единственную имевшуюся перину. Пока Клара устраи-
валась, Бах ушел в классную комнату и ходил там взад-впе- ред, в красках представляя себе все ее злоключения и тяго-
ты сегодняшнего дня. Она рассказала, как ушла от отца: на первой же от Саратова станции выскользнула из купе, где
ей предписано было провести весь путь до Москвы (Тильда задремала, сморенная покачиванием эшелона), и  покину-
ла вагон, никем не окликнутая. Быстро шла куда-то, не обо- рачиваясь и  не поднимая глаз, пока не обнаружила себя
среди многочисленных торговых рядов, телег, лошадей и  людей, говорящих на незнакомом языке. Стала спраши-
вать дорогу в Гнаденталь, ее долго не хотели понимать. На-
конец рыжебородый мужик разобрал в  ее речи название
колонии, вызвался отвезти. Не обманул, доставил: сначала

75
Жена
на пароме через Волгу, затем в  телеге по левому берегу  — до Гнаденталя. В оплату за извоз забрал дорожный кошель,
привязанный заботливой Тильдой к  Клариному поясу (сколько в нем было денег, Клара не знала, так как не загля-дывала туда вовсе). Выходив по классу добрый час, а  то и  два, Бах обнару-
жил, что озноб и  усталость прошли без следа. Он снял бо-
тинки и  пробрался в  комнату, стараясь не скрипеть поло- вицами. Дыхания Клары слышно не было. Испугавшись,
что она пропала или вовсе не приходила в  его темную ка- морку, а  лишь привиделась в  лихорадке, он метнулся
к  окну, спотыкаясь и  роняя стулья, раздернул занавески… здесь! Она была здесь  — едва заметная фигурка под пери-
ной, с  раскинутыми по подушке волосами и  неразличи-
мым в  сумраке ночи лицом. Вздрогнула от шума, поверну-
ла голову к стене и заснула вновь. Задвигать занавески Бах не стал. Осторожно поднял
стул, поставил у  кровати. Сел. Упер локти в  колени, подбо- родок поставил на раскрытые ладони и  стал смотреть на Клару. Спать не хотелось, неудобства скрюченной позы сво-
ей не замечал. Черная безлунная ночь сменилась темным утром. Мед-
ленно лепились из густо-голубого воздуха Кларины черты: завиток маленького уха, абрис щеки, кончик брови. Неяс-
ные черты эти, еще размытые сумраком, волновали силь-
нее четкой картины  — из них мог нарисоваться любой
портрет. Бах желал бы продлить минуты незавершенности
и неузнанности, как можно дальше оттянуть момент встре-
чи, и даже с каким-то облегчением вспомнил, что пора зво- нить в шестичасовой колокол. К счастью, Клара от звона не проснулась, и Бах какое-то
время еще посидел с ней рядом. Близость ее удивительным
образом согревала  — он даже расстегнул ворот мундира.

76
Гузель Яхина Дети мои
Заметил вдруг, что ткань на бортах износилась окончатель-
но, а  рукава требовали очередной починки. Словно чужи-
ми глазами, оглядел сейчас и свою квартирку: давно не бе-
ленные стены в трещинах, пузатая громадина печи перего- родила пространство, притулилась в  углу заваленная
книгами соломенная этажерка с отломанной ногой, вместо
которой подложен камень… Верно, такого жилья до лжно
было стыдиться, и  он бы непременно стыдился в  другой раз, и  мундира своего потрепанного стыдился бы, но сей-
час в душе не было места смущению — так тревожно было от предстоящей встречи. Клара не проснулась к восьми, и он ушел на школьную
половину, так и не увидев ее лица. В полуденный перерыв
возвращаться в квартирку не стал — нашел себе десяток за-
нятий в  классе: подтопить остывшие печи, переговорить
с  учащимися, подклеить порванные учебники… Руки
справляли бесконечные дела, губы произносили тысячи
слов, а  уши  чутко прислушивались к  тому, что происходи- ло за стеной. Там было тихо. После уроков, проводив последнего ученика и  затво-
рив за ним дверь шульгауза, Бах хотел уже наконец идти
к  себе, но вместо этого почему-то сел на ученическую ска-
мью  — в  первом, “ослином”, ряду  — и  сидел так, со всей
силы разглаживая вспотевшими ладонями сукно на коле- нях, пока дверь с жилой половины не открылась: Клара вы-
шла к нему сама. Она была красива  — красива ослепительно, красива
сверх всякой меры. Не могло же быть, что лишь благодаря воображению Бах воспринял ее черты как безупречные:
и  нежность кожи, и  гладкость волос, и  синеву глаз, и  вес-
нушчатую россыпь на щеках. Он сидел на скамье, сгорбив-
шись, оглушенный этой красотой, не зная, что сказать. Она
подошла и  села рядом. От ее внимательного изучающего

77
Жена
взгляда стало не по себе — потеплели щеки и корни волос,
вдруг навалился стыд: не за жаглкий мундир и плохонькую
квартирку, а  много хуже  — за мягкость и  невыразитель-
ность собственной физиономии, за редкость волос на голо-
ве и хилость шеи, за частое просительное выражение глаз,
напоминающее собачье. Бах прикрыл было покрасневшее
лицо руками, но вспомнил о  грязных ногтях, не чищен- ных вот уже три дня, и торопливо опустил руки. — Что же теперь делать? — спросил беспомощно, отвер-
нувшись. — Разве я не жена вам теперь, господин шульмейстер?Бах развернулся резко, словно его хлестанули классной
линейкой по спине. “Не смейтесь надо мной, Клара!  — хотелось ему закри-
чать.  — Посмотрите же на меня, посмотрите вниматель- но! — Так и подмывало вскочить, схватить ее за руки и под-
тащить к  окну.  — Посмотрите и  скажите искренно: неуже- ли же такого мужа вы себе намечтали?!” Вместо этого он лишь открывал и  закрывал рот, подоб-
но вынутому из воды карасю. Верно, ему полагалось упасть
на колени, или поцеловать ее руку, или сделать еще какой-
либо галантный жест — но вместо этого он лишь улыбнул-
ся несмело, затем сморщился, залепетал что-то путано, еле
слышно, закивал головой и  попятился к  двери. Уперся в нее спиной, вытолкнулся задом и выскочил вон — искать
пастора Генделя.
Пастор Адам Гендель, однако, обвенчать молодых отказался.
Девица, невесть откуда появившаяся в квартирке шульмей-
стера, была столь юна, что возникали сомнения в ее дееспо-
собности: было ли ей на самом деле семнадцать, как она утверждала? Подтверждающих возраст документов, равно

78
Гузель Яхина Дети мои
как и  прочих бумаг, у  нее при себе не имелось. А  главное,
не имелось свидетельства о конфирмации, которое получа-
ет каждый юный колонист, и удостовериться в чистой хри-
стианской сущности девицы не представлялось возмож- ным. Пастор провел с Кларой длинную беседу, проверяя ее
познания катехизиса; вышел с  экзамена бледный, с  неумо-
лимо сжатыми губами; рекомендовал немедленно разы-
скать родителей и  вручить им “неразумное дитя”. А  самой Кларе велел временно переселиться в  пасторат и  пожить
там под присмотром пасторовой пожилой супруги — пока не найдутся родители или еще какие-либо свидетельства ее
прошлой жизни. Бах, краснея лицом и шеей, чудовищно запинаясь и не
понимая, что с ним такое происходит, впервые в жизни ре-
шился возразить Генделю — и заявил, что Клара останется жить в  шульгаузе. Предложил съездить на правый берег,
пока не начался ледостав, и  убедиться в  существовании родного хутора Клары, а  возможно, и  отыскать следы Удо Гримма. Староста Дитрих, однако, отказал: все знали, что
ступать на монастырские земли запрещено, что горы пра- вобережья неприступны совершенно, что нет там ничего,
кроме бесконечного дремучего леса. Также все знали, что
шульмейстер Бах имеет странности, порой граничащие
с безрассудством, и потому веры его словам нет. Весть о  юной фройляйн, чудесным образом появив-
шейся ночью в  шульгаузе и  до такой степени околдовав-
шей Баха, что тот решился противоречить самому пастору,
взбудоражила добродетельный Гнаденталь. Шульмейстеру
тотчас припомнили все: и бесцельные прогулки вечерами, и неизменную склонность к одиночеству, и шалые гуляния
в  грозу,  — все, что раньше прощалось и  забывалось, было
поднято со дна памяти и предъявлено: “Всегда был с приду-рью, а  теперь и  вовсе очумел!” При мысли, что девица не-

79
Жена
определенного возраста, годившаяся Баху в дочери, прово-дит в его квартире ночь за ночью, гнадентальские хозяйки
входили в  раж: колония гудела разговорами о  сомнитель-
ной фройляйн и  безнравственном шульмейстере, столько
лет вводившем добрых гнадентальцев в  заблуждение сво- им простодушием. На следующий день после проведенной пастором Ген-
делем экзаменации Бах вывел Клару на прогулку, чтобы
показать ей Гнаденталь и свои любимые места в округе. За-
тея эта завершилась печально: каждый встречный, едва за- видев их, переходил на другую сторону улицы, подальше
от скандальной пары, останавливался и  смотрел на них
с  брезгливым, но жадным любопыгтством, как смотрел бы на ящерицу с двумя головами или рака со звериными лапа-
ми вместо клешней. Женщины сбивались в кучки, склоня-
ли головы и, касаясь щек друг друга оборками чепцов, шептались о  чем-то, бросая на пару выразительные взгля- ды. Не отойдя и десятка дворов от шульгауза, Клара попро-
силась обратно. С того дня из школьного дома не выходила: целыми дня-
ми сидела в комнатке Баха, прислушиваясь к происходяще-
му на улице. Когда слышала громыхание приближающейся
телеги или гул чужих голосов — прятала лицо в ладони; ко- гда телега удалялась, а люди проходили мимо — поднимала. Щеки ее побледнели и впали, тоньше и печальнее легла ли-
ния рта; в  глазах же, наоборот, появилось что-то холодное
и бесстрастное, словно жили они отдельно от тела и принад-
лежали другому человеку, много старше и мудрее Клары. Когда какой-то дурень шутки ради решил заглянуть
в  окно и  рассмотреть “знаменитую фройляйн” повнима-
тельнее, Бах перестал по утрам раздергивать занавески. Ко- гда кто-то кинул в  окно комком глины  — закрыл ставни,
и  теперь в  комнате постоянно стоял полумрак. Удивитель-

80
Гузель Яхина Дети мои
ным образом это нравилось Баху: сумрак напоминал ему
их первую с Кларой ночь.Поначалу он старался развлечь ее разговорами — о про-
читанных книгах, исторических деятелях, известных науке способах стихосложения. Но стоило ему поймать ее печаль- но-вопросительный взгляд, в  котором читались и  тоска,
и надежда, и какое-то робкое чаяние, как звуки застревали
у  Баха в  горле, слова путались во рту, а  мысли  — в  голове.
Сбивался, мямлил, умолкал. И  книги, и  полководцы с  мо- нархами, и даже самые прекрасные поэмы были сейчас не
к месту и некстати; рассуждать же о чем-нибудь другом Бах
не умел. К тому же не покидало ощущение, что кто-то при-
таился по ту сторону окна, приложив любогпытное ухо к ставенной щели, и замер в ожидании. Так понемногу бес-
толковая болтовня его угасла, уступив место привычному немногословию. Успокаивал себя тем, что в  доме много
книг, — Клара могла взять любую и развлечь себя чтением:
и  утром, когда он пропадал с  учениками на школьной по-
ловине, и  вечерами, когда возвращался в  квартирку и  си- дел, блаженно прислонившись спиной к  печи, с  немым
обожанием глядя на любимую женщину. Бесконечно жаль было обманутых надежд Клары. Бах
чувствовал себя виноватым и  — счастливым, счастливым безмерно: оттого, что может видеть ее, слышать, а  изред-ка — помогая снять котелок с печи или книгу с этажерки — даже касаться локтем. Больно было видеть Клару, часами
отрешенно сидящую на кровати, с поникшими руками, по- тухшими глазами, но какая-то часть его души радовалась ее заточению  — так она принадлежала только ему. Горько
было слышать упреки гнадентальцев, под их укоризнен- ными взглядами он скукоживался и увядал, осознавая дву-
смысленность своего поведения и  тяготясь ею; но стоило
открыть дверь и  войти в  комнатку, уже пропитавшуюся

81
Жена
едва заметным духом Клариных волос, услышать шорох ее платья, увидеть размытый темнотой профиль  — и  мысли
о  собственной вине пропадали бесследно, уступая место восторгу и  вдохновению: рядом с  Кларой он чувствовал
себя могучим и  всевластным, словно находился в  центре грозы, словно кровь его была полна обжигающим весен-
ним электричеством. Понимал, что разделить с  ним его
восторг Клара не может. Понимал и  то, что продолжаться
так больше тоже не может — что-то должно было оборвать этот затянувшийся абсурдный сюжет. А слухи разрастались, как тесто в  квашне. Распускала
ли их намеренно чья-то злая душа, или они возникали
сами, как заводятся порой даже у  добропорядочного хри-
стианина противные вши, сказать было сложно. Слухи были богаты, разнообразны и  содержали такие достовер-ные подробности, что и не захочешь — а поверишь! Шепта-
лись, что звать девицу вовсе не Клара, а Кунигунда; что она
есть не кто иная, как тайная дочь Баха, который сначала уморил ее красавицу-мать, а теперь хочет жениться на соб-
ственном ребенке; что от макушки и до пупа она миловид- на, а от пупа и до пяток — покрыта жесткими черными во-
лосками наподобие ежовых колючек; что звать ее вовсе не Кунигунда, а  Какилия; что в  чулке правой ноги она посто-
янно носит свежесрезанный ивовый прут — никто не зна-
ет зачем; что звать ее вовсе не Какилия, а вообще никак не звать  — до нынешней осени жила девица безымянной,
прикованной цепями к колодцу на дне дальнего байрака. О шульмейстере же говорили, что во время вечерних
прогулок он встает у Солдатского ручья на колени, опуска-
ет лицо к  воде и  лакает жадно, подобно собаке; что раска- пывает руками землю на скотомогильнике у байрака Трех
волов и землей той мажет стены своей квартиры; что пони-
мает по-турецки (уже одно только это обстоятельство вы-

82
Гузель Яхина Дети мои
глядело крайне подозрительно); что много лет держал
в степной землянке пленницу, а теперь хочет жениться на
ней и эмигрировать в Бразилию.Отдельно, выведя из избы детей и опустив голоса до жар-
кого шепота, рассказывали о непотребствах, творящихся по
ночам в шульгаузе; причем к концу осени слухи эти достиг-
ли такого накала и напитались такими красочными деталя- ми, что услыхавший их ненароком пастор Гендель три вос-
кресные проповеди подряд посвятил греху злоязычия.
Первой отказалась водить в школу детей Арбузная Эми. Че-
рез три дня ни один ребенок не пришел утром на занятия.
А через неделю мужчины, покончив с убоем свиней и заго- товкой колбас на зиму, перебив большую часть домашней птицы и аккуратно уложив ощипанные и выпотрошенные
тушки в  домашние ледники, собрались на деревенский
сход, который проходил обычно в школьном доме, и потре- бовали от старосты Дитриха нового учителя для гнаден-тальской школы. Стоял конец ноября — морозный, многоснежный. Доро-
ги были заметены, улицы безлюдны, редкие сани покидали родную колонию  — села замерли в  ожидании Рождества. В  эту пору искать нового шульмейстера было делом безна-дежным — и тем не менее дискуссия развернулась жаркая.
То ли обсуждаемая тема горячила кровь мужчин, то ли зна- ние, что за стенкой в маленькой квартирке находился пред-
мет обсуждения — веснушчатая девица с невинными глаза-
ми и курносым профилем, — но голоса их в тот вечер звуча-
ли просто оглушительно, и  старосте пришлось трижды
стучать линейкой по кафедре, призывая к спокойствию. — Старшего сына война убила, средние  — в  плену,
а  младшего даже в  школе культурно выучить не можем:

83
Жена
жена по утрам в  шульгауз отпускать боится! Дело ли?!  —
кричал маленький тощий Коль. — Собраться всем селом да и забрать девку из школы —
силком! Засадить в подпол к пастору и не кормить три дня,
чтобы легче каялось! — угрюмый Бёлль-с-Усами. — А шуль- мейстера  — босиком вокруг Гнаденталя пустить, ночью! Глядишь — одумается! — Выслать обоих! Выставить на волжский лед, с  веща-
ми,  — и  пусть чапают куда хотят! Хоть в  соседнюю коло-
нию, а  хоть в  саму Бразилию!  — вечно поддакивающий Гау с с . — Где мне вам в  середине зимы нового шульмейстера
взять? Из снега вылепить?! — староста Дитрих. — Бах, пока
один жил, дело свое знал. Пусть и  дальше живет  — один. И  детей пусть учит! А  что с  придурью в  котелке  — так это
ничего. Немного дерьма-то — не помешает! Порешили: просить пастора Генделя взять на себя пре-
подавание в  школе до Рождества, а  заблудшего шульмей-
стера в  последний раз призвать одуматься, вернуться в лоно общины, девицу Клару добровольно передать в руки
церкви, а самому вновь приступитьг к своим обязанностям
с начала января. Бах весь вечер безучастно просидел у  железной печур-
ки: слушал собравшихся, но взглядом следил исключитель-
но за всполохами огня. Когда его спросили, что он имеет
ответить собранию, он только сморщился и  передернул плечами: “Ничего не имею”. Ушли, оставили одного. Он вернулся в  квартирку. Клара стояла у  печи, прижав-
шись к  ней щекой. Конечно, слышала все, до последнего
слова,  — стенка между школьной и  жилой половинами была тонкая, дощатая. “Что же теперь делать?” — хотел спросить у нее, как не-
сколько недель назад, но не посмел.

84
Гузель Яхина Дети мои
Стараясь не шуметь, закинул на печь старый полушу-
бок (кровать с первого же дня уступил Кларе) и улегся, свер- нулся крендельком. Сам не заметил, как задремал. Проснулся от ощущения: Клары в комнате нет.
— Клара! Вскочил, огляделся: керосиновая лампа освещает пу-
стую комнату. Хотел спрыгнуть с  печи, но повернулся не- ловко и упал, зашиб локоть. — Клара!Метнулся за печь — никого.
В класс — никого.
Выбежал на крыльцо: никого.
— Клара! Ветер ударил в грудь, ледяные иглы оцарапали лоб. Ежась,
Бах заскочил обратно в  квартирку, глянул на гвоздь у  две-
ри — пусто: Клара ушла в своей единственной душегрейке —
суконной, на легкой вате. Натянул полушубок, нахлобучил на затылок малахай, сунул ноги в валенки, схватил в охапку
утиную перину — укутать Клару — и выбежал в ночь. Луна в небе висела желтая, тусклая, и снег в ее свете ка-
зался глыбами сливочного масла. Через всю площадь наис-
косок лежала черной полосой тень церковной колокольни.
От крыльца шульгауза разбегались следы — много и во все
стороны: половина села побывала сегодня на сходе. Бах за- мер на мгновение, а потом повернул к Волге. Не знал поче-
му, казалось — так правильно. Прижимая к себе объемистую перину и не видя за ней
дороги, глотая колючий снег, то и дело спотыкаясь о выпа-
давшие из рук перинные углы, Бах кое-как миновал тем-
ные дома, уже укрытые сугробами, рыночную площадь
с  тремя высокими карагачами и  притулившимися под ними торговыми рядами, колодезный сруб, свечную и  ке-росиновую лавки и наконец очутился на берегу.

85
Жена
Огляделся: половина мира — черно-зеленое небо, поло-
вина — желтый покров снега на реке. По снегу, провалива-
ясь по пояс, бредет едва заметная тень: Клара. Он пошел по ее следам. Догнал быстро: все же был не-
много сильнее. Догнав, набросил на плечи перину  — Кла- ра не сопротивлялась. Пошли дальше вместе. Он сказал,
что пойдет первым — торить дорогу в сугробе труднее, чем идти следом. Клара не сопротивлялась. Он шагал по вязкому снегу, чувствуя, как от усилий теп-
леет тело и согреваются руки. Не спрашивал, куда они идут. Знал: на правый берег — на хутор, домой. Где-то на левом берегу оставались и  школьный класс,
еще полный тяжелого дыхания сердитых мужчин, и  неза- пертая квартирка, непрогоревшие дрова в  печи, недочи-
танная книжка в  картонном переплете, недоштопанный мундир, обросшая инеем глиняная клякса на стекле, остат-
ки каши в котелке, пара ложек керосина в лампе — вот, по- жалуй, и все.
5
А
_abCG \JFD O_: abCPaQkOe Q  dPKEa cC dFM]K
окна дом тоскливо глядел запертыми ставнями, яб- лони призывно тянули из сугробов заледенелые
ветви. Еще при свете звезд Бах с  Кларой растопили печь (в  дровянице осталось несколько поленьев), накипятили
снега в  чайнике, напились горячей воды и  прикорнули у огня, сморенные усталостью. Проснулся Бах от яркого света: солнечные лучи прони-
зывали дом — от девичьей спальни, через гостиную, к тес-

86
Гузель Яхина Дети мои
ной кухоньке с  огромной печью посередине  — Клара уже
успела встать и распахнула все ставни. Так Бах с Кларой за- жили в этом доме, отогревая его, комнату за комнатой, вер-
шок за вершком. Огромный снаружи, внутри он был не так уж и  просто-
рен, словно все пространство съедала необыкновенная тол-
щина стенных бревен, каждое из которых было шире и хи-
лого Баха, и хрупкой Клары. Единственной большой комна-
той была гостиная, от которой расходились в  стороны три
спальни: девичья, Гримма и  Тильды (слуги-киргизы спали в хлеву, где имелась собственная печь). Окна гостиной, схва-
ченные толстым белым инеем, обрамляли белые же хлоп- ковые занавески. На вместительных подоконниках темне-
ли подсвечники. В углах — чугунные подставки под лучину,
стулья с резными спинками и соломенные кресла. Длинная некрашеная лавка, крытая пеньковой циновкой, протяну-
лась у  печной стены (топилась печь из кухни, а  в комнату глядел ее широкий бок, облепленный рыжей плиткой, бо-
лее всего похожей на медовые пряники). На бревенчатых
стенах пестрели вязаные кармашки — для ножниц, для Биб- лии  — и  шелковый коврик с  искусно вышитым изречени-
ем “Работа  — украшение жизни”. Земляной пол был тща- тельно выметен и усыпан песком, словно только вчера про-шелся по нему веник прилежной Тильды. Спаленка самой Тильды была так тесна, что поместить-
ся в  ней мог лишь кто-то очень сухощавый и  осторожный в  движениях. Почти все пространство занимала огромная
кровать со стругаными спинками и  хищно раскоряченны-
ми ногами. Под ней помещались два объемистых сундука
с бережно хранимой старой одеждой и всяким прочим хла- мом; чтобы вытащить их на свет, приходилось опускаться
на колени и  что есть силы тянуть за железные скобы, при-
битые к  пузатым сундучным бокам,  — лишь тогда подкро-

87
Жена
ватные обитатели нехотя выползали, поскрипывая и остав-
ляя на земляном полу длинные борозды. Раскрыть же сун- дуки можно было, только забравшись на кровать,  — так
тесно становилось в  комнате при их появлении. Бах не уставал удивляться, сколь припаслива была служанка: в ее
сокровищнице хранилось такое обилие нарядов, что хвати- ло бы, верно, на весь Гнаденталь. Переложенные мешочка-ми с  горькой полынью во избежание прожорливой моли,
слой за слоем лежали в сундуке: короткие суконные штаны
с  кожаными шнурами под колено; двубортные шерстяные жилеты, мужские и  женские, с  костяными, металлически-
ми и  стеклянными пуговицами; байковые, на ватной под-
бивке, душегрейки с бархатными воротниками; полосатые
чулки самых ярких расцветок; пышные бумазейные чепцы с  кружевной оторочкой и  длиннющими лентами; расши- тые цветной тесьмой многослойные юбки, шерстяные и бурметовые
… Вещи эти были таких старинных фасонов,
что подошли бы скорее для рождественского спектакля,
чем для повседневной носки: не то и  вправду были очень стары, не то просто пошиты по древнему образцу. Тильдина кровать была покрыта тонким черным покрывалом нитяг-
ного кружева, пирамидами высились стопки бессчетных
подушек, одетых в  расшитые крестом цветные наволочки. Знакомые Баху резная скамейка и  земляничная прялка
ютились у входа в комнатку, а по стенам, как праздничные
украшения, красовались на медных гвоздях прочие инстру- менты: коклюшки для плетения кружев, связки вязальных
спиц и  крючков, бесчисленные щетки для шерсти, гребни и  шпульки всех возможных размеров. Каждый раз, когда Бах заходил в Тильдину спальню, ему казалось, что комната
стала еще на полвершка у же, еще на ладонь короче.
[ Бурмет — грубая хлопчатобумажная ткань.

88
Гузель Яхина Дети мои
Кларина девичья, наоборот, была светла и просторна —
лишенное ярких цветов пространство было чисто и строго, как и  его хозяйка: заправленная без единой морщинки
кровать у  одной стены, комод с  бельем у  другой, между
ними соломенная циновка на полу — вот и вся обстановка.
Сюда Бах поначалу робел заходить. Позже, уже освоившись и  осмелев, разглядел на чисто ошкуренных бревенчатых
стенах нечто, заставившее его встать на колени и  полдня провести, ползая по комнате и  водя носом по каждому
бревну, от одного угла до другого. Все бревна были покры- ты надписями — нежный ноготь Клары процарапал на по-
темневшей от времени древесине тысячи слов: среди них Бах нашел и  стихотворные строки, и  сложные слова из диктантов, и  какие-то вопросы, что Клара писала ему в  то-
мике Гёте, и фразы из летних диалогов, и свое собственное
имя, повторенное добрую сотню раз. Слова и буквы покры-
вали все стены, от пола и почти до самого потолка. Ошибок
было мало  — скорее всего, Клара писала свой сумбурный
“дневник” все прошедшее лето: бумаги на хуторе не води- лось, а оставить ученице пару листов для самостоятельных
упражнений Бах не догадывался. Потому и  писала на сте-нах. Этот бледный узор был виден лишь при хорошем осве-
щении и  с очень близкого расстояния; вряд ли меланхо-
личная Тильда и вечно занятый Удо Гримм его замечали. Сам Гримм жил за стенкой. Их с  Кларой комнаты обо-
гревались еще одной печью, которая топилась со стороны
отцовской спальни. Там Бах старался бывать как можно реже — только чтобы бросить дрова в печь или взять что-то
необходимое из громоздкого платяного шкафа. Тяжелая
и  темная обстановка хозяйской комнаты: черно-зеленые
татарские ковры на стенах, кровать под гобеленовым бал- дахином, массивный самовар красной меди на подоконни-
ке — вызывала чувство странного стыда, словно это не ков-

89
Жена
ры или самовар, а сам Удо Гримм смотрел на Баха с негодо-
ванием и укоризной. Потому спал Бах на лавке в гостиной,
на ночь отгораживаясь для приличия знакомой ширмой. Все в доме осталось таким же, как помнил Бах со време-
ни своих летних визитов, разве что исчезли со стен витри-
на с  хозяйскими трубками да пара фотографий в  черных
лакированных рамах. Дом глядел жилым, словно хозяева и не покидали его вовсе. Клара пояснила: ей и Тильде было разрешено взять с  собой в  дорогу только самые нужные
и дорогие сердцу предметы, поэтому большая часть домаш-
него скарба, включая одежду, посуду и  мебель, осталась
в доме. Перед отъездом отец поручил хутор заботам одного
саратовского деляги, который обязался навещать усадьбу и содержать в порядке до тех пор, пока Гримм не обустроит-
ся в Германии, а после — продать, со всей обстановкой, хо- зяйственным инструментом и  прочим имуществом. Пона-
чалу Бах с Кларой ждали того дельца со дня на день, однако известий от него почему-то не было. Прошла зима, згатем
весна, наступило лето — тот ни разу не приехал проведать
вверенное ему хозяйство. Затем и ждать перестали. Не объ-
являлся и  Удо Гримм в  поисках заблудшей дочери. “Про- клял, наверное”, — как-то заметила Клара. Она, казалось, спокойно приняла возвращение на ху-
тор — ее лицо сохранило то бесстрастное выражение, кото- рое он заметил еще во время двухмесячного сидения
в  шульгаузе. Бах успокаивал себя: возможно, это было
обычное ее выражение. Но чуткость и  трепетность, кото- рые так пленили его поначалу в ее голосе, уживались с ре-
шимостью характера и твердой волей: ни разу она не пожа-
ловалась, не укорила ни в  чем, хотя он был готов к  упре- кам, и ждал их, и хотел бы даже просить прощения, целуя
ей руки и  виновато тычась лбом в  полосатый фартук, до-
ставшийся в  наследство от старухи Тильды. Но Клара мол-

90
Гузель Яхина Дети мои
чала. И  только однажды обмолвилась: “Как жаль, что я  не рассмотрела тогда все как следует: станцию, базар, чужих
людей, мужика с  рыжей бородой…” Больше об этом не вспоминала. Да и  говорили они теперь мало. Все, что не требовало
слов, делалось молча: по взгляду или кивку головы. Стоило ли говорить, к  примеру, что рыбалка сегодня была удачна и  принесла двух увесистых язей, если язи эти  — вот они,
лежат в  корзине, посверкивают чешуей? Или что надо со-
брать осыпавшиеся за ночь яблоки, пока их не сгрызли мыши, — если яблоки эти так ярко алеют сквозь траву, что
от крыльца видать? Что подгнила крыша у амбара? Что про- худившиеся на коленях штаны Баха следует залатать? Что
сам он выздоровел от недавней простуды? Что сегодня ему
опять — как и вчера, и много дней назад — снилась Клара, в обычной своей самотканой шерстяной юбке и белом чеп-
це, и он счастлив этим сном? Жизнь была — на ладони, на расстоянии протянутой руки или слышимого Клариного
голоса. Жизнь ясная, вещная, наполненная цветами и запа-
хами. Словесная скупость, о которой Бах с Кларой негласно договорились между собой, делала эту жизнь ощутимей,
а сами слова — весомей. Странным образом слова даже слышались теперь
по-другому. Стихи, которые Бах изредка читал вечерами,
стоя рядом с Кларой на обрыве и глядя на бьющие далеко внизу волжские волны, звучали так ясно и мощно, словно
он писал их черной тушью на пылающем закатном небе,
словно вышивал золотом и  драгоценными камнями по простому льну. Тексты же песенок и  шванков, которые на-
певала Клара, все ее пословицы и  поговорки, простореч-
ные прибаутки и присказки, наоборот, были близки и род-
ны хутору, как вездесущая трава или паутина, как запах
воды и камней; они шли этой уединенной жизни и росли

91
Жена
из нее, потому исправлять Кларину речь не хотелось. Бах
по-прежнему любил слушать ее, но слушал теперь, не пре-рывая и даже научаясь находить в диалекте определенную
красоту. Он просил Клару, как и раньше, рассказывать ему
сказки — и она прилежно рассказывала, по первому, второ- му и десятому разу: про лесорубов и рыбаков, трубочистов
и  садовников, про золотые яблоки и  серебряных говоря-
щих рыб... Иногда казалось, что она рассказывает про ху-
тор и про них самих. А Бах был теперь и лесоруб, и рыбак, и трубочист, и са-
довник. Он выучился всему: рубить деревья, ловить в  сил-
ки зайцев, варить смолу и заливать тем варевом прохудив-
шееся днище ялика, латать соломой крышу, мазать глиной
щели в полу, чистить колодец, белить известью шершавые
яблоневые стволы в начале года и кутать их ветошью и ка- мышом в конце. Выучился всему, что было по-настоящему
нужно для жизни. Чем-то овладел сам, многому научила Клара. Пусть руки его были неумелы, движения неловки,
пальцы слабы, но каждое справленное дело приносило ра- дость, словно был Бах не взрослым мужчиной, а ребенком,
который впервые научался лепить из глины дома для игру-
шечных солдатиков или плести для них из соломы непри-
ступные крепости. В начале было не слово, а дело — это он теперь знал наверное. Засаленный пиджачок и прохудившиеся брюки, в кото-
рых Бах пришел на хутор, быстро поизносились от кресть-
янской работы. Клара ушила ему несколько одежек из без- донных Тильдиных сундуков: объемистые рубахи небелё-
ного полотна с  отложными воротниками и  широкими рукавами, присборенными у запястья; широкие штаны без
пуговиц, на завязках. Поверх Бах при любой погоде стал
надевать меховую тужурку без рукавов, оставленную кем-то
из киргизов,  — в  ней было тепло даже в  самые сильные

92
Гузель Яхина Дети мои
ветры; снимал ее только летом, на жаре. Эта разномастная,
кое-как подогнанная под его хилый размер одежда нрави-
лась Баху, в  ней виделся глубокий скрытый смысл: теперь
он сам был на хуторе и Удо Гримм, и Кайсар, и все прочие киргизы, вместе взятые. Он был и  хозяин, и  работник,
и  рыбак-добытчик. Охотником, правда, не стал, ружья
в  доме не оказалось, но оно и  к лучшему  — стрелять Бах
вряд ли бы научился. Руки его быстро огрубели, кисти чуть увеличились
в  размерах и  потяжелели; стесняться обломанных ногтей
и въевшейся в кожу земли быстро перестал. Зарос бородой, редкой и  мягкой, как телячий хвост,  — бритвы на хуторе
не нашлось. Вероятно, борода не шла ему, но знать это на-
верняка не мог: отражение свое видел только в ведре с во- дой — зеркал на хуторе также не держали. Когда нестриже-
ные волосы прикрыли уши и  шею, стал перевязывать их
на затылке веревкой, чтобы не мешали при работе, когда
прикрыли плечи — собирать в косу, на киргизский манер. Часов своих карманных лишился по неогсторожности
(во время рыбалки утопил в Волге), и потому время измерял
теперь не минутами, а  росой утренней и  росой вечерней,
ходом звезд по небу и фазами луны, выпавшим снегом, тол- щиной льда в  реке, цветением яблонь и  полетом птичьих
стай по-над степью. Само время, казалось, текло на хуторе по-иному. Возможно, в других местах — где-нибудь в Петер-
бурге или Саратове, да и в том же Гнадентале, — ход его был по-прежнему быстр и  энергичен. Здесь же  — в  окружении
столетних дубов, под сенью неизменно плодоносных яб- лонь, в  стенах добротного дома, не подверженного разру-шительному воздействию ветров и  дождей,  — этот ход не замедлялся, но становился едва ощутим, почти исчезал  —
как исчезает даже быстрое течение в глубокой, схваченной ряской и тростниками заводи.

93
Жена
Просыпался Бах в один и тот же час — привычка подни-
маться незадолго до шести сохранилась. Открыв глаза,
вспоминал иногда, что в  эти мгновения бьет в  Гнадентале
пришкольный колокол; но мысль эта не вызывала в  нем
ничего, кроме легкого равнодушия. Ложился — когда ощу-
щал усталость. Собственное тело стало для Баха часами  —
много лучшими, чем утерянная в волнах механическая лу-
ковица. Заметил, что спать стал крепче, а  есть  — быстрее
и охотнее, иногда предпочитая ухватить аппетитный кусок
пальцами, так вкусна вдруг стала еда. Верно, все дело было
в том, что готовила ее Клара. Клара была прекрасна  — всегда, в  любую погоду и  лю-
бое время суток. С покрасневшим на морозе носом и заледе- нелыми ресницами. С  шелушащимися от загара щеками.
С  обветренными по осени губами в  обметке пузырчатой простуды. С  горящим от болезни лбом. С  растрескавшими-
ся от работы пальцами и мозолями на ладонях. С первыми тонкими морщинками, едва заметно расколовшими ее неж-ное лицо. Прекрасна, прекрасна. Как шли ей старомодные
Тильдины платья! Все эти бессчетные шерстяные юбки, си- ние, красные и черные, которые зимой полагалось надевать
одна на другую; рубахи с нитками желтых бус на шее; лифы
с зубцами на талии и блестящими пуговицами на шнуре; бу- мазейные фартуки  — полосатые и  крапчатые; кисейные  —
в  крупный цветок… Она украшала собой любую одежду. Придавала смысл каждому действию. Встань она как-нибудь
утром на голову — и Бах немедля встал бы рядом вверх тор- машками и простоял бы так весь день, радуясь и не спраши-
вая зачем. Клара вела их незамысловатое хозяйство спокойной
и  твердой рукой. Чистила и  потрошила рыбу (для похлеб-
ки), собирала первую зелень (для чая), сушила почки и  мо-
лодые побеги (для лечения простуд), ходила на дальние по-

94
Гузель Яхина Дети мои
ляны за березовым соком (для придания сил по весне) и на
ближние — за глиной для укрепления пола. Копала огород и каждое утро, стоя на грядках лицом к восходящему солн-
цу, молилась о хорошем урожае. Сразу после шла в сад и мо-
лилась повторно — о яблонях просила особо. Кормила Баха,
лечила его, учила. Штопала одежду. Стала прясть и  ткать: пока запасов одежды хватало, но следовало подумать о  бу- дущем. В  амбаре нашли несколько тюков нечесаной шер-
сти, видимо, заготовленной на продажу,  — и  однажды хо- лодным темным вечером земляничная прялка вновь за-жужжала, заплясали по гостиной хороводы огненных
бликов. Работала Клара босой, как и  положено истинной пряхе. Глядя на ее быструю ступню, жавшую на педаль, Баху
хотелось лечь на земляной пол у  подножия прялки и  ле- жать так, не шевелясь, а только слушая и наблюдая. Ему часто хотелось лечь у  Клариных ног. О  большем
и  не мечтал  — и  думать не смел, и  стыдился, и  гнал все
мысли. А  Клара вдруг пришла к  нему сама, ночью  — это
случилось в  первый год, ближе к  весне. Могла бы просто позвать. Но она вышла из девичьей в гостиную, где спал на деревянной лавке Бах, нащупала в  темноте его руку, уже
заскорузлую от работы, и потянула за собой. Он спросонья
не понял ничего, позволил отвести себя куда-то, уложить —
и, только ощутив рядом с собой Кларино теплое тело, вдруг
понял все, дернулся, как от ожога, вскочил, метнулся к окну.
Скажи она хоть слово — он, верно, закричал бы в ответ, так звенело и  дрожало у  него все внутри. Но в  комнате было
тихо, сумрачно. Бах слышал только собственное громкое дыхание. И  через некоторое время он вернулся в  Кларину
постель, лег под родную утиную перину… С того дня стали
спать рядом. Во время коротких ночных свиданий его не покидало
ощущение, что Клара постоянно чего-то ждет; что широко

95
Жена
распахнутые глаза ее смотрят не в  бревенчатый потолок,
а  куда-то выше и  насквозь  — в  будущее и  видят там карти- ны прекрасные и притягательные, недоступные Баху. Днем
иногда замечал, как она, подрезая яблоневые ветви в саду
или очищая картошины, вдруг замирала, словно прислу-
шиваясь к чему-то внутри себя, оставляла работу и уходила
на берег, сидела там подолгу, глядя на реку; возвращалась румяная, с  блестящими глазами. А  когда затем наступали
неизменные дни женской хвори  — бледнела, глядела рас-
терянно и грустно. Баха страшила даже мысль о  ребенке  — своим прихо-
дом в мир он разрушил бы их спокойное существование, —
но перечить Кларе не смел и старался дать ей, чего так жда-
ла ее душа. Старался изо всех сил — и каждый раз, видя ее потухшие глаза во время очередного недомогания, пони-
мал с тоской: зачатия не случилось — он не сумел подарить Кларе даже этой малости. Скоро стало очевидно: их с  Кла-
рой невенчанный союз бесплоден. Часто спрашивал себя: что может он дать Кларе? Она
дала ему все: отцовский хутор со справным домом и плодо-
носным садом, полный нужных для жизни вещей; так ми-
лое его сердцу уединение; умение работать и  ощущать жизнь. Наконец, Клара дала ему себя. Он же взамен дал так
мало: ни радости иметь красивого и  достойного мужа, ни
приятного общества  — в  колонии, ни сильной руки  — на
хуторе. Все рассказанные им когда-то истории о  благосло- венном Гнадентале и его чудесных обитателях обернулись
если и не обманом, то просто пустыми сказками. Крючком, на который попалась бедная рыбка Клара. А он сам? Неуже-
ли и  он был всего лишь крючком, жадно заглоченным в  приступе голода? Мучился виной. Отчаянно старался
найти, что дать Кларе,  — пусть невеликое, даже мизер-
ное — и не находил.

96
Гузель Яхина Дети мои
Он мог бы отдать Кларе последнее яблоко в  голодное
время — но еды на хуторе доставало. Мог бы укутать ее по-
следней теплой вещью в  зимний холод  — но сундуки в доме были полны одеждой и бельем. Мог бы работать для
нее — и работал — не покладая рук, с последней утренней звезды и до первой вечерней; но она работала наравне, за-
частую больше и проворнее него. Бах не мог дать Кларе ни-
чего из того малого, что имел, умел или знал. Единствен- ным — и весьма невеликим — даром был он сам: хлипкое
тело и душа, полная невысказанного обожания и собачьей верности. Защитить Клару, спасти от опасности — вот чего Баху хо-
телось бы по-настоящему. Но медведи и волки из лесу не вы-
ходили, а злоязыкие люди остались на другом берегу Волги. На всякий случай Бах каждый вечер плотно закрывал став-
ни и запирал двери, прислонял у входа большие вилы. Кла- ра смотрела на его приготовления печальными глазами. В глубине души Бах догадывался: ей требовалось иное — не
закрываться и  обороняться от мира, а  влиться в  него; освя-
тить в  церкви их союз, помириться с  общиной, выезжать в Гнаденталь на воскресную службу, а затем, глядишь, и в По-
кровск — на пасхальную ярмарку. Но преодолеть себя и оста-
вить на ночь открытым хоть одно окно — не мог: боялся. Страх потерять любимую женщину поселился в  нем
давно. Бах даже не мог бы вспомнить, когда этот страх
впервые обнаружился в  его организме. Но каждый раз,
в  красках представляя себе исчезновение Клары, Бах чув-
ствовал, как мышцы его схватывает озноб: мускулы и  со-
членения словно медленно покрывались инеем, немея и  теряя чувствительность. Из всех ощущений оставалось
одно-единственное — холод. Этот холод пробирал щуплое тельце Баха и заставлял трястись — в меховой душегрейке или под жаркой периной,  — обтекая по том и  покрываясь

97
Жена
мурашками. Этот холод накатывал нежданно, в  самые раз-
ные моменты: во время посадки яблоневых саженцев или
сколачивания расшатавшихся досок ограды, во время вы- уживания сазанов из Волги или опрыскивания соломен-ной крыши солью. Бах бросал все: саженцы, сазанов, соль —
и  бежал искать Клару. Запыхавшийся, с  мокрым лицом,
находил ее; стоял рядом и  смотрел, не в  силах вымолвить
ни слова. Она не ругалась  — просто улыбалась в  ответ. Не
будь этой спокойной и  мудрой улыбки, сердце Баха давно поизносилось бы в  страхе, как изнашивается от долгой
носки даже самый крепкий башмак.
Однажды ночью подумалось: стал как жадный гном, трясу- щийся над золотом. Как Удо Гримм, пытавшийся отгоро-дить дочь ширмой от всего света. Из-за мысли этой долго
не мог заснуть. А  когда Кларино легкое дыхание на сосед-
ней подушке стало медленным и  глубоким, выскользнул
из-под перины, взял в охапку одежду и вышел в ясную мо- розную ночь. Решил сходить в Гнаденталь — один, без твер- дой цели или намерения. Минул год их уединенной жизни
на хуторе — пришла пора осторожно выползти в мир и по-
пробовать его на ощупь: изменилось ли в нем что-то? Мож-
но ли вывести туда Клару — хотя бы на один день? Перебирался через Волгу долго, при свете белого месяца
и белых же звезд, — показалось, что река стала шире, хотя
быть этого, конечно, не могло. Заметил, что санный путь, который прокладывали обычно зимой пог волжскому льду,
в  этом году хорошо наезженный, твердый  — немало пово-зок прошло по нему в обе стороны, вверх и вниз по реке. Снегоступы шагали по сугробам будто сами по себе,
а Бах не отрываясь глядел на приближающийся Гнаденталь. Колония простиралась перед ним вся, от первого дома на

98
Гузель Яхина Дети мои
окраине и  до последнего, подвешенная к  небу за черный шпиль колокольни. Дома были темны  — спали. Спали
и хлева, и сады; и только голубые свечи дыма из труб едва заметно изгибались и  клонились куда-то вправо, словно
искаженные отражения в кривом зеркале. Сонная картина эта была знакома, привычна  — кроме того, что дымных
столбов стало меньше обычного: топились отчего-то не все дома. Бах снял снегоступы, спрятал их в  сугробе у  приста-
ни и вошел в спящее село. Все здесь было, как помнил с юности: деревянные забо-
ры ровны, беленые фасады чисты, наличники и  двери на-
рядны. Лишь большой дом на главной улице  — “дворец”
мукомола Вагнера из крашеного саратовского кирпича (не дешевого саманного, а дорогого фабричного) под диковин-
ной черепичной крышей  — глядел странно: все стекла
в окнах были выбиты, черными звездами зияли дыры. Бах
подошел ближе. Забор палисадника исчез, кусты черно-
плодной рябины вытоптаны. Оборванные веревки плюща
болтаются на стене запутанными концами. Чугунные пе- рила крыльца покрыты сглоем чего-то серого: показалось —
плесень, оказалось  — иней. В  приоткрытую дверь уже на- дуло большой сугроб. Хрустя рассыпанным по полу стеклом, Бах пошел по пу-
стому дому. Он бывал здесь не раз и  хорошо помнил обста- новку, от которой теперь почти ничего не осталось: голые
стены топорщились задубелыми обоями (ни в одном другом гнадентальском доме обоев не было, и селяне любили при-
ходить к Вагнеру любоваться “настенными картинами”), по- ловицы выдраны, ковры и мебель исчезли. Распахнула щер-
батую пасть большая фисгармония, поставленная каким-то шутником на попа. Под ногами вперемешку с  осколками
валяются фотографии, черепки посуды, птичьи перья и  об-
ломки гипсовых фигур, к  которым хозяин питал особое

99
Жена
пристрастие. Бах поднял один снимок, отряхнул пальцами
ломкий лед — узнал на портрете вагнеровскую мать. Разгля- дел в  куче хлама цельную гипсовую руку  — изящную жен-
скую кисть с  кокетливо отведенным мизинцем, размером
с  обычную человеческую,  — подобрал и  положил на под-
оконник. Заглянул в несколько печей, крытых синей свияж-
ской плиткой: устья обметаны густым инеем. Вышел во двор. Все двери в  хозяйственных построй-
ках  — настежь. Вынесено все до последнего гвоздя: плуги,
упряжи, клейма для скота, скребки, серпы, коромысла, ру-
бели, фонари, терки и котлы для арбузного меда, маслобой- ки, меленки, мясорубки. Деревья в саду поломаны, а камен-
ная печка летней кухни раскурочена, словно здесь бушевал
какой-то злобный исполин… Еще пять разоренных домов насчитал Бах той ночью
в Гнадентале — каждый стоял пустой и тихий, крытый ине-
ем и скованный льдом. Бесшумной тенью скользил по ним Бах, разглядывая в  белом свете луны мертвые покои. Чья
злая воля опустошила их, оставив хозяев без крова? Настиг-
ла ли преступников кара? Куда делись хозяева? Вынесен- ное добро и уведенный скот? Да и что это был за жестокий
год, в  который маленькая заволжская колония разом ли-
шилась самых добрых и зажиточных своих дворов? Год Разоренных Домов назвал его про себя Бах, торопясь
вернуться к рассвету на хутор. Кларе ничего не сказал — не
хотел тревожить. Дела в миру творились странные — выхо- дить было опасно.
Как же бесконечно прав он оказался! Не прошло и  полуго-да — едва степь на левобережье окрасилась в жаркий тюль-
панов и маков цвет, а прозрачное весеннее небо распахну-
лось ввысь, до самых дальних планет и  звезд,  — как эту

100
Гузель Яхина Дети мои
самую степь расчертили бесконечные потоки чужих людей, а  небо  — вереницы железных птиц. Иногда людские пото- ки скрещивались, клубились в местах пересечения белым дымом и  красной пылью; затем вновь расходились, остав-
ляя за собой на вытоптанной земле россыпь людских и конских тел, пожженных телег и орудий. Звуков слышно
не было, только аханье взрывов долетало до правого бере-
га  — много позже того, как пороховые облачка поднима-
лись ввысь и мешались с небесными. Самолеты то опуска-
лись низко, едва не бороня пашни пузатыми брюхами, то поднимались выше орлов и  беркутов; изредка, завалива-
ясь на одно крыло и  низко крича механическими голоса- ми, падали куда-то за горизонт… Осенью, когда степь выцвела и  поседела от солнца
и распахавших ее взрывов, а леса на правом берегу вспых-
нули рыжим и багряным, по Волге потянулись эскадры. Ка-
тера и  канонерки, ощетинившись дулами орудий, устало
тащились по реке косяками угрюмых железных рыб. Неко-
торые были ранены — с распоротыми бочинами и переби-
тыми хребтами. Одну долго латали, пришвартовав у  гна- дентальской пристани. Другая затонула прямо напротив
Гнаденталя, быстро и беззвучно погрузившись в воду всем
своим шипастым телом. Бах с Кларой наблюдали эти картины с обрыва. Понять
ничего не могли. Возможно, это была война. Возможно,
гнадентальцы успели спасти хоть малую часть посеянного
хлеба. А возможно, и нет — если всех мужчин забрали вое- вать, как забирали до этого в  Галицию и  Польшу, где Рос-
сийская империя вот уже несколько лет воевала с  Герман-
ской. Возможно, та далекая война перехлестнула через гра- ницу, прокатилась по южным степям и  калмыцким равнинам, добралась до сонного Поволжья... Любое из
предположений  — страшило. Клара стала подолгу молить-

101
Жена
ся: чтобы их хутор, спрятанный от людских глаз на леси-
стой вершине, оставался бы незамечен. Она вдруг повери-ла, что Бог до сих пор не дал им ребенка, чтобы оградить
его от ужаса войны, а  после ее окончания  зачатие непре- менно случится. Бах не разубеждал. Война длилась больше года. Бах назвал его про себя Го -
дом Безумия: в  беззвучных картинах гибели многих людей и машин было, несомненно, что-то дикое, за гранью пони-
мания.
В конце следующей осени людские потоки оскудели, затем
иссякли. Лед на реке встал в  ноябре, не потревоженный
твердыми телами военных кораблей: железные рыбы и птицы не то перебили и пожрали друг друга, не то отпра-
вились по домам. И  заснеженная Волга, и  небо над ней
стояли чистые, тихие. И  Рождество нынче выдалось тихое: не мчались по льду нарядные тройки, полные хмельных
и веселых парней; не тянулись чинные обозы с колониста-
ми, выехавшими в  соседнее село проведать родню. В  одну
из таких безмолвных ночей Бах вновь решил наведаться
в  Гнаденталь. Идти не хотелось, но заставил себя  — ради Клары, которая к тому времени так похудела и побледнела
в беспрестанных молитвах о зачатии, что напоминала Ледя-
ную деву, а  не юную женщину. Быть может, яростный мир
успокоился немного и готов дать Кларе то, что она заслужи-
ла — венчанный брак и радость бывать на людях? Быть мо- жет, выход в Гнаденталь отвлечет ее от мыслей о ребенке? То ли выпавший снег был вязок и  обилен, то ли тело
Баха ослабело — он шел через реку еще дольше, чем в про-
шлый раз. Луна была бледна и мутна, как обломок жжено-
го сахара, небо  — темно и  беззвездно. Домишки Гнадента-
ля бугорками кофейной гущи лепились на горизонте.

102
Гузель Яхина Дети мои
И  вновь показалось, что дымных столбов, тянущихся от
крыш ввысь, убыло. Сами дома подурнели, глядели неряшливо: тут створка
ворот покосилась, там наличники с  окна содраны, здесь
кладка у кирпичного забора выщерблена; выбитое окно за-
колочено досками и законопачено тряпьем — бельмом тор-
чит на фасаде; разбит и сам фасад — побелка в сети трещин, вываливается кусками. Глаза Баха, давно привыкшие на
хуторе к  скупому свету лучины и  свечи, видели зорко  — приглядевшись, он различил приметы не времени, но про-
катившейся здесь войны: окна, и  стены, и  заборы были разбиты пулями и снарядами. Разоренных домов не стало больше, зато появились по-
кинутые: с  наглухо заколоченными дверями и  ставнями, запертыми накрепко воротами и  подушками снега на ска-
тах крыш и  фундаменте. “Дворец” Вагнера изветшал вко- нец, превратился в кирпичный скелет — без окон, дверей
и  черепицы на крыше. Только чугунные цветы, обвиваю-
щие крыльцо, еще напоминали о былом вгеликолепии. Бах шагал по главной улице Гнаденталя, удивляясь, как
широка и  тверда она была этой зимой  — словно ходили здесь и  ездили на санях не пара сотен колонистов, а  тыся-
чи людей и скота. Уже выходя на рыночную площадь, заме- тил, что дорога стала грязной — лед под ногами потемнел. Огляделся. Низенькие деревянные столы, за которы-
ми летом продавали всякую снедь гнадентальские хозяй-
ки, а  зимой играла детвора, исчезли. Между тремя могу-
чими карагачами, занимающими центр площади, были проложены на высоте поднятой руки толстые длинные
брусья, образуя подобие огромного треугольника. По всей длине в  брусья были вбиты железные крючья, на некото-
рых до сих пор болтались обрывки заледенелых веревок. Виселица?

103
Жена
Снег под брусьями был черный, словно кто-то ведрами
разливал здесь чернила. Несколько тяжелых колод, изруб-
ленных по верху и залитых все тем же черным льдом, валя-
лось неподалеку. В стволе одного из карагачей торчал поза-
бытый кем-то большой нож. Кое-где на снегу — бурые кляк-
сы коровьих лепех. Нет, не виселица — скотобойня. Бах медленно пошел по площади, пытаясь воссоздать
картину. Видимо, сначала скот вели к колодцу и обливали
водой, очищая шкуры от грязи: колодезный сруб оброс
льдом, как пень — муравейником; сам лед — истоптанный
сотнями копыт. Затем подводили к  деревьям и  убивали выстрелом
в  ухо  — вмерзли в  снег почернелые гильзы. Странно, что
тратили патроны. Обычно удара в  лоб кувалдой хватало,
чтобы оглушить даже быка; за следующие несколько се- кунд опытный убойщик успевал нащупать на шее артерию
и перерезать ее. Возможно, поначалу так и делали, а потом
что-то случилось: убойщик отказался работать (устал?) или скот разволновался, и  подходить к  быкам стало опасно. Или — умелые убойщики и вовсе не захотели участвовать
в  затее, и  потому пришлось убивать скот, как противника
на войне, пулей в голову? После отстрела животным вскрывали горло и  подвеши-
вали меж карагачей, на брусья  — для спускания крови. По-
чему не подставляли под туши лохани или ведра, чтобы поз- же изготовить кровяную колбасу? Или  — подставляли, но
не хватало тары, и потому лили прямо на снег? Или — торо-
пились так, что не до колбасы было? Бах наклонился и  вы-
ломал из-под ног кусок льда  — черно-бурого, с  яркими ба- гровыми искрами на изломе. Странная бойня случилась со-
всем недавно: площадь еще не успело запорошить снегом. Дальше обескровленные туши спускали на землю и сни-
мали шкуры  — вот здесь, на наспех сколоченных распор-

104
Гузель Яхина Дети мои
ках. Тут же вынимали внутренности. Разделывали на коло-дах. Вряд ли освежеванные туши подвешивали повторно
для просушки; по всему видно  — торопились, работали
кое-как: вокруг валялись ошметки потрохов, обломки ко-
пыт, смерзшиеся комья хвостов, выбитые коровьи зубы. Бах подобрал один — желтый и крепкий, мало стесанный
поверху, — от молодой телки или годовалого бычка. Куски разделанного мяса кидали на сани и  увозили
к волжскому тракту: санная колея была широка и наезжена,
лед на ней застыл камнем и  был густо испещрен кровяны- ми потеками — говядину увозили еще парной, в дороге она
наверняка смерзалась в  глыбы. По тракту могли уйти нале-
во — на Цуг, Базель и Гларус или, что вероятнее, направо —
к Покровску, от которого и до Саратова рукой подать. На обо-
чине Бах заметил несколько мелких трупов  — собаки, вид- но, хотели полакомиться потрохами, да были пристрелены. Вопросы роились в голове. Бах силился найти хоть одно
разумное объяснение, но не умел: каждое предположение
рождало следующие вопросы, которые влекли за собой но-
вые догадки, всё более фантастические и невероятные. Сколько здесь было забито коров  — несколько сотен?
Тысяча? В Гнадентале такого большого стада не было нико- гда. Значит, приводили из соседних колоний, и много при-
водили. Кому потребовалось такое невероятное количество мя-
са? Какому ненасытному великану? И  успеет ли он загло- тить все заготовленное до наступления весеннего тепла? Какое самоубийственное безрассудство овладело коло-
нистами, если они решились разом продать кому-то чуть
не весь свой крупный скот? Или то было сделано не по доб- рой воле, а по принуждению? Кто же мог заставить кресть-
янина добровольно отвести любимого вола или корову на
такую жестокую смерть?

105
Жена
Почему решили забивать скот именно в  Гнадентале?
Возможно, дальше идти коровы уже не могли — были исто-
щены. Или  — их нечем было кормить в  пути. Откуда же,
с каких дальних краев их гнали? И какие варвары вывели
стада на перегон по морозу, снегу и  льду  — зимой, когда большинство коров стельные? Да еще без запаса фуража? Ответов не было.Между карагачами, в  центре образованного ими тре-
угольника, высилась какая-то темная глыба. Издали пока- залось: мерзлые потроха. Подошел поближе, присел на
корточки  — и  тут же дернулся, упал, пополз на коленях
прочь. Кислая дурнота вздрогнула в  желудке, подкатила
к зубам и выплеснулась на снег. Нерожденные телята. Во время забоя их доставали из
материнского чрева и  швыряли в  отдельную кучу  — види-
мо, не могли решить, отнести ли их к полезному мясу и по-
грузить на сани или к  ненужным потрохам. Решить не
успели: телята быстро срослись на морозе в огромный ком
уродливых лобастых голов с  зачатками ушей, голенастых ног с растопыренными копытцами, тонких ребер под розо-
вой кожей в  синих разводах вен, больших темных глаз
и почти человеческих губ. Такую глыбу ломом бей — не ра-зобьешь. Так и оставили на снегу — весной оттают. Бах поднялся с  колен и  торопливо зашагал прочь  —
с  площади, с  улицы, из Гнаденталя. Нет, в  этот мир вести Клару было нельзя. И самому здесь показываться также не
стоило. А минувший год Бах так и назвал про себя — Годом
Нерожденных Телят. Он видел тех телят еще раз: весной, во время паводка, за-
метил вынесенные волной на камни останки, с  короткими
ножками и мелкими лепестками ушей на огромных головах.
С противоположного берега их принести не могло — вероят- но, тельца плыли из соседней колонии, выше по течению:

106
Гузель Яхина Дети мои
когда пришло тепло, мучиться с  закапыванием в  землю
мерзлых потрохов не стали, а  попросту спустили в  реку. На
следующий день Бах хотел было сбросить их обратно в воду, но, придя на берег, уже не нашел: ночью телят забрала Волга.
Целый год в  мир не выходил  — незачем. Иногда вечера-
ми стоял на обрыве и смотрел на Гнаденталь. Дымовых стол-
бов над крышами не видел: то ли зрение с  годами стало хуже, то ли их и вправду не было. Клара ходить на берег пе- рестала. И надеяться зачать — тоже перестала. Бах рассказал
ей о  своих ночных вылазках  — она выслушала, вздохнула
еле слышно; с тех пор и молиться подолгу — перестала тоже. Она за последние годы словно стала ниже ростом
и  меньше телом  — истаяла. Запястья ее стали тонки  — ка- зались ветками, а  пальцы  — и  вовсе ковыльными стебля-
ми. Сзади ее можно было пргинять за подростка. Бах удив-
лялся, как столь хрупкая оболочка могла вмещать такое крепкое содержимое: неутомимое трудолюбие, каменное
спокойствие, мужество принять собственную бесплод- ность. Единственный раз Бах видел  — подсмотрел случай-
но,  — как обычно невозмутимая Клара перестала владеть
собой. Она подрезала тогда ветви яблонь в  саду. Вернув- шись раньше времени с берега, Бах шел к ней меж деревь-
ев не таясь, но сильный ветер шумел ветвями  — Клара не
слышала чужих шагов. Только что работала ножницами, аккуратно и споро, — вдруг уронила их на землю, оперлась рукой о ствол, постояла так с полминуты и сжатой в кулак другой рукой начала бить себя в  живот. Лицо ее при этом
оставалось безучастным и неподвижным, только глаза при- крыла — не то от боли, не то от стыда. Била долго, яростно. Все это время Бах стоял растерянный, ошеломленный,
спрятавшись за деревьями, не зная, бежать ли к ней или от

107
Жена
нее. Потом разжала кулак, подняла ножницы и стала рабо-
тать дальше. А  он ушел из сада, так и  не обнаружив себя. Больше такого за ней не замечал. Но наступившим летом
впервые увидел, как Клара, срывая с  ветки особо крупное
яблоко, украдкой оглаживает его перед тем, как положить в корзину, — словно это не плод, а мягкая детская головка. Следующей зимой ни одни сани не проехали по волж-
скому льду: река стояла пустая, белая, расчерченная лишь зигзагами волчьих следов. Сверху висел белый же покров
неба. Иногда в этой бесконечной белизне вдруг появлялась
темная точка или две — путники: они возникали ниоткуда и  тянулись по Волге, медленно и  потерянно, словно не
имея конечной цели; пути двух идущих навстречу могли
сблизиться, но никогда не пересекались  — люди будто не видели друг друга и слепо плелись мимо. Обычно зимой колонисты предпочитали сидеть по до-
мам, а  уж если и  выбираться куда, то верхом или в  повоз-
ке; тепе рь же и дня не проходило, чтобы Бах не замечал на
бескрайнем полотне реки пешего странника. Поначалу не мог понять, какая сила выгоняет несчастных из теплых до-
мов и  гонит куда-то, едва одетых, по сугробам за многие
версты. Затем понял: людей гнал голод. Некоторые были
так истощены, что руки и ноги их, торчащие из прикрываю- щих тело лохмотьев, походили на палки, а лица — на скорб-
ные маски. Некоторые были безумны. Некоторые, проходя
мимо Гнаденталя, падали в снег и не поднимались больше. Если Бах замечал таких, то надевал снегоступы, брал сани,
топор и брел через реку. За пару часов добредал. К тому вре- мени несчастный был уже мертв. Бах клал его на сани, впря-
гался и тащил к ближайшей проруби. Разрубал топором на-росший лед, бормотал короткую молитву и  спускал успев-
шее закоченеть тело в Волгу. Сначала сомневался, стоит ли
ему, человеку без искренней веры в сердце, читать молитву

108
Гузель Яхина Дети мои
над усопшими. Решил, что стоит: сами они, верно, были бы рады молитве из любых уст. Сомневался еще и потому, что
определить вероисповедание умершего было невозможно. Решил, что лютеранская молитва, прочитанная над католи-
ком, православным или магометанином, все же лучше, чем
никакая. И  потому читал над всеми, даже над татарами
и киргизами. Накормить голодных он не мог, а похоронить,
чтобы тело не пожрали волки,  — мог. Сколько схоронил  — не считал. Страшный год этот назвал Годом Голодных.
Думал, что не может быть ничего страшнее. Оказалось,
может: через год взрослые путники пропали — по волжско-
му льду потянулись дети. Маленькие старческие лица; уг- рюмые звериные глаза; черные от цинги зубы; затылки  —
шелудивые собачьи шкурки; руки  — костлявые птичьи
лапки. За один день Бах похоронил трех таких. Решил, что
больше на берег не пойдет, — наблюдать с обрыва Год Мерт-
вых Детей сил не было. Пришел домой, лег под утиную пе- рину, закрыл глаза и стал ждать весны.
6
Г
GC_Cb — dOD^P]e O GKH`Oe, `F` aJFG EGCMF.Бах отбросил перину, сел в постели. Гроза — в начале
апреля, когда снега еще не сошли с полей? Встряхнул
головой, огляделся. Вокруг  — холодный утренний мрак. В  щели закрытых ставней пробивается скупая рассветная дымка. Показалось? Рядом зашевелилась сонная Клара. Повторный грохот. Вернее, стук  — требовательный
и долгий — во входную дверь и в окна кухни. Стучали так
сильно, что было отчетливо слышно даже в спальне.

109
Жена
Вскочила и  Клара, ахнула еле слышно. Бах нащупал
в  темноте ее руку, сжал: молчи! Может, потрутся незваные
гости у дверей, да и пройдут мимо. Хотя на счастливый ис-
ход надежды было мало. Снаружи раздался глухой удар, затем звон стекла  —
кто-то сковырнул запор со ставни и разбил окно. Умело раз-
бил, твердой привычной рукой. — Эй, хозяева дома есть?  — Голос  — дерзкий, с  нагле-
цой; говорит по-русски, но не спокойно и плавно, как в со-
седних деревнях, а быстро, словно торопясь. — Где ж им быть… Вон дым какой щедрый из трубы ва-
лит, — второй голос, властный и тихий. Дверь спальни была приоткрыта  — Бах ясно слышал
каждую фразу. Известных ему русских слов едва хватало,
чтобы понять все, однако опасность обострила восприятие: он схватывал и осознавал главное — скрытую в речи угрозу. Хрястнула от удара оконная рама, зазвенели, осыпаясь,
осколки, захрустели под тяжестью немалого тела  — кто-то лез в окно, большой и увесистый; резался о стекло и бормо-
тал вполголоса ругательства, которых Бах не понимал, но
о смысле которых догадывался. Стараясь двигаться бесшумно, Бах сполз на пол, встал
на колени и  потянул за собой оцепеневшую Клару. Когда
она очутилась рядом — дышит часто и прерывисто, сквозь зубы, словно продрогнув на морозе,  — пригнул ее голову
к  земляному полу, толкнул в  спину: скорей, под кровать!
Она поняла — юркнула в пыльную щель, втянула за собой края ночной рубахи. Бах на ощупь стянул со спинки крова-
ти остальную одежду и  сунул вслед. Клара затаилась  — не
стало слышно даже дыхания. А тот, на кухне, владелец дерзкого голоса и  увесистого
тела, уже спрыгнул на пол — захрупало стекло под сапога- ми, — отодвинул засов и распахнул входную дверь:

110
Гузель Яхина Дети мои
— Entrez, господа! Или кто вы там теперь по-новому бу-
дете… — Не гарбузи, дура!  — Тихий властный голос  — уже
в  доме.  — Сейчас тебе хозяин организует это самое “ан-
трэ” — промеж глаз из двух стволов… Что делать, Бах не знал. Все, чем можно было защищать-
ся,  — ножи, молотки, сковороды и  прочая утварь  — нахо- дилось на кухне. Вилы, которые он каждый вечер присло-
нял к дверному косяку, — там же. Серпы, лопаты, сечки —
в  сарае. Ружья в  хозяйстве не было. А  в спальне  — так
вообще ничего не было, кроме кровагти, бельевого комода
и пары стульев. На цыпочках Бах шмыгнул к окну и нащу-
пал у стены небольшую скамеечку — когда-то на ней люби-
ла сидеть за прялкой Тильда, а теперь вечерам присажива-
лась Клара, чтобы распустить шнурки на ботинках. Он
ухватил скамейку за резные ножки, приподнял над голо- вой и замер у двери: самого первого, дерзкого, он оглушит
ударом. Постарается попасть в  темя. Как говаривал свино- кол Гауф, “шибай быка и хряка в лоб, а человечка — по те-
мечку”. Если повезет — свалит с ног. А дальше? — Вдруг здесь и  не хозяин вовсе, а  хозяйка? Какая-ни-
будь прекрасная мельничиха? — Дерзкий голос быстро пе- ремещался по гостиной, от стены к стене. Хлопнула печная заслонка, щель под дверью засветилась нежно-желтым  —
видимо, в комнате зажгли свечу. — А, господа?! Чепчик тон-
кого кружева. Ноготочки чистые, розовые, так и  светятся.
Ямочки на щеках. А  сама пахнет… водой лавандовой из
лавки Контурина, по рупь двадцать флакон… — Тьфу, паскудство какое, аж зубы свело! — опять власт-
ный голос. — Дом иди проверь, трещотка. И как тебя толь-
ко твой полковник терпел… А ты что застыл, малёк? Рунду-
ки, подпол, чердак — облазить. Искать — еду, спички, ору- жие. Ну!

111
Жена
Значит, есть еще и третий. Сколько же их нагрянуло, не-
званых гостей? Дверь распахнулась внезапно  — пнули сапогом. Пока-
залось, кто-то сильно ударил в  лицо  — но это был всего
лишь неяркий свет. Бах не успел ничего сделать, даже вдох- нуть не успел,  — так и  застыл, не дыша и  держа в  вытяну-
тых руках скамейку. Из гостиной на Баха смотрел человек  — густо, по са-
мые скулы, обросший щетиной, в грязной шинели, давно
потерявшей и  цвет, и  погоны, и  прочие знаки различия. Глаза  — шалые, со злым прищуром  — нагло глядели
из-под драной меховой шапки. Тот самый  — дерзкий, по-
нял Бах. В  одной руке тот держал горящую свечу, в  дру-
гой — револьвер.
“Опусти скамейку”, — показал стволом. Бах медленно помо- тал головой: не опущу. Но руки его, дрожавшие от напряже-ния, словно держал на весу целый стол или комод, внезап-
но так ослабели, что сами согнулись в локтях и поставили
скамейку на пол — аккурат к стенке, где она до этого и стоя- ла. Человек одобрительно кивнул. “Садись теперь на нее”,  — вновь показал стволом. Бах
хотел остаться стоять, уперся босыми пятками в  пол, но ноги его словно подкосились от неторопливых движений
черного револьверного дула, затряслись мелко и  против- но  — и  через мгновение опустили застывшее тело на ска-
мейку. Вдруг понял, что озяб, словно сидел не в  теплой
комнате, а где-нибудь на волжском обрыве. Обхватил себя руками, чтобы унять дрожь. — Знакомьтесь, господа!  — закричал дерзкий, по-преж-
нему держа Баха на прицеле. — Наш гостеприимный хозя-
ин! С виду несколько диковат, но в обхождении приятен!

112
Гузель Яхина Дети мои
Их было всего трое — незваных гостей. Кроме дерзко-
го, еще крепкий мужик: широкое калмыцкое лицо
в  окладистой бороде, узкие глаза прячутся под набряк-
шими веками, неожиданно короткий нос придает обли-
ку что-то животное, не то от летучей мыши, не то от ди-
кой кошки. И  мальчишка лет четырнадцати, лобастый,
светлоглазый, кадыкастая шея торчком из большой, не по размеру фуфайки. Сгрудились вокруг Баха, таращатся. В руках у мужика Бах заметил свои вилы, а за спиной —
ружье. — Немчура,  — уверенно произнес мужик, рассмотрев
Баха.  — У  этого непременно должно быть что в  доме при-
прятано. Немцы — народ запасливый. — Так и  погостить бы у  него пару деньков,  — дерзкий
мечтательно оглядел спальню, ковырнул стволом револь-
вера свесившуюся на пол утиную перину.  — Отоспаться,
отожраться на германском-то харче. Не все ж по лесу волка- ми шастать. — Погости,  — легко согласился мужик.  — А  комиссар
красный тебя разбудит, когда ты после этого самого харча
на пуховой постели дрыхнуть будешь и  вшей на пузе че-
сать. Мы с мальцом к тому времени уже за Вольск уйдем. Откинув голову к стене, Бах чуть скосил глаза: не выгля-
дывает ли из-под кровати конец Клариной ночной рубахи?
Нет, не выглядывает: щель под кроватью совершенно чер-
на. Торопливо отвел взгляд, чтобы гости не заметили,
уткнул в потолок. — Кому сказано — облазить дом! — Мужик зыркнул на
пацана, и  тот, шаркая башмачищами и  снимая на ходу
с плеч объемистую холщовую котомку, кинулся обратно на кухню.  — Ты хозяина покарауль,  — приказал дерзкому.  —
А  я по двору пройдусь, гляну хваленое немецкое хозяй-
ство. — И вышел вон, опираясь на вилы, как на посох.

113
Жена
— Дал бог сотоварищей, — забурчал дерзкий тихо, себе
под нос. — То ли порешить, а то ли дальше дружить… Где-то на кухне громыхала посуда, звенело стекло, звя-
кали крышки кастрюль — мальчишка прилежно шарил по
кухне. Дерзкий, не отводя от Баха ствол револьвера, поставил
свечу на комод, сам сел на кровать. Посидел немного, с на-
слаждением оглаживая грязной рукой мягкие простыни. — Смотри у  меня!  — предупредил, погрозив револьве-
ром, как грозят пальцем малым детям, а  затем с  долгим
протяжным стоном рухнул на спину, в мягкое облако поду-
шек и простынь. Дуло револьвера глянуло из вороха ткани и  перинных
складок  — дерзкий наставил оружие на Баха да так и  ле- жал, глядя на него осовелыми глазами. Бах сидел на скамейке, по-прежнему обнимая себя.
Дрожь в  теле не прошла: трясло не только руки и  ноги,
а все внутри — и ребра, и живот, и сердце, и остальные по- троха колотились мелко, каждый орган по отдельности, как терновые косточки в детской погремушке. Скоро гости
уйдут. Еду  — заберут. Мешок с  горохом, вяленых окуней, морковную муку, сушеные яблоки… Пусть. Спичек в доме
не водится уже который год. Оружия нет. Кроме еды ничего
не найдут. А заберут еду — и уйдут. Уйдут. Уйдут. — Да, спать вы умеете, — дерзкий с сожалением поднял-
ся с  кровати  — на развороченном белье остался вмятый
след. Подошел к комоду, равнодушно глянул на украшавшую
его нитяную накидку, поверх которой вот уже семь лет ле- жал томик Гёте. Вытянул верхний ящик: мужские рубахи,
полосатые шерстяные носки, вязаные перчатки в  мелкий
узор. Примерил перчатки — оказались малы. Пошарил для порядка по дну — нашел только пару костяных пуговиц.

114
Гузель Яхина Дети мои
Бах смотрел на ленивые, скучающие движения дерзко-
го и  никак не мог вспомнить, на которой из полок лежит
одежда Клары. Вспомнить мешал озноб  — тело колотило так, что боялся упасть со скамейки. Дерзкий вытянул второй ящик: ровные стопки про-
стынь и  наволочек в  тонких полосках вышитой тесьмы; пара лоскутных покрывал; клетчатая скатерть. И  здесь  —
ничего. Взялся было за ручку третьего, но в этот миг Бах рухнул
со скамейки на пол и  на корточках метнулся из спальни прочь. — Шкет! — заорал дерзкий, устремляясь следом. — Дер-
жи его! Никакого плана у Баха не было — просто хотел вывести
чужих из дома. На ходу вскочил на ноги, рванулся было к  двери, но в  колени ему уже кинулось что-то костлявое
и  юркое  — мальчишка. Упали вместе, закрутились клуб-
ком. Сверху бухнулось тяжелое тело дерзкого. Что-то вцеплялось в  Баха, ударяло его, вертело и  тащи-
ло. Он отбивался, рвался к двери, брыкался. Чувствовал чу- жое влажное дыхание  — со всех сторон. Озноб сменился
горячкой — мгновенно, словно бросили в пылающую печь.
Стало жарко хребту и шее, лицо замокрело от пота. Ударил-
ся лбом о стену, плечом — о ножку стола. Задребезжала по-
суда, звякнули упавшие половники. Хрустнуло стекло раз- битого окна — в спину впилось несколько осколков. И тот-
час кто-то зашипел от боли, совсем рядом, — хватка вокруг Баха ослабла, и он пополз к двери, ладонями по стеклянно-
му крошеву. Толкнул дверь лбом, обернулся на тех двоих:
ползут ли вслед? Хотел перевалить через порог  — и  ткнул-
ся головой в чьи-то крепкие грязные сапоги. Поднял глаза: мужик с калмыцким лицом — обошел двор
и возвращается в избу. Видно, так и ходил по хутору с вилами

115
Жена
наперевес. Этими же вилами подтолкнул Баха легонько
в спину: ползи обратно в дом. Бах заполз, ощущая, как горят
оцарапанные в  кровь ладони. Дерзкий, видимо, также поре- зался — нетерпеливо тряс в воздухе рукой, гримасничал. — Не поладили?  — усмехнулся мужик, придерживая
Баха вилами на полу, словно пойманную щуку острогой. —
А как же погостить? Похарчеваться? Не отвечая, дерзкий только глянул зло и  ушел в  спаль-
ню. Загремел там ящиками комода  — видно, искал, чем
перевязать руку. — После похарчуемся, — мальчишка гордо раскрыл ко-
томку, доверху набитую найденной в доме снедью. Мужик одобрительно кивнул.
Внезапно в  спальне стало тихо, а  пару мгновений спу-
стя раздался хохот  — громкий, на весь дом. Дерзкий воз- ник в проеме двери, красный от смеха, держа в перевязан-
ной кое-как руке маленький белый предмет  — женский
чепчик. — Прекрасная мельничиха, господа! — объявил громко.Бах задергался, но четыре стальных острия крепко при-
жимали его к полу. — Не до гнусностей, светает уже,  — мужик так сильно
вдавил зубцы в  спину Баха, что дышать стало невозмож-
но. — Кто знает, какие на этом хуторе гости днем объявить-
ся могут. Вяжем хозяина, чтобы раньше времени о  нас не растрепал, и рвем отсюда. Давай, малёк, ищи веревку! Пацан зашнырял по кухне и  гостиной; не найдя верев-
ки, принялся рвать на лоскуты простыню. — А если она растреплет? — Дерзкий не отрываясь рас-
сматривал чепчик со всех сторон, словно ничего интерес- нее не видывал, и  даже вывернул его наизнанку.  — Едва
мы за порог, а она в село ближайшее резвыми ножками —
топ-топ-топ? И про нас там алыми губками — шу-шу-шу?

116
Гузель Яхина Дети мои
Мужик вздохнул тяжело и длинно. Помолчал.
— Ладно, ищи свою бабу, только поскорей.
— Что ее искать-то?  — Дерзкий подкинул чепчик в  воз-
дух и  поймал зубами, как дрессированный щенок; поры-
чал, дурачась, потряс головой, затем выплюнул чепчик на пол.  — В  спальне она, под кроватью. Недаром нас хозяин
оттуда увести хотел. Бах что есть силы вдавил лицо в пол, ощущая, как в лоб
впивается злая стеклянная пыль, а  глаза застит чем-то гу-
стым и  черным. По телу, от живота к  горлу, пошли горячие волны; замычал, извиваясь,г позабыв про воткнутые в спину
вилы. Но сверху уже навалилась тяжеленная туша, раскаты-
вая его по полу, как тесто, выдавливая из легких воздух: му-жик оседлал Баха, пацан засновал вокруг, связывая за спи-
ной руки и  ноги. За возней не слышал происходящего
в  спальне. Ему заломили руки  — так сильно, что свело ло-
патки,  — а  локти и  колени скрутили в  один большой узел;
бросили одного. Кое-как сумел приподнять голову: темно,
совершенно темно. По вывороченным плечам полоснуло болью, но он продолжал тянуть шею, перекатываться по полу  — и  наконец увидел в  окружающей темноте светлый
треугольник  — маленький кусок спальни: угол кровати со
свесившейся периной, чьи-то ноги, целый лес ног  — в  рас- хлябанных военных ботинках, и в высоких сапогах, и в дра-ных башмаках. Когда среди чужих ног мелькнуло что-то
светлое, знакомое  — подол Клариной рубахи,  — закричал. Кричал так громко, что сам оглох от собственного крика. По-
том почувствовал удар в  бок  — мир крутанулся, а  в рот во-
ткнулся тугой ком ткани в шершавинках кружева — чепчик. Вставили вместо кляпа. Откуда-то сверху надвинулось, опу-
стилось и накрыло с головой тяжелое душное облако. Дергался под этим облаком, не понимая, где верх, а где
низ, куда делись его руки и  ноги, да и  есть ли они у  него,

117
Жена
где, наконец, кончается эта удушливая темнота, — так дол-
го, что, кажется, истер до волдырей лоб и  щеки. Облако
пахло чем-то знакомым, даже родным. Вдруг понял: вовсе
не облако то, а перина, верная его утиная перина — истон-
чившаяся за много лет, но все еще теплая, помнящая и про- мозглость казенной квартирки в шульгаузе, и лютые зимы
на хуторе, пропитавшаяся запахами — его и любимой жен-
щины. А сама женщина — прекрасная, с тонкими руками
и  гладкими волосами  — находилась сейчас по ту сторону,
снаружи. Нужно было непременно пробраться к ней и спас- ти. Но от кого спасти, Бах позабыл. И  как зовут ту женщи-ну — позабыл. И как он оказался здесь, под периной, — по-забыл также…
Когда выбрался, было уже светло. Сквозь щели закрытых
ставней лился розовый утренний свет. Одно окно — в кух- не — было разбито. Дверь — закрыта. На полу валялся рас-
сыпанный горох вперемешку с  битым стеклом. У  двери, аккуратно прислоненные к косяку, стояли вилы. Лицо отекло и горело. Ладони, кажется, тоже, но Бах не
был уверен: руки и  ноги чувствовал плохо. Заерзал, оттал- киваясь онемевшими плечами и  коленями,  червяком до-
полз до устья печи, под которым был набит большой желез-
ный лист  — для выпавших угольков. Елозил завязанным
на спине узлом о  край листа, пока не перетер. Освободив руки, сел, кое-как развязал ноги. Кровь толчками пошла
в  кисти рук, успевшие распухнуть и  посинеть, в  ступни,
в голову. Память возвращалась так же — толчками. Сначала, отчетливо и  крупно, вспыхнули перед глаза-
ми лица: дерзкого, мальчишки, мужика с калмыцкими гла- зами. Затем — как они забирались в дом. Как хозяйничали
на кухне. Как обнаружили Баха.

118
Гузель Яхина Дети мои
Он поднялся на ноги. Держась за стену, проковылял че-
рез гостиную к  спальне. Долго стоял у  дверного проема  —
слушал тишину внутри, не решаясь войти. Наконец толк- нул приоткрытую дверь. Она сидела у окна, лицом к свету, на стуле — Бах видел
только ореол распущенных волос, пронизанных солнеч- ными лучами. Пол был завален простынями, подушками, рваными наволочками, юбками, рубахами, порванными
нитками бус, ворохами белья из комода. Он пошел по этой
одежде и  этому белью, утопая босыми ногами в  белом и мягком, — к ней. Шел  — и  мучительно хотел назвать ее по имени, пото-
му что все остальные слова были сейчас излишни и  даже
кощунственны. Но легкое имя ее  — чистое и  светлое, как речная вода,  — уплывало куда-то, рассыпалось на отдель-
ные звуки. Он цеплялся за эти звуки, но они выскальзыва-
ли и  растворялись в  прозрачном утреннем воздухе. Пове- рил, что вспомнит, непременно вспомнит имя, как только
увидит знакомое лицо. Проковылял к  окну, прикрываясь
от золотого свечения, словно боясь ослепнуть. Наконец развернулся от света и посмотрел на женщину. Она была обнажена. Бах впервые видел ее такой  — со-
творенной из молока и меда, из нежного света и бархатной
тени. Тонкие руки ее лежали на округлом животе, прикры- вая и защищая. Глаза были закрыты, черты лица неподвиж-
ны — она спала. А губы ее — улыбались. Он хотел зажмуриться, отвернуться, чтобы не видеть
этой спокойной и  мудрой улыбки, закричать и  разбудить женщину, или ударить ее наотмашь по этим улыбающимся
губам, или ослепнуть самому,  — но ничего этого не мог
и только смотрел, смотрел… Было тихо; едва слышно гудел
ветер — не снаружи, а где-то внутри Баховой головы, — по-
степенно усиливаясь, иногда переходя в  свист, выдувая

119
Жена
и унося куда-то и имя женщины, и остальные имена, и про-
чие слова, и сами звуки…
С того дня разговаривать перестал. Имена, слова и  звуки
скоро вернулись к  нему, но какими-то странно легкими и  пустыми, как шелуха подсолнечника. Он, верно, мог бы
напрячь губы, шевельнуть языком, упереть его в  нёбо
и произнести что-нибудь громкое и бессмысленное: го-рох. Или: стек-ло. Или: ви-лы. Или: Кла-ра. Мог бы, но не знал,
хочет ли. И  потому предпочитал молчать. Клара не удиви- лась, а если и удивилась — то ничего не сказала. Когда по- няла, что ее редкие вопросы к Баху остаются без ответа, —
перестала задавать их вовсе. Возмутись она его безмолвно-
стью, закричи, ударь рассерженно в  грудь  — может, Бах и  не смог бы противиться, разжал бы губы, зашлепал язы-
ком. Но Клара была спокойна, словно его бессловесность
не заботила ее вовсе. Значит, так тому и быть, понял он. О случившемся не вспоминали. Перестирали всю оде-
жду и белье — не соленой колодезной водой, а проточной,
в  Волге: Бах, раздвигая веслом еще тяжелые с  зимы льди-
ны, выводил ялик на глубину, а Клара, перегнувшись через
борт, стирала и  полоскала  — подолгу, не жалея краснею- щих на холоде рук. Починили и  залатали все рваные про-
стыни и  наволочки. Выбили на ветру утиную перину. Раз- битое окно заткнули тряпками. Дом вымели, пол засыпали новым песком. Вилы убрали в сарай. Бах вновь стал спать на лавке у печи. Клара не возража-
ла. Приди он как-нибудь ночью к  ней в  спальню, она бы, верно, и тогда не возражала — стала не то чтобы безразлич-
на к миру вокруг и к самому Баху, но несколько отстранена:
с одинаковым благодушием принимала и хорошую погоду, и дурную, и богатый улов, и скудный.

120
Гузель Яхина Дети мои
А еще Клара стала — ласкова. Эта ласковость, внезапно
прорезавшаяся в  ее голосе, смущала Баха необычайно  —
напоминала первые месяцы их знакомства, “слепые” уро-
ки через ширму. Когда Бах думал о  причинах той ласково-
сти, ему хотелось встать и  выйти из дома и  никогда более не возвращаться: шагать, быстро шагать прочь, по лесу, по дороге, по степи, не есть, не спать, а лишь бежать, дальше,
с  глаз долой, вон. А  когда не думал  — хотелось прикрыть веки и слушать Клару, слушать бесконечно. Да и куда бы он
ушел? Некуда было идти: Клара жила здесь, на хуторе. Но — Клара новая, незнакомая. Красота ее, до этого тонкая и  строгая, вдруг налилась
особой силой: темнее и выразительнее глянули глаза, пыш- нее и  ярче стали губы, извечная бледность сменилась ру-
мянцем, густым, вызывающе розовым. Теперь никто не
принял бы ее со спины за подростка  — каждое движение
выдавало женщину. Бах боялся этой новой женщины, кра-
сивой и равнодушно-ласковой, боялся, что она пришла на- вечно заменить прежнюю Клару, понятную и  родную. И  только в  разгар лета понял, откуда эта новая женщина
взялась: Клара ждала ребенка. Случилось это в  июле. Бах тогда сидел на берегу, а  Кла-
ра, утомленная долгим купанием в  Волге, выбиралась из
воды по большим камням. Она улыбалась ему своей новой
улыбкой, благостной и  безмятежной, слегка наклонив го-
лову вбок и отжимая мокрые волосы. Солнце освещало ее
фигуру, облепленную мокрой исподней рубахой,  — Бах вспомнил вдруг одну из гипсовых статуй в доме мукомола Вагнера. Он смотрел на мягкие округлые линии, стекаю-
щие от груди женщины к полному животу и бедрам, и мед-
ленно холодел изнутри: осознавал наконец, что же на са- мом деле случилось с ними тогда, апрельским утром, кото-рое они хотели забыть, выбить в  ветер, смыть в  Волгу

121
Жена
и  которое возвращалось к  ним сейчас, как возвращается
с  приливом к  берегу выброшенный в  волны предмет. А  Клара все улыбалась  — невозмутимо, как изваяние, рав- нодушная к  тому, видит ли ее Бах, а  если и  видит, то что
чувствует. Улыбалась, как в  то страшное утро. Улыбалась, давно все понимая и  осознавая. Улыбалась, как всегда те-
перь…
Родить должна была в конце декабря, к Рождеству. В сочель-
ник пришли первые боли, но с  наступлением рассвета ис-
чезли. С  того дня приходили каждую ночь, со звездами, вместо снов  — пока год не перевалил на январь. Клара,
бледная, с припухшими губами и огромным животом, бес- престанно ходила по дому: из кухни в  гостиную, затем
к себе в девичью, затем в пустующие комнаты отца и Тиль- ды, снова на кухню. Спала мало, ела и того меньше. Иногда
присаживалась на стул, на кровать  — выставив перед со-
бой громадину живота, выгнув спину и откинув растрепан- ную голову,  — но через минуту поднималась опять, брела
по нахоженному маршруту, как узник по камере. Нескон-
чаемое шарканье ног по земляному полу и стенание вьюги за окном — вот что Бах запомнил о тех неделях. Зима была снежная, дом завалило по самые окна — не
пройти. Да и не в чем было Кларе гулять — на ее животе не
сходился ни один полушубок, ни одна душегрейка. Потому
сидели дома. В  декабре Бах еще выходил справить дела: расчистить снег во дворе, раскидать сугробы на крыше. Но
с наступлением января надолго оставлять Клару одну боял-
ся, неотлучно был при ней  — в  первый день года, во вто- рой, в  третий... Затянувшееся ожидание измучило обоих.
У Клары круги под глазами стали синего цвета, а сами глаза помутнели от усталости и  выцвели; волосы, обычно глад-

122
Гузель Яхина Дети мои
кие и блестящие, уложенные в косы и закрученные в тугие
кренделя, теперь потеряли блеск, выбивались из прически
и  неопрятно топорщились над висками и  лбом. Себя Бах
видеть не мог, но в  один из вечеров, опустив глаза, в  негу-
стой бороде своей заметил внезапную обильную седину. За прошедшие полгода он так много думал о Кларе и о
растущем в  ней ребенке, что сейчас, когда пришла пора
принимать его в  мир, уже устал думать и  чувствовать. По-
началу в  душе не было ничего, кроме ужаса: мысль о  том,
что чужое семя, столь чудовищным образом занесенное в чрево любимой женщины, закрепилось и проросло в ней, живет, питается ее соками, набирается сил, — эта мысль за-
ставляла дышать часто и громко, отзывалась липким потом на висках и  ладонях. Бах лежал ночами на лавке, без сна,
скрестив руки на груди и  вытянувшись в  струну, чтобы унять мучающую тело крупную дрожь. Слушал ровное ды-
хание Клары в  соседней комнате и  покрывался холодной испариной. Мечтал упасть с  лавки на земляной пол и  рас-
шибить насмерть свою дурацкую никчемную голову. Потом пришла пора омерзения. Ему виделся малень-
кий кусок плоти — размером с горошину, затем с бобовый
стручок, затем с человеческий палец, — который вызревает внутри Клариного живота, вытягивается и обрастает мясом,
корчит рожи, сучит зачатками рук и ног. Похожий на урод-
ливого гнома. На мужика с  калмыцкими скулами и  звери- ными глазами. На свиноподобного дерзкого. На худющего
пацана с  ублюдочным лицом и  кадыкастой шеей. На неро- жденных телят, которых Бах видел когда-то в  Гнадентале.
Чувство гадливости было непреодолимо  — Бах перестал даже смотреть на Клару: от одного вида ее неестественно
огромного живота и  налитых грудей мутило. Мечтал, что
однажды утром она проснется и обнаружит на кровати кро- вавый сгусток — раньше времени народившийся плод.

123
Жена
Когда Кларе стало тяжело ходить — стала быстро уставать,
задыхаться на подъеме с Волги, — вдруг навалилась жалость
к ней. Посмотрел на нее однажды в сентябре, когда полоска-
ла в  реке белье, стоя на камнях и  подоткнув повыше юбки: голенастые ноги, костлявые руки, тощая шея с  торчащими
позвонками  — все углами, острое, исхудалое, один только
шар живота круглится упруго, вобрал в  себя все силы, всю
красоту. И стыдно стало за свои гадкие мысли и отвратитель-
ные фантазии. Пусть, подумалось, пусть быть этому ребенку,
чужому, незнамо какому. Кларе радость — и хорошо. Пусть. Когда пришла зима, Бах устал от дум и чувств, от сомне-
ний и укоров самому себе. Мыслей не осталось, одна толь-
ко тревога ожидания. Он ждал этого ребенка едва ли не
сильнее самой Клары — не понимая, что он чувствует сей-
час, не умея представить, что почувствует при виде ребен- ка, и  желая лишь одного: чтобы эта многомесячная мука
наконец закончилась. В шестой день наступившего года Клара проснулась
в  мокрой постели  — плод готовился выйти на свет. Стала
ходить по дому быстрее. Иногда останавливалась, обхваты- вала спинку стула и  громко дышала в  потолок, обнажая зубы до десен. Баху показалось, что ей хочется кричать. К обеду вздумала мести пол. Известно, подобное лечат
подобным: желтуху — репой; противную головную боль —
вонючим сыром; у прилежно трудящейся матери — и ребе-
нок будет работать на совесть, прокладывая себе дорогу
в  мир. Вымела весь дом, перечистила посуду, надраила пе-
ском самовар. К закату устала — до дрожи в спине. Ночью пришли боли — но не слабые, ставшие уже при-
вычными за последние дни, а настоящие. Положила на пол
у кровати кухонный нож — от Тильды знала, что это уймет
боль. Стояла на ногах — у кроватной спинки, у стола, у сту- ла. Сидела на корточках  — держась за печь, за комод, за

124
Гузель Яхина Дети мои
низкую скамейку. Лежала — на кровати и на лавке. Не кри-
чала  — боялась испугать ребенка; только дышала громко, со стиснутыми зубами. Кричи, хотел приказать ей Бах,  — но губы, за многие месяцы молчания отвыкшие произно-
сить слова, не слушались. К утру изнемогла  — лежала на постели не шевелясь,
даже стонать перестала. Голову запрокинула, глаза прикры-
ла. Бах единственный раз в  жизни ударил ее  — по щеке,
чтобы проснулась. Пришла в себя — и через мгновение вы- гнулась дугой, расширяя глаза и  хватая ртом воздух: ребе-
нок выходил в мир. Он упал Баху прямо в руки: сначала голова, крупная, го-
рячая, облепленная липким пухом, с  пульсирующим пят-
ном родничка на темени; затем крохотные плечики, крас-
ные ручонки со сжатыми кулачками; круглое брюшко с си- зой веревкой пуповины; ножки с горошинками пальцев. Девочка.Бах держал ее в ладонях — мокрую, скользкую, вертля-
вую, — боясь уронить и не зная, куда и как положить. Взгля-
нул на Клару  — лежит без движения, руки безжизненно
свисают с  кровати. Опустил ребенка на смятую постель. Оторвал пару лоскутков, перевязал пуповину. Нащупал на полу нож и  кое-как перепилил ее, жмурясь от брызжущей
крови. Ребенок тотчас раскрыл крошечный рот и закричал, засучил в воздухе скрюченными лапками. Клара очнулась было, повернула голову на крик, но рас-
крыть глаза до конца не сумела. Бах завернул младенца
в  сухое полотенце и  положил ей под бок  — она только
вздохнула благодарно и  уткнулась в  сверток мокрым от
пота лицом. Укрыл обеих утиной периной и вышел вон —
в морозное утро. Пошел из дома, пошел со двора. Уже в лесу остановился,
набрал полные пригоршни снега и  стал отчаянно тереть

125
Жена
лицо, бороду, грудь, ладони — счищать брызнувшую из пу-повины кровь, задыхаясь не то от волнения, не то от запо-здалой брезгливости. Умывшись, вдруг почувствовал небы-
валую жажду  — и  стал есть снег, торопливо глотая хрустя-
щие на зубах ледяные комки и не чувствуя холода в горле. В ушах по-прежнему звенел детский плач. Побрел прочь от
этого плача — по сугробам, к реке, — не замечая, что одет
в одну лишь рубаху и киргизову безрукавку. Ноги сами привели к обрыву. Спустились по тропе. По-
шли по волжскому льду, утопая по колено в твердом снегу. На середине реки остановились, не умея ни шагать дальше,
ни повернуть назад. Возможно, просто окоченели. Бах за-
прокинул голову в сизое небо, завешенное белесыми обла-
ками, и  с облегчением понял, что плача не слышит: лишь
ветер свистел в ушах да раздавался вдали тонкий перелив-
чатый звон. Бубенцы? Звук из далекого прошлого, когда носились по скован-
ной льдом Волге нарядные сани, полные хмельных и весе-
лых колонистов,  — и  в полный радостного ожидания ад- вент, и в рождественскую неделю, да и в любое зимнее вос-
кресенье, когда захочет душа восторга и  упоения быстрой
ездой. Звук приближался, нарастал; к  нему мешались
чьи-то возбужденные голоса, женский визг, обрывки смеха и песен. Вот показались в утренней мгле и сани, запряжен-
ные тройкой: летят к Баху, брызжа снегом из-под полозьев. Он стоял не шевелясь и  наблюдал, как надвигается на
него это шумное многоголосое облако. В санях уже замети-
ли его — засвистели, приветствуя. Подъезжая, притормози-
ли слегка — и какой-то парень, румяный, белозубый, соско-
чил, побежал к  Баху, утопая в  снегу и  размахивая меховой шапкой. Улыбался широко, искренно, как родному и люби-
мому человеку; казалось, еще секунда — и расхохочется от радости. Подбежав, хотел было сказать что-то, раскрыл рот,

126
Гузель Яхина Дети мои
но только захлебнулся собственным весельем  — рассмеял-
ся счастливо, обнял крепко, хлопнул Баха по спине  — пах- нуло здоровым молодым по 
том, табаком, водкой, ржаным
хлебом — и тут же помчался обратно, догонять своих. — Радуйся, дядя!  — закричал уже напоследок, обернув-
шись. — А то ведь так и помрешь, не узнав! Республика нын-
че родилась — советская республика немцев Поволжья! Бах стоял в снегу неподвижно. Смотрел на непонятных
людей, слушал непонятные слова, которые с каждой секун- дой становились тише — сани быстро удалялись. — Да здравствует!  — кричали вдали, уже еле слышно.  —
Да здравствует шестое января тысяча девятьсот двадцать чет-
вертого! Да здравствует новая республика! Да здравствует Вла- димир Ленин — наш великий и бессмертный во-о-о-о-ождь!..
7
А
QC\J^ aMOGFD. НF PKcCJQO\PCM QCd`CQCM
лице его, скуластом, с круглыми ямами глазниц, ле- жал бледный свет январского солнца. К  вечеру, ко-
гда воздух густел и  синие тени выползали из-под предме-
тов, доктора позволяли раздвигать портьеры, и сейчас ком- ната была наполнена вялыми закатными лучами. Тускло-рыжая борода, заметно поредевшая за полтора
года изнуряющей, не поддающейся лечению болезни, тор-
чала поверх простыни, натянутой под самый подбородок. Пергаментная кожа собралась в  крупные жесткие склад-
ки  — вдоль скул, вокруг глаз и  ушей, на буграх черепа. Прикрытые веки были морщинисты, почти без ресниц.
Под простыней едва угадывалось тело  — плоское, невесо-

127
Жена
мое. Грудь не вздымалась, лишь изредка слышалось уста-
лое сиплое дыхание. Медицинская сестра в  белом, слегка измятом за сутки
дежурства халате дремала, неудобно откинув голову на
спинку высокого кресла в  полотняном чехле и  зябко скре-
стив ноги в  обрезанных валенках. Топили в  Горках щед- ро  — паровое отопление работало превосходно, без пере-
боев, еще со времен бывшего хозяина имения генерал-май-
ора Рейнбота; но больному был предписан свежий воздух, и  каждый час медсестра, набросив на плечи пуховый пла-
ток, открывала фортки, впуская в  спальню морозные вих- ри вперемешку с  мелкими ледяными иглами,  — оттого
в комнате всегда было прохладно. Где-то в  глубинах дома тяжело ударили часы, и  медсе-
стра проснулась. Пахло йодом, кипяченым молоком, духом
страдающего пятидесятитрехлетнего тела  — пора прове- тривать спальню. Поднялась; осторожно ступая по скрипу-
чему, давно не тертому паркету, прошла к окну. С усилием потянула на себя плотную деревянную раму: остро пахнуло
свежим снегом. Отчетливо послышался шум мотора, и ско- ро у  главного подъезда остановился автомобиль. Из маши-
ны выскочила невысокая плотная фигура и, прижимая
к ушам мохнатую шапку, поспешила в дом. Медсестра отпрянула от окна. Перекрестилась украд-
кой, торопливо взглянув из-за плеча на спящего больного. Закрепила фрамугу на железном крючке и  метнулась об-
ратно в  кресло; по пути уронила шаль  — та зацепилась за жардиньерку с  обмякшим кустом гибискуса,  — но возвра-
щаться и  поднимать побоялась. Так и  замерла, вжавшись
позвоночником в  жесткую спинку и  ощущая под чехлом
обильные выпуклости резного узора. Она знала: скоро одна из боковых дверей приоткроет-
ся — как всегда, совсем немного, на пол-ладони. Это будет

128
Гузель Яхина Дети мои
дверь в бывший кабинет хозяина, нынче отданный под по-
мещение для медицинского персонала. Медсестра, холо- дея от неловкости, вспомнила, что там на столе стоит ее
открытый ридикюль со сменным бельем и  чулками, а  на
оттоманке лежит приготовленный для прачечной вчера- шний халат, залитый куриным бульоном, который так и не
удалось скормить больному. Почему-то вечерний гость во время своих неожиданных визитов любил бывать именно
в той комнате. Он приезжал ближе к  закату, а  то и  в ночи. Отмахивал
тридцать верст от Москвы — в теплые дни на обычном автго- мобиле, в холода и снегопады на диковинном гусеничном, —
чтобы постоять несколько минут в  соседней комнате молча, а затем уехать. Не взглянув на вождя, не переговорив с докто-рами или с его на глазах седеющей, измученной ожиданием
конца женой. Зачем был, чего хотел? “Черти его носят”,  —
буркнула однажды в  сердцах кухарка  — и  зажала рот ладо- нью, огляделась испуганно, молитву забормотала. Остальные
в  доме помалкивали: гость внушал желание опустить глаза,
прикусить язык, убраться с дороги подальше, спрятаться. Вот и сегодня, как только он возник на пороге усадьбы,
чьи-то руки протянулись из темноты, бережно сняли с плеч тяжелую, вытертую на локтях шинель, приняли ушастый малахай длинного меха, смели снег с  валенок. Двери рас-
пахнулись одна за другой, в полутьме уважительно застуча-
ли по мраморному полу подкованные железом сапоги,
чья-то спина услужливо замелькала впереди, показывая дорогу. Возник из ниоткуда подстаканник, тихо звякнула
о  стекло ложка, завращалась в  крутом кипятке разбухаю- щая чайная россыпь вперемешку с  осколками сахара. В  бывшем кабинете вождя погас свет (в доме знали, что
гость предпочитает темноту), и в тот же миг почтительные руки, спины и  головы исчезли  — гость остался один. Он

129
Жена
толкнул рукой дверь, ведущую в  спальню,  — дверь приот-крылась — и прислонился замерзшей спиной к теплой тру-
бе отопления. Было слышно лишь редкое дыхание больного, надсад-
ное и  хриплое, словно на груди у  него лежал большой
мельничный жернов. Иногда в  глубине тела что-то булька-
ло и  клекотало, вскипало, подкатывало к  горлу и  грозило вылиться наружу кашлем или перхотой, потом уходило об-ратно. Гость стоял, смотрел в окно на гаснущий закат и слу-
шал. Он для этого и приехал — слушать, как умирает вождь. Кто-то в Политбюро считал, что вождя погубили немцы.
Все эти фёрстеры, клемпереры, нонне, борхардты, штрюм-
пели, бумке — заполошная каркающая стая, налетевшая из Германии по первому же зову сиятельного больного. Ведь
сам говаривал: для русского человека немецкие врачи не- выносимы. Говаривал  — и  приглашал, и  встречал, и  пла-
тил немыслимые гонорары, с надеждой заглядывал в глаза, ложился на операционный стол, послушно глотал лекар-
ства… Выбрал себе умирание под надежной немецкой опе- кой. Полтора года обмороков, ночных кошмаров, жестоких
судорог, растущей немощи, конвульсий и  — ошибочных диагнозов. Доктора так и не сумели определить истинную
причину болезни. Эскулапы рейнские, сукины дети. Гость прикрыл глаза. Хрипение вождя становилось то
чуть громче, то тише, и в этих колебаниях можно было уло- вить подобие какой-то элегической мелодии. Нет, врачи не виноваты. Они ограничены собственным
знанием, бродят в  нем, как овцы в  загоне; их взгляд зашо-
рен и приземлен, прикован к человеческому телу и приго-
ворен всегда рассматривать его, целиком или кусками, сна- ружи или изнутри: в пенсне, под лупой, под микроскопом,
под увеличительным стеклом на операционном столе;
взгляд, привыкший вгрызаться и углубляться, но не воспа-

130
Гузель Яхина Дети мои
рять. Чтобы понять происходящее здесь, нужны не очки,
а  цеппелин или, лучше, аэроплан. Только поднявшись ввысь, можно что-то разглядеть: посмотреть на этот чудом
сохранившийся в  Гражданскую особняк с  классическими колоннами, на комнату с  эркером, на мебель, стыдливо
прикрывающую фальшивую позолоту пыльными чехлами,
на пропитанную по том кровать с  резным изголовьем  —
и увидеть, что умирает среди этого дешевого великолепия
вовсе не вождь. Это она лежит сейчас под белой, словно уже
погребальной простыней; она сипит и  стонет устало, не
в силах даже повернуть на бок свое измученное тело; она —
идея мировой революции. Рожденная гением Маркса, она всколыхнула Европу
и перевернула Россию. Лишь ограниченные умы могут по-
лагать, что исторические события вершат личности. Исто- рию движут идеи. Они не только овладевают массами
и приобретают необходимый общественный вес; они обле-
каются в плоть и кровь конкретных, не всегда подходящих для этого людей. И  революцию в  России свершила идея,
воплотившись, по стечению обстоятельств, в  маленьком,
не очень здоровом человеке с  повышенной работоспособ-
ностью и незаурядным ораторским талантом и пронеся его,
подобно комете, через все трудности и  опасности: аресты,
ссылки, предательства, покушения. Не было бы его — был бы у страны другой вождь, выше или ниже ростом, светлее или темнее волосами. Сегодня же тем, кто умеет смотреть
на мир с  высоты аэроплана,  — духовным лицам, поэтам,
философам (а в разные периоды жизни гость относил себя и к первым, и ко вторым, и к третьим) — стало ясно: сбыть-
ся гениальной идее не суждено. И  потому тот, в  ком она жила, умирает. Он больше не нужен истории. Все эти
склянки, тесными рядами стоящие на лакированной пгри- кроватной тумбочке, доктора, населившие дом, медсестра,

131
Жена
испуганно вжавшаяся в  кресло и  полагающая, что вечер-
ний гость ее не замечает, — это все мишура, предсмертная
бутафория, тщетные усилия очистить совесть соратников и родных. …Медсестра смотрела, как в  открытую фрамугу влетает
легкий медленный снег и  растворяется в  тепле комнаты. Под окном мерно тарахтел автомобиль  — водитель не вы-
ключил мотор и  ожидал своего пассажира, который обыч-
но долго не задерживался. Сегодня же визит отчего-то затя-
нулся. Пора было закрывать фортку, но обнаруживать свое
присутствие гостю не хотелось, и  медсестра продолжала
неподвижно сидеть, чувствуя, как уличный холод наполня-
ет спальню. Пальцы на подлокотниках кресла заледенели, и  кончик носа тоже. Более всего озябли спина и  плечи,
где-то в  глубине позвоночника начиналась мелкая дрожь. Ее оставшийся лежать на полу пуховый платок уже усыпа-
ло белым. …Какое-то время идею еще будут считать живой  — по-
клоняться ей, идти на гаснущий свет. Можно и нужно петь
ей хвалу вместе с массами, вдохновеннее и пронзительнее прочих. Сейчас, когда махина советского государства, толь-
ко-только оправившегося от мук становления  — разрухи, Гражданской войны, голода,  — возвышается в  мире пер-
вым островом, единственным оплотом мировой револю-
ции, и  держится на плаву верой в  эту идею, нельзя совер-
шать резких движений. Пусть махина считает, что движет-
ся к  прежней цели. Но уже должна брезжить на краю
общественного сознания новая идея, воплощенная в  дру- гом человеческом лице и теле, — сначала неброско, а затем
все ярче, чтобы в  итоге один свет незаметно подменить другим. Пока же нужно делать вид, что вождь жив. Даже
когда тело его перестанет функционировать  — что жив
светлый образ памятью человеческой и  деяниями апосто-

132
Гузель Яхина Дети мои
лов. Десятки начинаний предстоит воплощать в  жизнь,
осознавая тщетность усилий и  аккуратно, незаметно пере- таскивая страну на новые рельсы, ведущие в ином направ-лении. Взять, к примеру, тех же немцев. Германию вождь любил страстно, превращение ее
в  германскую советскую республику считал “событием дней ближайших”. Даже мирные переговоры в  Брест-Ли-
товске велись, как известно, с умышленной неторопливо-
стью — в ожидании мировой революции, которая должна была со дня на день перекинуться из России в  Германию и  затем захлестнуть всю Европу. Не перекинулась. Не за-
хлестнула. А  кайзеровская Германия в  ходе долгих и  вяз- ких переговоров неожиданно  — и  для себя, и  для Совет-
ской России  — нащупала в  них новую болевую точку: во- прос о  российских немцах. Колонисты из Германии
никогда не были серьезной темой в  отношениях двух
стран; как вдруг — на тебе! — словно затерявшийся в рука- ве мелкий козырь, выпала на игральный стол эта незначи-
тельная на первый взгляд карта. Германская сторона по-
требовала для колонистов права беспрепятственной ре- эмиграции (с возможностью вывода капиталов, конечно;
иначе ради чего затевать игру?). Российская  — изумилась
попытке вмешательства во внутренние дела, растерялась,
возмутилась, в конце концов. Долгие и бессмысленные по-
литические танцы ни к  чему не привели: Советская Рос-
сия уступила, право отъезда на историческую родину было предоставлено. Тема немецких колонистов отлилась в  от-дельную карточную фигуру. Мелкий козырь на глазах пре-
вращался в крупный. В том, что это был козырь, вождь не сомневался: свои
немцы казались рычагом, при помощи которого можно
и  нужно было управлять социалистической революцией
в  далекой Германии. Десятки Хансов и  Петеров  — предан-

133
Жена
ных коммунистов из поволжских колоний  — были тайно
направлены на берега Рейна и Шпрее с целью разложения
империалистического строя изнутри. А  для борьбы с  на-
чавшейся эмиграцией из Поволжья было решено предоста- вить советским немцам самоуправление. Правильнее ска-зать, видимость его. Гость с  наслаждением прижимался спиной к  горячей
трубе отопления — тепло разливалось по телу. Заметил, что дышит реже и глубже — в такт с вождем. Под сипение уми-
рающего думалось как никогда хорошо. Он знал историю с  поволжскими колониями изнутри:
сам занимался тогда делами национальностей, кто-то в  По- литбюро даже называл его в шутку “пастухом народов”. Сам встречался с делегацией из Поволжья, прибывшей “за само-
управлением”; сам докладывал о  встрече вождю; сам отби- вал телеграмму в  Саратов о  “согласии Правительства на са-
моуправление немецких трудящихся масс на социалисти-
ческих началах”. Своими руками создал на берегах Волги Немецкую коммуну  — эдакую маленькую ручную Герма-
нию, напрямую подчиненную правительству в  Москве. В какой-то мере, можно сказать, воплотил мечту вождя. Через несколько лет, однако, самым прозорливым стало
ясно: засланные во вражеский стан Хансы и  Петеры не
справлялись. Экспорт революции оставался мечтой (в пер- вую очередь  — мечтой вождя, который как раз в  то время
ощутил первые признаки надвигающейся болезни). Тогда поволжской “Германии” была определена более скромная,
хотя все еще достойная роль: стать пусть не орудием строи-
тельства коммунизма, но его агитационной витриной  — для Германии Веймарской. И украшение для этой витрины
было придумано богатое — статус автономной республики.
Свой государственный язык, своя конституция — не слиш- ком ли щедро для маленького отсталого народца, отщепив-

Гузель Яхина Дети мои
шегося от старой родины, но так и  не сумевшего врасти
в  новую, до сих пор сохранившего уклад жизни восемна-дцатого века, не умеющего сложить и двух слов по-русски? Пару недель назад гость сам провел закрытое заседание
Политбюро, на котором обсудили и  одобрили реорганиза-
цию Немкоммуны в  республику. Сам подписал соответ-
ствующее постановление. Подписал с тяжелым сердцем: до
сих пор не мог решить для себя, было ли образование Не- мецкой социалистической республики результатом поли-
тической инерции, уступкой смертельно больному вождю, памятью его воле  — или действительно нужным шагом. Иными словами, было ли дитя мертворожденным или
имело шансы жить? Как бы то ни было, он стал крестным
отцом этому нежеланному младенцу. А  настоящий отец  — вон он, лежит в соседней комнате; изношенное сердце его
отстукивает последние усталые удары… Неподвижно сидевшую в  кресле медсестру била круп-
ная дрожь; ноги, хотя и обутые в валенки, закоченели. Она
ощущала, как каждый ее выдох превращается в  плотный
сгусток белого пара, но видеть этого не могла — в спальне было уже темно. Должно быть, в белый окрашены и редкие хриплые выдохи умирающего… Дверь в бывший кабинет по-прежнему была приоткры-
та, гость все еще находился там. За чернотой окна терпели- во тарахтел автомобиль.

Дочь

137
8
К
CEJF lalKPm] CbHQKPKDO, F  cCJPLbFL dFPLMO снежная пыль растворилась в  воздухе, Бах заметил,
что облака над Волгой разметало в  прозрачные кло-
чья, сквозь которые глядит густо-оранжевое солнце. Ост- рые лучи резали сизое небо, и  синеющую вдали горстку
гнадентальских домов, и  бескрайний снеговой покров на реке, пока еще темно-голубой, но уже прошитый часто
алыми и желтыми искрами. Бах представил, как проснется Клара  — в  мокрой от
пота и  родовых вод исподней рубахе, посреди успевшей
остыть комнаты, дрожащая от усталости и озноба: перед тем как уйти, он не догадался подтопить печь. Постоял немного,
слушая тишину и  наблюдая, как разливается по сугробам
сияющий розовый свет. Развернулся и пошел домой, насту- пая на свою длинную, в полреки, фиолетовую тень. Карабкался по тропе, цепляясь за оледенелые камни
и  опушенные инеем ветки кустарника, шел по лесу меж за-
снеженных дубов, пробирался по давно не чищенному двору к  крыльцу  — и  удивлялся, что не мерзнет. Руки его побагро-
вели, пальцы едва сгибались, но мороза отчего-то не чувство-
вали, как и непокрытая голова, и открытая шея, и глядевшая
в разрезе меховой тужурки грудь. Возможно, тело его потеря-
ло чувствительность к холоду, как потеряли губы способность

138
Гузель Яхина Дети мои
произносить слова. Возможно, органы чувств предают его —
постепенно, по одному, — как предал язык. И возможно, это
все к  лучшему: теперь он сможет жить в  хлеву или в  сарае,
оставив матери с новорожденным весь дом. Ночевать с ними под одной крышей  — слышать ласковые пришептывания Клары в ответ на детские крики, шорох платья, когда она бу-дет вынимать грудь для кормления, — было бы невыносимо
больно. Решил: станет ухаживать за домом и садом, рыбачить, заготавливать дрова, добывать пропитание для Клары — сло-
вом, жить, как и  прежде, стараясь не видеть и  не слышать
нового жителя хутора, не замечать его присутствия. Первый
год, пока ребенок еще не встал на ноги, это будет несложно.
Что будет после — сможет ли Бах справиться со своей болью или покинет хутор — покажет время. Переселяться в  хлев решил сейчас же, как только бро-
сит в  печь пару поленьев, вскипятит ведро талого снега и запарит утреннюю тюрю из морковной муки вперемешку
с овсом: Клара, должно быть, встанет голодной, с желанием
смыть с себя все следы тяжелой ночи. Осторожно, чтобы не
скрипнуть дверью, прокрался в  дом, разжег в  печи уснув- ший было огонь. Водрузил на плиту ведро со снегом и чай-
ник с  питьевой водой. Засуетился у  стола, готовя завтрак.
Торопился сделать все скорее, стараясь не шуметь, — не хо- тел будить Клару. В комнате было тихо, лишь поскрипывало что-то едва
слышно  — то ли схваченное морозом бревно, то ли трону- тая ветром ставня. Уже замешивая в  плошке морковную муку деревянной ложкой, вдруг понял: не ставня и не брев-
но  — то младенец жалобно поскуливал в  полусне. Бах на-
крыл плошку тарелкой, а  тарелку  — полотенцем, чтобы
тюря лучше настоялась. Снял с  плиты клокочущее ведро
с  кипятком, поставил на стол (металлическая ручка, дол- жно быть, нагрелась, но пальцы жара не ощутили). Рядом

139
Дочь
выставил медный таз, в  котором они с  Кларой обычно по-
переменно мылись, и черпак для воды. Снял с гвоздя и на-
кинул на плечи полушубок, пару лет назад ушитый из ста-рого кожуха Удо Гримма, — не для тепла, в котором теперь,
очевидно, не нуждался, а  из желания иметь на себе ка- кую-то привычную вещь. Решил взять в  хлев только лавку,
на которой спал. Вдруг пришло в  голову прихватить и  то-
мик Гёте  — в  тишине хлева книге будет спокойнее, чем
в доме, наполненном детским плачем, материнским сюсю-
каньем и заунывными колыбельными. Придерживая полы великоватого все же полушубка,
чтобы ненароком не шорхнуть о  стену или не задеть стул, и стараясь не глядеть на кровать, где спали Клара с младен-
цем, Бах вошел в  спальню. Сквозь закрытые ставни сочил-
ся слабый утренний свет. Дыхания Клары слышно не было, только попискивание младенца раздавалось в полутьме — кажется, дите проснулось. От звуков этих свербело в ушах
и ныло в затылке (подумалось: жаль, что судьба лишила его речи, а не слуха!). Морщась, Бах торопливо шарил по комо- ду, ища книгу, — и нечаянно уронил ее на пол. Томик упал
со странным хлюпающим звуком. Наклонился, поднял книгу к свету — переплет в чем-то темном, густом. И паль-
цы — в том же темном. Опустил взгляд — привыкшие к су-
мраку глаза различили под ногами черную лужу: она тяну-
лась через всю комнату и исчезала где-то под кроватью. Положив книгу на комод и  держа на весу перепачкан-
ные руки, Бах подошел к спящей Кларе. Лицо ее едва замет-
но белело рядом с  головкой новорожденного на подушке. Кончиками пальцев, стараясь не испачкать перину, Бах
приподнял ее за угол, затем откинул полностью. Посередине кровати чернело большое пятно  — пере-
пачканы были и  подол Клариной исподней рубахи, и  го-
лые ноги, неловко прижатые к  животу. Сама она лежала

140
Гузель Яхина Дети мои
скорчившись, неподвижно, обхватив руками колени и  уткнув лицо в  младенца. В  застывшей позе Клары было
что-то странное, неестественное, какая-то загадка, которую непременно требовалось разгадать. Что означало это неле-
пое положение тела? Руки, вцепившиеся в  колени? Скрю-
ченные, словно сведенные судорогой ступни?.. Отгадка была где-то совсем рядом, но пищавший младенец мешал сосре-доточиться. Бах взял потное тельце и досадливо переложил
с кровати на пол. Отвращения не почувствовал — все мыс- ли были заняты поисками ответа. Думалось отчего-то тяже-
ло и мучительно, словно в голове перекатывались большие валуны. Решил открыть ставни — на свету и думается легче. Вы-
шел на улицу, обошел дом, утопая в снегу. Аккуратно сбил
лед со ставенных затворов, распахнул створки, тщательно закрепил у заиндевевших стен. Ладони, касаясь льда, мерз-
лого дерева и  металла, по-прежнему не чувствовали холо- да. Вернулся в  залитую светом спальню. Не снимая поглу-
шубка, сел на край кровати и стал смотреть на Клару. Как глубоко она спала! Бледная, как вылепленная из сне-
га. Сделанная из фарфора. Вырезанная из бумаги. Лицо ее
будто уменьшилось в  размерах, закрытые глаза обвело си- нюшными кругами, а  веснушчатая россыпь на щеках из зо-
лотой стала цвета речного песка. Бегущие от крыльев носа к  подбородку линии пролегли четче, а  тени под скулами  —
глубже и темнее. Только волосы остались прежние — русые,
отливающие медом. Что хочешь ты этим сказать мне, Клара? В поисках ответа Бах обвел глазами комнату. Вот комод,
на нем — томик Гёте. Стул с резной спинкой, потемневшей
от времени. Низкая скамейка. Тщательно выметенный зем- ляной пол, в  некоторых местах еще видны борозды от ис-
трепавшегося веника. На полу  — блестящая черная лужа. Нож, которым была перерезана пуповина, лезвие измаза-

141
Дочь
но засохшей кровью. Новорожденный  — крошечный,
влажно-багровый, весь в  каких-то складках и  морщинах,
бьет ножками и  ручками, разевает рот  — видимо, кричит. Разворошенная кровать с  откинутой периной. Пятно на
простыни, густо-красное в  дневном свете. Поверх  — непо- движная Клара в перепачканном белье… Вода, вспомнил он. На кухне ждет вода, приготовлен-
ная для умывания. Надо вымыть Клару, пока вода не осты-
ла. Притащил ведро, таз, черпак. Сунул руку в воду — и не
смог понять, холодная она или теплая. Прости, мысленно
сказал Кларе. Буду мыть тебя водой, какая есть. Надеюсь, ты
не замерзнешь. Принес мочало, достал из комода чистое полотенце. На-
лил в  таз воды; забрызгал при этом рукава полушубка, но
снимать не стал. Забрался с  ногами на кровать, чтобы стя- нуть с  Клары исподнее, запутался в  завязках  — разорвал рубаху, отшвырнул обрывки ткани, тесьмы и  кружев. Уса- дил обнаженное тело в таз и начал мыть. Клара не слушалась  — норовила то удариться запроки-
нутой головой об пол, то выпростать длинные ноги и  мак-
нуть их в  черную лужу. Потерпи, просил Бах, обмывая ее
ступни, лодыжки, колени, узкие бедра, уродливо опавший мешок живота, каменно-тугие шары грудей, хрупкие клю-
чицы, тонкую шею, осунувшееся лицо. Когда легкое и твер- дое тело Клары стало снежно-белым, без единого темного
пятнышка, он прижал его к  груди, поднялся с  колен и  за-
стыл посреди комнаты, не зная, куда положить: белье на кровати все еще было грязным. Наконец догадался — в ледник. Вот где было по-настоя-
щему чисто. Отнес, уложил в низкий деревянный ящик, за-
полненный кусками колотого льда вперемешку со снегом. Потерпи, попросил вновь. Когда вымою дом, заберу тебя
отсюда. Надеюсь, ты не замерзнешь.

142
Гузель Яхина Дети мои
Вернулся в  комнату. Сел на стул. В  голове тяжело воро-
чались мысли; мелькал среди них и ответ на заданную Кла- рой загадку; ответ был на удивление прост, но никак не давался — ускользал, как запах прошлогоднего цветка или
слышанная в детстве мелодия. Стал посыпать пол песком, чтобы вымести вон и  чер-
ную лужу, и расплескавшуюся при мытье воду, и валявшие-
ся на полу обрывки исподней рубахи, и  всю эту невесть
откуда взявшуюся мерзкую нечистоту, но руки почему-то дрожали и  не слушались  — чуть не выронил ведро с  пе-
ском; ноги стали тяжелы, словно валенки чугунные надел, заплетались и  подкашивались. Вдруг споткнулся обо
что-то  — младенческое тельце. Все еще лежит на полу, все еще сучит лапками. Дырка рта пузырится тягучей слю- ной — кажется, ребенок орет. Что делать с  этим чужим и  ненужным существом? Оста-
вить лежать? Отнести в  ледник, под материн бок? Думать
сейчас об этом сил не было. Хотел просто переложить тельце
обратно на кровать, чтобы не мешало убираться; взял в  руки  — и  вдруг почувствовал, как оно горячо. И  крошеч-
ные ручки, похожие на лягушачьи лапки, и  ходящие ходу-
ном ребрышки, и круглое брюшко, и крупная голова с пере-
кошенным от напряжения малиновым личиком, блестя-
щим от слюны и слез, — все пылало таким густым и сильным жаром, словно был это не ребенок, а плотный сгусток огня.
Пальцы и ладони Баха, только что не умевшие различить на
ощупь лед и  горячий металл, вновь обрели чувствитель- ность, будто лопнули покрывавшие их толстые перчатки
или слезла короста. Обжигаясь о  раскаленную младенче-
скую кожу, жадно прижал детское тельце к животу, обхватил руками, завернулся вокруг, чувствуя, как по внутренностям
разливается блаженное тепло. Младенец дергался, и  изви-
вался, и  скулил, подхрипывая. Боясь выронитгь подвижное

143
Дочь
тельце, Бах поднял и сунул его за пазуху — оно легко скольз-нуло по груди, распласталось по ребрам, все еще продолжая
биться и  судорожно всхлипывать, но постепенно успокаи- ваясь. Исходящий от ребенка жар скоро наполнил все Бахо-
во тело  — спина, плечи, голова словно налились пузыря-
щимся кипятком. Млея от этого долгожданного тепла, Бах
позволил ослабелым ногам согнуться  — осел на кровать, завалился на бок, прикргыл веки. Прижал ладони к  лицу
и с удивлением обнаружил на них влагу: похоже, он плакал. Плакал вместо младенца, который затих у него на груди.
Плакал по-детски о какой-то нелепой малости: о том, что бе-
лье на кровати испачкано — не отстирать; о том, что испод- няя рубаха Клары порвана в  мелкие лоскуты  — не зашить.
Что сама Клара сейчас далеко — не позвать. Что лежит она, холоднее и белее снега, в деревянном ящике, где хранят би-
тую птицу и мертвую рыбу. Что глаза ее закрыты, а на ресни-цах уже намерз иней. Плакал о том, что Клара — умерла. Вот что она хотела ему сказать, а  он силился понять все
утро. Разгадка была проста, длиной в  одно короткое слово. Поняв, что нашел правильный ответ, Бах вздрогнул и  от-
крыл глаза. Слезы мгновенно высохли, а  наполнившее чле-
ны тепло обернулось горячей, выжигающей изнутри тоской.
9
Б
F_ Q]MKD JCM — bF` \K bnFbKD^PC, `F` Q]MKDF его вчера Клара. Сжег в печи перепачканные кровью простыни и  обрывки ночной рубахи. Заправил по-
стель свежим бельем, аккуратно разложил поверх утиную перину, разгладил складки. Прилежно съел морковную

144
Гузель Яхина Дети мои
тюрю, не чувствуя вкуса и  запаха. Затворил все ставни. Прибрался во дворе, пару валявшихся чурбачков расколол
на дрова и уложил в поленницу. Запер двери в сарай и ам-
бар. Вымылся остатками теплой воды и  переоделся в  чи-
стое исподнее. Верхнюю одежду свою — полушубок, кирги- зову душегрейку, штаны и  рубаху  — ровной стопкой уло-жил на постели. Тщательно расчесал мокрые волосы
и бороду. Все это время младенец мирно спал, посапывая, на лав-
ке у печи, закутанный в попавшееся под руку тряпье и об-
ложенный подушками. И  лишь когда Бах плеснул из чай- ника воды в  печное устье, заливая огонь, и  угли пыхнули
пеплом, зашипели протяжно, ребенок закряхтел и заерзал.
Торопливо Бах вернул чайник на остывающую плиту, взял
стул и вышел вон, плотно прикрыв за собой входную дверь. День клонился к  закату: алый круг солнца висел низко
над черным лесом, ночная синь заливала небосвод. Мороз
обжег распаренные в теплой воде лоб и щеки, влажную еще кожу головы. Бах затащил стул в  ледник; изнутри дверь не запиралась — заложил ее поленом. Сел у изголовья набито-
го льдом и снегом ящика, упер локти в колени, подбородок
поставил на раскрытые ладони. И стал смотреть на Клару. Плотная тьма наполняла пространство, но Бах так ясно
различал любимые черты, словно были они освещены доб-
рой сотней свечей или десятком керосиновых ламп. Он
любовался белизной и  гладкостью Клариной кожи, лишь в  редких местах тронутой морщинками; длиной ресниц,
милосердно прикрывших тени под глазами; тонкой лини-
ей рта и нежной бледностью губ; даже и морщинками теми любовался, потому как помнил, когда каждая из них по-
явилась и памятью о чем была. Кларино безмолвие унима-
ло охватившую Баха тоску. Подумалось: а ведь все прошед-шие годы он желал именно этого. Сидеть и  смотреть на

145
Дочь
любимую женщину  — бесконечно. Владеть ею  — безраз-дельно. Вот и  настало время. Правда, стоило Баху слегка
пошевелиться — вздрогнуть озябшей спиной или повести затекшим плечом, — как уснувшая где-то внутри тоска про-
сыпалась, отдавала болезненными всполохами в  голову и грудь; но чем дольше он сидел неподвижно, тем меньше
ощущал свои члены и  тем покойнее становилось на душе. Дела земные были завершены, мысли все передуманы,
чувства  — прожиты. Теперь можно было созерцать самую важную в  жизни картину, не отвлекаясь ни на движение
небесных светил (их лучи не проникнут в  ледниковый
сруб), ни на смену времен года (толстые стены и  дверь за- щитят от ненастья), ни на прочую земную суету. Бах с облегчением почувствовал, что члены его застыли
и не способны более к движению. Ступни уже не умели по-
вернуться или шевельнуть пальцами, колени — разогнуть-
ся, спина и шея — распрямиться; глаза не умели моргнуть или сощуриться: возможно, они давно уже былги крепко
сомкнуты, но Бах не мог понять даже этого. Да и не нужно было ничего понимать: месяц в угольно-черном небе сиял так ослепительно, что мир, освещенный его лучами, пред-
ставал ясно и подробно и зрячему, и спящему, и даже слеп- цу. Этот холодный белый свет просочился в  ледниковую
избу не через щели, как полагается свету, а каким-то иным
образом  — не то с  морозным воздухом и  еле слышным шуршанием поземки во дворе, не то с запахом свежего сне-
га — и быстро наполнил помещение. Не поворачивая голо-
вы, Бах увидел в  этом свете все пространство ледника, от
первого бревна и  до последнего: крытые инеем стены
в  лохмотьях несоструганной коры; сбитый из толстых до-
сок ящик, наполненный кусками пиленого льда, местами мутно-белого и  плотного, местами прозрачного и  пузыри-
стого; распростертое поверх женское тело  — бледное,

146
Гузель Яхина Дети мои
в  прихотливых узорах голубых вен. И  себя в  леднике уви-дел  — скрюченного на стуле, со сморщенным лицом, ред-
кие волосы и наполовину седая борода срослись в мелкие
сосульки. И ледниковую избушку всю увидел, целиком, не только изнутри, но и снаружи: коренастый сруб, по самую крышу утонувший в сугробе, низкая дверь из двойных до-
сок едва виднеется из-под снега. И  двор увидел, и  хутор, и  окружающий его лес. И  горы правобережья, ощетинив-
шиеся иглами заснеженных деревьев. И  белую пустыню Волги, гладкую как бумага. И белую пустыню степи, места-
ми шершавую от мерзлой травы и колючую от кустарника. Мир был прекрасен и  неподвижен, раскрывался по-
слушно перед взором, как раскрываются книжные страни- цы, листаемые нетерпеливой рукой. Легчайшим усилием
воли Бах поднялся над берегами и  обозрел их сверху  —
с  такой высокой точки, что края окоема округлились и  за- вернулись книзу, а  сама Волга превратилась в  длинную змею, мелкими кольцами вьющуюся по земле. Опустился
ниже  — и  припал взором к  снеговому покрову, наблюдая
игру света на гранях ледяных частиц, разглядывая строе-
ние отдельных кристаллов, отмечая их разнообразие и без-
упречную геометрию. В мире этом, пронизанном до последнего уголка искри-
стыми лунными лучами, не было места тени — облитые од- ним лишь светом, предметы и существа являлись в нем, не
имея теневых сторон и  скрытых изъянов. И  движению
в этом сияющем мире также не было места — не кружилась
по сугробам поднятая дыханием ветра поземка, не дрожа-
ли торчащие из-под снега метелки травы. Месяц висел не- подвижно в  чернильном небе, не меняя с  ходом времени
своего положения, словно приколоченный к  нужному ме-
сту чьей-то неумолимой рукой. А в степи, недалеко от бере- га, застыли в воздухе два маленьких тела: седая сова распро-

147
Дочь
стерла над землей крылья и  выставила перед собой лапы
с хищно выпущенными когтями; развернутый хвост ее по-
чти касался снега, желтые глаза глядели вперед — туда, где по блестящей корке наста мчалась крошечная мышь; тель-
це ее замерло в  длинном прыжке  — голые розовые лапки
с  растопыренными пальчиками напряжены отчаянным движением, круглые уши прижаты плотно, глазки вытара-
щены от ужаса. Эти двое висели в воздухе, когда взор Баха
только проник за пределы ледника, и  продолжали висеть все то время, пока он оглядывался в диковинном мире. Захоти Бах, он мог бы сейчас увидеть много больше:
и Гнаденталь, и прочие колонии, и далекие селения право-
бережья, и Саратов с нарядными церквами, и Казань с цвет- ными минаретами, и царственный Петербург, и само Вели-
кое Немецкое море, на берегах которого лежала Германская
империя, далекая родина предков. Но в усталом сердце его
не было места жадности и  любопытству  — никуда оно не
стремилось, кроме как обратно в избушку ледника, где жда- ла прекрасная покинутая женщина. В груди царапнуло едва заметно — сожаление о том, что не сможет ни рассказать об
увиденном, ни хотя бы попытаться описать на бумаге — ни для Клары, ни для кого-то еще. Но Бах отмахнулся от этой
мысли и опустился вниз, в тесный заиндевелый сруб. Возвращаться на стул, притулившийся у  ледникового
ящика, не захотел. Куда желаннее было стать одним из кус- ков льда у изголовья Клары. И Бах стал — усилием воли про-
ник в  лед и  застыл в  нем, ощущая рядом с  собой холодное
и  твердое Кларино тело, сам постепенно превращаясь в  хо-
лодное и  твердое. Возможно, подумалось напоследок, ви- денный снаружи мир оттого и был так восхитительно непо-
движен, что тоже являл собой огромный сколок льда; эти
застывшие картины  — и  хутор Гримм, и  леса на правом бе-
регу Волги, и степи на левом, и сама Волга, и охота совы на

148
Гузель Яхина Дети мои
мышь  — все было схвачено в  какой-то миг могучей силой
холода и вморожено в безупречно чистый ледяной кристалл, как бывает вплавлен муравей в прозрачный кусок янтаря. Едва слышные мелодии оцепенелого мира — потрески-
вание ледышек меж бревен сруба, скрип дубовых стволов
в лесу — угасали, превращаясь в тишину. Слух Баха раство- рялся в  этой блаженной тишине, как только что раствори-
лись во льду его ощущения и  мысли. Лишь какой-то дале- кий звук — не то волчий вой, не то птичий крик — одино-
ко звучал в  безмолвии, мешал. И  не оградиться от этого
назойливого голоса. В  глубине тела что-то слабо колыхну-
лось, затем еще и  еще  — досада. Усилием воли Бах попы-
тался унять растущее раздражение  — и  не смог: голос зву-
чал все сильнее, разогревая эту досаду, раздувая и разжигая ее. Бах вдруг обнаружил себя вновь сидящим на стуле — за- мерзшим, с  окоченевшими руками и  ногами. А  голос все звучал, звучал громче  — будто измывался. Разбуженные
этим настырным голосом, проснулись и  остальные звуки,
хлынули в  уши: зашуршала-загрохотала по насту поземка, заныл-заколотился об крышу ветер, звякнули-забренчали
оледенелые ветви яблонь в  саду. Хотелось отодрать от ис- поднего куски ткани и запихнуть в уши, чтобы не слышать этот оркестр, но замерзшие пальцы не слушались. Заткнул
уши ладонями, но голос уже поселился в голове, где-то вну-
три черепа. Наконец Бах понял: это младенец надрывался в доме, призывая к себе. Как мог Бах слышать его — через
укутанную тулупом на зиму входную дверь, через бревен-
чатые стены и  просторный двор, по которому кружили снежные вихри? Но слышал, и с каждой минутой все отчет- ливее: словно дверь в дом распахнули, а само дитя нарочно вынесли на улицу, поближе к ледниковому срубу. Когда от пронзительного детского крика задребезжало
в висках, Бах зашипел с досады, вскочил и, прихрамывая на

149
Дочь
онемевших ногах, потащился в  дом. Прости, что оставляю тебя, мысленно обратился к Кларе. Скоро вернусь, обещаю. Ребенок, выпроставшись из-под тряпок и  полотенец,
орал и  изгибался на лавке; рот открывался часто и  жадно, личико вертелось в разные стороны, стараясь уловить вол-ну запаха или тепла; вдруг резко дернулся, и голова его, по-
хожая на круглую тыковку, опасно свесилась к  полу. Бах и  сам не понял, как это случилось,  — но через мгновение
уже упал на колени и  поймал в  едва послушные руки вы-
скользнувшее из вороха тряпья горячее тельце. И вновь его
обожгло, словно угли раскаленные схватил. Ребенок, почу- яв рядом чужое тепло, закричал громче, с  придыханием,
хищно вытягивая губешки и  стараясь поймать ртом руку Баха или рукав исподнего. Злясь и  на свое тело, так некстати поспешившее на по-
мощь новорожденному, и на самого младенца — нестерпи-
мо горячего и  голосистого, требовательного, наглого, не дающего быть рядом с  Кларой,  — Бах заметался по дому,
держа в  руках орущее дитя, спотыкаясь о  предметы и  не
понимая, как остановить этот невыносимый, раскалываю-
щий голову крик. Кинул было ребенка на постель, забро-
сал подушками, накрыл периной — да руки сами обратно все подушки разворошили, вытащили младенца на воздух.
Сунул за пазуху — но сейчас дитя отчего-то не желало засы- пать. Наконец догадался: схватил с  плиты холодный чай-
ник, вставил носик в  распахнутый младенческий рот, на-
клонил осторожно, выливая остатки воды,  — ребенок тут же затих и  принялся жадно сосать, энергично работая ще-
ками и  постанывая при каждом глотке. Высосал всю воду, закатил глаза, повздыхал прерывисто, обмяк. Уснул. Оставить его спать в доме? Неминуемо проснется — че-
рез час или два — и вновь помешает. Накрыть подушками
сейчас, спящего? Уложить в комод или сундук, закутать по-

150
Гузель Яхина Дети мои
плотней, сверху накидать одежды побольше — тулупов, ду-
шегреек, шерстяных юбок и шалей? Нет, Бах не смог бы. Да
и голос у младенца столь пронзителен, что меры эти, пожа-
луй, окажутся недостаточны. Что делать мне с твоим ребен- ком, Клара?.. Выход был один  — отнести в  Гнаденталь
и подкинуть к дверям кирхи. Затем вернуться и спокойно,
в тишине, сесть рядом с любимой — уже навсегда. Бах вздохнул. Досадливо морщась, натянул штаны, ру-
баху, киргизову душегрейку, тулуп и  войлочную шапку на меху. Сонно покряхтывающего младенца завернул в  пару
простынь, затем в  утиную перину, перевязал потуже, что-
бы сподручней было нести. Вышел из дома и  при мягком
сиянии сливочно-белой луны, так непохожем на острый
свет месяца в  неподвижном ледяном мире, побрел в  род- ную колонию.
Шагал долго, мучительно долго, с усилием переставляя отя-желевшие ноги и превозмогая ломоту в спине, словно шел
не через Волгу, а  через всю великую степь. Когда успело
тело его так одряхлеть? За мучительный год ожидания Кла- риного приплода? За прошедшие сутки? За те пару часов,
когда летал над родными краями, обозревая их с  высоты,
усилием мысли перемещаясь из-под небес к земле и обрат- но? И  сколько лет он не был в  Гнадентале? Четыре? Все
пять? Не считать же ночной приход в село, когда на рыноч-
ной площади обнаружил он следы бойни несчастного ско-
та? Или предыдущий год, когда ходил по улицам и  пере-
считывал разоренные дома? Бах не был в  Гнадентале пол- ных семь лет — семь лет не был в миру, не знал, чем живет этот мир и  как живет. И  сегодняшний день не прервет от-
шельничества — Бах желал сделать все как можно быстрее:
уложить ребенка на ступени кирхи и  тотчас удалиться, не

151
Дочь
смотря по сторонам, не обращая внимания на новшегства и  изменения. Уж если диковинный ледяной мир не смог
увлечь его своими неподвижными красотами, то миру ре-
альному это вряд ли будет под силу. Гнаденталь глядел бедно, почти нищенски. Бах плелся по
главной улице, держа под мышкой сверток с  посапываю-
щим ребенком, время от времени останавливаясь для отды-
ха. Взгляд выше сугробов не поднимал, но запустение вокруг
было столь разительно, что не заметить было невозможно. По обеим сторонам улицы вместо домов зияли дыры: одни
каменные фундаменты да ошметки заборов. Многие жили-
ща оставлены хозяевами: слепо пялились друг на друга зако-
лоченными окнами, сутулились давно не чиненными кры- шами в  козырьках слоистой наледи; брошенные у  ворот
лодки щербаты, с  рассохшимися днищами, словно ими не пользовались несколько лет. Пожалуй, жилых домов оста-
лось меньше, чем покинутых: уютный запах кизякового дыма, обычно царивший в  колонии зимой, сейчас был еле
слышен, разбавлен затхлым духом оставленного жилья. До- рога едва наезжена, будто за всю зиму не проехало по ней
и  десятка саней; только по бокам ее вдоль заборов едва за-
метно вились тропки, протоптанные пешеходами. Успокаивая себя тем, что хоть один колонист к церкви-то
придет обязательно, Бах миновал рыночную площадь с тре-
мя карагачами (каждый был почему-то украшен куском
красной материи), колодезный сруб, керосиновую и  свеч-
ную лавки. Оказался у кирхи — замер: ступени погребены
под сугробом, на двери висячий замок, белый от намерзше-
го льда. Картина эта была столь необычна, что Бах позабыл
про данное себе обещание не осматриваться в миру, а толь-
ко прошмыгнуть слепой и равнодушной тенью. Обошел кирху кругом: зияли разбитые стрельчатые
окна. Одно  — затянуто тканью все того же красного цвета

152
Гузель Яхина Дети мои
со странной надписью “Вперед, заре навстречу!”; на морозе ткань задубела  — покачивалась на ветру, как фанерный лист, и билась о подоконник с глухим твердым стуком. Пасторат, однако, глядел жилым: снег у  крыльца был
расчищен, сосульки сбиты с крыши заботливой рукой. Ви- димо, пастор Адам Гендель все еще обитал в Гнадентале. Ка-
кая невероятная сила могла заставить колонистов закрыть
церковь, да еще при живом пасторе? Закрытая церковь  —
то же, что сухая вода или раскаленный снег. Бах не знал,
что такое бывает. Видишь, мысленно обратился к Кларе, не зря я ограждал тебя от мира столько лет. Впрочем, нам с то-
бой до этого всего уже нет дела. Здесь, на крыльце пастората, он и решил оставить мла-
денца. Положил тугой сверток на расчищенные ступени,
чуть приподнял угол перины, чтобы ребенок не задохнул- ся. Глянул в черное небо, на упавшее низко к горизонту со- звездие Плеяд: близилось утро — пора уходить. Внезапно подумалось: а чье это все-таки дитя? Которого
из трех незваных гостей? Мужика с калмыцкими скулами? Вояки с наглыми глазками? Бледного пацана с прыщавым
лбом и  кадыкастой шеей? Чье дитя ты вынашивалаг де- вять месяце в, Клара? Мысль была мерзкая и мучительная;
в  иное время Бах запретил бы себе размышлять об этом,
чтоб не бередить душу, но сейчас вопрос почему-то не вы- звал в  душе ничего, кроме равнодушия. Впрочем, в  пред-дверии вечного уединения в  леднике надо бы знать от-
вет — не для того, чтобы терзать себя, а единственно ради
установления истины. Стоит ли таиться от правды, если вот она  — лежит на расстоянии вытянутой руки и  сопит,
выпуская из крошечных ноздрей мелкие белые облачка? Бах протянул трясущуюся от усталости руку, откинул угол
перины и  впервые внимательно посмотрел на новоро- жденную.

153
Дочь
Девочка была похожа на мать, похожа удивительно. Кто
бы ни был отцом, он не отразился в ее лице — ни единой линией, цветом или формой. В маленькой, с кулачок, смор-щенной физиономии так явственно читались зачатки всех Клариных черт, что Баху стало душно; он стянул с  головы
шапку, опустился перед крыльцом на колени и приблизил
лицо к младенцу, недоумевая, как мог проглядеть это неве- роятное сходство. Нежнейшая кожица обтягивала знако-
мый выпуклый лоб, на котором сдвинулись скорбно зна-
комые бровки, пока еще тоненькие, в несколько волосков;
под ними притаились складочки глаз и знакомые же длин-
ные ресницы; нос, размером не более кончика мизинца,
уже курносо глядел вверх, и  читалась на нем легчайшая золотая рябь  — предвестник будущих веснушек. Бах узна-
вал в этих чертах лицо Клары, как в бутоне степного цветка
безошибочно узнал бы будущий тюльпан или мак. Вдруг понял, что младенец лежит уже не на ступенях,
а у него на руках. Что сам он стоит на коленях, держа перед
собой сверток — не имея сил ни встать и унести его с собой, ни оставить на крыльце. В доме что-то стукнуло — хлопну-
ла дверь или упал какой-то предмет, — и окно слабо засве-
тилось: верно, кто-то из хозяев проснулся от звука шагов на улице и разглядел в окошко копошившуюся у входа фигуру. Бах спешно поднялся с  колен и  захрустел по снегу прочь,
прижимая к груди спящее дитя.
Большей глупости нельзя было выдумать. И большего пре- дательства по отношению к  Кларе, которая ждала на хуто-
ре. И  большей муки для себя. Бах с  трудом шагал по едва заметной тропе через придорожные сугробы  — и  вдруг
с  недоумением отметил, что дома и  деревья несутся мимо быстрее, а  сам он, запыхавшийся, замокревший от пота,

154
Гузель Яхина Дети мои
уже бежит резво, чудом не спотыкаясь и  не роняя в  снег
объемистый сверток, дышавший теплом даже сквозь тол- щину перины. Что за внезапная прихоть? Краткое умопомрачение или
признак открывшейся с  горя душевной болезни? И  что те-
перь делать ему, немолодому усталому человеку, с этим чу- жим ребенком? Осерчав на себя, хотел было оставить младенца у  друго-
го крыльца — старосты Дитриха или художника Фромма; из
труб их домов тоже тянулись в небо жидкие дымовые стол-
бы. И вновь — не смог. Что-то держало, словно морок напал. Решил: вернется на хутор, внимательнее сличит два лица —
матери и дочери; различия найдутся непременно, собствен-
ное сумасбродство станет очевидно — и морок спадет. И за-
втра ночью можно будет отнести ребенка в Гнаденталь. Прости, мысленно обратился к  Кларе. Ты же видишь  —
со  мной неладно. Тебе придется подождать  — еще один только день. Когда пересекал рыночную площадь, младенец крякнул
и застонал сонно, пришлепывая губами и вытягивая их тру-
бочкой. Хочет есть, понял Бах. Младенцы часто хотят есть. И  воды из чайника в  этот раз будет недостаточно. Нужна
еда. Свежее молоко. Но ходить по дворам, будить колони-
стов, объясняться с  ними мычанием и  жестами бесполез- но — прогонят со злых сонных глаз. Молоко можно только
украсть  — залезть в  какой-нибудь хлев и  тайком надоить в любую плошку или кувшин, что найдется там же… Со страхом наблюдал Бах за ходом своих мыслей и  за
самим собой, рыщущим по спящей колонии  — ночным волком, ночным вором. Самые богатые дворы, где в  стойлах непременно на-
шлись бы и  коровы с  тяжелым выменем, и  окотившиеся
козы со свисающими до пола розовыми сосцами, и  кобы-

155
Дочь
лы с  тонконогими жеребятами,  — все эти дворы давно ра-зорены. Оставалось попытать счастья в  хозяйствах побед-
нее — например, у набожных Брехтов: они славились тем,
что никогда не запирали на ночь ни ворота, ни даже двери, во всем полагаясь на божью волю. За прошедшие семь лет дом их заметно потускнел и  обветшал, но все еще дышал
чахлым дымком — все еще жил. Одной рукой Бах ухватил поудобнее нетерпеливо кряхтящего ребенка, другой осто-рожно толкнул створку ворот: открыто, как всегда. Хоть
что-то в Гнадентале оставалось неизменным. Клара, меня пугают собственные поступки.
Вошел. Во дворе, однако, пусто и безжизненно: не взды-
хали в  хлеву сонные коровы, не перебирали копытами волы и верблюды. Животных не было — ни одного. Как не
было их и  в хозяйстве ткача Дизеля, и  зажиточной вдовы Кох, и даже свинокола Гауфа — ко всем наведался этой но-
чью Бах. Клара, что делает со мной твой ребенок?
К кому залезал через дыру в  заборе, к  кому  — через за-
несенный снегом палисадник. И  каждый двор был пуст,
как выскребли: ни лепехи коровьей, ни пахучего овечьего
катышка, ни следа бараньего копытца на снегу. Бах метал-
ся по ночному Гнаденталю, позабыв про усталость и все тес- нее прижимая к  груди недовольно тявкающего младенца,
тряся его все отчаяннее. Если проснется и заголосит — при- дется удирать из колонии со всех ног. Без молока… Клара, неужели я схожу с ума?
Вдруг пахнуло  — остро, чуть сладковато: козьей шер-
стью и  животным теплом. Прикрыл глаза, повел носом, ловя волну, — запах несло со двора угрюмого верзилы Бёл-
ля-с-Усами, про которого говорили: если он и  любит кого на этом свете, то одну лишь свою ореховую трубку, которая
неизменно торчит из-под его нестриженых усов.

156
Гузель Яхина Дети мои
Потерпи, мысленно обратился Бах к младенцу. Кажется,
нам повезло. И младенец потерпел — поспал прилежно еще с полча-
са: пока Бах протолкнул его в щель под забором, а сам пере- лез сверху, наступая на небрежно прибитые поперечины; пробрался во внутренний двор, огороженный плетнем, от-
кинул щеколду на ведущей в хлев дверце — и неожиданно
оказался внутри козьего стада, голов на полсотни, а  то и больше. Козы толпились в хлеву так тесно, что едва не пу-
тались рогами. Спали чутко: при появлении Баха заволно- вались, затолкались ребристыми боками, застучали копыт-
цами о  пол, а  рогами  — о  стены. Когда успел вечно безде-
нежный Бёлль-с-Усами обзавестись таким поголовьем? Бах осторожно уложил ребенка на порог хлева. Протя-
нул руку вправо, пошарил по стене — обычно там, недале-
ко от косяка, развешивали всякую утварь. Нащупал одни
пустые гвозди. Вот тебе и  хозяин: скот завел, а  про скреб-
ки, чесала и ведра поильные забыл. Выскочил во двор, где заприметил у стены кучу хламья, выцепил из нее покоре- женную, но целую еще жестяную крышку от сепаратора —
сойдет за плошку. Вернулся к  козам. Дверь закрывать не
стал; присел на корточки и начал при бледном лунном све- те выглядывать в шевелившемся облаке тощих ног и шер-
сти молочное вымя покруглей да поувесистей. Высмотрел. Пробрался к  той козе; охлопал, успокаивая, костлявые
бока, пристроил меж копыт найденную плошку. Пальцы
отогрел дыханием, смочил слюной для мягкости. Огладил вымя в  буграх вен, растопыренные твердокаменные сос-
цы. Сжал кулак, вытягивая молоко, — тугая струя ударила
в жестяное дно звонко, словно выстрелила. Коза была дав-
но не доена, потому и стояла покорно, и ждала терпеливо,
пока Бах копошился у  ее разбухшего вымени. Заметил,
что шерсть ее не чесана, висит колтунами, а неухоженные

157
Дочь
копыта кудрявятся уродливыми наростами,  — плохо гля-дел за скотиной Бёлль, даром что завел внушительное
стадо. Первые надоенные капли Бах выплеснул (колонисты го-
ворят: “напоил землю”), остальное собрал. Вышла почти
полная плошка: больше литра жирного пахучего молока  —
почти горячего, исходившего паром на морозе. Взял под
мышку дитя и осторожно понес непокрытую посудину вон,
стараясь не расплескать, — из хлева, со двора, из Гнаденталя. На середине Волги, в  темный предрассветный час, ко-
гда луна нырнула в  облака, а  солнце еще не показалось,
младенец все же проснулся и  разорался от голода. Пить из
плошки не умел. Баху пришлось опуститься на снег, при- жать ребенка к  животу и, закрывая от ветра тулупом, ма-
кать в молоко край выпростанной рубахи и вставлять в жад-
но раскрытый младенческий рот. Насытившись, ребенок
уснул. И Бах уснул — едва доплелся до дома, запалил в печи пару поленьев и залез в остывшую постель, под утиную пе-рину, успевшую пропитаться теплым младенческим духом (поначалу хотел было идти спать в ледник, но побоялся, что дитя опять раскричится, если оставить в доме одного). Мла-
денца положил с другого края кровати — в подушки, чтобы
не свалился. Когда первые лучи солнца пробились через щели в  за-
творенных ставнях и  поползли по чисто выметенной ком- нате, оба крепко спали  — Бах и  новорожденная девочка.
Он лежал, по давней привычке вытянувшись вг  струну и  скрестив на груди руки. А  девочки видно не было: она давно перекатилась через все подушки, вбуравилась в  во-
рох перинных складок и  протиснулась через них, чтобы
приникнуть лицом, животом, ногами к большому и тепло-
му телу мужчины, исподняя рубаха и руки которого пахли
единственно важным для нее — свежим молоком.

158
Гузель Яхина Дети мои
10
У
\K cCdDK cCDaJPL БF_ cGCdPaDdL O ClPFGa\OD
под боком маленький теплый комок. И  словно уви- дел младенца заново: каждый членик его был столь
мал и нежен, что Бах замер в замешательстве, не зная, как
отлепить от себя эти крохотные ладошки и ступни, эту при- павшую к  его боку рыхлость и  мягкость  — боясь притро-
нуться к  ней, чтобы ненароком не оцарапать тончайшую
кожицу пальцами, не сломать хрупкие косточки. Почему
не боялся он этого раньше? Почему вчера таскал дитя лег-
ко, словно охапку хвороста, то втискивая глубже под мыш-
ку, то просовывая под забор, то оставляя на пороге хлева? Впервые Бах наблюдал рядом с собой существо, настоль-
ко более слабое и беззащитное, чем он сам. Он поднес к телу ребенка свою руку  — широкую, с  крепкими пальцами
и  крупными ногтями в  темной обводке въевшейся земли,
с жесткой морщинистой ладонью и тыльной стороной, оде- той в дряблую пористую кожу. Эта рука, привыкшая колоть мерзлые дрова и твердокаменный волжский лед, могла бы
полностью накрыть младенческую головку и одним движе-
нием пальцев раздавить всмятку; могла бы перехватить
мягкую шейку и  легчайшим сжатием остановить всякое движение воздуха в ней. Рука Баха — неумелая, порой бес-
сильная в  борьбе с  речной водой, не желавшей подарить
ему хотя бы скудный улов, со снегопадами, норовившими засы пать хутор по самую крышу, с  шальными весенними
ветрами, жаждавшими с  корнем выломать яблоневый
сад, — рука эта была рядом с младенцем — всесильна: мог- ла продлить робкую жизнь или отнять ее. Тело Баха, жили-
стое и  легкое, подверженное частым простудам и  местами

159
Дочь
уже тронутое старческой рябью, было рядом с младенцем —
телом великана, грозного и всемогущего. Он смотрел на ребенка, не в  силах оторвать взгляд. Че-
тыре жадно облепившие его крохотные лапки, каждая чуть длиннее и  толще его указательного пальца,  — неужели че-
рез несколько лет вытянутся, обрастут мясом, превратятся
в  руки и  ноги? Бархатное тельце, внутри которого еще не
видны ни ребра, ни мышцы, ни даже змейка позвоночника
на спине, — неужели распрямится и окрепнет, нальется си-
лой? А  припавшая к  его плечу морщинистая мордочка  — неужели расправится и развернется, станет гладким лицом? Разгоряченный сумбурными мыслями и  испуганный
внезапным осознанием собственного могущества, Бах вы-
свободился из крошечных объятий и  потащился в  лед- ник — привести в порядок мысли и остудить голову. Стул стоял там же, у  изголовья. И  Клара лежала  — все
там же, все такая же. Лицо ее было безмятежно, кожа бела и гладка. Длинные тонкие руки и длинные тонкие ноги ле- жали столь симметрично, что напоминала она уже нег ста-
тую, а фарфоровую куклу, изготовленную искусным худож- ником. Волосы, выбившиеся во время родов из тугой при-
чески, рваным золотистым облаком окружали лоб. Бах хотел было принести гребень и  причесать непослушные пряди, но заметил, что у  основания они уже покрыглись
тончайшим инеем и побелели, — и не стал нарушать красо-
ту, оставил как есть. Инеем же были покрыты и брови Кла- ры, и  длинные ресницы, и  даже мельчайшие, видимые
только при ярком свете волоски на висках, на переносице, над верхней губой  — и  оттого белоснежное лицо ее едва заметно искрилось в лучах дневного солнца. Прости, мысленно обратился к ней Бах. Сейчас я не могу
остаться с  тобой. Дай мне еще немного времени. Ты же видишь, твой ребенок творит со мной странные вещи.

160
Гузель Яхина Дети мои
Показалось, что лед в ящике недостаточно прозрачен, —
Бах спустился к Волге и напилил нового; куски для Клары
отбирал самые крупные и  красивые, просматривая на-
сквозь и  придирчиво оценивая преломление солнечных лучей, рисунок узора, чистоту скола. Перед этим накормил проснувшегося младенца, разведя молоко кипяченой во- дой и заливая его в детский рот узкой оловянной ложкой. Обложил Клару свежим льдом, обсыпал свежим сне-
гом — собирал не с земли, где чистота его могла быть неза-
метно глазу нарушена пробегающей мышью или иным зверьком, а с высоких древесных ветвей. Обнаружив на теле младенца пупырчатую сыпь, впер-
вые вымыл его в  медном тазу  — боясь уронить, боясь по-
грузить с головой в воду, переохладить или ошпарить. Опо-
лоснул отваром чистотела и  ромашки, которые Клара со-
брала еще летом, затем вымылся сам (обычно мылся после Клары той же водой, что и она, — в этом давно заведенном
ими обычае виделся приятный и важный смысгл). Все-таки расчесал волосы Клары, заплел в гладкие косы,
уложил кренделями вокруг темени — словно корону надел. Будь на дворе весна, наплел бы венков из голубого льна
и алого мака, огненных тюльпанов и пурпурных ветрениц;
сейчас же украсил прическу кружевными лентами из глу- бин объемистого сундука Тильды. Перестирал ворох простынь, испачканных младенцем
за первые дни жизни. Стирал соленой колодезной водой,
а полоскал чистой, проточной, в ближайшей проруби, как всегда делала Клара. Развесил мокрое белье у дома. Вид бе-
лых прямоугольников, торжественно плывущих по двору,
так явственно напомнил о  Кларе, что Бах кинулся было
снимать их и с трудом заставил себя успокоиться: вывесить белье в  ином месте и  тем самым нарушить привычный уклад жизни было бы еще невыносимее.

161
Дочь
Украсил шею Клары желтыми бусами искусственного
коралла, уши — стеклянными серьгами, запястья — татар-
скими медными браслетами, что обнаружил на дне все того же Тильдиного сундука. Хотел одеть Клару в нарядное, но обнаженное тело ее и без того было прекрасно. Нарвал пеленок для младенца  — из ветхих простынь
и  полотенец. Для заворачивания ребенка на время сна при-
способил пару ночных рубашек, для укрывания  — теплую шаль с  длинными петлями и  шерстяную юбку, расшитую
цветными шнурами. Боялся, что вещи пропитаются младен-
ческим запахом и утратят исходящий от них аромат Кларино- го тела, но этого не случилось: новорожденная пахла матерью.
Особенно сильным был этот запах на темени, где бился часто и  трепетно мягкий ромбик, прикргывающий не сросшиеся
еще кости черепа, и в складках за ушами. Обнаружив это, Бах начал припадать лицом к  детской головке и  втягивать ноз-дрями идущий от нее дух — по многу раз в день; по ночам же
спал, уткнувшись лицом в детский затылок или висок. Выучился укачивать ребенка: однажды вечером тот не
мог заснуть, и  Баху пришлось долго трясти его, держа лок-
ти на отлете и суетливо семеня по дому. Уже под утро, укла- дывая задремавшего младенца в  постель, обнаружил себя
мычащим простенькую мелодию  — одну из тех колыбель-
ных, что напевала Клара во время беременности. Испугался — когда через пару дней загогулина пупови-
ны, похожая на сучок, внезапно отвалилась от детского
пуза и  оставила после себя глубокую ямку, слегка сочив-
шуюся кровью. Ранка, однако, не причиняла ребенку бес-
покойства и скоро зажила. Еще раз испугался — когда увидел как-то утром во дво-
ре широкопалые волчьи следы: звери приходили ночью на
хутор, покружили у дома, но забраться в запертый ледник не смогли, ушли ни с чем…

162
Гузель Яхина Дети мои
Бах трудился целыми днями не покладая рук. Метался
между двумя женщинами  — взрослой и  новорожденной.
Стоило задержаться в леднике, как настойчивый плач при- зывал его в  дом. Стоило провести пару часов дома, как
вина перед оставленной Кларой гнала обратно в  ледник. Кажется, он исхудал за эти несколько дней, хотя вряд ли
такое было возможно: руки и ноги его и так состояли из од- них только жил и  костей, обтянутых кожей. Однажды ут-ром показалось, что захворал: лицо и шея горели, внутрен-
ности ныли нещадно, спину ломило; однако настырный детский крик поднял с  постели, разогнал боль в  мышцах,
а прохлада ледника остудила пылающий лоб; разболеться не получилось  — к  полудню Бах уже забыл про утреннее
недомогание. За все это время он так и не решился отнести девочку в  ледник и  сличить с  Кларой: схожесть их была
очевидна. Через неделю украденное молоко закончилось — и Бах
ночью опять сходил в Гнаденталь, во второй раз выдоил чу- жую козу. Подумалось: не увести ли ее с собой? Это означа-
ло бы, однако, готовность выкармливать младенца и  даль- ше (несколько недель, а  то и  месяцев), а  значит  — отсро-
чить уединение в леднике с Кларой. На это Бах решиться не мог. И решиться отнести ребенка в Гнаденталь, оставить на
чьем-нибудь крыльце — не мог тоже. Он разрывался между двумя женщинами — словно опять стоял по колено в снегу
на середине схваченной льдом Волги, не умея ни сделать
шаг вперед, ни повернуть назад. А на третий раз его поймали. Чья-то тяжелая ладонь лег-
ла на плечо, когда выдавливал последние капли из упругих
сосцов, схватила за шиворот и  швырнула на землю. Часто- кол козьих ног заволновался вокруг, стадо раздалось в  сто-роны и  замекало, звякнула под ударами копыт опрокину-
тая плошка. Бах приподнял лицо из мешанины опилок

163
Дочь
и  козьего дерьма, силясь разглядеть нападавшего, но уви-дел только темный силуэт над морем лохматых спин и тря-
сущихся рогов. Попытался было встать  — крепкий удар в  грудь отправил обратно на землю. Силуэт приблизился,
взмахнул руками  — и  тотчас что-то плотное, шершавое,
пахнущее лежалым зерном и  мерзлым сеном обволокло Баха со всех сторон: на голову надели мешок; руки стянули
за спину и связали. Толкнули в живот: а вот теперь — вста-
вай. И повели куда-то по спящему Гнаденталю. Шагали недолго: хлопнула калитка, заскрипела про-
тяжно входная дверь, дохнуло теплом и  запахом кероси- на — вошли в дом. — Вора поймал, — раздалось где-то рядом. — Полплош-
ки молока сдоил, собачий сын. Это был голос Бёлля-с-Усами, угрюмого верзилы, кото-
рым мамаши в Гнадентале пугали непослушных детей. Вот
кто настиг Баха в хлеву. Мешковина скользнула по щекам, глаза резануло оран-
жевым светом  — с  головы стянули мешок. Бах заморгал
подслеповато, ежась и втягивая голову в плечи, и вдруг об-
наружил перед собою чужое лицо, внимательно его из-
учающее. Лицо это было так близко, словно хотело не разглядеть
Баха, а  уловить его дыхание или почувствовать запах. Не-
подвижное, освещенное с  одной стороны дрожащим све-
том керосиновой лампы, а  с другой погруженное в  полу-
тьму, оно смотрело пристально и  строго. Черты его были
совершенны. Не лицо  — лик, тонкий и  нежный, какой можно увидеть лишь на иконе. И  сияли на этом лице не
глаза  — очи: темные, блестящие, в  обводке длинных рес-
ниц. И алели на этом лице не губы — уста. И не щеки розо-
вели нежно  — ланиты. Дева была юна, об этом говорили
и  гладкость кожи, и  мягкость черт; взгляд же был столь

164
Гузель Яхина Дети мои
взросл и  печален, что мог принадлежать старику. Обездви-женный этим взглядом, Бах затаил дыхание, не смея отве-
сти глаз. — Это, что ли, ваш домовой? — спросила дева хрипло.Движение губ исказило ее лицо до неузнаваемости: тон-
кая кожа заморщинилась густо  — на щеках, вокруг рта, на
переносице, — словно треснул на Волге лед и река из гладко-
го зеркала враз превратилась в  кучу вздыбленных льдин. Дева подняла ко рту руку и  задумчиво потерла пальцами
приоткрытые губы. Грязные пальцы с квадратными ногтями
так отвратительно смотрелись на нежном лице и  пухлых гу-
бах, что Баха передернуло. Он опустил взгляд и с удивлением
обнаружил, что носит дева синюю косоворотку с  натянутой поверх вязаной душегрейкой и суконные штаны, заправлен-
ные в валенки. Тело — словно скручено лихой пляской: пра-
вое плечо смотрело вниз и  немного назад, а  левое  — вверх
и вперед. Руки длинные, с массивными шишковатыми суста-
вами, а  ноги коротковатые, слегка согнутые в  коленях, вот-
вот пойдут вприсядку. Да вовсе и  не дева то была  — мужи-
чонка, маленький ростом и широкий в кости, изувеченный какой-то болезнью, по нелепой прихоти судьбы наделенный
прекрасным девичьим лицом. — Сказками про домовых старух столетних кормите!
А  то заладили: домовой коз выдаивает, домовой кур вору-
ет… — Человек усмехнулся едко и пошел к столу, где были разложены бумаги и стояла керосиновая лампа. Пружинистая походка его напоминала танец  — в  дви-
жение приходили все мышцы тела, от мускулистой шеи
и  крепких плеч до слегка косолапых ступней, будто и  не
тело шагало по полу, а  перекатывался упругий клубок мышц, костей и  волос; на спине, сбоку от хребта, колыха-
лась крутая выпуклость  — горб. Длинная тень горбуна за- плясала на беленой стене, уперлась затылком в потолок.

165
Дочь
— У нас в колхозе если кто и ворует, то человек! Мелкий
и грязный — и телом, и духом. Как этот! — Он презритель-
но кивнул на Баха, словно был тот валявшимся на обочине
ненужным предметом  — битым горшком или обрывком
полуистлевшей веревки. — Понял, Бёлль? Горбун говорил на удивительно чистом высоком немец-
ком , с такими холодными и ровными интонациями, каких
Бах не слышал даже в речи городских немцев. Не поворачивая головы, Бах осторожно скосил глаза на
Бёлля. Тот был, как всегда, мрачен. Клочковатые усы,
и  раньше напоминавшие комья мокрого сена, теперь по-
никли окончательно, завесили щелку рта, глаза и  вовсе
пропали под разросшимися бровями, один нос увесистым
клювом торчал на плоском и унылом лице. — Делать-то с  этим лохматым  — что?  — Бёлль зевнул,
распахивая обширную пасть, показал щербатые зубы. Горбун поджал прекрасные губы с неприязнью, словно
увидел во рту у  Бёлля что-то отвратительное. Не отвечая,
опустил взгляд на усеявшие стол ворохи бумаг, лицо обре- ло на мгновение былую неподвижность, а с ней и красоту; похоже, своим приходом Бёлль прервал его размышления,
и теперь горбун вновь собирался с мыслями — о чем-то го-раздо более важном, чем поимка незадачливого вора. Он
протянул руки к  бумагам и  задумчиво пошевелил пальца-
ми, выбирая, какой документ взять. Тень на беленой стене
тоже пошевелила огромными пальцамги. — Полплошки молока  — ах как мелко, мелко…  — за-
бормотал тихо, под нос. — Вот так и все здесь: по полплош- ки, по глоточку, по плевочку. Все — ползком. Все — шепот-
ком. Вполсилы, по чуточку, по крошечке. Не живете, а грязь
в наперстке месите. Полплошки… Почему не целая? — Так
и  не выбрав ни одной бумаги, он досадливо хлопнул по
столу ладонью и  вскинул обвиняющие глаза на Баха.  —

166
Гузель Яхина Дети мои
Почему ты не козу украл, не коня, не трактор, а всего лишь
молоко высосал? Можешь ты объяснить мне? Если уж вору-
ешь  — то воруй! Греби добро общественное липкими сво- ими клешнями. А  мы тебя за холку  — раз! И  на суд обще-
ственный — два! И в прорубь нагишом — три! Или — еже- ли совесть не позволяет  — так не воруй вовсе. Вступай в  колхоз и  живи-радуйся. А  теперь  — что мне прикажешь
с тобой за этот стакан молока делать? В подпол до утра поса- дить? Линейкой по ладоням отшлепать? Пальцем погро-
зить и выпустить? Почему молчишь?! Бах смотрел в  пол  — давно не метенный, усыпанный
обрывками бумаг, шелухой подсолнечника, ореховыми
скорлупками и  прочим мусором  — и  гадал, не проснулся ли на хуторе младенец. Обычно девочка просыпалась бли-же к утру, но случиться могло всякое. Мысль, что дитя будет
надрываться от плача в пустом доме, была неприятна, как
вонзившаяся глубоко под ноготь заноза. — А давайте я ему тумаков навешаю, — Бёлль с хрустом
поскреб небритую щеку.  — От души  — по-нашему, по-гна- дентальски. — Тумаков! — Горбун резко дернул плечами, словно же-
лая выкрутить свое искореженное тело в  противополож- ную сторону. — Один два глотка молока украл, второй ему за это два раза по морде съездил — вот и вся политическая
сознательность! По-вашему — по-гнадентальски! — Это вы зря, товарищ парторг. Я  его так отметелю  —
месяц на карачках ползать будет. — А не надо — чтобы на карачках! — Горбун в раздраже-
нии выскочил из-за стола и  закружил по комнате; гигант-
ская тень его завертелась по избе, заскребла по потолку, разрастаясь то ввысь, то вширь. — Надо — чтобы ворье это
мелкозубое космы свои шелудивые состригло и  завтра
пришло к  нам в  колхоз записываться. И  пасло бы этих са-

167
Дочь
мых коз и  смотрело за ними. А  каждого, кто задумает
украсть хоть каплю общественного молока, от колхозного
стада бы отгоняло. Так — надо! — Не будет этого.  — Бёлль угрюмо выдвинул нижнюю
челюсть вперед, так что усы его встопорщились, а подборо- док едва не коснулся кончика носа. — Лягушки не лазают
по деревьям. Люди не растут выше Кёльнского собора.
А воры не становятся пастухами. — Вот!  — взвился горбун как ошпаренный, вскидывая
ладони к низкому потолку и чуть не касаясь пальцами соб-
ственной тени, также резко вздернувшей руки.  — Вот
она — заплесневелая мудрость веков! Он подскочил к  Бёллю и  гневно задышал, оскалив ост-
рые зубы. Лицо горбуна оказалось на уровне Бёллевой гру- ди, но прекрасные темные глаза глядели с  такой высоко-
мерной строгостью, словно взирали с  высоты престольно-
го трона. — Ты сейчас что такое сказал — про собор? — заговорил
быстро и  яростно.  — Ты сам-то понял, что сейчас сказал? Понял, почему сказал именно это? Почему ты сравнил че-
ловека с Кёльнским собором, а не с Руанским или, к приме- ру, со Святым Петром? — У  нас все так говорят,  — набычился Бёлль еще боль-
ше. — И всегда говорили. Если кто ростом не вышел — баб-
ка его с  гномами путалась . Если дылда  — высокий, словно
Кёльнский собор. А  выше того собора никому вырасти не
дано, это и дураку ясно. — Ты сам этот собор видел? Знаешь, какой он высоты?
Сколько у него куполов? Какой они формы и какого цвета? Бёлль молчал, по малоподвижному лицу его медленно
разливалось недоумение. — Ты хотя бы представляешь, в какой земле располагает-
ся город Кёльн? На какой реке стоит? На каком расстоянии

168
Гузель Яхина Дети мои
от твоего родного Гнаденталя находится? — Горбун хлестал вопросами, как плеткой махал.  — А  ты уверен, что столь
любимый тобою собор все еще существует? Может, его дав- но уже снесли или разрушили какие-нибудь варвары? С каждым вопросом лохматые Бёллевы брови вздраги-
вали изумленно (на мгновение становились видны кро-
шечные светлые глаза), а спина пригибалась ниже, так что
скоро дылда Бёлль казался чуть не одного роста с коротыш- кой парторгом. — Тогда зачем же повторяешь, как дрессированный
скворец, что вбили тебе в голову с детства? Вот он, главный наш враг: вбитые в  голову слова, вбитые в  голову мысли!
Тысячи слов, крытых пылью и  паутиной. Тысячи мыслей, настолько изветшалых, что они уже начали разлагаться
внутри черепной коробки... Принюхайся, Бёлль, — горбун резко понизил голос до шепота. — Неужели ты не чувству-
ешь этот запах? Бёлль послушно зашевелил толстыми ноздрями, подо-
зрительно завертел головой. Горбун ухватил корявыми
пальцами его за щеку, притянул к  себе и  зашептал горячо,
будто страшную тайну раскрывал: — Это гниение. Старые мысли гниют у тебя в голове. —
Бёлль дернулся в страхе, хотел было отпрянуть, но пальцы
горбуна держали цепко, губы шевелились у  самого уха.  — Голова твоя  — авгиева конюшня, Бёлль. И  головы осталь-
ных гнадентальцев — тоже. Всех, до единого. Ваши черепа
надо вычищать, выскр ебать, отмывать с  мылом. И  мы вы-
чистим, обещаю. И  тогда ты поймешь: может человек из вора стать пастухом. Может! Наконец Бёлль сумел вырваться  — распрямился испу-
ганно, затряс головой. Горбун перевел дух, будто и сам уто-
мился своей неожиданной проповедью. Посмотрел на Баха,
неподвижно замершего неподалеку.

169
Дочь
— Отпусти его, Бёлль,  — сказал устало.  — Развяжи руки
и отпусти. Видишь, душа в доходяге еле держится. И не смей
бить! Я погляжу в окно... А ты, — обратился к Баху, — ступай домой. Еще раз попадешься — посажу в клетку и выставлю
на рыночную площадь с  надписью “расхититель социали-
стической собственности”. В следующий раз пощады не жди. Что за странные речи вел прекраснолицый горбун? Что
за слова использовал? Это не был бессвязный бред сума-
сшедшего, в  речах определенно имелись и  смысл, и  логи- ка; более того, казалось, все диковинные слова и  выраже-
ния были понятны даже туггодуму Бёллю, по крайней мере,
не вызывали у него удивления. Судя по всему, мир за семь
лет изменился весьма и весьма существенно. Где же в этом изменившемся мире добыть полплошки молока? — Я вот что хотел спросить… — Бёлль помялся, повзды-
хал тяжело, собираясь с мыслями, затем решился. — Поло- жим, про Кёльнский собор говорить нельзя. А  про какой
тогда можно? Если человек с  оглоблю вымахал  — какими
словами его описать, чтобы понятно было? Горбун, вернувшийся было к своим бумагам, вновь под-
нял взгляд. Лицо его внезапно озарилось радостью, глаза расширились, взор просветлел. — Ах, какая тема!  — зашептал восторженно.  — Замена
фольклорных форм…  — Схватил карандаш, по-птичьи за- жал его в  скрюченных пальцах и  начал царапать что-то
в своих бумагах. — Да, Бёлль, тысячу раз — да! Он бормотал еще что-то, невнятно и сбивчиво, и все пи-
сал, и  поддакивал самому себе, и  улыбался нервически,
словно стоял на пороге какого-то открытия и  боялся не успеть записать мелькнувшую в голове важную мысль. На-конец бросил карандаш на стол и  рассмеялся. Подвижное
лицо его так быстро меняло выражения  — мгновенно пе- реходя от презрительной суровости к  гневу, от гнева к  ис-

170
Гузель Яхина Дети мои
кренней радости,  — словно был он малым регбенком, еще
не научившимся скрывать чувства от окружающих. Так же
стремительно проступала и  исчезала на этом лице и  при- родная красота: то являясь в полной мере, то скрываясь за
уродливой маской морщин и мускульного напряжения. — Браво, Бёлль! — закричал громко (даже огонек в керо-
синовой лампе вздрогнул, и тени на стенах избы колыхну- лись торжественно).  — Не зря тебе общественность козье
стадо доверила. Правильно мыслишь, по-советски! — Так что говорить-то?  — осторожно напомнил тот.  —
Про верзил с дылдами? — Говори: высокий, как кремлевская башня в Москве !
— Так я в Москве-то не был. И башни кремлевской — не
видел никогда. — А  вот это как раз и  не важно! Просто поверь мне,
Бёлль. Эта башня прекраснее, чем все церкви мира, вместе
взятые: отстроена из алого кирпича, окна хрустальные,
шпиц изумрудный, а  по шпицу  — узоры золотые блещут. Кёльнский собор твой, чумазый от старости, со всеми его
щербатыми куполами и  обвалившимися крестами, легко
поместится в  одном ее шатре… Скажи, а  ты смог бы для
меня написать еще несколько местных выражений? Каких-
нибудь пословиц, скороговорок, шуточек? Все, что вы тут
используете в Гнадентале? — На разговоры я не мастер, — смутился Бёлль. — А на
писанину тем более… — Ладно,  — легко согласился горбун.  — Опишем ваш
фольклорный фонд другими, более подходящими для этого интеллектуальными силами… Спокойной ночи, товарищ. Бёлль развязал Баху руки, толкнул к выходу; на лице его
читалось явное неудовольствие: не дождался должной рас- правы над вором. А  Бах  — и  сам толком не понимая, что делает,  — выскользнул из-под тяжелой Бёллевой ладони,

171
Дочь
метнулся к  столу, схватил карандаш и  на первом попав-
шемся листке бумаги стал торопливо черкать гнаденталь-
ские пословицы и поговорки, посыпавшиеся из памяти. Кануть в Волгу — пропасть без вести.
Таскать воду в Волгу — заниматься бесполезным делом.
— Стоять! — грозно крикнул горбун Бёллю, который ки-
нулся было следом и  хотел сгрести в  охапку дерзкого
вора. — Стоять и смотреть! В тазу Волгу переплыл — о том, кто излишне бахвалится.
Этот и до Каспия дойдет — о наглом и напористом человеке. Из-под скрипящего грифеля вылезали на бумагу чер-
вячки букв, складывались в длинные фразы. Как давно Бах
не писал! Поначалу пальцы едва слушались, строчки были
кривы и  корявы; но скоро рука обрела былую твердость,
буквы постройнели и выровнялись. Много воды утечет в Волге — о том, что нескоро сбудется.Когда Волга вверх потечет — о том, что никогда не случится.
Все реки текут в Волгу.
Все реки текут в Рейн (используется реже).
— Прелесть какая, — возбужденно бормотал горбун, за-
глядывая Баху через плечо.  — Волга  — это замечательно, это очень даже правильно. А вот Рейн из речи придется вы-
полоть, Рейн в Советской России без надобности… Бах все писал и писал, с удивлением ощущая, как загру-
бевшая рука наполняется давно позабытой радостью и  си- лой. Место на листе закончилось, и он перешел на другой; кажется, там уже были какие-то записи, но Бах, не обращая
внимания, выводил строчки поверх, наискосок и поперек этих записей — все быстрей и быстрей. Верблюжьи края (шуточное, о степи).
Немного дерьма не помешает (также шуточное).
Грифель треснул и обломился, но рядом тотчас возник
другой карандаш. Бах взял карандаш  — кажется, из руки

172
Гузель Яхина Дети мои
горбуна — и продолжил писать. Фразы ложились на бума-
гу одна за другой. Листы сменяли друг друга один за дру-
гим. Слова исторгались из Баха  — впервые за долгие
годы — пусть не произнесенные, но выведенные на бума-
ге, а  значит, излитые вовне и  понятые другими людьми.
Он писал быстро и жадно — как пьет воду измученное жа- ждой животное, как глотает воздух едва не утонувший че-
ловек. Случись рядом что-то — загорись дом или обвались крыша,  — Бах бы и  тогда не поднял головы, не повел бы
бровью; так и  стоял бы, неудобно согнувшись у  низенько- го стола, и выводил бы на белом фоне черные буквы, спле-
тая их в слова, а слова — во фразы. Одно за другим, одна за другой. Драчливый, как из Зельмана.
Жадный, как из Швабии. Простодушный, как из Гнаденталя.
— Зельман  — это где?  — шепотом осведомился горбун
у Бёлля. — Ниже по Волге, за Покровском.
— Тогда можно оставить. А вот Швабию придется изъять
из оборота. Когда грифель исписался вконец, до дерева, Бах оста-
новился. Голове его было легко, дышалось свободно, будто
стоял он не в  низкой избенке, пропитанной удушливым запахом мужского дыхания и керосина, а на волжском об-
рыве, обдуваемый прохладными ветрами. Рука наполни-
лась такой силой, что могла бы одним движением паль- цев переломить карандаш или, к  примеру, поднять за
шкирку горбуна, с интересом изучавшего исписанные Ба-
хом листы. — Вор с каллиграфическим почерком, — с удовлетворе-
нием заключил горбун, поднимая веселые глаза.  — Инте- ресный поворот.

173
Дочь
— Узнал я  его,  — Бёлль взял со стола керосиновую лам-
пу и  поднес к  лицу Баха.  — Сначала не признал, за боро- дой-то. А  теперь вижу: точно, шульмейстер наш бывший,
по фамилии Бах. Сгинул он давно. Говорили, в  Бразилию
подался, дочь свою единородную замуж взял. Еще говори-
ли — богачом стал: на золоте ест, на шелках спит, бархатом
укрывается. А  он  — вот, пожалуйте: бороду русскую отпу-
стил, косицу киргизскую. И нищебродит, молоко по ночам таскает. Даром что культурный. От звука собственного имени, не слышанного много
лет, Бах вздрогнул. Поднесенная к  лицу лампа обдала жар- кой волной. — Шульмейстер Бах  — это вы?  — Горбун прищурился
и приблизил свое лицо к Баху — стало еще жарче. Бах сжал в  руке карандаш и, что есть силы вдавливая
в  бумагу, кое-как начеркал тупым грифелем: мне нужно мо-
локо. — Зачем? — Горбун ощупывал Баха взглядом с откровен-
ным любопытством (казалось, дюжина скользких улиток
ползает по лицу, щекоча кожу касаниями крошечных по- движных рожек).  — У  вас маленькие дети? Больная жена?
Где вы живете? Вы не можете говорить или не хотите? Знае-
те еще пословицы? Песни? Шутки-прибаутки? В ответ Бах лишь ткнул карандашом в  сделанную толь-
ко что запись: мне нужно молоко. Тупой конец порвал рых-
лую бумагу, проделав дыру. — Дай ему молока, Бёлль,  — не отрывая глаз от Баха,
приказал горбун.  — На дне плошки, не больше. Захочет
еще — придет завтра. И напишет мне еще что-нибудь зани- мательное. — Привадите, товарищ Гофман. Потом не отвяжется.
— Приважу, — улыбнулся горбун, взгляд его стал мечта-
телен и ласков. — Обязательно приважу.

174
Гузель Яхина Дети мои
11
О,
`F` OHMKPODdL HF cGCkKJkKK QGKML ГPF-JKPbFD^! О, как изменились и  люди в  нем! Пе-
чать разрухи и  многолетней печали легла на фа-
сады домов, улицы и  лица. Стройная геометрия, некогда царившая здесь, утратила чистоту линий: прямизна улиц
нарушена развалинами, крыши скривгились, створки окон, дверей и  ворот покосились уродливо. Дома покрылись
морщинами трещин, лица  — трещинами морщин. Поки-
нутые дворы зияли, как язвы на теле. Почерневшие мусор-
ные кучи  — как лиловые опухоли. Заброшенные вишне-
вые сады — старческие лохмы. Опустелые поля — лысины. Казалось, цвета и  краски покинули этот сумрачный край:
и потемневшая побелка домов, и наличники, и высохшие деревья, и  сама земля, и  бледные лица жителей, их посе-
девшие усы и  брови  — все стало одинаково серым, цвета
волжской волны в ненастный день. Лишь красные флажки, звезды и  стяги, щедро украсившие местный пейзаж, горе-
ли вызывающе ярко и  нелепо, как кармин на губах уми- рающей старухи. Каждый день, тихой мышью крадясь по улицам за моло-
ком для младенца, Бах наблюдал перемены, и  сердце его
наполнялось грустью и недоумением. Сначала наведывался
к  горбуну Гофману по ночам или под утро, когда планеты
и звезды блекли и растворялись в небесной выси, — тот все-
гда был бодр и  занят размышлениями, вероятно, вовсе не
нуждаясь в  сне; скоро, однако, велел заходить лишь в  свет-
лое время, и Баху пришлось показаться в поселке днем. Многие гнадентальцы уже были наслышаны о  возвра-
щении шульмейстера, и появление его на улицах не вызы-

175
Дочь
вало удивления. Но как же изумлен был он сам! Цепкая
память его хранила воспоминания о  родной колонии так же тщательно, как хранились кружевные чепцы и  бархат-
ные лифы в  закромах прилежной Тильды. Теперь же, обо- зревая привычные предметы и  знакомые лица в  ясном
солнечном свете, он словно доставал из душных глубин
сундука эти прекрасные чепцы, лифы, накидки, шляпы,
сюртуки — и обнаруживал, что все они превратились в тра-
ченное молью старье и ветошь. Что за старческие лица смотрели на Баха из оконных
дыр — знакомые гнадентальцы или их отцы и деды? Не по-
кидало ощущение, что за семь лет люди в  колонии стали
старше Баха в  разы; при этом родительские черты просту- пили в лицах земляков так явственно, что он странным об-разом чувствовал себя очутившимся в  детстве. Кто глядел
на него из окна  — художник Антон Фромм, чья сморщен-
ная физиономия с выпяченными губами и выдающимися
вперед зубами окончательно превратилась в  подобие сус-
ликовой морды, или его отец, добрый пастор, чьими стара- ниями была возведена когда-то в  Гнадентале кирха серого
камня? Кто глядел из другого окна — тщедушный работяга Коль или его дед, знаменитый на все левобережье развод-
чик сарептской горчицы и  тютюнского табака? Кто глядел из третьего окна  — Арбузная Эми, растерявшая всю свою
пышность и  исхудавшая до дряблой синевы под глазами,
или ее злая бабка, о  которой только и  осталось в  памяти
односельчан, что была сердита необычайно и  прилюдно швырялась в  собственного мужа сапожной колодкой? Кто
глядел на Баха со всех сторон — молча, не здороваясь и не заговаривая с ним? Кто населял Гнаденталь — живые люди
или пожелтевшие фотографии предков? Молодых, юных
и детских лиц Бах не замечал — вероятно, их не было в ко-
лонии вовсе; недаром здание шульгауза смотрелось забро-

176
Гузель Яхина Дети мои
шенным и  крыльцо его всю зиму укрывал слоистый су-
гроб…Много позже Бах  — читая газеты и  наблюдая за жителя-
ми колонии, слушая длинные речи Гофмана, который про-
никся к  нему симпатией,  — составил для себя картину слу-
чившегося в  мире за годы его отшельничества. Составил  — и  содрогнулся: все пугающие сцены, которые они с  Кларой
наблюдали с высоты обрыва, все виденные во время ночных
вылазок странные и страшные зрелища оказались лишь ря-
бью на воде, слабым отголоском могучих изменений в  боль-
шой жизни. Изменения эти были столь невероятны, что Бах затруднился найти им должное сравнение. Случившееся
нельзя было назвать землетрясением или ураганом: после разгула непогоды мир, исковерканный разбушевавшейся
стихией, все же сохраняет свои главные сущности  — небо,
солнце, земную твердь. Сегодня же в  Гнадентале, казалось, не стало ни того, ни другого, ни третьего: новая власть, уста-
новленная в  Петербурге, отменила небо, объявила солнце
несуществующим, а  земную твердь заменила воздухом.
Люди барахтались в этом воздухе, испуганно разевая рты, не
умея возразить и не желая согласиться. Вера, школа и общи- на  — три незыблемые сущности колонистской жизни  —
были изъяты у гнадентальцев, как изъяты были у мукомола Вагнера его дом и скот: кирху закрыли, пастора Генделя с же-
ной чуть не выслали на Север (вооруженная вилами и ухва-
тами паства стала на защиту — отстояла); из школы выгнали учителя, обещали прислать нового, да так и  не прислали;
общинное управление объявили пережиточным и  замени- ли советами, что должны были стать во главе нового обще-
ства, и  колхозом, который виделся руками и  ногами обнов-
ленного Гнаденталя. Некоторые колонисты решились бежать от этой непо-
нятной жизни: самые прыткие и  бесстрашные добрались

177
Дочь
до Америки, самые настойчивые и пронырливые — до ис-
торической родины; большинство же, промаявшись дол- гие месяцы на польской границе, помотавшись по лагерям
беженцев в  Белоруссии, Украине и  Германии, стеклось об- ратно в Гнаденталь — все реки текут, как известно, в Волгу. Так он и  жил, этот новый Гнаденталь, который теперь
полагалось называть советским: полуразвалившаяся коло-
ния, полуотчаявшиеся жители, полуголодный скот. Лица
людей были иссушены нуждою и  тоской по собственным детям, чьи могилы  — в  прикаспийских песках, под гали-
цийскими холмами, за волынским Полесьем, в  монголь-
ских степях, у приамурских сопок — очертили обширную географию их скитаний; хлева их были пусты  — кони,
волы и  верблюды перешли в  колхозную собственность,
а амбары полны ненужного теперь и медленно ржавеюще- го хлама: именных клейм для скота, конской упряжи, че-
сал и щеток, маслобоек и сепараторов. В сердце этого нового Гнаденталя бился днями и  ноча-
ми над своим заваленным бумагами столом неутомимый
горбун Гофман. Зачем понадобились ему пословицы и пого-
ворки? Что за блажь двигала им, когда, едва завидев на по- роге тощую фигуру бывшего шульмейстера, он жадно хва-
тал из его рук исписанный листок, пробегал глазами разма- шистые строчки и, радостно улыбаясь, кивал на подоконник,
где уже ждали Баха ежедневная мера молока и чистый лист
бумаги — для следующей порции присказок? Две сотни гнадентальских пословиц и поговорок вспо-
мнил Бах за первую неделю  — пять вдохновенных вече- ров провел, согнувшись за столом при свете лучины,
с упоением выводя на плохонькой бумаге знакомые с дет-
ства фразы. Пять стаканов молока получил за них младе- нец. Странно и немного совестно было Баху продавать чу-даковатому горбуну известные каждому в округе грубова-

178
Гузель Яхина Дети мои
тые изречения. Эти наивные бесхитростные словечки любой внимательный человек мог легко снять с  губ гна- дентальцев во время общих работ или потолкавшись пару
дней на любом сельском празднике. Но Гофман платил —
жирным козьим молоком за каждый исписанный листок.
Платил за воздух. За наслаждение, с  которым Бах преда-
вался письму, забывая на время работы и о себе, и о двух
вверенных его заботам женщинах.
На шестой вечер, укачав девочку и уже привычно усевшись
за стол, Бах в  предвкушении занес подаренный Гофманом
карандаш над полученной от него же бумагой — и обнару- жил, что все известные прибаутки и  присказки закончи-
лись. Сколько ни напрягал память, сколько ни блуждал мыслью по гнадентальским дворам и  окрестностям, вызы-
вая перед глазами образы словоохотливых земляков, более
не смог припомнить ничего. Испугался, что на этом его не- долгие письменные опыты прервутся: горбун, утолив ин-
терес к  местному фольклору, перестанет выдавать молоко для младенца и бумагу для Баха. Неровно обрезанные листы, местами бугристые от про-
ступающих грубых волокон, а  местами рыхлые, как вата,  — эти листы вдруг стали так нужны Баху! С грустью вспоминал
он далекие годы учительства, когда на этажерке его груди- лись тетради, чистые и наполовину исписанные, а бумага — простая (для ежедневного пользования), линованная (для
прописей), беленая (для экзаменационных работ), вощеная (для обертывания книг) — лежала стопками на столе и в шка-
фу. Как глуп и  расточителен он был, что не писал тогда, что тратил время на долгие прогулки, еду и  бесполезный сон!
Теперь же он готов был писать что угодно: людские имена, клички животных, молитвенные тексты, географические на-

179
Дочь
звания и названия птиц или рыб, да гхоть бы и числительные
от одного и до тысячи, — и на какой угодно бумаге — лишь бы вести грифелем по шершавой поверхности, наблюдая ро- ждение букв, лишь бы выпускать из себя слова… Постучав тупым концом карандаша по набухшей меж
бровей складке, Бах решительно выдохнул и застрочил по листу — не присказки, отчеканенные в памяти многократ-ным повторением, а  длинные предложения, рожденные движением собственной мысли.
Каждый из двенадцати месяцев года имеет в Гнадентале на-
ряду с латинским наименованием также и второе, более
древнее. Так, первый месяц зимы, в книжном и газетном ва- рианте именуе мый январем, колонисты в обиходе называс-
ют “ледовым”. Февраль хранит в своем просторечном име-
ни — “месяц сбора оленьих рогов” — воспоминания народа
о временах до переселения в Россию: германские крестьяне по-
читали за большую удачу найти в лесу сброшенные рога оле- ня или косули. Март гнадентальцы называют попрсосту
“весенним месяцем”, апрель — “месяцем травы”, а май —
“временем выгона скота на пастбища”. Народные имена трех летних месяцев отражают сельскохозяйственный цикл: “распашка”, “сенокос” и “сбор урожая”. Сентябрь име-нуется “месяцем заготовки дров”, октябрь — “месяцем вина”,
ноябрь — “ветряным месяцем”. Декабрь для колониста пол-
ностью состоит из подготовки к Рождеству, что отража-
ется и в его народном названии — “Христов месяц”.
Дописав, Бах уронил карандаш на стол и долго с изумлени-
ем смотрел на выведенные собственной рукой строки… Гофман только присвистнул, пробежав глазами сочинение:
вот так шульмейстер! И вместе с положенным стаканом мо-
лока выдал Баху в тот день не один, а два листа бумаги.

180
Гузель Яхина Дети мои
И Бах начал писать. Слова, долгие годы казавшиеся не-
нужными, закупоренные где-то в глубинах памяти, запеча-
танные онемевшими устами, вдруг проснулись в  его голо- ве  — все, разом. Зашевелились, заволновались. Рвались
наружу так неудержимо и  яростно, что грифель часто ло-
мался под напором торопливой руки, а  круглый учитель-
ский почерк Баха мельчал и  растягивался, буквы искажа- лись, обрастали длинными хвостами, летели по листу пунктиром, наискосок и  вверх, как ласточкина стая. Ино-
гда, чувствуя, что карандаш не поспевает за мыслью, Бах задыхался от тревоги, но беспокоился зря: и  сами мысли,
и все составляющие их слова, улетев куда-то, через мгнове-
ние непременно возвращались, словно поддаваясь Баху,
словно желая и  торопясь быть записанными; а  потом воз- вращались вновь, ночами, многократно  — уже как воспо-
минания о готовом тексте. Бах хотел писать обо всем, что помнил и  знал. А  по-
мнил Бах удивительно много. Услужливая память его рас-
крывалась, как необъятный сундук Тильды, послушный
грифель бежал по бумаге — и все поеденные молью сюрту-
ки, обветшалые шляпы, рваные гюбки и  лифы, вся храня-
щаяся в  сундуке пыльная ветошь превращалась обратно
в  прекрасные и  новые вещи: вновь переливался на свету
шелк, и струился бархат, и блистали крошечные капли би-
сера на атласной оторочке. Бах описывал Гнаденталь  — описывал страстно, каж-
дый день мучительно размышляя, какое воспоминание
выпустить. Не описывал  — воссоздавал разрушенную ко-
лонию, собирая воспоминания, как рассыпавшиеся кам- ни; запечатлевал образ, который, верно, выветрился из па-
мяти остальных жителей, чтобы на руинах некогда пре-
красного Гнаденталя возвести его заново, хотя бы на бумаге. Бах не писал — строил.

181
Дочь
…Бесхитростной душе гнадентальца милы яркие и чистые скраски. Наличники, дверные и оконные проемы, подоконники,
ящики напольных часов, полки для посуды — все в его доме
выкрашено голубым, желтым, алым и зеленым, покрыто не- затейливым цветочным узором и орнаментом. Искуснее же
всего в избе украшена супружеская кровать — главный атри- бут домашнего уюта и непреходящая гордость хозяев, в оби-ходе называемая “небесным ложем” (кроется ли в этом на-
звании намек на радости супружества, или оно указывает
всего лишь на оснащение кровати высоким балдахином, и вправду напоминающим небесный свод, нам неведомо). В наивном влечении к красоте гнаденталец украшает все во-
круг: оторачивает цветными шнурами верх своей персид-
ской шапки и воротник жениной шубы; расписывает кон-
ский хомут, собачью будку и скворечник во дворе; валенки — и те умудряется расшить красной тесьмой. А уж
праздничные платки гнадентальских девиц в яркости и раз-
нообразии расцветок могут поспорить с радугой…
История основания Гнаденталя заняла у  Баха девять вече-
ров — и обошлась Гофману в девять стаканов молока. Опи-
сание происхождения местных географических названий,
от Комариной лощины до озера Пастора с лежащей непода- леку Чертовой могилкой, — в пять стаканов. Тексты гнаден-
тальских песенок и  шванков  — четыре стакана. Особенно-
сти местного говора — три. Система и методики школьного
обучения, история гнадентальского шульгауза, имена всех
его шульмейстеров  — один стакан. Способы засолки арбу- зов на зиму  — два. Технология изготовления саманного
кирпича и строительства из него зданий — тоже два. Анек- доты про гнадентальцев и семейные истории — десять ста-
канов. Перечень народных примет оказался на удивление
обширен и ушел за двенадцать стаканов, при этом львиную

182
Гузель Яхина Дети мои
часть списка составляли предсказания дождя и  снега. Са-мым пространным вышел рассказ о  суевериях  — трина-дцать стаканов молока. Поначалу “читал” свои опусы Кларе — садился на стул
у  ее изголовья и  водил глазами по строчкам, мысленно проговаривая слова. Изредка поднимал от листка встрево- женный взгляд: нравится ли тебе, Клара? Лицо ее, однако,
оставалось таким неподвижно-равнодушным, что Бах те- рялся и огорчался, не дочитывал до конца. Возможно, Кла-
ре не хватало звучания его голоса? Или ей тягостно было
слушать про изготовление колбас и  варку арбузного меда, про ночные купания в  Волге и  свадебные танцы гнаден-
тальских дев  — про все то шумное, жаркое, пахучее, что рождалось каждый вечер из-под его пера? Или она была
попросту разочарована его трусостью  — нерешимостью
сделать окончательный выбор между ней и остальным ми- ром? Как бы то ни было, скоро Бах перестал носить замет-
ки в ледник. И “читал” их теперь — новорожденной. Нелепо все это было и  глупо до странности. Девочка не
знала ни слова, крохотные глазки ее все еще были полны
младенческой бессмысленности, а  личико становилось со-
средоточенным единственно в  моменты поглощения моло- ка. Однако стоило Баху положить ее на правую руку и, зажав
в  левой только что написанный текст, начать расхаживать
по комнате, как детская мордочка приобретала серьезное
и  взрослое выражение: девочка словно прислушивалась
к  словам, звучавшим в  его голове. Быть этого, конечно, не
могло; скорее всего, она просто ощущала рядом с собой дру-
гого человека. Но ведь хмурила бровки — когда Бах “расска-зывал” ей, как номады-кочевники вырезали язык первому
гнадентальскому пастору. Ведь дергала ноздрями  — когда
“повествовал” о варке белого кофе из молока и жженой пшени-
цы. Ведь шлепала губами. Дула пузыри. Шевелила щеками.

183
Дочь
Морщила лоб. Щурилась. Всхрапывала и  вздыхала. А  на ис-
ходе февраля, когда Бах поделился с  ней парой только что записанных веселых шванков (из тех, что гнадентальские женщины поют во время посиделок уже ближе к  ночи, раз-
горяченные коньячным пуншем и терпким доппель-кюмме-
лем), девочка сощурилась хитро и  на мгновение растянула губы  — впервые улыбнулась. Подумалось: начни Бах опять
говорить  — возможно, и  девочка начала бы повторять за
ним звуки? Не просто корчить рожицы, а  копировать инто-
нации и подражать его произношению?.. Они были теперь  — два сообщника, уединившиеся
в  тепле дома от укоризненных взглядов Клары. Чувство
вины перед Кларой мучило Баха все сильнее. Однажды по-
нял: а  ведь так ни разу и  не отнес младенца в  ледник, не
показал матери. Да и сам теперь нередко забывал туда зай-
ти, увлекшись письмом. На следующее утро, едва проснув- шись, бежал к  Кларе  — виниться; весь день потом ходил
мрачный, корил себя; избавиться от мук совести помогали
только карандаш и чистый лист бумаги.
…Лишенные призора научной медицины, ближайших служи-телей которой можно отыскать лишь в далеком Покров-
ске, гнадентальцы привыкли в борьбе с болезнями обхо- диться собственными силами. Используемые при этом спо-
собы нельзя назвать прогрессивными, но за неимением прочих люди исцеляются их посредством вот уже полтора
века. Недомогающему органу полезны лекарства, как можно более
напоминающие его: при больном сердце — березовые листья,
при мочевом пузыре — листья петрушки, при малокровии —
алые листья клевера, при женских белях — толченая яичная
скорлупа (непременно от белых яиц), отваренная в молоке
с цветками белых же лилий.

184
Гузель Яхина Дети мои
Лекарству гнаденталец доверяет, только если оно крайне
противно на вкус, чтобы горечью своей прогнать болезнь;
в качестве медикаментов пользует скипидар, соль, машин- ную смазку; хорошо помогают также тараканы, лягушки,
ежовый и собачий жир. Распухшие места натирает мылом (чтобы “смыть” опухоль). Кровоточащую рану залепляет
плесенью и паклей (чтобы заткнуть кровь), паутиной (что-
бы стянуть края), конским навозом (чтобы закрепить их);
в особо тяжелых случаях мажет клеем. Трахому лечит слю- ной, зубную боль — салом или куском горького лука, засуну-
тым в ухо. Фурункулы мажет коровьим пометом, ожоги —
овечьим. Лучшим же средством для излечения панариция счи- тает — сунуть распухший палец под хвост сонной курице…
Что делал с  этими заметками Гофман, пришлый чудак, го- ворящий на восхитительно чистом высоком немецком?
Учил наизусть, чтобы лучше понять души вверенных ему колонистов? Собирал, чтобы составить книгу и издать под
собственным именем? Признаться, Баху не было до этого дела. Без сожаления вручал он свои записи в корявые руки
горбуна. Казалось, записанные на бумаге детали исчезнув-
шей гнадентальской жизни поднимались из небытия и ста-
новились неуязвимы для времени: уже не могли быть за-
быты или утрачены. Видя откровенную радость, с которой Гофман получал каждый новый листок, Бах убеждался, что
заметки его и правда имеют ценность. Скоро Гофман уже не просто ждал тексты, с  неизмен-
ным интересом читая обо всем: и о старой гнадентальской
традиции выбирать на празднике урожая Пшеничную ко- ролеву, украшая волосы девы отборными колосьями и  на
плечах пронося ее по всей деревне; и  о рецепте здешнего
супа, где “клецки и куски картофеля должны плавать в мас- ле густо, как мартовские льдины в Волге”; и об истории воз-

185
Дочь
ведения местной кирхи — копии собора в саксонском Гна-дентале, на берегах Эльбы. Скоро Гофман сам стал задавать
вопросы и  требовать на них ответа в  завтрашнем листке.
“Не пиши мне про кирхи и мессы! — кричал он, возбужден- но кружа по комнате и тряся свежим текстом. — К чертям религию, она давно забыта и похоронена! Через год никто
в Гнадентале не вспомнит имени последнего пастора, а че- рез десять лет  — и  самого Иисуса! Пиши мне про живое:
про людей пиши, про характеры их! Чему верят? Чего боят-
ся? Чего ждут? Зачем живут? Выложи мне саму суть гнаден- тальца! Наизнанку его выверни — и предъяви! Понял, Бах?”
Тот молчал. А назавтра приносил ответ — новую заметку. Так они и  общались: говорливый горбун, чей язык сы-
пал вопросами так же быстро, как ласточка машет крылья-
ми, и немой отшельник с седой бородой, снующий по засне- женному полотну Волги с одного берега на другой и обратно,
подобно ткацкому челноку, совершающему единственный
оборот в день.
…У каждого гнадентальца, равно как и у всех волжан, с дет-ства воспитано в теле “чувство большой реки”: где бы он ни находился — в лесу или в степи, — организм его может безоши-
бочно определить направление и даже с закрытыми глазами найти дорогу к Волге. Отвечает ли за это особый орган или
определенная зона мозга, ученые определить не смогли (в раз- ное время такие попытки предпринимались экспедициями Ка-занского, Саратовского и Петербургского университетов). Дей-
ствует же этот внутренний компас просто: нужно лишь при-
слушаться к себе и идти, как шел бы на зов любимого голоса…
А ежедневная порция слов увеличивалась. Баху стало не хватать двух листков в  сутки: мысль бежала столь быстро и  щедро, что требовала простора и  не могла быть скована

186
Гузель Яхина Дети мои
границами узких бумажных полей. Затем  — стало не хва-
тать трех листков. Четырех и пяти. Не хватало их и  Гофману; любознательность его обостри-
лась, как разгорается голод от нескольких крошек еды, вопро-
сы летели с  губ, обгоняя друг друга; но природная осторож- ность не позволяла довериться Баху  — вручить ему, к  приме-ру, целую пачку бумаги: Гофман опасался, что следующим
утром шульмейстер не придет, увлекшись сочинительством. Да и  младенец подрастал  — требовал больше молока.
Вернувшись из Гнаденталя, Бах иной раз находил на розо-
вых щеках девочки следы высохших слез. Однако со време-
нем эти следы исчезли: вероятно, девочка смирилась с дол-
гими часами одиночества, привыкла. Тем радостнее был для нее момент возвращения кормильца.
…Любимая игра детей в Гнадентале — нападение степняков: перемазав щеки грязью и изобразив на лицес сажей монголь-
ские брови, носятся юные “киргизы” по улицам, улюлюкая и арканя попадающихся на пути свиней и коз; их ловят “за-
щитники” села и учиняют справедливую расправу. Не найти
в колонии человека, который бы в детстве не прседавался этой шумной и поучительной забаве.Истинные киргиз-кайсаки вот уже лет сто как перестали
докучать колонистам; давно превратились в мирных и про-
стодушных соседей, для которых ломоть ржаного хлеба — лучшее угощение и которые по осени прилежно ведут свои
верблюжьи караваны на Покровскую ярмарку. Но память об их давних злодеяниях живет — и в играх, и во многих упо-
требляемых присказках и семейных историях. В сердцах же
гнадентальцев живет воспитанная детскими играми тяга к подвигу — к защите родногсо дома от врагов и захватчи-
ков: не ради славы или признания, а только ради выражения
своей бессловесной любви к родине…

187
Дочь
Однажды утром, принеся усыпанные словами листки
в  сельсовет, Бах обнаружил на подоконнике рядом с  моло-
ком для младенца и чистой бумагой для себя немного хле-
ба и пару яиц — плата за слова возросла сообразно количе-
ству. С  тех пор стал писать целыми днями напролет, не от- влекаясь на охоту и рыбную ловлю. Впрочем, питался он теперь, кажется, не вареной ры-
бой и тертыми пшеничными зернами; листы бумаги — вот
что давало настоящие силы. От них, а  вовсе не от сухарей Гофмана ноги и руки Баха окрепли, спина перестала болеть
при длинных переходах через реку. Сами переходы сдела-
лись привычными, иногда за мыслями и не замечал их во- все  — словно не через Волгу шел, а  перебегал по Карто-
фельному мосту через Солдатский ручей. Иногда спраши- вал себя, кому и  что нужнее: младенцу молоко или ему
самому эти серые мятые листки? Ответа не знал. За последние месяцы научился не думать о себе. Он был
теперь — не он, усталый человек с болящим телом и садня- щей душой, потерявший жену, а вместе с ней и смысл суще-
ствования. Он был теперь всего лишь источник молока, теп- ла и  сухости  — для жадного до жизни младенца; источник
текстов о Гнадентале — для жадного до чтения Гофмана. Не
было ноющих костей или ноющего сердца  — были только широко открытый в ожидании ложки рот малышки, широ-
ко открытые в ожидании новой заметки глаза горбуна. Бах забыл о себе, словно его и не было вовсе. Вспоминал изред-
ка, когда опустевший желудок начинал рычать от голода,
когда глаза сами закрывались от усталости, не в силах более
следить за движением грифеля по бумаге, — тогда приходи- лось кормить себя и  укладывать спать. Детский плач  —
единственное, что могло оторвать Баха от очередной замет- ки; а  размышления о  новых текстах  — единственное, что
могло отвлечь от постоянных мыслей о девочке.

188
Гузель Яхина Дети мои
Отказ от себя удивительным образом давал силы, делал
жизнь богаче и  ярче. Разве мог Бах когда-нибудь предста-
вить, что будет столь складно писать? Что создаст гнаден-
тальские хроники? Что будет шнырять через Волгу подобно заправским охотникам и рыбакам? В новой жизни, до пре-дела наполненной заботами о  младенце и  новыми замыс-
лами, самому Баху не было места. Как не нашлось в  ней места и бедной Кларе.
…Дитя степи, знающее все оттенки ее цвета и запаха, жи-вущее по ее законам и по заведенным ею часам, — вот кто такой житель Гнаденталя. Наивен и работящ, добр и безро- потен — вот он каков. Предоставленный воле высших сил,
полностью зависимый от милости солнца, земли и реки, он искоренил в своем сердце любые ростки бунтарсства и свое-
волия. Неисправимый фаталист, набожсный и суеверный, гнаденталец закрыт всему новому, всяческому прогрессу и экспериментаторству — он пашет стсепь тем же плугом,
что и деды, а затем смиренно ждет урожая; вот и вся его жизнь. Книг не читает, но знаки прирсоды разбирает с легко-
стью: одних только примет, предвещающих дождь, он мо- жет назвать не менее полусотни. И если разобраться, узко-
глазые киргизы в войлочных шапках много ближе гнаден- тальцу, чем говорящие на одном с ним языке жители далекой Германии…
Перейдя от простых описаний к обобщениям и размышле-
ниям (было это уже в  начале весны), Бах обнаружил, что разучился спать. Тело его ночами неподвижно лежало в по-
стели, глаза были закрыты, но мгелькали под веками бы-
стрые и  смутные картины  — а  в голове нескончаемым по- током неслись мысли. Время от времени Бах вскакивал на зов девочки, выпаивал ее молоком, затем вновь обессилен-

189
Дочь
но падал в  кровать  — но даже эти действия не могли пре-рвать обильную работу его сознания. Типы колонистского характера, мир детства и  мир ста-
рости у  поволжских немцев, обрядовые особенности ро- ждения и похорон, истоки местных традиций, взаимоотно-
шения с  русскими и  киргизскими соседями  — Бах писал
о столь многом, что порой и сам удивлялся: откуда слетают-
ся к  нему все эти идеи? Кто нашептывает ему на ухо темы
следующих заметок? Однажды, рассуждая о  приверженности колонистов
к  определенным именам, Бах подумал: а  какое имя подо-
шло бы девочке? Марии и  Катарины водились в  колониях
в изобилии, чуть реже встречались Эвы и Элизабеты, Сузан-
ны и Софии. Но ни одно из этих имен не казалось ему под-
ходящим. Вдруг понял: Анна  — вот как до 
лжно ее звать.
Имя, открывающее список всех имен. Имя чистое и светлое,
как речная вода. Да, только так — Анна. Ласково — Анче. Осознав, что только что окрестил ребенка, — испугался,
заругал себя. Решил: будет называть ее, как и прежде, — де-
вочкой, безо всякого имени.
…Три ключевых мифа определяли жизнь германских колони-стов со времен Екатерины Великой. Первый миф — “о земле
обетованной России” — был рожден усилиями вызывателей, нанятых российским государством для привлечения инозем-
цев. Изможденные тяготами Семилетней войны, царящими
в Европе голодом и разрухой, германские крестьяне были рады поверить в существование бескрайних плодородных земель,
ожидающих в далекой России. Влекомые мечтой о счастье, они
отправились в дорогу, прихватив с собой большие надежды и большое мужество. Русские степи оказались и вправду — бес-
крайними, но предлагали своим обитателям не изобилие и ра-
дость, а изнурительный труд и суровую борьбу за выживасние.

190
Гузель Яхина Дети мои
Второй миф, всколыхнувший души российских немцев, звался
“о земле обетованной Америке”. В конце девятнадцатого века многие сердца бились чаще при звуках сладких слов: Бразилия, Соединенные Штаты, Канада; а немецкие колони-
сты, с материнским молоком впитавшие истории отваж-с ного переселения предков, услышали в этих словах зов судьбы. В их наивных сердцах жили всё те же большие надежды —
о счастье, которое непременно должно ждать за горами и океанами. “Страна, где текут молочные и медовые реки,
где коровы приносят домой на рогах сладкие булочки…” —
вот что пели об Америке тысячи русских немцев, садясь на
отплывающие туда пароходы. “О, Америка, сумасшедшая страна! — пели многие через год или два, возвращаясь об- ратно. — Я не пожалею пальца своей руки, чтобы вновь очу-
титься на родине…” Родиной называли уже поволжские
степи. Третий миф, изменивший жизни многих колонистов, был
“о земле обетованной Германии”. Уставшие от тяжелой жиз- ни в степи и не нашедшие счастья за океаном, русские нем-
цы обратили взоры на истосрическую родину. Души их, вос- питанные в постоянном поиске счастья, — но счастья не-
пременно далекого, недосягаемого, — вновь рвались в путь. И люди отправились в этот путь, в очередную погоню за
призрачной фортуной. В Германии, однако, прижились не
все: за более чем сто лет русские немцы, сами того не заме- тив, превратились в отличный от рейхсдойчей народ.Сегодня, как и десять, как и сто лет назад, в ссердце немецко-
го колониста удивительным образом сочетаются два про- тивоположных начала: тяга к оседлости, традиционность и неисправимый фатализм заставлсяют его десятилетиями усердно возделывать свое поле, не ропща на судьбу и легко по-
коряясь любому ее повороту; как вдруг зов далекого счастья
подвигает его сняться с места и, презрев плоды своего труда,

191
Дочь
скитаться по планете, переменой мест утоляя унаследован-ную от дедов и прадедов душевную жажду.
Так не пора ли нам, русским немцам, понять, что далекого
счастья не существует? Не пора ли детским сердцам нашим повзрослеть и перестать верить сказкам, которые нашеп-
тывает переменчивый мир?
Бах положил карандаш на стол. Догорающая лучина осве-
щала разбросанные по столешнице листки; строки подра-
гивали в  дрожащем свете, будто слегка шевелились на бу-
маге; все остальное тонуло в  густой темноте. Где-то там,
в ночной тьме за спиной Баха, ворочалась сонно безымян-
ная девочка, дышал за окнами влажный весенний ветер,
постукивала капель. Перечитал текст. Сам ли он все это написал — или кто-то
водил его рукой, подсказывая меткие слова, сплетая их
в  изящные и  точные выражения? Ничего не мог он более добавить к написанному. Казалось, в этих последних строч-
ках выплеснул на бумагу все остатки того, что накопилось
в  нем за годы уединения и  молчания. Три месяца непре- рывного лихорадочного письма  — сотни и  сотни испе-
щренных буквами листков: все, что Бах знал и  помнил
о  родной колонии и  ее обитателях, о  чем догадывался, в чем сомневался, что успел передумать, — все это было те-
перь отлито в словах и передано охочему до чтения горбуну. Гнаденталь представал в  этих записях пестрый, шумный,
полный веселых и  ярко одетых людей, колокольного гула, женского пения, криков детей, мычания скота и  гогота до-
машней птицы, плеска весел на Волге, мелькания парусов
и  блеска волн, запаха свежих вафель и  арбузного меда  — Гнаденталь прежний, Гнаденталь настоящий. Больше ска-
зать было нечего. Голова была пуста — пуста абсолютно, до
звона. Бах сложил на столе руки, осторожно опустил на них

192
Гузель Яхина Дети мои
эту пустую и  необычайно легкую голову, уткнулся носом
в только что оконченную запись и крепко заснул…
— Детские сердца…  — бормотал Гофман утром, пробегая глазами текст.  — Как это, однако, метко сказано… Да ты
философ, Бах! Немой философ с того берега! Как и  всегда в  моменты возбуждения, Гофман не умел
сдержать себя — и все шагал по избенке, держа в вытяну- тых руках полученные листки, перебирая их и  перечи-
тывая. — Ах, как ты прав, как бесконечно прав! Не зря молоко
колхозное пил… И  недаром в  облике твоем проглядывает
что-то от Аристотеля… Все эти месяцы в Гнадентале меня не покидало ощущение, что люди здесь совершенно иные.
Я  только не мог сформулировать точно, в  чем их инако- вость. Ты же сделал это за меня… Детские сердца, тоскую-
щие о недосягаемом счастье, — да, Бах, тысячу раз да! Луч-
ше и сказать невозможно... Платон ты наш поволжский! Ге- родот кудлатый! Бах уже привык выслушивать сумбурные речи Гофмана.
Настроение горбуна менялось день ото дня: иногда он бы-
вал сумрачен, как снеговая туча, иногда резок и  яростен,
иногда вдохновенен и  игрив; но вне зависимостиг от на-
строения язык Гофмана работал быстро, как и  мысль. Угнаться за ней порой бывало трудно  — в  такие моменты Бах просто стоял, глядя в  пол, и  терпеливо ждал, пока рез-
вая мысль собеседника совершит полный пируэт и вернет-
ся к  истоку. Но при всей словоохотливости пустым болту- ном Гофман не был  — извергаемые им потоки слов неиз-
менно содержали смыслы, хотя и  замутненные пеной
многочисленных восклицаний, междометий, эпитетов
и метафор.

193
Дочь
— Ты докопался до истины, бородатый товарищ! Вскрыл
душу этого нелюдимого существа  — поволжского немца.
Вскрыл, как консервную банку,  — бери ложку и  ешь, хле-
бай от пуза, скреби по донышку... Иногда Баху казалось, что Гофману их разговоры (вер-
нее было бы назвать их монологами) не менее важны,
чем Баховы записи. Во время вспышек красноречия гор- бун словно оттачивал свои мысли о  бессловесного Баха:
сам высказывал, сам выслушивал, оценивал, возражал се- бе, перекраивал и  снова пояснял… Конечно, он мог бы упражняться в  рассуждениях и  с кем-нибудь другим  —
с  угрюмым Бёллем или вечно заискивающим Гауссом, к примеру. Но Гофман выбрал Баха — то ли оттого, что бес-
словесный Бах не мог ему возразить и  прервать глупым замечанием, то ли потому, что на десятки верст окрест не
сыскать было другого человека, кроме бывшего шульмей-
стера, способного уловить разницу между Аристотелем и Геродотом (да и вообще знающего об их существовании),
и  потому швыряться мыслями в  Баха было несравненно
приятнее. — Как же нам достучаться до этих младенческих душ?
Как растормошить незрелые и  ленивые умы? Истребить
воспитанную веками инфантильность?  — Гофман остано-
вился посреди избы, лицо его дернулось, как от мучитель-
ной боли, и  тотчас расплылось в  широкой и  радостной
улыбке.  — Нет, Бах, не бороться с  ними нужно, а  взращи- вать! Лелеять! Пестовать! Подбежал к Баху и задышал, горячо и быстро, до десен
обнажая зубы и еле заметно подрагивая бровями. — У тебя есть дети? Ничего ведь о тебе не знаю до сих пор,
старый ты сыч… Впрочем, черт с тобой! Если бы у тебя были дети, Бах, неужто бы ты их только бил? Только молотил ко-
чергой и швырялся в них сапогами? Нет, Бах, ты бы иногда

194
Гузель Яхина Дети мои
бывал с  ними ласков. Возил бы их на воскресную ярмарку и покупал сухари, украшенные масляными розами. Строгал
им из дерева лодки и  лепил из глины свистульки.  — Влаж-
ные расширенные глаза Гофмана были так близко, что Бах
впервые разглядел их цвет — темно-зеленый, с синим отли-
вом. — Ты бы гладил их белокурые головки и целовал перед
сном, а еще… Не закончив, Гофман замер, озаренный внезапной мыс-
лью, затем резко хлопнул в  ладоши и  рассмеялся счастли- во, словно найдя ответ на мучивший вопрос. Отскочил
к столу и уселся прямо поверх разложенных бумаг, покачи-
вая коротковатыми ножками; смотрел при этом на Баха
хитро, даже озорно. — Ты почему мне сказок не писал, Бах?Бах опустил глаза. Сказок он действительно не писал —
пожалуй, они были единственной не описанной им частью
гнадентальской жизни. Слишком мучительна была любая
мысль о  Кларе, из чьих уст он привык слушать сказочные
истории. — А между тем они — ключи к детскому сердцу. Оно по-
тому и детское, что не может перестать верить в сказки. — Взгляд Гофмана помягчел и  поплыл вверх, поднялся над
головой Баха, проник сквозь потолок, сквозь чердак, заби-
тый хламом, сквозь крытую жестью крышу и  затерялся где-то в  небесных высях.  — Так почему бы не воспользо-
ваться этим — самим же людям во благо? Почему не загово-рить с ними на том языке, который они понимают? За окном кто-то закричал, весело и призывно, раздался
заливистый свист  — из тех, каким парни обычно вызыва-
ют вечером девиц на прогулку. — Напиши мне сказку, Бах,  — приказал Гофман тихо
и  строго, не отводя глаз от видимых лишь ему небесных
высот. — Для начала хотя бы одну. Выбери лучшую из всех,

195
Дочь
что знаешь,  — и  не просто перескажи, как слышал в  дет-стве, а  поройся в  ней, поищи смыслы, досочини что-ни- будь, наконец. Нам нужна не пыльная пргабабкина сказка,
а новая, звонкая, хрустальная... Бах замотал было головой  — не могу, не буду!  — но
мысль Гофмана уже стремилась вперед, не зная преград,
лицо озарилось воодушевлением и страстью. — Вот чем мы перевернем душу гнадентальца — и старо-
го, и молодого, и самого юного! Вот как донесем смыслы —
не через многосложное, а через простое и наивное! Сказки
и  легенды  — это же фундамент, Бах! Фундамент души, что закладывается в глубоком детстве, на чем вся суть человече-
ская держится. Вот с  чего нужно было начинать! Не с  шелу- хи — не с мелких пословиц, не с дурацких пьяных песенок и шванков, не с анекдотцев, — а с основы основ. Замена ска-зочного фонда  — аккуратная, незаметная глазу… Да, Бах,
тысячу раз да!  — Гофман вернулся взглядом из небесных высей обратно в избу. — И кому, как не тебе, этим занимать-
ся! У  тебя же чертов дар писать! Ты же слагаешь словечки, как кружева плетешь. Ты — поэт! Ошарашенный этим неожиданным признангием  —
а  сделано оно было так просто, словно речь шла о  вещах давно известных и  не подлежавших сомнению,  — Бах за-
стыл, не умея пошевелиться. — Вот тебе  — для вдохновения,  — Гофман соскочил на
пол, нырнул под стол и  вытащил оттуда кипу газет.  — По-
смотри, что из твоих этнографических записок вышло.  — Ухмыляясь чуть застенчиво, запихнул в  котомку Баха, где уже лежали бутыль с  молоком и  чистая бумага.  — Дома прочтешь. Слог мой корявый извини, иначе не умею. Крики за окном усилились; кто-то пробежал мимо, за
ним еще и  еще  — кажется, по улице бежала, разрастаясь
и множась, уже целая толпа.

196
Гузель Яхина Дети мои
— Если бы умел — не просил бы тебя. — Гофман вздох-
нул тяжело, прекрасное лицо его на мгновение омрачи-
лось, скорбная морщина вздрогнула на переносице и вновь разгладилась.  — Нет у  меня таланта к  письменному слову,
не выдали при рождении. Язык мелет за десятерых,  — он
высунул далеко вперед мясистый язык, толстый у  основа-
ния, с загнутым вверх острым кончиком, — а рука — слов-
но от кого другого досталась. Как напишет пару строк, по-
том и перечитать неловко: почерк — дрянь, а слова все на- писанные и  того хуже. Будто и  не я  писал. Не поверишь, даже карандаш в пальцах едва держится, все выпасть норо-
вит.  — С  горечью посмотрел Гофман на свою широкую
кисть с  шишковатыми скрюченными пальцами, затем
вновь поднял глаза.  — Так что  — постарайся, Бах, за нас двоих постарайся. Я ведь с этого дня тебе ни за что другое
молока давать не буду. До вольно с  нас кулинарных рецеп-
тов да поговорок с прибаутками. Согласен, Бах? Бах стоял, уткнувшись взглядом в  пол. В  наступившей
тишине внезапно разобрал доносившиеся с улицы крики:
“Волга! Волга пошла!” Он метнулся к двери, упал на нее гру- дью и  вывалился из избы. В  лицо дохнуло свежим, весен-
ним  — речной водой, рыбой, водорослями. Бах ссыпался
с  крыльца и, поскальзываясь на подтаявшем снегу, побе- жал к берегу.
Вскрывшаяся Волга зияла черными трещинами. Ленивы-
ми змеями ползли они по снеговому покрову, наискось
и  поперек него, то ширились, обнажая темную воду, то
сжимались, набухая горбами тертого льда, — река, пытаясь вздохнуть, медленно раскачивала сковавший ее ледяной
покров. Несколько женщин, полоскавших белье в проруби,
уже торопились к берегу, неуклюже переваливаясь по рых-

197
Дочь
лому снегу в объемистых тулупах и волоча за собой санки
с  ворохами мокрых простынь; имг весело свистели с  при-
стани, махали руками. Когда последняя прачка  — раскрас- невшаяся, задохнувшаяся от быстрого бега  — выскочила
на берег и  упала без сил на колени у  своих санок, Бах сту-
пил валенком в прибрежный снег и зашагал через Волгу. Ему что-то кричали вслед, но он не обернулся, и  скоро
тревожные крики сдуло легким ветром. Шел быстро; на бег не переходил  — берёг дыхание. Вспотел  — не то от бы-
строй ходьбы, не то от яркого солнца, которое глянуло
сквозь рассыпчатые облака. Влажный снег податливо мял-
ся под ногами, лип к подошвам, но не хрустел, словно был не снегом, а  ватой. Тихо было на реке, и  слышался в  этом
безмолвии единственный звук — треск сминаемого льда. Тертый лед вспухал на реке волдырями — то тут то там.
Бах старался не смотреть на блестящие груды, пока еще да-
лекие, выраставшие где-то позади, но слышал, повсюду слы- шал их длинное шипение. Очень хотелось сорваться и  по-
мчаться стремглав, но знал: нельзя, до правого берега дале-
ко  — не добежать. И  потому шагал, только шагал, усилием
воли заглушая растущую откуда-то из живота мерзкую про-
хладцу — страх. Боялся не за себя — за Клару, что останется лежать на своем узком ложе, не погребенная по людскому
обычаю, и с приходом летнего тепла начнет медленно таять. Боялся за младенца, одного в большом и пустом доме. Что-то зашуршало совсем рядом. Под ногами вздрогну-
ло  — и  вот уже раскрылся лед, обнажая зернистое нутро, и  вспыхнули на его сколах сотни голубых искр, а  из от-
крывшейся щели глянула вода  — тяжелая, изумрудно-чер-
ная. Не успев испугаться, Бах прыгнул через расселину
и  зашагал дальше, оставляя позади и  шорох льда, и  плеск
воды, и  бульканье осыпающихся ледяных осколков. По
приближавшимся горам видел: середина реки пройдена.

198
Гузель Яхина Дети мои
Солнце начало припекать, слепило нещадно  — сугро-
бы сверкали и  плавились в  его лучах. Бах остановился на миг, перевел дух, стянул с  головы мокрую от пота шапку. Зажмурился было, прикрыл глаза, а когда открыл — синие
горы правобережья уже не лежали покойно, а  медленно
уплывали от него, покачиваясь. Глянул через плечо: изра- ненное снежное полотно уже распадалось на куски, коре- жилось и бугрилось, сползало мимо берегов куда-то влево;
волнами бежали по этому полотну растущие груды смятого
льда, вспыхивали на солнце и  тут же обрушивались. Бах
сунул за пазуху войлочный колпак и, щуря слепнущие на ярком свету глаза, побежал. Временами снег под валенками темнел и  сочился во-
дой, но обегать проталины было некогда — шлепал поверх,
разбрызгивая снежное месиво и  чувствуя, как пропитыва-
ется влагой и тяжелеет войлок под ступнями. То справа, то
слева мелькали темные провалы трещин. Шуршало и крях- тело, стонало протяжно  — за спиной, по бокам, впереди, везде; шипение льда скоро стало таким громким, что за
ним Бах перестал слышать собственное дыхание. Снеговая
плита под ногами сначала подрагивала еле заметно, а  за-
тем дернулась и понеслась куда-то стремительно. Бах мчал-
ся по ней изо всех сил — наперерез движению льдины, на- перерез течению — к близкому уже берегу, по кромке кото-рого дыбились шевелящиеся груды сахарно-белого льда. Треснуло, ухнуло  — и  острый ледовый кусище, разме-
ром с  самого Баха, вымахнул откуда-то из-под ног, блеснул
краями; Бах едва успел перескочить на другую льдину, а глы-
бина уже рухнула плашмя, подминая под себя все вокруг. Бах этого не видел  — зайцем скакал по льдинам, дальше,
вперед. Полы тулупа развевались, за спиной трепыхалась
котомка, била о  позвоночник бутыль с  молоком. Перед гла- зами мелькало, и сверкало, и вспыхивало. Сыпались в лицо

199
Дочь
брызги  — игольчатые ледяные, мягкие водяные. Ноги по-
скользнулись, утонули в  чем-то податливом и  обжигающе холодном, но тут же нащупали дно. Бах упал на четвереньки и  пополз, грудью раздвигая это податливое и  холодное, ца-рапая шею и щеки об острое ледяное крошево. Выбравшись
на камни, упал ничком и долго лежал так, ощущая заполош-
ное биение сердца — в ребрах, в горле, в висках. А в  голове колотились мысли, беспорядочно и  бессвяз-
но, словно этот безумный бег перемешал их все. О том, что Клару нужно все-таки похоронить.
О том, что никогда он не будет писать сказок.
Что будь его воля — схоронил бы Клару в Волге: лучше
быть съеденной рыбами, чем червями. Что бутылка молока в котомке не должна была разбить-
ся — лежала в пачке газет. Что сама Клара вряд ли желала бы упокоиться в воде —
придется вырыть ей земляную могилу. Что не читал газет вот уже семь лет.
Что Анче скоро проснется, и потому надо торопиться.Отдышавшись, Бах с  трудом оторвал горячее лицо от
камня, приподнялся на локтях и  обернулся к  Волге: льди-
ны стали мельче и  прозрачней, покорными стадами нес-
лись по реке — могучая зеленая вода уносила их в Каспий.
12
Б
F_ cC_CGCPOD КDFGa PF `GFh dFJF, EJK MK\Ja яблонь разрослись кусты дикой малины и  ежевики. Могилу копал целый день: земля была еще мерзлая,
едва крошилась под ударами лопаты, но он терпеливо дол-

200
Гузель Яхина Дети мои
бил ту землю, высекая последнее ложе,  — успокаивала мысль, что какое-то время Клара еще побудет в окружении
привычного холода. Одел ее в  нарядное: синюю юбку тон-
кой шерсти с  красными разводами, хлопчатый передник
с  цветочной вышивкой по подолу, льняную блузу с  широ- кими рукавами и кружевной отделкой по вороту. Переплел
косы, перевязал их лентами  — волосы стали непослушны
и  жестки за последние месяцы, и  Бах долго мучился, сви-
вая их, укладывая в кренделя на темени и затылке. В лицо Кларе старался не смотреть  — боялся прочитать укоризну
или осуждение. Вместо гроба уложил Клару на доску, вынутую из стены
амбара. Хотел было укрыть утиной периной, но рассудил,
что Анче та перина нужнее; к тому же Клара вряд ли желала быть укутанной в теплое — и потому набросил на нее одну лишь кружевную накидку, плетенную искусницей Тиль- дой из черных ниток. Когда Клара уже лежала в  могиле  — красивая, с  черной
паутиной поверх неподвижного лица, — Бах все-таки решил-
ся посмотреть на нее долгим взглядом, но увидел одну толь- ко отстраненность и  равнодушие: ничего не хотела сказать Клара на прощание. Присел рядом, хотел было сам подобрать
подходящие слова  — но слов таких не нашел: за месяцы ли-
хорадочного сочинительства и  беспрестанной заботы об
Анче он разучился разговаривать с  любимой женщиной. За- жмурился и руками начал сгребать землю, кидать в могилу. Креста поверх ставить не стал, а притащил с волжского
берега большой серый камень. Писать на нем также ничего не стал: кроме Баха, некому было вспомнить покойную добрым словом, а  самому Баху имя на могильном камне
было без надобности. Потом пошел в  ледник и  весь лед, на котором спала
Клара, отнес на берег и  осторожно выпустил в  Волгу. Мож-

201
Дочь
но было просто выбросить те льдины под яблони, но отче-
го-то казалось правильным вернуть их реке.И только после всего, уже вечером, в  густо-голубых су-
мерках, Бах взял на руки сонную Анче и  вынес в  сад  —
впервые со дня смерти Клары принес ей девочку. Постоял рядом с могильным камнем, прижимая к груди теплого со
сна ребенка. Смотри, Анче, обратился к ней мысленно,  здесь похороне-
на твоя мать по имени Клара. Клара умерла. Анче, не разлепляя глаз, морщила нос, кряхтела и  уты-
калась лицом в Бахову подмышку...
Вот уже несколько дней он жил, не беря в руки карандаша, —
тот уныло торчал в  щели меж стенных бревен, рядом с  ок- ном, куда Бах сунул его, чтобы не потерять в большом доме
и защитить от острозубых мышей. Вечерами, когда комната
освещалась дрожащим светом лучины, длинная тень каран- даша восклицательным знаком маячила у  окна, трепыха-
лась по стенам. Звала Баха. Сердце его откликалось на зов,
билось чаще; откликалась и  правая рука, теплела, подраги- вала пальцами; писать хотелось нестерпимо, но — отворачи-
вался от призывно пляшущей тени, старался не замечать. Можно было убрать карандаш куда подальше — заложить за
наличник или сунуть на дно сундука; отчего-то не убирал. Он так и не понял окончательно, для чего неутомимому
Гофману потребовались сказки. Уяснил только, что заметки
о настоящей жизни потеряли прежнюю ценность. Отныне Гофман ждал от него  — вымысла. Но существовала ли на
земле такая сказка, что не напомнила бы о  Кларе, не ото-
звалась бы в сердце горячей болью? Бах не знал таких ска-
зок. Любая история, ее герои и  обстоятельства неизменно
вызывали в  памяти образ любимой женщины  — оберну-

202
Гузель Яхина Дети мои
той в черную паутину, с выражением безразличия на лице, неподвижно лежащей под яблонями и  пронзенной их ко-рявыми корнями. Уговаривал себя: что стоило зажать меж пальцев каран-
даш, стиснуть покрепче зубы, удерживая боль, и  торопли-
во начеркать на листе пару десятков строк  — не вдаваясь
в  смыслы, не затрудняясь изяществом слога и  ровностью
почерка? Отписаться от упрямого Гофмана, отбрехаться, от- делаться — любым сюжетом. Сказок он помнил так много,
что мог бы купить на них целую бочку молока, целый коло- дец или целую Волгу, — Бах помнил все, что рассказывала
ему Клара. Однако же — ходил угрюмо, воротил голову от торчавшего из стены карандаша. Не писал. В день, когда вскрылась Волга и правый берег на время
ледохода оказался полностью отрезан от левого, Бах подсчи-
тал: запасов молока на хуторе должно хватить на неделю.
Он делал те запасы всю зиму — собирал кропотливо: из каж- дой заработанной меры отливал малую часть в  чашку или
стакан, благо посуды в  доме было достаточно, и  заморажи- вал в  леднике; к  концу зимы чашки с  молочным льдом тес-
ными рядами стояли в  ледниковом ящике, соседнем с  Кла-риным,  — ждали своего часа. Поначалу Бах размораживал
по три чашки в день; затем по четыре — аппетит у Анче был
отменный. Ледник быстро пустел, и скоро Бах не мог думать уже ни о чем, кроме как: чем кормить ребенка, когда будет выпита последняя чашка? Однажды вечером решился: тщательно разжевал сухар-
ную корку, сплюнул в ложку и выкормил девочке. Та дернула
подбородком, сморщилась, катая во рту незнакомую пищу, —
и тотчас заревела, разбрызгивая во все стороны непроглочен-
ную тюрю. Кое-как утешил, укачал на коленях. Вновь поднес
ложку к  еще мокрому от слез детскому лицу, на этот раз  — полную истолченного запаренного овса. Анче вновь потяну-

203
Дочь
лась доверчиво, вновь пригубила — но, обманутая вторично, раскричалась уже так оглушительно, что у  Баха после этого долго тенькало и дзынькало в голове. Пришлось кружить по
гостиной, подбрасывая орущего ребенка на руках и успокаи-
вая мысленно самыми ласковыми словами, а затем выделить для утоления обиды увеличенную порцию молока. Наевшись наконец привычной пищи и  успокоившись,
Анче заметила пляшущую у окна тень, потянулась к ней ру-
чонками  — Бах тут же выдернул торчавший карандаш, спрятал в карман домашней вязаной фуфайки: — Нет, Анче. Не могу. Не теперь.Расхаживая по избе и баюкая сытого ребенка, все время
помнил о том, что лежит в кармане. Короткий, не более Ба-
хова мизинца, карандаш ощущался длинным и  увесистым, как большой гвоздь. Когда вздохи младенца стали глубоки
и  редки, а  тельце обмякло, успокоенное сном, он уложил
Анче в  постель, затворил за собой дверь спальни. Вытянул из кармана бередящий душу предмет, что было силы всадил
в  законопаченную щель  — словно нож в  стену воткнул  —
и, набросив на плечи тулуп, торопливо вышел из избы… Разлитые в  воздухе сумерки были по-весеннему легки
и прозрачны. Стоя на обрыве, Бах отчетливо видел впереди далекую россыпь гнадентальских огней. Внизу шевелилось
разбухшее от талых вод тело Волги, все еще испещренное
крапинами льдин, но уже мелких и  рыхлых,  — скоро ис-
чезнут и они, на реку выползут первые лодки. Позади Баха, в  глубине леса, под защитой бревенчатых стен спала на
взрослой кровати маленькая Анче. А в леднике стояли две
последние чашки молока. Завтра нужно спускать на воду
потрепанный ялик и  плыть в  колонию  — за новые слова
и буквы покупать у Гофмана новое молоко. Хватит бегать от
карандаша и  от собственной боли. Пора писать  — любую
из тысячи сказочных историй, что рассказывала Клара.

204
Гузель Яхина Дети мои
Бах стоял, кутался в  тулуп и  слушал тихий плеск волн
о  камни. Так же тихо и  непрерывно в  голове плескались мысли. А если написать сказку о самой Кларе? Оживить ее на бу-
маге, как оживил он недавно умирающий Гнаденталь? До-
стать из-под земли, сорвать с  лица черную завесу  — и  наде- лить другой судьбой, более радостной и  счастливой? Взять готовый сказочный сюжет и вдохнуть в него Кларину жизнь? Дать героине Кларины черты, голос, характер — и привести
историю к иному исходу, нежели пожизненное заключение
на одиноком хуторе и ранняя бессмысленная смерть? В груди шевельнулось что-то большое и  теплое, правая
рука заныла предчувствием карандаша меж пальцев  — но
усилием воли Бах заставил себя стоять и размышлять дальше. Из сотен рассказанных Кларой сказок более всего под-
ходило для описания ее судьбы “Сказание о  Деве-Узнице”. Заключенная в неприступную башню собственным отцом,
Дева провела в неволе семь лет с одной только старой кор-
милицей, как и  предписал жестокий родитель, а  выбрав-
шись из темницы, нашла мир вокруг необратимо изменив-
шимся: дворец отца был разрушен, все слуги и  обитатели
края погибли в  войнах, поля и  леса превратились в  вы- жженные врагами пустыни. Потерявшая всё свое прошлое,
Дева была вынуждена скитаться, пока не добрела до преде-
лов богатого принца, который пленился ее красотой и вскорости взял в жены. Клара пересказывала “Сказание” множество раз, веро-
ятно, чувствуя в нем схожесть с собственной судьбой. Каж- дый раз при этом сердце Баха сжималось чувством вины:
в отличие от Девы-Узницы, Клара не смогла покинуть свою
башню — хутор Гримм, — куда сперва заточил ее отец, а за- тем — неодолимые обстоятельства большого мира. Так и про-
жила в  тюрьме до самой смерти, разделяя одиночество

205
Дочь
лишь с  бессловесным Бахом, который если и  играл в  ее жизни какую-то роль, то скорее тихой служанки-кормили-
цы, нежели прекрасного принца. Так не изменить ли ему этот сюжет — не выпустить ли узницу Клару из заточения? Не будет ли это данью памяти любимой жегнщине? Не иску-
пит ли хотя бы малую часть вины Баха перед ней? Где-то далеко — не то ниже по течению, не то на правом
берегу  — истошно закричал разбуженный чеглок. Из глу-
бины леса отозвалась неясыть, заохала, застонала томно. Бах запахнул тулуп и быстрым шагом направился в дом.
Был некогда край изумрудных лугов и золотых пшеничных
полей, населенный добрыми пастухами и мирными хлебо-
пашцами, — цветущая земля, чью красоту не уставали вос-
певать художники и поэты. В сердце того края, на высоком
обрыве, над могучей рекой, стоял королевский замок. И жил в нем могущественный король. Был он толст, как селедоч- ная бочка, лыс, как пшеничный каравай, борода сже его напо-
минала горсть квашеной капусты. И была у него дочь —
с глазами голубыми, как речная волна, и со щеками нежными, как бабочкины крылья. Матери своей она не знала и росла
под призором одной лишь служанки — тощей сердитой ста-рухи, что целыми днями пряла бесконечную пряжу, а если ко-
гда и говорила хоть одно слово, то какое-нибудь премерзкое...
Стоило Баху схватить карандаш и  расстелить на испещрен- ной молочными каплями столешнице серый лист, как сло-
ва сами хлынули на бумагу: соскучившаяся рука едва поспе-
вала выводить буквы. Образы прошлого — широкая физио-
номия Удо Гримма, морщинистое лицо Тильды  — встали
перед взором Баха так отчетливо, что он мог бы в подробно-
сти описать каждое. Вдруг вспомнил, что пряди Гриммовой бороды слегка разнились оттенками, как разнятся по осени

206
Гузель Яхина Дети мои
желтые листья в лесу, а причудливый узор морщин на Тиль-дином лбу напоминал кривые борозды, которыми прилеж-
ный колонист отмечает границу своей пашни.
…Как-то раз пожелал король выдать дочь замуж зас принца из соседней державы. Но сердце юной королевны давно уже
было отдано бедному шульмейстеру, что работал в деревен-
ской школе. “Не хочу и не могу я никого избрать себе в супруги, кроме милого учителя!” — воскликнула она, смело глядя в гла-за грозному отцу. Тот разгневался и приказал заточить не-
покорную дочь в самую высокую башню замка — столь непри-
ступную, что даже птицы редко достигали ее острого шпи- ля. На семь лет было снесено в ту башню и пищи, и питься. А затем была введена в ту башню королевна со своей служан- кой. И были они в той башне засмурованы — отлучены и от земли, и от неба. Так и сидели во мраке, не зная ни дня, нси
ночи. Часто приходил бедный шульмейстер к ограде замка и возглашал имя любимой, но скоро был схвачен придворны-
ми слугами и по приказу жестокосердного короля выдворен за пределы страны. Заточенная дева этого не знала — ни один звук не долетал в высокую башню снизу, из мира, населенного
людьми и прочими земными тварями. Что оставалоссь бед- ной деве, кроме стонов и слез? Так и жила, в темноте и ти-
шине заточения, слушая один только стрекот служанкиной прялки. А между тем время шло. И скоро узницы стали заме-
чать, что их семилетие близится к концу…
Создавая тексты о настоящем, Бах словно черпал из себя — знания, мысли, фразы, — постепенно опустошаясь; теперь же, сочиняя то, чего никогда не было, наоборот, естество
его будто наполнялось: откуда-то приходили и сюжет, и ге- рои, и яркие картины, полные мельчайших деталей, и нуж-
ные слова. И чем больше он писал, тем теснее становилось

207
Дочь
в  голове, тем быстрее бежал по листуг карандашный гри-
фель. И тем яснее виделся образ Клары — не бездыханной,
с  черным покрывалом поверх лица, а  живой, с  блестящи- ми от волнения глазами, беспокойно мечущейся по тесно-
му пространству башни в ожидании освобождения.
…Они думали, что миг избавления из страшной тюрьмы уже близок, однако не слышно было ударов молотка о стену
и ни один камень не собирался из нее выпасть: казалось,
отец-король совсем забыл о дочери. Когда же оставалось со- всем немного пропитания и ужасная смерть представлялась им близко, Дева-Узница сказала: “Мы должны решиться на
последнее средство — попробуем пробить стену нашей
тюрьмы”. Взяла она острое веретено от служанкиной прял- ки и стала выковыривать известку, скреплявшую камень. Когда уставала — ее сменяла служанка, уже сильно одряхлев-
шая за время пребывания в заточении, но не желавшая уми- рать в тюрьме. Скоро им удалось вынуть один камень из
кладки, затем второй и третий. После семи дней и семи но-
чей упорного труда проделанное отверстие стало так вели- ко, что они смогли выбраться на крутую лестницу, что со-
единяла вершину башни с ее основанием. Спустившись вниз, узницы распахнули наконец дверь и ступили на землю…
Вот он, долгожданный миг: Клара — растрепанная, чуть за-
пыхавшаяся от долгой работы, в перепачканном известью
платье  — выходит из заточения на улицу, вдыхает холод-
ный воздух свободы, оглядывается. Следом тащится едва живая Тильда, волочет свою неизменную прялку.
…Небо в мире по-прежнему было голубое, как и семь лет назад, но все остальное вокруг изменилось так сильно, что Дева не поверила своим глазам: отцовский замок лежал

208
Гузель Яхина Дети мои
в развалинах, город и окрестные деревни были сожжены,
а поля — и вширь, и вдаль — опусстошены. Затаив дыхание, шла Дева по разрушенным залам своего некогда прекрасно-
го дворца: паркетные полы были разбиты в щепы и вы- топтаны беспощадными лошадиными копытами; золотая посуда и мебель разграблены; портреты сорваны со стен и валялись под ногами, покрытые инеем; а от прелестных
мраморных статуй остались одни осколки — Дева шагала по белоснежным обломкам рук и ног, лиц и волос, и они
крошились под ее легкими шагами и превращались в пыль…
Про кого же писал Бах — про бедную Клару или про самого
себя, бредущего синей зимней ночью по развалинам двор- ца мукомола Вагнера?
…Нигде не видать было души человеческой: враги истребили всех жителей, а самого короля прогнали прочь. Скот был вы-резан до последнего быка и барана, и только груды кровавых
потрохов дымились по всей стране, и кружили над ними чер-
ные вороньи тучи... Пришлось Деве и служанке скитаться по
другим странам и просить милостыню; но нигде не находили
они себе приюта, нигде не встречали человека, который дал бы им хоть кусочек хлеба, и скоро нужда, теснившая их, стала
так велика, что пришлось им питаться одной лишь крапивой. Наконец изможденная голодом Дева воскликнула: “Да неужели
же я, перетерпевшая семь лет заточения и сама выбравшаяся
из темницы, не смогу заработатьс себе на пропитание? Хва-
тит страдать и нищенствовать! Буду трудиться!”…
Как шло Кларе это праведное возмущение! Как пылали ру-
мянцем ее разгоряченные щеки! Как сверкали глаза! Бах
любовался ее рассерженным лицом — рассерженным впер- вые за все время их знакомства, а возможно, и за всю жизнь.

209
Дочь
… А надо сказать, к тому времени они достигли пределов од-ной далекой страны, где жители возделывали несметное ко-
личество яблоневых садов. И нанялась Дева в один такой сад работницей. По осени рыла глубокие ямы, засаживала их мо-
лодыми деревьями, удобряла золой и навозом; перед наступле- нием холодов мазала стволы известью вперемешку с жирным
молоком, обвязывала соломой и камышом; на зиму укутыва- ла снегом; по весне обрезала ветви, рыхлила и поливала землю. Много было у Девы работы — но каждый день имела она кры-
шу над головой и сытное пропитание для себя и своей служан- ки. Через год стараниями Девы уродился в саду небывалый урожай: яблоки были огромны, как детские головы, и румяны,
как маковый цвет. Нежно брала онса эти плоды в руки и сры-
вала с ветвей, укладывала в корзины; корзины те заполнили
весь сад и весь хозяйский дом. И послал ее хозяин сада на город-
ской рынок — торговать яблоками. Погрузила Дева корзины на телегу, сама села поверх и отправилась в город…
Бах ежился от прохладного ветра, которым обдувало сидя-
щую на возу Клару. Любовался расстилающейся вокруг бес-
крайней степью. Когда под колесо попадал камень, телегу
чуть потряхивало и тяжелые корзины вздрагивали — Бах до- садливо морщился, беспокоясь, как бы не помялись в тряске нежные яблочные бока. Скоро показалась вдали городская
стена, лошадиные копыта застучали по мощеной дороге.
…Как только Дева въехала на рыночную площадь, половина города сбежалась смотреть на ее небывалысй урожай: все любовались плодами ее труда, восхищались и ахали от вос-
торга. А кого же увидела она в шумной толпе? Своего милого шульмейстера — вот уже семь лет работал он в местной
школе, упорным трудом заглушая в сердце тоску по недо-
ступной ему любимой. “Ты, прекрасная садовничиха, так по-

210
Гузель Яхина Дети мои
хожа на мою возлюбленную, что я готов поверить, что это
она!” — воскликнул пораженный учитель. А Дева ему отве-
чала: “Я и есть твоя возлюбленная! Ради тебя я просидела во мраке темницы семь лет, вынесла голод и жажду, нужду и бедность. Но сегодня и для меня засияло солнышко красное. И нет более ничего и никого, что могло бы разлучить нас…”
Кажется, по щекам что-то текло (пот усердия? слезы?), но
смахнуть ту влагу Бах не умел. Клара — бесконечно краси- вая, в  обычной своей шерстяной юбке и  полосатом перед-
нике, загорелое лицо обрамляют выбившиеся из кос золо-
тые пряди — тянула к нему коричневые от яблочного сока ладони и  улыбалась. Бах подошел к  ней, ощущая густой медовый дух яблок из бесчисленных корзин, которыми
была уставлена телега, взял Кларины шершавые от работы руки и  поднес к  губам. Толпа за спиной вздохнула, тихо
и восторженно. Ударил на кирхе колокол.
…“Погодите!” — раздался громкий окрик. Дева обернулась на голос и увидела богато одетого человека, который пробирал-
ся к ней через толпу. И узнала в нем своего отца. После много- летних скитаний тот явился ко двору местного правителя, был благосклонно принят им и обласкан; теперь же собирал-
ся отвоевать у врагов свои потерянные земли. “О, милая дочь моя! — воскликнул бывший король. — Как я счастлив, что
вновь обрел тебя! Позволь же мне вновь заботиться о тебе,
чтобы не знала ты отнысне лишений и бед!” — “Нет, отец! — отвечала решительно Дева. — Теперь я и сама умею забо-титься о себе”. — “Позволь же хотя бы найти для тебя до-
стойного мужа. Местный правитель будет счастлив пород- ниться со мной, ты же взамен получишь безбедную жизнь до
самой старости”. — “Нет, отец! — опять возразила Дева. — Ничего я от тебя не желаю. А жить буду одним лишь своим

211
Дочь
трудом и только с милым учителем. Он будет учить детей,
а я — растить яблоки”. Как сказала Дева — так все и случи- лось. А раскаявшийся отец с горя упал на землю и умер.
— Откуда?! — восторженно кричал наутро Гофман, тряся ис- писанными листами. — Откуда ты все это берешь?! Все эти
мраморные руки и ноги, которые крошатся в пыль под ша-
гами… эти портреты, крытые инеем… дымящиеся груды
потрохов… бороды, похожие на ворохи кислой капусты,
и  яблоки размером с  детскую голову… Все эти подробно-
сти — откуда?! У меня же от них чуть живот не свело. Я же все это  — как своими глазами увидел, собачий ты сын! Шекспир ты нечесаный! Шиллер кудлатый! Что там такое
творится  — в  этой твоей косматой немой башке, а? Что за
черти в тебе сидят? — Подскочив к Баху, Гофман по привыч- ке придвинул свое прекрасное лицо вплотную, задергал
ноздрями, затрепетал ресницами. — Лихо завернул, одна-
ко! Признаю. Тут тебе и  сказка с  трудовой моралью, и  ин-
струкция по уходу за яблоневым садом: и культурная рево- люция, и агропрос — все в одном крошечном тексте. И ведь как красиво завернул: это ж  не просто читать нужно, а  де-
кламировать, как поэму! Петь — как гимн! Всех мух одной
мухобойкой  — бац!  — Гофман одобрительно хлопнул уже
основательно помятыми листками по груди Баха, рассмеял-
ся коротко; затем посерьезнел, ткнул пальцем в отворот Ба- ховой тужурки, постучал настойчиво: — Пиши, Бах. Пиши
еще. Обязательно. Иначе разорвут они тебя, твои черти…
…Бах шагал по весеннему Гнаденталю, унося в  котомке за- работанную бутыль с молоком и удивляясь, как преобрази-
лась за прошедшую неделю колония. Была ли это весна,
своим приходом украсившая поселок  — сбрызнувшая зе-

212
Гузель Яхина Дети мои
ленью деревья в  садах, умывшая дождями стекла окон и  лица людей, убравшая первыми цветами края еще зали-
тых весенней водой улиц,  — или воздействие страстных
текстов Баха? Отовсюду несся быстрый и звонкий перестук молотков, словно забарабанила сразу дюжина прилежных дятлов: латались прохудившиеся за зиму крыши, заборы,
палисадники, лодки и  летние кухни. Кряхтели выбивае-
мые на ветру ковры и  циновки, хлопало развешанное во дворах мокрое белье. Непрерывно звенела колодезная
цепь на рыночной площади  — хозяйки набирали полные
ведра, словно решив разом, в  один день, отмыть все дома
и дворы от зимней грязи. На одном краю села ревел утроб-
но недовольный чем-то верблюд, на другом — тявкал оша-
лелый от апрельского воздуха щенок. Шлепая по глубоким весенним лужам, Бах разбрызги-
вал отраженное в  них синее небо с  белыми пятнами обла-
ков и слушал всю эту шумную жизнь — то ли просто очнув-
шуюся от зимней спячки, то ли вызванную из небытия си-
лой его карандаша. Подумалось: а ведь и следующую сказку можно написать о  Кларе  — сюжетов о  решительных деви-
цах, счастливо соединившихся со своими робкими воз-
любленными, было предостаточно. Как и  сюжетов о  про- жорливых бородатых великанах. Или о  вредных тощих
старухах, любящих прясть и  пакостить мирным людям,  — ведьмах, колдуньях и отшельницах… Из-за угла, с лязгом и грохотом, выехало что-то большое,
громоздкое — трактор; следом, вереща и улюлюкая, высы-
пала горстка тощих детей (где они только прятались всю зиму?). Тракторист, с перепачканным до самых глаз лицом,
то и дело оборачивался и кричал им что-то сердитое, но его не было слышно за могучим тарахтением  — и  дети неот-
ступно скакали следом, ликующе визжали каждый раз, ко- гда их окатывало водой из-под огромных шипастых колес.

213
Дочь
Первый в  Гнадентале трактор  — потрепанный американ-
ский “Фордзон”, с  боем вытребованный Гофманом в  По- кровске для посевной, — шел в поля: работать. А навстречу ему по дышащей весенним паром степи тя-
нулась вереница повозок, груженных чемоданами, тюка-
ми, корзинами, мешками, узлами. Рядом с  возами шагали
люди: неунывающие Манны, скупые Ланги, богобоязнен- ные Вендерсы, работящие Грассы — покинувшие колонию
семьи возвращались из многомесячных скитаний по же- лезным дорогам, пароходным трюмам и  приграничным
лагерям для беженцев. Всего за весну одна тысяча девятьсот двадцать четверто-
го года в  Гнаденталь вернется одиннадцать семей. Год этот Бах так и назовет про себя — Годом Возвращенцев.
13
Л
OgO`C АPgK d`CGC GFdcGFQODCd^, OH d`DFJC`
и  припухлостей глянули глаза, щеки округлились
и налились упругостью, кожа сделалась бела и про-
зрачна. Покрывающий голову пух отрос и  завился кольца-
ми, а  руки вытянулись и  окрепли  — во время кормления
она цепляла Баха за рукава и  бороду, хваталась за ложку. Бах начал было пеленать ее туго, чтобы отучить размахи-
вать руками и расплескивать молоко, но девочка ни мину-
ты не желала прожить в  неволе  — кричала так долго и яростно, что крылья носа и губы ее белели, а в голосе про-резалась явственная хрипотца; сдался, перестал пеле-
нать — и теперь каждый раз, наевшись, Анче сначала взды-
хала облегченно, била растопыренными пальчиками по

214
Гузель Яхина Дети мои
оловянной ложке и  глядела на Баха довольными глазами, пуская изо рта молочные пузыри. В первые три месяца жизни, когда мир за окнами был
по-зимнему молчалив, а  тишина в  комнате нарушалась
только скрипом Бахова карандаша, Анче спала глубоко и  подолгу. Но стоило капели застучать легонько, а  овсян-
кам задзенькать на кленовых ветвях, как и  она ожила,
сбросила младенческую сонливость. Голос ее зазвучал на хуторе все чаще и громче, сообщая о желаниях Анче и тре-
буя немедленного их выполнения: девочка была настырна и своевольна, как избалованная принцесса из сказки. Она любила, когда ставни были распахнуты и  пропуска-
ли солнечный свет,  — следила внимательно за отсветами и  игрой теней на дощатом потолке; также любила, когда
одно из окон было приоткрыто и  в избу проникали звуки леса, обильные и  звонкие по весне; засыпать же не желала нигде, кроме как у Баха на руках. Любое сопротивление с его
стороны побеждала криком  — грозным или жалостливым, в зависимости от ситуации; впрочем, капитулировал Бах лег-
ко — детского плача не выносил вовсе. Он и сам не заметил,
как девочка  — беззубая и  почти безволосая, размером и  ве-
сом не более домашнего кролика — стала управлять его жиз- нью, как некогда управляла Клара. Не заметил, как подчи-
нился — подчинился с готовностью, даже радостно: и ставни
в доме распахнулись, и одно окно всегда приоткрывалось по
утрам, и ребенка привык усыплять, прижимая к груди и кру- жа по дому, тихо мыча все известные ему стихи и песни. Чем старше становилась Анче, тем больше хотела. Скоро
ей стало мало собственных игрушек (Клариного гребня, пе-
стика для толчения специй и  оловянной ложки)  — она жела- ла играть с руками Баха, живыми и подвижными: перебирала заскорузлые пальцы, теребила и  дергала, затем выбирала
один, засовывала в рот и долго мусолила скользкими деснами.

215
Дочь
А еще Анче желала — глядеть на Баха. Стоило ему войти
в дом, как девочка переворачивалась на живот, задирала го-
лову в потолок и требовательно гудела, подзывая к себе, — пока Бах не подходил и не брал ее на руки; затем ловила его
взгляд и  замирала, приоткрыв рот и  изредка моргая круто
изогнутыми ресницами. Нежное лицо ее при этом чуть по- драгивало, словно учась принимать различные выражения:
сосредоточенности, ласковости, грусти, озорства, задумчи- вости. Не сразу он понял, что Анче ловит эти выражения
с его лица: слегка наморщенная переносица Баха вызывала крошечную складку меж ее бровей; его плотно сжатый рот заставлял и  ее скривиться, а  его улыбка побуждала изги-
баться радостно и  ее губы. Крошечное бессловесное суще-
ство читало Баха и отражало его, как зеркало. И все слышимые звуки Анче отражала также. Поначалу
Бах не понимал, почему столь по-разному звучит ее голос, от-
куда в пронзительном детском крике берутся все эти интона-
ции — то напевные и беззаботные, то задумчивые и унылые,
а то раздражительные, даже сварливые. Однажды понял. Он
чистил тогда наличники от накопившегося за зиму сора: ту- пой стамеской выскребал из древесных складок лиственную
прель, остатки семян и веток — и, стоя снаружи у открытого
окна, нечаянно подслушал разговор Анче с  миром: где-то в  лесу заливалась варакушка, свиристела восторженно  —
и Анче свиристела в ответ, повизгивала и верещала; курлык-
нул в небе пролетающий журавль — и Анче завздыхала, загу-дела печально; хрипло зацыкала в кустах рассерженная гаич-
ка  — и  Анче заскрипела, задышала сердито. Она повторяла
птичьи голоса, как заправский пересмешник, учась ласко-
вым и  нежным нотам у  лесных жаворонков и  зарянок, дерз-
ким и  гневливым  — у  рябинников, тревожным и  прося-
щим — у ремезов, настойчивым — у желн и зеленых дятлов.
Сама брала у мира то, чего не мог дать ей Бах.

216
Гузель Яхина Дети мои
Он не мог научить ее говорить. Подумалось: а  если по-
пробовать вновь разлепить губы, зашевелить онемевшим
языком? Пытался: напрягал челюсти, дергал подбородком.
Уйдя в  глубину сада, чтобы не напугать ненароком Анче, долго мычал на деревья, стараясь выудить из горла позабы-
тые звуки. Но губы, горько сомкнувшиеся когда-то — не то
сами по себе, не то по его неосознанному желанию, — оста- вались немы, а язык неподвижен. Речь не возвращалась. Бах по-прежнему “читал” Анче все, что выходило из-под
его карандаша, Анче по-прежнему внимательно слушала, не отводя глаз от Бахова лица. Он прижимал к груди ее го-
лову, утыкался губами в  теплое темя, вздыхал судорожно:
хотелось верить, что она его понимает. — Нравится тебе? — спрашивал мысленно.Та улыбалась в ответ.
Росла быстро, и  скоро Бах уступил Анче кровать Клары.
Сам уже в который раз перебрался в гостиную, на свою за- тертую до блеска лавку. Занимать комнату Удо Гримма не захотел  — на лавке было привычнгее. Помещать ребенка
в  тесную каморку Тильды  — в  царство сундуков, кружев-
ных покрывал, щеток, прялок и веретен — не захотел так- же. Мысль о  том, что девочка вырастет в  комнате Клары,
будет спать в той же постели и на том же белье, станет че- рез некоторое время надевать Кларины вещи и  расчесы-
ваться ее гребнем,  — эта мысль согревала. А  беспокоило
то, что теперь по ночам Анче оставалась в  спальне одна, и иногда за гудением ветра в трубе Бах не мог расслышать
ее дыхания. Приходилось по нескольку раз вставать и про- бираться в  спальню, на ощупь искать под складками ути-ной перины маленькое тельце; найдя — облегченно взды-
хать, утыкаться носом в чуть потный со сна младенческий

217
Дочь
затылок, вдыхать знакомый запах и  тащиться обратно на
свою лавку. Многое теперь беспокоило Баха  — вопросы жужжали
в  голове, как пчелы в  улье. Покрасневшие щеки Анче  —
признак недомогания или примета избыточного здоровья?
А  белый песок, высыпающий на ресницах во время сна? (Ни скипидара, ни английской соли на хуторе не имелось,
и  потому Бах делал что мог: пылающие щеки натирал
льдом, глаза младенца  — собственной слюной.) Не упадет
ли девочка с кровати во время его отлучек за дровами и на рыбалку? (Обкладывал кровать подушками, а  пол устилал
одеждой, чтобы смягчить удар.) Не оцарапает ли нечаянно лоб игрушками  — увесистой толкушкой для специй и  ру-коятью от старой мясорубки? (Хотел отобрать, да Анче не разрешила, вытребовала обратно полюбившиеся предме-
ты.) Можно ли кормить ее еще чем-нибудь, кроме полюбив- шегося козьего молока? (Когда во рту Анче прорезался пер-
вый зуб, стал давать ей разжеванный хлеб; когда зубов ста-
ло два  — толченую мякоть свежих яблок; а  когда зубы полезли один за другим, быстро, как грибы после летних дождей, — варенную в трех водах рыбу, свежую землянику
и ошпаренный кипятком крапивный лист.) Главное же беспокойство ждало Баха впереди. К  концу
лета руки и  спина девочки окрепли, ноги удлинились, жи- вот не торчал более арбузом, а впал и спрятался под ребра —
Анче научилась ползать. С ликующим визгом устремлялась
она теперь повсюду: под стол, где часто валялись упавшие листы с черновиками Баховых сказок (бумагой можно было громко шуршать, затем рвать ее на куски и с аппетитом же-
вать); под низкую Кларину кровать, где холмился песок, расчерченный легкими следами домашних мышей (песок
можно было бесконечно долго пропускать меж пальцев, разгребать, сгребать обратно в  кучу  — и  бить ладонью что

218
Гузель Яхина Дети мои
есть силы, наблюдая за полетом песчаных брызг); под высо-кую Тильдину кровать, в  пропахшие пылью щели меж ста-рых сундуков (пыль и  паутина были противны на вкус, но
мягки и приятны на ощупь); за печь, где имелись и дивная жирная сажа, и липкие от смолы щепки, и сытная известко-
вая крошка (сначала Анче подбирала ее языком с пола, а за-
тем научилась сгрызать и слизывать с печного бока). Удержать Анче в постели не было никакой возможности:
однажды познав радость движения, девочка не желала боль- ше покорно лежать в  бездействии. Едва проснувшись, онга
требовала спустить ее на пол и  отправлялась изучать под- кроватные и запечные пространства. Если просыпалась, ко-
гда Баха не было в доме, — отважно скатывалась с кроватно-
го бока на расстеленные тулупы и  перины, затем уползала
по своим делам: дух исследования был сильнее страха. Иногда Баху казалось, что страх неведом ей вовсе. Ее не
страшила темнота: погасшая внезапно лучина не вызывала у Анче ни малейшего беспокойства; иногда по ночам Бах про-
сыпался от шороха — если девочке не спалось, она продолжа- ла свои изыскания в  темное время. Ее не страшил огонь в печи: подползала к устью так близко и заглядывала внутрь
с таким любопытством, что, казалось, еще мгновение — и су- нет туда голову (Бах теперь накрепко задвигал печную заслон-
ку, а подступ к ней заграждал ящиком с камнями, чтобы в его
отсутствие девочка не попробовала огонь на ощупь). Не стра- шили Анче и звуки непогоды: в грозы упорно тянула крошеч-
ные ладони к окну — Бах брал ее на руки, ставил неокрепши-
ми ногами на подоконник, и она прижималась лицом к стек-
лу, наблюдая быстрый бег водных струй и отсветы небесного
огня, не вздрагивая даже при громовыхг раскатах. Бах надеялся, что со временем это бесстрашие уступит
место природной осторожности, свойственной и человеку,
и всем прочим земным существам. Но время шло, а отвага

219
Дочь
Анче только возрастала. Однажды решил проучить ее: сдви-нул в  сторону ящик, преграждавший путь к  печи, сам сел
на него и стал наблюдать; Анче подползла к печному устью
и  хватанула железную заслонку ладошкой  — тотчас отдер-
нула, завизжала испуганно, замахала обожженными паль-
цами. Проплакавшись, однако, вновь ринулась к печи: еще
не просохшие от слез глаза горели таким злым упрямством,
такой решимостью одолеть коварную дверцу, что Бах испу- гался  — подхватил ребенка на руки, унес в  комнату. С  тех
пор ящик от печного устья не отодвигал, а  входную дверь
избы запирал плотно, закладывал на щеколду: оказавшись
на улице, не знающая страха девочка неминуемо навлекла
бы на себя десяток разных бед. Но разве могла деревянная дверь, завешанная дырявым
тулупом, удержать все звуки и запахи большого мира? Когда
все углы комнат были обнюханы, подкроватные места ис-
ползаны вдоль и  поперек, а  гвозди сундуков многократно
облизаны, Анче обратила внимание на дверь. Сначала по- долгу лежала на пороге, уткнувшись носом в  узкую щель
у  самого пола и  втягивая ноздрями сочившиеся снаружи запахи  — травы, сена, влажной земли, мокрой древесины (и Бах несколько раз чуть не наступил на ребенка, входя
в дом). В начале осени потребовала выпустить ее на улицу. Бах и раньше выносил ее на руках во двор и в сад, иногда
брал с собой на прогулку в лес. Но познавшая радость свобо- ды Анче не желала больше быть спутницей — она хотела из-
учать большой мир сама, перемещаясь на собственных четве-
реньках, ощущая его собственными ладонями и  пробуя на
вкус собственным языком. Стоило двери распахнуться  —
и девочка змейкой юркала с крыльца на траву: устремлялась
то на задний двор, то в лес, то в сад. Бах торопился следом. На заднем дворе ее подстерегали топор с блестящим, то-
ченным о  плоский камень лезвием; хищный серп, кото-

220
Гузель Яхина Дети мои
рым Бах подрезал траву на дворе; тяжелая железная сечка для обрубки сорняков; острые обломки валунов, собран-
ных для укрепления фундамента. В  лесу поджидали оша-
левшие от сентябрьской жары шмели и  шершни; жирные
антрацитовые гадюки; трухлявые пни, набитые крупными,
с полпальца, кусачими муравьями; овраги с крутыми скло- нами и  ручьи с  ледяной, до судороги в  челюстях, водой.
А  в  саду уже налились багрянцем увесистые яблоки  — то и  дело норовили упасть с  ветки и  зашибить любого, кто
проходил мимо… Бах неотступно следовал за Анче, замечая каждую новую
опасность и  устраняя ее. Утомившись, поднимал перепач- канную в земле девочку и нес домой — та верещала гневно,
сучила ножками, кусалась, не желая прерывать прогулку. Оказавшись в домашних стенах, долго ревела, затем устраи- валась у Баха на коленях, вздыхала надрывно, обхватывала
его ручонками и засыпала, уткнувшись носом в Бахову мор- щинистую шею или спутанную бороду. Только октябрьские дожди и пришедшие с ними холода положили конец утоми-
тельным и опасным прогулкам. Со злости на запертую постоянно дверь Анче встала на
ноги: однажды долго стучала ладошкой о порог и визжала,
требуя выпустить ее наружу; затем, рассердившись, ухвати- лась за косяк и рывком поднялась на кривоватых, подраги- вающих от напряжения ногах. Постояла, пошатываясь
и  обозревая пространство кухни с  новой для нее высоты; затем ахнула восторженно и  сделала пару неверных ша-
гов — к Баху, который возился у печи, помешивая суп. Тот
уронил ложку в  котел, вскрикнул, метнулся  — едва успел подхватить. С  тех пор стала пытаться ходить, каждый раз
повергая Баха в  ужас  — вынуждая бежать к  ней, защищая
от возможного падения. Утомлялся от этих метаний сильно, до ломоты в позвоночнике, набил пару шишек на коленях,

221
Дочь
однажды чуть не вывихнул ступню — но посидеть спокой-но хотя бы час ребенок не желал. Когда снег нетающим одеялом лег на степь и лес, а Вол-
га покрылась пятнами первого льда, Анче пошла. К Рожде-
ству — уже бегала резво, шурша по земляному полу сшиты- ми для нее маленькими чунями. А  Бах бегал по избе сле-дом — сгорбившись, переваливаясь на полусогнутых ногах
и  расставив руки подобно раскинувшей крылья испуган-
ной перепелке: беспокойство об Анче уступило место на-
стоящему страху. Насколько отважна была девочка, на-
столько боязлив — он сам: то мерещилось, что Анче запнет-
ся ногой о порог и разобьет голову о дверной косяк; то — что упадет с  разбегу и  расшибет лицо; то  — что насмерть уда-рится виском о край дубового стола. Мерещилось так явно,
что по ночам вскакивал с  лавки, жег лучину, проверял то косяк, то стол — искал следы крови. Их не было. Отлучаясь на рыбалку или в  Гнаденталь к  Гофману  —
оставляя девочку в  избе одну,  — Бах не мог избавиться от возникавшей перед мысленным взором картины: любо-
пытная Анче, вцепившись ручонками в  стоящий у  печки
ящик с камнями, сдвигает его в сторону, хватается за разо- гретую заслонку, вскрикивает от боли, но тянет на себя  —
из приоткрытой пасти вырывается желтый язык пламени… Пару раз, измученный видениями, разворачивался на сере-дине Волги и  возвращался домой: влетал в  избу распарен-
ный, задохнувшийся от быстрой ходьбы, — ящик стоял на
положенном месте, Анче безмятежно спала. Уставал от своего страха. Страх был — как гвоздь в киш-
ках, как воткнутая в живот ледяная игла. Боялся, что Анче
уколется веретеном. Проткнет глаз упавшим со стола ка- рандашом. Прищемит палец в двери. Поперхнется и задох-
нется. Заболеет и сгорит в лихорадке… Картины одна ужас-
нее другой мелькали в голове Баха, не давая дышать. Более

222
Гузель Яхина Дети мои
же всего он боялся, что, подойдя однажды утром к постели,
обнаружит ее пустой: Анче исчезнет. Помогали справиться — прикосновения. Стоило Баху до-
тронуться гребнем до пушистой макушки Анче или потре- пать за розовое ушко  — и  страх мельчал, уползал куда-то
в  глубину позвоночника; самым же верным средством
было — взять девочку на руки. И потому каждое утро Бах по- долгу расчесывал волосы Анче, а каждый вечер укачивал ее,
как новорожденного младенца, мыча колыбельные. Девоч-
ка росла, носить ее становилось все тяжелее, но Бах вряд ли это замечал: когда Анче засыпала, он долго еще ходил по дому, прижимая ее к себе. Затем осторожно укладывал Анче
в постель, обертывал со всех сторон утиной периной, словно
мягкие перинные бока могли заменить его объятия. Садил-
ся на край кровати и подолгу смотрел на спящего ребенка. В эти ночные часы в нем просыпались странные фанта-
зии, которых он не понимал и объяснить которые не умел:
то хотелось прижать девочку к  себе с  такой силой, чтобы разъединяющая их организмы кожа лопнула — и тела срос-
лись в одно, как сплавляются в огне куски раскаленного ме-
талла; то хотелось превратиться в разлапистую яблоню, усы- панную плодами, — чтобы Анче срывала те плоды, один за другим, и ела; то хотелось по-звериному вылизать ее всю, от
крошечных ноготков на ногах до самого затылка. А иногда Бах воображал себя волком, седым и старым; осторожно он
брал спящую Анче в  зубы и  выносил из избы; нес через ху- тор, через лес, вдоль по Волге, ступая широкими лапамги по листьям, камням и песку. Куда нес? Бах не мог бы ответить. Гуляли по крышам ветры — зимой тяжелые, густо заме-
шанные со снегом и  ледяной крупой, весной упругие, ды-
шащие влагой и  небесным электричеством, летом вялые,
сухие, вперемешку с пылью и легким ковыльным семенем. Бах слушал их — и каждый вечер задавался вопросом: была

223
Дочь
ли его вина в том, что Анче до сих пор молчала? Рядом с не-мым Бахом девочка росла бессловесной. Ей минул год, за-
тем два; она произносила мгножество звуков  — свистела, гудела, мычала, выла, цыкала языком и  трещала, шлепала
губами, фырчала, стонала, крякала — прилежно повторяла
все, чему научили ее ветер, лес и река, птицы и насекомые;
мастерски подражала и  заливистой соловьиной трели,
и  стрекотанию белки, и  шелесту волжских волн, и  треску
ледяной корки на февральском сугробе. Но — не говорила. Впрочем, ей и не нужно было говорить: они с Бахом по-
нимали друг друга без слов. За два года у  них сложился
свой язык, гораздо более нежный, чем грубая человеческая речь. Язык этот состоял не из слов, а  из взглядов, касаний,
легчайшей игры мускулов на лице, из частоты дыхания и движений тел. Слышали дыхание друг друга, даже если находились
в  разных комнатах; стоило одному вздохнуть чуть глубже
или чуть медленнее обычного, как второй тотчас вскиды-
вал глаза: не случилось ли чего? Они читали в  движениях друг друга проявление чувств: чуть более задумчивый шаг,
чуть более нетерпеливый жест, чуть резче вскинутая голо- ва, иной поворот плеч или изгиб позвоночника — все име-
ло значение, все говорило о чем-то. Каждый знал не глядя, какое выражение лица сейчас у  другого: даже и  смотреть друг на друга было не обязательно, не то что говорить. Вот Анче, шагая рядом с Бахом по лесу за березовым со-
ком, оглядывается ликующе ( Весна! Солнце! Хорошо!)  — он
же чуть хмурится, кашляет строго, поджимает рот (В этот
раз — не смей убегать далеко!)… Вот Бах, сидя у свечной лам-
пы, мастерит крошечную душегрейку из старой шерстяной
юбки; ведет едва заметно бровью (Давай-ка примерим обнов-
ку! )  — Анче тотчас оставляет игрушки, подходит ближе…
Вот Анче, стоя по пояс в  воде, помогает Баху полоскать бе-

224
Гузель Яхина Дети мои
лье в  Волге; смотрит на левый берег, едва различимый в июльском мареве, и в глазах ее загорается озорная мысль (А если упасть на волны и поплыть — туда? ); спохватывается,
прячет взгляд от Баха — но тот уже все понял, уже бьет что
есть силы мокрым полотенцем по набегающей волне (И ду- мать забудь!)… Вся жизнь их была — постгоянный разговор друг с другом, непрерывный и важный разговор на языке
дыханья и  движений. Каждый был  — как одно большое
ухо, готовое слушать и понимать другого. Впервые Бах столь чутко ощущал другого человека. Как
самого себя. Лучше, чем самого себя. И  оттого боялся еще
сильнее: понимал, что уже не молод и  когда-нибудь силы
оставят его. А тогда — что будет с Анче? Не обвинит ли она
его в том, что оставил ее безъязыкой — одинокой и беспо- мощной в  большом мире? Впрочем, помочь ей заговорить
он не мог. Никак не мог. И  не было в  этом его вины. Не было. Не было. Не было…
Каждый день Баха состоял из двух частей: светлые часы
принадлежали Анче, темные — сказкам. О чем будет писать, знал еще с утра, а то и с предыдущей ночи, когда очередная
история стучалась в память, желая быть записанной. Долго
сидел, вспоминая народный сюжет в  наивном Кларином изложении,  — простой и  емкий, как глиняный горшок. За-
тем брал карандаш и создавал сказку заново — выписывая
образы и  характеры, насыщая запахами и  звуками, напол- няя чувствами и  страстями: горшок оборачивался серебря-
ным кубком, золотым кувшином или расписной вазой. Палитра Баха была проста: с  одной стороны  — немудре-
ные фольклорные фабулы, с  другой  — знакомые люди. Удо Гримм оборачивался жадным великаном, королем-чрево-
угодником или хвастливым ландграфом; старуха Тильда  —

225
Дочь
вредной ведьмой или бранчливой пряхой; юная Клара — то
прекрасной королевной, то добродетельной падчерицей;
бирюк Бёлль-с-Усами — сапожником, башмачником, егерем и форейтором, непременно злым и недалеким; пройдоха Га-
усс — хитрым пастухом; Арбузная Эми — сварливой женою.
С  Гофмана были списаны горбуны и  карлики, бесовские че- ловечки, а также черти и горные духи. Разбойники, лиходеи и  коварные предатели неизменно были трех мастей: либо развязные наглецы, поросшие рыжей щетиной, с быстрыми
и хищными глазами, либо подростки с кадыкастыми шеями
и  ублюдочными лицами, либо мужики с  калмыцкими ску-
лами и  окладистыми черными бородами. А  сам Бах? Чест- ный и  преданный слуга, рискующий жизнью ради хозяина
или возлюбленной, — вот кем являлся Бах в своих историях. Он проживал эти истории, как жизни,  — одну за дру-
гой, забывая о  дневных заботах. Его сердце, утомленное
беспрестанными страхами о  девочке, по ночам перестава- ло бояться: не страшилось ни королей, ни чертей, ни злоде-
ев. Не будь этих ночей, оно поизносилось бы в страхе, как изнашивается от долгой носки даже самый крепкий баш-
мак. День дарил Баху настоящую жизнь, а  вместе с  нею  —
боль и страх; ночь — давала силы, чтобы пережить день. Вставал из-за стола уже под утро, квелый от долгих бес-
сонных часов и испытанных приключений; иногда и вовсе не мог встать  — так сильно болело тело от полученных
в  битве ран или утомительных путешествий по подзем-
ным и  надземным мирам. Грудь ныла, еще схваченная же-
лезными обручами, которыми он велел сковать себя от то-
ски по исчезнувшему господину; ноги, еще стиснутые
стальными латами, едва шевелились; на лбу еще теплел благодарный поцелуй спасенной красавицы… Бах откла- дывал затупившийся за ночь карандаш, гасил свечу и брел
в  предрассветных сумерках к  ведру с  водой. Зачерпывал

Гузель Яхина Дети мои
кружку за кружкой, вливал в  себя прохладную волжскую
воду, никак не умея напиться,  — словно мучимый тяже-
лым похмельем. Затем ложился на лавку и  забывался бес- просветно черным сном — на пару часов, пока не пришле-
пает к нему проснувшаяся Анче, не заберется под бок и не
начнет мусолить зубами кончик его бороды или пальца. Ее лицо было первым, что Бах видел по утрам, откры-
вая глаза. Лицо это постепенно взрослело и  умнело, глаза
наполнялись смыслом, а черты — менялись. Новорожденная Анче походила на Клару, как молодое яб-
лочко на зрелый плод. Годовалая была уже меньше похожа,
а  двухлетняя  — не похожа вовсе. С  испугом искал Бах в  не- постоянных детских чертах отражения лиц, которые хотел
бы забыть, — мерзавцев, что нагрянули на хутор страшным
апрельским утром; искал — и не находил. На деда, могучего Удо Гримма, Анче не была похожа тоже. Возможно, размыш- лял Бах, в девочке проснулись черты Клариной матери? Однажды, озаренный странной мыслью, он проснулся за-
темно. Посидел в  постели, теребя редкую бороду и  смущен- ный нелепостью своих предположений. Затем встал, взял
ножницы и отхватил ту бороду под корень, словно серпом пу-
чок травы срезал. Вышел во двор и в рассветной полутьме дол- го точил кухонный нож, а затем соскреб с лица лезвием остав-
шиеся волосы. Когда солнце блеснуло меж вершин деревьев —
подошел к бочке с дождевой водой и посмотрел внутрь. С темной поверхности воды глянуло на Баха суровое, по-
чти незнакомое лицо: за двенадцать проведенных на хуторе лет черты его сделались жестче и суше, глаза — темнее и стро-же, крупные морщины легли вдоль щек и  поперек лба. При-
знать в  чужом отражении себя Бах затруднился бы. Очевид-
ным было одно: на это отражение и походила маленькая Анче.

Ученик

229
14
П
GC ГCoMFPF l]DC JCcCJDOPPC OHQKdbPC bCD^-
`C, что был он рейхсдойчем. Утверждал, что родил-
ся в  угольных копях Рейнбабена, на жирных шахт-
ных полях Рура. Также утверждал, что помнит момент соб-
ственного рождения. Якобы мать его, работавшую на
сортировке угля и  до последнего скрывавшую беремен- ность, послали в тот день расчищать завал у входа в штоль-
ню. Она так яростно ковырялась ломом в  тяжелой горной
породе, стоя на крутой насыпи, что маленький Гофман
в туго перебинтованном животе не выдержал — выскочил
из нее и  упал лицом в  камни. Сверху тотчас посыпались разворошенные матерью острые булыги, каждая крупнее
его самого. Гофман уверял, что помнит отчетливо, как тело
его освободилось из объятий материнского чрева, развер- нулось вольготно, перед глазами мелькнуло лазурное
небо  — и  тотчас свет погас, а  сам он оказался вновь сжат
и смят со всех сторон, но уже не мягким и упргугим, а тяже-
лым и  твердым. Когда мать раскидала руками завал и  за пуповину вытащила сына на воздух, был он черен, как ан-
трацит, кривошей и кривобок. Эпизод собственного появления на свет  — единствен-
ное, что Гофман рассказывал о себе. На вопросы же — чем
он был и где жил? кем работал? кого любил? был ли женат?

230
Гузель Яхина Дети мои
имеет ли детей? да и  в целом, что еще было в  его жизни
в  промежутке между первым вздохом и  появлением в  по-
волжском Гнадентале? — неизменно отвечал: больше ниче-
го не было. Улыбался при этом так искренне, что приходи-
лось верить. Конечно, что-то было и  случалось там, в  эти смутные
годы между. Был запах угля, тяжелый, удушливый. Была же-
стяная каска, взрослая, не по размеру, вечно сползающая
с головы на глаза. Фляга с маслом на поясе, в зубах — орехо- вая трубка, найденная тут же, в шахте, с изжеванным мунд-
штуком, неизменно вызывавшая шутливые возгласы: “Эй,
малыш, у  тебя во рту трубка или соска?” Были неровные
стены забоя, по которым скакали оранжевые кругляши  —
отсветы масляных фонарей на касках. Темная  — не то от работы под землей, не то от природы  — лошадь с  кротки-
ми глазами; бедняга тащила по рельсам вагонетки и благо- дарно пыхала ноздрями в  лицо каждому, кто гладил ее по
ребристым бокам. Могила матери, куда можно было при-
ходить по воскресеньям и долго сидеть на корточках, ковы- ряя пальцем в  глинистой земле. Были какие-то листовки,
отпечатанные на дрянной бумаге, что торопливо совали в руки всем выходившим с огороженной высоким забором
территории шахты, — по ним-то и учил его читать кто-то из
старших; они-то и объяснили, как жить дальше. Была дорога, на которую вышел еще до зари и по кото-
рой долго шагал: сначала сквозь плотный утренний туман, затем при свете солнца, затем уже в  вечерних сумерках (трубку свою выбросил в тот туман, а листовки сберег, унес
с  собой в  нагрудном кармане). Была городская улица, веч- но скользкая от измороси; одним концом она утыкалась
в  пропахшие рыбой рыночные ряды, другим  — в  стены
старинного университета. Был угол на чердаке, затерян- ный между тысячами лестниц, водосточных желобов, голу-

231
Ученик
биных гнезд, сохнущих под окнами простынь, между запа-хом дыма из труб и грохотом поездов, что непрерывно про-носились за стеной, на расстоянии вытянутой руки. Были
ночные собрания, споры до криков, крики до песен. Книги, десятки и  сотни книг, пространные залы и  бесконечные
коридоры публичной библиотеки. И — жаркой вспышкой
посреди холода нетопленой комнаты  — два манящих сло-
ва: Советская Россия… Все это было, конечно, было. Но воспоминания эти по-
крывал такой толстый слой угольной пыли, уличной грязи
и  голубиного помета, что они казались похороненными,
а то и не существовавшими вовсе. Будь его воля, Гофман от- мерял бы свою жизнь с того момента, когда впервые увидел
в  окне поезда бескрайние поля на подъезде к  Минску  —
моря зеленого, алого и голубого, — и сердце его вздрогнуло
от этой картины, от прочитанного в ней обещания.
Через пять недель он сошел с  баркаса на растрескавшиеся доски гнадентальской пристани. О Гнадентале узнал пару часов назад, прочитав назва-
ние в  мандате. Если бы всесильная рука партийного руко-
водства в Покровске вписала в мандат другой населенный
пункт, сегодня негасимая керосиновая лампа пылалга бы
ночами в сельсовете Урбаха или Штрауба, Унтердорфа или Куккуса. Но повезло — Гнаденталю. Прибыв на вверенный ему фронт, Гофман первым де-
лом побежал обозревать расположение сил в колонии и ее
окрестностях. Сопровождавший его Петер Дитрих (некогда
староста, а теперь избранный большинством председатель
сельсовета) с  ревнивой неприязнью наблюдал, как новый партийный начальник заботливо охлопывает бока остано-
вившихся ветряков на Мельничной горке, деловито ковы-

232
Гузель Яхина Дети мои
ряет носком сапога развалившиеся бревна Картофельного
моста, качает накренившиеся стволы вязов у байрака Трех
волов, окунает палец в  воду незамерзающего Солдатского ручья. Все, что попадалось на пути, горбун трогал, щупал,
теребил, царапал и цеплял ногтями — словно метил терри-
торию; при этом каждый новый признак разрухи вызывал у  него восторженную улыбку: руины вместо домов  — пре- красно! Мельницы стоят без движения вот уже третий
год — замечательно! Пристань развалилась — лучше и быть
не может! Пожалуй, Гофман предпочел бы найти Гнаден-
таль полностью разрушенным: чтобы жилые дома стояли
без стекол в окнах и с пробоинами в стенах, чтобы послед- няя на все село пара тощих верблюдов была не только седа,
но и  слепа, да и  шея председателя Дитриха вполне могла
бы быть не такая толстая. Чем скуднее, бледнее и  невыно-
симее глядела бы жизнь колонии до приезда Гофмана, тем радостнее было ему приниматься за дело. Гофман хотел изменить мир. Нет, не весь тот огромный
и необъятный мир, что простирался по обе стороны от Волги,
где имелись бездонные угольные шахты, пожирающие лю- дей, и промозглые города с улицами, усыпанными вонючей
чешуей, а  лишь крошечный мирок, ограниченный с  одной стороны рекой, а  с другой  — краями куцых колхозных по- лей. Мирок, состоящий из нескольких десятин земли, пары дюжин испуганных колонистов, полусотни отощалых коз
и двух седых верблюдов. Гофман хотел изменить Гнаденталь. Он смотрел на раскисшие от грязи улицы, на изветша-
лые домишки  — а  видел десятки крепких строений, что поднимутся здесь скоро; в  строениях тех видел сотни упи-
танных и  энергичных людей; а  во дворах  — овец с  курдю- ками до земли, тучных коров и верблюдов с пышными во-ротниками на длинных шеях. Вместо заросших травной дрянью полей видел океаны пшеничного золота, горящие

233
Ученик
на солнце, и  бескрайний яблоневый сад. Видел быстрое
верчение мельничных крыльев, бег табунов по степи
и биение серебряных рыб в тяжелых сетях…Шульгауз — открыть! Из-за печи портрет императора-кро-
вопийцы — достать! И сжечь — прилюдно! (notabene: на ми- тинге! notabene 2: фотогра фа-корреспонд. из Покровска  —
пригл.!) В  оставшуюся раму встав. портрет вождя (раму пе- ред тем — художнику Фромму, пусть распишет поярче).
Учителя для школы  — непременно обеспеч. к  осени! Слух:
а  правда ли пастор Гендель держит у  себя на дому тайную школу? Если подтвердится  — выселить сволочь Генделя
с семьей! А пасторат — под Дом колхозника...
Ночи напролет царапал Гофман грифелем по бумаге, щу-
рясь в  скудном свете керосиновой лампы и  приоткрыв от
усердия рот. Он вовсе не лукавил, жалуясь Баху на неуме- ние писать. Природа, сыграв с ним одну злую шутку — на- делив девически-нежным лицом и уродливым телом, — не
захотела на этом останавливаться и  сыграла вторую: рука Гофмана была неподвластна его речистому языку. На корот-
ком пути от головы к зажатому в пальцах карандашу мысль
его теряла всю цветистость и  пышность, морщилась, куко- жилась, крошилась  — и  вываливалась на бумагу горстью
куцых словесных огрызков. Чахлые предложеньица рассы-
пались по листу: теснились глаголы, ерзали не к  месту вы-
скочившие эпитеты, бились друг о друга восклицательные знаки — получался не связный текст, а стенограмма собра-
ния косноязычных, записанная косноязычным же секрета- рем. Читать эту вопиющую словесную какофонию было
стыдно, но иного способа запечатлеть свою резвую мысль и сохранить ее в памяти Гофман не знал. Потому писал: по-долгу, потея и  до судорог напрягая пальцы, выуживал из

234
Гузель Яхина Дети мои
памяти слова и  карябал строку за строкой, листок за лист-
ком  — создавал картину будущей гнадентальской жизни,
чтобы с  первыми лучами солнца ринуться исполнять заду- манный план. Писал — словно камни таскал. Знал: каждое
предложение непременно воплотится в  жизнь  — каждый
камень ляжет в кладку. Гофман не писал — строил.
…Кинутый дом Вендерсов  — отремонтир. на субботнике! И  там  — колхозный детский сад! (notabene: успеть к  посев-
ной! notabene 2: перепись всех детей дошкольного возраста
в Гнадентале — поруч. пионерам!) Плотнику Шрёдеру крова- ти детск.  — заказ.! Художнику Фромму  — политическую
агитацию, доступную незрелым умам (ох, справится ли? уж больно вид у мерзавца критич.)…
В пылком сердце своем Гофман ощущал достаточно сил, что-
бы схватить старый Гнаденталь, упереться всем телом в око- вы прошлого, напружиться — и вытянуть в новую жизнь. Между тем старая жизнь колонии была полна таких сред-
невековых дикостей, что поначалу Гофман растерялся: ни
в  захудалом шахтерском поселке, ни в  городских трущобах
не видал он такого. В доме многодетных Брехтов, к примеру,
время от времени обеденный стол задвигался за печь, в угол,
и  вся семья усаживалась кружком на полу; в  центр ставили
котел с  особыми степными клецками и, сидя на корточках,
хлебали тот суп, непременно деревянными ложками и  не- пременно по очереди. Традиция поглощать степные клецки,
сидя на полу,  — из уважения к  степи и  даримому ею уро- жаю  — соблюдалась почти в  каждой гнадентальской семье,
но Брехты готовили это блюдо чаще остальных: раз в неделю,
строго по средам. В другом доме (Гофман лично наблюдал эту картину) малолетних детей регулярно сажали голышом
в  мешки из-под муки, а  затем счищали налипшую мучную

235
Ученик
пыль скребками для животных  — предохраняли от скарла-
тины. Мрачная костистая женщина, вдова Кох, промышляла в  колонии предсказаниями (по расположению звезд, снам,
форме облаков, луковым шкуркам и яичной скорлупе), а так- же заговорами (против бородавок, выпадения волос, метео-
ризма и бесплодия). Мелкий мужичонка по имени Гаусс при-
торговывал тараканами  — лучшим средством от водянки (свои тараканы в  Гнадентале не водились, и  приходилось добывать их в соседних русских деревнях, причем более все-
го ценились тамбовские и калужские особи). Даже лица колонистов  — обветренные крестьянские
лица  — словно вышли из глубины веков и  более всего на- поминали ожившие портреты средневековой живописи. Нигде Гофман не встречал таких физиономий — только на
покрытых трещинами картинах старых мастеров. Мордочка тощего Коля — желтая от пристрастия к табаку
и  такая сборчатая от морщин, что различить на ней глаза
и нос с каждым годом становилось все труднее, — то дрожала
всеми своими складочками от гнева, а  то тряслась от смеха;
при этом нос и  подбородок сходились совершенно, а  лохма-
тые брови заползали высоко на лоб и  путались с  волосами.
Анфас пастора Генделя был длинен невероятно  — мог бы быть разделен пополам и образовать два полноценных чело-веческих лица; нос его величиной и пропорциями более все-
го походил на крупного пескаря, а зубы формой и крепостью
нимало не уступали лошадиным; сходство усиливал голос
пастора  — громкий, пронзительный, как конское ржание. Ряха свинокола Гауфа была безукоризненно кругла и  столь же безукоризненно красна. А рожица подлизы Гаусса являла
собой идеальный треугольник: с  крошечным подбородком и выпуклыми надбровными дугами — вместо углов… В каком времени жил Гнаденталь? Как умудрился
остаться на обочине современности?

236
Гузель Яхина Дети мои
Немой отшельник в  седой бороде, бывший шульмей-
стер, неожиданно возникший из ниоткуда в  тесной избен- ке сельсовета, своими сумбурными записками о  гнаден-
тальском быте помог Гофману осознать всю глубину мест- ного невежества. Теперь было понятно, на каком языке
следует говорить и  с вдовой Кох, и  с прохиндеем Гауссом, и с увальнем Дитрихом.
А записки те пошли в  ход: тщательно изучая каждую, Гоф-ман отбирал самые интересные, переписывал своим ужас-
ным ломаным почерком и, снабдив соответствующим
идеологическим выводом, запечатывал в  конверт. Будучи
в Покровске (а ездил он в партком каждую неделю по втор-
никам), забегал к  зданию типографии и  опускал в  ящик для писем с  кривоватой надписью: “Газета «Wolga Kurier»”;
перед этим непременно озирался по сторонам: не видит ли
кто? Подписывался скромно: селькор Гобах. Как любили таинственного селькора в  редакции! Как
ждали его сообщений, выведенных неискусной в  письме
рабочей рукой! Как восхищались его обширными и  глубо-
кими познаниями о дореволюционной жизни колонистов
и  одновременно прекрасным слогом! И  при этом еще  —
идеологически верными обобщениями! В статье “О народных названиях календарных месяцев”
Гобах предлагал внедрить в сознание советских немцев два
новых: месяц Революции вместо месяца вина и месяц зимы вме-
сто Христова месяца . В  обширном материале “О местных
шванках” призывал изъять из оборота песенки, имеющие
явный религиозный подтекст и  пропагандирующие по- корность и  смирение (примеры устаревших шванков при-
водились в  изобилии). Обзор “О суевериях” содержал де-
тальное их перечисление и  правомерную критику… Не

237
Ученик
исправляя ни строчки, материалы селькора Гобаха можно
было отдавать в  печать. И  их отдавали: каждую пятницу
“Wolga Kurier” выходил с очередной статьей за его подписью. “Уважаемый селькор Гобах! — обратился однажды к при-
лежному корреспонденту главный редактор Вундт в рубри- ке “Переписка”. — Наш коллектив принял решение преми-ровать вас месячной подпиской, а также благодарственным
письмом на место работы. Просим сообщить ваши данные”. Призыв, однако, остался без ответа  — письма от селькора
продолжали приходить по-прежнему без обратного адреса. А через пару месяцев регулярной корреспонденции Го-
бах начал писать сказки  — столь чу дные, что под них при-
шлось открыть в  газете новую рубрику “Наш новый фольк-
лор”. Сказки эти поражали своеобразием и  свежестью: ос- новная часть текста была написана в  лирическом ключе,
пространно и вольно, в то время как финал — всегда неожи- данный и  при этом идеологически выдержанный  — уме-
щался в  нескольких коротких предложениях, рубленных
с  крестьянско-пролетарской прямотой и  решительностью. Казалось, создавались сказки двумя авторами — и в этой на-
рочитой двойственности проявлялась заложенная в  них
глубина: они были  — сама диалектика, сам символ нового
сельского мира Немецкой республики. Выпускающий редактор Фихте пытался было отвоевать
для новорожденной рубрики место на первой полосе, сре-
ди статей о международном положении, но потерпел пора-
жение и  из-за этого рассорился на полтора дня с  главным
редактором Вундтом. Скоро, однако, сошлись  — решили
единодушно: ходатайствовать в  Москве об издании талант- ливых сказок отдельной книгой. За то и выпили мировую —
четвертинку вонючего штинкуса. “Wolga Kurier” регулярно доставлялся и в гнадентальский
сельсовет. Один экземпляр Гофман вывешивал на рыноч-

238
Гузель Яхина Дети мои
ной площади (клеил к  стволу самого толстого карагача),
второй отдавал в  избу-читальню, недавно открытую в  по-
кинутом доме кузнеца Бенца, а  третий оставлял себе. Гна-дентальцы к прессе относились настороженно, однако пол-
ностью не отвергали — почитывали. Нередко замечал Гоф-
ман у  карагачей скопление людей, подходил разведать  —
что читают? чем интересуются?  — но при его появлении толпа неизменно редела и  чере з пару минут будто полно-
стью растворялась в воздухе: на нового начальника в коло- нии смотрели с недоверием и тревогой. А как иначе? — И ведь нюхает всё, нюхает! Словно и не человек вовсе,
а  зверь какой!  — жаловался художник Антон Фромм одно-
сельчанам, собравшимся у  крыльца председателя Дитриха для обмена новостями.  — Говорю: зачем, товарищ Гофман,
ты краски мои нюхаешь? А он мне: хочу все о тебе знать, до
самых что ни на есть подробностей, уж больно ты интерес- ный человек. Так может, говорю, тебе валенки мои дать по-
нюхать, они в конце зимы как раз самые духовитые. Смеет-
ся, дьявол его дери. Отвернулся я кисти прополоскать, а он пальцем в  банку с  краской  — раз! И  палец тот в  рот себе  — два! Губами пришлепывает, словно меду попробовал, и даже
не морщится… — Вот вам и  рейхсдойч!  — сокрушенно тряс малахаем
отощавший за голодные годы Бёлль-без-Усов.  — Из самой Германии человек приехал, а дури в нем — словно в сосед-
ней колонии вырос. Нам-то эта заграничная дурь зачем? — Немного дерьма  — никогда не помешает,  — филосо-
фически подвел итог разговора Дитрих. С этим было не поспорить  — и  колонисты разошлись
по домам, озабоченно покачивая головами и  попыхивая
трубками, которые за отсутствием достойного табака на- учились набивать смесью зверобоя, чабреца, шалфея и  ла- кричника.

239
Ученик
Они не знали: в  широкой Гофмановой душе уже живет
частичка каждого гнадентальца — как свое ощущал он и тело любого колониста, и  его хозяйство, и  дом, и  даже разбитую
осенней грязью пару деревянных башмаков-кломпов. Гоф- ман страдал, когда верзила Дюрер мучился левым ухом, ко-
гда у  свинокола Гауфа пала от сапа нестарая еще каурая ло-
шадь, когда мамаша Коль убивалась прилюдно по своему
умершему от чахотки сыну, — словно и больное ухо, и палый
скот, и разбитое горем сердце были его собственные. Только так — ощущая других как часть себя, проникая в них и стано-вясь ими — мог он вытащить их из той дремучести и мрака,
из той грязной угольной кучи, где они до сих пор прозябали.
15
А
PFcOdFPPCK dl]QFDCd^. Бах заподозрил это весной двадцать шестого, когда
принес в  сельсовет “Историю барабанщика”  — со-
тую сказку, созданную для Гофмана. Незамысловатый учет вел сам, ногтем выцарапывая названия на бревенчатых сте-
нах в комнате Клары — там, где еще оставалось место. Мож-
но было считать и на бумаге — благо ее в последнее время
хватало, — но своей рукою вписывать строки в дневник лю-
бимой женщины было гораздо трогательнее. И  потому
бревна под потолком, до которых когда-то не дотянулась хрупкая Клара, теперь были покрыты бледными надпися-ми: “Три пряхи”, “Семеро братьев”, “Двенадцать охотников”,
“Каменные звери”, “Девушка-безручка”, “Ржавый человек”,
“Живая вода”, “Стеклянная рыба”, “Свиное сердце”… Сто сказок. Сто ночных жизней Баха. Сто сюжетов, пре-
вращенных лихим карандашом Гофмана в  историю борь-
бы трудового народа с  угнетателями, вредителями и  про-

240
Гузель Яхина Дети мои
чими классовыми врагами. Сто публикаций в “Wolga Kurier”
за подписью селькора Гобаха — скромного труженика пера,
таинственного героя фольклорного фронта Немецкой рес- публики. Бах давно понял, какие именно сказки ждет от него Гоф-
ман. Истории религиозного характера  — про Деву Марию,
апостолов и святых — были под строгим запретом; сюжеты мистического свойства  — о  колдунах, ведуньях, магиче-
ских предметах, единорогах и  мертвых рыцарях  — также
особым спросом не пользовались; а вот рассказы о простых людях — ткачах, сапожниках, рыбаках, крестьянах, старых и молодых солдатах — нужны были всегда. Удивительным
образом требовались и ведьмы, и черти, и лесовики с бесе- нятами, великаны всех пород и  размеров, людоеды с  раз-
бойниками: высокую магию Гофман не жаловал, а  вот
“представителей народных верований” — вполне. “Все твои волшебники с кристаллами да чародеи с жезлами — это все
бывшие герои, поверь мне, — объяснял он Баху. — Вот пусть про них бывшие люди и  читают: гимназисточки с  офице-ришками да дамочки интеллигентские. А  народ поймет  —
про себя да про тех, кого он в  амбаре или в  лесу соседнем
встретить боится”. Участие в сказках представителей правя-
щего класса  — королей, баронов, ландграфов  — тоже при-
ветствовалось, так как обеспечивало любой истории идео-
логически правильный конец. Желанны были и звериные истории  — про трусливых овец, трудолюбивых пчел, бес-
печных жаворонков, — но подобные сюжеты Бах писал не-
охотно: воображать себя зайцем или тюленем не умел. — Барабанщик  — это прекрасно!  — бормотал Гофман
в то утро, сидя на подоконнике и пробегая глазами прине-
сенную Бахом историю. В последнее время в состоянии возбуждения он уже не
метался по избе, научившись обуздывать переполнявшую

241
Ученик
его энергию. Лицо его, прежде юное и  по-девически глад-кое, стало по-женски округлым, и оттого возникающие при разговоре морщины смотрелись уже не так устрашающе. — Символ пробуждения ото сна, призыва к борьбе — не
отдельной личности, но больших масс… — Гофман держал исписанные листки у  самых глаз и  мелко покачивал голо-
вой в  такт собственным мыслям, словно склевывая неви-димым клювом слова и  буквы.  — Так почему этот символ
у  тебя ерундой занимается? Почему болтается по Стеклян- ным горам и Железным лесам в поисках невесты, черт его дери, а не бьется за счастье для своих односельчан? А, Бах?
Что тебе стоило озадачить его не любовным интересом, а  общественным? И  пустить в  те же приключения не геро-
ем-любовником с барабаном на груди, а сознательным бор- цом? Мелкобуржуазно это как-то все у  тебя получается,
по-мещански. Опять полночи переделывать… За два года соавторства — переписывания за Бахом его
длинных многословных текстов  — Гофман понемногу пе-
рестал бояться карандаша. Почерк его хотя и не стал образ-
цовым, но приобрел некоторую беглость, а слог — опреде-
ленную гладкость. Иногда Бах про себя называл Гофмана
своим последним учеником. А  как еще назвать человека, год
за годом усердно копирующего твои мысли, фразы, оборо-
ты и даже пунктуацию? — Упрямый ты, Бах, как осел из твоей же собственной
сказки. Ведь все давно понимаешь, как надо. А пишешь все равно по-своему. Саботируешь… Конечно, Бах понимал. Он внимательно читал рубрику
“Наш новый фольклор” в каждом пятничном выпуске “ Wolga
Kurier ” — и видел, что 
именно и как именно правит в его тек-
стах Гофман. Редактура эта была так простодушна, что сде- лать ее мог бы любой ученик с  “ослиного” ряда шульгауза. Не для того Бах просиживал ночи, чтобы повторять, из исто-

242
Гузель Яхина Дети мои
рии в  историю, счастливые финалы, где бывшего землевла-дельца (монарха, графа, хозяйничающего в стране великана)
свергала толпа разъяренных крестьян, а наивные заблудшие бедняки (башмачники, шахтеры, лесничие) возвращались в лоно праведного труда. Бах желал жить своими историями,
а стряпать финалы неплохо получалось и у Гофмана. — Ладно, не до того сейчас. Разберусь с  твоим барабан-
щиком. — Гофман выудил из кармана мятый клочок бума-
ги и нацарапал на нем пару строк. — Выписываю тебе два
арбуза. За готовую сказку дал бы пяток, а  за полуфабри- кат — и двух много будет. С недавних пор он расплачивался за полученные сказ-
ки не натуральным продуктом, а  расписками: в  конце ме-
сяца Бах обменивал их на дыни и  огурцы, картофель и  свеклу, выращенные на общественных полях. Председа-
тель сельсовета Дитрих поинтересовался было, за какие за-
слуги получает продукцион бывший шульмейстер. “За по- мощь на пропагандистском фронте”,  — строго пояснил Гофман. С тех пор к вопросу более не возвращались. На улице затрещало что-то, громко и  дробно, словно
кто-то сыпал в жестяное ведро мелкие камни или сухой го- рох. Барабан? Бах наклонился к окну, пытаясь рассмотреть,
что там происходит, но разросшаяся в палисаднике сирень закрывала улицу. — Знаешь, Бах, а  мне порой кажется  — умеешь ты гово-
рить.  — Гофман по-кошачьи мягко спрыгнул с  подоконни-
ка. — Только не хочешь. Со мной — не хочешь. А как вернешь-
ся в  свою берлогу  — раскрываешь губешки и  давай болтать
с домашними: бу-бу-бу-бу… Так, Бах? Может, мне в гости к тебе наведаться, на правый берег? Там и наболтаемся всласть? Бах попытался было забрать расписку, но Гофман не от-
пускал  — так и  стояли оба, упершись друг в  друга грудью
и вцепившись пальцами в малегнький бумажный квадрат.

243
Ученик
— А  может, живешь ты вовсе и  не на том берегу, а  где-
нибудь на дне Волги, вместе с  рыбами? Может, и  сам ты рыба? Оборачиваешься раз в  неделю человеком, а  осталь-
ное время лежишь на дне, плавникгами поводишь да над
нами посмеиваешься? Может, и  тело твое вовсе и  не воло-
сами покрыто, а чешуей? А на спине вместо лопаток — жа- бры?  — Гофман оттянул пальцем ворот Баховой тужурки,
словно надеялся увидеть под ней чешуйчатую кожу.  — Хо- тел бы я знать: зачем ты приходишь? Зачем вот уж два года
сказки мне носишь? Не из-за гогурцов же колхозных, право
слово.  — Дыхание Гофмана  — совсем близко, обдувает щеку горячим и  влажным.  — Нет, здесь  — что-то иное. Не-
ужели черти внутри покоя не дают? Сам-то — знаешь? Бах знал. Анче давно уже обходилась без молока, и  он
мог бы не носить свои сочинения Гофману, а складывать их
в комод или в глубины сундука. Но каждый раз, наблюдая за
гнадентальцами, толпившимися на рыночной площади
у пятничного номера “ Wolga Kurier”, Бах чувствовал неодоли-
мое волнение, словно там, на дереве, висел не пахнущий
свежей типографской краской листок, а  он сам  — голый, в  дурацком бумажном колпаке. Подходил ближе, прислу-
шивался к  разговорам  — горло пересыхало, щеки теплели,
а  пальцы рук, наоборот, холодели и  теряли чувствитель- ность. “Ну что там?” — обычно спрашивал кто-нибудь нетер-
пеливо. “Сегодня — про архитектора и утонувший замок”, —
отвечали из глубины толпы, от самых карагачей. “Так читай, не тяни!”  — торопили снаружи. И  незнакомый голос чи-
тал  — медленно, чуть спотыкаясь на сложных оборотах и  тщательно выговаривая многосоставные слова  — Бахову
сказку, едва тронутую к концу пером Гофмана. Толпа замол- кала. Бах слушал  — и  ощущал, как внимают его словам
люди; как мужчины, женщины и дети — бывшие его учени- ки и родители его учеников — замирают, обращаясь в слух,

244
Гузель Яхина Дети мои
а  лица их застывают в  неподвижности. Когда последние предложения бывали прочитаны, люди еще какое-то время
стояли молча. “Дал Бог кому-то талант”,  — шептала какая- нибудь женщина. Затем расходились — по-прежнему не го-
воря ни слова, так и не взглянув на прочие газетные статьи
и  заголовки. Уходил и  Бах  — с  пылающими щеками и  мок-рым затылком, боясь поднять глаза. Впрочем, внимания на
бывшего шульмейстера уже давно никто не обращал… За этими минутами тишины Бах и ходил в Гнаденталь. — Ладно, Шиллер кудлатый, держи, — Гофман отпустил
наконец расписку.  — Некогда мне тут с  тобой разговоры
вести. В  Покровск еду, за кинопередвижкой  — чтобы всех
полевых тружеников кинематографом снабдить. Так-то! А барабан все трещал за окном  — где-то совсем рядом.
Не просто трещал — “стрекотал задорно, словно призывая
всех и  каждого проснуться и  распахнуть глаза навстречу
восходящему солнцу”  — в  точности как было описано
в листках, которые торчали сейчас у Гофмана из-за пазухи. Бах сунул в карман расписку и не прощаясь вышел из сель-
совета. Барабанщика уже не застал — веселая дробь звучала на
соседней улице. Бах поспешил на удалявшийся звук  — че- рез рыночную площадь, мимо украшенной красными стя-
гами кирхи, мимо вновь открывшихся керосиновой и свеч-
ной лавок, мимо наново побеленных домов с  разноцвет-
ными наличниками,  — стрекот барабана вел за собой,
постепенно стихая и  растворяясь в  воздухе, куда-то на бо-
ковую улицу, затем в проулки, все дальше и дальше… Ско- ро Бах стоял на границе колхозных полей и озирался расте-
рянно: вокруг никого не было, еле слышная трескотня нес-
лась со всех сторон  — не барабанная дробь, а  цвирканье кузнечиков. Таинственный барабанщик не то исчез за го-ризонтом, не то прекратил игру. Совпадение это  — услы-

245
Ученик
шать звук барабана именно в  тот день, когда была написа-
на “История барабанщика”,  — показалось забавным. Бах
постоял немного, любуясь зазеленевшими нивами (в этом
году в  Гнадентале вспахали и  засеяли все окрестные поля, до последнего), и направился обратно к Волге. А навстречу ему по изъезженной телегами дороге дви-
галась колонна: маленькие тракторы, с огненно-красными зубчатыми колесами, деловито тарахтели  — волокли ку- да-то большие бревна. Вероятно, это были те самые меха-
нические малыши, о  которых писал “Wolga Kurier”,  — пер-
вые советские тракторы, разработанные и  выпущенные
в  Немецкой республике. Бах шагнул на кромку поля и  по- дождал, пока колонна проедет мимо. Стоял, любуясь точ-
ными и сильными движениями трактористов, оседлавших железных лошадок, пока не заметил на угловатых боках
каждой машины черные буквы  — “Карлик”. Сказка, кото- рую Бах принес Гофману на прошлой неделе, имела то же
название.
С этого дня они и  стали происходить  — совпадения. Неве- роятные, необъяснимые. Совпадения, рассказать о  кото-
рых он не мог, а если бы мог, то вряд ли осмелился бы, опа-
саясь обвинений в  безумии. Совпадения столь очевидные,
что и отрицать их существование он тоже не смел. Бах писал сказку про двенадцать охотников, обернув-
шихся юными девами,  — и  скоро встречал в  полях коса- рей, на первый взгляд казавшихся обычными работника-
ми; подходил ближе  — по легкости движений и  изящно-
сти сложения видел отчетливо, что мужские бумазейные блузы и  суконные штаны прикрывают округлые женские тела, и  тел этих  — ровным счетом двенадцать. “Что, шуль-мейстер, подсобить нам пришли?  — весело кричала ему

246
Гузель Яхина Дети мои
одна из колхозниц, посверкивая улыбкой из-под козырька кепки. — Или рука ваша только указку с линейкой держать
умеет?” Писал сказку про водяного кузнеца, кующего плуги
и подковы, стоя по пояс в воде, — и через пару дней в Гна- денталь возвращалась из многолетних скитаний семья куз-
неца Бенца, которого давно уже считали пропавшим где-
нибудь в  зарослях американских прерий или джунглях
Амазонки. Причем прибыли Бенцы не пешком по степи, как прочие возвращенцы, а по воде, на попутной барке. Писал про двух больших осетров, ежегодно приплы-
вающих в гости к двум отшельникам, — и в крылёны мест-
ных рыбаков неожиданно заходили рыбы неслыханных размеров: головы их были размером с  лошадиные, а  пла-
стины чешуи — с детскую ладонь. Писал про гномов, кующих золото аккурат под хлебны-
ми полями, так что часть того золота брызжет из-под земли
и  оборачивается пшеницей и  рожью,  — и  колосья на гна- дентальских нивах золотились щедро, как никогда, обе-
щая невиданный доселе хлебород. Бах задумал было про-
верить, не завелись ли в гнадентальских полях настоящие
гномы, и для того приехал однажды на левый берег ночью,
с лопатой и фонарем, но был прогнан бдительным пионер-
ским патрулем, что охранял урожай от воров и вредителей. Нет, поначалу он и сам отказывался верить. Не мог его
карандаш  — короткий, с  обгрызенным в  ночных бдениях
кончиком  — обладать столь могущественной силой. Ко-
нечно, Бах и  раньше замечал, что гнадентальская жизнь
частично возродилась: веселее глянули отремонтирован- ные и тщательно выбеленные дома; ухоженные поля и ого-роды зазеленели, как и прежде, а лица жителей — округли-
лись и  зарумянились (даже увядшие было округлости Ар-
бузной Эми налились упругой силой, суля неплохой

247
Ученик
урожай бахчевых). Колония вновь наполнилась песнями (пусть нынче было среди них и много новых, революцион-
ных) и веселыми детскими криками (пусть теперь дети вос-
клицали не “Эге-гей, киргизы идут!”, а  “Будь готов!” и  “Да здравствует!..”); стада коз и  овечьи отары вновь побежали
по степи (пусть и  звались они уже колхозными), заревели
верблюдицы и заржали кобылицы (уже не во дворах коло-
нистов, а в загонах звероферм), забили крыльями гуси и утки
в  общественных птицехозяйствах. Недаром весь прошлый
год наезжали в Гнаденталь заграничные гости — делегации рабочих, учителей и коммунистических активистов из Гер-
мании  — восхищаться успехами цветущей колонии; неда- ром хлынули в  Немецкую республику потоки рейхсдой-
чей  — ремесленники и  крестьяне, фабричные рабочие и  шахтеры, инженеры и  даже актеры ехали в  молодую
и сильную Советскую Россию из Старого Света, чтобы обос-
новаться здесь и  обрести новую родину; так что и  год тот,
тысяча девятьсот двадцать пятый, Бах назвал про себя — Го -
дом Гостей . Однако приписать все эти изменения воздей-
ствию собственного куцего грифеля Бах не осмеливался. Теперь же, наблюдая за происходящим вокруг, в смятении задавался вопросом: неужели все это  — дело его рук? Ре-
зультат бессонных ночей у свечной лампы? Решив проверить безумную догадку, отправился на
сельский сход (который теперь было принято называть кол- хозным собранием) — посмотреть разом на всех односельчан,
послушать их разговоры: а что сами гнадентальцы думают
о новой жизни? Первым, кого Бах увидел, был таинственный барабан-
щик, ускользнувший недавно от его взгляда. Он стоял
у подножия трибуны, был юн и тонок телом, высок и прям; на груди его трепыхался алый галстук (позже Бах узнал, что дети с такими галстуками зовутся пионеры); палочки в длин-

248
Гузель Яхина Дети мои
ных руках барабанщика мелькали быстро и  оттого почти растворялись в воздухе, а выбиваемая ими дробь была так
трепетна, что походила на стон. Под эту дробь слетались к  нему другие пионеры, еще более юные, еще более тон-
кие; ровным полукругом они окружали трибуну, на кото-рой стояли растроганные выступающие. И было тех пионе-
ров ровным счетом семь, как в  недавней Баховой сказке
про семерых ушедших из отчего дома братьев. Сначала наградили почетными грамотами кустарную
артель, состоящую из трех старых прях: одна имела ниж- нюю губу размером с  подошву, свисавшую до подбородка
от постоянного смачивания слюной кудели; вторая — ступ- ню широкую, как каравай, от стучания по прялочной педа-
ли; третья — палец толстый, как зрелая морковина, от суче- ния ниток. Выглядели славные советские труженицы в точ-
ности, как описывал Бах в одной своей сказке. Далее заслушали доклад активиста из Покровска, за
пару лет сделавшего стремительную карьеру от простого
портного до зам главы парткома (и в мелком пронырливом
мужичонке Бах тотчас узнал Сметливого Портняжку из другой своей сказки). Под конец подвергли суровой общественной критике
нерадивого работника птицефермы, по чьей милости кол-
хоз потерял несколько гусей; выступающие так и  ругали простофилю в лицо — Глупым Гансом. Сомнений быть не могло: написанное — сбывалось. На-
чертанное карандашом Баха на дрянной волокнистой бу- маге  — происходило в  Гнадентале. Иногда напрямую во-
площаясь в реальность, иногда лишь мимолетно отражаясь
в ней — но происходило непременно, неминуемо. И жизнь
предъявляла новые тому доказательства. Стоило Баху сочинить легенду о  волшебных вишнях,
охраняемых заклинанием от червей и сухоты, — и вишне-

249
Ученик
вые деревья в  гнадентальских садах ломились от обилия
и тяжести ягод, а каждая ягода была размером с доброе яб-
локо. Стоило написать про бобовый росток, доросший до
неба,  — и  огороды в  Гнадентале распирало от внезапного
буйства зелени: турецкий горох и персидский огурец, кун- жут, репа, сурепица и  лен, чечевица, подсолнух и  карто-
фельная ботва  — все выстреливало из земли с  поразитель- ной мощью, грозя не то достигнуть размера деревьев, а не
то и правда упереться в облака. Стоило рассказать о  найденном бедняками разбой-
ничьем кладе драгоценных камней  — и  бахчи вздувались
от обилия плодов: гигантские изумрудные тела арбузов разбухали, лопаясь на жаре и  предъявляя свое рубиновое
нутро; громоздившиеся одна поверх другой дыни блиста-
ли на солнце ослепительно, напоминая одновременно и огромные топазы, и слитки необработанного золота… Этот удивительный год, тысяча девятьсот двадцать ше-
стой, можно было назвать только Годом Небывалого Урожая —
и никак иначе. Именно так Бах его и назвал. О, что это был за год! Рожала земля — щедро, невиданно.
Рожали овцы и  кобылицы, коровы и  козы. Рожали женщи-
ны. Трещала яичная скорлупа, выпуская в  мир цыплят
и  утят без счета. Со звоном лопалось на пашнгях зерно, вы-
пуская на свет зеленые колосья. Молоко набухало в  сос-
ках  — человечьих, верблюжьих, свиных  — и  бежало на землю, удобряя ее. Земля вскипала ростками и питала мате-
рей, вновь наполняя их груди и вымени жирным молоком. Это белое молоко струилось в сепараторы, превращаясь
в горы сливочного масла и сметанные реки. Белые овечьи
отары текли по лугам на колхозные бойни  — стать мясом и  шерстью. Белые куры, гуси, индюки текли нескончае-
мым потоком по дворам птицеферм. Сияли белым халаты

250
Гузель Яхина Дети мои
ясельных нянечек и  медицинских сестер, улыбки зверово-дов и трактористов, агрономов и доярок, улыбки всех коло-
нистов. А  натруженные руки их  — сотни и  сотни рук  —
взмахивали косами и серпами, рубили лопатами и топора-
ми, взмывали вверх, голосуя на собраниях: да! да! да! И  шуршал колосящимися нивами ветер: да! И  звенели по
упругой траве дожди: да! И  соглашаясь, вторила Волга  — каждым ударом волны о берег: да! да! да!.. Никто  — ни говорливый Гофман, ни дебелый Дитрих,
ни прочие селяне — никто не знал об истинных пргичинах этого плодородия. И  никто не знал, чего стоило Баху это жаркое лето. Едва осознав, что написанные им строки мо-
гут воздействовать на реальную жизнь, он стал писать с не-
бывалой пылкостью, иногда — по две сказки за ночь. Выис- кивал в памяти все самое богатое, спелое, урожайное — и вы-
плескивал на бумагу: великаны пасли бескрайние стада
овец, носили на плечах амбары с  зерном, мололи горы муки; черти строили по ночам мосты и дамбы, заставляли
плуги пахать без лошадей и  открывали крестьянам секре-
ты грядущей жатвы; деревья покрывались плодами, вку-
сив которые, счастливцы могли познать бессмертие… Когда в июне солнце жарило чересчур яростно, Бах пи-
сал про исполинов, силачей, безустанных косарей — и гна- дентальцы успели закончить покос до того, как жара вы-
жгла степь. Когда в  июле земля слишком долго оставалась
сухой и стала покрываться мелкими трещинами, Бах писал про ливни, реки и подводные царства — скоро пришли до-жди. Когда в  августе те дожди затопили поля и  грозили
убить урожай, Бах писал про огонь и  золото  — ливни за- кончились, а солнце вновь засияло над колонией. Ничего не оставлял Бах на волю случая. Знал: каждая
фраза, каждое сравнение и каждый поворот сюжета — сбу- дутся. Потому писал тщательно, кропотливо подбирая сло-

251
Ученик
ва и выискивая самые звонкие эпитеты, самые яркие мета-
форы. Пшеничные колосья в его сказках не просто “желте- ли”, а  “наливались ярким золотом  — столь обильным и щедрым, что золото это не под силу унести даже самому
сильному человеку земли”; яблоки не просто “краснели”, а  “рдели и  набухали медом, ткни  — и  брызнет!”; сазаны и стерляди не “ловились”, а “заходили в сеть могучими ко-
сяками, будто была Волга не рекой, а настоящим океаном”; куры не “неслись”, а “метали яйца, как рыба — икру”; цып-
лята не “вылуплялись”, а “выскакивали из тех яиц сотнями и  тысячами”; картофель не “вырастал”, а  “вспучивался
огромными клубнями”; подсолнухи “вымахивали разме- ром с тележное колесо”; и даже простая, мучнистая на вкус
волжская кукуруза не “вызревала”, а  “сияла ослепительно- желтым, освещая все окрестные поля, словно в каждом по-
чатке сидело по мощной электрической лампочке”. Бах не щадил бумаги. Не щадил времени и  сил. Не ща-
дил себя. Он устал за это лето так, словно возделывал сам
каждый аршин гнадентальской земли и  каждый уголок
сада, сам ходил по пастбищам за каждой отарой и  сам тя- нул из Волги каждую рыболовную сеть. В Гнаденталь ездил
ежедневно: едва окончив свежий текст, мчался через Вол- гу  — проверить всходы пшеницы и  ржи, подсолнечника
и  кукурузы, убедиться в  сочности скошенного сена, спра-
виться о  привесах молодняка на звероферме, оценить
яйценоскость кур и рыбный улов. Гофман, удивленный его неожиданной прытью, только
посмеивался да строчил расписки: на огурцы и репу, горох
и брюкву, капусту и овес. Баха тот смех не трогал вовсе: Гоф-
ман, наивная душа, не понимал, над кем смеется. Главным
было  — не признание. Бах смотрел на заголовки в  “ Wolga
Kurier”  — и  ощущал, как теплеет грудь, а  горло сжимается
сильным и  трогательным чувством: весь этот обильный

252
Гузель Яхина Дети мои
урожай и щедрый приплод, успехи трудовых артелей и мо-
лодого гнадентальского колхоза, вся эта новая и  богатая жизнь писалась Бахом не для Гофмана и  гнадентальцев,
а для одной лишь Анче — ей предстояло жить в новой жиз- ни, когда Баха не станет. Этот созданный его стараниями
мир  — плодородный, сытый и  потому добрый  — он был
готов оставить ей в наследство после собственного ухода.
А Гофман, кажется, верил, что изменения в  Гнадентале со- здаются его усилиями. Он метался по колонии и окрестно-
стям с  таким вдохновенным лицом, словно только по его покрикиваниям и  взмахам рук вершилась эта славная жизнь. Порой он напоминал Баху безумного муравья, одер-
жимого идеей строительства: за два года под началом Гоф-
мана было возведено, отремонтировано и переделано под
нужды социалистического быта небывалое количество
строений. Изба-читальня. Клуб (с уголками: политическим, воен-
ным, аграрным и  даже культурным, где имелись астроля-
бия, подзорная труба и старый граммофон с дюжиной пла-
стинок — наследство канувшего в лету мукомола Вагнера). Школа, детский сад, ясли (везде  — агитация, портреты во-ждей, красная и  черная доски со сводками урожая). Гости-
ница для многочисленных визитеров (с отдельными номе- рами для гостей особо высокого ранга и иностранных деле-
гаций). Общежитие для иностранцев, переселившихся
в  Гнаденталь на постоянное место жительства (а таковых
было ни много ни мало целых два десятка человек). Сан-
часть. Колхозное управление. Машинно-тракторная стан- ция (внутри  — все тот же старина “Фордзон” и  пяток но-
веньких “Карликов”). Звероферма, птицеферма, агросклад.
Общественные конюшни и  свинарни. Дом колхозника,

253
Ученик
дом рыбака. Три домика на колесах для косарей и  хлебо-
пашцев. Два — для передвижных птичников. Пожалуй, одна только каменная кирха оставалась до
сих пор не приспособленной для полезных целей. Руково- дитель гнадентальской пионерии молодой активист Дю-
рер предлагал отдать ее под склад или конюшню, но тон-
кая душа Гофмана противилась этой правильной по сути,
хотя и несколько варварской мысли. Нет, для величествен- ного церковного здания Гофман придумал иное примене-
ние. “Детский дом!  — возбужденно кричал он Баху в  при-
ступе откровения, кружа по сельсовету. — Не какой-нибудь там, а огромный, на сто коек! Имени Третьего Интернацио-нала! Чтобы всех беспризорников по Волге собрать  —
и  сюда, к  нам!” Однако сбыться этой мечте было не сужде-
но: кирха не имела отопления и  зимой промерзала на-
сквозь. Выстроить же под детский дом отдельное здание запретил обком — в Покровске один приют уже имелся. Гофман принимал участие в каждой стройке и в каждом
ремонте. Кричал на каждого строителя (“Ты как кирпич
кладешь, иуда?! Стройнее клади, красивее, прекраснее!”),
на каждого плотника (“Чтобы рожу твою перекосило, как этот косяк! Что значит “куры не заметят”?! Курам оно, мо- жет, и без разницы, а вот оскорблять халтурой взоры совет-
ских птичниц — не позволю!”). Кричал на художника Фром- ма (“Почему на агитации галстуки у  пионеров рыжие, как жухлая морковь? Огнем должны гореть — чтобы глазу боль-
но было глянуть!”). Кричал на председателя Дитриха (“Да
к  чертям она катись, ваша воскресная ярмарка! Нам ясли
нужно открывать, а не петрушкой торговать! Всех баб — на
воскресник! Увижу кого на площади с  товаром  — самолич-
но весь товар экспроприирую и пионерам скормлю!”). Гнадентальцы постепенно привыкали к  чудаковатости
партийного руководства: “Хоть и шальной, а все ж пользы

254
Гузель Яхина Дети мои
больше, чем вреда”. И только Бах знал: чего бы стоили все эти новые срубы, крыши, саманные стены  — без богатого
урожая и  радости тех, кто этот урожай собирает, без их веры и  их желания? Ничего бы не стоили  — так и  стояли
бы пустыми, как год-два назад. Потому что Гофман стро- ил — мертвое. А Бах вдыхал в это мертвое — жизнь.
Иногда Баху казалось, что Гофман догадывается о  своем
второстепенном положении, иначе отчего бы тот с  таким
нетерпением ждал новых сказок? Критиковал, ворчал на
недостаточность идеологического посыла, грозился само-
му начать писать — и каждый раз жадно выхватывал у Баха
листки, торопливо бежал глазами по строчкам, словно за- глатывал текст. Позже, когда сказка появлялась в  газете  — заботливо вырезал и  вклеивал в  большой, основательно
разбухший за два года гроссбух (на первых страницах жел-
тели рукописные листки с первыми этнографическими за- метками Баха, а на последующих — вырезки рубрики “Наш
новый фольклор”). По указанию Гофмана сказки из гроссбуха читались
вслух  — “для обеспечения культурного досуга сельских
тружеников” — на еженедельных собраниях в избе-читаль- не, перед танцевальными вечеринками молодежи, ночами
на сенокосе и  уборке урожая. Сказки читались  — “для должного воспитания подрастающего поколения” — в дет-
ском саду и школе; служили текстами диктантов и изложе- ний, материалом для детских инсценировок и пионерских
спектаклей в местном клубе. Сказки были основой полити-
ческой агитации: художник Фромм честно рисовал полю- бившиеся сюжеты (“Коммунист убивает последнего черта на советской земле”, “Гномы вступают в  пионерский от-ряд”, “Великаны помогают колхозникам собирать урожай”,

255
Ученик
“Пионеры судят лесную ведьму”) на сундуках, полках для посуды, рамах для портретов коммунистических вождей,
настенных панно, комодах, скворечниках, ящиках для обу-
ви  — и  был загружен заказами из окрестных колоний на
полгода вперед. Сказки Баха читались даже в гнадентальских яслях. Их
открыли недавно в  бывшем “дворце” мукомола Вагнера,
чтобы отпустить селянок на полевые работы. Дом ремонти- ровали всей колонией на общественных воскресниках (злые языки говаривали, что воскресники эти Гофман
устраивал с  иной целью  — отвадить гнадентальцев от тай- ных церковных служб, которые, по слухам, пастор Гендель
устраивал то у  себя на дому, то на квартирах несознатель- ных и  сочувствующих, то и  вовсе на местном кладбище). Как бы то ни было, разоренный некогда “дворец” опять
сверкал крашенным желтой краской кирпичом и  рыжей
черепицей, а  обвивающие его крыльцо чугунные цветы сияли, как серебряные. И  комнаты были вновь украшены гипсовыми фигурами  — уже не полуобнаженных девиц
и юношей в томных позах, а маленьких детей с пионерски-
ми галстуками на шеях (их недавно приноровились отли-
вать на посудной фабрике в соседнем Марксштадте). Пионерский вожак Дюрер считал, что в  столь роскош-
ном здании должен располагаться гораздо более серьезный
институт, чем ясли, — библиотека, музей или, на худой ко-
нец, клуб. Гофман, однако, стоял на своем: “Что может быть
серьезнее воспитания советских детей? Тем более что будет этих детей в  Гнадентале с  каждым годом все больше! Нам для них жизни не жалко, не то что какого-то дома!” В тот же
день во “дворец” внесли два десятка детских кроваток, из-
готовленных местными плотниками и расписанных Фром-
мом; по стенам развесили созданные Фроммом же дере-
вянные панно со сказочными сюжетами и  многочислен-

256
Гузель Яхина Дети мои
ные фотографические портреты значимых взрослых, от Карла Маркса и  Фридриха Энгельса до Карла Либкнехта
и Розы Люксембург; а Гофман лично прошелся по всем дво- рам в Гнадентале, агитируя за счастливое ясельное детство. Два десятка белокурых чумазых ангелочков, от года
и до трех, каждое утро стояли теперь у чугунного крыльца
и  махали пухлыми ладошками уходящим в  поле матерям. Бах часто наблюдал эту картину по пути в сельсовет, к Гоф-
ману. Позже, направляясь обратно к Волге, вновь шел мимо
вагнеровского дома  — и  видел детей, уже играющих с  ня-
нечками или слушающих сказки. Его сказки. Круглощекие малыши, удивительным образом народив-
шиеся в самые голодные и смутные годы Немецкой респуб-
лики,  — маленькие Ленче, Амальче, Гензельче и  Гретче  —
сидели на низеньких лавках вокруг крыльца и  внимали
словам, которые пару ночей назад вышли из-под руки Баха. Некоторые еще не умели говорить, но слушать умели все.
Пожилая нянька в  белом халате (вдова Кох, уже старая для
работы в поле) читала с выражением, то возвышая сиплый
голос, то снижая до шепота, то вскидывая брови, а то грозя
пальцем, — и детские головки покачивались в такт ее речи,
мимике и  жестам. Иногда Баху казалось, что там, среди ма-
леньких кудрявых затылков, белеет и головка Анче. Конечно, ее место было здесь — среди детей. Не на тем-
ном хуторе, где в  одиночестве бегала она по пыльному дому, в  ожидании Баха прислушиваясь к  каждому шороху
за плотно запертой дверью, а здесь — среди детского лепе-
та, игр, возни друг с  другом, ссор и  примирений, добро- душного ворчания нянек; среди игрушек, светлых краше-
ных стен, ярких картин и  фотографий. Ее место было  —
среди людей. Ее место было — там, где звучат его сказки. Впервые осознав это, Бах две недели не показывался
в Гнадентале. Только чувство долга заставило его вновь по-

257
Ученик
явиться в  сельсовете: без Баховых сказок гнадентальцы вряд ли завершили бы сбор небывалого урожая. Проходил
мимо дома Вагнера быстрым шагом, стараясь не глядеть на
малышню у крыльца и отгоняя крамольную мысль; однако
ясельная жизнь была громкгая и  бурная: крики, плач, визг, вопли, песни, стихи, речёвки  — не замечать все это было
невозможно. Как невозможно было и  помыслить о  том,
чтобы передать маленькую Анче в  костлявые руки вдовы Кох, — пусть на несколько мгновений, не говоря уже о ми-
нутах и часах. Решил найти доказательства тому, что ясельная жизнь
нехороша и  даже дурна для ребенка,  — стал наблюдать за домом Вагнера пристальней. Однако доказательства не на-
ходились: кормили детей сытно, совместные игры были веселы, а занятия толковы; вдова Кох и ее напарницы были
строги, но не более, чем требовалось: не били детей линей- ками по ладоням и не ставили на горох в угол (да и линеек
тех в  яслях не водилось, а  горох если и  использовался, то исключительно для супа). Вообразил вдруг, что сможет обучить Анче речи и  без
людей. Ночью пробрался в  культурный уголок и  выкрал граммофон с пластинками (на одних были записаны стихи Гёте в  исполнении артистов Берлинского драматического
театра, на других  — разухабистые песенки, больше подхо- дящие для кабаре). Анче слушала стихи и  песни охотно,
подвывала мелодиям, но еще охотнее просто любовалась
игрой света на крутящихся шеллаковых дисках или бало-
валась: клала на край пластинки муравья (из тех, что в  из-
обилии водились под кухонным столом) и наблюдала, как
он суматошно носится взад-вперед, потеряв ориентацию. Педагогический эксперимент не удался. Бах хотел было
вернуть украденное имущество, но за прошедшие дни Гоф-
ман успел привезти из Саратова новый граммофон.

258
Гузель Яхина Дети мои
И вновь Баха потянуло к яслям — наблюдать за чужими
детьми. В  начале зимы понял, что знает всех малышей
в  лицо. К  Рождеству  — что знает их по именам. В  начале
весны — что дети, пришедшие в ясли бессловесными, уже
начали говорить. Летом ясельная группа пополнилась новой малышней,
чьи матери уходили трудиться в поле. Заметив это, Бах про- вел два дня без еды: не мог проглотить ни куска хлеба, ни
ложки похлебки, так одолевали его разные мысли. Писать в эти дни также не мог. Сидел во дворе, глядя на молчаливо
игравшую рядом трехлетнюю Анче. Сидел у  могильного
камня Клары. Сидел у  стола, освещенного желтым светом
лампы, выводя на бумаге вместо слов бессмысленные зако- рючки. К утру третьего дня все решил. Не умея дождаться, пока
Анче проснется, потормошил тихонько, прижал к себе. Уса- дил ничего не понимавшую со сна девочку на стул, тща-
тельно расчесал спутанные волосы, заплел в  косички  — впервые уложил кренделями, как делала когда-то Клара. Затем поднял на руки и понес к Волге. Анче стала было со-
противляться  — хотела шагать сама,  — пресек капризы
строгим рыком. Донес ребенка до лодки, усадил на банку. Толкнулся но-
гой от камня и  взялся за весла. Греб через силу: тянул на
себя тяжелые весельные ручки  — взмах! еще взмах!  — и чувствовал, как холодеют внутренности — не то из-за раз-
литой по реке утренней прохлады, не то от страха. На Анче не смотрел — боялся передумать. А она не смотрела на Баха. Широко распахнутые глаза
ее блуждали по водной глади, по удалявшемуся правому берегу и  приближающемуся левому. Она впервые плыла в лодке — впервые качалась по волнам, впервые ощущала
под собой течение и мощь большой реки. Вода колыхалась

259
Ученик
рядом  — прозрачно-зеленая, густая. В  глубине мелькало
что-то: камни? водоросли? рыбьи спины? Анче легла грудью на борт и опустила руку в воду — тя-
желые теплые брызги ударили в  ладонь, заструились меж
пальцев, здороваясь. Горло свело судорогой восторга. Анче
опустила руку еще глубже  — до запястья, до локтя. Затем вздохнула глубоко, улыбнулась, зажмурилась — и, не умея
преодолеть растущей в теле радости, оттолкнулась ногами
от днища ялика и кувырнулась в Волгу.
16
Л
ObKGP]e cCKHJ cGCcFD  — `F` PK l]DC. ЗF `C-
GCb`ah июльскую ночь тысяча девятьсот двадцать
седьмого года пролетел по освобожденным от всех
прочих составов путям более восьми сотен верст — от туап-
синского вокзала до границы Воронежской губернии  — и пропал. Все еще мчал по рельсам контрольный локомотив, про-
кладывающий дорогу в  нескольких верстах впереди. Его
провожали сонными взглядами солдаты охранных рот, рассыпанные вдоль путей на подъездах к  станциям, пово-
рачивали бритые головы, тянули шеи  — ждали основной
состав: два мощных локомотива в  сцепке, за ними пара- тройка неотличимых друг от друга бронированных ваго-нов, в  одном из которых спрятано оно  — кто-то или что-то
особо ценное для правительства и страны в целом. Состава не было. Озадаченные начальники станций  — сначала Бо-деева, затем Давыдовки, Аношкина  — лихорадочно крути-
ли телефонные диски, испуганно кричали в трубки: “Нету!

260
Гузель Яхина Дети мои
Нету его, литерного!”  — утирали взопревшие загривки
и матерились. На узловую станцию Лиски  — последнюю, где состав
был замечен,  — срочно прибыл наряд ОГПУ. Ответствен- ные сотрудники, исключив все причины мистического
свойства, сделали единственно возможный вывод: по ка- ким-то причинам литерный оторвался от ведущего локо-
мотива и ушел на восток, по рукаву на Пензу. Данные с мест
поступали противоречивые. Станция Таловая рапортовала
об отсутствии происшествий, в  то время как путевой об- ходчик Горюнин с расположенной неподалеку Чиглы клял-
ся, что нынче утром едва успел соскочить с путей на обочи- ну, пропуская невесть откуда вылетевший состав: два локо-
мотива, пристегнутые один за другим, цугом, мчались на
огромной скорости и дышали не белым, но черным паром; вагоны без окон блистали на солнце так ярко, что и не раз-
глядишь, из какого металла сделаны; колеса не касались рельс. В  донесении так и  было написано: “Летел по возду-
ху”. Как доказательство Горюнин предъявлял ссадины, по- лученные при падении в кювет. К полудню, когда войска ОГПУ всех станций пензенско-
го направления уже были приведены в боевую готовность,
в  Кремль пришло телеграфное сообщение: “Суету отста-
вить. Скоро буду”. Подпись стояла его  — того самого, кто
ехал в  одном из неотличимых друг от друга бронирован- ных вагонов. Видимо, ехал все дальше и дальше на восток:
пришло сообщение из Балашова, уже Саратовской губер-
нии. Больше — никаких вестей.
…Он стоял в кабине машиниста и курил, выпуская дым в от- крытое окно. Дым мешался с  клубами пара, летящими от
носа локомотива. По обеим сторонам от бегущего состава

261
Ученик
стелились зеленые поля, на горизонте слегка сморщенные пологими холмами. Жаркий ветер трепал волосы. Он и сам
толком не мог бы объяснить свою прихоть: когда въехали в уютные леса Воронежской губернии, так похожие на под-
московные, и  до столицы оставалось всего полдня ходу,
вдруг почувствовал, что ему необходимо больше време-
ни  — не то додумать какую-то важную мысль, не то при-
нять какое-то решение. Выпасть из времени он не мог,
а сбежать из привычного пространства — вполне. И  он сбе-
жал: по внутреннему телефону отдал машинисту приказ
остановиться на первом же разъезде и  вручную перевести
стрелки, как можно быстрее оторваться от ведущего локо- мотива. Начальник охраны пытался было протестовать  —
тщетно. Когда у очередной колонки дозаправлялись водой — он
перебрался в  головной паровоз. Ни одного сопровождаю-
щего офицера не допустил с  собой в  кабину; больше того,
попросил всех “лишних” пересесть назад: и  инженера-
инструктора, и  второго машиниста, и  сменного кочегара.
Так и  покатили дальше: в  первом локомотиве  — один ма- шинист, один кочегар-ударник и  он, будущий вождь. Все
остальные — следом, в прицепе. Будущим вождем называл себя сам — изредка, словно
примериваясь. Выражение это не любил: в нем было слиш-
ком много неопределенности, какой-то необязательности,
оно пахло сомнением или невыполненным обещанием. Но делать было нечего: вождем истинным он все еще не
стал. После смерти старого вождя, три года назад, осталось немало претендентов на роль преемника, и все они до сих
пор толкались там, у  руля управления, не желая уступить
и  не умея договориться. Они сражались яростно, доказы-
вая друг другу и  обществу кровную преданность идеям
ушедшего вождя, право единственно верно толковать его

262
Гузель Яхина Дети мои
слова и  быть наследниками во власти. Орудиями в  битве бывших апостолов служили цитаты из трудов вождя, его
статей и  писем, постепенно приобретавших статус свя- щенных. Он умел вести войну — не биться с открытым забралом,
оголтело и  глупо, как делали особо неистовые, а  тихо пле-
сти паутину, просчитывать ходы, выжидать, чтобы в  удач- ный момент сделать короткий разящий выпад. Сейчас он
вынужден был выехать в  Москву, прервав отпуск  — не
успев насытиться родным горным солнцем, не долежав в  целебных мацестинских ваннах, благотворных для его ревматизма и  застарелого, привезенного из туруханской
ссылки туберкулеза,  — чтобы вступить в  очередную схват- ку с соратниками, заметно оживившимися за время его от-
сутствия. Чего-то не хватало ему для окончательной победы.
Какого-то главного и последнего понимания? Внутреннего
рывка, который вывел бы за привычную орбиту и  вознес
над остальными? Счастливого случая, изящной рифмы
судьбы? Возможно, ему просто недоставало масштаба.
Душевный размах, способность парить мыслью широ-
ко и  свободно он вовсе не считал достоинствами. Когда-то
казалось, он умеет взглянуть на мир с  высоты аэроплана,
но со временем стал сомневаться в  необходимости подоб-
ных воспарений  — они означали отрыв от земли и  в пер-
спективе неизбежно вели к  утрате связи с  ней. Витающие в  высоких сферах философы и  поэты редко становились
настоящими правителями, а настоящие правители, в свою
очередь, чаще всего оказывались дрянными поэтами. Пото- му сегодня он лишь усмехался в  ответ на упреки в  “мелко-
водности” и главным орудием своим избрал ограничение:
построение социализма в  одной отдельно взятой стране
требовало возведения надежных, непроницаемых для вра- ждебного окружения рубежей. Умение проводить четкую

263
Ученик
грань — между мнениями, людьми, общественными груп-
пами  — он полагал одним из главных своих талантов. Но
именно этот талант, казалось, якорем держал сейчас и  ме-
шал. Мешал ощутить беспокойную и  пеструю свору сорат-
ников, все эти левые, новые и  прочие оппозиции, как еди-
ное целое и, оттолкнувшись от этого целого, взлететь над
ним, чтобы одержать победу. — Направо пойдем, к  Саратову, или левей  — до Пен-
зы? — обыденно спросил машинист, когда впереди обозна-
чилась очередная развилка. — Направо,  — усмехнулся он.  — Кому куда, а  нам  —
только направо. — Там через Волгу-то моста нету. До Саратова дойдем,
а уж затем — как Бог даст. — Вот и посмотрим, что он нам там даст, твой бог.Моста у Саратова и правда не было. Зато была паровоз-
ная переправа. Ошалевший от неожиданного правитель-
ственного наскока и  одуревший от вечерней духоты на-
чальник станции лично руководил перемещением состава
через Волгу. Сползли по ряжевым путям к береговой кромке, забра-
лись на массивную посудину парома. Разбивать короткий
литерный состав на части не пришлось — он уместился на платформе полностью. Когда паромное судно слегка осело
под тяжестью двух локомотивов и трех бронированных ва-
гонов, а сами вагоны замерли, крепко прижатые к рельсам
чугунными башмаками, станционный начальник сиплым от волнения голосом хотел было скомандовать “Давай!”  — но лишь захрипел, закашлялся; сдернул с  головы полотня-
ную фуражку и отчаянно замахал ею, подавая знак капита-
ну. Тут же отчалили. Он не спеша спустился из кабины машиниста, прошел
по дышавшей жаром палубе  — мимо высыпавших полю-

264
Гузель Яхина Дети мои
боваться на реку инженеров и кочегаров, мимо начальника
охраны, чья и без того унылая физиономия по мгере отдале- ния от Москвы становилась все более скорбной,  — и  под-
нялся на капитанский мостик. Оттуда наблюдать за проис-
ходящим было приятнее. Паром медленно шел через Волгу. Солнце стекало по
небосклону в оранжевые и алые облака на горизонте, ку- да-то за темно-лиловые холмы. Закат разливался по реке
и  покрывал ее плотно, как нефть. Казалось: идут не по
воде, а  по раскаленной лаве. Он смотрел на широкую ле-
нивую реку  — русские привыкли считать ее своей вели-
кой и главной, но его быстрое сердце эта полусонная кра-
сота не трогала вовсе — и размышлял о том, кто счастли- вее в  своей профессии: машинист или капитан парома.
Один навеки принадлежит проложенным кем-то рель-
сам; каждая минута, каждая пройденная верста дарит но- вые зрелища, но отклониться с  предначертанного марш-рута не дано  — ни на вершок, ни вправо, ни влево, не
говоря уже об изменении плоскости движения. Другой
волен поворачивать ведо мое им судно; при желании мо-
жет даже выкинуть фортель и, к примеру, описать на вод-
ной глади круг или восьмерку; но как бы то ни было  —
и  он приговорен всегда курсировать между двумя задан-
ными точками, всегда наблюдать один и  тот же пейзаж
и  неизменно возвращаться к  исходной… Пожалуй, что
оба  — несчастны. Самого себя он не относил ни к  маши-
нистам, ни к  капитанам поперечного плавания (как на Волге в  шутку называют паромщиков). Будь он моложе
лет на тридцать, из этих размышлений могли бы сло- житься неплохие стихи. К ночи оказались на той стороне. Луны в небе не было,
и звезд тоже. Впереди, в густой и душной темноте, угадыва-
лась огромная пустая равнина, бесконечная даль. “Вот она,

265
Ученик
Азия…” — почему-то глубокомысленно заметил машинист, хотя учебники географии предписывали Азии начинаться
семью сотнями верст дальше, у  берегов Каспия. Впрочем, местные просторы были так широки, что несколько сотен
километров не имели здесь особого значения. Машинист, опасавшийся идти по незнакомому марш-
руту в непроглядную темень, попросил дождаться рассвета.
Он согласился. Ночь провел без сна: все думал, крутился
беспокойно на чересчур мягком матраце, то и дело завора-
чиваясь в  одеяло, как в  кокон, и  путаясь в  нем; под утро устал от мыслей, едва дождался зари. Поднялся, превозмо-гая ломоту в  мышцах и  тяжесть в  голове  — последствия
бессонницы; раздернул занавески, выглянул в  окно  — и тотчас забыл и о головной боли, и о ноющем теле. Табун крошечных степных лошадок, преодолевая ро-
бость, осторожно приближался к  стоявшему неподвижно
составу. Низкорослые  — чуть повыше овцы, покрытгые лохматой жесткой шерстью, лошади с  любопытством тя-нули к  вагонам горбоносые морды, втягивали воздух
крупными влажными ноздрями. Вдруг, не то заметив дви- жение в  окне, не то испугавшись чего-то, одновременно
развернулись и  поскакали в  степь, часто толкаясь от зем-
ли коротенькими ножками и смешно тряся крутобокими
те льцами.
Когда поднятая ими пыль улеглась, на придорожном
столбе заметил табличку с аккуратно выведенными черной краской буквами: “Willkommen in Pokrowsk!”
— Вот тебе и Азия, — усмехнулся он. Вышел из купе и в тамбурном окне увидел неподалеку
строения самого Покровска. Горстка домишек лежала по-
среди необъятной степи, как островок на водной глади. От города по рельсам, слегка припадая на ногу, бежал корот-
коногий человек и  ругался так громко, что слышно было

266
Гузель Яхина Дети мои
даже в вагоне. В русской речи его, энергичной и беглой, от-
четливо различался иностранный акцент. — Ты еще что у  меня за черт?!  — кричал он литерному,
задыхаясь от быстрого бега и  что есть силы размахивая
чем-то белым, видимо, сигнальным флажком.  — Ошалел,
чума тебя дери,  — на полотне ночевать?! Откуда только взялся на мою голову! Уральский через час пойдет! Уйди
с полотна, оппортунист! Мужичок присовокупил еще несколько ругательств и,
продолжая браниться, перешел было на какой-то свой
язык, шипящий и  резкий, но добежать до состава и  окон-
чить речь не успел — уткнулся грудью в револьверы вырос- шей словно из-под земли охраны. Ойкнул по-бабьи, утом-
ленные пробежкой ноги его подогнулись, он чуть не упал на рельсы. Затем, подталкиваемый в  грудь все теми же ре-
вольверными стволами, поднял руки вверх и  начал испу-
ганно пятиться, то и дело цепляясь о шпалы каблуками по-
луразвалившихся ботинок. — Так уральский же!  — лепетал растерянно, бросая ко-
роткие взгляды поверх синих фуражек с малиновыми око-
лышами и  пытаясь разглядеть таинственный состав.  — В тарели
 вас поцелует, а я — отвечай…
Вдруг заметил пассажира, спустившегося из вагона и раз-
минавшего ноги после ночного сна. Лицо мужичка застыло,
лишь глаза раскрывались все шире и  шире, пока не стали
совсем круглыми. Его аккуратно подтолкнули стволом под ребро: давай уже, шевелись… Тут же отвел взгляд, глубоко
выдохнул, закивал мелко и быстро: “Что же вы сразу не ска- зали, товарищи, дорогие, уважаемые…” — задвигал ногами душевнее, чаще, наконец развернулся и  застрочил по шпа-
лам к городу так же резво, как мохнатые лошадки в степь.
[ Тарель (проф.) — тарельчатый буфер для сцепки вагонов.

267
Ученик
И литерному была одна дорога  — в  Покровск: рельсы
вели туда, прямо и  неумолимо; ни развилок, ни объездов
видно не было.
Состав подкрался к  городу осторожно, на тихих парах,
еще надеясь избежать внимания горожан и прошмыгнуть дальше. Но когда вагоны проползали мимо первых до-
мов, стало ясно  — проскочить не получится: похоже, ко- ротконогий уже раструбил об их прибытии. По прягмым,
словно расчерченным линейкой улочкам к вокзалу бежа- ли люди: мужичата в блузах навыпуск волокли алый стяг, по видимости, только что снятый с крыши или ворот; их
обгоняла стайка босоногих пацанов, за которой горохом
сыпались прыгучие собачонки; несколько музыкантов, держа под мышками инструменты, семенили друг за дру-
гом, на ходу пытаясь прищепками закрепить на трубах
и  валторнах мятые нотные листы. Эти людские потоки
провожали глазами худые старухи, укутанные в плотные,
не по жаре, синие платки, — лишь они стояли недвижно
среди кутерьмы, вжавшись спинами в гпалисады и изред- ка накладывая пальцами на костлявые лица размаши-
стые кресты. У здания вокзала человеческий поток упорядочивался:
простые любопытствующие кучковались по краям плат-
формы; в  центре, под круглыми часами в  чугунно-кружев- ной раме, темнели пиджаки и  кители начальства; рядом
топтался нестройно, блестя медью и  прочищая резкими гудками горла инструментов, маленький оркестрик, куда
то и  дело вливался очередной подбежавший тромбонист или скрипач. Подъезжая к  перрону, литерный сбавил скорость. Оста-
новился.

268
Гузель Яхина Дети мои
— Кто давал приказ тормозить?! — зарявкал начальник
охраны в телефонную трубку. — Ходу давай! — Не могу.  — Голос машиниста растерянный, даже ис-
пуганный. — Рельсы впереди не те. — Что значит — “не те”?
— Узкие впереди рельсы. До города были обычные, а те-
перь гляжу: вроде сузились. Проверить бы надо  — заме- рить… — Ты сдурел там совсем, косые твои глаза? Пьян, что ли?
Как могут рельсы ни с того ни с сего сузиться? Здесь же па-
ровозы еще с прошлого века туда-сюда шлындают! Ветка — до Урала проложена! — Так и я на железную дорогу не вчера пришел! Тридцать
лет паровиками землю утюжу! У  меня глаз не то что рель-
су — костыль кривой в шпале замечает! Говорю — соскочим
с полотна, если дальше двинемся! Хочешь — сам вставай на мое место и пускай состав под откос! Только я наперед вый-ду! У  меня дети имеются и  облигации государственные не-
погашенные, на восемь сотен рублей без малого! — Ладно,  — сказал он, из-за приспущенной занавески
наблюдая собравшуюся на платформе толпу.  — Пусть про-
веряет свои рельсы. Выйдем, покажемся людям, раз при-
ехали. Едва открылась дверь вагона  — оркестр тотчас грянул
что-то бравурное, бодрое. Колыхнулась и поплыла навстре-
чу гостям охапка полевых цветов, сверху бледнело испу- ганное лицо главного встречающего. Где-то позади, над тол-
пой, развернулся кумач, украшенный надписью на незна-
комом языке. — Добро пожаловать в  столицу Советской Социалисти-
ческой Республики Немцев Поволжья!  — с  чувством про- кричал встречающий, безуспешно пытаясь перекрыть го-
лосом грохочущую рядом музыку.

269
Ученик
Изможденное лицо его сплошь состояло из вертикаль-
ных морщин, пересеченных сверху кустистыми бровями,
а  в центре  — широкой полоской жестких, цвета моченого лыка усов. По самым глубоким бороздам — на переносице, вдоль впалых щек и унылого носа — струились обильные ручейки пота: вытекали из-под потертой шляпы, низко на- двинутой на лоб, и  исчезали за воротом полотняной руба-
хи, поверх которой был надет и застегнут на все пуговицы
темный пиджак. Как выяснилось чуть позже, это был пред-
седатель парткома Беккер. Тело он имел маленькое, шею — тонкую, а  ребра будто и  вовсе отсутствовали  — одежда ви-
села на узких плечах, как на вешалке. За спиной у него мая-
чили еще несколько таких же щуплых фигур в  пиджаках, но без шляп — в обычных кепках. Он взял цветы, кивком головы поздоровался с  встре-
чающими (говорить что-то при столь оглушительном музы- кальном сопровождении не имело смысла), пожал протя-
нутые руки  — на удивление сухонькие, словно мальчише-
ские. Огляделся. Все здесь было до странного небольшим: уютное зданьице вокзала, сложенное из мелкого кирпича и напоминавшее игрушечный домик; миниатюрные фона-ри; уличные собаки размером с кошку, а кошки — с бурун- дука. А  главное  — люди! Он и  сам был невысок, но здесь
возвышался каланчой: в собравшейся на вокзале толпе по-
чему-то не было ни одного человека выше его ростом, и он
глядел на всех сверху вниз, как на детей; свободно мог бро-
сить взгляд поверх голов и увидеть происходящее в самых дальних рядах; мог вытянуть руку и, даже не приподыма-
ясь на носки, перевести стрелки станционных часов под крышей. Местные обитатели не были карликами; пожалуй,
невеликий рост их граничил с  нормой: чуть ниже  — и  их
уже можно было бы назвагть недоросликами, но сейчас они выглядели просто скоплением очень маленьких людей,

270
Гузель Яхина Дети мои
словно нарочно собранных в одном месте по чьей-то стран-ной прихоти или в шутку. Музыканты доиграли марш. Дирижер повернул голову
к  руководству и  замер, ожидая указания, начинать ли но-
вую вещь. Замер и  Беккер, не понимая, прибыл ли гость
в  Покровск с  определенной целью или просто вышел на
перрон поприветствовать собравшихся и скоро отправится дальше. — Черт знает что!  — раздался в  наступившей тишине
жалобный голос машиниста; за прошедшие пару минут он
успел соскочить на рельсы и  внимательнейшим образом изучить их (оглядеть, ощупать, вымерить путевым штан-
генциркулем толщину каждой рельсины и  расстояние ме- жду), а  теперь взобрался на платформу и  с виноватым ви-дом проталкивался сквозь толпу к  своим пассажирам.  —
Померещилось! Виноват! А ведь и правда — самые обычные
рельсы! Сверху поглядеть  — узехонькие! А  поближе опу-
стишься  — нормальные. Словно морок напал, Иуда по- путал! Виноват! Виноват! Тридцать лет на железной дороге,
а  такое  — впервые! Можем дальше ехать, сию же минуту можем! Начальник охраны с  облегчением выдохнул, посмо-
трел на машиниста тяжелым многообещающим взглядом. — Зачем дальше?  — улыбнулся он, передавая начальни-
ку букет. — Товарищи нас так душевно встретили. Не будем
их обижать  — задержимся ненадолго. Я, к  примеру, в  Не-
мецкой республике ни разу не был. А вы? Тот растерянно замотал головой. Он цокнул языком уко-
ризненно  — вот видите!  — и, ведомый не менее растерян-
ным Беккером, зашагал к  зданию вокзала, а  сквозь него  — дальше, в  город. Начальник, чертыхнувшись про себя, то-
ропливо распорядился об охране состава и  поспешил сле- дом, с отвращением сжимая в руках благоухающие цветы.

271
Ученик
Взволнованный Беккер усадил гостя в  автомобиль,
по-немецки вполголоса выговаривая водителю за что-то
и  вытирая рукавом пыль с  крыльев и  дверных ручек ста- ренького форда. Он кое-как втиснулся на заднее сиденье,
удивляясь чрезвычайной компактности машины: ногги
оказались слишком длинны и  еле поместились в  тесном пространстве; пожалуй, такое случилось впервые в жизни. При этом устроившийся рядом начальник охраны и  при-
мостившиеся на подножках офицеры сопровождения, ка- залось, не испытывали нгикаких неудобств  — не были
удивлены умельчением окружающих предметов и  живых
существ, несомненной сжатостью местного мира. Спокой- но, даже равнодушно взирали они на тесную привокзаль-
ную площадь, обсаженную хилыми деревцами; на скопле-
ние малорослых извозчичьих лошадок, впряженных в низ-
кие повозки; на махоньких воробьишек, брызнувших
из-под колес и  дополнявших картину тонким, едва разли-
чимым на слух писком. — Чего изволите?.. — Беккер, еще не договорив, смутил-
ся старорежимностью выражения и постарался исправить-
ся.  — Куда прикажете?  — Поперхнулся, закашлялся, нако- нец нашел формулировку: — Что в городе смотреть будем? — А  что в  столице Немецкой республики имеется по-
смотреть? Имелось немало. Беконная фабрика и  костемольный
завод (делегация внимательно изучила производственные
помещения и  ледник с  замороженными тушками  — каза-
лось, не коров и  свиней, а  новорожденных телят и  поро-
сят). Мельничный поселок (исправно крутящиеся крылья деревянных меленок напоминали скорее большие венти-
ляторы). Городской сад в  несколько уютных аллеек, укра- шенный декоративным маяком (проходя мимо, он заметил,
что они с маяком были совершенно одного роста).

272
Гузель Яхина Дети мои
Все здесь было странным, с  налетом искусственности
и  игрушечности: входя в  помещения, он вынужден был
пригибаться, чтобы не удариться лбом о притолоку; идя по
улицам, мог заглядывать в  окна вторых этажей и  наблю- дать текущую там жизнь. Осматривая приземистое зданьи-
це местной больницы, нечаянно задел локтем деревянную
ограду  — та накренилась, затрещала, рухнула оземь и  рас-
сыпалась на доски. — Спасибо!  — пронзительно закричал в  то же мгнове-
ние Беккер.  — Мы давно уже хотели заменить ограду на
чугунную, да руки не доходили! А у вас — дошли! Большое вам пролетарское спасибо! Многое в  Покровске оказалось одной высоты с  ним:
и  электрические столбы, и  дома, и  деревья, и  даже пожар-
ная каланча. Ощущение равновеликости с  окружающими
предметами было тревожным и  одновременно обещаю-
щим  — в  нем явно содержался какой-то скрытый смысл,
ответ на незаданный, но важный вопрос. Он силился по-
нять происходящее  — и  не мог: все вывески и  надписи  —
на немецком. Пытался унять растущую досаду — и не умел. Его раздражали непривычные  — и  потому подозри-
тельные  — чистота и  аккуратность: тротуары выметены
так, словно уборка улиц была для дворников единствен- ным смыслом жизни, оконные стекла  — вымыты до неве-роятной прозрачности; сидящие же на электрических про-
водах голуби, верно, были выучены гадить не куда попало,
а строго на огородные грядки. Раздражали горожане — низ- корослые, на лицах всего два выражения: либо искреннего
простодушия, либо сосредоточенной прилежности. Раздра-жал Беккер  — болезненно-тощий, до неприятного суетли-
вый, то и дело вытиравший лицо носовым платком (скоро
платок промок насквозь, как, впрочем, и  льняная рубаха,
и пиджак, и даже шляпа, надетая по случаю значительного

273
Ученик
события; но ни расстегнуть сдавившую горло пуговицу, ни тем более снять свою шляпчонку Беккер не решался). Раз-дражал обед — кукурузная каша с робкими вкраплениями
свинины; к  тому же порции детские, крошечные, так что пришлось взять четыре тарелки, чтобы насытиться. Раздра-жали местные — немецкие и русские — газеты, отпечатан-
ные на таких несуразно куцых листках и набранные таким
частым шрифтом, что он не смог прочесть ни слова, как ни старался. Раздражал весь этот мир, издевательски мелкий и предательски хрупкий. Чужой. — Ну а  что-нибудь эдакое у  вас есть?  — не выдержал он
ближе к  вечеру.  — Что-то величественное? Грандиозное? Настоящее? — Есть! — торопливо согласился Беккер; затем призаду-
мался, вытирая с  усов крупные капли пота и  осмысливая
вопрос; наконец его озарило:  — Рядом, в  соседнем Маркс-
штадте! Собственный тракторный завод — место рождения
первого советского трактора. Как же я  сам не догадался
предложить! Спасибо вам! Большое пролетарское спасибо!
До Марксштадта добрались за час. В  городском саду уже
ожидала толпа растерянных, наспех причесанных на ко-
сой пробор заводских рабочих, с  еще влажными от недав- него умывания лбами и  шеями. Собрались не просто так:
приезд одного из первых лиц государства решено было от-
метить внеплановым митингом, венчать который должен
был прилюдный снос памятника Екатерине Второй, все
еще красовавшегося в  центре Марксштадта. Присутствие царственной особы в  районном центре советской респуб-
лики было несомненным просчетом местных органов
управления. Решили ошибку эту немедля исправить, а саму
особу (несколько пудов высокоценной бронзы!) — пустить

274
Гузель Яхина Дети мои
на переплавку и подарить ей новую жизнь: в присутствии
высокого гостя отлить детали для трактора.Проезжая мимо нестройной толпы и приветствуя ее вя-
лыми взмахами ладони, он рассматривал из автомобиля
лица рабочих  — исчерченные ранними морщинами, бу- рые от загара, одни глаза светлеют на темном фоне наивно
и  чисто. Напоминали пролетарии скорее недокормлен-
ных, рано состарившихся подростков, чем взрослых. Впе-
чатление усилилось, когда он вышел из машины: маркс- штадтское население оказалось еще более низкорослым,
чем обитатели столичного Покровска,  — местные едва до- ставали ему до плеча. Впрочем, несколько случайно при-
бившихся к  митингу крестьян, явно приехавших в  Маркс- штадт из глубинки, были и того ниже, а коза, которую один
из них держал за веревку, была размером и вовсе — с круп-
ный кабачок. Он кинул взгляд на начальника охраны — тот имел вид
усталый и  слегка скучающий: сужение пространства, усы-
хание предметов и живых существ нимало его не заботили.
Чувствуя растущую в душе тревогу от все большего сжатия окружающего мира, которое было заметно ему одному, и не
слушая звучавшие с трибуны вдохновенные речи, он расте- рянно огляделся поверх непокрытых голов, кепок и  плат-
ков — и встретился взглядом с Екатериной. Великая со значением улыбалась ему   — улыбалась как
равному. Бронзовая, в  античной тунике, с  лавровым вен-
цом на челе, гордо восседала на древнеримского вида ска-
мейке и милостиво протягивала увесистый свиток (как по-
яснили позже  — манифест, полтора века назад пригласив- ший немцев к  переселению в  Россию). Памятник был
невелик  — пожалуй, императрица была ростом с  обычно-
го человека, — но в окружении тщедушных местных жите-
лей смотрелся внушительно. Екатерина продолжала улы-

275
Ученик
баться и  когда на ее обнаженную шею накинули петлю, и  когда крошечный трактор (зубчатые колесики резво вра-
щаются, труба часто кашляет, на боку дрожит коробка пере- дач с  белой надписью “Карлик”) потянул ее с  пьедестала.
Опрокинуть монархиню трактору не удалось — пришлось помогать всем миром: ухватившись за канат, что есть силы
тянуть под команду еще больше взмокшего от возбужде- ния Беккера. Свалили наконец. Улыбчивое лицо Екатери-
ны, описав в воздухе дугу, упало в грязь. Подхватив тело свергнутой императрицы, рабочие
взвалили его на плечи и, как муравьи соломинку, потащи-
ли на завод. Следом отправились и остальные. В Покровске он предположил было, что эпидемия мало-
рослости поразила только немецкое население, но, судя по
главному конструктору марксштадтского тракторного заво- да Мамину, ей были подвержены все жители Немреспубли-
ки, независимо от их национальности. Мамин был щупл и  страстен. Страстью его были тракто-
ры. Они же стали  — судьбой. Мамин собирал их с  далекой дореволюционной юности, и  было очевидно, что траекто-
рия жизни его начертана четко, до самого конца, могуще-
ственным тракторным богом. Предыдущая маминская раз- работка  — изготовленный кустарным способом “Гном”  —
так и  не получила заказ от государства, зато последующий
“Карлик” по праву именовался первым советским трактором. Отчаянно робеющий Мамин вел делегацию по завод-
ским цехам, смущаясь так сильно, что и без того тихая речь
его иногда превращалась в  невнятное бормотание; стыдли- во  — и  при этом краснея от удовольствия  — демонстриро-
вал процесс сборки тракторов; походил при этом на молодо-
го поэта, впервые читающего свои вирши на публике. Было
что-то удивительное в  том, как теплели его глаза и  мягчело лицо, стоило ему повернуться от людей к машинам.

276
Гузель Яхина Дети мои
Он же смотрел на тщедушные скелеты будущих “Карли-
ков” и  внутренне содрогался: это ли пришедшие на смену деревянному плугу железные кони, воспетые молодыми
советскими стихотворцами? Не кони и  даже не жеребята, нет  — карикатура, злобный шарж на советское машино-
строение, вот что это такое! Он вдруг ощутил, что не может
более ни секунды оставаться среди карликов, в  этом урод- ливо тесном мире, который с каждым часом сжимается все
сильнее и  грозит задушить. Он развернулся и  пошел вон,
спотыкаясь о навалы каких-то труб, опрокидывая стеллажи, роняя коробки с гайками, пиная ящики и канистры. Мимо
наполовину собранных тракторов-пигмеев; мимо рабочих,
которые тащили отпиленную голову Екатерины в плавиль-
ный цех; мимо Беккера, все норовившего обогнать высоко-
го гостя и заглянуть в глаза, — на волю! на воздух! А выбежав, увидел в  вышине пузатый самолет с  крас-
ной перетяжкой под крыльями (видимо, появление в небе
летающего транспаранта должно было стать последним ак- кордом встречи высокого гостя). Вдруг осенило: вот куда
нужно бежать из этой ловушки  — ввысь! И  он тотчас ско-
мандовал вьющемуся рядом Беккеру: на летное поле!.. Через полчаса начальник охраны мрачно наблюдал, как
хозяин, высоко закидывая ноги, неумело забирается на крыло старенького “Сопвича”. Как устраивается поудобнее
в кабине за спиной у пилота. Как самолет, поводя элерона-
ми и крупно подрагивая, набирает разгон и отрывается от земли. Поднимается в воздух. Когда гул мотора стих, начальник охраны сплюнул
в сердцах (ругаться уже не было сил), расстегнул ворот гим-
настерки, стянул фуражку, сел на землю и  откинулся на
спину в метелки ковыля. — Да снимите вы наконец этот чертов пиджак!  — тихо,
с ненавистью сказал Беккеру. — Сдохнете же от жары.

277
Ученик
Тот, сопя и  шмыгая, долго устраивался неподалеку, на
кочке; подтянул к  подбородку острые коленки, обхватил руками. — Хоть шляпу снимите, смешной вы человек.Беккер не отвечал. Запрокинутое вверх лицо его было
строго и печально, глаза провожали удалявшийся самолет.
Он впервые был в небе. Чувствовал облегчение с первых же
секунд подъема. Не боялся ни тряски фюгзеляжа, ни тарах- тения винта. Наоборот, здесь, в  вышине, дышалось легче, думалось  — светлее. Он смотрел на расстилавшийся под
брюхом самолета пейзаж: желтые поля в ряби длинных за- катных теней и  белых жилках дорог, ленивая махина Вол-
ги  — и  недоумевал, почему такой необозримый простор,
такая полноводная река подарены столь мелкому и суетли- вому народцу. Было ли это правильно? Справедливо? В широком и  темном теле Волги он различил вдруг
странное мерцание, какое-то шевеление, гораздо более бы-
строе, чем медленный ток реки. Свесился из кабины, на- прягая зрение  — пытаясь через бьющий в  лицо ветер раз-
глядеть получше. И  вдруг увидел  — не одну покойно теку-
щую реку, а  бесчисленное количество переплетенных
потоков, столь разных по цвету и  плотности, что от этого зрелища закружилась голова. Свиваясь в подобие огромно-
го каната, серые, зеленые, коричневые, охряные струи бе- жали по степи, едва умещаясь в просторном волжском рус-
ле. И он понял: под ним  — не одна река, а  десятки, сотни
советских рек, сливаясь воедино, сообща стремят куда-то
свои воды. Тонкими золотыми нитями светились в потоке Кура и Арагви, Ингури и Хоби. Белыми волосами — Катунь
и Каравшан, Иртыш. Синими лентами вились Енисей с Ле-
ной, черными — Аргунь с Колымой. Цветные струи бежали

278
Гузель Яхина Дети мои
с разной скоростью, какие-то быстрее, какие — медленнее, какие и  вовсе еле ползли. Искрились и  пузырились, кое-
где вскипали бурунами, толкали друг друга. Упругая живая
масса воды приподнималась над берегами, набухала гор-
бом, на поворотах опасно дрожала, роняя пену и  грозя из- литься на землю. Забыв о дыхании, он смотрел на этот неве-
роятный танец вод, на эту симфонию сотен советских рек
и  чувствовал: впервые за долгие годы в  груди холодеет от
восхищения, как некогда в  далекой юности  — при звуках
стихов Руставели и Эристави. Самолет описал над Волгой плавный полукруг и напра-
вился обратно к летному полю. С усилием он оторвал взгляд
от воды и  оглядел пространство до горизонта. Но взгляд уже был другим — глаза видели много больше того, на что
смотрели. Этим новым взглядом он вдруг увидел свою страну
по-настоящему, словно в  первый раз: всю, целиком, в  пол-
ноте смыслов и красоте оттенков, охватил внутренним взо- ром от края и  до края. Страна лежала перед ним, как пре-
красная женщина, давно и  страстно любимая, но лишь
мгновение назад впервые обнажившаяся. Как только что
сочиненная и  еще не записанная поэма, полная простых и  гениальных рифм. Под монотонное гудение мотора он
смотрел на бурую заволжскую степь, иссушенную солнцем,
с  редкими пятнами ивняка вдоль обмелевших волжских притоков, а  видел и  холмистые подмосковные дали, и  бес-
крайнюю уральскую парму, и  тайгу, и  чахлый тундровый
лес. Смотрел на немецкие домишки, рассыпанные по бере- гам Волги, на крошечные фигурки людей — а видел народы
советской земли. В овевающем лицо ветре чувствовал одно- временно и  твердость вечного таймырского льда, и  шелко-
вое струение азовского песка, и вязкость карельской смолы,
и  водянистую сладость морошки. Он знал, как поднимает

279
Ученик
лапы тигр, шествуя по амурской тайге; как бьется на палубе
осетр, когда над рылом его мелькает занесенное для послед- него удара весло рыбака; как распускает лепестки лилия
в горном озере на краю Туркестана. Он ощущал страну чутко
и  всеобъемлюще, как ощущают собственное тело,  — каж- дый вершок земли, каждую меру воды и  каждую копоша-
щуюся на этой земле или в этой воде жизнь. Задохнувшись от восторга, он поднял лицо к  небу и  за-
кричал что-то невнятное, ликующее. Ветер ударил в  рот, раздул гортань и  проник внутрь, наполнил все полости
и  органы. Тело превратилось в  оболочку для ветра, в  голо-
ве радужным фонтаном взорвались десятки рифм. Каж- дая — единственно возможная и потому отлитая в памяти
навеки. Арктический лед рифмовался с  ледоколом  — могучим,
огромным; стальным носом, на котором сиял золотом со- ветский герб, ледокол сминал снега и  льды, как бумагу,
оставляя за собой гладкое, зеркально-чистое водное полот- но. Вода рифмовалась с  электричеством, падала бесконеч-
ными потоками откуда-то с  высоты небес; потоки эти ста-
новились сияющим светом, что ударялся о землю и щедры-
ми ручьями растекался по стране, а  брызги летели в  небо
и превращались в звезды, крупнее и ярче природных. Зем-
ля рифмовалась с  тракторами  — не хилыми “Карликами”,
а  настоящими, величиной с  хорошую крестьянскую избу; тракторы эти тянули плуги размером с  дерево и  взрезали почву на глубину человеческого роста; вместе с пудовыми
пластами чернозема поднимали они из земных недр спря-
танные там сокровища — жирный каменный уголь, искря- щуюся никелевую руду, медь и золото, кобальт и молибден. Вместо ржи и гречихи вырастали на полях за считаные ми-
нуты гигантские деревья  — чугунные, цинковые, титано-
вые, алюминиевые; меж них струились реки из драгоцен-

280
Гузель Яхина Дети мои
ной ртути, расплавленной меди и стали — металлы рифмо-
вались только с металлами.От обилия и прекрасности этих рифм на лбу его просту-
пила испарина. Строфы звенели, выстраивались в  строй-
ную и  вдохновенную песнь о  будущем; жаль, не было на земле голоса, способного исполнить ее столь же чисто, как
звучала она в эти мгновения в его сердце. Он нес эту песнь
в себе, бережно и благодарно, не боясь забыть, потому что,
однажды родившись, она стала неотъемлемой частью его.
Он знал теперь так много, как едва ли кто-нибудь на земле.
Он знал, что делать… Вдруг почувствовал, до чего же устал: вот уже третьи
сутки — почти без сна. И едва самолет, дрожа и подпрыги- вая, приземлился  — тут же скомандовал начальнику охра-
ны: немедля — в Москву! Тот встрепенулся, вспыхнул радостью, ожил, мгновенно
перенимая власть. Оттер от хозяина всех сопровождающих:
недоумевающего Беккера, печального Мамина, прочих,  —
усадил в машину, доставил к поезду, проводил в вагон. По-
летели в  столицу телеграфные сообщения: выезжаем! к  ут- ру будем! все пути — освободить! Разбежались по своим по-
стам офицеры сопровождения, кочегары и машинисты; па- ровозы развернули на “карусели” в  противоположном на-
правлении; литерный вздохнул глубоко и сразу же тронул-
ся, резво набирая скорость, словно хотел разогнаться и перепрыгнуть видневшуюся впереди Волгу. Когда состав забирался на паром, из клубов пыли обра-
зовался уже знакомый фордик, оттуда выпрыгнул Беккер. Подбежал к  бронированным вагонам, стал стучаться в  за-драенные двери и  настойчиво тянуть к  окнам мятый бу-
мажный кулек — “сувенир от трудящихся масс”. Пришлось
уступить: начальник охраны принял дар через открытое
окно купе. Тщательно прощупал сквозь бумагу и  потряс

281
Ученик
у  уха; не обнаружив на ощупь и  на слух ничего опасного,
отнес хозяину. Развернули. Оказалось  — втулки. Обычные бронзовые втулки, отлитые сегодня на заводе из снесенно-го памятника. Завернуты в свежеотпечатанную листовку —
краска еще не просохла и пачкалась. Текст подкупал емко-
стью и прямотой: “Пять тысяч нужных втулок — из одной ненужной императрицы!” Далее следовало краткое пояс-
нение: втулки планировалось испогльзовать в  производ-
стве “Карликов”; предполагалось, что полученного количе-
ства хватит на несколько сотен тракторов. Начальник охраны, и  без того изрядно вымотанный
растянувшейся на два дня внештатной ситуацией, уже со-
бирался оставить хозяина одного, когда тот спросил вне- запно: — А тебе кто больше нравится — карлики или великаны?Замялся начальник: подобный вопрос никогда не при-
ходил в его крутолобую и честную голову. Промычав что-то немелодическое, дождался, пока хозяин отпустит его дви- жением подбородка, и с облегчением выскользнул из купе. Вождь покрутил в  руках увесистые, отливающие крас-
ным цилиндры. Затем открыл окно и  по одному вышвыр-
нул в  темноту. Не видел, как втулки с  тихим плеском во-
шли в  волжскую воду,  — просто лег, не раздеваясь, на ку-
пейную лавку и погрузился в сон. Ему снились памятники. Отлитые из лучшей бронзы,
тела их были огромны, как многоэтажные дома, а  ноги  — могучи, как столетние лиственницы. Вместо лиц  — глад-
кие, слегка выпуклые овалы, напоминающиге яичные бока
без единой трещины. Это были герои будущего, история пока не знала их имен. Безлицые гиганты — то ли дюжина,
то ли две  — шагали по заволжским степям, переступая че- рез речонки и  деревеньки, руками разводя окутывающий
мир плотный туман. На плече одного из них  — не то муж-

282
Гузель Яхина Дети мои
чины, не то женщины  — сидел он, новый вождь. Крепко держался за твердый бронзовый завиток, спадающий ис-
полину на ухо, и  щурился от мощных потоков воздуха,
бьющих в  лицо при каждом шаге гигантского спутника. Видел вокруг лишь бесконечное туманное море, над кото-
рым возвышались торсы металлических великанов; ино-
гда в  прорехах клочковатых облаков можно было разгля- деть землю — где-то там, далеко внизу. Земля словно шеве-
лилась, утекала из-под многотонных ног: табуны диких
степных лошадок рвались убежать от смерти, но гибли и  гибли под настигающими их исполинскими сапогами. Истошного ржания и  хруста костей слышно не было  — ту-
манная вата гасила звуки. Присмотревшись получше,
вождь понял: вовсе и  не лошадей давили тяжелые сапоги,
а  тараканами расползающихся во все стороны шустрых
“Карликов”… Он улыбнулся, по-детски сладко и беззащитно, перевер-
нулся на другой бок, подтянул одеяло на озябшее плечо. И мчал через ночь литерный поезд (а ведь прав был об-
ходчик Горюнин: мчал, не касаясь рельс). В  соседнем купе маялся злой бессонницей начальник охраны, силясь и  не
умея понять, кого ему должно любить больше  — велика- нов или карликов; а  также  — дозволительно ли отдать
предпочтение ни тем ни другим, а людям обычного разме-ра? В Покровске, в зашторенной наглухо квартирке под са-
мой крышей, раздевшись наконец и вылив на себя два вед- ра холодной воды, сидел нагишом и  пил неразбавленный
штинкус председатель парткома Беккер. А  в пустом завод-
ском цеху тихо плакал от неизъяснимо горького чувства конструктор Мамин. С  неумелой нежностью обнимал огн
бока наполовину собранных тракторят, водил заскорузлы- ми пальцами по колесам, станинам и шкивам. Укрывал ру-
ками, как наседка  — крыльями. Сердце его сжималось от

283
Ученик
предчувствия беды: пронзительный взгляд высокого гостя
обещал нечто скорое и  непоправимое. Мамин терся лбом
о  шершавый металл, который быстро теплел от его дыха- ния и  слез, шептал что-то горячо и  путано. Он увел бы их
всех за собой, своих бедных механических деток, — в леса,
в  киргизские степи, на дно Волги,  — но побег такой был,
увы, невозможен. Оставалось лишь говорить и говорить им шепотом о своей любви, и гладить, и баюкать на ночь, успо-
каивая то ли их, то ли самого себя… Отцовское сердце не ошиблось: скоро правительство
в Москве приняло решение остановить производство мало-
мощных “Карликов”. Страна хотела другие тракторы. Через
несколько лет на Всесоюзной сельскохозяйственной вы-
ставке поседевший и  высушенный язвой Мамин увидит этих других — гусеничных гигантов с могучими и гладкими
телами. Самого Мамина перебросят в  Челябинск, в  инсти-
тут механизации. Осиротевшие и  оставшиеся без призора
тракторята разбредутся по свету; некоторых быстро отловят и переплавят; некоторые еще потрудятся в полях, но спустя
время придут в  негодность  — не то от плохого обращения,
не то с тоски; остальные же затеряются на просторах Немец-
кой республики, судьба их останется неизвестной.
17
Б
F_ cG]EPaD Q  QCJa bCbgFd, PK GFHJaM]QFL. И   са м не понял, как с  головой оказался погружен
в  прохладное, струящееся, пузырчатое. Дернул нога-
ми, выгнулся в  дугу  — по лицу мазнуло легким ветром,
качнулось где-то вверху рассветное небо. Прежде чем глаза

284
Гузель Яхина Дети мои
успели разглядеть, а уши — расслышать, тело Баха уже рва-нулось в  нужном направлении, руки схватили барахтаю-
щуюся Анче и  толкнули к  ялику. Та забултыхалась бестол-
ково у  лодочного бока, елозя по нему ладонями. Бах под-
нырнул и  вытолкнул девочку наверх  — головой, хребтом,
плечами, — чтобы смогла ухватиться за борт. Затем уцепил-
ся сам, вскарабкался, качнув и  едва не опрокинув лодку. Вытянул за руки Анче, притиснул к себе, завернулся вокруг. Они сидели на дне ялика, обтекая водой и прижимаясь
друг к  другу, пока мир вокруг не перестал раскачиваться,
а  дыхание Анче не успокоилось. Наконец Бах заглянул ей в  лицо: ни испуга, ни раскаяния не было в  детских гла-зах — Анче глядела на Волгу спокойно, даже высокомерно,
словно не билась в ней отчаянно минуту назад, а уверенно плыла или ходила по водной глади. Бах перебрался на бан-
ку, взялся за весла: поедем-ка лучше домой, Анче… Вечером, однако, не смог сдержать себя  — отправился
в Гнаденталь: проверить кукурузные поля. Неделю назад он
написал сказку о красавице Златовласке и полагал, что сю- жет этот должен благотворно сказаться на созревании куку-
рузы, чьи соцветия более всего напоминают длинные свет-
лые волосы. И  не ошибся: за неделю, пока Бах не показы- вался на колхозных нивах, початки с  молочным зерном
налились яркой желтизной, словно в  каждом из них
и правда скрывалась прекрасная девушка, свесившая нару- жу золотые пряди. Бах брел по кромке поля, оглаживая ру-
ками зеленые стебли, когда вдали раздался крик: кто-то
верещал, тонко и  жалобно, как от боли. Женщина? Ребе-
нок? Бах бросился на звук — напрямик, через посадки. На дороге, отделявшей кукурузное поле от пшеничного,
увидел скопление людей: суетились вокруг старенького
“Фордзона”, галдели взволнованно. Чуть дальше застыла группа детей  — пионеров, как можно было заключить по

285
Ученик
алым галстукам,  — с  растерянными и  испуганными лица-ми. Бах не успел подбежать к  месту происшествия, как от
“Фордзона” уже отделились двое мужчин: сцепив руки и усадив на них кого-то третьего, маленького, они торопли-
во зашагали в  Гнаденталь. Через пару мгновений промча-
лись мимо Баха — он вынужден был шагнуть обратно в ку- курузу, уступая путь. Этот самый третий также был пионером  — только гал-
стук его не трепыхался на шее, а  был туго обмотан вокруг правой ладони, скрюченной и  прижатой к  груди. Пальцы
на руке не то отсутствовали, не то были изранены — Бах не
понял толком, успел разглядеть лишь ярко-красную тряпи-
цу, обильно сочащуюся ярко-красной кровью. Кровь стека-
ла по животу мальчика, по ногам  — и  капала на землю. Кричать он уже перестал, глаза прикрыл, голову склонил
на плечо одного из мужчин  — голова болталась, ударяясь
о то плечо как неживая. Лицо раненого было бледно до го- лубизны, но Бах узнал его: юный барабанщик. — Вот вам и пионерский контроль! — донесся от “Форд-
зона” сердитый голос. — Нечего потому что везде нос свой
сопливый совать! Умеешь палочками стучать  — и  стучи! А в трактор не лезь! Механик и без тебя разберется! — И то верно! — второй голос. — Где это видано, чтобы
сыновья отцов проверяли! Глубину вспашки — проверяют. Плотность засева  — проверяют. Кто когда в  поле вышел,
кто отдохнуть присел или по нужде в  кусты отлучился  —
и  то проверяют! Ремнем по спине  — вот какой им нужен
контроль, этим пионерам! Бах повернулся к  голосам спиной и  пошел в  Гнаден-
таль  — за рассыпанными по дороге каплями мальчише-
ской крови: июльская земля была так жестка, что капли эти не впитывались, а обволакивались пылью и оставались
лежать крупными черными горошинами. Бах шел и  раз-

286
Гузель Яхина Дети мои
мышлял о  том, что в  “Истории барабанщика” герой тоже
повредил себе руку: отмыкая дверь, ведущую в  Стеклян-
ную гору, вместо ключа использовал собственный мизи-
нец — да так и оставил мизинец в коварном замке.
Спал той ночью плохо  — странное совпадение не давало
покоя. На следующий день явился в  Гнаденталь спозаран-
ку — справиться о мальчике. Выяснилось: раненого увезли
в  Покровск и  оставили в  местной больнице; пальцы пра-
вой руки отняли, все до единого, так что играть на бараба-
не ему уже вряд ли придется. Отец мальчика, тощий Гаусс,
напился с горя до непотребного состояния и ночью утопил
барабан в  Волге. А  затем  — то ли излишек алкоголя был тому виной, то ли неподдельное отцовское горе — упал на
берегу и  обезножел. Его нашли утром: Гаусс валялся на пе-
ске и плакал от испуга: он не чувствовал собственных ног. Ни ступни, ни голени, ни колени не ощущали ничего — ни
ударов, ни уколов иглой или шилом. Бедра еще сохраняли восприимчивость к  боли, но ни ходить, ни даже просто
встать на ноги Гаусс не умел. Назавтра перестал чувствовать бедра, живот и  поясни-
цу. Тот день бедняга провел в рыданиях — громких, на всю
колонию,  — умоляя Бога оставить ему жизнь и  каясь во
вступлении в колхоз. Гофман велел было жене Гаусса плот-
нее закрыть окна, чтобы антисоветских криков не было
слышно, но пастор Гендель, явившийся к одру больного ис- полнить духовный долг, приказ отменил: жара стояла не-
выносимая, и  увеличивать муки кающегося грешника
в преддверии возможной смерти было бесчеловечно. Во всем Гнадентале один только Бах догадывался об ис-
тинных причинах случившегося: похоже, бедный Гаусс пал жертвой не болезни и  не горя, а  сказки  — коротенькой

287
Ученик
сказки о  крестьянине, наказанном за собственную жад-ность: сначала тот окаменел до колен, затем до пояса, а  за-
тем и вовсе превратился в камень, сохранив всего две при-
сущие человеку способности: вид еть и  дышать. Эту сказку
Бах написал одной из первых — так давно, что уже и забыл
про нее. Теперь — вспомнил. Всю жизнь Гаусс был жадноват, это следовало признать; вероятно, нынче та сказка настигла
его и  покарала. Имелись в  колонии и  настоящие скопидо- мы, чья алчность и  скаредность гораздо больше заслужива-
ли столь жестокого наказания, но кара настигла почему-то именно Гаусса и именно сейчас, когда сын его лежал в боль-
нице с искалеченной рукой. На третий день он был парализован полностью  — от
пальцев ног и до корней волос: не мог уже ни говорить, ни
кричать, ни рыдать, а только лежал — неподвижная маска
вместо лица, — изредка моргая; в потускневших глазах его застыло невысказанное страдание. Как только весть об этом облетела колонию, к дому Гаус-
сов потянулись любопытствующие. Заходить в  дом и  заго- варивать с  женой больного не решались, но своими глаза-
ми взглянуть на сломленного недугом односельчанина же-
лали; потому лезли в  палисадник  — аккуратно, чтобы не повредить разросшийся жасмин,  — и  припадали к  стеклу. К  вечеру стекло покрылось многочисленными причудли-
выми пятнами от чужих лбов, носов и щек. Сходил взглянуть на несчастного и  Бах. За прошедшие
дни он вспомнил каждое предложение, каждое слово при-
думанной годы назад сказки — и теперь, приближая лицо
к  грязному стеклу, со страхом ожидал увидеть воочию со- зданное им когда-то описание. И  увидел: “Уже не человек
лежал в  кровати, а  большой камень в  виде человека; стои-
ло обратиться к этому камню по имени, и из глаз его нача-
ли течь слезы”.

288
Гузель Яхина Дети мои
Случайность, случайность, мысленно твердил Бах, ша-
гая к  Волге. Уже и  сам не верил, но твердил, уговаривал
себя, тряс головой, отрицая зловещие мысли. Совпадение,
совпадение… На рыночной площади заметил множество детей: у зда-
ния шульгауза собрались, казалось, все гнадентальские
школьники, от щуплых первоклассников до дылд-подрост-
ков. У  многих на груди алели пионерские галстуки. Толпа
шумела, смеялась, гудела сотней голосов, как вьющийся
пчелиный рой. Вдруг чистая мелодия перекрыла все звуки
и понеслась над толпой, наполняя и площадь, и все приле-
гающие улочки, и весь Гнаденталь: активист Дюрер, стоя на
крыльце школы и  прижав к  губам медный горн, выдувал
ту мелодию — умело и с искренним чувством, словно был не вожаком пионерии и  комсомола, а  музыкантом. Пови-
нуясь пению горна, дети тотчас оставили шалости; лица их
посерьезнели и сделались похожи одно на другое; взгляды
приклеились к  сверкающей трубе. Все звуки смолкли:
и  детские голоса, и  крики чаек на Волге, и  далекое мыча-
ние верблюдов, и  даже шелест листвы карагачей. Один
горн звучал в  тишине  — призывно и  обещающе. Дюрер
ступил с крыльца на землю и не оглядываясь медленно по- шел по дороге — в степь. Дети, на ходу выстраиваясь в две
колонны, потянулись следом. — Куда идут-то? — зевая, спросила женщина у колодца.
— Лагерь у них в степи будет, — отвечала вторая. — Пио-
нерский, тьфу на него сто раз. Днем — песни горланить, но-
чью — поля охранять. Бах смотрел на утекавшую за околицу вереницу де-
тей — и чувствовал, как ноют холодом кости и мышцы, все
сильней и больней. Он один — один во всем Гнадентале — знал, что дети не вернутся: Дюрер уводит их за собой, по-добно Гамельнскому крысолову, чтобы навсегда исчезнуть

289
Ученик
вместе с ними в заволжских степях. Бах бросился к женщи-
нам, замычал протяжно, показывая на удалявшуюся про-
цессию.— Ваша правда, шульмейстер, — дружно закивали обе. —
Лучше бы по домам сидели и матерям помогали! Дракон ее раздери, эту новую жизнь с ее новыми правилами! Он замотал головой, хватая их за руки и умоляюще ноя:
остановить! не пускать! вернуть! Заглядывал каждой в  гла- за, корчил гримасы: уйдут дети! пропадут! сгинут! Женщи-
ны, однако, рассердились  — “Совсем вы, шульмейстер,
одичали! Как с  цепи сорвались! На людей бросаться нача- ли!”  — и, водрузив на плечи коромысла с  ведрами, разо-шлись по домам. Бах бросился было за детьми, но не увидел на дороге
уже ни их самих, ни даже поднятого их ногами облака пыли. Где-то вдали еще раздавался звук горна — тихий, еле
слышный, — а может, то кричала потревоженная пустельга. Было поздно: дети ушли, “чтобы никогда уже не вернуться
в объятия отцов и матерей”, как написал когда-то Бах. Едва передвигая ноги, он доплелся до берега. Плюхнул-
ся в  ялик, зашлепал веслами по воде. Голову распирало от нахлынувших мыслей. Неужели его карандаш, казавший-
ся причиной одного лишь спелого, сытного и  урожайного, мо-
жет вызывать иные, совсем не радостные события? Почему
именно теперь — знойным летом двадцать седьмого, когда
поля вновь тяжело колосились полтавкой и  белотуркой,
бахчи вновь пучились арбузами и дынями, а ветки в садах ломились от вызревающих груш и  яблок,  — почему имен-но теперь стали сбываться печальные сюжеты? Было ли это
наказанием или уготованным ходом вещей? Наказанием
за что? Наказанием всем гнадентальцам или одному Баху?
Что делать ему, несчастному сказочнику, с этим внезапным знанием? И  что делать с  историями, где каждому счастли-

290
Гузель Яхина Дети мои
вому исходу предшествовали болезни, и  войны, и  смерти,
и страх?.. Вопросы терзали Баха, один больнее другого. Ни
на один  — ответа не было. Успокаивало только, что не
успел вывести в безумный большой мир свою Анче.
Вернувшись на хутор, Бах сделал то, на что не решался вот
уже несколько дней: зайдя в комнату Клары и забравшись на придвинутый к стене стул, перечитал все сделанные им за последние годы записи  — вспомнил все написанные
сказки. “Синие гномы”, “Своевольное дитя” и  “Стеклян- ный гроб”. “Поющая кость”, “Ржавый человек” и  “Медве-жья страна”. “Железная печь”, “Ведьма в  лесу” и  “Исход ве-
ликанов”… Сколько же было в  них опасных и  трагичных моментов, страшных эпизодов и  кровавых сцен! И  пусть рассказаны они были изящным слогом высокого немецко-
го, их жестокая суть не становилась от этого добрее: пляса-
ли по пылающим углям несчастные раскаявшиеся мачехи; в  обитых гвоздями бочках летели с  обрывов умоляющие
о прощении отцы; падали с плеч головы — детские, взрос- лые, звериные; отрубались руки и ноги, уши и языки; ухо-дили за горизонт изгнанные человеком из родных краев
гномы и  великаны; пылали в  печах ведьмы, корчась от
боли и запоздалых мук совести… Пусть оканчивались сказ- ки торжеством сирых и  угнетенных, но как бесчеловечно
суровы были они при этом к  проигравшим и  побежден- ным, какой ценой доставалась героям их победа! Почему же раньше Бах этого не замечал? Когда очнулся от размышлений, за окнами уже темне-
ло. Спохватился, что до сих пор не накормил ужином Анче; кинулся искать  — девочки нигде не было: ни в  гостиной,
ни в кухне, ни в комнатах. Анче!

291
Ученик
Выскочил на улицу. Не было девочки и во дворе, и за до-
мом — ни в амбарах, ни в хлеву, ни в птичнике, ни в леднике. Анче!Побежал по тропе к  Волге, мыча что было сил и  мыс-
ленно повторяя ее имя. Прыгал по валунам, высматривая на водной глади расходящиеся круги. Задохнувшийся, с го-рячим и  мокрым лицом очутился наконец у  спрятанного
меж камней ялика. Она была там, его маленькая Анче. Примерно сложив
руки на коленях и  выпрямив спину, сидела ровно посереди-
не лодочной скамейки. Глаза смотрели далеко вперед — не то
на стрежень Волги, не то на едва различимый свет гнаден-
тальских домов. Услышав шаги, взглянула на Баха — невозму-
тимо, даже с укоризной, словно осуждая за опоздание, — и пе- ревела взгляд на реку: она вновь желала качаться по волнам. Впервые в  жизни Баху захотелось ударить ее. Устыдив-
шись своего желания, он опустился на колени рядом с яли-
ком, уткнулся лицом в  борт. Вдруг почувствовал, как ма-
ленькая рука касается его затылка — осторожно, будто спра- шивая о  чем-то или приглашая. Нет, замотал головой, не
поднимая лица. Нет, даже не уговаривай. Но легкие пальцы
гладили его волосы, нежно, едва ощутимо. Нет, упрямился
он. И не проси, не сейчас, нет… А затем, кляня себя за мяг- котелость, поднялся, столкнул ялик на воду и сел за весла. Они плыли по ночной Волге  — как по чернильному
морю. Чернила плескали о  борт, чернила затапливали го- ризонт — и непонятно было, где кончается река и начина-
ется степь, где кончается степь и  начинается небо. В  чер- нильной глади отражались звезды, в ней же дрожали и да-
лекие огни Гнаденталя, и вряд ли кто распознал бы сейчас, какие из огней горят в домах, а какие — в небесах. Анче сидела на носу ялика, опустив обе руки за борт
и  завороженно глядя в  ночь. Кажется, она не дышала. Ка-

292
Гузель Яхина Дети мои
жется, не дышал и Бах. Здесь, в пространстве черной воды
и  черного же воздуха, детали записанных сказок вставали
перед взором Баха отчетливо, словно в  голубом луче сине-
матографа: ванна, полная кипятка, — для купания короле-
вы-изменщицы; раскаленные доспехи  — для облачения
скупого ландграфа; железная печь  — для сжигания ковар- ной мачехи; серебряные руки, выкованные на замену от-рубленным; окаменевшие в  стойлах кони; висящие на де-
ревьях мертвецы, чью печень клевали вороны… Шею сдавило что-то, легло на плечи неподъемным гру-
зом  — страх. Страх был  — как мельничный жернов, как
булыжник. Он гнул позвоночник в  скобку, сводил плечи к  груди и  выворачивал лопатки. Страх  — за нивы в  Гна- дентале и за шумные птичники, за полные амбары и бога-
тые сады, за свинарники, конюшни и коровники, за всех этих веселых людей на колхозных собраниях. Страх — тя- желый настолько, что мог потопить утлый ялик посреди
Волги. Скоро всплыло в  голове и  подходящее название для
этого странного года — Год Плохих Предчувствий.
В изнеможении Бах повернул назад, но, пожалуй, был
даже рад нечаянной прогулке — заснуть сегодня ему вряд
ли удалось бы.
А написанное — сбывалось. В августе у тех гнадентальцев, кто еще не вступил в колхоз,
отобрали скот и  сельхозинвентарь, а  также “Карликов”, присоединив их к  общественному “стаду”. Два дня коло-
ния не могла успокоиться  — кипела возмущением. А  на
третье утро Гофман зашел в  здание машинно-тракторной
станции  — и  обомлел: из всего механического хозяйства
остался в  ангаре один только дряхлый “Фордзон”; “Карли-

293
Ученик
ки” же  — и  колхозные, и  только что обобществленные  —
исчезли бесследно. Гофман кричал и  грозил вредителям
народным судом; бегал по дворам, проверяя хлева и  амба-ры неблагонадежных; допрашивал недавно раскулачен-
ных; наконец вызвал из Покровска наряд милиции и  на-
стоял на расследовании — бесполезно. Тракторята сгинули, как в  Волгу канули. Один только Бах знал, что “Карлики”
ушли в добровольное изгнание, опечаленные чрезмерной злобностью колонистов,  — повторяя сказочный сюжет об
исходе гномов из страны людей. Бах даже нашел следы зуб-
чатых колес — далеко в степи, где кончались уже и колхоз- ные, и  частные владения; показывать их никому не стал;
через пару дней и следы те смыло дождем. В сентябре стало ясно, что “дело «Карликов»” зашло в ту-
пик, и  раскулаченных задумали выслать из Гнаденталя  —
как главных подозреваемых. Половина колонии встала на
их защиту, половина настаивала на высылке вредителей.
Спорили до тех пор, пока однажды утром не обнаружили их дома пустыми — кулаки исчезли бесследно, как и “Кар-
лики”. Шептались, что ночью людей посадили на телеги и увезли — не то в колымские тундры, не то в калмыцкие
степи, никто не знал точно. Один Бах знал: людей увезли не на север и  не на юг, а  на восток  — в  описанную им ко-
гда-то Медвежью страну. И один Бах знал, какие злоключе-
ния ожидают несчастных там. В октябре отобранный у  кулаков скот иссох от тоски по
исчезнувшим хозяевам, несмотря на обильное питание
и  должный уход: кулацкие волы и  коровы отказывались
есть и пить — целыми днями стояли неподвижно у полных кормушек и  беспрестанно мычали в  потолок, пока хватало
сил, а  через несколько дней падали замертво. Рев в  обще-
ственном хлеву стоял такой, что слышно было даже Баху на правом берегу. Гофман мелким дьяволом метался по зверо-

294
Гузель Яхина Дети мои
ферме: пытался насильно кормить упрямую скотину, бил животных по тощим бокам, выводил на прогулку во двор,
обмывал теплой водой, носил со степных солончаков куски
соли и  тыкал бесполезное лакомство в  печальные морды. Вызванный из Покровска ветеринар объяснить этот стран-
ный падёж не сумел; растерянно пожимая плечами, вписал
в  заключение первый пришедший на ум диагноз  — “сап”,
но подсказать способы излечения не смог. А Бах знал: живот-
ных не спасти — падут все, до единого. Много позже, когда
колонисты и  думать о  том забудут, вновь услышат они этот
скорбный рев — в завывании вьюги и ргаскатах грома. С тех пор каждая зимняя буря и  каждая весенняя гроза, каждый
летний гром над Гнаденталем будут реветь, как умирающий
скот, напоминая о невинно загубленных и изгнанных. В ноябре общественные конюшни накрыла эпидемия
настоящего сапа, и за неделю весь колхозный табун сгорел
от заразы. Бах видел, как везут на скотомогильник лошади- ные трупы: морды впряженных в телеги верблюдов и лица
возниц обмотаны черными тряпицами, а сваленные на те-
легах туши топорщатся во все стороны закоченевшими но- гами — словно везут хоронить не павших животных, а ока-
меневших коней. В декабре стало ясно, что сапом заразились и  дети  —
пионеры, ходившие за лошадьми. Рождественский месяц
стал для Гнаденталя месяцем траура: то и дело тянулись из колонии мрачные процессии — в степь, к кладбищу. Хоро-
нили умерших в  закрытых гробах, чтобы не пугать одно-
сельчан видом детских лиц, обезображенных болезнью. В  сочельник Бах подсчитал количество умерших и  не уди-
вился — их было ровно семеро. С отчаянием наблюдал Бах, как результаты его труда ис-
чезают  — медленно и  необратимо. Жизнь колонии, рас- цветшая стараниями его карандаша, вновь застывала

295
Ученик
и увядала, теряла краски и запахи — словно побитый холо-дами цветок. Земля у Гнаденталя внезапно оскудела и побелела — от
соли или иных минералов (установить точно не представ- лялось возможным — белесая почва вместе с плодородием
утратила и всяческий вкус). Груши и яблони цвели, но пло-дов не завязывали  — так и  облетали пустоцветами. Куры
и  гуси на фермах неслись пустыми яйцами  — внутри тех
яиц не было желтков, а один лишь прозрачно-серый белок.
Овцы и  кобылицы, коровы и  верблюдицы мучились в  ро- дах как никогда прежде, по нескольку дней, наполняя ко-
лонию истошным ревом, однако приплод приносили мерт- вый; а если какой теленок или ягненок и рождался живым,
то непременно нес на себе печать уродства — был альбино-
сом, имел раздутую водянкой голову или три глаза. Женщи- ны перестали рожать младенцев  — плоды засыпали в  их
чревах, и  начавшие было расти материнские животы опа- дали и втягивались обратно под ребра. Улицы Гнаденталя стояли теперь белые  — всегда: зи-
мой  — от снега, весной  — от вишневого пустоцвета, ле-
том  — от ковыльного пуха, осенью  — от степной пыли; и  некому было подмести эти улицы: мужчины сражались
с бесплодной землей в полях, а женщины сидели по домам и тосковали по нерожденным детям.
Был ли Бах виноват в происходящем? Как мог противосто-
ять всему  — сумрачному, жестокому, кровавому, что уже вышло из-под его руки? Как мог защитить гнадентальцев
от беспощадности созданных им же сюжетов? Он знал толь- ко один способ: писать о добром. Поначалу старался вспомнить истории, где не было бы ни
единого скверного персонажа и ни единого печального собы-

296
Гузель Яхина Дети мои
тия; таких, однако, не находилось: в любой сказке непремен-но возникали злые и мятежные силы — более того, они и за-
пускали сюжет. В  любой сказке  — будь она хоть про невин-
ную курочку и  дурня-петушка  — вставали в  полный рост
человеческие пороки и  слабости, вершились преступления, случались крушения и  катастрофы. В  любой сказке дышала
смерть. Бах перебирал все известные сюжеты — кропотливо, по одному, словно чечевицу для супа, — и с изумлением обна-руживал, как сильно дыхание смерти в  каждом из них: дето-
убийства, войны, моровые поветрия, недуги, измены и  зло- деяния происходили часто и щедро, в то время как воздаяние
за перенесенные муки наступало единожды — в финале. Разве мог Бах теперь писать о  сражениях и  битвах  —
если битвы эти днем позже могли случиться в Гнадентале? Разве мог рассказывать о  казни ведьмы или скупого ланд-
графа — если это могло стать причиной чьей-то настоящей
смерти? Разве мог он теперь позволить, пусть и  на бумаге, детям осиротеть, влюбленной девице  — онеметь, а  куроч-
ке — подавиться зернышком? И Бах начал писать другое. Называл тексты по старой па-
мяти сказками, но были это вовсе не сказки, а лишь обрыв-
ки сюжетов, бессвязные куски описаний, невнятные и  су- дорожные всплески мысли. Твердой рукой вымарывал Бах
из историй все темное, злое и негожее  — оставляя только
счастливое и радостное .
…Он поцеловал спасенную деву, посадил на коня и увез в свой край, где царили благоденствие и покой, здоровье и благопо-
лучие, разум и справедливость…
Тем временем в  январе двадцать восьмого в  обком ВКП(б) Немецкой республики поступила телеграмма за подписью
вождя: ускорить хлебозаготовки. О  дополнительном обло-

297
Ученик
жении “зажиточной и  кулацкой части крестьянства” Гоф-
ман объявил на сельском сходе.
…С тех пор пошла у них жизнь благополучная и прибыльная. Каждое утро находился под подушкой новый золотой талер,
и каждый день доилась коза ведром душистого меда, и каж-
дый вечер неслась курица серебряными яйцами…
В марте по всей Немреспублике началось широкое примене-
ние сто седьмой статьи Уголовного кодекса: конфискация
хлебных излишков у лиц, имеющих избыточные запасы хле-
ба. В Гнадентале конфискации не избежали три семьи. Неде- лю спустя на Гофмана, сопровождавшего подводы с изъятым зерном в  Покровск, было совершено первое покушение: не-
известный дважды выстрелил ему в спину из придорожных зарослей, оба раза промахнулся; после скрылся.
...А хлеба в стране стало таск много, что стали они прода-вать этот хлеб в иные государства. Сами же при этом ели
вдосыть, кормили тем хлебом домашнюю птицу и зверье, да
еще и оставалось…
В апреле бюро Покровского обкома ВКП(б) признало ре-
зультаты хлебозаготовок “ничтожными” и  подключило
к  делу Наркомат юстиции и  органы ГПУ. В  Гнаденталь для
проведения дополнительных реквизиций прибыл расчет ГПУ. В стычке с местными жителями один гнаденталец был
убит, двое арестованы. С тех пор подкрепление от ГПУ наез- жало в сельсовет регулярно: раз, а то и два в месяц.
…Вихрем летели их кони к замку, где уже ожидала молодых веселая свадьба: и нарядные люди,с и вкусная еда, и хмельные напитки без счета…

298
Гузель Яхина Дети мои
В мае Гофман объявил о  создании в  Гнадентале ячейки
Союза воинствующих безбожников. За неимением желаю- щих сам стал ее руководителем. Через два дня на него было
совершено второе покушение — и опять безуспешное.
…Потому что правда всегда одержит верх над кривдой, бе-лое всегда победит черное, а живое — одолеет мертвое…
— Что?! Что?! Что ты мне приносишь?! — запальчиво кричал Гофман, швыряя листки с  текстами Баха на пол.  — Разве это
сказки?! Слюни это медовые, а не сказки! У меня тут — война идет! За людей война, за урожай, за жизни человеческие! Мне
марши боевые нужны, чтобы каждое слово  — как удар шты-
ком, как выстрел. А  ты слюни на кулак мотаешь. Где в  этих
слюнях — сюжет? Где — герои? Где — враги? Битвы смертель- ные где, черт их дери? Торжество правых? Наказание винов-
ных? Мораль? Хоть что-то вразумительное — где?! Где?! Где?!
…там, где кончаются свет и тьма, где пространство и вре-мя сливаются в одно — в том царствии нашли бедные си-ротки покой и радость, там и осталиссь до скончания века…
В августе обком ВКП(б) констатировал выполнение плана
хлебозаготовок по республике лишь на семьдесят три про- цента. Руководству на местах  — в  том числе парторгу Гоф-
ману и председателю сельсовета Дитриху — был объявлен
строгий выговор.
…Когда же явились они пред взоры Солнца и Луны, то молви-ли светила: ступайте домой и живите безбедно до самой
старости, растите хлеб и яблоки без счета, а мы вам в этом будем помощью, напитаем белым серебром яблоне-
вый цвет и темным золотом — колосья пшеницы…

299
Ученик
В сентябре Немецкая республика собрала рекордный
урожай зерновых: свыше пятисот семидесяти тысяч тонн. Прочитав сообщение об этом в  “Wolga Kurier”, Бах ночью
тайно явился в Гнаденталь, сорвал с карагача листок с уро- жайной сводкой, увез на хутор и спрятал в томик со стиха-
ми Гёте. На следующий день Гофман объявил Баху, что бо-
лее в  его услугах не нуждается: качество сказок снизилось настолько, что дальнейшая их закупка не имеет смысла.
Так прямо и сказал. Рубрика “Наш новый фольклор”, одна- ко, продолжала выходить в  пятничных выпусках “ Wolga
Kurier”: у  Гофмана оставался еще немалый запас Баховых
историй, а после он начал писать сам.
…С тех пор была у бедного поэта на сердце — одна только радость. А в кошельке — звон монет. А в печи всегда ждал
его румяный каравай, приготовленный любимой женой…
С сентября по декабрь сотрудниками ГПУ раскрыто было в Гнадентале девятнадцать случаев укрывания зерна — ре-
кордная цифра по сравнению с  соседними колониями.
Она и  дала название прошедшему году  — Год Спрятанного
Хлеба.
…А тыквы в тот год уродились такие превкусные, что мож-но было есть их вместо меда и сахара — на завтрак, обед и ужин. И такие огромные, что в каждой легко могла бы по-
селиться, как в доме, целая семья — и всем хватило бы ме-
ста…
В январе двадцать девятого стартовала очередная хлебоза-
готовительная кампания — и к уголовной ответственности
с  конфискацией имущества были привлечены пятеро гна- дентальцев; подверглись кратному и индивидуальному об-

300
Гузель Яхина Дети мои
ложению  — еще шестеро. Неделей позже четыре семьи за-
били скот, оставили дома и покинули колонию.
…Дорога привела их в прекрасную страну, где люди добыва-ли себе пропитание одним лишь счестным трудом. Жители
ее были так трудолюбивы, а земля так плодородна, чтос убегающие за горизонт поля золотились урожаем круглый
год…
В мае под Гнаденталем были убиты три активиста пионер-
ского контроля: школьников, по ночам охранявших кол- хозные всходы, нашли мертвыми, со следами огнестрель-ных ранений. Двоим было по десять лет, одному — девять. Подозревали, что убийцей был отец одного из пионеров,
но доказать не удалось: мужчина пропал без вести. Через
месяц семьи всех трех погибших отбыли из колонии в  не-
известном направлении.
…чтобы детей рожать — без счета. Чтобы друг друга лю-бить — до последнего вздоха. Чтобы каждый вечер сидеть у раскрытого окна и любоваться на золото бескрайних по-
лей… на золото бескрайних полей… на золото бескрай- них…
В июне по всей республике развернулась новая кампа-
ния  — по выявлению кулацких хозяйств. Спущенный
сверху план — кулаков должно быть не менее двух с поло- виной процентов от общего числа жителей  — Гофман вы-
полнить не сумел: колонисты массово уезжали из Гнадента-
ля. За срыв задания Гофман получил второй строгий выго- вор в  покровском обкоме партии, а  по дороге домой на
него было совершено еще одно  — уже третье и  вновь без-
успешное — покушение.

301
Ученик
…золотятся нивы… яблоки в садах наливаются алым, ткни — и брызнет!.. и счастлсивы люди… и счастливы звес-ри… счастливы гномы и великаны… все счастливы… золо-
тятся нивы… золотятся… золотятся… золотятся…
В августе из Высшего Совета Народного Хозяйства РСФСР
был получен циркуляр, предписывающий увеличить заго- товку мяса, масла, яиц и  других продуктов, а  в сентябре
стартовала сплошная коллективизация крестьянских хо- зяйств. Отток населения из колонии, и  без того массовый,
ускорился и этим подсказал название всему двадцать девя-
тому году — Год Бегства.
18
Д
]M PFJ ГPFJKPbFDKM cCJPOMFDdL Q]dC`C,
упирался в облака. Бах увидел тот дым, как только вышел на обрыв  —
прочесть утреннюю сказку. Уже год он не брал в руки каран- даша, а сочинял в уме. На рассвете, стоя на берегу и глядя
через Волгу на далекую россыпь домов, мысленно прогова- ривал свои творения — твердил упорно и многократно те
несколько предложений, что пришли на ум за прошлую
ночь: о  хлебородных землях и  долгожданных свадьбах,
о многодетных семьях и пышных праздниках... Так читала когда-то Клара утренние молитвы над их огородом и садом,
а теперь читал он — над колхозными полями родной коло- нии. Вряд ли эти страстные и  бессвязные заклинания сбу- дутся, но Бах продолжал их сочинять  — иного способа по-
мочь Гнаденталю не знал.

302
Гузель Яхина Дети мои
Дым был густой и  черный, будто свисающая с  неба ка-
ракулевая шкура. Бах прыгнул в лодку и захлопал веслами
по волнам: туда! Осенняя Волга  — серая, лохматая  — кача-
ла ялик небрежно и  равнодушно. Таким же  — лохматым и  серым  — был небосвод. Кричали чайки, то зависая над
водой, то окунаясь и  выныривая обратно с  трепещущей
в  клюве добычей. Кажется, кричали и  люди  — не один че-
ловек и  не два, а  целая толпа: разноголосье доносилось
с берега вместе с едким запахом гари. Бах шуровал веслами по зыбкому телу реки, то и  дело
оборачиваясь на приближавшуюся деревню. Подлая па- мять уже подсказала все написанные когда-то сюжеты
о пожарах, поджогах и огневых дождях. Увидит ли он сего- дня выгоревшие дома и  обожженных людей? Овец с  опа-
ленными шкурами и задохнувшихся в дыму птиц? Скорбя- щих погорельцев, в  одночасье лишившихся крова и  иму-
щества? Сожмется ли усталое сердце его, уже в  тысячный раз, чувством вины за случившееся? Не ездить бы ему в ко-
лонию, отрешиться от ее жизни, отгородиться Волгой; и ска- зок больше не сочинять, и  на обрыв не ходить, и  даже не
смотреть на левый берег, а  сидеть на хуторе безвылазно и  растить пятилетнюю Анче. Но преодолеть себя Бах не
мог: нет-нет да и  срывался в  Гнаденталь, проходил тороп-
ливо по улицам, заглядывал в  “ Wolga Kurier”, бежал по
окрестностям. Все надеялся: а  не повернулось ли вспять? Не вернулось ли то самое  — богатое, плодородное? Нет, не
возвращалось. Он примотал чалку к  подгнившим основательно при-
чальным бревнам и вскарабкался на пирс (с недавних пор стал оставлять ялик тут: берег был усыпан ребристыми ске- летами брошенных лодок, и оставлять среди них свою, це-
лую, не хотелось). Протопал по щербатым доскам настила,
спрыгнул на песок и побежал — на дым и кргики.

303
Ученик
Главная улица хлопала дверьми и  окнами, звенела за-
мками и  засовами, визжала бабьими голосами. Метались
меж ног бестолково куры, лаяли растревоженные псы. Так же бестолково метались из дома в дом и люди — ошалелые,
с  бледными чужими лицами. Бесхозное жестяное ведро быстро катилось по улице, громыхая и  подпрыгивая на ухабах,  — едва не сбило Баха с  ног и  укатилось дальше, к Волге, словно было живое и убегало от чего-то страшного. Дохнуло жженой резиной и  раскаленным железом, по
лицу мазнуло горячим пеплом. Бах выскочил на рыночную площадь и  остановился, уткнувшись лицом в  жаркую,
плотную стену дымного марева. Посреди площади красным тюльпаном полыхал костер —
горели три карагача. Горели не каждый в отдельности, а еди-
ным пламенем: наваленная меж деревьев куча хлама походи-
ла на цветоложе, а  каждый ствол  — на лепесток. Могучий
трилистник едва колебался в  неподвижном воздухе, выбра-
сывая вверх черные клубы дыма и  ворохи искр. К  костру то и дело подбегали чумазые от копоти люди и швыряли в огонь
всё новые и  новые доски, мебель, связки бумаг, одежду…
Треск стоял такой, что людские голоса почти тонули в нем. — …Вывески все и доски почета! — кричал кузнец Бенц,
стоя на крыльце кирхи: кричал почему-то не собравшейся вокруг него толпе, а  закрытым церковным дверям.  — До-
ски учета урожая! Красные доски и черные! Агитационные доски! Весь новый хлам — в огонь! Чтобы коммунистам го-
реть, как этим доскам, — в аду! — В аду-у! — тотчас отозвалась толпа, замахала подняты-
ми в воздух вилами и серпами. — Книги из избы-читальни! Плакаты из школы и  агит-
уголка! Журналы и  газеты!  — продолжал орать Бенц.  — Портреты всех этих собачьих сынов и  дочерей, которых
Бог отчего-то наградил немецкими именами!

304
Гузель Яхина Дети мои
В костер полетели бумажные рулоны, стопки книг, за-
тем  — одна за другой  — массивные расписные рамы с  фо-
тографиями: от Карла Маркса до Карла Либкнехта. — Ты слышишь? Все твои уже на костре, тебя одного до-
жидаются! — Бенц ударил со всей мочи тяжелой кузнецкой
рукой по дверям кирхи, но обитые железом створки даже
не дрогнули. Кто-то заперся в  церкви  — спрятался от разъяренной
толпы, понял Бах. — Одежда твоя, иуда! — Полетели в огонь чьи-то мятые
штаны, фуфайка, портянки, кальсоны. — Вещи твои! — По-
летел фанерный чемодан, раскрывая нутро и разбрасывая по земле тряпье, ложки, посуду.  — Бумаги!  — Мелькнули
в  воздухе тетради, груды исписанных листков, связки ка-рандашей, бухгалтерские счеты и — пухлый гроссбух, куда
несколько лет подряд вклеивались Баховы сказки.  — От-
крывай, не гневи людей! Чем дольше сидишь, тем дольше
на костре жариться будешь! — Не сжигать его надобно, а  утопить, как больную
суку! — кричали из толпы. — А перед тем камнями брюхо набить, чтобы легче плавалось! На огне мученики святые жизнь кончают, а не коммунисты! — Свиньям скормить!  — возражали другие.  — Колхоз-
ное стадо большое — с костями сожрет! Пусть-ка послужит родному колхозу, собачий выродок! — По-киргизски надо — к кобыльему хвосту привязать
и пустить в степь! — Больно много чести! Сундуком голову откусить  —
и вся недолга! Бах шел меж односельчан, вглядываясь в обезображен-
ные гневом лица. В  зареве пожара лица эти были почти
неотличимы друг от друга: сдвинутые брови, немигающие
глаза, раскрытые рты… Мужчины, женщины, старики, мо-

305
Ученик
лодые  — одно лицо на всех. Так же одинаковы сделались и голоса — низкие и хриплые, как воронье карканье. — Керосину под дверь плеснуть да поджечь — вмиг вы-
скочит! — Бревном двери вышибить!Откуда-то возникла худая фигура пастора Генделя  —
бросилась к церковным дверям с раскинутыми руками, за- щищая от насилия: — Богохульствовать не позволю! Оберегайте храм веры,
но не разрушайте при этом дом Божий! В стороне от толпы, прислонясь к  колодезному срубу, си-
дел на земле председатель сельсовета Дитрих. Одежда его
была в  грязи, подбитый ватой пиджак надорван на плечах.
Он беспрестанно вытирал тыльной стороной ладони пере- пачканные щеки, но чернота не уходила, а только еще больше размазывалась по лицу. Бах подошел, вытянул из колодца
полное ведро и  поставил рядом с  Дитрихом  — умыться. Но
тот, вместо того чтобы плеснуть на лицо, схватил ведро и опро- кинул на себя — словно стоял на дворе не серый ноябрьский день, а  знойный июльский. Посидел пару секунд, прикрыв
глаза, с  выражением облегчения на лице, затем, обильно об-
текая водой, кое-как поднялся на ноги и побрел прочь. Бах догнал его, засеменил рядом, вопросительно
мыча,  — Дитрих лишь качал головой, повторяя: “Дурень,
вот дурень-то…” Бах ухватил его за сочившийся влагой ру-
кав, затеребил нетерпеливо — тот вырвал руку и указал ею
куда-то вверх. Бах поднял голову  — и  от удивления тотчас
позабыл о Дитрихе и о его странном поведении: на гнаден-
тальской кирхе не было креста. Островерхая крыша еще
стремилась в  небо, но шпиль был обломан  — глядел не-
опрятно и  сиротливо. Вокруг шпиля обвилась веревка (по ней-то и  забрался вандал), конец ее нырял в  одно из окон
кирхи. Поискав глазами, Бах обнаружил и сбитый крест —

306
Гузель Яхина Дети мои
поднятый заботливыми руками прихожан и  аккуратно
прислоненный к церковной ограде.— Да! — радостно загудела толпа, приветствуя двух пар-
ней, волочивших деревянную лестницу.  — Наконец-то! Давно пора! Лестницу приставили к  стене, и  один из парней тотчас
полез вверх — к стрельчатому окну, разбитый витраж кото- рого последние лет десять прикрывала перетяжка с выцвет-
шей надписью “Вперед, заре навстречу!”. Сорванная тряпка
упала вниз, парень сунул лохматую голову в  оконный про-
ем  — в  то же мгновение раздался резкий хлопок, парень,
странно взмахнув руками, полетел на землю спиной вперед. — Оружием обзавелся, сволочь!  — взвыли голоса.  —
Этим же оружием и  пристрелить его, собаку! А  лучше  —
вилы в живот, чтобы дольше мучился! Или — подвесить за
ноги, пусть вороны глаза и печень выклюют! Стонущего парня понесли прочь, а  толпа, оттерев от
входа пастора Генделя, забарабанила в церковные двери. — Открой! Отвечать пришла пора! За хлебозаготовки! За
семенные фонды! За налоги! За колхозы! За безбожников и кулаков! Откро-о-ой! — О-о!..  — гудели горящие карагачи, тянули к  небу ог-
ненные сучья. Зажимая уши, но не умея отвести взгляда от освещен-
ного сполохами людского месива, Бах попятился прочь. — Поймали! — раздалось откуда-то с боковой улицы. —
Остальные в  степь ушмыгнули, а  этот  — попался, голуб-
чик!  — Несколько мужиков тащили по земле человека, ухватив за волосы; тот вяло дергался, пытаясь освободить-
ся. — Попался, активист! — Сюда-а! — заныла в нетерпении толпа. — Дава-а-ай!Человека швырнули к подножию церковной лестницы.
Тело перекатилось пару раз и  остановилось, ударившись

307
Ученик
о нижние ступени. К нему тотчас протянулись десятки рук, но схватить не успели: десятки ног — в башмаках, сапогах, деревянных кломпах — задубасили по телу, и оно забилось,
запрыгало, затанцевало на земле. — Стой!  — забасил кузнец Бенц, расталкивая толпу
и пробираясь к пойманному. — Он живой нам нужен! Стой! — О-о!  — отзывались карагачи, осыпая площадь круп-
ными искрами. Бенц добрался до тела, схватил за ногу и поволок вверх
по лестнице. Голова заколотилась по ступеням, мелькнуло
на миг перевернутое лицо пойманного: это был пионер-
ский вожак Дюрер. — И приспешник твой уже у нас! — закричал запертым
дверям Бенц. — Не откроешь — поджарим его вместо тебя!
Лучше открой! — Открой! — вторила толпа.
— А  ну подай голос!  — обратился Бенц к  Дюреру.  — Да
громче кричи — чтобы в церкви слышно было! Но Дюрер молчал — то ли находясь без сознания, то ли
проявляя стойкость духа. — Во-о-от!  — заревела толпа, передавая из рук в  руки тя-
желое ведро, в  котором плескалась жидкость.  — Помо-о-
ожет! Бенц взял из протянутых рук ведро и выплеснул на Дю-
рера. Толпа отхлынула  — волна острого запаха разлилась
по площади: керосин. Дюрер захныкал тонко, по-детски. Попытался повер-
нуться и встать на корточки, но искалеченные руки и ноги
его скользили по мокрым камням, подгибались, не слуша- лись: он корячился беспомощно у  входа в  церковь, ударя-
ясь о ступени лицом, грудью, плечами и с ужасом озираясь на метавшиеся в воздухе искры. — Голос! — требовала толпа. — Подай го-о-олос!

308
Гузель Яхина Дети мои
Дюрер попытался было крикнуть, но из горла его выры-
валось едва слышное сипение. В  мучительном старании разевал рот и  скалил зубы, напрягая глотку так, что жилы
на шее вздувались веревками,  — напрасно: ни один звук
не вылетел из перекошенных губ. — В ого-о-онь! — взревела толпа. — Дюрера — в огонь!
— О-о!  — стонали в  предвкушении карагачи, протяги-
вая к людям пылающие ветви. — Нет! — закричал кто-то звонко и пронзительно с дру-
гого конца площади. — Не позволим! Трое мальчиков лет десяти-двенадцати бежали к  цер-
кви: лица — белее полотна, из которого сшиты рубахи, гал-
стуки на шеях  — алее огня. Пионеры ввинтились в  толпу, просочились сквозь нее, как ручейки сквозь древесные
корни. Окружили дрожащего Дюрера, закрыли тонкими ручками. — Про-о-очь! — зарычала толпа, замахала дюжинами ку-
лаков, затрясла гневно дюжинами голов. — Не отдадим!  — голоса детей  — высокие, чистые.  —
Сами вы прочь! А если нет — с нами сжигайте! — Против отцов?! — завопила толпа, ощетинилась вила-
ми и серпами. — Против!
— О-о!  — захлебнулась толпа возмущением и  хлынула
на крыльцо: не стало видно ни истерзанного тела, ни бе-
лых детских рубах, ни алых галстуков  — темная человече-
ская масса шевелилась у  подножия церкви, стеная и  буль- кая едва различимыми словами. Стоны и  вой нарастали, сливаясь в  единый хор с  гуде-
нием карагачей, пока на площади что-то не бухнуло. Взрыв? Выстрел? Нет — распахнулись с грохотом двери кирхи. Толпа замерла, застыли в  воздухе занесенные серпы
и кулаки, оборвались крики и плач. Глаза уставились в чер-

309
Ученик
ный дверной проем, в  котором сквозь дым и  поднятую
пыль проступала постепенно светлая фигура.— Вот он — я, — сказал Гофман тихо. — Возьмите.Скомканную одежду свою он держал в  одной руке, бо-
тинки  — в  другой. Выйдя на крыльцо, швырнул на землю
сначала штаны с  рубахой, затем обувь. Толпа шарахнулась
от них, как от рубища прокаженного. Гофман остался на крыльце один — нагой. Он стоял, спокойно и  устало, глядя на толпу с  высоты
трех каменных ступеней  — освещенный серым дневным
светом вперемешку с огненным заревом. Нагота обнаружи- ла то, что раньше, прикрытое одеждой, только угадыва-
лось: тело Гофмана было скроено по иным лекалам, неже-
ли обычные человеческие организмы. Конечности были несуразны: руки свисали до колен, правая длиннее левой;
кривые ноги походили на звериные лапы. Кости и мышцы
сплетались под кожей странными узлами, бугрясь и  обра- зуя впадины в самых неожиданных местах. Соски распола-
гались на груди криво: один — у основания шеи, второй —
чуть не под мышкой. Крупный пуп торчал на боку. Покры- тые густым волосом муди болтались низко, как у  старого животного. — Револьвер на аналой положил, — произнес Гофман. —
Заряженный — не пораньтесь. И сделал шаг вперед.
Толпа раздалась в стороны. Гофман спустился по ступеням и  пошел по площади
меж расступающихся людей. Он шел, не спеша перестав-
ляя косолапые ноги. Круто изогнутый позвоночник его пружинил, кости ходили ходуном, мышцы взбухали, слов-
но выполняя тяжелую работу, — многоглазая толпа заворо- женно следила за их игрой и молчала. Гофман уходил из Гнаденталя — в степь.

310
Гузель Яхина Дети мои
Он почти достиг края площади, когда кто-то не пожелал
отступить в  сторону  — остался стоять на пути. Женщина, большая и  добрая телом,  — Арбузная Эми. Выставив могу-
чую грудь, она ждала. Почти уткнувшись в  пышное женское тело, Гофман
остановился. Постоял пару мгновений, изучая препятствие. Взглянул Эми в лицо — та смотрела насмешливо, не мигая.
Хотел было обойти ее, но толпа уже очнулась от наважде- ния: сомкнула ряды  — справа и  слева от женщины. Тро-
нуть Гофмана не решались, но стояли, упрямо выставив
вперед подбородки и крепко сжав руками серпы и вилы. Арбузная Эми ухмыльнулась и  сделала шаг вперед  —
толкнула Гофмана только кончиками грудей. Тот опустил глаза, развернулся и  медленно пошел в  обратном направ-
лении. Толпа двинулась следом.Шли молча, плечо к  плечу, не ускоряя и  не замедляя
шаг, не замечая под ногами тел  — Дюрера и  детей,  — что
остались лежать на земле неподвижные. Шли, словно бред- нем прочесывая площадь, — загоняя в сеть единственную добычу. И  неясно было, ведет ли их за собой Гофман или
они его ведут — вниз по улице, к Волге. Бах прижался к  колодезному срубу, пропуская про-
цессию. Заметался, не понимая, оставаться ему на площади ря-
дом с  детьми  — или бежать за толпой, попытаться спасти
несчастного. Топот шагов многоногой толпы удалялся. Тре-
щали догорающие карагачи. Захотелось крикнуть, громко и  яростно, чтобы заглу-
шить этот несмолкаемый треск  — разбудить спящих мерт-
вым сном пионеров, разбудить зачарованную толпу. Мыча, Бах схватил обгорелую палку и заколотил ею в пустое коло- дезное ведро, как в колокол. Но удары дерева о жесть были

311
Ученик
глухи — едва слышны за гудением костра. Бах отшвырнул
ведро и кинулся к реке.Толпа  — все такая же молчаливая, суровая  — уже стоя-
ла на песке, у самой кромки воды, растянувшись вдоль бе- рега. Бах заметался, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь за
плотной стеной спин и  затылков; нырнул в  узкую щель
меж чьих-то плеч, заелозил, протискиваясь, — и скоро его
выдавили вперед: он оказался в  первом ряду, по щиколот-
ку в воде. И увидел. Гофман уходил в  Волгу. Шагал с  усилием, будто погру-
жаясь не в  воду, а  в вязкую смолу. Перед тем как сделать
очередной шаг, оборачивал к  берегу прекрасное лицо, ис- каженное сейчас горечью и безнадежностью, — толпа в от-
вет едва заметно колыхала сжатыми в руках вилами и сер-
пами. Вот вода уже скрыла кривые Гофмановы колени, за-
тем бедра. Подобралась к спине… Мыча, Бах кинулся было вперед — остановить Гофмана,
спасти!  — но чьи-то руки тотчас ухватили его за шиворот и за волосы. Бах забился, пытаясь высвободиться, — беспо-
лезно. Твердые равнодушные пальцы держали его — пока Гофман не погрузился по грудь, по шею, пока, оглянувшись
в последний раз, не ушел в Волгу полностью. Голова его ис-
чезла в волнах быстро и бесследно, не оставив на поверхно- сти ни кругов, ни пузырей. Толпа еще долго стояла, шаря глазами по реке, — Гофма-
на видно не было. Наконец державшие Баха пальцы разжа-
лись — он упал в воду, да так и остался сидеть, весь в хлопь-
ях желтой пены и набегающих волнах, тихо скуля от горя. Зачем Гофман полез на кирху? Хотел ли просто избавить
местный пейзаж от идеологически вредного креста? Или задумал все же перестроить церковь под детский дом: вы-
кинуть пылившуюся церковную утварь, провести отопле-
ние, обустроить спальни и комнаты для занятий? Как бы то

Гузель Яхина Дети мои
ни было, это желание стало его последним  — и  несбыв-
шимся.Сколько Бах просидел на берегу, не мог бы сказать.
И о ком плакал — о чудаке ли Гофмане или о погибших де-
тях, — также не мог бы сказать. Возможно, плакал обо всех гнадентальцах. О  тех, кто покинул колонию. О  тех, кто
остался. Об оскудевшей земле. О  сгоревших карагачах. О счастливом Годе Небывалого Урожая, канувшем в Волгу без-
возвратно, как и последний ученик Баха. На берегу уже давно никого не было, только на сером
песке темнели следы многочисленных сапог и  башмаков. Бах поднялся на ноги и  побрел к  причалу. Все по тем же
щербатым доскам дотопал до ялика. Толкнулся веслом от
пирса и, стараясь не глядеть на колонию и плывущий над
нею дым, погреб к левому берегу — домой. Знал, что больше в Гнаденталь не придет.
Что сочинять больше не будет.
Что не отпустит Анче к людям — никогда.

Сын

315
19
В
dh dDKJahnah PCg^ БF_ cGCdOJKD, JKG\F PF руках спящую Анче. Плечи скоро занемели от тяже-
сти, но оторвать ребенка от себя и  опустить на по-
стель не мог. Думал об одном: есть ли в  мире такое место, куда старый седой волк Бах мог унести в зубах свою девоч-
ку — спрятать от разъяренной гнадентальской толпы? Есть
ли в  мире такое место? Есть ли?.. Когда расслышал за стек-
лом гоготание улетающей гусиной стаи  — понял, что на-
ступило утро. Тогда же понял: да, такое место есть. Страна, которую не назвать было родиной, но не назвать и  чужби-
ной, — Рейх. Многие покидали Гнаденталь с  подобными устремле-
ниями — и многие же возвращались ни с чем. Но были, все-
таки были те, кто умел просочиться сквозь границу, тенью шмыгнуть между мирами — и уцепиться в Рейхе, заползти
в уголок, затаиться в норе. Живут же где-то там — на берегах Рейна и Одера, Эльбы и Везера — и мукомол Вагнер, и мно-
годетные Планки, и прижимистые Шмидты. Где-то там обос-
новался, верно, со старухой Тильдой и  Удо Гримм, если не
прогнал ее в гневе с глаз долой за побег юной Клары. Так не
найдется ли места и скромному Баху с маленькой Анче? Он вышел в  сад  — яблони едва виднелись в  густом ут-
реннем воздухе. Медленно пошел меж ними, оглаживая

316
Гузель Яхина Дети мои
и прощаясь с каждой. Под ладонями было шершаво и мок-ро — холодная влага лежала на стволах. Просил деревья об
одном: позаботиться о Кларе. К самой Кларе пришел, когда по сизому небу уже разлилась бледная ноябрьская заря. По-
стоял рядом с могильным камнем, наклонив голову и при-
слушиваясь к  редкой перекличке птиц в  вышине: обману- тые теплой осенью, гуси в  этом году припозднились. Кос-нулся камня пальцами: прости, Кглара, что веду нашу Анче
в большой мир. Иного пути, кажется, не осталось. Заторопился со сборами. Сначала — прибрать во дворе:
уложить в  поленницу выпавшие дровины; закатить в  са- рай чурбан для колки дров, туда же убрать инструменты со двора, столик летней кухни; снять с бельевой веревки пару
болтавшихся тряпок, саму веревку смотать в  клубок, спря- тать в сенях; опорожнить дождевые бочки, ведрами перета-
скав воду под яблони; занести весь хлам из-под навесов  — ящики, тележки, коробки, волокуши  — в  амбар. Запереть на щеколды загон для скота, загон для птицы, ледник. Запе-реть на замки сарай, хлев, птичник... Работал быстро и  бесшумно. Предметы подчинялись
ему: покорно ложились в  руку, не падали на землю, не из- давали звуков. Лишь когда перекладывал в  дорожную ко-
томку яблоки из высокой, в половину человеческого роста, ивовой корзины, та вдруг опрокинулась с протяжным уны-
лым скрипом, разбросав по земляному полу амбара круп- ные плоды вперемешку с  сеном. Бах покачал головой со-
крушенно: побитые при падении бока скоро потемнеют,
не дождутся зимы. Но огорчаться не следовало: все эти кор-зины, доверху наполненные розовыми, зелеными и  белы-
ми яблоками, и  развешанные под потолком ожерелья су-
шеных рыбин, и  бессчетные пучки собранных летом
трав  — все это оставалось на хуторе, становилось ничьим, никого уже не могло напитать и  исцелить. Бах собрал рас-

317
Сын
сыпанные плоды обратно в  корзину, проложил заботливо
сеном. Амбар запер так же — на замок.Покончив с  хозяйством, вернулся в  дом. Развернул на
столе большую простыню поплотнее, покидал на нее вещи  — свои и  Анче: одежду, обувь, пару деревянных ми-
сок с ложками. Завязал в объемистый узел. Вот и все, что он возьмет с собой в новую жизнь. Хотел было сунуть в покла-жу и томик Гёте, но тюк и без того был тяжел. Денег на дорогу у  Баха не было; требуемую сумму он
затруднялся представить, как, впрочем, и  сами деньги,
бывшие нынче в  ходу. Потому решил взять с  собой не-
сколько кружевных вещиц из запасов Тильды и сбыть при
случае. Долго рылся в  сундуках, выискивая воротники и  салфетки самого искусного плетения. А  когда поднял
глаза из сундучных глубин, в проеме двери стояла сонная
Анче. Собирайся, мысленно обратился к ней, мы едем в Москву —
добывать германские паспорта.
Скоро вышли из дома: бледный от решимости Бах, в рома- новском тулупе и  киргизском войлочном колпаке, через
одно плечо  — котомка с  провизией, на другом  — увеси-
стый тюк с  вещами; и  румяная со сна Анче, закутанная в  шерстяной платок поверх ватной душегрейки, пошитой
из старого одеяла. Заперев дверь, Бах встал на перевернутое жестяное вед-
ро и  под застрехой нащупал невидимую снизу щель меж
бревнами — вложил туда увесистую связку ключей. Ведро
спрятал под крыльцо. Обернулся в  последний раз на дом (тот щурился заколоченными окнами, щетинился соло-
мой), на пустой двор, на голый сад (на одном из деревьев заметил яблоко  — мелкое, изжелта-зеленое, что одиноко

318
Гузель Яхина Дети мои
покачивалось на ветке). Взял за руку Анче и  быстрым ша-
гом направился к Волге.Анче была взволнована не меньше Баха  — но взволно-
вана радостно, словно предвкушая что-то увлекательное
и веселое. Она быстро перебирала ногами, стараясь поспе-
вать за широкими Баховыми шагами, и пыхтела в такт. Гла- за ее неотрывно и  с жадностью смотрели вперед, вокруг
лба трепыхались выбившиеся из-под платка прядки. Дай волю — она, верно, побежала бы впереди Баха, повизгивая
от возбуждения и хватая воздух приоткрытым ртом. Забравшись в  лодку, метнулась было на нос и  привыч-
но свесила руки за борт, чтобы ловить пальцами кипгящие
брызги, но Бах коротким повелительным звуком острожил
ее: сиди смирно. Сбросил узел с  вещами на дно, показал взглядом: придержи-ка. Анче поняла, перебралась на бан-
ку, послушно накрыла тюк ладошками. Бах прыгнул в ялик,
толкнулся веслом от камня  — берег качнулся и  поплыл прочь. Окинуть бы прощальным взором утес, вьющуюся по
нему тропку, неровную кромку обрыва на фоне серого
неба  — да не до того стало: волна по Волге шла высокая,
хлесткая  — ялик болтало нещадно, то подбрасывая вверх и грозя вытряхнуть и груз, и пассажиров в воду, то швыряя
вниз и  засыпая брызгами. Каждый такой взлет вызывал
у Анче восторженный вздох, каждое уханье вниз — востор- женный выдох. Так и  шли по волнам: вдох-выдох… вдох-
выдох… Бах резал веслами тяжелую осеннюю воду и  посматри-
вал на правый берег — ждал, когда вспухавшие вдоль кром-
ки воды горы присядут, станут ниже, а затем и вовсе припа- дут к  земле: тогда-то и  покажутся дома русского города Са-
ратова. Бах не бывал в  нем ни разу, но помнил, как часто
возил туда угрюмый Кайсар своего хозяина, — значит, путь

319
Сын
был не так уж и сложен. От берега старался не удаляться, но уже через час ходу обнаружил ялик недалеко от фарватера:
течение было сильнее Баховых рук. Хорошо, Волга нынче
была пуста: навигацию закрыли еще в октябре. Вдруг — сквозь шлепанье волн и посвист ветра — нака-
тило откуда-то басовитое гудение, накрыло с головой: два коротких сигнала, один длинный. Бах обернулся испуган-
но: пароход  — приземистый, широкобокий  — выставил
вперед тупое рыло, чапает по реке ходко, вот-вот подомнет
под себя маленькую лодку. И откуда только взялся? Бах вда-рил по веслам, чуть не вывихнув их из уключин: левым затабанил, правым забил по воде заполошно, направляя
лодку ближе к  берегу  — поперек течения, поперек разы- гравшегося ветра. Ялик задергался, заскакал по волнам.
Анче прыгнула с банки на дно лодки, поверх мокрого узла, вцепилась ручонками в  борта, не отрывая зачарованных
глаз от надвигавшейся громадины. И  вновь могуче удари-
ло в уши — два коротких гудка, один длинный. Пароход —
ближе, ближе. Совсем рядом. Кажется, Бах может коснуть-
ся его веслом: крытые черной краской выпуклые бока дро- жат, по ним оплывают крупные шматы пены; дрожат
и  развешанные вдоль бортов алые баранки  — спасатель-
ные круги. Какой-то матрос свесился с  верхней палубы
и,  яростно тряся вытянутой рукой, орет замершему в  яли-
ке Баху: — Куда ползешь, дурила в  корыте!  — Лицо у  матроса
красное, не то от ветра, не от гнева. — А еще дитя с собой
прихватил, базло! Пароход прошел мимо, а ялик долго еще качало на под-
нятой волне. Бах выпустил весла из рук, выдохнул судо- рожно, вытер замокревшие от волнения лицо и  затылок. Поднял взгляд на Анче — та все смотрела вслед уходящему
судну, рот беззвучно открывался, словно пытаясь повто-

320
Гузель Яхина Дети мои
рить вслед за матросом только что прозвучавшие слова. На-
конец повернулась к  Баху  — и  загудела изумленно: два раза — коротко, один — длинно…
Лодку спрятали в ивняке, на подъезде к Саратову: заволок-
ли вдвоем на берег, уложили в низину между старыми ива- ми, забросали ветками. И  пошли по мелкой прибрежной
тропке, ведущей, судя по всему, в город. Бах держал Анче за руку  — так крепко, что иногда она
поскуливала от боли, но ладошку не вырывала: окружаю-
щее ошеломило ее совершенно, и  она позабыла, кажется,
и про шагавшего рядом Баха, и про себя. Каждый поворот
тропинки обещал и  дарил  — никогда не виденное, нико- гда не слышанное. Вот женщина спускается к реке: голова
обмотана коричневым платком (как у  Анче), телогрейка подвязана веревкой (как у Баха), а в руке — поводья, а в по-
водьях — зверь могучий, потряхивает гривой, перебирает
лениво копытами, затем вскидывает голову, скалит круп- ные зубы, протяжно кричит высоким диковинным голо-
сом… Вот  — изба на пригорке стоит (как дом Анче и  Баха на хуторе), за ним еще избы выстроились; у одной — столб
высокий, а со столба в дом — веревка черная тянется; вни-зу мужик топчется, тычет вверх палкой; как вдруг из верев-
ки  — искры белые, пламя, трескотня… Вот  — люди у  ка-
кой-то железной махины с колесами столпились, бранятся, руками машут; а  махина та как зарычит низким голосом,
как задребезжит… Увиденное впервые  — впечатывалось в  память чередой
цветных и  изумительно четких фотографий. Услышанное
впервые  — отливалось в  воспоминаниях, как отливаются
в  прочном шеллаке граммофонные пластинки. Мир  —
огромный, невероятный  — не вмещался в  глаза и  уши,

321
Сын
ослеплял и  оглушал. Переполнял Анче, грозя разорвать на куски ее маленькое взволнованное сердце и  пылающую от
обилия впечатлений голову. С  ним невозможно было бо- роться, можно было лишь покориться  — и  раствориться
в  нем без остатка. И  Анче растворялась: прикрывала время
от времени веки, задерживала дыхание и покорно плыла ку- да-то, ведомая Бахом, блаженно ощущая себя частью звуков
и образов: шлепанья пароходных колес по реке, матросской ругани, лошадиного ржания, треска электричества, тарахте-
ния молотилки; всех этих слов и названий знать не могла — да разве в словах было дело! Мир был поразителен и без них.
Передохнув — опять распахивала ресницы. Бах заметил волнение Анче: с  пухлых щек ее сошел
привычный румянец, глаза лихорадочно блестели, а  губы
беспрестанно подрагивали; иногда взгляд ее затуманивал-
ся, лицо застывало, а  сама она словно впадала в  короткий
сон, продолжая прилежно переступать ногами. Он хотел было взять Анче на руки, чтобы успокоить немного,  — за-протестовала, завизжала, вырывгаясь. Так и  пошли даль-
ше — каждый на своих двоих. Миновали несколько пригорков, густо покрытых дере-
вянными домами; поплутали меж дощатых заборов, речу-
шек с бревенчатыми мостками и крошечных церковок; вы-
шли, наконец, на окраины каменного города. Вымостившие улицы серые булыжники были самой
звонкой частью местного пейзажа: все, что соприкасалось
с ними, тотчас начинало стучать, звенеть и цокать, будь то колеса повозок, лошадиные копыта или гвозди, которыми
были подбиты каблуки прохожих. Наполнявшему город перестуку и  грохоту подпевали громкие человеческие го-
лоса (“Стар-р-рье беру! Тряпки — ремни — кастр-р-рюли!” —
“Утренние сар-р-ратовские известия!” — “Пирожки! С потр-р- рохами пирожки!”).

322
Гузель Яхина Дети мои
Бах достал из котомки веревку, одним концом туго об-
мотал Анче под мышками, другой привязал к  своему поя-
су; та не сопротивлялась, возможно, и  вовсе не заметив этих приготовлений. Исчезни сейчас Бах — она, верно, не
поняла бы и  этого. В  ее глазах мелькали отсветы стекла
и  стали, латуни и  меди. Она впитывала весь этот металли-
ческий блеск и  сверкание красок; впитывала запахи ули- цы  — конского пота и  человеческого, мокрого камня
и  пыли, железа и  смазки, дешевой махорки, водки, снеди. И впитывала звуки: — З-з… — звенели трамвайные звонки.
— У-у…  — пели водосточные трубы, изредка ухая же-
стью на ветру. Улица, по которой Баху с Анче предстояло идти к вокза-
лу, стелилась широко и могуче — словно была и не улицей вовсе, а  одним из притоков Волги. Крутыми берегами ее
были дома — белые, желтые, розовые, в два и три этажа; по мощенному камнем дну бежали нескончаемые людские
потоки. Меж них механическими рыбинами юркали трам-
ваи и  авто; неторопливо, как раки, ползли арбы и  телеги;
водорослями колыхались голые по осени деревья; кривы-
ми стеблями росли электрические и фонарные столбы. Чем дольше Бах с  Анче шли, тем меньше становилось вокруг
дерева и земли, а больше — камня, чугуна, бетона. — Э-э… — стонал где-то, жалуясь, заводской гудок.
— Ф-ф-ф…  — шкворчал горячий асфальт, распластыва-
ясь под чугунными катками и ложась на мостовую. Сотни людских лиц — бледных в свете солнца, серых от
летящей асфальтовой копоти  — несло по городу, как по
стремнине, кружило у  аптек и  булочных, вносило в  трам- ваи и автобусы, вышвыривало наружу. Изрыгнув одну людскую толпу и поглотив другую, авто-
бусы те всхрапывали радостно, клацали железными двер-

323
Сын
цами и  крутили колесами  — уносились куда-то, оставляя
на искрящемся асфальте жирные резиновые следы. Поверх
них ложились другие, от автомобилей и  велосипедов.
А  вдоль, по тротуарам, бежали бесчисленные отпечатки каучуковых подошв. Ни конские копыта, ни деревянные
колеса телег, ни босые ноги беспризорников не оставляли
на асфальте следов — а только резина и гуммилак, дюпрен
и сукролит, железо и каучук. — Ш-ш-ш… — шуршали шины.
— Х-х… — хрипели велосипедные колеса.Анче слушала жадно  — все хрусты и  шорохи, лязги
и стуки, вздохи и шелесты; хотела бы дотронуться до брон- зовых тел уличных фонарей, до шершавого камня домов, до скользких лакированных бгоков стоящих у обочин авто,
до кружевных водосточных решеток, до каждого стесанно-
го булыжника под ногой — но обернутая вокруг тела верев-
ка тянула дальше, вперед. От шума и  гвалта в  голове у  Баха тоже начало что-то
бренчать и  перекатываться. Охотнее всего он схватил бы
Анче на руки и побежал сквозь текущую по тротуарам тол- пу, сквозь вереницы шустрых извозчичьих колясок и нето-ропливых телег — скорее, к вокзалу. Озабоченно глянул на девочку: рот открыт, словно собирается закричать, востор-
женный взгляд скачет  — по людям, собакам, лошадям, ви-
тринам, вывескам, трепещущим на ветру афишам, вью- щимся алым стягам и  реющему в  небе аэроплану… Нет,
понял Бах, взять на руки не получится. На привокзальной толкучке, однако, было еще шумнее.
Продавцы и  покупатели  — все что-то выкрикивают, пред-
лагают, расхваливают, бранят, снуют взад и  вперед, трутся друг о  друга спинами и  рукавами. Товар  — съестное, ста-
рое, ветхое, новое, золотое, рваное, чиненое, краденое, пе-
рекупленное, выменянное  — валяется на земле, лежит на

324
Гузель Яхина Дети мои
прилавках и  ящиках, глядит из корзин и  мешков, из рас-
крытых ладоней и  карманов, колышется в  воздухе и  плы-
вет по-над толпой, поднятый сильными руками особо
предприимчивых торговцев.Чуть не оглохнув от гогота голосов, Бах втиснулся ме-
жду сухоньким старичком в  собачьем малахае (тот жарил
шашлык на изъеденной ржой жаровне: с  закопченных
шампуров капал в  угли тягучий жир, протяжно шипел
и пыхал едким дымом) и угрюмой женщиной с загорелым дочерна лицом, что сидела у горы арбузов, выставив в тол-
пу острые колени, и  то ли монотонно пела что-то по-татар-
ски, а  то ли молилась. Вынул из-за пазухи кружевные тво- рения Тильды, вытянул неловко вперед  — к  ползущей
мимо массе вертлявых голов, любопытных лиц и быстрых рук. У  его ног примостилась привязанная к  поясу Анче:
села на тюк, уцепилась за брючины Баха, продолжая сле- дить глазами за людской мельтешней и  беспрестанно ше-
велить губами. Стоял долго, продрог  — согревало только
теплое тельце Анче, прижавшееся к  коленям. Не продал ничего. К вечеру, когда толпа поредела и  поскучнела, а  гам на
привокзальной площади поутих, стали слышны голоса па- ровозов: откуда-то издалека, из-за длинного здания вокза-
ла, украшенного лепниной, изредка доносились призыв- ные гудки. Заслышав их, Анче каждый раз вскидывала го-
лову и вытягивала губы — тихо гудела в ответ: два коротких,
один длинный. Старик-шашлычник уже вытряхгнул остывшие угли из
мангала, закинул его за спину и побрел с толкучки. Торгов-
ка арбузами подкатила откуда-то большую арбу, накидала
на нее оставшийся товар и  поволокла вон. Покупателей
и любопытствующих становилось все меньше. Вместо них замелькали среди пустеющих торговых рядов фигуры муж-

325
Сын
чин в  потертых пиджаках, с  быстрыми волчьими взгляда-ми, и стайки шустрых пацанков, одетых в лохмотья. Один
такой, пробегая мимо Баха, зыркнул на Анче — остановил-
ся с разгона, улыбнулся широко недоброй улыбкой (среди щербатых зубов блеснула золотая искра): “Наше вам бон-жур, мадемуазель!” Та протянула к нему красную от холода
руку, замычала в  ответ. Беспризорник загоготал глумливо,
тряся прилипшей к нижней губе папироской. Бах сунул не- проданные салфетки в карман, крепко взял Анче за все еще
вытянутую руку и  повел прочь  — искать билетные кассы. Подумалось: вдруг кассир окажется добросердечной жен-
щиной, любящей кружево?
За тяжелыми вокзальными дверьми стоял теплый и  кис-
лый дух  — под высоким потолком, украшенным скелета- ми негорящих люстр, копошились в  полутьме сотни лю- дей: терлись у стен, сидели на тюках и чемоданах, лежали
на полу. Бах с Анче пошли по залу, переступая через чужие
узлы и  мешки, через коромысла с  привязанными на кон- цах тюками, ящики с  огурцами, россыпи мелких желтых дынь, корзины с квохчущей птицей, через руки и ноги спя-
щих. Бах шагал торопливо  — тянул шею, выглядывая
окошко касс. Анче же, наоборот, едва перебирала ногами, норовя то коснуться пальцами громко храпевшего мужика
в драном бешмете, то присесть у картонной коробки с дыр-
чатыми стенками: внутри что-то явственно ворочалось и  мяукало. Бах нетерпеливо тянул ее за собой  — Анче вы-
ворачивала голову, оглядываясь, спотыкалась и  времена-
ми чуть не падала; что-то непрерывно гудела себе под нос,
уже не в силах совладать с избытком нахлынувших впечат-
лений, но тихое гудение это тонуло в  разлитом вокруг ро- коте голосов.

326
Гузель Яхина Дети мои
Очередь у касс была невелика, и скоро Бах упал грудью
на массивный деревянный прилавок, с надеждой заглянул
в  оконце, наполовину закрытое мутноватым стеклом. Раз-
глядев по ту сторону пухлое женское лицо, посередине
украшенное алым помадным пягтном, а сверху приплюсну-
тое форменным беретом,  — сунул под стекло вспотевший
от волнения кулак с  зажатыми в  нем салфетками. Лицо дрогнуло недоуменно  — и  тотчас затрясся мелко берет, за-
шевелилось алое пятно: — Ты что тут шалишь, гражданин? Ты что суешь мне?
А ну забери обратно! Тут тебе не базар с арбузами! Тут — го-
сударственное учреждение! А ну как милицию позову?! Запихивая мятые салфетки за пазуху и  волоча за собой
испуганную Анче, Бах спешно затрусил прочь — за колонну, за угол, подальше от голосившей кассирши и  уставившихся
на него любопытных глаз. Кажется, выронил одну салфетку,
но возвращаться побоялся — в дальнем углу зала заметил вы-
сокую фигуру в синем кителе и фуражке с малиновым околы- шем. Пробирался все дальше и дальше: мимо высоких полу-
круглых окон, за которыми уже синела вечерняя темнота,
мимо скамеек, облепленных путешествующими, мимо теле-жек, буфетных столиков, носильщиков, торговок снедью  —
туда, где никто не слышал разыгравшегося скандала. Наконец высмотрел свободный пятачок у подоконника,
в  самом углу; протиснулся туда, сбросил с  плеча тюк, уса- дил на него Анче, развязал соединявшую их веревку. Сам
присел рядом, вытянул ноги — впервые за день. Усталость
навалилась  — как периной накрыла. Решил: здесь и  зано-
чевать, а утром попробовать сесть на московский поезд без билета  — может, хотя бы проводница в  вагоне окажется добросердечной женщиной, любящей кружево? В животе что-то заныло  — понятно, голод: не ели с  са-
мого утра. Развязал котомку и достал два яблока: помельче

327
Сын
и  с битым бочком для себя, покрупнее и  порумянее для
Анче. И только сейчас заметил, какое странное у нее за по-
следние минуты сделалось лицо. Уже давно побледневшее от волнения, оно теперь стало
и  вовсе бумажно-белым. На потерявшем краски лице не
было видно ни щек, ни губ, ни носа (их словно вымазали мелом), только широко раскрытые глаза сверкали возбу- жденно  — Анче сидела неподвижно, прижав к  горлу сжа-
тые кулачки, взгляд метался по людям и  предметам, не умея остановиться, ресницы и веки ее дрожали, рот приот- крывался темной щелью и  смыкался вновь. Бах тронул
кончиком пальца это бледное, искаженное напряжением
лицо. Анче посмотрела на него невидящим взглядом, за- жмурилась, скривила губы, словно готовясь заплакать,  —
и вдруг распахнула широко, заорала басовито: — А!..Бабы закрестились, заохали. На соседней скамейке за-
хныкал испуганно младенец. Десятки лиц  — удивленных, настороженных, недовольных со сна — повернулись к Баху.
Он вскочил, прижал орущую девочку к животу, схватил на руки — но остановить тот крик не было возможности: Анче
басила истово, что было мочи, выплескивая из себя все волнения безумного дня, — до тех пор, пока хватало возду-
ха в груди. Сделала глубокий вдох — и снова: — А-а!..Бах закрутился в  тесном углу, пытаясь укачать ребен-
ка, — рассыпая яблоки, запинаясь об узел под ногами, всю- ду натыкаясь на чужие подозрительные взгляды. Наконец
кое-как закинул тюк на плечо, а котомку на шею, обхватил руками беспрестанно орущую Анче и  метнулся к  ближай-
шим дверям. Навстречу ему уже пробиралась высокая фигура  — та
самая, в  синем кителе и  малиновой фуражке,  — но Бах за-

328
Гузель Яхина Дети мои
двигал ногами быстрее, оказался у выхода первым, выско-
чил вон  — и  побежал стремглав, не оглядываясь. Погони не слышал — голова Анче лежала у него на плече, и оттого
в ушах раздавался заглушающий все остальное звук: — А-а-а!..Башмаки сперва колотили по асфальту, затем ссыпа-
лись куда-то по каменным ступенькам, запружинили по мягкой земле вперемешку с  мелкими камнями. Пару раз Бах оглянулся  — не гонится ли кто?  — но никого не мог
разглядеть в  окружающей темноте. Запнулся о  твердое, длинное  — чуть не полетел на землю, лицом вперед, но
кое-как перескочил препятствие, удержался на ногах  —
и скоро обнаружил, что бежит уже по путям. Бежал долго — по бесконечным шпалам и бессчетным
рельсам, что вились причудливо, то сплетаясь, то распада-
ясь на отдельные пряди, как нечесаные волосы стального великана. За спиной дышали паровозы, лязгали металли-
ческие тела поездов  — приходилось уворачиваться и  пет- лять, чтобы не догнали. Внезапно сделалось тихо: Анче смолкла. Боясь нару-
шить долгожданное молчание, Бах продолжил идти: при- жимал к  себе девочку и  шагал, шагал вперед, слушая пре-
рывистое детское дыхание. Немного погодя оно оберну-
лось негромким сопением: Анче заснула. По глянувшим на небе звездам Бах понял, что двигается
в  правильном направлении  — на север. Волга была где-то
недалеко, по правую руку, — он явственно ощущал ее близ-
кое присутствие. Там же находились и окраинные деревень-
ки, и  ивняк, в  глубине которого лежал спрятанный ялик. Дождавшись, пока среди домов мелькнут тусклые пятна
уличных фонарей, Бах сошел с путей и направился к берегу. Нет, нежная душа Анче была создана не для шума без-
умных городов и людных деревень, а для уединенной жиз-

329
Сын
ни. Недаром Бах оберегал ее все эти годы, недаром охранял
хутор от вторжения большого мира. Как же бесконечно прав
он оказался! Совесть его была теперь спокойна: он пробо- вал вывести девочку в мир, но рисковый поход этот едва не
обернулся несчастьем. Значит, судьба им была  — жить на хуторе отшельниками. И не было в том его вины. Не было. Не было… Бах шел по темным, едва освещенным деревенским
улицам, оставляя за спиной спящий Саратов. Под ногами шуршали камни, над головой вздыхал ветер. Изредка
кто-то стонал вдалеке, надрывно и  тонко,  — не то лисы
в  степи, не то совы. Усталости не чувствовал. Наоборот,
одна только мысль о  том, что с  каждой минутой он все дальше уносит Анче от хищного большого мира, успокаива-
ла. Жаль, что путь домой измеряется десятками верст, что в ивняке ждет припрятанная лодка, которую никак нельзя
кинуть, — иначе Бах так и шагал бы через ночь, с Анче на руках, до самых стен родного хутора.
20
Я
DO` Cb]d`FDO abGCM, `CEJF d`QCH^ Eadbah _MFG^ глянуло неприветливо холодное солнце. Обратный
путь оказался тяжелее: за ночь река покрылась мел-
кими ледовыми пластинами  — где прозрачными, а  где
мутноватыми, в  снеговой опушке,  — и  грести по ледяной
каше вверх по течению было непросто. Анче была беспокойна, с губ ее то и дело срывались не-
ясные звуки,  — но владел ею не страх, а  непрестанное воз-
буждение, погасить которое она не умела: то и дело огляды-

330
Гузель Яхина Дети мои
валась, словно ожидая вновь увидеть вокруг себя вчерашнее
многолюдье, больше того — желая этого. Баху мерещилось,
что в  простых голосах природы Анче продолжает слышать гул саратовских улиц, что в  частоколе деревьев ей видится
скопление сотен людей на шумной толкучке, в  раскинув- шихся до горизонта полях — широкие площади, в реющих
над Волгой чайках  — серебристые аэропланы. Неужели за
один лишь день, проведенный в  большом мире, Анче успела
попасть под его опасные чары? Бах вез Анче домой, все меньше понимая, что за затме-
ние нашло на него той ночью, когда он вздумал тащить де-
вочку прочь из дома. Успокаивал себя: как бы ни были
озлоблены гнадентальцы, за прошедшие дни они должны были утихомириться. Нередко односельчане наблюдали, как Бах причаливает к  пристани, многие видели, что при-
езжает он с  противоположного берега,  — однако неждан- ных гостей на хуторе в  последние годы не случалось. Ху-
тор — не то отдаленный от основного течения жизни, а не
то заговоренный кем-то  — оставался неприступен для чу- жих: его не тронули ни давняя война, ни двухлетний голод,
ни наступившие по всей стране перемены. Возможно, усто-
ит и сейчас? Когда под вечер усталые Бах с  Анче вытянули ялик на
берег, поднялись по склону и, пройдя через лес, вышли к  запертому дому, все здесь было, как и  пару дней назад. Как и пару лет назад. Как и пару десятков лет назад. Так же
бились зябко по ветру яблоневые ветки. Так же темнели за- литые дождями срубы жилой избы и амбаров. Так же стоя-
ли вокруг могучей стеной старые дубы. Так же тянуло из
леса мокрой прелью, а с Волги — ледяной водой. Только пара дровин отчего-то не лежала в поленнице ак-
куратно, а  валялась у  стены. И  щеколда на двери амбара
была отодвинута, а  сама дверь  — небрежно оставлена от-

331
Сын
крытой. Из трубы, кажется, несло остатками дыма… Бах
цыкнул предостерегающе  — и  Анче, едва не ступившая на
крыльцо, замерла настороженно. Одной рукой схватил
вещи, второй  — Анче, затащил в  амбар: оставайся здесь!
Оглянулся в поисках вил или топора. А корзина-то, которую
он опрокинул вчера,  — опять лежит на земле. И  яблоки ле- жат  — раскатились по всем углам, перепачкались в  земле,
круглые бока местами тронуты синячками. Осторожно, ста- раясь не шуметь, Бах взял вилы и двинулся вокруг дома. Ставни — по-прежнему аккуратно закрыты. А кухонное
окно, в котором так и темнели доски вместо разбитого стек- ла,  — раскурочено: пара досок выломана, дыра заткнута подушкой. Похоже, нежданные гости не смогли разыскать
ключ от навесного замка и  забрались в  дом через кухню,
как сделали это несколько лет назад мерзавцы, что разру-
шили жизнь Клары и Баха. Земля под кухонным окном вы-
топтана, вымешана в  грязь, на каменном фундаменте  —
черные следы. Гнадентальцы? Эти не стали бы лезть через окно  — со-
рвали бы замок, и вся недолга. Кто же тогда? Можно было затаиться в  амбаре и  выждать, пока при-
шлые обнаружат себя. Но день был промозгл, Анче с Бахом
усталы и голодны. Караулить — до ночи? до утра? — сил не
было. Окинув внимательным взглядом двор, Бах поднялся на крыльцо, достал из тайника ключ, отпер замок. Не выпу-
ская из правой руки вилы, левой легонько потянул на себя дверь и шагнул внутрь. Даже в  темноте, едва разбавленной бледным светом
из-под ставенных щелей, был заметен ужасающий беспо- рядок. На столе громоздилась посуда  — миски, кружки,
пара кастрюль с остатками еды. Посудные полки, наоборот,
были пусты — чья-то дерзкая рука скинула все на пол, и те- перь кофейники, половники, чугунки, мясорубки, толкуш-

332
Гузель Яхина Дети мои
ки, шумовки, пряничные доски валялись по всей кухне. За
печной заслонкой слабо светились догорающие угли.
У печи лежала куча поленьев, тут же раскиданы мятые газе- ты с опусами селькора Гобаха — видно, бумагу использова-ли для растопки. Бах прошел в  гостиную. За порогом чуть не поскольз-
нулся на чем-то склизком; нагнулся, поднял к  свету  — яб-
лочный огрызок. Их было здесь много, этих огрызков,  — и светлых, и уже успевших слегка потемнеть. А на Баховой
лавке, придвинутой вплотную к печи, было устроено чье-то
лежбище (правильнее было бы назвгать его гнездом) — гора из одеял, шуб, подушек, шалей и юбок, в глубине которой
угадывалось подобие норы, куда могло бы уместиться не-
большое человеческое тело. На печном боку красовались каракули, выведенные неумелой рукой  — углем по жел-
тым плиткам. Бах пригляделся: то были не буквы, а просто
беспорядочные линии, больше похожие на волжские вол- ны в ненастный день. Коленом Бах осторожно толкнул дверь в  бывшую ком-
нату Гримма  — пусто. Ковры со стен содраны  — использо-
ваны в строительстве гнезда; прочие предметы — на месте.
А  самовар, долгие годы одиноко стоявший на подоконни- ке, отчего-то смотрелся странно. Бах подошел ближе и  по-
нял причину: на самовар была надета Гриммова шапка-
ушанка. Лохматая, она превращала пузатый медный бок в раскрасневшееся лицо, кран с витой ручкой — в крючко-
ватый нос, глаза были нарисованы все тем же углем. Незва-
ные гости оказались шутниками. Комнаты Клары и  Тильды тоже были пусты, как и  чер-
дачный закуток, и  каморка подпола, и  ледник, и  хлев,
и птичник — все осмотрел Бах, везде прошелся. И везде об-
наружил следы бесцеремонного чужого вторжения. Самих же пришлых нигде не было.

333
Сын
Он завел Анче в дом. Велел вымести грязь и разложить
вещи по местам, а  сам заколотил покрепче раскурочен-
ное окно. Гвоздей не жалел — яростно вколачивал в доски
обухом топора, словно мелкое кухонное оконце было
единственно возможным входом в избу для злых сил. По-
сле перетаскал из амбара заготовленные на зиму припа-
сы: яблоки свежие, в  корзинах; яблоки моченые, в  боч- ках; яблоки сушеные, в  мешках; яблочное семя, в  куль-
ках; яблочный мед, в  банках,  — заставил провизией
спальню Гримма, так что и войти туда стало затруднитель- но. Все большие и  тяжелые инструменты, которые годи-
лись для взлома ставен или входной двери — топоры, сер- пы, лопаты, мотыги и цепы, — перетаскал в дом тоже. Ко-
нечно, у гостей могли оказаться свои ножи и даже ружья,
но оставлять им собственные орудия Бах не желал в  лю-
бом случае. На печь уложил дрова до самого потолка, за- паса хватило бы на полмесяца, а  то и  больше. Входную дверь запер изнутри на щеколду, в  дверную ручку просу-
нул черенок лопаты — чтобы труднее было выломать сна- ружи. Гнал от себя воспоминания о том страшном апрельском
утре шесть лет назад. За эти годы Бах не забыл ни единого мгновения, ни единой детали случившегося, но лица по- донков, их голоса, и  фигуры, и  сказанные слова будто за-
дернуло чем-то (кружевной черной шалью?) или окутало
(утиной периной?); боль смягчилась, замерла где-то глубо-
ко внутри. Теперь же покров был сдернут  — боль вновь
поднялась в Бахе и налилась прежней силой. Вспомнил, как пахло от наглеца с быстрыми глазами, —
смесью пота, дешевого табака и  соленой рыбы. Как подро-
сток часто и нервно облизывался, словно у него вечно сох- ли губы. Как у  бородатого калмыка подергивалось левое веко, и  он прищуривал глаз, чтобы унять судорогу. Вспо-

334
Гузель Яхина Дети мои
мнил, как улыбалась Клара тем утром. Вспомнил, что Анче
ему — не дочь. Из спальни Гримма неожиданно раздался смех. Показа-
лось, что смеется тот дерзкий, что сейчас он покажется в проеме двери, держа в зубах Кларин чепчик и дурашливо рыча. Бах схватил вилы и  метнулся в  комнату  — там на