lourens-d.-g.-lyubovnik-ledi-chatterli-getlib.ru

Формат документа: pdf
Размер документа: 1.29 Мб




Прямая ссылка будет доступна
примерно через: 45 сек.



  • Сообщить о нарушении / Abuse
    Все документы на сайте взяты из открытых источников, которые размещаются пользователями. Приносим свои глубочайшие извинения, если Ваш документ был опубликован без Вашего на то согласия.

Книжная палата, Москва, 1991

FB2: Vitmaier, 2006-01-30, version 1.0

UUID: 6C3ADE1D-EFC9-4D9D-9B44-CF43A3ADCB5F

PDF: fb2pdf-j.20161111, 08.08.2017



Дэвид Герберт Лоуренс



Любовник леди Чаттерли





Дэвид Герберт Лоуренс остается одним из самых люби-

мых и читаемых авторов у себя на родине, в Англии,

да, пожалуй, и во всей Европе. Важнейшую часть его

обширного наследия составляют романы. Лучшие из

них — «Сыновья и любовники», «Радуга», «Влюблен-

ные женщины», «Любовник леди Чаттерли» — стали

классикой англоязычной литературы XX века. Послед-

ний из названных романов принес Лоуренсу самый

большой успех и самое горькое разочарование. Этиче-

ский либерализм писателя, его убежденность в том,

что каждому человеку дано право на свободный нрав-

ственный выбор, пришлись не по вкусу многим пред-

ставителям английской буржуазии. Накал страстей и

яркость любовных сцен этого романа были восприня-

ты блюстителями морали как вызов обществу. «Лю-

бовник леди Чаттерли» сразу же после выхода в свет в

1928 году был запрещен к дальнейшему изданию, а го-

товый тираж был изъят и уничтожен. Запрет действо-

вал более 30 лет, и лишь в 1960 году после громкого су-

дебного процесса, всколыхнувшего всю Англию, ро-

ман был реабилитирован и полностью восстановлен в

правах. Лоуренс создал три версии своего романа. По-

следняя из них была признана окончательной самим

автором.

Содержание



1


2


3


4


5


6


7


8


9


10


11


12


13


14


15


16


17


18


19


По поводу романа «Любовник леди Чаттерли»

(Эссе)

0005 0025 0043 0069 0092 0126 0156 0191 0219 0250 0336 0379 0408 0448 0489 0526 0577 0621 0657 0691

Дэвид Герберт Лоуренс

ЛЮБОВНИК ЛЕДИ

ЧАТТЕРЛИ

1



столь горькое время выпало нам жить,

что мы тщимся не замечать эту горечь.

Приходит беда, рушит нашу жизнь, а мы сра-

зу же прямо на руинах наново торим тропки

к надежде. Тяжкий это труд. Впереди — рыт-

вины да преграды. Мы их либо обходим, либо,

с грехом пополам, берем приступом. Но какие

бы невзгоды на нас ни обрушивались, жизнь

идет своим чередом.

Так примерно рассуждала Констанция

Чаттерли. Война в пух и прах разбила ее бла-

гополучие. Что ж, дорого приходится платить

за уроки житейской мудрости.

Констанция вышла замуж за Клиффорда

Чаттерли в 1917 году — его в ту пору отпусти-

ли из армии на побывку. Промелькнул медо-

вый месяц, и Клиффорд уехал обратно во

Фландрию. А через полгода его, израненного,

едва живого, привезли домой. Констанции

исполнилось двадцать три года, Клиффор-

ду — двадцать девять.

Он отчаянно боролся со смертью, явив за-

видную волю, и мало-помалу шел на поправ-
В

ку. Два года колдовали над ним врачи и вер-

нули его к жизни, прописав, правда, разные

снадобья. Но ниже пояса тело Клиффорда так

и осталось недвижным.

Шел 1920 год. Клиффорд и Констанция

обосновались в родовом гнезде Чаттерли —

усадьбе Рагби. Старый баронет уже умер, сын

унаследовал титул, его стали величать сэром

Клиффордом, а Констанцию — леди Чаттерли.

Семейную жизнь им пришлось начинать в

довольно запустелом доме на довольно

скромные средства. Из близкой родни у Клиф-

форда осталась лишь старшая сестра, да и та

жила отдельно. Старший брат погиб на вой-

не. Клиффорд знал, что детей у него не будет

и что род Чаттерли просуществует, покуда

живы он сам и его усадьба в закопченном и

задымленном сердце Англии.

Увечье не столь удручало его. Передви-

гаться он мог на кресле-каталке и заказал се-

бе кресло на колесах, с моторчиком. Неспеш-

но объезжал он сад и чудесный печальный

парк. Втайне Клиффорд гордился им, на лю-

дях же упоминал с пренебрежением.

Клиффорд так настрадался, что почти из-

был самое способность страдать. По-прежне-

му держался чуть сдержанно, по-прежнему в

голубых дерзких глазах светился ум, по-преж-

нему на румяном лице играла бодрая, если не

сказать веселая, улыбка, по-прежнему широ-

ки плечи и крепки руки. Одежду он носил са-

мую дорогую, галстуки — самые красивые и

модные. И все же читалась в лице насторо-

женность, а во взгляде порой сквозила отре-

шенность, присущая калекам.

Заглянув в лицо смерти, он теперь прини-

мал жизнь (точнее, то, что ему осталось) как

бесценный и чудесный дар. Да, он выстоял,

вынес все тяготы и гордился собою, и об этом

говорил взгляд умных беспокойных глаз. Но

слишком тяжел был удар — что-то надломи-

лось у него в душе, какие-то чувства безвоз-

вратно исчезли. Опустошенность и безразли-

чие легли на сердце.

У его жены Констанции были мягкие каш-

тановые волосы, румяное, простодушное, как

у деревенской девушки, лицо, крепкое тело.

Движения обманчиво плавны и неспешны —

не угадать недюжинной внутренней силы.

Большие, будто вечно вопрошающие глаза,

тихий, мягкий говорок — ни дать ни взять

только что из соседней деревушки заявилась.

Но внешность обманчива. Ее отец — некогда

известный художник, член Королевской Ака-

демии, достопочтенный сэр Малькольм Рид.

Мать — женщина образованная, сторонница

фабианства в политике, взращенная на тра-

дициях Возрождения в искусстве, столь пыш-

но расцветших в середине прошлого века[1].

В кругу художников и просвещенных социа-

листов Констанция и ее сестра Хильда воспи-

тывались, можно сказать, в современнейшей

эстетической атмосфере, без мещанских

условностей и предрассудков. Девочек возили

в Париж, Флоренцию, Рим — надышаться

подлинным искусством; в Гаагу и Берлин —

на съезды социалистов; на каких только язы-

ках там не произносились речи! Но это от-

нюдь не смущало присутствующих.

Итак, сызмальства окунувшись в сферы

высокого искусства и теории справедливого

жизнеустройства, девочки ничуть не тушева-

лись, чувствовали себя в родной стихии. Сто-

личный лоск в них прекрасно уживался с

ограниченностью провинциалок; И как хоро-

шо сочеталось их простодушное суждение о

мировом искусстве с высокими идеалами

справедливого общества!

Лет пятнадцати их послали в Дрезден. Там,

помимо всего прочего, им предстояло приоб-

щиться к миру музыки. Время они провели

замечательно. Жили в студенческой среде.

Жарко спорили с юношами о философии, об-

щественной жизни, искусстве и ни в чем не

уступали сильному полу, пожалуй, даже пре-

восходили: как-никак они — женщины! Ходи-

ли в походы по лесам, и у ладных спутников

непременно оказывались гитары. Сколько пе-

сен они перепели, наслаждаясь свободой. Сво-

бода! Какое великое слово! Перед ними рас-

пахнут весь мир, их привечают предрассвет-

ные леса, рядом — здоровые молодые парни.

Делай что хочешь, говори (это еще важнее!)

что хочешь! Ведь разговоры, страстные спо-

ры, обмен мнениями — главное! А любовь —

нечто второстепенное.

К восемнадцати годам и Хильда, и Кон-

станция уже познали мужчин. Конечно же,

их спутники, с которыми они так неистово

спорили, так ладно пели, ночевали под раски-

дистыми деревьями, добивались близости с

девушками. И те, поколебавшись, уступили.

Ведь о половой жизни столько говорят. Зна-

чит, это и впрямь нечто важное. Да и маль-

чишки ведут себя достойно, сдерживая

страсть. Так почему же девушке не проявить

воистину царскую щедрость и не одарить по-

клонника своим телом?

И девушки одарили, выбрав наиболее ост-

роумных и задушевных собеседников. Ведь

самое приятное, самое главное — в беседах. А

в постели — жалкое подобие приятного, по-

жалуй, даже разочарование. И девушки сна-

чала охладели к приятелям, потом появилась

неприязнь: будто парни посягнули на нечто

сокровенное, на внутреннюю девичью свобо-

ду. Ибо в чем суть и смысл девичества, в чем

его достоинство? Достичь полной, безогово-

рочной, беспорочной и благородной свободы!

В чем еще смысл девичьей жизни? Решитель-

но избавиться от стародавних постыдных

оков, от зависимости от мужчины.

И как бы ни приукрашивали все прелести

половой жизни, именно они суть древней-

шие оковы, орудия постыднейшего рабства. И

воспевали их в основном поэты-мужчины.

Женщины-то исстари понимали, что есть на

свете ценности поважнее, поблагороднее. И

наш век не раз это подтвердил. Свобода, чи-

стая, прекрасная свобода несравнимо выше и

чудесней любви Плотской. Только вот беда:

не доросли еще мужчины до «прекрасного по-

ла», не открыли для себя истины. Настоящие

кобели — только плоть свою потешить.

И приходится женщине уступать. Но муж-

чина, что дитя малое, меры не знает. И прихо-

дится женщине его ублажать, а то, не дай Бог,

ее милый разобидится и упорхнет, так и пору-

шится приятное знакомство. Но женщина на-

училась уступать мужчине, не жертвуя и то-

ликой своей внутренней свободы. Этого-то и

недоглядели поэты и говоруны-сладостраст-

ники. Да, женщина может овладеть мужчи-

ной и не подпасть в свою очередь под его

власть. Точнее, женщина сама возьмет власть

над мужчиной, и поможет ей в этом плоть.

Главное, поначалу чуть сдерживаться в по-

стели, пусть мужчина утолит жажду. Он удо-

влетворится, и тогда можно подумать о своем

удовольствии — мужчина долее лишь игруш-

ка в руках женщины.

Едва сестры вкусили от плотских радостей,

как грянула война, и их спешно отправили

домой. Истинной любви девушки так и не по-

знали, для этого потребовалось бы очень

близко сойтись со спутниками в разговорах.

Точнее, глубокий интерес (а за ним и чувство)

могли возникнуть только в беседе. Сколько

удивительного, упоительного трепета (кто бы

мог подумать!) таилось в жарких, целыми

днями напролет, спорах-разговорах с тем или

иным по-настоящему умным парнем. И день

бежал за днем, проплывали месяцы… Нет, та-

кого не испытать, не понять! Перефразируя

прародительский завет — «И да прилепится

жена к мужу, дабы беседовать с ним!», хотя

сами слова не были произнесены. Завет ис-

полнился раньше, чем девушки осмыслили

его.

И уж коль скоро пылкие, предельно дове-

рительные и душепросветительные беседы

разбудили плоть, что ж, пусть все идет своим

чередом. Заполнится, так сказать, еще одна

страничка жизни. И в ней есть своя прелесть.

Ни с чем не сравнить волнами накатываю-

щий трепет. И вот — девятый вал — изверже-

ние! Точно восклицательный знак в конце

фразы! Знак исполненности и законченности.

Или череда звездочек в конце главы, знаме-

нующая завершение эпизода.

Летом 1913 года, когда девушки (Хильда —

двадцати, а Конни — восемнадцати лет) вер-

нулись на каникулы домой, отец сразу смек-

нул, что дочери уже познали мужчин. Но сам

человек, как говорится, бывалый, он решил

не вмешиваться в течение их жизни. Мать,

доживавшая свой век в сильном нервном рас-

стройстве, пеклась лишь об одном, чтоб ее де-

вочки были «свободны», чтоб их личности

«полностью раскрылись». Самой бедняжке

жизнь в этом отказала, «раскрыться» ей так и

не удалось. Почему — ведомо лишь Господу,

ведь она жила в достатке и независимости.

Винила она во всем мужа. И напрасно: сыз-

мальства в ее сердце и уме запечатлелся об-

раз мужчины-повелителя, и избавиться от

него так и не удалось. И сэр Малькольм Ни

при чем. Он предоставил своей неуравнове-

шенной, вечно недовольной, враждебно на-

строенной супруге распоряжаться ее соб-

ственной судьбой, выгородив ее из своей жиз-

ни.

Дочери и впрямь были «свободны», а пото-

му вернулись вскорости в Дрезден, к музыке,

университетским премудростям и приятелям.

Каждая по-своему любила «своего» парня, и

те тоже любили их со всей пылкостью, коре-

нившейся не в сердце, а в уме. Все самые пре-

красные мысли, слова подарили они своим

возлюбленным. Приятель Конни занимался

музыкой, приятель Хильды — точными нау-

ками. Но главное занятие в жизни — люби-

мые девушки. То бишь в жизни внутренней, в

сфере мыслей и чувств. В жизни обыденной у

них бывали и неудачи, и разочарования, но

юноши их не замечали.

И у юношей можно заметить, как любовь

поражает не только их дух, но и плоть. Инте-

ресно, как неброско, но очевидно меняется об-

личье и мужчин, и женщин. Женщина рас-

цветает, теряет девичью угловатость: бедра,

груди обретают округлость. Взгляд либо

взволнован, либо торжествующе-уверен.

Мужчина делается спокойнее, чуть замыкает-

ся, не так гордо размахнуты плечи, подобра-

ны ягодицы. Появляется раздумчивость и

неуверенность.

Поначалу, столкнувшись с незнакомой

мужской силой, которая ввергла их плоть в

трепет и смятение, сестры едва не подчини-

лись ей. Но вовремя возобладал разум: да,

ласки приятны, но не более. В кабалу за них

идти нельзя. У мужчин по-другому: в благо-

дарность женщинам за минуты любви они

готовы всю душу отдать. Хотя потом сами же

в затылках чешут — эх, потеряли золотой, а

нашли медяк. Приятель Конни становился

все мрачнее, а приятель Хильды — язвитель-

нее. Такой вот народ эти мужчины. Неблаго-

дарные и ненасытные! Отказываешь им —

они сердятся, потакаешь — пуще прежнего

злобятся, повод всегда найдется. А то и вовсе

без повода, просто капризничают, как дети,

которых — старайся, не старайся — женщине

не ублажить.

Грянула война. Хильда и Конни поспеши-

ли домой, где были совсем недавно — хорони-

ли мать. А к Рождеству 1914 года погибли и их

друзья немцы. Сестры всплакнули, любовь

полыхнула в душе ярким огоньком и подер-

нулась пеплом забвения. Этих молодых лю-

дей не вернешь.

Сестры поселились в отцовском доме в

Кенсингтоне (по сути — доме их матери). Те-

перь их окружали студенты Кембриджа, они

тоже отстаивали свою «свободу»: носили тон-

кие шерстяные костюмы, рубашки с отлож-

ными воротничками; кичились чистокров-

ной анархией чувств; говорили вкрадчивым,

журчащим шепотком; в поведении выказы-

вали нарочитую впечатлительность и рани-

мость.

Хильда неожиданно вышла замуж; ее из-

бранник был на десять лет старше, из той же

кембриджской группы, немалого достатка, с

нехлопотным чиновничьим местом, которое

досталось ему по наследству. Он также писал

философские трактаты. Она переехала к нему

в тесноватый домик в Вестминстере. Круг

знакомых теперь составляли чиновники,

хоть и не самого высокого ранга, зато несо-

мненно самые толковые на сегодняшний

(или на завтрашний) день в стране. Такие лю-

ди не пустословят, а если уж говорят, то умно

и веско.

Конни участвовала в благотворительной

работе в помощь фронту, однако не особенно

усердствовала; проводила много времени в

обществе своих кембриджских друзей, щего-

лявших не только модными брюками, но и

непримиримыми взглядами. Эти молодые

люди по-прежнему подсмеивались над всем и

вся. Особенно она сблизилась с Клиффордом

Чаттерли. Было ему двадцать два года, и он

только что приехал из Бонна, где изучал тех-

нологию угольной добычи. А до этого два года

проучился в Кембридже. Теперь, облачив-

шись в лейтенантскую форму, он с большим

форсом осмеивал все на свете. Принадлежал

он, несомненно, к кругам высшим, нежели

Конни. Та — из зажиточной интеллигентской

среды, Клиффорд — из аристократии. Не ахти

какой знатной, но все же. Отец его носил ти-

тул баронета, мать — графская дочь.

Клиффорд, хоть и получил лучшее, чем

Конни, воспитание, хоть и вращался в свете,

уступал ей в широте кругозора и напористо-

сти. В узком кругу помещиков-аристократов,

«сливок общества» он чувствовал себя, как

рыба в воде, но с низшими сословиями — ор-

дами простолюдинов и иноземцами — он те-

рялся, робел. Да, если уж говорить начистоту,

«низы» пугали его. Он чувствовал свою безза-

щитность, оттого бывал скован, хотя лучшей

защитой ему служило положение в обществе.

Увы, в наши дни, как ни странно, это козырь

немалый.

Может, именно поэтому тихая, спокойная,

но неизменная твердость духа привлекала

его в Констанции Рид. В мире, где царит хаос,

она чувствовала себя много увереннее, чем

Клиффорд.

Нет, он отнюдь не мирился со всем, он вос-

ставал, восставал даже против аристократов.

Впрочем, «восставал», пожалуй, сильно ска-

зано. Слишком сильно. Просто в ту пору его

подхватила волна всеобщего среди молодежи

протеста против условностей, против любой

власти. Как нелепо и смешно старшее поколе-

ние! А его собственный отец — вдвойне! Как

нелепы и смешны чиновники! А наши трус-

ливые и ленивые бюрократы — вдвойне! Как

нелепы армии, смешны тупоголовые генера-

лы! А красномордый Китченер — вдвойне! А

до чего ж нелепа война, смешного, правда, в

ней мало: гибнут тысячи и тысячи людей.

Если приглядеться — все в жизни нелепо и

смешно, прямо обхохочешься; а там, где попа-

хивает властью, — и подавно, будь то армия,

правительство или университет. А глядя, как

правящий класс изо всех сил пыжится, вооб-

ражая, что правит, разве удержишься от сме-

ха?

Как смешон сэр Джеффри: он рубил дере-

вья на крепеж для окопов, увольнял рабочих,

поставляя солдат для фронта. И так, не рискуя

волоском с головы, являл пример патриотиз-

ма, правда, очень накладного — он в конце

концов едва не обанкротился.

Из центра страны в Лондон приехала его

старшая дочь Эмма — она решила поработать

сестрой милосердия. К отцовскому ура-патри-

отизму она отнеслась со спокойной улыбкой.

Зато старший сын (и наследник) Герберт сме-

ялся отцу в лицо, хотя именно в его парке вы-

рубались деревья. Клиффорд тоже усмехался.

Но чуть смущенно. Верно, все в жизни неле-

по. Но когда нелепости врастают в твою

жизнь, и сам становишься нелепым… Люди

из других сословий, например Конни, жили

без притворства. Они по крайней мере во что-

то верили.

Они непритворно жалели английских сол-

дат, боялись призыва в армию, сетовали на

нехватку сахара и конфет детишкам. Ведь во

всем этом — смейся не смейся — виноваты

власть предержащие. Клиффорд всерьез об

этой связи не задумывался. По его разумению,

власть изначально нелепа и смешна, ни сол-

даты, ни конфеты тут ни при чем.

Меж тем правительственные чиновники,

чувствуя свою нелепость и смехотворность,

соответственно и поступали, и некоторое вре-

мя страна жила словно в сумасшедшем доме.

Пока не поменялось к лучшему положение на

фронтах, пока Ллойд-Джордж не пришел к

власти и не спас-таки положение. Приумолк-

ли юные острословы, неуместны стали их на-

смешки.

В 1916 году погиб Герберт Чаттерли, и на-

следником стал Клиффорд. Даже такая малая

ответственность напугала его. С рождения его

почитали как сына сэра Джеффри, дворянско-

го отпрыска, и участи своей ему не избежать.

Знал он и то, что на бескрайнем и таком бес-

покойном белом свете всякие титулы и при-

вилегии видятся кому желанными, а кому

смешными. И вот теперь он наследник и от-

вечает за судьбу родового гнезда. Как не испу-

гаться?! Но в то же время он упивался своим

барством. Может, это глупое тщеславие?

Для сэра Джеффри, разумеется, самая

мысль о тщеславии показалась бы кощун-

ственной. Он ходил бледный, деланно спо-

койный, погруженный в собственные замыс-

лы: во что бы то ни стало спасти свою роди-

ну и свое положение — при правительстве

Ллойд-Джорджа или при каком ином — не

важно. Он так плохо представлял себе истин-

ную Англию, так был оторван от сиюминут-

ных ее забот, что держался доброго мнения

даже о политиканах-прохвостах! Сэр Джефф-

ри верил в Англию и Ллойд-Джорджа; как его

предки издревле верили в Англию и Геор-

гия-Победоносца. Чаттерли-старший этой ма-

ленькой разницы так и не заметил. Он знай

себе валил лес на своих угодьях и свято верил

в Ллойд-Джорджа и Англию, в Англию и…

Ллойд-Джорджа.

Он очень хотел, чтобы Клиффорд женился

и произвел наследника. Прямо средневековье

какое-то, думал Клиффорд. Впрочем, далеко

ли он ушел сам, разве что в язвительных на-

смешках над нелепой жизнью и над соб-

ственным смехотворным положением. Хо-

чешь не хочешь, а пришлось ему, сдерживая

глумливый смех, смириться: принимать ему

и титул баронета, и родовую усадьбу Рагби.

Война в два счета покончила с беспечным

весельем мирных дней. Кругом смерть,

кровь… Мужчине хотелось уюта, поддержки.

Мужчине хотелось в тихую гавань, где можно

бросить якорь. Мужчине хотелось жениться.

Странное дело: несмотря на многочислен-

ные знакомства, младшие Чаттерли (Герберт,

Клиффорд и Эмма) жили в Рагби весьма

обособленно, довольствуясь обществом друг

друга. Семейные узы крепли: все трое чув-

ствовали свою обособленность, шаткость сво-

его положения среди людей (титул и земли

скорее способствовали тому, нежели защища-

ли). Жили они вроде бы и в самом промыш-

ленном сердце Англии, однако пульс их жиз-

ни был совсем иной. Жили они вроде бы сре-

ди таких же помещиков, как и отец, однако

из-за домоседства, замкнутости и упрямства

они так и не сблизились с соседями. Дети, хо-

тя и нежно любили отца, частенько подсмеи-

вались над его тяжелым нравом. Они поста-

вили прожить всю жизнь неразлучной трои-

цей. Но вот погиб Герберт, и сэр Джеффри все

надежды связал с женитьбой младшего сына.

Нет, разговора об этом старик не заводил, он

вообще был скуп на слова. Но его задумчивый

взгляд, тяжелые, неспешные шаги, исполнен-

ное смысла молчание нудили Клиффорда пу-

ще всяких попреков.

Его браку, впрочем, решительно воспроти-

вилась Эмма. Была она десятью годами стар-

ше и считала: женится Клиффорд — значит,

предаст и опорочит некогда изъявленную во-

лю троих юных Чаттерли.

Все же Клиффорд женился на Конни и

успел провести с ней медовый месяц. Страш-

ный 1917 год сблизил их — так вмиг сближа-

ются пассажиры на палубе тонущего корабля.

До женитьбы Клиффорд не спал с женщина-

ми, а плотские утехи значили для него очень

и очень мало. А душевная близость с женой

не нарушила его девства. Конни даже обрадо-

валась: вот истинная любовь, выше всяких

там сексуальных отношений, выше «удовле-

творения страсти». Клиффорд, собственно, и

не домогался никакого удовлетворения, не в

пример многим и многим мужчинам. Его

близость с Конни глубже, интимнее близости

половой, которая нечто далеко не обязатель-

ное, второстепенное. Так, допотопная и сме-

хотворно нелепая биологическая реакция, на-

зойливо заявляющая о себе, а меж тем надоб-

ность в ней давно отпала. А Конни мечтала о

ребенке. Хотя бы для того, чтобы утвердиться

перед золовкой.

Нов начале 1918 года Клиффорда привезли

домой, что называется, еле-еле душа в теле.

Детей ждать не приходилось. Сэр Джеффри не

вынес горя и умер.

2



сенью 1920 года Конни и Клиффорд верну-

лись в Рагби. Сестра Клиффорда так и не

простила ему «предательства» и поселилась в

Лондоне, в маленькой квартирке.

Усадьба Рагби — старый приземистый и

долгий дом, сложенный из песчаника, — стоя-

ла давно, с середины восемнадцатого века. С

той поры к дому все лепились и лепились

бесчисленные пристройки, и теперь дом яв-

лял собою скорее муравейник, нежели дво-

рянское гнездо. Стояла усадьба на всхолмле-

нии посреди дубравы, но прямо за ней, увы,

дымила и чадила огромная труба — там уже

главенствовала шахта Тивершолл, а у подно-

жья холма, прямо от усадебных ворот начи-

налась деревня, тоже Тивершолл — тонувшая

в сыром мареве. Собственно деревушку со-

ставляли унылые и безобразные домишки,

разбросанные там и сям на добрую милю. Тес-

ные, убогие, прокопченные дома из кирпича,

крытые почерневшим шифером. Фасады их

напоминали искаженные безысходной зло-

бой лица.
О

Конни была более привычна к другой Ан-

глии: к Кенсингтону, к горам Шотландии, к

долинам Сассекса. Но и чудовищно бездуш-

ное уродство шахтерского «сердца Англии»

приняла с присущими всем молодым твердо-

стью и решимостью. Приняла сразу. Взгляну-

ла и решила — точно отрезала: и лучше об

этом и не думать, хотя такое и в страшном

сне не приснится. Из тоскливых усадебных

покоев ей было слышно, как лязгают огром-

ные сита на сортировке, как тяжко вздыхает

и отдувается подъемник, как громыхают ваго-

нетки, как хрипло в изнеможении гудят шах-

товые паровозы. Огонь уже долгие годы по-

жирал устье шахты Тивершолл, но погасить

его — накладно. Так и горел огромный факел

денно и нощно.

А подует ветер в сторону дома (что не ред-

кость), и усадьба наполнялась удушливой

серной вонью испражнений Земли. Да и в

безветренный день тянет чем-то подземным:

серой, железом, углем и еще чем-то кислым.

Даже розы, выращенные к Рождеству, каж-

дый раз покрываются копотью, как черной

манной с небес в Судный день. Глазам своим

не поверишь.

Увы, это так: здешний край обречен! Ко-

нечно, это ужасно, но стоит ли вставать на

дыбы? Жизнь идет своим чередом, ее не оста-

новишь. На низких полночных тучах загора-

лись красные точки, играли огненные блики,

то надувались пузырями, то лопались, как

волдыри после ожога, оставляя непреходя-

щую боль. То были шахтные печи. Поначалу

они завораживали и пугали Конни, ей каза-

лось, что она живет в преисподней. Но обвык-

лась. Почти каждое утро встречало ее нуд-

ным дождем.

Клиффорд же во всеуслышанье заявлял,

что Рагби ему больше по душе, нежели Лон-

дон. В этом краю таилась своя угрюмая сила,

жили крепкие, с характером, люди. А что еще,

кроме характера, есть у этих людей, думала

Конни. Ничего. Пустые глаза, пустые головы.

Люди под стать своей земле: изможденные,

мрачные, безобразные, недружелюбные. А

еще таилась страшная неразгаданность и в

гортанном их говоре, и в шарканье тяжелых

башмаков с подковками, когда тянулись по

асфальтовой дороге с работы группы шахте-

ров.

Ни торжественной встречи, ни праздне-

ства по случаю возвращения молодого хозяи-

на селяне не устроили. Никто не пришел при-

ветить его, не принес цветов. И пришлось

уныло трястись в машине под дождем по мок-

рой, темной, обсаженной угрюмыми деревца-

ми аллее; на холме, где начинался парк, пас-

лись овцы; чуть выше раскинулась мрачная

усадьба. У подъезда, как загостившиеся и в

доме, и на земле постояльцы, робко переми-

нались с ноги на ногу экономка и ее супруг,

готовясь произнести кургузое приветствие.

Обитатели усадьбы и деревни не обща-

лись — решительно и бесповоротно. Встречая

господ, мужчины не снимали шапок, женщи-

ны не приседали в полупоклоне. Шахтеры

лишь глазели на хозяев; торговцы кивали

Клиффорду, как знакомцу (хоть и смущались

при этом), и чуть приподнимали шапки, здо-

роваясь с Конни. Вот и все почести. Непреодо-

лимая пропасть пролегла между господами и

простолюдинами. А еще их разделяло скры-

тое презрение друг к другу. Первые дни Кон-

ни очень страдала от этого чувства, изморо-

сью висевшего в деревенском воздухе. Потом

закалила сердце и даже гордилась своей твер-

достью. Нельзя сказать, что их с Клиффордом

ненавидели. Просто Конни и Клиффорд — су-

щества иного порядка, нежели шахтеры. И

пропасть меж теми и другими бездонна, они

немыслимо далеки друг от друга, как, скажем,

далека река Трент (хотя отнюдь не бездонна).

Здесь же, среди заводов и шахт центральной

и северной Англии, меж хозяевами и рабочи-

ми никакого мостика не перекинуть, обще-

ния не завязать. Мы на своем краю, вы — на

своем! Странно: ведь и у тех, и у других бьют-

ся в груди одинаковые сердца!

Впрочем, в деревне даже жалели молодо-

женов, но лишь отвлеченно. А в делах житей-

ских — не тронь! — и та, и другая сторона за-

мыкались.

Местный священник — милый старичок

лет шестидесяти, истый ревнитель веры —

напрочь потерял особинку, подчинившись

деревенской заповеди. Шахтерские жены по-

чти все принадлежали к методистской церк-

ви. Сами шахтеры — ни к какой. Но даже про-

стое облачение отгораживало священника от

шахтеров, те совершенно не принимали слу-

жителя культа как простого, обыкновенного

человека. Для них он оставался господином

Эшби, этакой произносящей молитвы и про-

поведи машиной.

Поначалу Конни и удивлялась и недоуме-

вала, натыкаясь на непроизвольно упрямую

спесь местных: дескать, хоть вы и леди, мы

тоже не лыком шиты. А чего стоит недовер-

чивая, насквозь лицемерная улыбчивость

шахтерских жен в ответ на попытки Конни

найти с ними общий язык. Как все это стран-

но! И как обидно! Всякий раз слышишь на-

смешливые шепотки: «Эка! Надо ж, сама леди

Чаттерли меня словом удостоила! Только

пусть нос не задирает, не воображает, что я —

грязь у нее под ногами». Невыносимо! И не

избавиться от этого. Местные на сближение

не пойдут, нечего и надеяться!

Клиффорд уже махнул на них рукой, при-

шлось и Конни менять отношение. Она шла

по улице, ни на кого не глядя, хотя на нее гла-

зели, как на заводную куклу. Случись Клиф-

форду с кем заговорить, он держался надмен-

но, даже презрительно. Искать с ними друж-

бы долее — непозволительная роскошь. Дело

еще и в том, что Клиффорд привечал и ува-

жал людей лишь своего круга. И в этом он

был неколебим, никаких уступок и компро-

миссов! Среди шахтеров он не снискал ни

любви, ни ненависти. Они принимали его

как неотъемлемую часть бытия: как шахты

или как усадьбу Рагби.

В душе Клиффорд отчаянно робел и стра-

дал, сознавая свою увечность. Он не хотел ни-

кого видеть, кроме домашней прислуги. Ведь

ему приходилось либо сидеть в кресле, либо

передвигаться тоже в кресле, но с моторчи-

ком. Однако одевался он по-прежнему изыс-

канно: шил платье у лучших портных, носил

элегантные галстуки — все как прежде, и, ес-

ли поглядеть со стороны, он выглядел по-

прежнему красавцем-щеголем. Причем в нем

не было слащавой женственности, столь при-

сущей нынешним юношам. Напротив, широ-

кие, как у крестьянина, плечи, румяное лицо.

Но нет-нет да, и проглядывала его суть: в ти-

хой неуверенной речи; во взгляде — смелом и

в то же время боязливом, уверенном и нере-

шительном. И вел он себя то до обидного над-

менно, то скромно, даже тушуясь, а случа-

лось, и вовсе робел.

Конни и Клиффорд были привязаны друг к

другу, но, как заведено у современной моло-

дежи, без каких-либо сантиментов. Игривым,

ласковым котенком Клиффорду уже не

стать — слишком великое потрясение выпало

ему, слишком глубоко засела боль. Увечный.

И Конни льнула к нему всей своей сострадаю-

щей душой.

Конечно же, она замечала, что муж почти

отгородился от людей. Шахтеры по сути —

крепостные. И видел он в них скорее орудия

труда, нежели живых людей; они составляли

для него часть шахты, но, увы, не часть жиз-

ни; относился он к ним как к быдлу, но не как

к равным. А в чем-то даже боялся их: вообра-

зить страшно, как они будут глазеть на него

теперешнего, на калеку. А их грубый, малопо-

нятный уклад представлялся ему скорее зве-

риным, нежели человечьим.

Наблюдал он эти существа отстранение,

будто букашек в микроскоп или неведомые

миры в телескоп. Сблизиться с ними и не пы-

тался, как, впрочем, и ни с кем, разве что с

обитателями усадьбы (давно ему привычны-

ми) да с сестрой Эммой (их связывали узы

кровного родства и защита семейных интере-

сов). И больше, казалось, ничто и никто его

не касается. Пустота. Пропасть. И мне до него

не дотянуться, — думала Конни. — Ухватить-

ся не за что. Ведь он отвергает любое обще-

ние.

На самом же деле Клиффорд не мог обой-

тись без жены. Ни единой минуты. Рослый,

сильный мужчина, а совершенно беспомо-

щен. Разве что передвигаться по дому да ез-

дить по парку он умел сам. Но оставаясь на-

едине с собой, он чувствовал себя ненужным

и потерянным. Конни постоянно должна

быть рядом, она возвращала ему уверенность,

что он еще жив.

Бок о бок с неуверенностью в Клиффорде

уживалось честолюбие. Он принялся писать

рассказы: удивительные, глубоко личные вос-

поминания о бывших знакомых. Получалось

умно, иронично, но — вот загадка! — не уга-

дывался авторский замысел. Клиффорду не

отказать в чрезвычайной и своеобычной на-

блюдательности. Но его героям не хватало

жизни, связи друг с другом. Действие развора-

чивалось словно в пустоте. А поскольку сего-

дняшняя жизнь в основном — ярко освещен-

ные театральные подмостки, то рассказы

Клиффорда удивительнейшим образом оказа-

лись созвучны современной жизни, точнее,

душевному ладу современного человека.

Клиффорд прямо-таки с болезненной чут-

костью внимал отзывам. Ему непременно хо-

телось, чтобы рассказы нравились, считались

великолепными, непревзойденными. Напеча-

тали их самые передовые журналы. Как во-

дится, кое-что критика похвалила, кое за

что — пожурила. Журьба для Клиффорда ху-

же пытки, каждое слово — нож острый. Похо-

же, в рассказы он вкладывал всю душу.

Конни помогала, чем могла. Сперва работа

волновала. Муж обсуждал с ней каждую ме-

лочь дотошно и обстоятельно, а ей приходи-

лось напрягать все силы и тела, и души, и

женского своего естества — собирать их во-

едино, увязывать в композиции рассказа. Это

и волновало, и увлекало Конни.

Иных, кроме духовных, забот у них не бы-

ло. На Конни вроде бы лежало все домашнее

хозяйство… но и им занималась экономка,

долгие годы прослужившая еще при сэре

Джеффри. Высохшая, безупречных манер и

поведения… такую даже горничной неудобно

назвать или застольной прислужницей. Ведь

она в доме уже сорок лет! Да и служанки дол-

гие-долгие годы при усадьбе. Ужас! Уклад уса-

дебной жизни неколебим. Лучше и не тро-

гать. Пусть себе стоят многочисленные ком-

наты (куда хозяева и не заглядывают), и пусть

наводят там столь привычную и столь же бес-

смысленную чистоту и порядок — так заведе-

но в этих краях. Клиффорд, правда, вытребо-

вал себе новую повариху, эта искусная стря-

пуха готовила ему еще в Лондоне. А в осталь-

ном в доме царила особая анархия, бездуш-

ная и механистичная. Все совершалось в

определенной последовательности, все бы-

ло расписано по минутам. Честность слуги

блюли не менее строго, чем чистоту. И все же

за таким бездумно-бездушным распорядком

виделась Конни анархия. Ибо только теплом

и лаской можно связать воедино и наполнить

смыслом все эти ритуалы. А пока что дом жил

уныло и безотрадно, словно забытая улица.

Могла ли Конни что-либо изменить? Нет,

пожалуй, лучше ничего не трогать. Так она

и поступила. Изредка наведывалась сестра

Клиффорда; на ее худощавом породистом ли-

це всякий раз запечатлевалось нескрываемое

ликование: в доме все по-прежнему! Нет, во-

век она не простит Конни, ведь та порушила

ее духовный союз с братом. Эмма первой при-

возила и только что вышедшие в свет расска-

зы Клиффорда. Несомненно, это новое слово в

литературе, и принадлежит оно роду Чаттер-

ли — единственное мерило ценности для Эм-

мы. Все мыслители и писатели прошлого не в

счет. Ценится в мире только новое, а новое —

это книги Чаттерли, столь доверительные и

интимные.

Заезжал в Рагби и отец Конни. Разговари-

вая с дочерью с глазу на глаз, он так отозвал-

ся о рассказах Клиффорда: «Пишет умно, да

только копнешь, а внутри пусто. Бабочки-од-

нодневки его рассказы!»

Конни глядела на отца — дородного шот-

ландского дворянина, обратившего всю

жизнь лишь себе на пользу, — и ее большие,

еще по-детски изумленные голубые глаза за-

туманивались. «Внутри пусто!» Что он хотел

сказать? Что значит «пусто»? Ведь критики

расхваливают Клиффорда, он уже стал извест-

ным, книги его стали доходными. Так что же

хотел сказать отец, назвав мужнины расска-

зы «пустыми»? Какой содержательности им

не хватает?

Конни, как и все молодые, считала: все са-

мое-самое происходит сию минуту. А минуты,

увы, быстротечны, и они подчас не являют

непрерывную цепочку.

На второй год в Рагби, зимой, отец спросил

у нее:

— Надеюсь, Конни, ты не поплывешь по

течению и не останешься demi-vierge?

— Demi-vierge? — нерешительно переспро-

сила та. — А почему бы, собственно, и нет?

— Да ради Бога, если тебя такое положение

устраивает, — спешно пошел на попятный

отец.

А оставшись наедине с Клиффордом, ска-

зал по сути то же самое.

— По-моему, Конни не очень-то на пользу

быть demi-vierge.

— То есть и не женщиной, и не девуш-

кой? — уточнил Клиффорд, переведя с фран-

цузского.

Ненадолго он задумался, густо покрас-

нел — упрек задел за живое.

— И в каком же смысле ей это не на поль-

зу? — сухо спросил он.

— Ну, она с лица и с тела спала, одни мо-

слы торчат. Ее это отнюдь не красит. Воблой

сушеной она отродясь не была, всегда лад-

ненькая: круглобокая, как форель у нас в

Шотландии.

— Одним словом, со всех сторон хороша, —

подхватил Клиффорд.

Потом он хотел поговорить с Конни о ее

двойственном положении… каково ей оста-

ваться девушкой при живом муже. Но так и

не набрался храбрости. Близкое, доверитель-

ное отношение к супруге порой словно наты-

калось на преграду. Душой и мыслями они

были едины, телом — просто не существова-

ли друг для друга и избегали любого напоми-

нания об этом, боялись, как преступники —

улик.

Впрочем, Конни догадалась, что у отца был

какой-то разговор с Клиффорд ом и чем-то

Клиффорд крепко озабочен. Она знала, что

его не беспокоит — demi-vierge она или demi-

monde[2] — лишь бы сам он ничего не ведал и

никто б не указал. Чего глаз не видит, о том

душа не болит, того просто не существует.

Почти два года жили в Рагби Конни и

Клиффорд, и тусклую жизнь их целиком по-

глощала Клиффордова работа. В этом интере-

сы супругов никогда не расходились. Они об-

суждали каждый поворот сюжета, спорили, в

муках рождая рассказ, и обоим казалось, что

их герои и впрямь живут, дышат… но в без-

воздушном пространстве.

Так же в пустоте протекала и жизнь супру-

гов. Остального просто не существовало.

Усадьба, слуги — все казалось бесплотным и

ненастоящим. Конни ходила гулять и в парк,

и в лес сразу за парком: лес дарил ей уедине-

ние и тайну. Осенью она ворошила палую

листву, весной — собирала первоцветы. Слов-

но один бесконечный сон, похожий на жизнь.

Порой она видела себя будто в зеркале: вот

она, Конни, ворошит листву, а вот женщина

(она напоминает героиню какого-то рассказа)

собирает первоцветы. И цветы — лишь тени

воспоминаний, отзвуки чьих-то слов. И она

сама, и все вокруг — бесплотны. И некому

протянуть руку, не с кем обмолвиться словом.

Все, что у нее есть, — это жизнь с Клиффор-

дом, плетение нескончаемых словесных кру-

жев с тончайшим орнаментом подсознатель-

ного, хотя и говорит ее отец, что рассказы пу-

стые, «бабочки-однодневки». А почему, соб-

ственно, должны они полниться чем-то? По-

чему должны жить вечно? Довольно для каж-

дого для своей заботы[3], как довольно для

каждого мига не правдивого изображения, а

правдивой иллюзии.

У Клиффорда водились друзья, вернее ска-

зать, знакомцы. Иногда он приглашал их в

Рагби. Люд бывал самый разный: и критики,

и писатели, но каждый усердно подпевал в

хоре славословий хозяйским рассказам. Им

льстило приглашение в Рагби, вот они и ста-

рались. Конни все это отлично понимала, но

не противилась. Подумаешь — мелькают в

зеркале тени. Ну и что из того?

Она радушно принимала гостей, в основ-

ном мужчин. Она радушно принимала и ред-

ких мужниных родичей — дворян. И те, и дру-

гие, видя милую, румяную, голубоглазую про-

стушку с тихим голосом (чуть ли не конопа-

тую!), полагали ее несовременной — сегодня

такие крутые, вальяжные бедра не в почете.

Сегодня и впрямь в моде «воблы сушеные»,

девушки с мальчишескими фигурами, плос-

когрудые и узкобедрые. А Конни слишком уж

женственна для современной красавицы.

Разумеется, гости — мужчины, в основном

немолодые, — относились к ней распрекрас-

но. Она же, зная, как уязвит Клиффорда даже

малейший намек на флирт, не принимала

никаких знаков внимания. Держалась спо-

койно и чуть отстраненно, намеренно отгора-

живаясь от какого-либо общения. Клиффорд в

такие минуты гордился собой несказанно.

И родные его, в общем-то, привечали Кон-

ни. Возможно потому, что не боялись ее. Но

раз не боялись, значит, и не уважали. И с род-

ней мужа у Конни не складывалось никаких

отношений. Пусть говорят ей любезности,

пусть едва скрывают снисходительное высо-

комерие — опасаться ее не стоит, так что ост-

рый булат их злословия может почивать в

ножнах. Ведь Конни, по сути дела, отстояла от

них далеко-далеко.

Время шло, что-то происходило вокруг, но

для Конни ничего не менялось, она так заме-

чательно самоустранилась от всего окружаю-

щего мира. Жили они с Клиффордом среди

литературных замыслов. Скучать Конни не

доводилось: в доме почти всегда были гости.

Тик-так, тик-так, тикали дни и недели, только

они явно спешили…

3



онни стала замечать, как в душе все рас-

тет и растет беспокойство, оно заполняло

пустоту, завладевало ее разумом и телом.

Вдруг, вопреки желанию, начинали дергаться

руки и ноги. Или словно током било в спину,

и Конни вытягивалась в струнку, хотя ей хо-

телось развалиться в кресле. Или начинало

щекотать где-то во чреве, и нет никакого спа-

сения, разве что прыгнуть в реку или озеро и

уплыть от щекотливой дрожи прочь. Нава-

ждение! Или вдруг отчаянно заколотится

сердце — ни с того ни с сего. Конни еще боль-

ше похудела и осунулась.

Наваждение! Вдруг вскочит и бросится по

парку — прочь от Клиффорда, — упадет нич-

ком в зарослях папоротника. Только бы по-

дальше от дома, подальше ото всех. В лесу об-

ретала она и приют и уединение.

Впрочем, приют ли? Ведь и с ним ничто ее

не связывало: скорее, в лесу ей удавалось

спрятаться от всех и вся. А к истинной душе

леса, если вообще о ней уместно говорить,

Конни так и не прикоснулась.
К

Она смутно чувствовала: в ней зреет ка-

кой-то разлад. Она смутно понимала: жизнь,

люди — точно за стеклянной стеной. Не про-

никают сквозь нее живительные силы! Рядом

лишь Клиффорд и его книги — бесплотные

миражи, то есть — пустота. Куда ни кинь —

лишь пустота. Конни это чувствовала и пони-

мала, но смутно.

Что же делать? Стену лбом не прошибешь.

Снова намекал отец:

— А что б тебе ухажера завести, а? Познала

б все радости жизни.

В ту зиму на несколько дней в Рагби заез-

жал Микаэлис, молодой ирландец-драматург,

сколотивший состояние в Америке. Некогда

его с восторгом принимали в лучших домах

Лондона. Как же! Ведь его пьесы о них, ари-

стократах. Со временем в лучших домах поня-

ли, что их просто-напросто высмеял дублин-

ский мальчишка из самых что ни на есть ни-

зов общества. И его возненавидели. В разго-

воре его имя стало олицетворять хамство и

ограниченность. Вдруг выяснилось, что на-

строения у него — антианглийские. Для неко-

гда поднявших его на щит аристократов это

было самым страшным преступлением. Итак,

высшее общество морально казнило Мика-

элиса и выбросило труп на помойку.

Сам же драматург преспокойно жил в пре-

стижнейшем районе Лондона, одевался как

истинный джентльмен (не запретишь ведь

лучшим портным шить и для подонков, если

те хорошо платят).

Приглашение от Клиффорда Микаэлис по-

лучил в самый неблагоприятный момент за

все тридцать лет жизни. Причем Клиффорд

послал приглашение, не колеблясь! В ту пору

к мнению Микаэлиса прислушивались еще

миллионы людей. В лихую для себя годину

он, несомненно, будет рад-радешенек пого-

стить в Рагби, ведь для него закрыты все

остальные «приличные» дома. И уж конечно,

он потом отблагодарит Клиффорда, вернув-

шись в Америку. Деньги! Слава! И то, и дру-

гое — что пожелаешь — придет, если о тебе в

нужную минуту, в нужном месте замолвят

словечко, особенно там, за океаном. Молодой,

подающий надежды писатель вдруг обнару-

жил огромную, совершенно подсознательную

и глубоко коренящуюся тягу к известности. В

конце концов Микаэлис поступил очень ве-

ликодушно: вывел Клиффорда в очередной

своей пьесе, тем самым прославив. Не сразу

сообразил Клиффорд, что драматург высмеял

и его.

Конни не понимала, откуда у мужа такое

слепое, подсознательное стремление — про-

славиться. Важнее ничего не существовало.

Зачем ему слава в этом безалаберном мире,

которого он толком не знал и боялся, не ожи-

дая добра. В этом мире его, однако, почитали

писателем, причем писателем первокласс-

ным и весьма современным. Конни вспомни-

ла слова своего удачливого, грубого и просто-

душного отца: кто к искусству причастен,

непременно должен себя в лучшем виде пред-

ставить, да еще и все «прелести» напоказ вы-

ставить. Но сам отец, как и его друзья-худож-

ники, поторговывавшие своими холстами, до-

вольствовался доступной рекламой. Клиф-

форд же изыскивал все новые, неочевидные

способы — только чтоб о нем узнали. Он при-

нимал в Рагби самых разных людей и ни пе-

ред одним, в общем-то, не пресмыкался. Но

уж если вознамерился воздвигнуть в одноча-

сье памятник своему писательскому таланту,

не погнушаешься и за малым камушком на-

гнуться.

Микаэлис не заставил себя ждать, приехал

на красивой машине, с шофером, и слугой.

Джентльмен с головы до пят! У Клиффорда,

привыкшего не к столичному лоску, а к про-

стой деревенской жизни, шевельнулось в ду-

ше неприятное чувство. Что-то притворное,

нет, пожалуй, даже лживое угадывалось во

внешности гостя. Под холеной личиной скры-

валась совсем иная суть. Клиффорду этого бы-

ло достаточно — выводы он делал категорич-

но. Тем не менее к гостю отнесся очень ува-

жительно. И тот был просто очарован. Подле

него, тишайше-нижайше ироничнейшего, ви-

ляла хвостом, то рыча, то ощериваясь, Удача.

И благоговеющему Клиффорду так захотелось

почесать ей за ухом, подружиться — вот толь-

ко, не ровен час, укусит.

Как ни обряжали, ни обували, ни холили

Микаэлиса моднейшие лондонские портные,

башмачники, шляпники, цирюльники, на ан-

гличанина он решительно не походил. Совер-

шенно не походил! Не то лицо — бледное, вя-

лое и печальное. Не та печаль — не подобаю-

щая истинному джентльмену. Читалась на

этом лице помимо печали еще и озлоблен-

ность. А ведь и слепому ясно, что истинный,

рожденный и взращенный в Англии

джентльмен сочтет ниже своего достоинства

выказывать подобные чувства. Бедняге Мика-

элису досталось изрядно пинков и тычков,

поэтому вид у него был чуть затравленный.

Он выбился «в люди» благодаря безошибоч-

ному чутью и поразительному бесстыдству в

пьесах, завоевавших теперь подмостки. Пуб-

лика валила валом. Казалось, все пинки и

тычки — в прошлом… Увы, так только каза-

лось. Никогда им не суждено кончиться. Ми-

каэлис зачастую сам лез на рожон. Тянулся к

высшему обществу, где ему совсем не место.

Ах, с каким удовольствием английские свет-

ские львы и львицы набрасывались на дра-

матурга! И как люто он их ненавидел!

Тем не менее этот выходец из дублинской

черни ездил с собственным шофером и со слу-

гой!

А Конни в нем даже что-то понравилось.

Он не заносился, прекрасно сознавая свое по-

ложение. С Клиффордом беседовал толково,

немногословно и обо всем, что того интересо-

вало. Говорил сдержанно, не увлекался, пони-

мал, что пригласили его в Рагби, поскольку

заинтересованы в нем. И как многоопытный

и прозорливый, но в данном случае почти

бескорыстный делец, если не сказать — воро-

тила, он любезно выслушивал вопросы и, не

тратясь душой, спокойно отвечал.

— Что деньги? — говорил он. — Страсть к

деньгам у человека в крови. Это свойство че-

ловеческой натуры, и от вас ничего не зави-

сит. И страсть эта — не единичный приступ, а

болезнь всего вашего существа, долгая и из-

нурительная. Вы начала делать деньги и уже

не остановитесь. Впрочем, у каждого свой

предел.

— Но важно начать, — вставил Клиффорд.

— Безусловно! Пока не «заразились», ниче-

го у вас не выйдет. А как на эту дорожку вста-

нете, так все — вас понесет по течению.

— А могли бы вы зарабатывать иначе, не

пьесами? — полюбопытствовал Клиффорд.

— Скорее всего, нет. Плох ли, хорош ли, но

я писатель, драматург, это мое призвание. По-

этому ответ однозначен.

— И что же, ваше призвание — быть имен-

но популярным драматургом? — спросила

Конни.

— Вот именно! — мгновенно повернув-

шись к ней, ответил Микаэлис. — Но эта по-

пулярность — мираж, и только. Мираж и са-

ма публика, если на то пошло. И мои пьесы

тоже мираж, в них нет ничего особенного. Де-

ло в другом. Как с погодой: какой суждено

быть, такая и установится.

В чуть навыкате глазах у него таилось без-

донное, безнадежное разочарование. Вот он

медленно поднял взгляд на Конни, и она

вздрогнула. Микаэлис вдруг представился ей

очень старым, безмерно старым; в нем будто

запечатлелись пласты разных эпох и поколе-

ний, пласты разочарования. И в то же время

он походил на обездоленного ребенка. Да, в

каком-то смысле он изгой. Но чувствовалась в

нем и отчаянная храбрость — как у загнан-

ной в угол крысы.

— И все же за свою жизнь вы сделали

очень и очень много, — задумчиво произнес

Клиффорд.

— Мне уже тридцать… да, тридцать! — вос-

кликнул Микаэлис и вдруг, непонятно поче-

му, глухо рассмеялся. Слышались в его смехе

и торжество, и горечь.

— Вы одиноки? — спросила Конни.

— То есть? Живу ли я один? У меня есть

слуга, грек, как он утверждает, и совершен-

ный недотепа. Но я к нему привык. Собира-

юсь жениться. Да, жениться необходимо!

— Вы словно об удалении гланд говори-

те! — улыбнулась Конни. — Неужто жениться

так тягостно?

Микаэлис восхищенно взглянул на нее.

— Вы угадали, леди Чаттерли! Выбор —

страшное бремя! Простите, но меня не при-

влекают ни англичанки, ни даже ирландки.

— Возьмите в жены американку, — посове-

товал Клиффорд.

— Американку! — глухо рассмеялся Мика-

элис. — Нет уж, я попросил слугу, чтобы он

мне турчанку нашел или какую-нибудь жен-

щину с Востока.

Конни надивиться не могла на это дитя

сногсшибательной удачи: такой необычный,

такой задумчивый и печальный… Поговари-

вали, что только постановки в Америке сулят

ему пятьдесят тысяч долларов ежегодно. По-

рой он казался ей красивым: склоненное в

профиль лицо его напоминало африканскую

маску слоновой кости — чуть навыкате глаза,

рельефные дуги волевых бровей, застывшие

неулыбчивые губы. И в неподвижности

этой — несуетная созерцательность, отрешен-

ность от времени. Таким намеренно изобра-

жают Будду. А в африканских масках никакой

намеренности — все естественно и просто —

в них извечное смирение целой расы. Сколь-

ко же ей уготовано судьбой терпеть и сми-

ряться! Иное дело — мы: всяк сам по себе, то-

порщится, противится судьбе. Барахтаемся,

точно крысы в омуте, пытаемся выплыть.

Конни вдруг захлестнула волна жалости к

этому человеку, странная, брезгливая жа-

лость, но столь великая, что впору сравнить с

любовью. Изгой! Ведь он же изгой! «Нахал»,

«пройдоха» — бросали ему в лицо. Да в Клиф-

форде в сто раз больше и самомнения и на-

хальства! Да и глупости тоже!

Микаэлис быстро смекнул, что покорил хо-

зяйку дома. И во взгляде больших карих глаз

засквозила отстраненность. Он хладнокровно

оценивал Конни, равно как и впечатление,

которое на нее произвел. С англичанкой даже

в любви он навечно обречен оставаться из-

гоем. Женщины, однако, нередко льнули к

нему. В том числе и англичанки.

С Клиффордом Микаэлис держался незави-

симо и раскованно, смекнув, что и этот — та-

кой же чужак в аристократической стае. Им

более по душе рычать друг на друга, нежели

улыбаться. Но обстоятельства сильнее.

С Конни он не был столь самоуверен.

Завтракали они в покоях — в столовой

Клиффорд обычно появлялся лишь к обеду, а

в утренний час там было не очень-то уютно.

После кофе Микаэлис — непоседа и сует-

ник — затосковал, не зная, чем заняться. Сто-

ял чудесный ноябрьский день… чудесный, ко-

нечно, по меркам Рагби. Микаэлис загляделся

на печальный парк. Господи! Какая красота!

Микаэлис послал слугу узнать, нельзя ли

чем услужить леди Чаттерли — он собирается

поехать в Шеффилд. Слуга вернулся с отве-

том: хозяйка просит пожаловать к ней в го-

стиную.

Гостиная Конни располагалась на верхнем

этаже в центральной части дома. Покои и го-

стиная Клиффорда, разумеется, на первом.

Микаэлису польстило приглашение в апарта-

менты хозяйки. Ничего не замечая вокруг, по-

шел он за слугой… Впрочем, он вообще ниче-

го не замечал и с окружением не соприкасал-

ся.

В гостиной он осмотрелся, приметил от-

личные немецкие копии Ренуара и Сезанна

на стенах.

— Как у вас здесь хорошо, — похвалил он и

осклабился. Странная у него улыбка — точно

болезненный оскал. — Умно вы поступили,

наверху устроились.

— Да, здесь лучше, — согласилась она.

И впрямь: во всем доме лишь ее комната

не была безнадежно уныла и старомодна.

Лишь в ее комнате запечатлелся характер хо-

зяйки. Клиффорд ее вообще не видел, да и не

многих гостей приглашала Конни к себе на-

верх.

Они с Микаэлисом сели слева и справа от

камина и затеяли разговор. Она расспрашива-

ла его о семье, о нем самом. Люди, казалось,

всегда несли с собой чудо, и уж коль скоро

они пробуждали в Конни сочувствие, не все

ли равно, к какому классу принадлежат. Ми-

каэлис говорил совершенно откровенно, но

не играл на чувствах собеседницы. Он просто

открывал ей свою разочарованную и уста-

лую, как у бездомного пса душу, иногда чуть

обнажая уязвленную гордыню.

— Вы — словно птица, отбившаяся от стаи.

Почему так? — спросила Конни.

И снова большие карие глаза пристально

глядят на нее.

— А не все птицы стаи держатся, — отве-

тил он и прибавил с уже знакомой ирони-

ей: — Вот вы, например? Вы же тоже сами по

себе.

Слова эти смутили Конни, и она не сразу

нашла, что ответить.

— Далеко не во всем, не то что вы.

— А я, выходит, безнадежный одиночка? —

спросил он, снова осклабившись и сморщив-

шись, как от боли. Лишь в глазах на исказив-

шемся лице все та же грусть, или же смире-

ние перед судьбой, или разочарование, или

даже страх.

— Конечно! — У Конни даже захватило

дух, когда она взглянула на него. — Конечно,

одиночка.

Сколь велик зов его плоти! Конни с трудом

сохранила спокойствие.

— Вы совершенно правы! — ответил он, от-

вел взор, опустил глаза, лицо же оставалось

неподвижным, как древняя маска древней ра-

сы, которой ныне уже нет. Микаэлис отстра-

нился и замкнулся. От этого, именно от этого

лишилась Конни спокойствия.

Вдруг он снова поднял голову, посмотрел

ей прямо в лицо: ничто не укроется от такого

взгляда, каждую мелочь приметит. И в то же

время словно малое дитя воззвало к ней сре-

ди беспросветной ночи. И глас, рвущийся из

его сердца, отозвался у Конни во чреве.

— Спасибо за то, что думаете обо мне, —

только и сказал он.

— Отчего же мне не думать?! — едва слыш-

но с чувством произнесла она.

Микаэлис криво усмехнулся, будто хмык-

нул.

— Ах, вон, значит, как!.. Позвольте руку! —

вдруг попросил он и взглянул на нее, вмиг

подчинив своей воле, и снова мольба плоти

мужской достигла плоти женской.

Она смотрела на него зачарованно, неот-

рывно, а он опустился на колени, обнял ее но-

ги, зарылся лицом в ее колени и застыл.

Потрясенная Конни как в тумане видела

мальчишески трогательный затылок Мика-

элиса, чувствовала, как приник он лицом к ее

бедрам. Смятение огнем полыхало в душе, но

почти помимо своей воли Конни вдруг нежно

и жалостливо погладила такой беззащитный

затылок. Микаэлис вздрогнул всем телом.

Потом взглянул на нее: большие глаза го-

рят, в них та же страстная мольба. И нет сил

противиться. В каждом ударе ее сердца — от-

вет истомившейся души: отдам тебе всю себя,

всю отдам.

Непривычны оказались для нее его ласки,

но Микаэлис обращался с ней очень нежно,

чутко; он дрожал всем телом, предаваясь

страсти, но даже в эти минуты чувствовалась

его отстраненность, он будто прислушивался

к каждому звуку извне.

Для Конни, впрочем, это было неважно.

Главное, она отдалась, отдалась ему! Но вот

он больше не дрожит, лежит рядом тихо-ти-

хо, голова его покоится у нее на груди. Еще

полностью не придя в себя, она снова сочув-

ственно погладила его по голове.

Микаэлис поднялся, поцеловал ей руки,

ступни в замшевых шлепанцах. Молча ото-

шел к дальней стене, остановился, не повора-

чиваясь к Конни лицом. Потом вернулся к

ней — Конни уже сидела на прежнем месте

подле камина.

— Ну, теперь вы, очевидно, ненавидите ме-

ня? — спросил он спокойно, пожалуй, даже

обреченно. Конни встрепенулась, взглянула

на него.

— За что же?

— Почти все ненавидят… потом. — И тут

же спохватился. — Это вообще присуще жен-

щине.

— Ненависти к вам у меня никогда не бу-

дет.

— Знаю! Знаю! Иначе и быть не может! Вы

ко мне так добры, что даже страшно! —

вскричал он горестно.

«С чего бы ему горевать?» — подумала Кон-

ни.

— Может, присядете? — предложила она.

Микаэлис покосился на дверь.

— А как сэр Клиффорд?.. — начал он. —

Ведь ему… ведь он… — и запнулся, подбирая

слова.

— Ну и пусть! — бросила Конни и взгляну-

ла ему в лицо. — Я не хочу, чтоб он знал или

даже подозревал что-то… Не хочу огорчать

его. По-моему, ничего плохого я не делаю, а

как по-вашему?

— Господи, что ж тут плохого! Вы просто

бесконечно добры ко мне… Невыносимо доб-

ры.

Он отвернулся, и она поняла, что вот-вот

он расплачется.

— Не нужно, чтоб Клиффорд знал, прав-

да? — уже просила Конни. — Он очень рас-

строится, а не узнает — ничего и не заподо-

зрит. И никому не будет плохо.

— От меня, — взорвался вдруг Микаэлис, —

он уж во всяком случае никогда ничего не

узнает! Никогда! Не стану ж я себя выда-

вать? — И он рассмеялся глухо и грубо — его

рассмешила сама мысль.

Конни лишь завороженно смотрела на

него. А он продолжал:

— Позвольте ручку на прощанье, и я отбу-

ду в Шеффилд. Пообедаю, если удастся, там, а

к чаю вернусь. Что мне для вас сделать? И как

мне увериться, что у вас нет ко мне ненави-

сти? И не будет потом? — закончил он на от-

чаянно-бесстыдной ноте.

— У меня нет к вам ненависти, — подтвер-

дила Конни. — Вы мне очень приятны.

— Да что там! — продолжал он неистово. —

Лучше б вы сказали, что любите меня. Эти

слова значат куда больше… Прощаюсь до ве-

чера. Мне надо многое обдумать. — Он сми-

ренно поцеловал ей руку и ушел.

За обедом Клиффорд заметил:

— Что-то мне трудно выносить общество

этого молодого человека.

— Почему? — удивилась Конни.

— За внешним лоском у него душа прохво-

ста. Только и ждет, когда б ножку подставить.

— С ним так обходились, — обронила Кон-

ни.

— И не удивительно! Ты думаешь, он день-

деньской только добро и творит?

— По-моему, он бывает и благороден по-

своему.

— К кому это?

— Наверное не скажу.

— Конечно, не скажешь. Не путаешь ли ты

благородство с беспринципностью?

Конни задумалась. Неужели Клиффорд

прав? Не исключено. Конечно, Микаэлис к це-

ли идет любым путем, но даже в этом что-то

привлекает. И исходил он ох как немало, а

Клиффорд и нескольких жалких шагов не

прополз. Микаэлис достиг цели, можно ска-

зать, покорил мир, а Клиффорд только мечта-

ет. А какими путями достигается цель?.. Да и

так ли уж пути Микаэлиса грязнее Клиффор-

довых? Бедняга пускался во все тяжкие, не

мытьем, так катаньем, но добился своего. Чем

лучше Клиффорд: чтобы пробраться к славе,

не гнушается никакой рекламой. Госпожа

Удача — ни дать ни взять сука, за которой ты-

сячи кобелей гонятся, вывалив языки, зады-

хаясь. Кто догонит — тот среди кобелей ко-

роль. Так что Микаэлис может гордиться!

То-то и удивительно, что не гордился.

Вернулся он к пяти часам с букетами фиа-

лок и ландышей. И снова — как побитый пес.

Может, это маска, думала Конни, так легче

обескураживать врагов. Только уж больно он

привык к этой маске. А вдруг он и впрямь —

побитая грустноглазая собака?

Так и просидел весь вечер Микаэлис с ви-

дом несчастной собаки. Клиффорду за этой

маской представлялась суть — дерзость и бес-

стыдство. Конни не чувствовала подобного;

возможно, против женщин он не направлял

это оружие. А воевал только с мужчинами, с

их высокомерием и заносчивостью. И вот эту-

то неистребимую дерзость, таящуюся за уны-

лой, худосочной личиной, и не могли про-

стить Микаэлису мужчины. Само его присут-

ствие оскорбляло светского человека, и

оскорбление это не скрыть за ширмой благо-

воспитанности.

Конни влюбилась, но ничем себя не выда-

ла; в беседу мужчин она не вмешивалась, за-

нялась вышивкой. И Микаэлису нужно от-

дать должное: он оставался, как и вчера,

грустноглазым, внимательным собеседни-

ком, хотя по сути был несказанно далеко от

хозяев дома. Он лишь умело подыгрывал бе-

седе, отвечая коротко, но ровно столько,

сколько от него ожидалось, не выпячивая

свое «я». Конни даже показалось, что он, ско-

рее всего, забыл их утреннюю встречу. Но он

ничего не забыл.

Не забыл и где находится. Тут он тоже из-

гой, что ж, такова участь уродившегося изго-

ем. Утреннюю любовную игру он не принял

близко к сердцу. Не переменит его это при-

ключение. Как бездомным псом жил, таким и

останется. Хоть завидуют его золотому ошей-

нику, а все одно: не бывать ему комнатной со-

бачонкой.

В глубине души он сознавал (и смирялся!):

в какие павлиньи перья ни рядись, все равно

он чужак и в обществе не приживется. Но с

другой стороны, внутренняя отрешенность от

всех и вся была ему необходима. Ничуть не

меньше, чем чисто внешнее единообразие в

общении с «благородными» людьми.

Редкие любовные связи утешали, успокаи-

вали, словом, влияли на него благотворно, и

Микаэлиса не упрекнуть в неблагодарности.

Напротив, он пылко и растроганно благода-

рил за малую толику человеческого тепла,

нежданной доброты, едва не плача при этом.

За бледным, недвижным лицом-маской, запе-

чатлевшим разочарование, таилась детская

душа, до слез благодарная ласковой женщи-

не. Нестерпимо хочется побыть с ней еще, а

душа изгоя твердила: ты все равно от нее да-

леко.

Зажигая свечи в зале, он улучил момент и

шепнул ей:

— Можно мне к вам прийти?

— Я приду сама, — ответила Конни.

— Господи!

Он ждал ее долго-долго… но дождался.

Ласкал он ее трепетно, возбуждение его

быстро нарастало, но так же быстро кончи-

лось. Странно, голый он походил на подрост-

ка: щуплый, беззащитный — такие тела у

мальчишек. Будто вместе с одеждой он рас-

стался со своей броней: умом и хитростью, ко-

торая вошла в плоть и кровь. И обнажилось

не только его тело, но и душа. Нежный, еще

не сформировавшийся плотью ребенок беспо-

мощно барахтается подле нее.

Да, он вызывал в ней необоримую жа-

лость, но равно и необоримую страсть, жела-

ние близости. И близость меж тем не прино-

сила ей радости: Микаэлис слишком быстро

возгорался, но так же быстро и затухал — без

сил падал к ней на грудь, и мало-помалу к

нему возвращалась привычная бесстыдная

дерзость. А Конни лежала как в полусне, разо-

чарованная и опустошенная.

Но скоро она научилась управлять его те-

лом; когда он быстро утолял свою страсть,

Конни, чувствуя в себе его жаркую, на удив-

ление все еще упругую плоть, не отпускала

его, а неистово, со всей нерастраченной пыл-

костью брала на себя ведущую роль, а он бла-

годарно поддавался, уступая ее страсти. Так

она достигала высшей точки блаженства. А

он, видя, что даже в пассивном положении

способен удовлетворить женщину, сам, как

ни странно, бывал горд и удовлетворен.

— Как хорошо! — трепетно шептала она,

затихала и приникала к нему. А он лежал та-

кой близкий и такой далекий, довольный со-

бой.

В тот раз он гостил у них три дня, и Клиф-

форд не заметил в нем никаких перемен. Не

заметила бы и Конни. Маску Микаэлис носил

безупречно.

Он писал ей письма, все на той же груст-

но-усталой ноте, порой остроумные, порой

трогавшие странной привязанностью без на-

мека на плотское. По-прежнему он был раз-

двоен: с одной стороны, безнадежно тянулся

к Конни, с другой — оставался далеким и оди-

ноким. Какая-то безысходность таилась у

него в душе, и он не торопился с ней расстать-

ся, возродив надежду. Скорее наоборот, он

ненавидел самое надежду. «Огромной волной

катит по земле надежда», — вычитал он где-

то и заметил: «И гонит на пути все достойное

и желанное».

Конни толком не понимала его, хотя по-

своему любила. Впрочем, безысходность Ми-

каэлиса подавляла ее чувства. Нельзя без

оглядки любить разуверившегося человека. А

уж он и подавно никогда никого не любил.

Так и тянулась их связь несколько време-

ни — письма да редкие встречи в Лондоне.

Она по-прежнему получала удовлетворение,

истинное трепетное наслаждение, лишь под-

чинив его тело своему после того, как у него

наступала чересчур быстрая разрядка. И он

по-прежнему с гордостью подчинялся ее во-

ле. На этом малом, собственно, и держалась

их связь.

Но Конни доставало и малости. У нее по-

явилась уверенность в себе, даже белее — ед-

ва заметное довольство собой. Уверенность в

своих силах, хоть и зиждилась на чистой фи-

зиологии, давала огромную радость.

Как переменилось ее настроение в Рагби!

Конни радовалась жизни, радовалась пробу-

дившемуся женскому началу. И своим на-

строением она изо всех сил старалась подвиг-

нуть Клиффорда на самые удачные творения.

И в ту пору они ему удавались, и он был по-

чти что счастлив в неведении: ведь он пожи-

нал плоды, взращенные на чувственной ниве

его супруги, по сути, ею же самой, так как па-

харь, равно и орудие его страсти были полно-

стью подвластны Конни. Но Клиффорд, ко-

нечно же, об этом не догадывался. Узнай он,

вряд ли похвалил бы жену.

Впрочем, когда дни великой радости и

подъема ушли (причем безвозвратно!) и Кон-

ни вновь сделалась унылой и раздражитель-

ной, Клиффорд безмерно тосковал по дням

минувшим. Тогда, может быть, даже узнав о

связи жены с Микаэлисом, он попросил бы их

снова сойтись.

4



онни предчувствовала, что отношения с

Миком (так многие называли Микаэлиса)

заведут в тупик. Однако другие мужчины для

нее будто и не существовали. Душой она была

привязана к Клиффорду. Он хотел многого:

чтобы вся ее жизнь принадлежала ему, и Кон-

ни давала, что могла. Но она тоже хотела мно-

гого от мужчины, с которым живет. Клиф-

форд этого не давал. Не мог. Она довольство-

валась редкими, скоротечными ласками Ми-

каэлиса. Но предчувствие крепло: скоро все

кончится. Мик не способен на долгую привя-

занность. Он непременно разорвет любую

связь: вырваться на свободу — в этом его суть.

Отрешится от всех и вся и снова станет бродя-

чим псом. Без этого ему не прожить. Хотя по-

том он любил повторять: «Это она меня бро-

сила!»

На белом свете полным-полно самых за-

манчивых возможностей, но каждому в жиз-

ни выпадает лишь одна-две. Много в море са-

мой замечательной рыбы, но попадается все

скумбрия да сельдь. И если вы сами не из бла-
К

городных, то хорошей рыбы встретите в море

не много.

Клиффорд рвался к славе, да и к деньгам

тоже. К нему часто приезжали, гость в Рагби

шел косяком. Но все скумбрия да сельдь, ред-

ко-редко кто покрупнее да поблагороднее.

Был и, так сказать, постоянный круг — од-

нокашники Клиффорда по Кембриджу.

Томми Дьюкс, он и после войны не оста-

вил армию. Дослужился уже до бригадного ге-

нерала.

— Служба оставляет мне много времени

для раздумий и спасает от битв в жизни по-

вседневной, — говаривал он.

Ирландец Чарльз Мей, он очень умно пи-

сал о звездах.

Хаммонд — тоже писатель.

Все они — ровесники Клиффорда, молодые

современные интеллигенты. Все они верили,

что нужно жить высокодуховно. А осталь-

ное — личное дело каждого и значения не

имеет. Никому же не придет в голову спраши-

вать, когда вы ходите в уборную. Никого это

не интересует, кроме вас.

И ко всему в повседневной жизни — бедны

вы или богаты, любите ли жену или у вас

есть любовница — они относились так же:

это дело посторонних интересовать не долж-

но.

— Смысл полового вопроса в том, что он

бессмыслен, — разглагольствовал тощий, дол-

говязый Хаммонд, супруг, отец двух детей, бо-

лее породнившийся, однако, с пишущей ма-

шинкой, — сам вопрос надуман. Придет ли

кому в голову сопровождать вас в сортир? Так

почему же мы должны лезть к вам в постель,

когда вы с женщиной? Вот и весь вопрос. На-

учиться не замечать половую жизнь, как и

прочие естественные отправления, и нет

больше никакого вопроса. Все дело в нашем

неуместном любопытстве.

— Верно, Хаммонд, верно! Представь: кто-

то задумал переспать с твоей Джулией, ты

небось вскипишь, а перейди он от слов к де-

лу — взорвешься!

— Ну, конечно! Если кто станет мочиться в

углу гостиной — тоже не потерплю. Всему

свое место.

— То есть, соблазни кто Джулию в при-

стойном будуаре, ты и ухом не поведешь.

Чарли Мей немного язвил — он приударял

за женой Хаммонда. Тот грубо отрезал:

— Наша половая жизнь с Джулией никого

не касается. И совать нос я никому не позво-

лю.

— Вот видишь, Хаммонд, как в тебе разви-

то собственничество, — заметил тщедушный,

конопатый Томми Дьюкс, куда больше похо-

жий на ирландца, чем дебелый Мей. — А еще

ты жаждешь самоутверждения, успеха. Я до

мозга костей человек военный, светскую

жизнь со стороны наблюдаю и вижу, как

чрезмерна в мужчинах тяга к самоутвержде-

нию и успеху. Она все затмевает. Силы заби-

рает без остатка. Ну, а такие, как ты, считают,

что с женщиной под боком быстрее к цели

придешь. Оттого и ревнуешь. Для тебя и по-

стель — генератор успеха. А пойдет успех на

убыль — начнешь и жене изменять. Вон, как

Чарли: его успех стороной обошел. Но на та-

ких, как вы с Джулией, супругах будто ярлы-

чок висит, знаешь, как на чемоданах: соб-

ственность такого-то. Вы уже сами себе не

принадлежите. Джулия — «собственность Ар-

нольда Б.Хаммонда», а сам он — «собствен-

ность госпожи Хаммонд». Да, конечно, ты воз-

разишь, дескать, высокая духовная жизнь

требует материального достатка: и уютного

жилья, и вкусной пищи. Даже потомство — и

то непременное условие. И зиждется все на

подсознательном стремлении к успеху. Во-

круг этой оси вся наша жизнь вертится.

Хаммонда эти слова задели. Он гордился

тем, что в своей духовной жизни не шел ни

на какие компромиссы со временем. Уж при-

способленцем-то его не назвать! Хотя от этого

ничуть не убыло его стремление к успеху.

— Верно, без денег не проживешь, — вздох-

нул Мей, — нужен достаток, чтоб жить, раз-

виваться… Даже для того, чтоб беззаботно

размышлять о том же достатке. На голодный

желудок не поразмышляешь. А вот что каса-

ется собственнических ярлыков, я б не стал

их навешивать на отношения мужчин и жен-

щин. Мы беседуем, с кем нам хочется, почему

б нам не спать с теми женщинами, которые

нам милы?

— Итак, слово похотливому кельту, — вста-

вил Клиффорд.

— Похотливому? Впрочем, что ж в этом

плохого? По-моему, переспав с женщиной, я

обижу ее не более, чем станцевав с нею… или

даже просто поговорив о погоде. Только в раз-

говоре мы обмениваемся суждениями, а в по-

стели — чувствами. Так что ж в этом плохого?

— И превратимся в кроликов. Они любой

самке рады.

— А чем, собственно, тебе не нравятся кро-

лики? Неужто они хуже человеческого племе-

ни, всех этих неврастеников и революционе-

ров, исходящих зудом ненависти?

— И все же мы не кролики, — бросил Хам-

монд.

— Вот именно! Я обладаю разумом. Я могу

производить расчеты астрономических вели-

чин, и они для меня едва ли не важнее жизни

и смерти. Порой меня допекает желудок. А го-

лод и вовсе действует губительно. Так же и

изголодавшаяся плоть частенько напоминает

о себе. Что же делать?

— Твоя плоть, по-моему, больше бунтует

не от голода, а от обжорства, — съязвил Хам-

монд.

— Только не от обжорства! Не терплю из-

лишеств ни в пище, ни с женщинами. Во

всем нужно знать меру. Но ты б меня посадил

на голодный паек.

— Зачем же! Я б и тебе советовал женить-

ся.

— А откуда ты знаешь, гожусь я для семей-

ной жизни или нет? Семейная жизнь подо-

рвет… да что там — сведет на нет мою жизнь

духовную. Я не могу ограничивать свой мир

семьей, не хочу сидеть на привязи и жить мо-

нахом! Все это чушь и суета! Мне суждено

жить, заниматься астрономией и иногда

спать с женщинами. Я отнюдь не такой уж

сердцеед, но ничьих осуждений или запретов

не потерплю. Мне было бы стыдно видеть

женщину с ярлыком, на котором значится

мое имя, адрес, — словно чемодан с платьем.

Хаммонд не мог простить Мею флирта с

женой, а тот не упускал случая уязвить сопер-

ника.

— Ты, Чарли, интересно рассуждаешь, —

вступил в разговор Дьюкс, — сравнивая поло-

вое общение с разговором. Дескать, в первом

случае — дела, во втором — слова. По-моему,

ты прав. И надо как можно полнее обмени-

ваться с женщинами чувствами, ощущения-

ми, ведь можем же мы с ними многословно

рассуждать о погоде. Так и физическая бли-

зость: вроде обыкновенного, только на уров-

не физиологии, разговора между мужчиной и

женщиной. Ведь и словесно ты заговарива-

ешь с ней лишь тогда, когда чувствуешь что-

то общее, то есть, нет интереса — нет и разго-

вора. То же самое и с близостью: нет у тебя

чувства к женщине, не станешь и спать с ней.

А уж если чувство появится…

— Если чувство появится, то твой прямой

долг — переспать с этой женщиной, — заклю-

чил Мей. — Поступать иначе просто непри-

лично. Как и в беседе: если тебе интересно,

ты выскажешься, иначе просто неприлично.

А что, лучше быть ханжой и помалкивать,

прикусив язычок? Нет уж, лучше, все нако-

пившееся излить. Во всех случаях лучше.

— Как ты неправ, Мей, — начал Хам-

монд. — На твоем же примере докажу. Вот ты

тратишь на женщин половину сил. И не со-

вершишь того, что мог бы, ведь у тебя светлая

голова. Но ты растрачиваешь себя попусту.

— Возможно, но ведь и тебе, дорогой мой,

больших свершений не видать, хотя ты и же-

нат, и не «растрачиваешься». Только ум твой,

праведный и бескомпромиссный, давно вы-

сох. И вся твоя праведность и стойкость, на-

сколько я вижу, ушла в слова.

Томми Дьюкс рассмеялся:

— Да хватит вам, умники! Посмотрите на

меня. Я не ахти какой философ, просто, случа-

ется, кое-какие мыслишки записываю. Я не

женат, но и за женщинами не волочусь. По-

моему, Чарли прав: если ему нравятся жен-

щины, пусть спит с ними, часто ли, редко

ли — его дело. Во всяком случае, я ему запре-

щать не буду. А у Хаммонда возобладал ин-

стинкт собственника, поэтому для него пра-

ведность и смирение плоти — главное. Пого-

ди, его еще при жизни нарекут Великим ан-

глийским писателем. Все у него четко, ясно и

понятно, от А до Я. А взять меня. Ничтожный

человек, пустослов… А ты, Клиффорд, как ду-

маешь: постель и впрямь генератор успеха,

движитель мужчины в жизни?

В подобных разговорах Клиффорд участво-

вал редко, стараясь держаться в тени: в этой

области его рассуждения маловажны. Теперь

же он покраснел и смутился.

— Я, так сказать, hors de combat, человек

увечный, вряд ли смогу что-либо сказать по

существу.

— Не наговаривай на себя, — вмешался

Дьюкс, — голова-то у тебя отнюдь не увечная,

ум твой цел-невредим и по-прежнему глубок.

И нам интересно тебя послушать.

— Право, не знаю, — Клиффорд запнул-

ся. — Не знаю, что и сказать. «Женись, и дело

с концом», вот, пожалуй, суть. Ну, а если муж-

чина и женщина любят друг друга, их бли-

зость — великое чудо.

— Ну-ка, расскажи о великом чуде, — по-

просил Томми.

— Близость таких людей много выше бли-

зости плотской, — пробормотал Клиффорд,

его, как девушку, смущали такие разговоры.

— Ну, вот, например, мы с Чарли считаем,

что секс — это форма общения, как речь. Слу-

чись женщине заговорить со мной на языке

интимности, я, естественно, поддержу этот

разговор и пересплю с ней, когда время по-

дойдет. К сожалению, женщины не очень-то

балуют меня такими разговорами, так что

приходится спать одному, что, впрочем, ни-

чуть не хуже. Хотя откуда мне знать, можно

лишь предполагать. Ведь я не считаю звезды,

не пишу бессмертных романов. Я всего-навсе-

го простой армейский бездельник.

Беседа прервалась. Мужчины закурили. А

Конни все сидела подле них и — стежок за

стежком — продолжала вышивать. Да, она

присутствовала при этих разговорах! Но сиде-

ла молча — таков порядок — не вмешивалась

в сверхважные рассуждения высокодуховных

джентльменов. И уйти ей нельзя — без нее бе-

седа у мужчин не клеилась. Они теряли веле-

речивость. А Клиффорд совсем терялся, нерв-

ничал, трусил, если Конни не сидела рядом, и

беседа заходила в тупик. Больше остальных

Конни симпатизировала Томми Дьюксу —

очевидно, чувствуя это, он старался вовсю.

Хаммонд не нравился ей вовсе — в каждом

слове, в каждой мысли проглядывал себялю-

бец. К Чарльзу Мею она относилась более бла-

госклонно, но что-то в нем претило ей, что-то

вульгарно-приземленное, несмотря на высо-

кие устремления к звездам.

Сколько вечеров провела Конни, слушая

откровения четырех мужчин. Редко к ним до-

бавлялся один-другой гость. Конни нимало не

трогало, что мужчины так ни до чего и не до-

говаривались. Она просто с удовольствием

слушала, особенно когда говорил Томми.

Лестно! Мужчины открывали перед ней свои

мысли, а это, право, же, стоило всех их поце-

луев и ласк. До чего же лестно! Но сколь холо-

ден их разум!

Но они ее и раздражали. Пожалуй, Мика-

элиса она уважала больше, хотя на его голову

гости обрушивали столько испепеляющего

презрения: шавка, рвущаяся к славе, невеже-

ственный нахал, каких свет не видывал.

Пусть шавка, пусть нахал, но он мыслил чет-

ко и по-своему, а не утопал в пышном много-

словии, любуясь своей высокодуховностью.

Конни привечала духовность, ее очень

увлекала такая жизнь. Но не слишком ли

усердствовали друзья Клиффорда? Да, прият-

но сидеть в клубах табачного дыма на этих

славных вечерах закадычных (как она вели-

чала их про себя) друзей. Как забавно и лест-

но, что им не обойтись без ее присутствия.

Она безгранично уважала мысль, а эти муж-

чины пытались хотя бы мыслить честно. Од-

нако мысли мыслями, а дальше-то что? Ни-

как не могла она взять в толк, в чем суть этих

разговоров. Не раскрыл эту суть и Микаэлис.

Впрочем, сам-то он ничего особенного не

замышлял, а просто шел к цели, не мытьем,

так катаньем добиваясь своего и равно стра-

дая от чужих козней. Клиффорд со своими за-

кадычными дружками считал его врагом об-

щества. Сами же они врагами не были, напро-

тив, они радели об обществе, жаждали так

или иначе спасти человечество или, по край-

ней мере, просветить.

Вечером в воскресенье беседа удалась.

Незаметно она снова коснулась любовной те-

мы.

— Благословенна будет связь, что наши ду-

ши сочетает, — продекламировал Томми

Дьюкс. — А вот знать бы, что это такое. У нас,

например, связь, как у разномастных шесте-

ренок, только сцепляемся мы своими воззре-

ниями. А в остальном нас очень мало что свя-

зывает. Стоит разъять шестеренки, и мы уже

порознь, говорим друг о друге гадости — так

заведено у интеллигентов во всем мире.

Впрочем, черт с ними, речь не обо всех, а о

нас. А зачастую злоба друг к другу у нас не на

языке, а в душе, и вот мы ее прячем, прикры-

ваем лживой любезностью. Удивительно!

Жизнь мыслителей цветет прекрасным цве-

том, а корнями-то уходит в злобу, в бездон-

ную, чудовищную злобу. И так испокон ве-

ков! Вспомните Сократа, его ученика Платона

и сравните со всем их окружением. Сколько в

них злобы, как рады они растерзать кого-ли-

бо, например Протагора, если мне не изменя-

ет память. Или взять Алкивиада и всех мел-

ких шавок-учеников[4]. Как упоенно травят

они учителей! Поневоле обратишь взгляд на

Будду, смиренно сидящего под священным де-

ревом, или на Христа: в Его притчах учени-

кам столько любви, покоя и никакой мишур-

ной зауми. Нет, что-то в корне неверно в том,

как живет и развивается мысль. Ее питают

злоба и зависть, зависть и злоба! Дерево по

плодам узнаешь.

— По-моему, не столь уж мы и злобны, —

возразил Клиффорд.

— Дорогой мой, прислушайся, как мы друг

с другом говорим. Я, пожалуй, хуже всех. Да я

предпочту самую горькую пилюлю конфете, в

которой сокрыт яд. И когда я завожу, какой

Клиффорд славный малый, тут его впору по-

жалеть. Ради Бога, не жалейте меня, говорите

самое мерзкое, тогда я, по крайней мере, пой-

му, что вам на меня не наплевать. А начнете

льстить — все, значит, со мной покончено.

— А мне кажется, мы друг к другу питаем

искреннюю приязнь, заметил Хаммонд.

— И все ж нам надо… да, чего там, мы и в

глаза друг другу всякие пакости говорим. А за

глаза — и подавно! Я, пожалуй, больше всех!

— Ты, по-моему, путаешь размышление с

критикой. Согласен: Сократ положил блиста-

тельное начало критическому направлению,

но ведь он не только в этом преуспел, — важ-

но произнес Чарльз Мей. Сколько тщеславия

и напыщенности прятали закадычные друзья

под личиной скромности. Каждое слово рас-

считано на публику и вместе с тем сколь сми-

ренно!

Дьюкс не стал спорить относительно Со-

крата, а Хаммонд заметил:

— Совершенно верно — критика и позна-

ние далеко не одно и то же.

— Далеко не одно и то же, — эхом отклик-

нулся Берри — молодой застенчивый смуг-

ляк. Он приехал на два дня повидать Дьюкса

и остался.

Присутствующие изумленно воззрились

на него, как на Валаамову ослицу.

Дьюкс рассмеялся.

— Да я вовсе не о познании говорил, а о со-

знании. Истинное знание приходит к нам по-

средством всех органов тела: и через желудок,

и через половой член, и, в том числе, через

сознание, то бишь мозг. Сознание, мозг, лишь

анализирует и логически обосновывает. Сто-

ит возвысить мозг над остальными органами,

и ему останется только критиковать, то есть

выхолостится его основное предназначение.

Но и критика исключительно важна! Наш об-

раз жизни нуждается в нелицеприятнейшей

критике. И давайте жить разумом, и давайте

с радостью глотать горькие пилюли, а с бы-

лым ханжеством и притворством покончим.

Но помните, пока живете как простой смерт-

ный, вы — частичка всего сущего и незримо

связаны с ним. А как выбрали жить разумом,

так в миг прервалась связь, как бы отторгли

вы себя от ветки, на которой росли. И если;

кроме жизни разума, не будет у вас никакой

иной, вы завянете, как палое яблоко. Отсюда

и вытекает логически: не уйти нам от злобы,

это естественно и неизбежно, как не мино-

вать палому яблоку гниения.

Клиффорд не скрывал недоумения; что за

чушь несет приятель?! Конни тоже едва сдер-

живала смех.

— Что ж, видно, мы все — палые яблоки, —

сердито и не без яда бросил Хаммонд.

— Впору из нас сидр сделать, — обронил

Чарли.

— А что вы думаете о большевизме? —

вдруг спросил смуглый Берри, словно его под-

вела к вопросу логика разговора.

— Браво! — воскликнул Чарли. — Так что

же вы думаете о большевизме?

— Ну-ка, ну-ка! Сейчас мы и с большевиз-

мом в два счета разделаемся!

— Вопрос, прямо скажем, непростой. Тут

не до шуток, — покачал головой Хаммонд.

— По-моему, большевизм — это высшая

точка ненависти ко всему, что кажется боль-

шевикам буржуазным, — начал Чарли. — Ну,

а «буржуазное» — понятие очень и очень рас-

плывчатое. Оно включает в себя и капита-

лизм. Равно и все чувства — проявления «бур-

жуазные»; и нужно создать человека без этих

предрассудков. Тогда и сам человек, его лич-

ность, его неповторимость — тоже явление

буржуазное. К ногтю его! Личное должно

уступить место большему, общественному.

Так это понимают Советы. Для них даже чело-

веческий организм — проявление буржуазно-

сти. Так не лучше ли придумать механиче-

ское нутро? Наделать бездушных, противо-

естественных, разнозначных, но равноцен-

ных винтиков и собирать из них свою маши-

ну. Каждый человек — винтик. Ну, а движет

эту машину… ненависть ко всему буржуазно-

му. Вот так я понимаю большевизм.

— Очень точная картина! — воскликнул

Томми. — Но до чего она близка к идеалу на-

шего промышленного мира. Идеал заводчика

в общих чертах. Правда, заводчик не согла-

сится избрать ненависть движителем. Впро-

чем, ненависть многолика. Можно ненави-

деть самое жизнь. Достаточно взглянуть на

наш край, неприкрытая ненависть во всем…

но, как мы уже говорили, если жить разумом,

логика неизбежно приведет к ненависти.

— Выходит, большевизм закономерен? Не

согласен! Ведь он отрицает основы самой ло-

гики! — возмутился Хаммонд.

— Дорогой мой, у большевиков своя логи-

ка, материалистическая. Это привилегия…

душ неискушенных.

— Как бы там ни было, а большевики по-

трясли мир.

— Потрясли-то потрясли, а где этому ко-

нец? Очень скоро у большевиков будет луч-

шая армия в мире, с лучшим техническим

оснащением.

— Но должен же прийти конец… всей этой

ненависти. Должно же быть противодей-

ствие.

— Сколько лет ждали, подождем еще. Ведь

ненависть, как и все на свете, развивается.

Это неизбежный результат насильственного

претворения в жизнь тех или иных замыс-

лов, насильственное извлечение чьих-то глу-

боко запрятанных чувств. Появляется идея и

тянет на свет Божий глубоко сокрытые чув-

ства. Нас нужно завести, как машину. Разум

стремится возобладать над чувствами, а чув-

ства-то все — суть ненависть. Так что мы все

большевики. Но лицемерим, не признаемся в

этом. А русские — большевики без всякого ли-

цемерия.

— Но развитие может идти не только пу-

тем Советов. Много и других путей. Ведь боль-

шевики, по сути, глупы.

— Верно. Но порой быть дураком не так уж

глупо. Если хочешь добиться своего. Я лично

считаю большевизм — движением полоум-

ных, равно и общественная жизнь на Западе

представляется мне полоумной. Даже более

того: наша хваленая «жизнь разума» и та, ка-

жется мне, от скудоумия. Мы — выродки, иди-

оты. Лишены человеческих чувств. Чем мы

не большевики? Только называем себя по-

другому. Мы мним себя богами, всесильными

и, всемогущими. Точно так же и большевики.

Нужно вернуться к человеческому естеству,

вспомнить, зачем нам сердце, половой

член, — только тогда мы перестанем уподоб-

лять себя богам и, соответственно, большеви-

кам, что, по сути, одно и то же: добродетель-

ны они лишь на вид.

Наступило молчание. Чувствовалось, что

присутствующие не согласны. И тут снова

прозвучал вопрос Берри:

— Но уж в любовь-то вы верите, Томми?

— Ах, ты мой милый! — усмехнулся Том-

ми. — Нет, мой ангел, нет, нет и еще раз нет!

Любовь в наш век — еще одна забава полоум-

ных. Вихлявые мальчишки спят с, грубыми

девками, у которых бедра под стать мальчи-

шечьим. Посмотришь — как два жеребчика в

упряжке. Ты такую любовь имеешь в виду?

Или любовную связь, что непременно приве-

дет к успеху? Или, может, унылый брак двух

собственников? Нет, в такую любовь я не по-

верю ни за что!

— Но во что-то вы же верите?

— Я-то? Ну, разумом я верю в доброе серд-

це, в задорный пенис, в живой ум, в муже-

ство, если его достанет сказать при даме

неприличное слово.

— Во всем этом вам не отказать, — согла-

сился Берри.

Томми Дьюкс захохотал во все горло.

— Ах, ты ангел мой! Если бы! Увы, в сердце

моем не больше доброты, чем в картофелине,

пенис совсем понурился, и я скорее дам его

отрезать, чем выругаюсь при матушке или те-

тушке; они у меня истинные дамы. Да и ума у

меня маловато, мой разум — мое вечное узи-

лище! А хотелось бы обладать умом. Встрепе-

нулся б тогда, ожил бы каждой клеточкой,

каждым органом. Тогда б мой пенис приоса-

нился бы, поприветствовал бы меня, как вся-

кого умного человека. Ренуар, по его же при-

знанию, рисовал картины пенисом… и как!

Вот бы и мой на что толковое употребить!

Господи! Какая же пытка работать только

языком! Мука адская! Это все идет от Сократа.

— Но красивые женщины на белом свете

еще не перевелись, — подняла голову и, нако-

нец, заговорила Конни.

Мужчины оскорбление промолчали. Хо-

зяйке дома не полагалось вслушиваться в бе-

седу. Им претила самая мысль, что Конни

могла следить за ходом разговора.

— Нет, и думать нечего! Я просто не могу

соответствовать всем колебаниям женской

натуры. Нет такой женщины, которая будила

бы во мне желание. Это желание мне нужно

вызывать в себе силой… Господи! Нет ника-

кой надежды. Я буду жить, по-прежнему ру-

ководствуясь голым разумом. И честно в этом

признаюсь. Я счастлив, разговаривая с жен-

щинами. Но это просто разговор, непороч-

ный, без каких-либо задних мыслей! Не суля-

щий никаких надежд. Что ты на это скажешь,

мой птенчик? — обратился он к Берри.

— Если остаться непорочным, жизнь на-

много проще, — ответил тот.

— Да, жизнь вообще предельно проста!

5



орозным утром, под тусклым февраль-

ским солнцем Клиффорд и Конни отпра-

вились парком на прогулку в лес. Клиффорд

ехал на кресле с моторчиком, Конни шла ря-

дом.

В холодном воздухе все же чувствовался

запах серы, но и Клиффорд и Конни давно

привыкли к нему. Горизонт скрывала молоч-

но-серая от копоти морозная дымка, а над

ней — лоскуток голубого неба. Будто Клиф-

форд и Конни оказались под смрадным кол-

паком, откуда и не выбраться. И вся жизнь —

страшный, дикий сон под этим колпаком.

Коротко взблеивали овцы, щипля жест-

кую, жухлую траву в парке, там и сям во впа-

динках серебрился иней. Через парк к лесу

красной лентой вилась тропинка, выложен-

ная наново (по приказу Клиффорда) мелким

гравием с шахты. Выгорая, выделяя серу, по-

рода делалась красноватой, под цвет кревет-

ки, в дождливый день темнела — более под

стать крабьему панцирю. Сейчас тропинка

была нежно-розовой с голубовато-серебри-
М

стой оторочкой из инея. Конни так нравилось

хрустеть мелким красным гравием. Нет худа

без добра: и шахта дарила маленькую ра-

дость.

Клиффорд, осторожно правя креслом, съе-

хал с пригорка, на котором стояла усадьба.

Конни шла следом, придерживая кресло за

спинку. Невдалеке раскинулся лес: спереди

плотной кучкой выстроились каштаны, за

ними, догорая последним багрянцем, выси-

лись дубы. На опушке прыгали, вдруг засты-

вая, как вкопанные, зайцы. Снялась и устре-

милась к голубому небесному лоскутку боль-

шая стая грачей. Конни открыла калитку, вы-

водившую из парка в лес, и Клиффорд мед-

ленно выехал на широкую аллею, взбираю-

щуюся на пригорок меж ровно и густо расту-

щих каштанов. Некогда лес был дремуч, в

нем охотился сам Робин Гуд, некогда и ны-

нешняя аллея была основной дорогой меж за-

падными и восточными графствами. Сейчас

же по аллее только ездить верхом да огляды-

вать частные владения, а дорога забирала на

север, огибая лес.

Лес стоял недвижим. Палые листья иней

прилепил к холодной земле. Вот вскрикнула

сойка, разом вспорхнули какие-то мелкие

птахи. Но поохотиться уже не удастся — даже

фазанов нет. В войну уничтожили всю жив-

ность, некому постоять за господский лес.

Лишь недавно Клиффорд нанял егеря-лесни-

чего.

Клиффорд любил лес, любил старые дубы.

Скольким поколениям Чаттерли служили

они. Их нужно охранять. Ему хотелось убе-

речь лесок от мирской скверны.

Медленно катило кресло вверх по Уклону,

вздрагивая, когда под колесо попадал ком

мерзлой земли. Неожиданно слева открылась

полянка, — кроме приникших к земле спу-

танных кустиков папоротника, нескольких

чахлых побегов, гололобых пней, уцепивших-

ся мертвыми корнями, — ничего нет. Черне-

ли лишь кострища: дровосеки жгли валеж-

ник и мусор.

Во время войны сэр Джеффри определил

этот участок под вырубку. И пригорок справа

от аллеи облысел и глядел очень сиротливо.

Некогда на макушке его красовались дубы.

Сейчас — проплешина. Оттуда виднелась руд-

ничная узкоколейка за лесом, новые шахты у

Отвальной. Конни смотрела как зачарован-

ная. Вот как вторгается мирская суета в покой

и уединение леса. Но Клиффорду ничего не

сказала.

Плешивый пригорок приводил Клиффорда

в необъяснимую ярость. Он прошел войну,

повидал Всякое, но не ярился так, как при ви-

де этого голого холма. И тут же велел его заса-

дить. А в сердце засела острая неприязнь к от-

цу.

Неспешно Клиффорд взбирался на своей

каталке все выше, лицо у него напряглось и

застыло. Одолев кручу, остановился, спуск до-

лог и ухабист, нужно отдохнуть. Засмотрелся

на аллею внизу, четко обозначенную меж по-

бурелыми деревьями. Вон там ее окружили

заросли папоротника, дальше — красавцы ду-

бы. У подножья холма дорога заворачивала и

терялась из виду. Но сколь изящен и красив

этот поворот: вот-вот из-за него появятся ры-

цари и изящные амазонки.

— По-моему, вот это и есть подлинное

сердце Англии, — сказал Клиффорд жене,

оглядывая лес в скупых лучах февральского

солнца.

— Ты так думаешь? — спросила Конни и

села на придорожный пенек, не жалея голу-

бого шерстяного платья.

— Уверен! Это и есть сердце старой Ан-

глии, и я его сберегу в целости-сохранности.

— Правильно! — кивнула Конни. С шахты

у Отвальной прогудела сирена, — значит, уже

одиннадцать часов. Клиффорд вообще не об-

ратил внимания — привык.

— Я хочу, чтоб этот лес стоял нетронутым.

Чтоб ничья нога не оскверняла его, — продол-

жал он.

И впрямь: лес будил воображение. Что-то

таинственное и первозданное таил он. Конеч-

но, он пострадал: сэр Джеффри вырубил нема-

ло деревьев во время войны. Сейчас лес стоял

тихий, воздев к небу бесчисленные извили-

стые ветви. Серые могучие стволы попирали

бурно разросшийся папоротник. Покойно и

уютно птицам порхать с кроны на крону. А

когда-то водились здесь и олени, бродили по

чащобе лучники, а по дороге ездили на осли-

ках монахи. И все это лес помнит по сей день.

На светлых прямых волосах Клиффорда иг-

рало неяркое солнце, на полном румяном ли-

це — печать непроницаемости.

— Здесь мне особо горько. Так недостает

сына, — заговорил он.

— Но ведь лес много старше рода Чаттер-

ли.

— Но сохранили его мы. Не будь нас, не бы-

ло бы уже и леса. Уже сегодня бы ни деревца

не осталось. И так от былого леса — рожки да

ножки. Но ведь нужно сохранить хоть что-то

от Англии былых времен.

— А нужно ли? Ну, сохранишь ты старое, а

оно новому помешает. Хотя я понимаю те-

бя — видеть это грустно.

— Если не сохраним ничего от прежней

Англии, новой не будет вообще! И сохранять

это нам, тем, кто владеет землей, лесами, тем,

кому на это не наплевать!

Разговор прервался на грустной ноте.

— Что ж, сохранишь на несколько лет, —

вздохнула Конни.

— Пусть на несколько лет! Большее нам не

по силам. Но с той поры, как мы здесь посели-

лись, я уверен, каждый из нашего рода внес

свою малую лепту. Можно противиться

условностям, но должно чтить традицию.

И снова Конни откликнулась не сразу.

— О какой традиции ты говоришь? —

спросила она.

— О традиции, на которой зиждется Ан-

глия! Сохранить все, что нас окружает!

— Теперь поняла, — протянула Конни.

— И будь у меня сын — продолжил бы де-

ло. Все мы — точно звенья одной цепи.

Мысль о звеньях в цепи Конни не понра-

вилась, но она промолчала. Ее удивило, на-

сколько обезличена и абстрактна его тоска по

сыну.

— Жаль, что у нас не будет сына, — только

и сказала она.

Он пристально посмотрел на нее. Большие

голубые глаза не мигали.

— Я бы, пожалуй, даже обрадовался, роди

ты от другого мужчины, — сказал он. — Вос-

питаем ребенка в Рагби, и он станет частич-

кой нас самих, частичкой Рагби. Я вообще-то

не очень придаю значению отцовству. Будет

ребенок, мы его вырастим, и он продолжит

дело. Как ты думаешь, есть в этом смысл?

Конни наконец подняла глаза и встрети-

лась с ним взглядом. Ребенок, ее ребенок, был

для Клиффорда лишь «продолжателем дела».

— А как же… с другим мужчиной?

— Разве это важно? Неужто нам обоим не

все равно? Был же у тебя любовник в Герма-

нии. Ну, и что он значит для тебя сейчас? По-

чти ничего. Дело-то, по-моему, не во всяких

там интрижках, связях — не они определяют

нашу жизнь. Связь кончается, и все, нет ее…

нет! Как прошлогоднего снега! А важно лишь

то, что неподвластно времени. Мне важна

моя жизнь, и все в протяженности и в разви-

тии. А что эти сиюминутные связи? Особенно

те, которые держатся не духом, а плотью? Все

как у птичек: раз-два и разлетелись, больше-

го связи и не стоят. Правда, люди порой пыта-

ются придать этим связям значительность.

Смешно! А важна общность людей на протя-

жении всей жизни. Важно жить вместе изо

дня в день, а не просто раз-другой переспать.

Мы с тобой вместе, что бы с нами ни случи-

лось. Мы уже привыкли друг к другу. А при-

вычка, как я разумею, куда сильнее, нежели

всполох страсти. Жизнь тягуча, тяжка и дол-

га, это отнюдь не фейерверк. Постепенно, ма-

ло-помалу люди, живя вместе, начинают со-

четаться друг с другом, как инструменты, зву-

чащие в унисон, хотя порой это так нелегко.

Вот в чем истинная суть брака, а отнюдь не в

половой сфере. Точнее, половой сферой брак

далеко не исчерпывается. Вот мы с тобой бук-

вально вросли друг в друга за время семей-

ной жизни. И если мы будем из этого исхо-

дить, то легко решим и половую проблему,

это не сложнее, чем сходить к дантисту и вы-

рвать зуб. Что ж поделать, раз судьба поста-

вила нас в безвыходное положение.

Конни сидела и с изумлением слушала му-

жа. Она не знала, прав ли он. Ведь у нее есть

Микаэлис, и она любит его (или внушила се-

бе, что любит). Связь с ним — словно развле-

кательная поездка, бегство из страны уныло-

го супружества, построенного долгим упор-

ным трудом, страданием и долготерпением.

Очевидно, человеческой душе необходимо от-

влекаться и развлекаться. И грех в этом отка-

зывать. Но беда любой поездки в том, что ра-

но или поздно приходится возвращаться до-

мой.

— Неужели тебе все равно, от кого родится

ребенок? — полюбопытствовала она.

— Отчего же. Я доверяю твоему природно-

му чутью и скромности. Ты же ничего не поз-

волишь недостойному человеку.

Она сразу подумала о Микаэлисе! В глазах

Клиффорда — он самый недостойный.

— Но ведь мужчины и женщины могут по-

разному толковать, кто достойный.

— Вряд ли. Ты очень внимательна ко мне.

И мужчина, крайне мне неприятный, и поло-

вины бы этого внимания не получил. Не ве-

рю. Тебе характер не позволит.

Конни промолчала. Логика — советчик ни-

кудышный, какой с нее спрос.

— И как по-твоему: должна ли я потом те-

бе все рассказать? — спросила она, украдкой

взглянув на мужа.

— Зачем это? Мне лучше ничего не знать…

но согласись, мимолетная связь — ничто по

сравнению с долгими годами, прожитыми

вместе. И не кажется ли тебе, что запросы се-

мейной жизни диктуют и сексуальное пове-

дение? Сейчас важно найти мужчину, раз то-

го требуют обстоятельства. В конце концов,

неужели минутный трепет в постели — глав-

ное? Может, все-таки главное в жизни — год

за годом растить в себе цельную личность? И

жить цельной, упорядоченной жизнью. Ибо

какой смысл в жизни неупорядоченной? Ес-

ли личность твоя разрушается без плотских

утех — съезди куда-нибудь, потешь себя. Если

личность твоя разрушается, потому что не по-

знала материнство, — заведи ребенка. Но и

то, и другое — лишь средства, лишь пути к

цельной жизни, к вечной гармонии. И мы к

ней придем… вместе — правда ведь? Нужно

только приспособиться к условиям жизни

так, чтоб не повредить, а органично обога-

тить нашу упорядоченную жизнь. Согласна

ты со мной?

Слова Клиффорда изрядно озадачили Кон-

ни. Да, конечно, теоретически он прав. Но на

деле… она задумалась о своей «упорядочен-

ной» жизни с Клиффордом и заколебалась.

Неужто ее удел ниточку за ниточкой впле-

тать всю себя без остатка в жизнь Клиффор-

да? И так до самой смерти? Неужто ничего

иного ей не уготовано?

И так пройдет ее век? Она будет смиренно

жить «цельной» жизнью с мужем, сплетая

ровный ковер их бытия, лишь изредка вспых-

нет ярким цветком какое-либо увлечение

или связь. Но откуда ей знать, как изменятся

ее чувства через год? Да и вообще, дано ли это

знать кому-нибудь? И возможно ли всегда и

во всем соглашаться? Всегда произносить ко-

роткое, как вдох, «да». Она словно бабочка на

булавке — среди пришпиленных догм и пра-

вил «упорядоченной» жизни. Выдернуть все

булавки, и пусть летят себе все помехи и пре-

поны стайкой вольных бабочек.

— Да, Клиффорд, я согласна с тобой. Ты

прав, насколько я могу понять. Только ведь

жизнь может и иначе все повернуть.

— Ну, пока не повернула. Значит, ты со-

гласна?

— Согласна. Честное слово, согласна.

Откуда-то сбоку вдруг появился коричне-

вый спаниель; подняв морду, принюхался, ко-

ротко и неуверенно взлаял. Быстро и неслыш-

но выступил вслед за псом человек с ружьем,

решительно направился было к супругам, но,

узнав, остановился. Молча отдал честь и по-

шел дальше вниз по склону. Это и был новый

егерь. Конни даже испугалась, так внезапно и

грозно он надвинулся на них с Клиффордом.

По крайней мере, ей так показалось — вдруг,

откуда ни возьмись, ураганом налетела опас-

ность.

Одет был егерь в темно-зеленый плисовый

костюм, на ногах — гетры — издавна так оде-

вались все егери. Смуглое лицо, рыжеватые

усы. Взгляд, устремленный вдаль. Вот он про-

ворно сбегает с холма.

— Меллорс! — окликнул его Клиффорд.

Егерь чуть обернулся, козырнул, сразу вид-

но — из солдат.

— Поверните, пожалуйста, мне кресло и

подтолкните. Так легче ехать.

Меллорс перекинул ружье через плечо,

проворно, но по-кошачьи мягко, без суеты,

будто хотел остаться не только неслышным,

но и невидимым, взобрался наверх. Чуть вы-

ше среднего роста, сухощавый, очевидно,

немногословный. На Конни он даже не взгля-

нул, обратив все внимание на кресло.

— Конни, познакомься, это наш новый

егерь — Меллорс. Вам ведь, Меллорс, с госпо-

жой еще не приходилось разговаривать?

— Никак нет, сэр, — бесстрастно отрезал

он и снял шляпу. Волосы у него оказались гу-

стые, темно-русые. Он посмотрел прямо в гла-

за Конни. Во взгляде не было ни робости, ни

любопытства, казалось, он просто оценивал

ее внешность. Конни смутилась, чуть склони-

ла голову, он же переложил шляпу в левую

руку и ответил легким поклоном, как настоя-

щий джентльмен, однако не произнес ни сло-

ва. Так и застыл со шляпой в руке.

— Вы ведь не первый день у нас? — спро-

сила Конни.

— Восемь месяцев, госпожа… Ваша ми-

лость! — с достоинством поправился он.

— И нравится вам здесь?

Теперь она посмотрела ему прямо в глаза.

Он чуть прищурился — насмешливо и дерзко.

— А как же! Спасибо, ваша милость. Я в

этих краях вырос. — Он вновь едва заметно

поклонился. Надел шляпу и отошел к креслу.

Последнее слово он произнес тягуче, подра-

жая местному говору. Может, тоже в насмеш-

ку, ведь до этого речь его была чиста. Почти

как у образованного человека. Прелюбопыт-

нейший тип — сноровистый и ловкий, любит

самостоятельность и обособленность, уверен

в себе.

Клиффорд запустил моторчик, Меллорс

осторожно повернул кресло и направил его

на тропинку, полого сбегавшую в чащу каш-

танов.

— Моя помощь больше не требуется? —

спросил егерь.

— Вы нас все же немного проводите. Вдруг

мотор заглохнет; он не очень мощный, на

холмы не рассчитан.

Егерь огляделся — потерял из вида соба-

ку, — взгляд у него был глубокий, раздумчи-

вый. Спаниель, не спуская глаз с хозяина,

вильнул хвостом. На мгновение в глазах Мел-

лорса появилась озорная, дразнящая и вместе

нежная улыбка и потухла. Лицо застыло. Они

довольно быстро двинулись под гору. Мел-

лорс придерживал кресло за поручни. Он,

скорее, походил на солдата, нежели на слугу,

и чем-то напоминал Томми Дьюкса.

Миновали каштановую рощицу. Конни

вдруг припустила вперед, распахнула калит-

ку в парк, подождала, пока мужчины проедут.

Оба взглянули на нее. Клиффорд — неодобри-

тельно, Меллорс — с любопытством и сдер-

жанным удивлением, опять тот же отстра-

ненный, оценивающий взгляд. И в голубых

глазах увидела она за нарочитой бесстрастно-

стью боль, и неприкаянность, и непонятную

нежность. Почему ж он такой далекий и оди-

нокий?

Проехав калитку, Клиффорд остановил

кресло. Слуга же быстро и почтительно вер-

нулся ее запереть.

— Зачем ты бросилась открывать? — спро-

сил Клиффорд; ровный и спокойный тон его

выдавал недовольство. — Меллорс сам бы

справился.

— Я думала, вы сразу, без задержки поеде-

те.

— Чтоб ты нас потом бегом догоняла?

— Пустяки! Иногда так хочется побегать.

Подошел Меллорс, взялся за кресло, видом

своим давая понять, что ничего не слышал.

Однако Конни чувствовала: Меллорс все по-

нял. Катить кресло в гору было труднее. Мел-

лорс задышал чаще, приоткрыв рот. Да, сло-

жен он отнюдь не богатырски. Но сколько в

этом сухопаром теле жизни, скрытой чув-

ственности. Женским нутром своим угадала

это Конни.

Она чуть поотстала. День поскучнел: серая

дымка наползла, окружила и сокрыла голу-

бой лоскуток неба, точно под крышкой, — и

фазу влажным холодом дохнуло на землю.

Наверное, пойдет снег. А пока все кругом так

уныло, так серо! Одряхлел весь белый свет!

На пригорке в начале красной тропинки

ее поджидали мужчины. Клиффорд обернул-

ся.

— Не устала? — спросил он.

— Нет, что ты!

Все-таки она устала. К тому же в душе про-

будилось непонятное досадливое томление и

недовольство. Клиффорд ничего не заметил.

Он вообще был глух и слеп к движениям ду-

ши. А вот чужой мужчина понял все.

Да, вся жизнь, все вокруг представлялось

Конни дряхлым, а недовольство ее — древнее

окрестных холмов.

Вот и дом. Клиффорд подъехал не к крыль-

цу, а с другой стороны — там был пологий

въезд. Проворно перебирая сильными рука-

ми, Клиффорд перекинул тело в домашнее

низкое кресло-коляску. Конни помогла ему

втащить омертвелые ноги.

Егерь стоял навытяжку и ждал, когда его

отпустят. Внимательный взгляд его примечал

каждую мелочь. Вот Конни подняла непо-

движные ноги мужа, и Меллорс побледнел —

ему стало страшно. Клиффорд, опершись на

руки, поворачивался всем туловищем вслед

за Конни к домашнему креслу. Да, Меллорс

испугался.

— Спасибо за помощь, — небрежно бросил

ему Клиффорд и покатил по коридору в сторо-

ну людской.

— Чем еще могу служить? — прозвучал

бесстрастный голос егеря, такой иной раз

прислышится во сне.

— Больше ничего не нужно. Всего доброго.

— Всего доброго, сэр!

— До свидания, Меллорс. Спасибо, что по-

могли. Надеюсь, было не очень тяжело, —

обернувшись, проговорила Конни вслед еге-

рю — тот уже выходил.

На мгновение они встретились взглядами.

Казалось, что-то пробудилось в Меллорсе, спа-

ла пелена отстраненности.

— Что вы! Совсем не тяжело! — быстро от-

ветил он и тут же перешел на небрежный тя-

гучий говорок. — Всего доброго, ваша ми-

лость!

За обедом Конни спросила:

— Кто у тебя егерем?

— Меллорс! Ты же его только что видела.

— Я не о том. Откуда он родом?

— Ниоткуда! В Тивершолле и вырос. Ка-

жется, в шахтерской семье.

— И сам в шахте работал?

— Нет, по-моему, при шахте кузнецом. В

забой сам не лазил. Он еще до войны два года

здесь егерем служил, потом армия. Отец о

нем всегда хорошо отзывался. Поэтому я и

взял его снова егерем — сам-то он после вой-

ны пошел было снова кузнецом на шахту. Я

полагаю, мне крупно повезло, найти в здеш-

нем краю хорошего егеря почти невозможно.

Ведь он еще и в людях должен толк знать.

— Он не женат?

— Был раньше. Но жена с кем только не гу-

ляла, наконец спуталась с каким-то шахтером

из Отвальной, кажется, так по сей день с ним

и живет.

— Значит, он совсем один?

— Почти что. У него в деревне мать… и,

помнится, был ребенок.

Клиффорд посмотрел на жену. Большие го-

лубые глаза подернулись дымкой. Взгляд вро-

де бы и живой, но за ним проступала все бли-

же и ближе — мертвенно серая дымка, под

стать той, что заволакивает небо над шахта-

ми. Клиффорд смотрел как всегда значитель-

но, как всегда с определенным смыслом, а

Конни все виделась эта омертвляющая пеле-

на, обволакивающая сознание мужа. Страш-

но! Пелена эта, казалось, лишала Клиффорда

его особинки, даже ума.

Постепенно ей открылся один из величай-

ших законов человеческой природы. Если че-

ловеческим душе и телу нанести разящий

удар, кажется, что душа — вслед за телом —

тоже пойдет на поправку. Увы, так только ка-

жется. Мы просто переносим привычные по-

нятия о теле на душу. Но рана душевная по-

степенно, изо дня в день, будет мучить все

больше. На теле от удара остается синяк,

лишь потом нестерпимая боль пронизывает

тело, заполняет сознание. И вот когда мы ду-

маем, что поправляемся, что все страшное по-

зади, тогда-то ужасные последствия и напом-

нят о себе — безжалостно и жестоко.

Так случилось и с Клиффордом. Вроде бы

он «поправился», вернулся в Рагби, начал пи-

сать, обрел уверенность. Казалось, прошлое

забыто, и к Клиффорду вернулось самооблада-

ние. Но шли неспешной чередой годы, и Кон-

ни стала замечать, что синяк на зашиблен-

ной душе мужа все болезненнее, что он рас-

ползается все шире. Долгое время он не напо-

минал о себе — сразу после удара душа сдела-

лась бесчувственной, — а сейчас страх, точно

боль, распространился по всей душе и пара-

лизовал ее. Пока еще жив разум, но мертвя-

щий страх не пощадит и психику.

Мертвела душа у Клиффорда, мертвела и у

Конни.

И в ее душе поселился страх, и пустота, и

равнодушие ко всему на свете. Когда Клиф-

форд бывал в духе, он все еще блистал вели-

колепием мысли и слова, уверенно строил

планы. Как тогда в лесу он предложил ей ро-

дить, чтобы у Рагби появился наследник. Но

уже на следующий день все его красноречи-

вые доводы увяли, точно палые листья, иссох-

ли, обратились в прах, в ничто, в пустоту, их

словно ветром унесло. Не питались эти слова

соками подлинной жизни, не таилась в них

молодая сила, потому и увяли. А жизнь, за-

ключенная в сонмищах палых листьев, —

бесплодна.

Омертвелость виделась Конни во всем.

Шахтеры Тивершолла поговаривали о заба-

стовке, и Конни казалось, что это вовсе не де-

монстрация силы, а исподволь вызревавшая

боль — кровоподтек со времен войны, достиг-

ший поверхности и — как следствие — смуты,

недовольства. Глубоко-глубоко угнездилась

боль. Причиненная войной, бесчеловечной и

беззаконной. Сколько лет пройдет, прежде

чем сойдет с души и тела человечества этот

кровоподтек, разгонит его кровь новых поко-

лений. Но не обойтись и без новой надежды.

Бедняга Копни! За годы в Рагби и ее душу

поразил страх: вдруг омертвеет и она. Муж-

нина «жизнь разума» и ее собственная ма-

ло-помалу теряли содержание и смысл. Вся их

совместная жизнь, если верить разглаголь-

ствованиям Клиффорда, строилась на проч-

ной, проверенной годами близости. Но выпа-

дали дни, когда ничего, кроме беспредельной

пустоты, Конни не чувствовала. Многословье,

одно многословье. Подлинной в ее жизни бы-

ла лишь пустота под покровом лживых, неис-

кренних слов.

Клиффорд преуспевал — уломал-таки Вер-

тихвостку Удачу! Без пяти минут знамени-

тость. Книги уже приносили немалый доход.

Повсюду — его фотографии. В одной галерее

выставлялся его скульптурный портрет, порт-

реты живописные — в двух других. Из всех

новомодных писательских голосов его голос

был самым громким. С помощью почти

сверхъестественного чутья лет за пять он

стал самым известным из молодых «блестя-

щих» умов. Конни, правда, не очень-то пони-

мала, откуда взялся блеск. В уме, конечно,

Клиффорду не откажешь. Чуть насмешливо

он начинал раскладывать по полочкам чело-

веческие черты, привычки, побуждения, а в

конце концов разносил все в пух и прах. Так

щенок игриво выхватит поначалу клочок ди-

ванной обивки, а потом, глядишь — от дива-

на рожки да ножки. Разница в том, что у щен-

ка все выходит по детскому недомыслию, у

Клиффорда — по непонятной, прямо стари-

ковской твердолобой чванливости. Какая-то

роковая мертвящая пустота. Мысль эта дале-

ким, но навязчивым эхом прилетела к Конни

из глубины души. Все — суть пустота и мерт-

вечина. И Клиффорд еще этим щеголяет. Да,

щеголяет! Именно — щеголяет.

Микаэлис задумал пьесу и в главном герое

вывел Клиффорда. Он уже набросал сюжет и

приступил к первому акту. Да, Микаэлис еще

больше Клиффорда поднаторел в искусстве

щеголять пустотой. У обоих мужчин, лишен-

ных сильных чувств, только и осталась стра-

стишка — щегольнуть, показать себя во всем

блеске. А страстью (даже в постели) обделены

оба. Микаэлис отнюдь не гнался за деньгами.

Не ставил это во главу угла и Клиффорд. Хотя

и не упускал случая заработать, ведь день-

ги — это знак Удачи! А Удача, Успех — цель

как одного, так и другого. И оба тщились по-

казать себя, блеснуть, хоть на минуту стать

«властителями дум» толпы.

Удивительно… Как продажные девки, за-

влекали они Удачу! Но Конни не участвовала

в этом, ей неведом был их сладострастный

трепет. Ведь даже заигрывание с Удачей по-

пахивало мертвечиной. А ведь не сосчитать,

сколько раз Микаэлис и Клиффорд бесстыдно

предлагали себя Вертихвостке Удаче. И тем

не менее, все их потуги — тщета и пустота.

О пьесе Микаэлис сообщил Клиффорду в

письме. Конни, конечно же, знала о ней на-

много раньше. Ах, как встрепенулся Клиф-

форд. Вот еще раз предстанет он во всем блес-

ке — чьими-то стараниями и к своей выгоде.

И он пригласил Микаэлиса в Рагби читать

первый акт.

Микаэлис не заставил себя ждать. Стояло

лето, и он явился в светлом костюме, в белых

замшевых перчатках, с очень красивыми ли-

ловыми орхидеями для Конни.

Чтение первого акта прошло с большим

успехом. Даже Конни была глубоко взволно-

вана до глубины своего естества (если от него

хоть что-нибудь осталось). А сам Микаэлис

был великолепен — он просто трепетал, со-

знавая, что заставляет трепетать других, —

казался Конни даже красивым. Она вновь

узрела в его чертах извечное смирение древ-

ней расы, которую более уже ничем не огор-

чить, не разочаровать, расы, чье осквернение

не нарушило ее целомудрия. Ведь в рьяной,

неукротимо-похотливой тяге к своевольной

Удаче Микаэлис был искренен и чист. Столь

же искренне и чисто запечатлевает африкан-

ская маска слоновой кости самые грязные и

мерзкие черты.

И объясним его трепет, когда под его чары

подпали и Клиффорд и Конни: то был, пожа-

луй, наивысший триумф в его жизни. Да, он

победил, он влюбил в себя супругов. Даже

Клиффорда, пусть и ненадолго. Именно —

влюбил в себя!

Зато назавтра к утру он просто извелся:

дерганый, истерзанный сомнениями, руки и

в карманах брюк не находят покоя. Конни не

пришла к нему ночью… И где ее сейчас ис-

кать, он не знал. Кокетка! Так испортила ему

праздник!

Он поднялся к ней в гостиную. Она знала,

что он придет. Не укрылась от нее и его тре-

вога. Он спросил, что она думает о его пьесе,

нравится ли? Как воздух нужна ему похвала,

она подстегивала его жалкую, слабенькую

страсть, которая, однако, неизмеримо силь-

нее любого плотского удовольствия. И Конни

не жалела восторженных слов, в глубине ду-

ши зная, что и ее слова мертвы!

— Послушай! — вдруг решился он. — Поче-

му бы нам не зажить честно и чисто? Почему

б нам не пожениться?

— Но я замужем! — изумилась Конни, а-

омертвелая душа ее даже не встрепенулась.

— Пустяки! Он согласится на развод, не со-

мневайся. Давай поженимся! Мне этого так

хочется. Самое лучшее для меня — завести се-

мью и остепениться. Ведь у меня не жизнь, а

черт-те что! Я прожигаю жизнь! Послушай,

мы ведь созданы друг для друга! Просто иде-

альная пара! Ну, давай поженимся. Скажи,

что, ну что тебе мешает?

Конни все так же изумленно взирала на

него, а в душе — пустота. Как похожи все

мужчины. Витают в облаках. Придумают что-

нибудь и — раз! — вихрем устремляются

ввысь, причем полагают, что и женщины

должны следом воспарить.

— Но я замужем, — повторила она, — и

Клиффорда не брошу, сам понимаешь.

— Но почему? Почему? — воскликнул

он. — Через полгода он забудет о тебе, не за-

метит даже, что тебя нет рядом. Он вообще

никого, кроме собственной персоны, не заме-

чает. Ведь я вижу: тебе от него никакого тол-

ка. Он занят только собой.

Конни понимала, что Мик прав. К тому же

она чуяла, что он сейчас и не стремится вы-

ставить себя благородным.

— А разве не все мужчины заняты только

собой? — спросила она.

— Да, пожалуй, в какой-то степени. Муж-

чина должен состояться, должен проявить се-

бя. Но это еще не самое главное. А главное: бу-

дет ли женщине с ним хорошо? Способен ли

он ее осчастливить? Если нет, то нечего тако-

му и думать о женщине… — Он замолчал и,

как гипнотизер, вперил в нее взгляд боль-

ших, чуть навыкате, карих глаз. — Я же не со-

мневаюсь, что способен дать женщине все,

что она ни попросит. Я в себе уверен.

— А что именно ты способен дать? — спро-

сила Конни все с тем же изумлением, которое

легко принять за восторг. А в душе по-преж-

нему пусто.

— Да что угодно, черт побери! Что угодно!

Завалю платьями, осыплю кольцами, серьга-

ми, ожерельями; любой ночной клуб — к ее

услугам! С кем бы ни пожелала познакомить-

ся — пожалуйста! Захочет — пусть прожигает

жизнь… или путешествует, и везде ей почет и

уважение! Разве этого мало, черт возьми!

Говорил он вдохновенно, почти ликуя; и

Конни зачарованно смотрела и смотрела на

него, но душа безмолвствовала. Даже разум

не внял радужным посулам. Даже в лице ни-

чего не переменилось, ни один мускул не

дрогнул, а раньше Конни бы загорелась. Сей-

час же ее сковало какое-то бесчувствие, нет,

не «воспарить» ей вслед за Миком и его меч-

той. Она лишь зачарованно-помертвело уста-

вилась на него; правда, почуяла за барьером

слов мерзостный запашок Вертихвостки Уда-

чи.

А Мик мучился от ее неопределенного мол-

чания. Сидя в кресле, он подался вперед и

умоляюще, со слезами на глазах смотрел на

Конни. И кто знает, что в нем сейчас преобла-

дало: гордыня ли, требовавшая, чтобы Конни

подчинилась, или страх, что она и впрямь

уступит его мольбам.

— Мне нужно подумать. Сразу я не могу ре-

шить, — сказала она наконец. — По-твоему,

Клиффорда можно сбросить со счетов, а по-

моему — нет. Вспомни только о его увечье…

— Чушь это все! Если каждый начнет ко-

зырять своими невзгодами, я могу козырнуть

своим одиночеством. Я всю жизнь одинок!

Пожалейте меня, разнесчастного, ну, и далее

в том же духе! Чушь! Если нечем больше по-

хвастать, кроме увечий да невзгод… — он вне-

запно замолчал, отвернулся, видно было

лишь, как сжимаются и разжимаются кулаки

в карманах брюк.

Вечером он спросил:

— Ты придешь сегодня ко мне? Я ведь да-

же не знаю, где твоя спальня.

— Приду! — ответила она.

В ту ночь этот странный мужчина с ху-

деньким телом подростка ласкал Конни как

никогда страстно. И все же оргазма одновре-

менно с ним она не достигла. Только потом в

ней вдруг разгорелось желание, ее так потя-

нуло к этому детскому нежному телу. И

неистово вверх-вниз заходили бедра, а Мик

героически старался сохранить твердость не

только духа, но и плоти, отдавшись порыву ее

страсти. Наконец, полностью удовлетворив-

шись, постанывая и вскрикивая, она затихла.

Но вот тела их разъялись, Мик отстранил-

ся и обиженно, даже чуть насмешливо ска-

зал:

— Ты что же, не умеешь кончить одновре-

менно с мужчиной? Придется научиться!

Придется подчиниться!

Слова эти поразили Конни безмерно. Ведь

совершенно очевидно, что в постели Мик мо-

жет удовлетворить женщину, лишь уступив

ей инициативу.

— Я тебя не понимаю, — пробормотала

она.

— Прекрасно ты все понимаешь! Мучаешь

меня часами после того, как я уже кончил.

Терплю, стиснув зубы, пока ты своими стара-

ниями удовольствие получаешь.

Нежданно жестокие слова ударили боль-

но. Ведь сейчас ей хорошо, ослепительно хо-

рошо, сейчас она любит его — к чему же эти

слова! В конце концов, она не виновата: он,

как почти все нынешние мужчины, кончал,

не успев начать. Оттого и приходится женщи-

не брать инициативу.

— А разве тебе не хочется, чтобы и я полу-

чила удовольствие? — спросила она.

Он мрачно усмехнулся.

— Хочется? Вот это здорово! По-твоему,

мне хочется смиренно лежать, стиснув зубы,

и чтоб ты мной верховодила?!

— Ну, а все-таки? — упорствовала Конни,

но Мик не ответил.

— Все вы, женщины, одинаковы. Либо ле-

жите, не шелохнетесь, будто мертвые, либо,

когда мужчина уже устал, вдруг разгораетесь

и начинаете наяривать, а наш брат, знай, тер-

пи.

Конни, однако, не вслушивалась, хотя точ-

ка зрения мужчины ей в новинку. Ее ошело-

мило отношение Мика, его необъяснимая же-

стокость. Разве она в чем виновата?

— Но ведь ты же хочешь, чтобы и я полу-

чила удовольствие? — вновь спросила она.

— Разумеется! О чем речь! Но поверь, лю-

бому мужчине не очень-то по вкусу, сделав

свое дело, еще ждать, пока женщина сама

кончит…

Нечасто доставались Конни в жизни столь

сокрушительные удары — после таких слов

ее чувству не суждено было оправиться.

Нельзя сказать, что до этого она души не чая-

ла в Микаэлисе. Не разбуди он в ней женщи-

ну, она б обошлась без него. И прекрасно бы

обошлась! Но коль скоро в ней все же просну-

лась женщина, стоит ли удивляться, что и

она хочет получить свое в постели. А полу-

чив, питает самые нежные чувства к мужчи-

не (как в эту ночь), можно сказать, любит его,

хочет выйти за него замуж.

Пожалуй, Микаэлис нутром почувствовал

ее готовность и сам же безжалостно разру-

шил собственные планы — разом, словно кар-

точный домик. А Конни в ту ночь похоронила

свое влечение к этому мужчине. Да и не толь-

ко к этому, а, пожалуй, ко всякому. Жизни их

разъялись, как и тела. Будто и не было нико-

гда Микаэлиса.

Безотрадной чередой потянулись дни. Все

пусто и мертво. Лишь однообразное бесцель-

ное существование, в понятии Клиффорда это

и есть «совместная жизнь»: двое долго живут

бок о бок в одном доме, и объединяет их при-

вычка.

Пустота! Смириться с тем, что жизнь — это

великая пустыня, значит подойти к самому

краю бытия. Великое множество дел малых и

важных составляет огромное число — но из

одних только нулей.

6



очему в наши дни мужчины и женщи-

ны по-настоящему не любят друг дру-

га? — спросила Конни у Томми Дьюкса, он

был для нее вроде прорицателя.

— Вы не правы! С тех пор как придуман

род людской, вряд ли мужчины и женщины

любили друг друга крепче, чем сейчас. И, до-

бавлю, искреннее. Вот я, к примеру… Мне

женщины нравятся куда больше мужчин.

Они храбрее, им можно больше довериться.

Конни призадумалась.

— Но вы, тем не менее, никаких отноше-

ний с ними не поддерживаете.

— Разве? А что я сейчас, по-вашему, де-

лаю? Разговариваю с женщиной о самом со-

кровенном!

— Вот именно — разговариваете…

— Ну, а будь вы мужчиной, удалось бы мне

большее, нежели разговор по душам?

— Нет, пожалуй, но ведь женщина…

— Женщина хочет, чтобы ее любили, что-

бы с ней говорили и чтобы одновременно сго-

рали от страсти к ней. Сдается мне, что лю-
– П

бовь и страсть понятия несовместимые.

— Но это же неправильно!

— А вам не кажется, что вода чересчур

мокра? Что б ей стать посуше, а? Но она с на-

шими желаниями не считается. Мне нравятся

женщины, я с ними охотно беседую, но от-

нюдь не питаю к ним ни страсти, ни вожделе-

ния. Духовное и плотское во мне одновремен-

но не уживутся.

— А по-моему, никакого противоречия не

должно быть.

— Допустим, но зачастую в жизни все не

так, как должно быть. Я в такие рассуждения

не вдаюсь.

Конни снова задумалась.

— Но ведь мужчины умеют и пылко лю-

бить, и говорить с женщинами по душам. Не

представляю, как можно пылко любить жен-

щину и по-доброму, по-дружески не разгова-

ривать с ней о сокровенном. Не представляю!

— Ну, знаете, — замялся он. — Впрочем, ес-

ли я начну обобщать, толку будет немного. Я

могу ссылаться лишь на собственный опыт. Я

люблю женщин, но влечения не испытываю.

Мне нравится разговаривать с ними. И в раз-

говоре, с одной стороны — достигаю близо-

сти, с другой — отдаляюсь, меня совсем не тя-

нет их целовать. Вот вам и противоречие. Но

я, возможно, пример не типичный, скорее, ис-

ключение из правил. Люблю женщин, но бес-

страстно, а тех, кто требует от меня даже жал-

кого подобия страсти или пытается вовлечь в

интрижку, тех ненавижу.

— И вы об этом не жалеете?

— С чего бы?! Ничуть! Вон, у таких, как

Чарли Мей, связей предостаточно. Но я не за-

видую. Пошлет мне Судьба желанную жен-

щину — прекрасно! Раз такой нет или, может,

я ее пока не встретил, значит, говорю я себе:

«Ты — рыбья кровь», — и довольствуюсь

очень сильной симпатией к некоторым жен-

щинам.

— А я вам симпатична?

— Весьма! Хотя, как видите, нам и в голову

не приходит целоваться.

— Воистину! Хотя что ж в самом желании

противоестественного?

— Ну, при чем тут это! Я люблю Клиффор-

да, но что вы скажете, если я брошусь его це-

ловать?

— А разницы вы не видите?

— Собственно, в чем эта разница, взять хо-

тя бы наш пример. Мы люди цивилизован-

ные, половое влечение научились держать в

узде, и притом в строгой. Понравится ли вам,

если я начну, подобно разнузданным евро-

пейцам, хвастать своими «достоинствами»?

— Мне бы стало противно.

— Вот именно! А я — если вообще меня

можно отнести к роду мужскому — пока не

вижу соответствующую мне женщину и не

ахти как страдаю. Потому-то мне хватает про-

сто добрых чувств к женщине. И никто нико-

гда не заставит меня являть пылкую страсть

или изображать ее в постели!

— Что верно, то верно. Но нет ли в этом ка-

кой-то ущербности?

— Вы ее чувствуете, я — нет.

— Да, я чувствую, что между мужчинами и

женщинами какой-то разлад. Женщина в гла-

зах мужчины потеряла очарование.

— А мужчина — в глазах женщины?

— Почти не потерял, — подумав, честно

призналась Конни.

— Оставим всю эту заумь, вернемся к про-

стому и естественному общению, как и подо-

бает разумным существам. И к чертям соба-

чьим всю эту надуманную постельную по-

винность! Я ее не признаю!

Конни понимала, что Томми Дьюкс прав.

Но от его слов почувствовала себя еще более

одинокой и беспризорной. Как щепку, крутит

и несет ее по каким-то сумрачным водам. Для

чего живет она и все вокруг?

То восставала ее молодость. Черствы и

мертвы сердца этих мужчин. Все вокруг

черство и мертво. Даже на Микаэлиса нет на-

дежды: продаст и предаст женщину. А этим

женщина и вовсе не нужна. Никому из них

не нужна женщина, даже Микаэлису.

А подонки, которые притворно клянутся в

любви, чтобы переспать с женщиной, и того

хуже.

Страшно. Но ничего не поделать. Прав

Томми: потерял мужчина очарование в гла-

зах женщины. И остается обманывать себя,

как обманывала она себя, увлекшись Мика-

элисом. Все лучше, чем однообразная, унылая

жизнь. Она отчетливо поняла, почему люди

приглашают друг друга на вечеринки, почему

до одури слушают джаз, почему до упаду тан-

цуют чарльстон. Просто это молодость по-вся-

кому напоминает о себе, а иначе не жизнь —

тоска смертная! А вообще-то молодость —

ужасная пора. Чувствуешь себя старой, как

Мафусаил, но что-то внутри щекочет, лишает

покоя. Что за жизнь ей выпала! И никаких

надежд! Она почти жалела, что не уехала с

Микаэлисом, тогда б вся ее жизнь потянулась

нескончаемой вечеринкой или джазовым

концертом. И то лучше, чем маяться и те-

шить себя праздными мечтаниями, дожида-

ясь смерти.

Однажды, когда на душе было совсем худо,

она отправилась одна в лес, ничего не слыша,

не видя вокруг. Ахнул выстрел — она вздрог-

нула, досадливо поморщилась, но пошла

дальше. Потом услышала голоса, и ее пере-

дернуло: люди сейчас совсем некстати. Но

чуткое ухо поймало и другой звук — Конни

насторожилась — плакал ребенок. Она вслу-

шалась: кто-то обижает малыша. Еще боль-

ше исполнившись мрачной злобой, она ре-

шительно зашагала вниз по скользкой тро-

пе — сейчас обидчика в пух и прах разнесет.

Чуть поодаль, за поворотом она увидела

двоих: егеря и маленькую девочку в бордовом

пальто и кротовой шапочке, девочка плакала.

— Ну-ка ты, рева-корова, замолчи сейчас

же! — сердито прикрикнул мужчина, и девоч-

ка заплакала еще громче.

Завидев спешившую к ним разъяренную

Констанцию, мужчина спокойно козырнул,

лишь побледневшее лицо выдавало гнев.

— В чем дело, почему девочка плачет? —

властно спросила Конни, запыхавшись от

быстрого шага.

На лице у егеря появилась едва заметная

глумливая ухмылка.

— А поди разбери! Спросите у нее сами! —

жестко бросил он, нарочито растягивая слова,

подражая местному говору.

Конни побледнела — ей словно пощечину

влепили! Ну, нет, она не уступит этому наха-

лу! И в упор взглянула на егеря — однако ре-

шимости в потемневших от гнева синих гла-

зах поубавилось.

— Я спрашиваю у вас! — выпалила она.

Егерь приподнял шляпу, чуть наклонил го-

лову — не то кивок, не то поклон.

— Так никто и не спорит. Только чего мне

говорить-то? — закончил он, опять произнося

слова по-местному грубовато.

И вновь замкнулось солдатское его лицо,

лишь побледнело с досады.

Конни повернулась к девочке. Была она

румяна и черноволоса, лет десяти от роду.

— Ну, что случилось, маленькая? Почему

плачешь? — тоном «доброй тети» спросила

Копни. Девочка испугалась и зарыдала еще

пуще. Конни заговорила еще мягче.

— Ну, ну, не надо, не плачь! Скажи, кто те-

бя обидел, — как могла нежно проворковала

она и, к счастью, нашарила в кармане вяза-

ной кофты монетку.

— Давай-ка вытрем слезы. — И она присе-

ла рядом с девочкой. — Посмотри-ка, что у ме-

ня есть, — это тебе!

Девочка перестала всхлипывать, хлюпать

носом, отняла кулачок от зареванного лица и

смышленым черным глазом зыркнула на мо-

нетку. Потом раз-другой всхлипнула и при-

молкла.

— Ну, а теперь расскажи, из-за чего такие

слезы, — снова спросила Конни, положила

монетку на пухлую ладошку, девочка сразу

зажала ее в кулачок.

— Из-за… из-за киски!

И всхлипнула еще раз, но уже тише.

— Из-за какой киски, радость моя?

После некоторой заминки кулачок с мо-

неткой ткнул в сторону кустов куманики.

— Вон той!

Конни пригляделась. Верно: большая чер-

ная окровавленная кошка безжизненно рас-

пласталась под кустом.

— Ой! — в ужасе воскликнула она.

— Она, ваша милость, нарушительница

границы, — язвительно произнес Меллорс.

Конни сердито взглянула на него.

— Если вы ее при ребенке пристрелили,

неудивительно, что девочка плачет! Совсем

неудивительно.

Он быстро, но не тая презрения, посмотрел

на нее. И опять Конни стыдливо зарделась:

никак она снова затеяла скандал, за что ж

Меллорсу ее уважать?!

— Как тебя зовут? — игриво обратилась

она к девочке. — Неужели не скажешь?

Девочка засопела, потом жеманно пропи-

щала:

— Конни Меллорс!

— Конни Меллорс! Какое у тебя красивое

имя! Значит, ты вышла погулять с папой, а он

возьми и застрели киску. Но это нехорошая

киска.

Девочка взглянула на нее смело и изучаю-

ще: что за тетя? Вправду ли такая добрая?

— Я к бабушке приехала.

— Что ты говоришь?! А где же твоя бабуш-

ка живет?

— В доме, вот где, — и девчушка махнула

рукой в сторону аллеи.

— Вон оно что! И не вернуться ли тебе сей-

час к ней, а?

— Вернуться! — отголоски рыданий дро-

жью пробежали по детскому телу.

— Хочешь, я провожу тебя? До самого ба-

бушкиного дома. А папе нужно работать, — и

повернулась к Меллорсу. — Это ваша дочка?

Он чуть кивнул и снова взял под козырек.

— Надеюсь, вы мне ее доверите?

— Как будет угодно вашей милости.

И снова он посмотрел ей в глаза. Спокойно,

испытующе и в то же время независимо. Гор-

дый и очень одинокий мужчина.

— Ты ведь хочешь пойти со мной к бабуш-

ке?

— Ага, — девочка еще раз взглянула на

Конни.

Той маленькая тезка не понравилась: еще

под стол пешком ходит, а уже набралась дур-

ного: и притворства, и жеманства. Все же она

утерла ей слезы и взяла за руку. Меллорс мол-

ча козырнул на прощанье.

— Всего доброго, — попрощалась и Конни.

Путь оказался неблизкий; когда, наконец,

они пришли к бабушкиному нарядному до-

мику, Конни младшая изрядно надоела Кон-

ни старшей. Девочку, точно дрессированную

обезьянку, обучили великому множеству

мелких хитростей, и тем она изрядно горди-

лась.

Дверь в дом была распахнута, там что-то

гремело и бряцало. Конни приостановилась, а

девочка отпустила ее руку и вбежала в дом.

— Бабуля! Бабуля!

— Никак уже возвернулась?

Бабушка чистила плиту — обычное заня-

тие субботним утром. Она подошла к двери:

маленькая сухонькая женщина в просторном

фартуке, со щеткой в руке, на носу — сажа.

— Батюшки, кто ж это к нам припожало-

вал! — ахнула она, увидев за порогом Конни,

и поспешно отерла лицо рукой.

— Доброе утро! Девочка плакала, вот я и

привела ее домой, — объяснила Конни.

Старушка проворно обернулась к внучке.

— А где ж папка-то твой?

Малышка вцепилась в бабушкину юбку и

засопела.

— Он тоже там был, — ответила вместо нее

Конни. — Он пристрелил бездомную кошку, а

девочка расстроилась.

— Да что же вам такие хлопоты, леди Чатт-

ли! Спасибо вам, конечно, за доброту, но, пра-

во, не стоило это ваших хлопот! Это ж надо! —

и старушка снова обратилась к девочке. — Ты

ж посмотри! Самой леди Чаттерли с тобой во-

зиться пришлось! Ей-Богу, не стоило так хло-

потать!

— Какие хлопоты? Просто я прогуля-

лась, — улыбнулась Конни.

— Нет, конечно же. Бог воздаст вам за доб-

роту! Это ж надо ж — плакала! Я так и знала:

стоит им за порог выйти, что-нибудь да при-

ключится. Малышка боится его, вот в чем бе-

да-то. Он ей ровно чужой, ну, вот как есть —

чужой; и, сдается мне, непросто им будет по-

ладить, ох непросто. Отец-то большой чудак.

Конни смешалась и промолчала.

— Ба, посмотри-ка, че у меня есть! — про-

шептала девочка.

— Надо же, тебе еще и монетку дали! Ой,

ваша светлость, балуете вы ее. Ой, балуете!

Видишь, внученька, какая леди Чатли доб-

рая! Везет тебе сегодня!

Фамилию Чаттерли старуха выговаривала,

как и все местные, проглатывая слог.

— Ох, и добра леди Чатли к тебе.

Неизвестно почему Конни засмотрелась на

старухин испачканный нос, и та снова маши-

нально провела по нему ладонью, однако са-

жу не вытерла.

Пора уходить.

— Уж не знаю, как вас и благодарить, леди

Чатли! — все частила старуха. — Ну-ка, скажи

спасибо леди Чатли! — это уже внучке.

— Спасибо! — пропищала девочка.

— Вот умница! — засмеялась Конни, по-

прощалась и пошла прочь, с облегчением рас-

ставшись с собеседницами. Занятно, думала

она: у такого стройного гордого мужчины — и

такая мать, осколочек.

А старуха, лишь Конни вышла за порог,

бросилась к зеркальцу на буфете, взглянула

на свое лицо и даже ногой топнула с досады.

— Ну, конечно ж! Вся в саже, в этом страш-

ном фартуке! Вот, скажет, неряха!

Конни медленно возвращалась домой в

Рагби. Домой… Не подходит это уютное слово

к огромной и унылой усадьбе. Когда-то, мо-

жет, и подходило, да изжило себя, равно из-

мельчали и другие великие слова: любовь, ра-

дость, счастье, дом, мать, отец, муж. Поколе-

ние Конни просто отказалось от них, и теперь

слова эти мертвы, и кладбище их полнится с

каждым днем. Ныне дом — это место, где жи-

вешь; любовь — сказка для дурачков; ра-

дость — лихо отплясанный чарльстон; сча-

стье — слово, придуманное ханжами, чтобы

дурачить других; отец — человек, который

живет в свое удовольствие; муж — тот, с кем

делишь быт и кого поддерживаешь мораль-

но; и, наконец, «секс», то бишь радости пло-

ти, — последнее из великих слов — это пузы-

рек в игристом коктейле: поначалу бодрит, а

потом — раз! — от хорошего настроения — од-

ни клочки. Сущие лохмотья! Превращаешься

в ветхую тряпичную куклу.

Оставалось только, упрямо стиснув зубы,

терпеть. Даже в этом таилось некое удоволь-

ствие. Каждый день, прожитый в этом мерт-

вящем мире, каждый шаг по этой человече-

ской пустыне приносил странное и страшное

упоение. Чему быть, того не миновать! Все и

всегда завершается этими словами: в семей-

ной ли жизни, в любви, замужестве, связи с

Микаэлисом — чему быть, того не миновать.

И умирая, человек произносит те же слова.

Пожалуй, только с деньгами обстоит ина-

че. Тягу к ним не усмирить. Деньги, Слава

(или Вертихвостка Удача, как ее величает

Томми Дьюкс) нужны нам постоянно. Не при-

кажешь себе: «Смирись!» И десяти минут не

проживешь, не имея гроша за душой, — то од-

но, то другое нужно купить. Вложил деньги в

дело — вкладывай еще, иначе дело остано-

вится. Нет денег — шагу не ступишь! Есть

деньги — все мечты сбудутся. Чему быть —

того не миновать.

Конечно, не твоя вина, что живешь на бе-

лом свете. Но раз уж родился, привыкай, что

самое насущное — это деньги. Без всего

остального можно обойтись, ограничить себя.

Но не без денег. Как ни крути, от этого никуда

не уйдешь!

Она подумала о Микаэлисе. С ним бы она

денег имела предостаточно. Но и это не при-

влекало. Пусть она не так богата с Клиффор-

дом, но она сама помогает ему зарабатывать

деньги. Сама причастна к ним. «Мы с Клиф-

фордом зарабатываем литературой тысячу

двести фунтов в год», — прикинула она. Зара-

батываем! А собственно, на чем? Можно ска-

зать, на ровном месте! Не ахти какой подвиг,

чтобы гордиться. А остальное — и вовсе суета.

Она брела домой и думала, что вот сейчас

она с Клиффордом засядет за новый рассказ.

Создадут нечто из ничего. И заработают еще

денег. Клиффорд ревниво следил, ставятся ли

его рассказы в разряд самых лучших. А Копни

было, собственно говоря, наплевать. «Пустые

они» — так оценил рассказы ее отец. «А тыся-

чу фунтов дохода приносят!» — вот самое

краткое и бесспорное возражение.

Когда молод, можно, стиснув зубы, терпеть

и ждать, пока деньги начнут притекать из

невидимых источников. Все зависит от того,

насколько ты влиятелен, насколько сильна

твоя воля. Умело направишь мощное излуче-

ние своей воли, и к тебе приходят деньги —

пустой фетиш, волшебно наделенный могу-

ществом, слово, начертанное на клочке бума-

ги. Так ничто, пустота оборачивается успе-

хом. Ах, Слава! Уж если и продавать себя, то

только ей! Ее можно презирать, даже прода-

ваясь, однако не так уж это и плохо!

У Клиффорда, разумеется, много угнездив-

шихся еще в детском подсознании представ-

лений о «запретном» и о «ценном». Ему

непременно хотелось прослыть «очень хоро-

шим» писателем. А «очень хорош» тот, кто в

моде. Мало быть просто очень хорошим и

удовольствоваться этим. Ведь большинство

«очень хороших» опоздало к автобусу Удачи.

А ведь живешь, в конце концов, только раз, и

уж если опоздал на свой автобус, место тебе

на обочине, рядом с остальными неудачника-

ми.

Конни хотелось провести грядущую зиму в

Лондоне вместе с Клиффордом. Ведь они-то на

свой автобус не опоздали, могут теперь и

немного покрасоваться, прокатившись на им-

периале.

Беда в том, что Клиффорда все больше и

больше сковывал душевный паралич, все ча-

ще он замыкался или впадал в безумную тос-

ку. Так напоминала о себе в его сознании дав-

няя боль. Конни хотелось кричать от отчая-

ния. Что же делать человеку, если у него раз-

лаживается что-то в механизме сознания?

Пропади все пропадом! Неужто так и нести

свой крест! Но нельзя во всем бессовестно

предавать!

Порой она сокрушенно плакала, но и в та-

кие минуты говорила себе: дура, что толку

слезы лить! Слезами горю не поможешь!

Расставшись с Микаэлисом, она твердо ре-

шила: в жизни ей ничего не нужно. Вот самое

простое решение неразрешимой, в принципе,

задачи. Что жизнь дает, то и ладно, только бы

поскорее, поскорее бежала жизнь: и Клиф-

форд, и его рассказы, Рагби, дворянство, день-

ги, слава — пусть все промелькнет поскорее.

Любовь, связи, всякие там увлечения — чтоб

как мороженое: лизнул раз, другой, и хватит!

С глаз долой, из сердца вон. А раз из сердца

вон, значит, все это ерунда. Половая жизнь в

особенности. Ерунда! Заставишь себя так ду-

мать — вот и решена неразрешимая задача. И

впрямь, секс — что бокал с коктейлем. И то, и

другое, как ни смакуешь, а быстро кончается;

и то, и другое одинаково возбуждает и пья-

нит.

То ли дело ребенок! С ним связаны чувства

куда более сильные. Прежде чем решиться,

она тщательно обдумает каждый шаг. Нужно

выбрать мужчину. Удивительно! Но на свете

нет мужчины, от кого б она хотела родить. От

Микаэлиса? Бр-р! Подумать-то страшно. Ско-

рей она от кролика родит! От Томми Дьюкса?

Он очень хорош собой, но трудно представить

его отцом, продолжателем рода. Томми —

словно замкнутый сосуд. А из остальных до-

вольно многочисленных знакомцев Клиф-

форда всякий вызывал отвращение, стоило

ей подумать об отцовстве. Кое-кого она, пожа-

луй, взяла бы в любовники, даже Мика. Но ро-

дить ребенка?! Ни за что! Унизительно и

омерзительно!

И от этого никуда не уйдешь!

Все ж в уголке души Конни лелеяла мысль,

о ребенке. Терпение, терпение! Как через сито

просеет она мужчин, и старых, и молодых, по-

ка, наконец, найдет подходящего.

«Обыдите пути Иерусалимские и воззрите,

и познайте, и поищите на стогнах его, аще об-

рящете мужа…»[5] В Иерусалиме при Иисусе

Христе невозможно было найти мужчину

среди многих и многих тысяч. Но у нее-то за-

просы меньше. C'est une autre chose, совсем

другое дело!

Ей подумалось даже, что он непременно

будет иностранцем, не англичанином, и уж

конечно не ирландцем. Настоящий иностра-

нец!

Нужно терпение, и только терпение. Буду-

щей зимой она увезет Клиффорда в Лондон, а

еще через год отправит его на юг Франции

или Италии. Главное — терпение! Торопиться

с ребенком не следует. Дело это ее, и только

ее, единственное, что в глубине своей причуд-

ливой женской души она считала важным.

Уж она-то не польстится на случайного муж-

чину! Любовника найти можно в любую ми-

нуту, а вот отца будущего ребенка… нет, тут

нужно терпение и еще раз терпение! Цели

столь разнятся! «Обыдите пути Иерусалим-

ские»… Но она ищет не любовь, а всего лишь

мужчину. И относись она к нему хоть с

неприязнью — неважно. Главное, чтоб это

был мужчина, а отношение — дело десятое!

Оно затрагивает совсем иные струнки души.

Накануне прошел уже привычный дождь,

и тропинки еще не подсохли — Клиффорду не

проехать. А Конни все же пошла погулять.

Она гуляла в одиночестве каждый день, боль-

ше любила лес, там-то ее никто не потрево-

жит. Кругом — ни души.

Сегодня же Клиффорду вздумалось отпра-

вить егерю записку, а мальчонка-посыльный

заболел гриппом и не вставал с постели — в

Рагби вечно кто-нибудь да болел гриппом.

Конни вызвалась отнести записку.

Воздух напоен влагой и мертвящей тиши-

ной, будто все кругом умирает. Серо, стыло,

тихо. Молчат и шахты: они работают непол-

ную неделю, и сегодня — выходной. Кончи-

лась жизнь.

Лес стоит молчаливо и недвижно, лишь

редкие крупные капли, шурша, падают с го-

лых ветвей. Затаилась в лесной чащобе меж

вековых деревьев унылая, безнадежная, ско-

вывающая пустота.

Медленно, как во сне, брела Конни по лесу.

От него исходила старая-престарая грусть, и

душа Конни умирялась, как никогда, — в же-

стоком и бездушном мире обыденности. Она

любила самую суть старого леса, бессловесно

донесенную до нее вековыми деревьями. И

сколько силы, сколько жизни таилось в их

молчании. Деревья тоже терпеливо выжида-

ют: гордые, неукротимые, исполненные мол-

чаливой силы. Может, они просто ждут, когда

наступит конец: их спилят, пни выкорчуют,

конец лесу, конец их жизни. А может, их гор-

дое и благородное молчание — так молчат

сильные духом — означает нечто иное.

Она вышла к северной оконечности леса,

там стоял дом лесничего — мрачноватый,

сложенный из темного песчаника — с фрон-

тоном и затейливой печной трубой. В доме,

казалось, никто не живет, кругом ни души,

тихо, дверь заперта. Но из трубы тонкой

струйкой бежал дымок, а палисадник под ок-

нами ухожен, земля взрыхлена.

Оказавшись здесь, Конни слегла оробела,

ей вспомнился взгляд егеря — пытливый и

зоркий. Захотелось вообще уйти — переда-

вать хозяйское распоряжение — ох как нелов-

ко. Она тихо постучала. Никто не открыл. За-

глянула в окно: маленькая угрюмая комнат-

ка, стерегущая свое уединение — не подходи!

Конни прислушалась: из-за дома доносил-

ся не то шелест, не то плеск. Не беда, что не

открывают, она не отступится! За домом зем-

ля поднималась крутым бугром, так что весь

задний двор, окруженный низкой каменной

стеной, оказывался как бы в низине. Завер-

нув за угол, Конни остановилась. В двух ша-

гах от нее мылся егерь, не замечая ничего во-

круг. Он был по пояс гол, плисовые штаны

чуть съехали, открыв крепкие, но сухие бед-

ра. Он нагнулся над бадьей с мыльной водой,

окунул голову, мелко потряс ею, прочистил

уши — каждое движение тонких белых рук

скупо и точно, так моется бобер. Делал он все

сосредоточенно, полностью отрешившись от

окружающего. Конни отпрянула, отошла за

угол, а потом и вовсе — в лес. Она сама не

ждала, что увиденное так потрясет ее. Поду-

маешь, моется мужчина, какая невидаль!

Но именно эта картина поразила ее, со-

трясла нечто в самой сокровенной ее глуби-

не. Она увидела белые нежные ягодицы, по-

лускрытые неуклюжими штанами, чуть очер-

ченные ребра и позвонки; почуяла отрешен-

ность и обособленность этого человека, пол-

ную обособленность, почуяла и содрогнулась.

Ее просто ослепила чистая нагота человека,

замкнувшего и свой одинокий дом и свою

одинокую душу. Ошеломила ее и красота чи-

стого существа. Нет, не плотская красота при-

влекла ее, даже не собственно красота тела —

прекрасного сосуда, а тот теплый белый свет

жизни, горевший в нем. Он-то и выделял

очертания сосуда, до которого можно дотро-

нуться.

Да, увиденное потрясло Конни до самых

сокровенных глубин и там запечатлелось. А

разумом она пыталась отнестись ко всему

иронично. Надо же, баню устроил во дворе! И

мыло, конечно, самое дешевое — желтое, па-

хучее. А за издевкой появилась досада: с ка-

кой стати должна она лицезреть чей-то

немудреный туалет?

Пройдя немного по лесу, она присела на

пень. Мысли путались. Очевидно одно: распо-

ряжение Клиффорда нужно передать, и ничто

ее не остановит. Подождет немного — пусть

егерь оденется, только бы не ушел. Судя по

всему, он куда-то собирался.

И Конни побрела назад, чутко вслушива-

ясь. Вот и дом, ничто не изменилось. Залаяла

собака. Конни постучала, сердце, вопреки во-

ле, едва не выпрыгивало из груди.

Послышались легкие шаги. Очевидно,

егерь спускался со второго этажа. Дверь рас-

пахнулась так неожиданно, что Конни

вздрогнула. Егерь и сам, видно, смутился, но

тотчас же на губах заиграла усмешка.

— А, леди Чаттерли! Проходите, милости

прошу!

Говорил и держался он естественно и про-

сто. Конни переступила порог маленькой

мрачноватой комнаты.

— Мне всего лишь нужно передать вам по-

ручение сэра Клиффорда, — проговорила она

по обыкновению тихо, чуть с придыханием.

А мужчина стоял рядом и смотрел. Голу-

бые глаза его примечали все, Конни даже

пришлось отвернуть лицо. «Какая милая жен-

щина, застенчивость красит ее еще боль-

ше», — подумал он и с ходу взял инициативу

в свои руки.

— Может, присядете? — спросил он, не на-

деясь на согласие. Дверь оставалась откры-

той.

— Нет, спасибо. Сэр Клиффорд просил… —

и она передала мужнино поручение, безот-

четно глядя ему прямо в глаза. А в них столь-

ко тепла, столько доброты, чудесной, теплой

доброты, обращенной к женщине просто и

естественно.

— Понял, ваша милость, сейчас же зай-

мусь.

И враз все в нем переменилось — он посу-

ровел и отдалился, будто сокрылся за стек-

лянной стеной. Пора уходить, но Конни меш-

кала — беспокоен был ее дух. Она оглядела

чистую, уютную, хотя и мрачноватую малень-

кую гостиную.

— Вы здесь совсем один живете? — спроси-

ла она.

— Совсем один, ваша милость.

— А матушка…

— Она — в деревне, у нее там дом.

— И девочка с ней?

— И девочка.

И простое усталое лицо тронула Непонят-

ная усмешка. Переменчивое лицо, обманчи-

вое лицо.

Увидев, что Конни недоумевает, он пояс-

нил.

— Не думайте, по субботам мать приходит,

прибирает в доме. Со всем остальным сам

управляюсь.

Еще раз Конни взглянула на него. Он улы-

бался глазами, чуть насмешливо, но в голу-

бых озерцах все же осталась теплая доброта.

Конни не переставала ему удивляться. Вот он

стоит перед ней, в брюках, в шерстяной ру-

башке, при галстуке, мягкие волосы еще не

высохли, лицо бледное и усталое. Угасла

улыбка в глазах, но теплота осталась, и про-

глянуло за ней страдание — трудная, видно,

выпала этому человеку доля. Но вот взгляд

подернулся дымкой отчуждения — словно и

не беседовал он только что с милой и прият-

ной женщиной.

А Конни хотелось так много ему сказать,

но она сдержалась. Лишь взглянула на него и

обронила:

— Надеюсь, я не очень помешала вам?

Чуть сощурились глаза в едва приметной

усмешке.

— Разве что причесываться. Простите, я

без пиджака, но я и не предполагал, кто ко

мне постучит. Никто никогда вообще не сту-

чит, а любой непривычный звук пугает.

Он пошел по тропинке впереди, чтобы от-

крыть калитку. Без неуклюжей плисовой

куртки, в одной рубашке, он, как и получасом

раньше, со спины показался ей худым и чуть

сутулым. Но поравнявшись с ним, она почуя-

ла его молодость и задор — и в непокорных

светлых вихрах, и в скором взгляде. Лет трид-

цать семь, тридцать восемь, не больше.

Она зашагала к лесу, чувствуя, что он смот-

рит вслед. Растревожил он ей душу, против ее

воли растревожил.

А егерь, закрывая за собой дверь в доме,

думал: «Как же она хороша, как безыскусна!

Ей это и самой невдомек».

Конни надивиться не могла на этого чело-

века: не похож он на егеря; вообще на обыч-

ного работягу не похож, хотя с местным лю-

дом что-то роднило его. Но что-то и выделяло.

— Этот егерь, Меллорс, прелюбопытней-

ший тип, — сказала она Клиффорду, — прямо

как настоящий джентльмен.

— «Прямо как»? — усмехнулся Клиф-

форд. — Я до сих пор не замечал.

— Нет, что-то в нем есть, — не сдавалась

Конни.

— Он, конечно, славный малый, но я плохо

его знаю. Он год как из армии, да и года-то

нет. В Индии служил, если не ошибаюсь. Мо-

жет, там-то и поднабрался манер. Состоял

небось при офицере, вот и пообтесался. С сол-

датами такое случается. Но пользы никакой.

Приезжают домой, и все возвращается на кру-

ги своя.

Конни пристально посмотрела на Клиф-

форда и задумалась. Исконно мужнина черта:

острое неприятие любого человека из низ-

ших сословий, кто пытается встать на сту-

пеньку выше. Черта, присущая всей нынеш-

ней знати.

— И все-таки что-то в нем есть, — настаи-

вала Конни.

— По правде говоря, не вижу! Не заме-

чал! — И Клиффорд взглянул на нее с любо-

пытством, тревогой и даже подозрением. И

она почувствовала: нет, не скажет он ей всей

правды. Как не скажет и себе. Ненавистен ему

даже намек на чью-то особенность, исключи-

тельность. Все должны быть либо на его уров-

не, либо ниже.

Да, теперешние мужчины скупы на чув-

ства и жалки. Боятся чувств, боятся жизни!

7



онни вошла к себе в спальню, разделась и

стала разглядывать себя в огромном зерка-

ле — сколько лет не делала она подобного.

Она и сама не знала, что пыталась найти или

увидеть в своем отражении, только постави-

ла лампу так, чтобы полностью оказаться на

свету.

И ей подумалось — уже в который раз! —

сколь хрупко, беззащитно и жалко нагое че-

ловеческое тело. Есть в нем какая-то незавер-

шенность.

Говорили, что у нее неплохая фигура, но не

по теперешним меркам — слишком округ-

ло-женственная, а не новомодная углова-

то-мальчишечья. Невысокого роста, крепко

сбитая, коренастая, как шотландка. Каждое

движение исполнено неспешной грации и

неги, что часто и принимают за красоту. Ко-

жа с приятной смуглинкой, плечи и бедра

округлы и покойны. Наливаться бы этому те-

лу, точно яблоку, ан нет!

Как переспелый плод, теряло оно упру-

гость, кожа — шелковистость. Недостало это-
К

му плоду солнца и тепла, оттого и цветом

тускл, и соком скуден.

Женственность принесла этому телу лишь

разочарование, а мальчишески угловатым,

легким, почти прозрачным уже не стать. Вот

и потускнело ее тело.

Маленькие неразвитые грудки печально

понурились незрелыми грушами. Живот

утратил девичью упругую округлость и мато-

вый отлив — с тех пор, как рассталась она со

своим немецким другом — уж он-то давал ей

любовь плотскую. В ту пору ее молодая плоть

жила ожиданием, и неповторима была каж-

дая черточка в облике. Сейчас же живот сде-

лался плоским, дряблым. Бедра, некогда верт-

кие, отливавшие матовой белизной, тоже на-

чали терять женственную округлость, пропа-

ла их крутизна: зачем же они ей?

Зачем ей вообще тело? И оно хирело, туск-

нело — ведь роль ему отводилась самая

незначительная. Как горевала, как отчаива-

лась Конни! И было отчего: в двадцать семь

лет она — старуха, и нет ни проблеска, ни лу-

чика надежды. Плоть, ее женскую суть забы-

ли, просто отвергли, да, отвергли. И она соста-

рилась. Тела светских львиц были изящны и

хрупки, словно фарфоровые статуэтки, благо-

даря вниманию мужчин. И неважно, что у

этих статуэток пусто внутри. Но ей даже и с

ними не сравниться. «Жизнь разума» умерт-

вила ее плоть! И в душе закипела ярость — ее

попросту надули!

Она разглядывала в зеркале свою спину,

талию, бедра. Да, похудела, и это ее не красит.

На пояснице набежала складка, когда Конни

выгнулась, чтобы увидеть себя со спины. Как

от нудной тяжелой работы. А когда-то там иг-

рали веселые ямочки. Ягодицы и долгие вы-

пуклые ляжки утратили шелковистость, от-

лив и вальяжность. Все в прошлом! Лишь

немецкий парень любил ее тело, да и того уж

десять лет нет в живых. Да, летит время! Це-

лых десять лет, как его нет, а ей еще всего

двадцать семь. Тогда она даже презирала про-

буждающуюся грубоватую чувственность здо-

рового мальчишки. А теперь такой не найти.

Нынешние мужчины — как Микаэлис: ласки

жалкие, скорые, раз-два, и все. Нет у них здо-

ровой человеческой плоти, что зажигает

кровь и молодит душу.

Все ж она решила, что самое красивое у

нее — бедра: от долгих ляжек до округлых,

недвижно-спокойных ягодиц. Как песчаные

дюны: зыбко-податливые, круто заворачива-

ющие вниз. Меж ними еще теплилась жизнь,

надежда. Но и сама плоть ее, казалось, стала

гаснуть, увядать, так и не распустившись.

Зато спереди жалко на себя смотреть.

Грудь и живот начали немного обвисать, так

она похудела, усохла телом, состарилась, тол-

ком и не пожив. Она подумала о ребенке, ко-

торого ей, быть может, придется выносить. А

может, она уже и для этого не годится.

Она накинула ночную рубашку, юркнула в

постель и горько расплакалась. Горючими

слезами изошла досада на Клиффорда, на его

тщеславное писательство, на его чванливые

разговоры. Досадовала и на других мужчин,

подобных ему, кто обманом отобрал у жен-

щины плотские радости.

Это нечестно! Нечестно! Зов обманутой

плоти занимался огнем в сердце.

А утром… утром все как и прежде: встала в

семь часов, спустилась к Клиффорду — ему

нужно помочь во всех интимных отправле-

ниях. Мужчины-слуги в доме не было, а от

служанки он отказывался. Муж экономки,

знавший Клиффорда еще ребенком, помогал

поднимать и переносить его, все остальное

делала Копни, причем делала охотно. Хоть

это и вменялось ей в обязанность, она рада

была помочь всем, что в ее силах.

Если она и отлучалась из Рагби, то на

день — на два. Ее подменяла экономка мис-

сис Беттс. С течением времени он всякую по-

мощь стал принимать как должное — след-

ствие сколь неизбежное, столь и естествен-

ное.

И все же глубоко в душе у Копни все яр-

че разгоралась обида: с ней поступили

нечестно, ее обманули! Обида за свое тело,

свою плоть — чувство опасное. Коль скоро

оно пробудилось — ему нужен выход, иначе

оно жадным пламенем сожрет душу. Бедняга

Клиффорд! Он-то ни в чем не виноват. Ему

еще горше пришлось в жизни. Участь обо-

их — лишь частичка всеобщего губительного

разлада.

Впрочем, так ли уж он ни в чем не вино-

ват? Он не давал тепла, не давал простого, ду-

шевного человеческого общения. Разве нет и

этом его вины? Теплоты и задушевности в

нем не сыскать, лишь холодная, расчетливая

и благовоспитанная рассудочность. Но ведь

может мужчина приласкать женщину, даже

в родном отце чувствовала Копни мужчину;

пусть он эгоист, причем вполне сознатель-

ный, по даже он способен утешить женщину,

согреть мужским теплом.

Нет, Клиффорд не из таких. Равно и все его

друзья — внутренне холодные, каждый сам

по себе. Душевное тепло для них признак дур-

ного тона. Нужно научиться обходиться без

этого, главное — держаться на высоте. И все

пойдет как по маслу, если жить среди тебе

подобных. И можно вести себя холодно и

обособленно — вас все равно будут ценить и

уважать, и притом держаться на высоте — до

чего ж приятно это сознавать! Но если вы об-

щественной ступенькой выше или ниже —

дело совсем иное. Какой смысл держаться на

высоте, зная, что вы принадлежите высшему

обществу. Да и есть ли у самых высокородных

аристократов эта «высота», и не глупый ли

фарс само их кичливое поведение? Какой в

этом смысл? Все это — бездушная чепуха.

В душе у Конни вызревал протест. Какая

польза от ее жизни? Какая польза от ее жерт-

венного служения Клиффорду? И чему, соб-

ственно, она служит? Холодной мужниной

гордыне, не ведающей теплоты человеческих

отношений. Клиффорд не менее алчен, чем

самый низкопородный ростовщик-еврей,

только жаждет он Удачи, мечтает о том, как

бы завлечь ее, эту Вертихвостку. Готов, как

гончая, высунув язык, мчаться по пятам Уда-

чи, нимало не смущаясь, что самоуверенно,

лишь по рассудку, причислил себя к высшему

обществу. Право же, у Микаэлиса больше до-

стоинства и он куда более удачлив. Если при-

смотреться, Клиффорд — настоящий шут го-

роховый, а это унизительнее, чем нахал и

наглец.

Уж если выбирать меж Клиффордом и Ми-

каэлисом, от последнего куда больше пользы.

Да и она, Конни, нужна ему больше, чем

Клиффорду. За обезножевшим калекой любая

сиделка сможет присмотреть! Пусть Мика-

элис — крыса, но крыса, способная на самоот-

верженность. Клиффорд же — глупый, кичли-

вый пудель.

В Рагби порой наведывались гости, и среди

них тетка Клиффорда, Ева — леди Беннерли.

Худенькая вдовица лет шестидесяти, с крас-

ным носом и повадками светской львицы.

Она происходила из знатнейшего рода, но

держалась скромно. Конни полюбила старуш-

ку. Та бывала предельно проста, открыта, ко-

гда это не противоречило ее намерениям, и

внешне добра. Притом она, как, пожалуй, ни-

кто, умела держаться на высоте, да так, что

всякий в ее присутствии чувствовал себя чуть

ниже. Но ни малейшего снобизма в ее пове-

дении не было, лишь безграничная уверен-

ность в себе. Она преуспела в светской забаве:

держалась спокойно и с достоинством, неза-

метно подчиняя остальных своей воле.

К Конни она благоволила и пыталась ото-

мкнуть тайники молодой женской души сво-

им острым, проницательным великосвет-

ским умом.

— По-моему, вы просто кудесница, — вос-

хищенно говорила она Конни. — С Клиффор-

дом вы творите чудеса! На моих глазах рас-

пускается, расцветает его великий талант!

Тетушка, будто своим, гордилась успехом

Клиффорда. Еще одна славная строка в лето-

писи рода! Сами книги ее совершенно не ин-

тересовали. К чему они ей?

— Моей заслуги в этом нет, — ответила

Конни.

— А чья ж еще? Ваша, и только ваша. Толь-

ко, сдается мне, вам-то от этого проку мало.

— То есть?

— Ну, посмотрите, вы живете как затвор-

ница. Я Клиффорду говорю: «Если в один пре-

красный день девочка взропщет, вини только

себя».

— Но Клиффорд никогда мне ни в чем не

отказывает.

— Вот что, девочка моя милая, — и леди

Беннерли положила тонкую руку на плечо

Конни. — Либо женщина получает от жизни

то, что ей положено, либо — запоздалые со-

жаления об упущенном, поверьте мне! — И

она в очередной раз приложилась к бокалу с

вином. Возможно, именно так она выражала

свое раскаяние.

— Но разве я мало получаю от жизни?

— По-моему, очень! Клиффорду свозить бы

вас в Лондон, развеетесь. Его круг хорош для

него, а вам-то что дают его друзья? Я б на ва-

шем месте с такой жизнью не смирилась.

Пройдет молодость, наступит зрелость, потом

старость, и ничего кроме запоздалых сожале-

ний у вас не останется. — И ее изрядно вы-

пившая милость замолчала, углубившись в

размышления.

Но Конни не хотелось ехать в Лондон, не

хотелось, чтобы леди Беннерли выводила ее в

свет. Какая она светская дама! Да и скучно все

это! А еще чуяла она за добрыми словами

мертвящий холодок. Как на полуострове Лаб-

радор: на земле яркие цветы, а копнешь —

вечная мерзлота.

В Рагби приехали Томми Дьюкс и еще

один их приятель, Гарри Уинтерслоу, и Джек

Стрейнджуэйз с женой Оливией. Болтали о

пустяках (ведь только в кругу «закадычных»

шел серьезный разговор), плохая погода

лишь усугубляла скуку. Можно было лишь

поиграть на бильярде, да потанцевать под ме-

ханическое пианино.

Оливия стала рассказывать о книге про бу-

дущее, которую читала. Детей будут выращи-

вать в колбах, и женщин «обезопасят» от бе-

ременности.

— Как это замечательно! — восторгалась

она. — Женщина, наконец, сможет жить неза-

висимо.

Ее муж хотел детей, она же была против.

— И вы бы захотели «обезопаситься»? —

неприятно усмехнувшись, спросил Уинтерс-

лоу.

— Меня, судя по всему, и так природа обез-

опасила, — ответила Оливия. — Во всяком

случае, у грядущих поколений будет поболь-

ше здравого смысла и женщине не придется

опускаться до своего «природного предназна-

чения».

— Тогда, может, стоит их всех вообще под-

нять за облака, пусть себе летят подальше, —

предложил Дьюкс.

— Думается, достаточно развитая цивили-

зация упразднит многие несовершенства на-

ших организмов, — заговорил Клиффорд. —

Взять, к примеру, любовь, это лишь помеха.

Думаю, что она отомрет, раз детей в пробир-

ках будут выращивать.

— Ну уж нет! — воскликнула Оливия. —

Любовь еще больше радости будет приносить.

— Случись, любовь отомрет, — раздумчиво

сказала леди Беннерли, — непременно будет

что-то вместо нее. Может, морфием увлекать-

ся начнут. Представьте: вы дышите воздухом

с добавкой морфина. Как это взбодрит!

— А по субботам по указу правительства в

воздух добавят эфир — для всеобщего веселья

в выходной, — вставил Джек. — Все бы ниче-

го, да только вообразите, какими мы будем в

среду.

— Пока способен забыть о теле, ты счаст-

лив, — заявила леди Беннерли. — А напомнит

оно о себе, и ты несчастнейший из несчаст-

ных. Если в цивилизации вообще есть ка-

кой-то смысл, она должна помочь нам забыть

о теле. И тогда время пролетит незаметно и

счастливо.

— Пора нам вообще избавиться от тел, —

сказал Уинтерслоу. — Давно уж человеку

нужно усовершенствовать себя, особенно фи-

зическую оболочку.

— И превратиться в облако, как дымок от

сигареты, — улыбнулась Конни.

— Ничего подобного не случится, — заве-

рил их Дьюкс. — Развалится наш балаганчик,

только и всего. Цивилизации нашей грозит

упадок. И падать ей в бездонную пропасть.

Поверьте мне, лишь крепкий фаллос станет

мостом к спасению.

— Ах, генерал, докажите! Свершите невоз-

можное! — воскликнула Оливия.

— Погибнет наш мир, — вздохнула тетуш-

ка Ева.

— И что же потом? — спросил Клиффорд.

— Понятия не имею, но что-нибудь да бу-

дет, — успокоила его старушка.

— Конни предрекает, что люди превратят-

ся в дым, Оливия — что детей станут растить

в пробирках, а женщин избавят от тягот,

Дьюкс верит, что фаллос станет мостом в бу-

дущее. А каким же оно будет на самом де-

ле? — задумчиво проговорил Клиффорд.

— Не ломай голову! С сегодняшним бы

днем разобраться! — нетерпеливо бросила

Оливия. — Побыстрей бы родильную пробир-

ку изобрели да нас, женщин, избавили.

— А вдруг в новой цивилизации будут

жить настоящие мужчины, умные, здоровые

телом и духом, и красивые, под стать мужчи-

нам, женщины? — предположил Томми. —

Ведь они как небо от земли будут отличаться

от нас! Разве мы мужчины? И что в женщи-

нах женского? Мы — лишь примитивные

мыслящие устройства, так сказать, механи-

ко-интеллектуальные модели. Но ведь придет

время и для подлинных мужчин и женщин,

которые сменят нас — кучку болванчиков с

умственным развитием дошколят. Вот это бы-

ло бы воистину удивительно, похлеще, чем

люди-облака или пробирочные дети.

— Когда речь заходит о настоящих женщи-

нах, я умолкаю, — прощебетала Оливия.

— Да, в нас ничто не может привлекать,

разве только крепость души, — обронил Уин-

терслоу.

— Верно, крепость привлекает, — пробор-

мотал Джек и допил виски с содовой.

— Только ли души? А я хочу, чтоб вслед за

душой обессмертилось и тело! — потребовал

Дьюкс. — Так оно и будет со временем. Когда

мы хоть чуточку сдвинем с места нашу рассу-

дочность, откажемся от денег и всякой чепу-

хи. И наступит демократия, но не мелкого

своекорыстия, а свободного общения.

«Хочу, чтоб обессмертилось и тело!»… «На-

ступит демократия свободного общения», —

вновь и вновь звучало в ушах Конни. Она не

понимала толком смысл, но слова эти успока-

ивали ее душу — так успокаивает журчание

воды.

Но до чего ж глупый и нескладный разго-

вор! Конни измаялась от скуки, слушая Клиф-

форда, тетушку Еву, Оливию и Джека, этого

Уинтерслоу. Даже Дьюкс надоел. Слова, слова,

слова! Бесконечное и бессмысленное сотряса-

ние воздуха.

Однако проводив гостей, она не почувство-

вала облегчения. Размеренно и нудно потяну-

лись часы. Но где-то в животе угнездились до-

сада и тоска, и ничем их не вытравить. Из ча-

сов складывались дни, каждый давался ей с

необъяснимой тягостью, хотя ничего нового

он не приносил. Разве что она все больше и

больше худела — это заметила даже эконом-

ка и спросила, не больна ли. И Томми Дьюкс

уверял, что она нездорова; Конни отнекива-

лась, говорила, что все в порядке. Только

вдруг появился страх перед белыми, как при-

видения, надгробиями. Мраморной отврати-

тельной белизной они напоминали вставные

зубы — этими жуткими «зубами» утыкано

подножье холма у церкви в Тивершолле. Из

парка как на ладони была видна эта пугаю-

щая картина. Ощерившийся в жуткой грима-

се кладбищенский холм вызывал у Конни

суеверный страх. Ей казалось, недалек тот

день, когда и ее схоронят там, еще один «зуб»

вырастет среди надгробий и памятников в

этом прокопченном «сердце Англии».

Она понимала: без помощи не обойтись. И

послала коротенькую записку сестре Хильде.

«Мне в последнее время нездоровится. Сама

не пойму, в чем дело».

Ответ пришел из Шотландии — там теперь

«осела» Хильда. А в марте приехала и сама. На

юркой двухместной машине. Одолела подъ-

ем, проехала аллеей, обогнула луг, на кото-

ром высились два огромных бука, и подкати-

ла к усадьбе.

К машине подбежала Конни. Хильда заглу-

шила мотор, вылезла и расцеловалась с сест-

рой.

— Но что же все-таки случилось? — тут же

спросила она.

— Да ничего! — пристыженно ответила

Конни, но, взглянув на сестру и сравнив с со-

бой, поняла, что та не изведала и толики ее

страданий. Раньше у обеих сестер была золо-

тистая с матовым отливом кожа, шелкови-

стые каштановые волосы, природа наделила

обеих крепким и нежным телом. Но сейчас

Конни осунулась, лицо сделалось пепель-

но-серым, кожа на шее, сиротливо выгляды-

вавшей из ворота кофты, пожелтела и пошла

морщинами.

— Ты и впрямь нездорова! — Хильда, как и

сестра, говорила негромко, чуть с придыхани-

ем. Была она почти на два года старше Конни.

— Да нет, здорова; просто, наверное, надое-

ло мне все.

Боевой огонек вспыхнул во взгляде сестры.

Она хоть и казалась мягкой и спокойной, в

душе была лихой и непокорной мужчинам

воительницей.

— Проклятая дыра! — бросила она, огляды-

вая ненавидящим взором ни в чем неповин-

ную дремлющую старушку-усадьбу.

Неистовая душа жила в ее нежном, нали-

том, точно зрелый плод, теле. Ныне такие во-

ительницы уже перевелись.

Ничем не выдавая своих чувств, она по-

шла к Клиффорду. Тот тоже подивился ее кра-

се, но внутренне напрягся. Родные жены, не в

пример ему, не отличались изысканной вос-

питанностью и лоском. Конечно, они люди

иного круга, но, приезжая к нему в гости, они

почему-то всегда подчиняли его своей воле.

Он сидел в кресле прямо, светлые волосы

ухожены, голубые, чуть навыкате глаза бес-

страстны. На холеном лице не прочитать ни-

чего, кроме благовоспитанного ожидания.

Хильде вид его показался надутым и глупым.

Он старался держаться как можно увереннее,

но Хильда на это и внимания не обратила.

Она приготовилась к бою, и кто перед ней —

папа римский или император — ей неважно.

— Конни выглядит просто удручающе, —

тихо начала она, обожгла его взглядом своих

прекрасных серых глаз и скромно потупи-

лась, совсем как Конни. Но Клиффорд увидел

сокрытое до поры твердокаменное, истинно

шотландское упрямство.

— Пожалуй, она немного похудела.

— И что же, вы ничего не предприняли?

— А так ли уж это необходимо? — париро-

вал он ее вопрос с учтивостью и непреклон-

ностью, — столь разные качества зачастую

уживаются в англичанах.

Хильда не ответила, лишь свирепо зырк-

нула на него: особой находчивостью в словес-

ной перепалке она не отличалась. Клиффорду

же ее взгляд пришелся горше всяких слов.

— Я покажу ее врачу, — наконец заговори-

ла Хильда. — Вы можете порекомендовать ко-

го-либо из местных?

— Сожалею, но не могу.

— Хорошо. Отвезу ее в Лондон, там у нас

есть надежный врач.

Клиффорд не проронил ни слова, хотя ки-

пел от злости.

— Надеюсь, мне можно у вас переноче-

вать, — продолжала Хильда, снимая перчат-

ки. — Сестру я увезу завтра утром.

От злости Клиффорд пожелтел, и белки

глаз тоже пожелтели — пошаливала печень.

Но Хильда по-прежнему являла образец

скромности и благочестия.

— Вам нужно завести сиделку, чтоб ухажи-

вала только за вами. А еще лучше мужчину в

слуги взять, — сказала Хильда позже, за по-

слеобеденным кофе — к тому времени оба

уже успокоились. Говорила она как всегда ти-

хо и вроде бы мягко, но Клиффорд чувствовал,

что каждое слово — точно удар дубинкой по

голове.

— Вы так полагаете? — сухо спросил он.

— Вне всякого сомнения! Иначе нам с от-

цом придется увезти Конни на месяц-другой.

Так дальше продолжаться не может.

— Что — не может?

— Да вы посмотрите на бедную девочку! —

и сама воззрилась на Клиффорда. Он сидел

перед ней, точно огромный вареный рак.

— Мы с Конни обсудим ваше предложение.

— Да я уж с ней все обсудила, — подвела

черту Хильда.

Клиффорду ненавистны были сиделки —

они напрочь лишают возможности побыть

наедине с собой, у них на виду все его самое

сокровенное. Нет, от них он настрадался, хва-

тит. А мужчина-прислужник и того хуже, он

его в доме не потерпит, на худой конец, возь-

мет женщину. Но пока ему доставало Конни.

Сестры уехали утром. Конни — точно аг-

нец на заклании — съежилась и притихла ря-

дом с сидевшей за рулем Хильдой. Хотя их

отец, сэр Малькольм, в отъезде, дом в Кен-

сингтоне ждал сестер…

Доктор внимательно осмотрел Конни, рас-

спросил о жизни.

— Иногда в газетах мне попадаются ваши

с сэром Клиффордом фотографии. Вы те-

перь — знаменитые люди. Да, вот как вырас-

тают маленькие, тихие девочки! Впрочем, вы

и сейчас такая. Не испортила вас слава. Итак,

никаких патологических изменений у вас

нет, но образ жизни придется изменить. Ска-

жите сэру Клиффорду, пусть отвезет вас в го-

род или за границу. Вам нужно развлечься,

просто необходимо! Набраться сил — они у

вас на исходе. Сердце начинает пошаливать.

Но это невроз, всего лишь невроз. Месяц в

Каннах или Биаррице — и все как рукой сни-

мает. Но так дальше жить вам нельзя, просто

нельзя! Иначе я не отвечаю за последствия.

Вы тратите жизненные силы и ничем их не

восполняете. Вам не хватает радости, обыч-

ной, здоровой радости. Нельзя так расходо-

вать силы. Всему есть предел! И всякую

грусть-тоску — прочь! Это главное.

Хильда лишь стиснула зубы, видно, дело

нешуточное.

Микаэлис, прослышав, что они в городе,

тотчас примчался с букетом роз.

— Что, что случилось? — воскликнул он. —

На тебе лица нет! Ты страшно переменилась,

от тебя только тень осталась. Что ж ты ничего

мне не сообщила? Я б увез тебя в Ниццу или

на Сицилию. Да, поедем со мной на Сицилию.

Там сейчас чудесно. Тебе нужно солнце! Тебе

нужна жизнь! Поедем со мной! Поедем в Аф-

рику! Да брось ты сэра Клиффорда! Забудь о

нем и поедем со мной. Я женюсь на тебе, как

только он даст развод. Поехали. Ты поймешь,

что такое жизнь! Благодать! Да Рагби кого

угодно в могилу сведет! Пропащее место! Как

трясина! Любого засосет! Поедем же со мной

к солнцу! Тебе так не хватает света, тепла —

естественной человеческой жизни.

Но при одной только мысли, что придется

оставить Клиффорда, прямо сейчас, все бро-

сить, у Конни занимался дух. Нет, не сможет

она! Нет… ни за что! Не сможет, и все! Она

непременно вернется в Рагби.

Микаэлис выслушал ее с раздражением.

Хильда отнюдь не благоволила ему, но все же

меж Клиффордом и Микаэлисом выбрала бы

последнего. Итак, сестры вернулись в Рагби.

Хильда первым делом отправилась к

Клиффорду; желтизна, тронувшая белки его

глаз, еще не сошла. Конечно же, и он по-сво-

ему волновался и томился. Но внимательно

выслушал все, что говорила Хильда, что гово-

рил Хильде доктор (о том, что говорил Мика-

элис, Хильда, разумеется, не упомянула). По-

ка она выставляла Клиффорду одно условие

за другим, бедняга сидел молча.

— Вот адрес хорошего слуги. Он ухаживал

за одним инвалидом, тот умер в прошлом ме-

сяце. Слуга этот — человек надежный и, не со-

мневаюсь, приедет, если позвать.

— Но я не инвалид, и мне не нужен слу-

га! — отчаянно отбивался Клиффорд.

— Вот еще адреса двух сиделок. Одну я са-

ма видела, она внушает доверие. Лет пятьде-

сят, спокойная, крепкая, добродушная, для

своего уровня даже воспитанная.

Клиффорд, насупившись, молчал.

— Ну что же. Клиффорд. Если к завтрашне-

му дню мы ни о чем не договоримся, я даю от-

цу телеграмму, и мы забираем Конни.

— И Конни готова уехать?

— Ей, конечно, не хочется, но она понима-

ет, что иного выхода нет. Мать у нас умерла

от рака, и все на нервной почве. Рисковать

еще одной жизнью мы не будем.

Назавтра Клиффорд предложил в сиделки

миссис Болтон, приходскую сестру милосер-

дия из Тивершолла. Очевидно, ее порекомен-

довала Клиффорду экономка. Миссис Болтон

собиралась оставить службу и практиковать

как частная сестра-сиделка. Клиффорду про-

сто невмоготу было бы довериться чужому

человеку, но миссис Болтон ухаживала за

ним, когда в детстве он болел скарлатиной.

Конни и Хильда тут же отправились к мис-

сис Болтон. Жила она в добротном особнячке,

на «чистой» половине поселка. Миловидная

женщина лет под пятьдесят — в белой накол-

ке и переднике, в подобающем сестре мило-

сердия платье, как раз заваривала чай. Гости-

ная у нее была маленькая, заставленная мебе-

лью.

К гостям она отнеслась с большим внима-

нием и тактом; в речи лишь изредка про-

скальзывал местный небрежный говорок, го-

ворила она грамотно, хотя и тяжеловесно.

Много лет верховодила она заболевшими

шахтерами, исполнилась веры в собственные

силы и наилучшего о себе мнения. Одним

словом, по деревенским масштабам она тоже

представляла высшее местное общество, к то-

му же весьма уважаемое.

— Да, конечно, леди Чаттерли выглядит не

очень-то хорошо! Она, помнится, все время

была такой славной пышечкой, и — на тебе!

За зиму, поди, так ослабела! Еще бы, ей нелег-

ко приходится. Ах, бедный сэр Клиффорд! Все

война проклятая! Кто-то за все ответит?

Миссис Болтон готова ехать в Рагби неза-

медлительно, лишь бы отпустил доктор

Шардлоу. У нее еще полмесяца ночные де-

журства, но ведь можно и замену подыскать.

Хильда написала доктору Шардлоу пись-

мо, и уже в воскресенье сиделка и два чемо-

дана в придачу прибыли на извозчике в Раг-

би. Все переговоры вела Хильда. Миссис Бол-

тон и без повода взялась бы переговорить обо

всем на свете. Казалось, молодость еще бьет в

ней ключом. Так легко вспыхивали ее белые

щеки! А было ей сорок семь.

Мужа, Теда Болтона, она потеряла два-

дцать два года назад, ровно под Рождество —

он погиб на шахте, оставив ее с двумя малы-

ми детьми, младшенькая еще и ходить не

умела. Сейчас она уже замужем, за очень при-

личным молодым человеком, работает на со-

лидную фирму в Шеффилде. Старшенькая

учительствует в Честерфилде, приезжает на

выходные домой, если не сманят куда-нибудь

подружки. Теперь ведь у молодых забав хоть

отбавляй, не то что в ее, Айви Болтон, пору.

Тед Болтин погиб при взрыве в забое два-

дцати восьми лет от роду. Их там четверо бы-

ло. Штейгер им крикнул: «Ложись!», трое-то

успели, а Тед замешкался. Вот и погиб. На

следствии товарищи давай начальство выго-

раживать, дескать, Тед испугался, хотел убе-

жать, приказа ослушался, так что вроде выхо-

дит, будто он сам и виноват. И компенсацию

заплатили только три сотни фунтов, да и то

будто из милости, а не по закону. Так как Тед,

видите ли, по своей вине погиб. Да еще и на

руки-то всех денег не дали! Она-то хотела лав-

ку открыть. А ей говорят: промотаешь деньги

или пропьешь. Так и платили по тридцать

шиллингов в неделю. Приходилось каждый

понедельник тащиться в контору и по два ча-

са простаивать в очереди. И так почти четыре

года. А что ей оставалось — с двумя малышка-

ми на руках? Хорошо, мать Теда — добрая ду-

ша — помогла. Как девочки ходить научи-

лись, она на день их к себе стала забирать, а

Айви ездила в Шеффилд на курсы при «Ско-

рой помощи», а на четвертый год даже вы-

училась на сестру-сиделку и бумагу соответ-

ственную получила. Она твердо решила ни от

кого не зависеть, самостоятельно воспиты-

вать дочерей. Одно время работала в малень-

кой больнице, потом ее приметили в тивер-

шолльской Угольной компании, приметил-то

сам сэр Джеффри, решил, что опыта у нее уже

достаточно, и пригласил работать в приход-

ской больнице, что очень любезно с его сторо-

ны. И вообще к ней очень по-доброму началь-

ство относилось, ничего дурного сказать

нельзя. Так и работала, только сейчас уже

трудно все на своих плечах нести, полегче бы

занятие подобрать, а то приходится и в

дождь, и в слякоть по всему приходу грязь ме-

сить, больных навещать.

— Что верно, то верно, в Компании ко мне

по-доброму отнеслись. Но вовек не забуду,

как они о Теде отзывались. Таких, как он, бес-

страшных да хладнокровных, в шахте и не

сыскать. А его чуть не трусом выставили. Ну,

а мертвый-то что, ведь за себя слова на замол-

вит.

Сколь противоречивые чувства обнаружи-

лись в этой женщине, пока она рассказывала.

К шахтерам она привязалась — столько лет

лечила их. Но в то же время она ставила себя

много выше. Вроде б и «верхушка», ан нет, к

тем, кто «наверху», она исходила ненавистью

и презрением. Хозяева! В столкновениях хозя-

ев с рабочими она всегда стояла за трудовой

люд. Но стихала борьба, и Айви Болтон снова

пыталась доказать свое превосходство, при-

общиться к «верхушке». Эти люди заворажи-

вали ее, пробуждая в душе исконно англий-

скую тягу к верховодству. Она с трепетом еха-

ла в Рагби, с трепетом беседовала с леди Чат-

терли. Ну, о чем речь! С простыми шахтерски-

ми женами ее не сравнить! Это миссис Бол-

тон старалась подчеркнуть, насколько ей хва-

тало красноречия. Однако проглядывало в

ней и недовольство высокородным семей-

ством — то было недовольство хозяевами.

— Конечно же, такая работа леди Чаттерли

не под силу! Слава Богу, что сестра приехала,

выручила. Мужчины, что из благородных,

что из простых — все одно, не задумываются,

каково женщине, принимают все как долж-

ное. Уж сколько раз я шахтерам выговарива-

ла. Сэру Клиффорду, конечно, трудно, что и

говорить, обезножел совсем. У них в семье

люд гордый, заносчивый даже — ясное дело,

аристократы! И вот как судьба их ниспроверг-

ла. Леди Чаттерли, бедняжке, тяжело, поди,

тяжелее, чем мужу. Что у нее в жизни есть?!

Я хоть три года со своим Тедом прожила, но

разрази меня гром, пока при нем была, чув-

ствовала, что такое муж, и той поры мне не

забыть. Кто бы подумал, что он так погибнет?

Мне и сейчас даже не верится. Хоть и своими

руками его обмывала, но для меня он и сей-

час как живой. Живой, и все тут.

Итак, в Рагби зазвучал новый, непривыч-

ный поначалу для Конни, голос. Он обострил

ее внутренний слух.

Правда, первую неделю в Рагби миссис

Болтон вела себя очень сдержанно. Никакой

самоуверенности, никакого верховодства, в

новой обстановке она робела. С Клиффордом

держалась скромно, молчаливо, даже испу-

ганно. Ему такое обращение пришлось по ду-

ше, и он вскоре перестал стесняться, полно-

стью доверившись сиделке, даже не замечал

ее.

— Полезный ноль — вот она кто! — сказал

он. Конни воззрилась на мужа, но спорить не

стала. Столь несхожи впечатления двух

несхожих людей.

И скоро вернулись его высокомерные, по-

истине хозяйские замашки с сиделкой. Она

была к этому готова и бессознательно согла-

силась с отведенной ролью. С какой готовно-

стью принимаем мы обличье, которое от нас

ждут. Ее прежние пациенты, шахтеры, вели

себя как дети, жаловались, что и где болит, а

она перевязывала их, терпеливо ухаживала. В

их окружении она чувствовала себя всемогу-

щей, этакой доброй волшебницей, способной

врачевать. При Клиффорде она умалилась до

простой служанки, безропотно смирилась,

постаралась приноровиться к людям высшего

общества.

Молчаливо потупив взор, опустив оваль-

ное, еще красивое лицо, приступала она к

своим обязанностям, всякий раз спрашивая

разрешения сделать то или это.

— Нет, это подождет. С этим повременим.

— Прекрасно, сэр.

— Зайдите через полчаса.

— Прекрасно, сэр.

— И унесите, пожалуйста, старые газеты.

— Прекрасно, сэр.

И тихо она исчезала, а через полчаса по-

являлась вновь. Да, к ней относились не

очень уважительно, но она и не возражала.

Она жила новыми ощущениями, вращаясь

среди «сильных мира сего». К Клиффорду она

не питала ни отвращения, ни неприязни. Он

был любопытен ей, как часть доселе непонят-

ного и незнакомого явления — жизни аристо-

кратов. Куда проще ей было с леди Чаттерли,

да к тому же за хозяйкой дома первое слово.

Миссис Болтон укладывала Клиффорда

спать, сама же стелила себе в комнате напро-

тив и по звонку хозяина приходила даже но-

чью. Не обойтись без нее и утром; вскоре мис-

сис Болтон стала просто незаменимой, она да-

же брила Клиффорда своей легкой женской

рукой. Обходительная и толковая, она скоро

поняла, как возобладать и над Клиффордом. В

конце концов, не столь уж он и отличается от

шахтеров — и подбородок ему так же намы-

ливаешь, и щетина у него такая же. А его за-

носчивость и неискренность ее мало беспоко-

или. У новой жизни свои законы.

Клиффорд в глубине души так и не про-

стил Конни: ведь та отказала ему в самой

важной заботе, передоверив чужой, платной

сиделке. Завял цветок интимности меж ним

и женой — так объяснил себе перемену Клиф-

форд. Конни, меж тем, нимало не огорчилась.

«Цветок интимности» виделся ей вроде ка-

призной орхидеи, вытягивавшей из нее, Кон-

ни, все жизненные соки. Однако, по ее разу-

мению, сам цветок до конца так и не распу-

стился.

Теперь у нее появилось больше свободно-

го времени, она тихонько наигрывала на фор-

тепьяно у себя в гостиной, напевала: «Не рви

крапивы… и пут любовных, — сожжешь всю

душу». Да, ожогов на душе у нее не счесть, и

все — за последнее время, все из-за этих «пут

любовных». Но, слава Богу, она все ж их осла-

била. Как хорошо побыть одной, не нужно все

время поддерживать с мужем разговор. Он

же, оставаясь наедине с самим собой, садился

за пишущую машинку и печатал, печатал, пе-

чатал — до бесконечности. А случись жена

рядом в минуту досуга, он тут же заводил

нескончаемо долгий монолог: без устали ко-

пался в людских поступках, побуждениях,

чертах характера и иных проявлениях лично-

сти — у Конни голова шла кругом. Долгие го-

ды она с упоением слушала мужа, и вот на-

слушалась, хватит. Речи его стали ей невыно-

симы. Как хорошо, что теперь она может по-

быть одна.

Они, как два больших дерева, срослись ты-

сячами корешков, сплелись множеством вет-

вей, да так крепко, что начали душить друг

друга. И вот Конни принялась распутывать

этот клубок, обрывать узы, ставшие путами,

осторожно-осторожно, хотя ей не терпелось

поскорее вырваться на свободу. Но у них лю-

бовь особая, и путы рвались не так-то легко.

Однако появилась миссис Болтон и изрядно

помогла.

Впрочем, Клиффорд по-прежнему хотел

проводить с женой вечера за сокровенными

беседами или чтением вслух. Но Конни под-

страивала так, что в десять часов приходила

миссис Болтон, и «посиделки» заканчива-

лись, Конни поднималась к себе в спальню, а

Клиффорд оставался на попечении доброй

няньки.

Миссис Болтон столовалась с экономкой в

ее комнатах, они прекрасно ладили друг с

другом. Занятно, как близко к господским по-

коям подобрались комнаты прислуги — пря-

мо к дверям хозяйского кабинета — раньше

они ютились поодаль. А теперь миссис Беттс

частенько заглядывала в комнату сиделки, и

до Конни доносились их приглушенные голо-

са. Подчас даже в гостиной, сидя с Клиффор-

дом, она чувствовала всепроникающее дыха-

ние иного, простолюдинного мира.

Да, появление миссис Болтон во многом

изменило жизнь усадьбы.

У Конни точно гора свалилась с плеч. На-

чалась совсем другая жизнь, она стала чув-

ствовать по-иному, вздохнула полной грудью.

Но еще пугало, как много корней связывает —

причем на всю жизнь — с Клиффордом. Все

же она вздохнула свободнее, вот-вот откроет-

ся новая страница в ее жизни.

8



иссис Болтон и на Конни поглядывала по-

кровительственно, и ее хотела взять под

свое крыло, видя в ней и дочь и пациентку.

Она выпроваживала ее милость на прогулки,

либо пешие, либо на машине. А Конни сдела-

лась вдруг домоседкой: она проводила почти

все время у камина, либо с книгой (хотя чита-

ла вполглаза), либо с вышивкой (хотя это ее

мало увлекало), и очень редко покидала дом.

Как-то в ветреный день, вскоре после отъ-

езда Хильды, миссис Болтон предложила:

— Пошли б в лес погулять. Набрали б нар-

циссов, их у дома лесничего много. Красоти-

ща! Ничего лучше в марте не сыскать. Поста-

вите у себя в комнате, любо-дорого смотреть.

Конни добродушно выслушала сиделку,

улыбнулась ее говорку. Дикие нарциссы —

это и впрямь красота! Да и нельзя сидеть и

киснуть в четырех стенах, когда на дворе вес-

на. Ей вспомнились строки Мильтона: «Так, с

годом каждым проходит череда времен. Но не

сулит мне ничего ни день, ни нежный сумрак

Ночи, ни Утро…» А егерь? Худощавое белое те-
М

ло его — точно одинокий пестик чудесного

невидимого цветка! В невыразимой тоске

своей она совсем забыла про него, а сейчас

будто что-то торкнуло… у двери на крыльце.

Значит, надо распахнуть дверь, выйти на

крыльцо.

Она чувствовала себя крепче, прогулка не

утомляла, как прежде, ветер, столь необори-

мый в парке, в лесу присмирел, уже не сбивал

с ног. Ей хотелось забыться, сбросить всю

мирскую мерзость, отринуть всех этих людей

с мертвой плотью. «Должно вам родиться

свыше»[6]. Я верю и в воскресение тела. «Если

пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то

останется одно, а если умрет, то принесет

много плода»[7].

Сколько разных высказываний и цитат

принесло ей мартовским ветром.

А еще ветром принесло солнечные блики,

они разбежались по опушке леса, где рос чи-

стотел, вызолотили голые ветки. И притих

лес под ласковыми лучами. Выглянули пер-

вые анемоны, нежным бледно-фиолетовым

ковром выстлали продрогшую землю. «И по-

бледнела земля от твоего дыхания». Но на

этот раз то было дыхание Персефоны.

Конни чувствовала себя так, словно выбра-

лась на чистый молочный воздух из преис-

подней. И ветер дышал холодом над головой,

запутавшись в хитросплетенье голых ветвей.

И он тоже рвется на свободу, подумалось Кон-

ни, — как Авессалом[8]. Как, должно быть, хо-

лодно подснежникам — белый стан, зеленые

кринолины листьев. Но им все нипочем. По-

явились и первые примулы — у самой тропы:

желтые тугие комочки открывались, выпус-

кая лепестки.

Ветер ревел и буйствовал высоко над голо-

вой, понизу обдавало холодом. В лесу Конни

вдруг разволновалась, раскраснелась, в голу-

бых глазах вспыхнул огонек. Шла она нето-

ропливо, нагибалась, срывала примулы, пер-

вые фиалки — они тонко пахли свежестью и

морозцем. Свежестью и морозцем! Она брела

куда глаза глядят.

Лес кончился. Она вышла на полянку и

увидела каменный дом. Камень, кое-где тро-

нутый мхом, был бледно-розовый, точно из-

нанка гриба, под широкими лучами солнца

казался теплым. У крыльца рос куст желтого

жасмина. Дверь затворена. Тишина. Не курит-

ся над трубой дымок. Не лает собака.

Она осторожно обошла дом — за ним ды-

бился холм. У нее же есть повод — она хочет

полюбоваться нарциссами.

Да, вот они: дрожат и ежатся от холода, как

живые, и некуда спрятать им свои яркие неж-

ные лица, разве что отвернуть от ветра.

Казалось, их хрупкие приукрашенные

солнцем тельца-стебельки сотрясаются от ры-

даний. А может, вовсе и не рыдают, а радуют-

ся. Может, им нравится, когда их треплет ве-

тер.

Констанция села, прислонившись к моло-

дой сосенке — та прогнулась, упруго оттолк-

нув незваную гостью: сколько в этом могучем

и высоком деревце жизни. Оно живет, растет

и тянется-тянется к солнцу. Конни смотрела,

как солнце золотит макушки цветов, чувство-

вала, как греет оно руки, колени. До нее доле-

тел легкий аромат цветов, смешался с запа-

хом смолы. Она сейчас одна, ей покойно. Но

вот уже мысли о собственной судьбе водово-

ротом захватили и понесли. Раньше ее, точно

лодку на приколе, било о причал, бросало из

стороны в сторону; теперь она на свободе, и

ее несут волны.

Солнце пошло на убыль. Конни стала зяб-

нуть. Понурились и цветы — теперь на них

падала тень. Так и простоят весь день и всю

долгую, холодную ночь — хрупкие и нежные,

но сколько в них силы!

Она поднялась, разогнула затекшую спину,

сорвала несколько нарциссов — она не люби-

ла рвать цветы — и пошла прочь. Ее ждет Раг-

би, ненавистные стены, толстые непробивае-

мые стены! Стены! Повсюду стены! Но в такой

ветер и стены кстати.

Когда она вернулась домой, Клиффорд

спросил:

— Куда ты ходила?

— По лесу гуляла. Взгляни, правда, эти ма-

лютки-нарциссы — чудо? Не верится, что они

вырастают из земли.

— Равно из воздуха и солнечного тепла, —

добавил он.

— Но зачаты в земле, — мигом отпарирова-

ла Конни и сама удивилась такому своево-

лию.

И назавтра после обеда она пошла в лес.

Широкая лиственничная аллея, петляя, выве-

ла ее к источнику, называли его Иоаннов ко-

лодец. На этом склоне холма было холодно, и

ни одного цветочка меж сумрачных листвен-

ниц она не нашла. Из земли бил маленький,

обжигающе холодный ключ, выложенный бе-

лыми и красными камушками. Ледяная, чи-

стейшая вода! Капли — что алмазы! Это но-

вый егерь, несомненно, обложил источник

чистыми камнями. Чуть слышно журчит во-

да, тонкой струйкой сбегает по склону. А над

головой шумят-гудят лиственницы, сейчас

они, колючие и по-волчьи ощетинившиеся,

смотрят вниз на темную землю, но не заглу-

шить им источника, который звенит-журчит

серебряными колокольцами.

Мрачновато здесь, холодно и сыро. Хотя к

источнику напиться ходили люди не одну

сотню лет. Больше не ходят. Давным-давно за-

рос вытоптанный подле него пятачок, и сде-

лалось это место холодным и печальным.

Она встала и медленно пошла домой.

Вдруг справа ей послышался ритмичный

стук, и она остановилась. Может, дятел? Или

кто молотком бьет? Нет, определенно, моло-

ток!

Вслушиваясь, пошла она дальше. Меж мо-

лодых елочек обозначилась тропа — вроде бы

бесцельная, в никуда. Но что-то подсказало

ей, что по тропе этой ходят. И она отважно

свернула на нее, пробралась меж пушистыми

елями и вышла к маленькой дубраве. Тропа

вела дальше, а стук молотка слышался отчет-

ливее; несмотря на то, что по вершинам дере-

вьев гулял шумный ветер, в лесу стояла ти-

шина.

Но вот открылась укромная полянка, на

ней — лачужка из нетесаных бревен. Конни

никогда здесь не бывала! Наверное, именно в

этом сокрытом от глаз уголке и устроили фа-

заний питомник. Егерь в одной рубашке сто-

ял на коленях и что-то приколачивал. К Кон-

ни с лаем бросилась собака, егерь встрепенул-

ся, поднял голову. В глазах мелькнула трево-

га.

Он поднялся. Молча поклонился, не сводя с

Конни выжидательного взгляда. А она, не чуя

под собой ног, шагнула навстречу. Его раздо-

садовало вторжение, ведь уединение он це-

нил превыше всего — последнее, что осталось

у него от свободы.

— Я никак не могла взять в толк, что за

стук, — начала она, враз потеряв дыхание, по-

чти шепотом, испугавшись его прямого взгля-

да.

— Да вот, клетками для птенцов занима-

юсь, — сказал он, нарочито растягивая звуки.

Конни не знала, что ответить, у нее подка-

шивались ноги.

— Вы позволите, я на минутку присяду, —

попросила она.

— Заходите, — бросил он и первым пошел

к хибарке, отшвыривая ногой ветки и всякий

мусор. Он подвинул табурет, сколоченный из

ореховых поленцев.

— Может, чуток подтопить? — спросил он,

непонятно почему снова ударяясь в деревен-

ское просторечие.

— Не беспокойтесь, пожалуйста, — быстро

проговорила Конни.

Он взглянул ей на руки — от холода они

посинели, — проворно закинул в сложенный

из кирпичей камин в углу несколько сучьев,

и желтые языки пламени устремились ввысь,

к дымоходу. Освободив место подле огня, он

предложил:

— Сюда садитесь, обогрейтесь малость.

Конни послушно пересела. Удивительно,

заботливая властность этого человека сразу

подействовала на нее. Она вытянула к огню

руки, потом подбросила поленцев, а Меллорс

вышел и вновь принялся что-то мастерить.

Сидеть в углу подле очага ей вовсе не хоте-

лось, куда приятнее смотреть с порога, как ра-

ботает егерь, но ничего не поделаешь: при-

дется уступить перед хозяйской заботливо-

стью.

Комнатка ей понравилась. Стены обшиты

некрашеными досками, посередине стол и та-

бурет, рядом — простой самодельный вер-

стак, ящик с инструментами, доски, кучка

гвоздей. На стене развешано самое необходи-

мое: топор, тесак, капканы, дождевик, чем-то

набитые мешки. Окна в хижине не было; свет

проникал через открытую дверь. Конечно,

здесь грязь и хлам, но для Меллорса хибарка

эта — вроде святилища.

Она вслушалась: не очень-то бодро стучит

егерский топор. Видать, крепко задет Мел-

лорс, ведь посягнули на его уединение, и кто!

Женщина! С ними бед не оберешься. А он уже

дожил до той поры, когда осталось лишь одно

желание — побыть одному. И все ж не в силах

он исполнить даже это, ведь он человек под-

невольный, а хозяева мешают.

И особенно не хотелось ему видеть рядом

женщину. Его наполнил страх, не зажила еще

рана с прошлых времен. Нужно, чтоб его оста-

вили в покое, не оставят — он умрет. Он пол-

ностью отрешился от мира, найдя последнее

пристанище в лесу, где можно надежно спря-

таться.

Конни согрелась у камина, огонь она раз-

вела побольше, и скоро в комнате стало жар-

ко. Она перебралась к двери и села у порога —

оттуда видно, как работает егерь. Он будто и

не замечал ее, хотя и чувствовал взгляд. Но

работал как ни в чем не бывало, сосредото-

ченно и споро, бурая собака сидела, поджав

хвост, рядом и бдительно поглядывала по сто-

ронам.

Каждое движение сухопарого тела неспеш-

но, но проворно. Вот клетка готова. Меллорс

перевернул ее, проверил раздвижную дверцу,

отложил в сторону. Поднялся, принес старую

клетку, поставил на колоду, подле которой

работал, присел на корточки, потрогал пру-

тья — некоторые сломались под пальцами.

Он принялся вытаскивать гвозди. Потом пе-

ревернул клетку, задумался. Женщины рядом

будто бы и вовсе не было — егерь забыл о ней

или искусно делал вид, что забыл.

А Конни не сводила с него глаз. Ей виде-

лось то же отчуждение, та же обособлен-

ность, что и в первый раз, когда она увидела

его полуголым, одежда не скрыла отчужден-

ности зверя-одиночки, томимого воспомина-

ниями. Душа егеря в ужасе бежала от любого

общения с людьми. Даже сейчас молча и тер-

пеливо он старался отдалиться от нее. Но спо-

койствие и безграничное терпение это исхо-

дило от человека нетерпеливого и страстно-

го — вот что угадала Конни всей своей пло-

тью. Поворот головы, движения проворных,

спокойных рук, чувственный изгиб его тонко-

го стана — во всем сквозит терпение и отчуж-

денность. Глубже и шире, чем она, познал он

жизнь, глубже и шире и его раны, жизнью на-

несенные. Ей сразу стало легче бремя соб-

ственных невзгод и забот, убавилось бремя

ответственности.

Как в полузабытьи сидела она на пороге,

не ведая ни времени, ни окружения. Так

увлекли ее собственные грезы, что она не за-

метила острого быстрого взгляда Меллорса.

А он увидел застывшую, полную ожидания

женщину. Женщина ждет! И в паху, в копчи-

ке у него точно ожгло огнем. Вот напасть! —

он едва не застонал. Со смертным страхом и

отвращением думал он о любой попытке

сблизиться с людьми. Ну почему, почему бы

ей не уйти, не оставить его одного! Он боялся

ее воли, ее новомодной женской настойчиво-

сти. Но еще больше страшился ее холодной

аристократической наглости, с которой Кон-

ни делала все, что хотела. Ведь он для нее

лишь работник. Он ненавидел Конни за то,

что она пришла.

А она наконец пробудилась от грез и сму-

щенно поднялась с табуретки. День клонился

к вечеру, но уйти она была просто не в силах.

Она подошла к егерю. Тот заметил, встал на-

вытяжку, измученное лицо застыло и потуск-

нело, лишь глаза внимательно следили за

Конни.

— Здесь у вас хорошо, так покойно, — за-

метила она. — Я здесь в первый раз.

— Неужели?

— Пожалуй. Я буду сюда иногда наведы-

ваться.

— Как вам угодно.

— Вы запираете дверь, когда уходите?

— Да, ваша милость.

— А не могли бы вы мне дать ключ, чтоб

иной раз я могла зайти, посидеть. У вас есть

второй ключ?

— Вроде как и нет, чего-то не припомню, —

он снова заговорил на деревенский манер.

Конни смешалась: ведь это он ей в пику дела-

ет. Да что ж это в самом деле! Он, что ли, хозя-

ин хибары?!

— И нельзя сделать второй ключ? — вкрад-

чиво спросила она, но за вкрадчивостью этой

сквозило женское своеволие.

— Ишь, второй! — молнией пронзил ее

негодующий и презрительный взгляд егеря.

— Да, второй! — покраснев, твердо ответи-

ла Конни.

— Вам бы лучше сэра Клиффорда спро-

сить, — как мог, сопротивлялся егерь.

— И верно! У него может быть второй

ключ. А нет — так мы новый закажем с того,

что у вас. Одного дня на это хватит. На сутки,

надеюсь, вы сможете одолжить ключ?

— Не скажите, сударыня! Чего-то я не

знаю, кто б из местных ключ мог смастерить.

Конни снова вспыхнула. На этот раз от

ярости.

— Не беспокойтесь! Этим я сама займусь.

— Как скажете, ваша милость!

Взгляды их встретились. Он смотрел с хо-

лодной неприязнью и презрением, что его от-

нюдь не красило; она — пылко и непримири-

мо.

Но сердце у нее замерло, она увидела,

сколь неприятна егерю, как режет против его

воли. А еще она увидела, как на него накаты-

вает бешенство.

— До свиданья, Меллорс!

— До свидания, ваша милость.

Он отдал честь и, круто повернувшись,

ушел. Конни пробудила в нем злобу, дремав-

шую до поры, сейчас же злоба эта вскинулась

и рыкнула собакой на незваную гостью. Но на

большее сил нет! Нет! И Меллорс это знал.

Конни тоже рассердилась, и тоже на свое-

волие, только на мужское. Слуга, а тоже нос

задирает! И мрачно побрела домой.

На холме, у большого бука она увидела

миссис Болтон — та, очевидно, высматривала

хозяйку.

— Я уж вас обыскалась, ваша милость! —

радостно воскликнула она.

— И что, меня ждут какие-то дела? — уди-

вилась Конни.

— Да нет, просто сэру Клиффорду давно по-

ра пить чай.

— А почему ж вы его не напоили, да и са-

ми бы с ним посидели.

— Что вы, разве мне за господским столом

место? Да и сэру Клиффорду такое пришлось

бы не по душе.

— Почему? Право, не понимаю.

Она прошла в кабинет к Клиффорду и уви-

дела на подносе старый латунный чайник.

— Клиффорд, я опоздала? — спросила она,

положила цветы, взяла чайницу, так и не

сняв шляпки и шарфа. — Прости меня! Поче-

му ж ты не попросил миссис Болтон заварить

чай и напоить тебя?

— Мне такая мысль и в голову не при-

шла, — язвительно проговорил он. — Пред-

ставить миссис Болтон во главе стола мне,

право, крайне трудно.

— Ну, чайник-то она б своим прикоснове-

нием не осквернила.

Клиффорд с любопытством взглянул на

нее.

— Что ты делала весь день?

— Гуляла, отдыхала в одном укромном ме-

сте. А знаешь, на остролисте еще остались

ягоды.

Она развязала и сняла шарф и, забыв о

шляпке, принялась готовить чай. Поджарен-

ные хлебцы, конечно же, превратились в су-

хари. Надев чехольчик на чайник, чтоб не

остывал, она поднялась и взяла стакан для

фиалок. Бедняжки понурились, тугие стебель-

ки обмякли.

— Они еще оживут! — уверила Конни му-

жа и поставила перед ним цветы, чтоб он по-

радовался тонкому аромату.

— «Нежнее Юноновых век», — вспомни-

лась Клиффорду стихотворная строка.

— Не понимаю, какое может быть сравне-

ние с фиалками! — хмыкнула Конни. — Все

поэты-елизаветинцы толстокожи.

Она налила Клиффорду чая.

— А не знаешь, есть ли второй ключ от сто-

рожки, что у Иоаннова колодца: там фазанов

разводят?

— Может, и есть.

— Я случайно набрела на эту сторожку —

раньше не доводилось. Как там чудно! Я б не

прочь туда иногда заглядывать.

— Меллорс там был?

— Да! Он что-то сколачивал. Только по сту-

ку молотка я и нашла сторожку. Похоже, Мел-

лорсу мое вторжение не понравилось. Когда я

спросила о втором ключе, он не очень-то лю-

безно ответил.

— Что именно?

— Да ничего особенного, просто вид был

недовольный. А про ключи ничего, дескать,

не знает.

— Может, где и лежит у отца в кабинете.

Там все ключи. Беттс все наперечет знает. Я

попрошу его поискать.

— Уж пожалуйста!

— Значит, Меллорс был нелюбезен!

— Да ну, пустяки! По-моему, ему не по ду-

ше, что я всем распоряжаюсь.

— Возможно.

— Но с другой стороны, ему-то что за дело!

Ведь усадьба-то наша, а не его вотчина! И по-

чему б мне не приходить туда, куда хочется?!

— Ты права! — согласился Клиффорд. —

Пожалуй, он слишком высоко себя ставит.

— Ты думаешь?

— Определенно. Он считает себя лично-

стью особенной, не как все. Ты знаешь, он не

поладил с женой, поступил на военную служ-

бу, и, кажется, в 1915 году его отправили в Ин-

дию. Одно время он служил кузнецом при ка-

валерийской части в Египте, все время состо-

ял при лошадях, он в них толк знал. Потом

приглянулся какому-то полковнику из Ин-

дии, даже чин лейтенанта получил. Да, пред-

ставили его к офицерскому званию. Потом,

кажется, опять в Индию уехал со своим пол-

ковником, куда-то к северо-западной грани-

це. Заболел, дали ему пенсию по болезни, но с

армией распрощался только в прошлом году.

Естественно, трудно человеку, вроде бы че-

го-то достигшему, вновь к прежнему уровню

опускаться. Отсюда — всякие оплошности,

срывы. Но с работой он справляется. Мне его

упрекнуть не в чем. А всяких там офицерских

замашек да претензий я не потерплю.

— Как ему могли дать чин, если он и гово-

рит-то как простой мужик!

— Да нет… Это на него находит временами.

Он умеет говорить, и великолепно — для сво-

его круга, разумеется. Думаю, он решил так:

раз жизнь его в чине понизила, он и разгова-

ривать будет под стать низам.

— А почему ты мне раньше о его злоклю-

чениях не рассказывал?

— Такие «злоключения» — замучаешься

рассказывать. Они весь жизненный уклад ло-

мают. Пожалеет бедняга тысячу раз, что на

свет родился.

Конни мысленно согласилась с мужем. Бы-

вают же такие люди, обиженные или обде-

ленные, кто никак не приспособится к жиз-

ни, и толку от таких людей никакого.

Соблазнился хорошей погодой и Клиф-

форд — тоже решил поехать в лес. Дул холод-

ный ветер, но не сильный — с ним не при-

ходилось бороться, — солнце, точно сама

жизнь, дарило светом и теплом.

— Поразительно, — заметила Конни, — в

такой чудный день будто оживаешь. Обычно

даже воздух какой-то мертвый. Люди умерт-

вили даже воздух.

— Ты считаешь — люди виноваты? —

спросил Клиффорд.

— Да. Их неизбывная скука, недовольство,

злоба губят воздух, жизненные силы в нем. Я

просто уверена в этом.

— А может, некие атмосферные условия

понижают жизненные силы людей?

— Нет, это человек губит мир, — стояла на

своем Конни.

— Рубит сук, на котором сидит, — подыто-

жил Клиффорд.

Моторчик в кресле натужно похрипывал.

На зарослях лещины повисли золотистые се-

режки, на солнечных проталинах раскры-

лись ветреницы, ликуя и радуясь жизни, —

точно память о прошлом, когда так же радо-

ваться жизни могли и люди. А цветы пахли

как яблоневый цвет. Конни собрала Клиффор-

ду букетик.

Он принялся с любопытством перебирать

цветы.

— «Покоя непорочная невеста, приемыш

вечности и тишины», — процитировал он из

Китса. — По-моему, это сравнение больше

подходит к цветам, нежели к греческим ам-

форам.

— Непорочная… порочный — какое ужас-

ное слово! — воскликнула Конни. — Опоро-

чить все на свете могут только люди.

— Ну, как сказать… «Все на свете могут

эти, как их… слизняки», — перешел он на дет-

скую дразнилку.

— Да нет, слизняки лишь пожирают, ника-

кая иная, кроме человека, живность не поро-

чит природу.

Она рассердилась на Клиффорда, вечно он

все обращает в пустые слова, в прибаутки.

Фиалки у него — по Мильтону — «нежнее

Юноновых век», ветреницы — по Китсу —

«непорочные невесты». Как ненавистны ей

слова, они заслоняют жизнь, они-то как раз и

порочат все на свете, готовые слова и сочета-

ния высасывают соки из всего живого.

Не удалась эта прогулка. Меж Клиффордом

и Конни возникла некая натянутость. Оба пы-

тались ее не замечать, но от этого она не про-

падала. Вдруг со всей силой женского наития

Конни начала рвать узы, связующие ее с

Клиффордом. Хотелось освободиться от него,

от пут его ума, слов, от его одержимости соб-

ственной персоной, неизбывной, нескончае-

мой самовлюбленной болтовни.

Снова зарядили дожди. Но через день Кон-

ни снова пошла в лес, не убоявшись погоды.

И сразу направилась к сторожке. Дождь был

совсем не холодный, лес стоял молчаливый и

задумчивый, сокрытый пеленой измороси.

Вот и поляна. Никого! Сторожка заперта.

Конни села на бревенчатое крыльцо под на-

весом, свернулась калачиком, чтобы подоль-

ше сохранить тепло. Так и сидела, глядя на

дождь, слушала, как он едва слышно шуршит

по земле, как вздыхает ветер в вершинах де-

ревьев, хотя казалось, что ветра нет вообще.

Вокруг стояли могучие дубы, почерневшие от

дождя, полные жизни, дерзко раскинув силь-

ные ветви. Травы на земле почти не было,

там и сям выглянули первоцветы, кое-где

виднелись кусты калины и сизо-бурые зарос-

ли куманики. Прошлогодний папоротник по-

лег и скрылся за зелеными круглыми листи-

ками анемонов. Может, здесь одно из неопо-

роченных мест. Неопороченное! А весь мир

погряз в пороке.

Но не все можно опорочить. Банку сардин,

например. А сколько таких, закрытых со всех

сторон, женщин на свете! Сколько мужчин!

Но земля беззащитна, ее всякий опорочит…

Дождь стихал. В дубраве чуть посветлело.

Конни хотела идти дальше, однако с места не

тронулась. Ее уже пробирал холод. Но обида,

снедавшая душу, давила и не пускала, скова-

ла по рукам и ногам.

Опорочена! Да, она опорочена, хотя ее ни-

кто и пальцем не тронул. Опороченность

мертвыми словами неприлична, а мертвые

идеи — словно навязчивый бред.

Подбежала мокрая бурая собака, но не за-

лаяла, завиляла хвостом, слипшимся — точно

перо — торчком. Следом вышел мужчина в

мокрой черной клеенчатой, как у шоферов,

куртке; лицо у него тронул румянец. Конни

показалось, что он внутренне напрягся, хотя

и не замедлил шаг; а она так и стояла на су-

хом пятачке под навесом. Он молча козырнул

и двинулся прямо на нее. Конни посторони-

лась.

— Я ухожу, — сказала она.

— Вы ждали, чтоб зайти? — спросил он,

глядя мимо Конни на сторожку.

— Да нет, я всего несколько минут под на-

весом посидела, — спокойно и с достоинством

ответила она.

Он посмотрел на женщину. Похоже, она

замерзла.

— Значит, у сэра Клиффорда второго клю-

ча не нашлось, — вывел он.

— Нет, и не надо. Здесь на крыльце сухо.

До свидания! — Как ей претил его простореч-

ный выговор!

Он внимательно посмотрел на нее. Потом

поднял полу куртки, сунул руку в карман

брюк и вытащил ключ.

— Хотите — берите, вот вам ключ, а я

птичник в другом месте устрою.

Конни посмотрела ему в лицо.

— Не понимаю.

— Что же не понимать-то? Я найду, где фа-

занов растить. Вам здесь нравится, вот и при-

ходите. И в мои дела встревать не будете, —

говорил он очень небрежно, глотая звуки, и

Конни не сразу поняла, что он имеет в виду.

— Зачем вы коверкаете язык? Говорите

как положено, — холодно попросила она.

— Надо ж! А я-то думал, что как положено

говорю.

Конни замолчала, в душе разгорался гнев.

— Так, значит, коли вам ключ надобен, бе-

рите. Нет, пожалуй, я завтра вам его дам, а по-

ка тут приберу, чтоб чин-чинарем все было.

Конни разозлилась не на шутку.

— Мне не нужен ваш ключ! Я не хочу, чтоб

вы отсюда уходили! Я не собираюсь выгонять

вас из собственной сторожки, увольте! Мне

просто хотелось иногда приходить сюда; по-

сидеть, как сегодня. Впрочем, и на крыльце

неплохо, так что оставим этот разговор.

В голубых глазах егеря вспыхнул недоб-

рый огонек.

— Что вы, — заговорил он, снова растяги-

вая звуки и проглатывая окончания. — Вашей

милости здесь рады, как солнышку ясному,

пожалте вам и ключ, и все что душеньке угод-

но. Только у меня тут работы непочатый

край, за птицей глаз да глаз нужен. Зимой-то

я сюда и не заглядываю, а вот весной для сэра

Клиффорда фазанов надобно растить. Разве

вашей милости угодно, чтоб я тут мельтешил

да стучал-колотил, пока вы тут.

Конни слушала со смутным удивлением.

— С чего вы взяли, что помешаете мне? —

спросила она.

Он пытливо посмотрел на нее.

— Вот незадача! — бросил он значительно.

Конни покраснела.

— Ну что ж! — наконец решилась она. —

Не стану вас беспокоить. Хотя я не прочь си-

деть тут и смотреть, как вы возитесь с птица-

ми. Мне это даже по душе. Но раз вы считае-

те, что я вам помешаю, не бойтесь, я не стану

вам докучать. Вы же не у меня служите, а у сэ-

ра Клиффорда.

Странно прозвучали эти слова даже для са-

мой Конни, с чего бы? Но задумываться она

не стала.

— Что вы, ваша милость. Эта сторожка

принадлежит вам. Она к вашим услугам в лю-

бое время. А меня можно за неделю отсюда

выдворить. Стоит только…

— Только что? — опешила Конни.

Он по-шутовски заломил шляпу.

— Стоит вам только захотеть — и сторож-

ка ваша, приходите, когда хотите. Я не буду

под ногами крутиться.

— Но почему ж вы так! Вы же культурный

человек. Вы, может, думаете, я вас боюсь? По-

чему я вообще должна на вас внимание обра-

щать? Какое мне дело, там вы или нет? Поче-

му это должно меня волновать?

Он посмотрел ей в лицо, и губы его трону-

ла недобрая усмешка.

— Ни в коей мере вас это волновать не

должно, ваша милость. Ни в коей мере.

— Тогда в чем же дело?

— Прикажете сделать для вас второй

ключ?

— Нет уж, благодарю вас! Не нужно.

— Я все ж сделаю. Запасной ключ не поме-

шает.

— Мне кажется, вы чересчур дерзки. —

Конни раскраснелась, задышала тяжело.

— Что вы, что вы? — торопливо прогово-

рил он. — Не говорите так! Что вы! Ничего та-

кого и в мыслях не держал. Я только подумал,

раз вы сюда пришли, мне убираться надо,

другое место искать. Но раз ваша милость на

меня внимания обращать не будет, тогда…

это же сэра Клиффорда сторожка, и все будет

как ваша милость пожелает. Как вам угодно;

только на меня уж вы внимания не обращай-

те, я уж со своей работенкой буду ковыряться.

Конни ушла, так и не решив: то ли над ней

посмеялись и нанесли смертельную обиду, то

ли егерь и впрямь говорил, что думал: ему по-

казалось, что она хочет выдворить его из сто-

рожки. Да у нее и в мыслях такого нет! Да и

не столь уж он важная персона! Так, какой-то

придурковатый мужлан.

Так и пошла она домой, не зная толком,

как отнестись к словам егеря.

9



Конни проснулась необъяснимая непри-

язнь к Клиффорду. Более того: ей стало ка-

заться, что она давно, с самого начала

невзлюбила его. Не то чтоб возненавидела,

нет, ее чувство не было столь сильным. Про-

сто неприязнь, глубокое физическое неприя-

тие. Ей пришло в голову, что и замуж за него

она вышла по этой неприязни, в ту пору зата-

ившейся и в душе, и во плоти. Хотя она, ко-

нечно же, понимала, что в Клиффорде ее при-

влек и увлек его ум. Клиффорд казался ей в

чем-то неизмеримо выше ее самой, он подчи-

нил ее своей воле.

Но увлечение умственным прошло, лопну-

ло, как мыльный пузырь, и тогда из глубин ее

естества поднялось и заполнило душу физи-

ческое отвращение. Только сейчас поняла

Конни, сколь сильно жизнь ее источена этим

отвращением.

Никому-то она не нужна, ни на что-то она

не способна. Кто бы помог, поддержал, но на

всем белом свете не сыскать ей помощи. Об-

щество ужасно, оно словно обезумело. Да, ци-
У

вилизованное общество обезумело. Люди, как

маньяки, охотятся за деньгами да за любо-

вью. На первом месте с большим отрывом —

деньги. И каждый тщится преуспеть, за-

мкнувшись в своей одержимости деньгами и

любовью. Посмотришь хотя бы на Микаэлиса!

Вся его жизнь, все дела — безумие! И любовь

его — тоже безумие!

Клиффорд не лучше. Со своей болтовней!

Со своей писаниной! Со своим остервенелым

желанием пробиться в число первых! Все это

тоже безумие. И с годами все хуже и хуже —

настоящая одержимость!

Страх лишал Конни последних сил. Хоро-

шо еще, что сейчас Клиффорд мертвой хват-

кой вцепился не в нее, а в миссис Болтон. И

сам этого не сознает. Как и у многих безум-

цев, серьезность его болезни можно прове-

рить по тем проявлениям, которых он сам не

замечает, которые затерялись в великой пу-

стыне его сознания.

У миссис Болтон много восхитительных

черт. Но и ее не обошло безумие, поразившее

современную женщину: она удивительно

властолюбива. Каждый час и каждую минуту

утверждает она свою волю, хотя ей кажется,

что она смиренно живет ради других. Клиф-

форд буквально очаровал ее: ему почти все-

гда удавалось сводить на нет ее попытки ко-

мандовать, он будто чутьем угадывал, как по-

ступить. Чутьем, равно как и властной волей

(только более умной и тонкой), он превосхо-

дил миссис Болтон. Тем ее и очаровал.

А не из-за того ли и сама Конни некогда

подпала под его чары?..

— Какой сегодня чудесный день! — ворко-

вала сиделка нежно и внушительно. — Сэр

Клиффорд, вам не мешало бы прокатиться,

солнышко такое ласковое.

— Неужели? Дайте мне, пожалуйста, ту

книгу, вон ту, желтую. А гиацинты, по-моему,

лучше из комнаты унести.

— Да что вы! Они прэлэстны! — Она имен-

но так и произносила — прэлэстны. — А за-

пах, ну просто бесподобный.

— Вот запах-то мне и не нравится, кладби-

щенский какой-то.

— Вы и вправду так думаете?! — скорее

восклицала, нежели вопрошала миссис Бол-

тон, чуть обидевшись и изрядно удивившись.

Цветы она выносила из комнаты, дивясь хо-

зяйской утонченности…

— Вас побрить или побреетесь сами? — все

так же вкрадчиво, ласково-смиренно спраши-

вала она. Но повелительные нотки в голосе

оставались.

— Пока не решил. Будьте любезны, обо-

ждите с этим. Я позвоню в колокольчик, если

надумаю.

— Прекрасно, сэр Клиффорд! — смиренно

шептала она и исчезала. Но всякий его отпор

будил в ней новые силы, и воля ее лишь креп-

ла.

Позже он звонил в колокольчик, она тут

же появлялась, и он объявлял:

— Сегодня, пожалуй, побрейте меня.

Сердце у нее прыгало от радости, и она от-

вечала кротчайшим голосом:

— Прекрасно, сэр Клиффорд!

Она была очень расторопна, но не суетли-

ва, каждое движение плавно и четко. Понача-

лу Клиффорд терпеть не мог, когда она легки-

ми пальцами едва ощутимо касалась его ли-

ца. Но постепенно привык, потом даже по-

нравилось — он все больше и больше нахо-

дил в этом чувственное удовольствие, — и он

просил брить его едва ли не каждый день.

Она наклонялась к нему совсем близко,

взгляд делался сосредоточенным, хотелось

выбрить все чисто и ровно. Мало-помалу, на

ощупь она запомнила каждую ямочку, скла-

дочку, родинку на щеках, подбородке, шее у

хозяина. Лицо у того было холеное, цветущее

и миловидное, сразу ясно — из благородных.

Миссис Болтон тоже не откажешь в мило-

видности: белое, чуть вытянутое, всегда спо-

койное лицо, глаза с искоркой, но в них ниче-

го не прочитать. Так, беспредельной мягко-

стью, почти что любовной лаской мало-пома-

лу подчиняла она своей воле Клиффорда, и он

постепенно сдавал свои позиции. Она помога-

ла ему буквально во всем, он привык к ней,

стеснялся ее меньше, чем собственной жены,

доверяясь мягкости и предупредительности, а

ей нравилось ухаживать за ним, управлять

его телом полностью, помогать в самые ин-

тимные минуты. Однажды она сказала Кон-

ни:

— Мужчины — ровно дети малые, если

копнуть поглубже. Уж какие были бедовые

мужики с шахт. Но что-нибудь заболит — и

они враз как дети, большие дети! В этом все

мужчины почти ничем друг от друга не отли-

чаются.

На первых порах миссис Болтон все ж ду-

мала, что в истинном джентльмене вроде сэ-

ра Клиффорда есть какое-то отличие. И Клиф-

форд произвел на нее весьма благоприятное

впечатление. Но потом, как она говорила,

«копнув поглубже», она поняла, что он такой

же, как и все, дитя с телом взрослого. Правда,

дитя своеобычное, наделенное изысканными

манерами, немалой властью и знаниями в та-

ких областях, какие миссис Болтон и не сни-

лись (чем ему и удавалось застращать ее).

Иногда Конни так и подмывало сказать

мужу: «Ради Бога, не доверяйся ты так этой

женщине!» А потом она понимала, что в ко-

нечном счете ей это не так уж и важно.

Как и прежде вечерами — до десяти ча-

сов — они сидели вместе: разговаривали, чи-

тали, разбирали его рукописи. Но работала

Конни уже без былой трепетности. Ей приску-

чила мужнина писанина. Однако она добро-

совестно перепечатывала его рассказы. Со

временем миссис Болтон сможет помогать

ему и в этом.

Конни посоветовала ей научиться печа-

тать. Миссис Болтон упрашивать не приходи-

лось, она тут же рьяно взялась за дело. Клиф-

форд уже иногда диктовал ей письма, а она

медленно, зато без ошибок отстукивала на

машинке. Трудные слова он терпеливо произ-

носил по буквам, равно и вставки на фран-

цузском. А миссис Болтон трепетно внимала

ему — такую и учить приятно.

Теперь уже, сославшись на головную боль,

Конни могла после ужина удалиться к себе.

— Может, миссис Болтон составит тебе

компанию, поиграет с тобой в карты, — гово-

рила она Клиффорду.

— Не беспокойся, дорогая. Иди к себе, от-

дыхай.

Но стоило ей выйти за порог, он звонил в

колокольчик, звал миссис Болтон и предла-

гал сыграть в карты или даже шахматы. Он и

этому научил сиделку. Конни было и забавно,

и в то же время неприятно смотреть, как рас-

красневшаяся и взволнованная, словно де-

вочка, миссис Болтон неуверенно берется за

ферзя или коня и тут же отдергивает руку.

Клиффорд улыбался с чуть вызывающим пре-

восходством и говорил:

— Если только поправляете фигуру, надо

произнести по-французски «j'adoube».

Она испуганно поднимала голову, глаза у

нее блестели, и она смущенно и покорно по-

вторяла:

— J'adoube.

Да, он поучал миссис Болтон. И поучал с

удовольствием, ибо чувствовал свою силу. А

ее это необычайно волновало: ведь шаг за ша-

гом она постигала премудрости дворянской

жизни. Ведь чтобы попасть в высшее обще-

ство, кроме денег нужны и знания. Было от

чего разволноваться. И в то же время она ста-

ралась стать для Клиффорда незаменимой,

выходило, что и ее искренняя взволнован-

ность обращалась в тонкую и неочевидную

лесть.

А перед Конни муж начинал представать в

истинном обличье: довольно пошлый, до-

вольно заурядный, бесталанный, пустой серд-

цем, но полный телом. Уловки Айви Болтон,

этой смиренной верховодки, уж слишком

очевидны. Но Конни не могла взять в толк,

что эта женщина нашла в Клиффорде, почему

он приводит ее в трепет? Влюбилась? — нет,

совсем не то. Трепетала она от общения с бла-

городным господином, дворянином, писате-

лем — вон книги его рассказов и стихов, вон

его фотографии в газетах. Знакомство с таким

человеком волновало ее, вызывало странное,

почти страстное влечение. А «обучение» про-

будило в ней другую страсть, пылкую готов-

ность внимать — никакая любовная связь та-

кого не пробудит, скорее наоборот: сознание

того, что любовная связь невозможна, до сла-

дострастия обострило связь просветитель-

скую, миссис Болтон нестерпимо хотелось

разбираться во всем так же, как Клиффорд.

Безусловно, в некотором смысле она была

влюблена в Клиффорда — смотря что под

этим подразумевать. Привлекательная, моло-

жавая, серые глаза порой просто восхити-

тельны. В то же время таилась в ее мягких

манерах некая удовлетворенность, даже тор-

жество, торжество победившей женщины. Да,

именно женщины! Сколь ненавистно было

это чувство для Конни!

Неудивительно, что Клиффорда «залови-

ла» именно эта женщина. Айви Болтон бук-

вально обожала своего хозяина, хотя и с при-

сущей ей навязчивостью; она полностью от-

дала себя ему в услужение. Неудивительно,

это льстило самолюбию Клиффорда.

Конни слышала их нескончаемо долгие бе-

седы. Точнее, монологи миссис Болтон. Та вы-

кладывала Клиффорду целый ворох деревен-

ских слухов и сплетен. Нет, она не просто пе-

редавала сплетни. Она их живописала: ее рас-

сказам позавидовали бы и госпожа Гаскелл, и

Джордж Элиот, и мисс Митфорд. Взяв от них

все лучшее, миссис Болтон добавила много

своего, о чем вышеупомянутые искусные ли-

тературные дамы постеснялись бы написать.

Миссис Болтон стоило только начать — увле-

кательнее и подробнее любой книги расска-

зывала она обстоятельства того или иного со-

седа. Даже в самом обыденном находила она

«изюминку», так что слушать ее было хоть и

занимательно, но чуточку стыдно. Поначалу

она не отваживалась доносить до Клиффорда

«деревенские суды-пересуды». Но стоило ей

однажды отважиться, и пошло-поехало.

Клиффорду нужен был литературный «мате-

риал», и от миссис Болтон он получал его в

избытке. Конни поняла, в чем заключался ис-

тинный «талант» мужа: он умел ясно и умно,

как бы со стороны, представить любой мало-

значительный разговор. Миссис Болтон, ко-

нечно же, горячилась и кипятилась, переда-

вая «суды-пересуды», одним словом, увлека-

лась. Поразительно — чего только не случа-

лось в деревне; поразительно — ничто не

ускользало от внимания миссис Болтон. Ее

историй-хватило бы на многие и многие то-

ма.

Конни слушала ее зачарованно, но потом

всякий раз ей делалось стыдно: нельзя давать

волю нездоровому любопытству. О сокровен-

ном можно слушать либо из уважения к чело-

веческой душе, измученной нескончаемой

внутренней борьбой, либо из разумного со-

чувствия. Ибо даже сатира — одно из прояв-

лений сочувствия. И жизнь наша течет по то-

му руслу, куда устремляется наше сочувствие

и неприятие. Отсюда и важность искусно на-

писанного романа: он направляет нашу со-

чувствующую мысль на нечто новое и незна-

комое или отвращает наше сочувствие от без-

надежного и гибельного. Искусно написан-

ный роман откроет нам самые потаенные

уголки жизни. Потому что прежде всего пота-

енные уголки нашей чувственной жизни

должны омыться и очиститься волной чужо-

го понимания и сочувствия.

Но роман, подобно сплетне, может вско-

лыхнуть такое сострадание или неприятие,

которое разрушающе и умертвляюще подей-

ствует на наше сознание. Роман ведь может

прославлять и самые низменные чувства,

коль скоро они почитаются обществом «чи-

стыми». Тогда роман, подобно сплетне, стано-

вится злонамеренным, даже более злонаме-

ренным, чем клеветническая сплетня, ибо ро-

ман, предположительно, всегда защищает

добро. Миссис Болтон в своих рассказах все-

гда защищала добро. «Он оказался недостой-

ным человеком, ведь она такая славная». Хо-

тя даже со слов миссис Болтон Конни поняла:

женщина, о которой идет речь, из тех, кто

мягко стелет, да потом жестко спать, а муж-

чина пусть и гневлив, но прямодушен. Но за

гневное прямодушие он прослыл «недостой-

ным», а лицемерная женщина объявлена

«славной». Вот по какому злонамеренному,

но обывательски привычному руслу направи-

лось сочувствие миссис Болтон.

Оттого-то и стыдно слушать сплетни. Отто-

го-то и стыдно читать едва ли не все романы,

в особенности самые популярные. Читатель в

наши дни откликается, лишь когда взывают

к его порокам.

Тем не менее в рассказах миссис Болтон

деревня Тивершолл представала совсем в

ином свете: отнюдь не скучная, сонная за-

водь, как казалось со стороны, а страшный

водоворот роковых страстей. Клиффорд знал

многих селян в лицо, Конни — лишь дво-

их-троих. Рассказы миссис Болтон, казалось,

живописали не английский поселок, а афри-

канские дебри.

— Вы, конечно, уж слышали о свадьбе

мисс Олсоп! Надо ж! На прошлой неделе-за-

муж вышла. Ну, да знаете вы мисс Олсоп,

дочь старика Джеймса, сапожника. У них еще

дом на Диком Поле. Так вот старик прошлой

осенью помер. Восемьдесят три года, а все

крутился, как молодой. А тут, надо ж, по-

скользнулся на бугре, что в Добролесье, — там

ребятня с горки каталась — сломал ногу. Тут

бедняге и конец пришел. Надо ж — такая

смерть! Ну так вот, деньги он все оставил до-

чери, Тэтти, а сыновьям — ни гроша. А Тэт-

ти-то уж в годах, на пять лет старше… Да, ей

осенью пятьдесят три стукнуло. Они хоть все

веры и сектантской, но страсть как богомоль-

ны. Тэтти лет тридцать в воскресной школе

занятия вела, покуда отец не умер. А потом

закрутила с одним мужиком из Кинбрука, мо-

жет, вы и видели его: немолодой, нос такой

сизый, одевается щегольски. Уилкок ему фа-

милия, на дровяном складе у Гаррисона рабо-

тает. Ему лет шестьдесят пять, не меньше, а

посмотреть на них с Тэтти, ну прямо как го-

лубки воркуют, идут под руку, расцеловыва-

ются у ворот. А то еще: она к нему на колени

сядет и выставится из окна на всеобщее обо-

зрение, а окно большое, выступом таким —

это в ее доме на Диком Поле. У Уилкока уж

сыновьям за сорок. Сам всего два года как ов-

довел. Кабы мертвые могли из могил восста-

вать, старый Джеймс Олсоп непременно б к

дочери заявился да приструнил ее — при

жизни-то в строгости держал! А вот теперь

поженились. Уехали жить в Кинбрук, гово-

рят, она с утра до ночи чуть не в ночной ру-

башке по дому разгуливает — вот уж пугало

так пугало! Смотреть противно, когда на ста-

рости лет такое непотребство творят. Ей-Богу,

хуже молодых! Это все кино, по-моему, вино-

вато. Но разве людей удержишь! Я все время

говорю: надо смотреть фильмы для души по-

лезные, и упаси Господь от всяких там мело-

драм да любовных картин! Хоть бы детей убе-

регли! А вон как все оборачивается: старые

хуже малых. Уму непостижимо! Вот и говори

после этого о морали! Всем наплевать. Всяк

живет, как вздумается. И не очень-то страда-

ют, прямо скажу. Правда, сейчас безобразят

меньше, на шахтах работы мало, значит, и де-

нег в обрез. Зато роптать стали, вот беда, при-

чем особо стараются бабы! Мужики-то знай

работают да терпят, что им еще, беднягам,

остается! А вот бабы прямо из кожи лезут вон.

Сначала пускают пыль в глаза, жертвуют

деньги на свадебный подарок принцессы Ма-

рии, а потом видят, что ей досталось, и с зави-

сти чуть не бесятся: «Ишь, ей меховщики

шесть шуб отвалили! Лучше б мне одну! И

зачем я только десять шиллингов отдала!

Небось от принцессы и гроша не дождешься!

Я плаща купить не в состоянии, мой старик

крохи домой приносит, а этой крале, вишь,

вагонами добро отгружают. Пора б и нам, бед-

някам, деньжатки иметь, хватит богачам рос-

кошествовать. Стыдоба — мне на плащ денег

не скопить!» «Будет вам! — говорю. — Скажи-

те спасибо, что сыты и одеты, и без обновки

проживете!» Тут уж все разом — на меня. «А-

а! Небось принцесса Мария в обносках хо-

дить, да при этом еще и судьбу благодарить

не станет, а нам, значит, шиш? Таким, как

она, вагоны шмоток, а мне и плаща купить не

на что! Стыд и срам! Подумаешь, принцесса!

Цветет и пахнет! Дело все в ее деньгах. А их у

нее куры не клюют: а деньги, как известно, к

деньгам идут. Вот мне почему-то никто и гро-

ша не подаст, а чем я хуже! Только про обра-

зованность не заводите! Не в этом дело, а в

деньгах. Мне вот позарез плащ нужен, а не

купить — денег нет». Только о тряпках и ду-

мают. Не задумываясь, за зимнее пальто

семь, а то и восемь гиней выложат, — это

шахтерские-то дочери, прошу не забывать. За

летнюю детскую шляпку — двух гиней не по-

жалеют! Нарядятся и идут в церковь. В мое-то

время девчонки и дешевым шляпкам были

рады-радешеньки. Они там в своей методист-

ской церкви праздник какой-то справляли,

так для ребятишек, что в воскресную школу

ходят, помост поставили, огромный, чуть не

до потолка. И я собственными ушами слыша-

ла, как мисс Томпсон — она занимается с де-

вочками-первогодками — сказала, что там на-

рядов на детишках не меньше, чем на тысячу

фунтов! Такое уж наше время! Его вспять не

повернешь. У всех на уме — одни только

тряпки. Что у девчонок, что у мальчишек.

Парни тоже каждый грош на себя тратят:

одежда, курево, выпивка в шахтерском клубе,

поездки в Шеффилд по два раза в неделю.

Нет, жизнь стала совсем иной. Молодые ниче-

го не боятся, никого не почитают. Кто постар-

ше, те поспокойнее, подобрее, умеют женщи-

не уступить, лучшее отдать. До добра это,

правда, тоже не доводит. Женщины — сущие

ангелы с рожками! А молодые парни в отцов

своих не пошли. Ничем не поступятся, не по-

жертвуют, ни-ни. Все только для себя. Ска-

жешь им: «Не трать все деньги, подумай о до-

ме!» А они: «Успеется! А пока молод, нужно

веселиться! Остальное подождет!» Да, моло-

дежь нынешняя и груба, и себялюбива, знаете

ли. Все заботы на старших перекладывают.

Куда ни посмотри — срамота одна.

И Клиффорду совершенно по-новому пред-

ставился шахтерский поселок. Он всегда по-

баивался тамошнего люда, но полагал, что

живут они тихо и спокойно.

— И что же, расхожи ли средь них социа-

листические или большевистские веяния? —

спросил он.

— Не без этого! Послушали б вы местных

горлодеров. Правда, больше всего опять-таки

бабы надрываются, из тех, кто по уши в дол-

гах. Мужики их и не слушают. Нет, наш Ти-

вершолл красным никогда не станет. Тихий

у нас народ, скромный. Иной раз какой сму-

тьян из молодых высунется. Да и то, не из-за

политики, а ради собственного кармана, чтоб

заработать побольше да тут же спустить на

выпивку, да чтоб в Шеффилд лишний раз

съездить. Больше им и не нужно ничего. Как

в карманах пусто, тут и начинают слушать

красных пустобрехов. Но всерьез им никто не

верит.

— Значит, вы полагаете, опасности нет?

— Никакой! Если жизнь хорошая, смуты

не будет. А уж если надолго черная полоса за-

тянется, молодежь может и взбрыкнуть. Гово-

рю вам, эти баловни только себя любят. Но,

право, даже не представляю, способны ли они

на что-нибудь, разве что гонять на мотоцик-

лах да с девицами в Шеффилде на танцульки

ходить. Они всерьез ни к чему не относятся. И

не заставишь их никак. Те, кто посолиднее,

надевают вечерние костюмы и едут в Шеф-

филд, покрасоваться перед девушками в

танцзале, потанцевать всякие там новомод-

ные чарльстоны. Иной раз автобус полнехо-

нек: парни все приодеты, наши, шахтерские

парни, в танцзал торопятся. А сколько с деви-

цами в своих машинах да на мотоциклах в

Шеффилд катят! И ничто в жизни их больше

не волнует. Разве что скачки в Донкастере и

Дерби, ведь они делают ставки на каждый за-

езд. Ах да, еще футбол забыла! Хотя нынче и

футбол не тот, что раньше, не сравнить! Те-

перь на поле не играют, а словно в забое тру-

дятся. Нет, молодежь скорее в Шеффилд или

Ноттингем на мотоциклах рванет в субботу

вечером.

— Но что они там делают?

— Так, слоняются по городу, чаи распива-

ют в модных кафе, вроде «Микадо», в танцза-

ле торчат или в кино. А уж девчонки-то ны-

нешние похлеще парней, ничего не стесняют-

ся, что хотят, то и воротят.

— Ну, хорошо, а что им делать, если денег

нет?

— Деньжонки-то у них водятся. Это уж ко-

гда все спустят, тогда роптать начинают. Но

куда им до большевиков! Нашим-то ребятам

только деньги на развлечения подавай, дев-

чонкам тоже — деньги да тряпки. А больше

ни о чем и заботы нет. Мозгов маловато, чтоб

в социалисты податься. Да и всерьез они ни-

чего на свете не принимают и вовек не при-

мут.

Конни мысленно подивилась: до чего ж

люд неимущий похож на «сильных мира се-

го». Одно и то же. И в Тивершолле, и в Мейфэ-

ре, и в Кенсингтоне люди одинаковы. Все со-

словия слились, объединились в погоне за

деньгами. И в гонке этой и девушки, и юно-

ши. Отличают их лишь достаток и аппетиты.

Под влиянием миссис Болтон у Клиффорда

вновь проснулся интерес к собственным шах-

там. Он, наконец, почувствовал свою при-

частность. Более того — свою необходимость

и важность. Ведь, в конце концов, кто, как не

он, хозяин в Тивершолле, и шахты — его

плоть и кровь. Сознание своего могущества

было внове, до сих пор Клиффорд страшился

этого чувства.

Тивершолльские рудники почти что выра-

ботаны. Шахт, по сути, оставалось две: соб-

ственно «Тивершолл» и «Новый Лондон».

Некогда «Тивершолльская» славилась и уг-

лем, и прибылью. Но золотые деньки мино-

вали. «Ново-Лондонская» изначально была

скромнее, ни обычно убытка не приносила.

Сейчас настали времена необычные, худые, и

с «Ново-Лондонской» народ начал уходить.

Миссис Болтон оказалась в курсе и этих

дел.

— С «Тивершолла» народ на соседние шах-

ты бежит. Вы ведь, сэр Клиффорд, не видели

«Отвальную», после войны ее заново откры-

ли. Непременно съездите, посмотрите. Не

узнать, все переделали: прямо у копра хими-

ческий завод построили. «Отвальная» теперь

и на шахту-то не похожа. Говорят, не столько

уголь приносит прибыль, сколько отходы, что

на химическом заводе перерабатывают… как

их? Ой, забыла. А какие рабочим дома постро-

или! Ну, ровно городские. Не мудрено, что со

всей страны туда всякий сброд потянулся. И

от нас с «Тивершолла» кое-кто к ним пере-

шел, теперь лучше наших живут. Говорят,

«Тивершолл» последние деньки доживает,

год-другой, и закроют. А «Новый Лондон» и

того не протянет. Господи, в голове не укла-

дывается, что наша шахта работать переста-

нет. Даже когда в забастовки работа стала, и

то не по себе. А если уж навсегда закроют —

считай, конец света. Я еще под стол пешком

ходила, а «Тивершолльская» уже лучшей

шахтой в стране считалась, счастливчикам,

кто там работает, завидовали. А теперь шах-

теры говорят, это-де тонущий корабль, пора

деру давать. Уши б мои не слышали! Боль-

шинство, правда, останется на шахте, покуда

есть работа. Новые-то шахты людям не очень

по душе: больно глубоки, да и машин всяких

слишком много, шахтеры их «железными за-

бойщиками» называют и даже побаиваются:

всю жизнь люди уголек рубили, а теперь на-

те вам — машины! Да и ворчат шахтеры, де-

скать, в отход больше угля идет. А платят

только за то, что на-гора выдают, в общем,

многие недовольны. Говорят, скоро людям и

работы-то не останется, все машины запол-

нят. Но ведь и раньше такое говорили, еще

когда со старыми ткацкими станками расста-

вались. Я их еще застала. Но по мне, так чем

больше машин, тем больше людей занято. Го-

ворят еще, вроде и отходы нашего угля не те,

что в «Отвальной», для химии не годятся.

Непонятно, ведь шахты в трех милях друг от

друга, и того не будет. Однако ж так говорят.

И почти все возмущаются, почему шахтерам

условия не улучшают, почему девушек на ра-

боту не берут. А то приходится бедняжкам в

Шеффилд каждый день мотаться. Вот бы раз-

говоров было, случись «Тивершоллу» возро-

диться! Прикусили б язычки те, кто каркал,

что шахту закроют, что это тонущий корабль,

с которого людям, как крысам, пора бежать.

Да мало ли разговоров всяких. Понятно, во

время войны дело процветало. Сэр Джеффри

стал жить на проценты со своего капитала —

доход верный и риска нет. Умно поступил.

Так всем казалось. Но сейчас люди видят: не

очень-то большой доход хозяева получают.

Это надо ж! Ведь и я думала раньше, что на-

ши шахты — на века, на долгие-долгие века. Я

тогда девчонкой была. Кто бы подумал, что

все так обернется! Но вот закрыли и «Новую

Англию», и «Лесную». Страшно смотреть: сто-

ит запустелая шахта среди леса, копер зарос

бурьяном, подъездные пути заржавели. Мерт-

вая шахта, сама словно смерть. Что же де-

лать, коли закроют «Тивершолльскую»? Даже

подумать страшно. Тут всегда шум, суета, пол-

но людей, если, конечно, не забастовка. Да и в

забастовку вентиляторы работали — пони в

забое ходили по кругу, крутили колесо, их не

всякий раз наверх поднимали. Господи, до че-

го ж чудная жизнь, катимся, катимся, а ку-

да — сами не знаем.

Именно миссис Болтон своими рассказами

и заронила семя новой борьбы в душу Клиф-

форда. Доход его, стараниями отца, и впрямь

был верный, хоть и небольшой. А шахтами

Клиффорд не интересовался. Ведь он тщился

покорить иной мир: мир литературы и славы.

Его манил мир маститых, а не мир мастеро-

вых.

И в том, и в другом мире можно достичь

успеха, но разница очевидна: в одном — люд

праздный, в другом — рабочий. Клиффорд,

как кустарь-одиночка, рассказами своими по-

трафлял люду праздному. И пришелся ко дво-

ру. Но за тонкой прослойкой праздного люда

лежал другой слой — люда рабочего — гряз-

ный, мрачный, даже пугающий. Должны же

быть и желающие позаботиться и о них, хотя

делать это еще отвратительнее, чем ублажать

избранных. Пока Клиффорд писал рассказы и

благоденствовал, Тивершолл медленно уми-

рал.

Удаче — этой прожорливой Вертихвост-

ке — мало лести, обожания, игривой ласки,

расточаемой писателями и художниками. Ей

подавай что посущественней — плоть и

кровь. И поставщики находились среди тех,

кто делал деньги в промышленности.

Да, паскудницы-Вертихвостки домогались

две большие стаи псов: одни виляли хвоста-

ми, заискивали, предлагая развлечения, рас-

сказы, фильмы, пьесы; другие — не столь бес-

стыжие на вид, но куда более страшные по су-

ти — поставляли ей плоть и кровь — из этого

«сырья» и делаются деньги. Благовоспитан-

ные псы-затейники отчаянно грызлись меж

собой за расположение царственной Удачи.

Но что их грызня по сравнению с тихой, смер-

тельной схваткой меж теми, кто потчевал Ве-

ликую Вертихвостку насущным, то бишь пло-

тью и кровью.

Под влиянием миссис Болтон Клиффорд

поддался искушению и сам ввязался в эту

борьбу, пытаясь овладеть Удачей грубой си-

лой (то бишь силой промышленной). Даже

настроение поднялось. В каком-то смысле

миссис Болтон сделала из него мужчину —

жене это так и не удалось. Конни по-прежне-

му держалась в отдалении, тем самым заде-

вая тончайшие струнки его души. Напоминая

о его неполноценности. Миссис Болтон же на-

поминала ему лишь о заботах телесных. И ду-

ша его обмякла и раскиселилась. Зато разум и

тело изготовились действовать.

Он даже заставил себя еще раз посетить

шахты. Его посадили в вагонетку и опустили.

Так и провезли по всему забою. Ему стало

вспоминаться выученное еще до войны и, ка-

залось, безвозвратно забытое горное дело.

Недвижно сидел он в забое, и управляющий

ярким лучом электрического фонаря высве-

чивал пласт за пластом. Хозяин говорил мало,

но мысль работала напряженно.

Он снова взялся за книги по угледобыче,

изучал министерские сводки, знакомился с

новейшими методами добычи угля и слан-

цев — в основном по немецким источникам.

Разумеется, самые ценные новшества, покуда

можно, держали в секрете. Стоит заняться

изучением горного дела, изучением самого

угля, его отходов, их применения в химиче-

ской промышленности, как диву даешься: до

чего ж преуспела современная техническая

мысль, сколь, нечеловечески она изощри-

лась, словно дьявол наделил ученых и инже-

неров сверхъестественным разумом. Куда

там искусству или литературе, где все зи-

ждется на убогих, глупых чувствах, — техни-

ческая промышленная наука несравнимо ин-

тереснее. В этой сфере мужчины точно боги

(или демоны!), они подвигаются на открытия,

они отстаивают их в борьбе. И на этом попри-

ще мудрость мужчин не измерить и веками.

Но Клиффорд знал, что стоит таким «мудре-

цам» окунуться в мир человеческих чувств, и

мудрости у них окажется не больше, чем у

подростка. Какое великое и чудовищное про-

тиворечие!

Но так устроена жизнь. Видно, суждено че-

ловеку скатиться до полного идиотизма в

чувственном, «человеческом» восприятии.

Впрочем, Клиффорда это не волновало. Пусть

себе катится. Его занимала технология совре-

менной угледобычи — необходимо вытащить

Тивершолл из беды.

День за днем он ездил на шахту и изучал

положение дел: У управляющих — как назем-

ными, так и подземными работами, — у ин-

женеров забот прибавилось стократ. Такого

они и вообразить не могли. Власть! Клиффорд

упивался ее живительными соками: все эти

люди, сотни и сотни шахтеров в его власти!

Интересуясь делами, он мало-помалу брал

бразды правления в свои руки.

Воистину, он словно заново родился. Толь-

ко сейчас почувствовал он жизнь! Раньше,

уединившись с Конни в маленьком мирке

своего таланта и своего разума, он медленно

умирал. Теперь с этим покончено! Хватит! Из

глубин забоя, от угольных пластов на него по-

веяло жизнью. Спертый воздух подземелья

оказался для него живительнее кислорода,

ибо принес ощущение власти! Власти! Зна-

чит, он еще на что-то способен. А сколько

ждет впереди! Сколько побед, да, побед! Их не

сравнить с победами литературными; те при-

несли лишь известность среди людей, увяд-

ших от собственной несостоятельности и зло-

бы. Его ждет победа, достойная настоящего

мужчины!

Поначалу он искал панацею в электриче-

стве: хотел всю энергию угля преобразовать в

электрическую. Потом пришла новая мысль.

Немцы изобрели новый паровоз, в котором

топливо, подавалось автоматически и коче-

гар был не нужен. Требовалось и новое топ-

ливо: малыми порциями оно сгорало при вы-

сокой температуре с соблюдением особых

условий.

Клиффорда привлекла мысль о новом, кон-

центрированном топливе, которое бы сгорало

медленно, несмотря на ужасающую темпера-

туру. Кроме воздушного поддува нужно еще

какое-то внешнее условие, способствующее

горению. И Клиффорд решил провести опы-

ты, нанял себе в помощь толкового молодого

химика.

В душе Клиффорд ликовал. Наконец-то ему

удалось вырваться за пределы своих весьма

ограниченных возможностей. Всю жизнь он

втайне мечтал об этом. Искусство ему не по-

могло. Скорее, напротив, усугубило его состо-

яние. И вот теперь, только теперь его мечта

сбылась.

Он не понимал, что за его решением стоит

миссис Болтон. Он не задумывался, насколько

зависит от нее. И тем не менее было заметно,

что в ее присутствии менялась даже его речь,

делалась легкой и задушевной, даже чуточку

запанибрата.

С Конни он держался суховато. Он пони-

мал, что обязан ей в жизни всем, всем, и вы-

казывал величайшее уважение и предупре-

дительность, получая взамен лишь ни к чему

не обязывающее внимание. Но было ясно: в

глубине души он боится ее. Он хоть и почув-

ствовал в себе ахилловы силы, все ж ахилле-

сова пята оказалась и у него. И сразить его

могла женщина — собственная жена, Конни.

У него зародился какой-то почти рабский

страх перед ней, и он вел себя предельно

учтиво. Но голос у него чуть напрягался, ко-

гда он заговаривал с женой, а часто он и во-

все молчал в ее присутствии.

Только оставаясь наедине с миссис Болтон,

чувствовал он себя властителем и хозяином,

речь лилась легко и охотно, как и у самой

миссис Болтон. Он позволял ей и брить себя,

и точно малому дитяти обтирать тело мокрой

губкой.

10



еперь Конни часто оставалась одна, гости

заезжали в Рагби реже. Клиффорду они

больше не нужны. Даже своих закадычных

друзей он не жаловал вниманием — сделался

странным, предпочитая общество радиопри-

емника — дорогой забавы по тем време-

нам, — и не без успеха: даже здесь, в беспо-

койном сердце Англии, ему порой удавалось

слушать Мадрид или Франкфурт.

Часами просиживал он в одиночестве пе-

ред истошным громкоговорителем. Конни

лишь ошеломленно взирала, как муж с отре-

шенным и зачарованным лицом маньяка си-

дит перед приемником и вожделенно прием-

лет.

Впрочем, вслушивался ли? Или, может, си-

дел в трансе, а в голове свершалась напря-

женная работа. Конни не знала наверное. В

такие часы она затворялась у себя в комнате

или убегала в лес. Порой ее охватывал ужас:

все разумные существа на белом свете ма-

ло-помалу впадают в безумие.

Да, Клиффорд отдалялся все больше, погло-
Т

щенный новой причудой — он вознамерился

стать промышленником. И из существа ра-

зумного превращался едва ли не в тварь, с

твердым панцирем и желейным нутром, в

этакого рака или краба, коих наплодил совре-

менный промышленный и финансовый мир,

удивительнейших представителей семейства

беспозвоночных. Прочные, будто из стали,

панцири — как кожухи станков — и студени-

стое тело. Конни не видела для себя никакого

выхода.

Клиффорд отказывал ей даже в свободе,

требуя, чтоб она постоянно была рядом. От

страшной мысли, что жена может уйти, его

била дрожь. Все его на удивление рыхлое бес-

хребетное естество, все чувственное начало,

вся его человеческая суть целиком и полно-

стью зависела от Конни — так чудовищно

беспомощен бывает ребенок или умственно

неполноценный. И потому ее место только в

Рагби; в усадьбе должна быть хозяйка, а у

Клиффорда — жена. Иначе он пропадет, как

недоумок в болоте.

Копни почуяла эту удивительную зависи-

мость и исполнилась ужаса. Она слышала,

как он разговаривал с управляющими на

шахтах, в совете директоров, с молодыми уче-

ными; поразительно, как вникал Клиффорд в

суть дела, как пользовался властью, а власть

у него над деловыми людьми была прямо

колдовская. Он и сам превратился в делового

человека, точнее в хитроумного дельца, в мо-

гущественного хозяина. Конни считала, что

превращением этим он обязан миссис Бол-

тон — она оказалась рядом с Клиффордом в

очень трудное для него переломное время.

Но куда исчезала его хитрость, его прак-

тичный ум, когда он оставался наедине со

своими чувствами? Клиффорд делался недо-

умком, боготворившим жену, почитавшим ее

за высшее существо — так поклоняется боже-

ству дикарь-язычник, поклоняется, трепеща

от страха, ненавидя своего идола за всемогу-

щество. Идолище страха. И от Конни он хотел

лишь одного — клятвенного обещания не

оставлять его, не предавать.

— Послушай, Клиффорд, — обратилась она

к нему как-то (в то время у нее уже был ключ

от сторожки), — а ты и впрямь хочешь, чтоб я

в один прекрасный день родила?

Он пристально посмотрел не нее: в голу-

бых, навыкате глазах мелькнула затаенная

тревога.

— Я был бы не против, коль скоро это вре-

да не принесет.

— Какого вреда?

— Вреда нашим отношениям, вреда нашей

любви. А если ребенок принесет раздор, то бу-

ду решительно возражать! И потом, не ис-

ключено, что со временем у нас и свой ребе-

нок появится.

Копни ошеломленно воззрилась на него.

— То есть, — поправился он, — возможно,

скоро ко мне вернутся силы.

Конни все смотрела на мужа, тому даже

стало неловко.

— Значит, ты все-таки не хочешь, чтобы я

родила? — проговорила она наконец.

— Повторяю, — тут же отозвался он (так

сразу взлаивает собака, чуя беду). — Я очень

хочу ребенка, лишь бы не пострадала наша

любовь. А если пострадает, то убей меня, я

против.

Что возразить? У Конни стыла душа от

страха и презрения. Мужнины слова — ровно

лепет идиота. Он сам не понимает, что гово-

рит.

— Не беспокойся, мои чувства к тебе не из-

менятся, — сказала она не без яда.

— Ну, вот и ладно! Это самое главное! —

воскликнул он. — В таком случае я не возра-

жаю. Наоборот: очень даже мило слышать,

как по дому топочет малыш, сознавать ответ-

ственность за его будущее. Родишь ребенка,

дорогая, и, согласись, у меня появится цель в

жизни. А твой ребенок — все равно что мой

собственный. Ибо кто, как не мать, дает

жизнь?! Ты-то, я надеюсь, это понимаешь. А

меня вообще можно сбросить со счетов. Я —

ноль. Вся моя значимость — в тебе! Так устро-

ена жизнь. Ведь ты же это и сама знаешь! Ви-

дишь, каково мое положение. Без тебя я — ни-

что! Я живу ради тебя, ради твоего будущего.

Сам по себе я — ноль.

Конни слушала, а в душе нарастали отвра-

щение и ужас. Такая вот полуправда и отрав-

ляет человеческую жизнь. Найдется ли муж-

чина в здравом рассудке, чтобы говорить та-

кое женщине! Но нынешние мужчины поте-

ряли здравый рассудок. Останься у мужчины

хоть капелька чести, неужели он возложит

на женщину страшную ношу — ответствен-

ность за жизнь — и оставит ее в пустоте, без

опоры и поддержки?

Дальше — больше. Через полчаса Конни

услышала, как Клиффорд горячо — насколько

хватало запала в его холодной натуре — изли-

вал душу миссис Болтон, точно она была ему

и любовницей и матерью. А та заботливо об-

лачала его в вечерний костюм — в усадьбе

ждали важных деловых гостей.

В такие минуты Конни казалось, что она

вот-вот умрет, ее раздавит непосильное бре-

мя изощренного мужнина притворства и по-

разительных по жестокости и недомыслию

признаний. Она благоговела и удивлялась его

необъяснимой деловой хватке и страшилась

его преклонения перед ней, слабой женщи-

ной. Их ничто не связывало. В последнее вре-

мя ни она, ни он даже не коснулись друг дру-

га. Он больше не брал ее ласково за руку, не

держал ее ладонь в своей. Но когда порвалась

даже эта тонкая ниточка, он вдруг начал ис-

тязать ее своим поклонением. Жестокость эта

исходила от его полного бессилия. И Конни

чувствовала: либо она тронется умом, либо

умрет.

Как только выпадала возможность, она

убегала в лес. Однажды за полдень она сидела

у Иоаннова ключа и задумчиво смотрела, как,

пузырясь, бьет холодная струя. Вдруг к ней

подошел егерь.

— Ваша милость, я выполнил заказ, — ска-

зал он и козырнул.

— Большое вам спасибо! — смешавшись от

неожиданности, поблагодарила Конни.

— Простите, в сторожке не очень-то чисто.

Я прибрал там, как мог.

— Право, я не хотела вас беспокоить.

— Какое там беспокойство. Через неделю

посажу квочек яйца высиживать. Вас они не

испугаются. Правда, мне придется по утрам и

вечерам за ними присматривать, но я уж по-

стараюсь вам не докучать.

— Да не будете вы мне докучать! — взмо-

лилась она. — Скорее я вам работать поме-

шаю, так что, может, мне в сторожке лучше и

не появляться.

Он с любопытством взглянул на нее. Голу-

бые глаза приветливы, но, как прежде, отчуж-

денны. Но зато перед ней здравомыслящий,

нормальный человек, хотя и исхудалый, и

нездоровый на вид. Его бил кашель.

— Вы больны! — заметила Конни.

— Пустяки! Чуток простыл. Как-то воспале-

ние легких схватил, с тех пор, чуть что, —

кашляю. Но это пустяки!

По-прежнему он держался отчужденно и

никак не шел на сближение.

Конни часто наведывалась в сторожку, ко-

гда утром, когда после обеда, но ни разу не за-

ставала егеря. Очевидно, он сознательно избе-

гал ее, старался уберечь свое уединение.

Он прибрал в сторожке, поставил у камина

маленький стол и стул, сложил кучкой щепу

для растопки и охапку дров. Убрал подальше

инструменты и капканы, чтобы ничто не на-

поминало о нем. На поляне перед сторожкой

устроил навес из веток и соломы, под ним

устроил пять клетей с гнездами. А однажды,

придя в сторожку, Конни увидела двух ры-

жих куриц — они ревниво и бдительно выси-

живали фазаньи яйца, важно распушив пе-

рья, утвердившись в исполненности своего

материнства. Конни едва не заплакала. Нико-

му-то она не нужна, ни как мать, ни как жен-

щина. Какая она женщина, — так, средоточие

страхов.

Скоро занятыми оказались вся пять гнезд,

в них восседали три рыжие, пестрая и черная

курицы. Нахохлились, нежно и бережно рас-

пушили перья, укрывая яйца, — инстинкт ма-

теринства, присущий любой самке. Блестя-

щие глаза-бусинки внимательно следили за

Конни — она примостилась подле гнезд.

Квочки сердито и резко кудахтали — самку,

ждущую детеныша, лучше не сердить.

В сторожке Конни нашла банку с зерном,

насыпала на ладонь, протянула курам. Лишь

одна злобно клюнула ладонь — Конни даже

испугалась. Но ей так хотелось угостить чем-

нибудь наседок, ведь они не отлучались от

гнезд ни поесть, ни попить. Она принесла во-

ды в жестянке, одна наседка попила, и Конни

обрадовалась.

Она стала заглядывать в сторожку каждый

день. Наседки — единственные существа на

свете, согревавшие ей душу. От мужниных

клятвенных признаний она холодела с голо-

вы до пят. И от голоса миссис Болтон по спине

бежали мурашки, и от разговоров «деловых»

гостей. Даже редкие письма от Микаэлиса

пронизывали ее холодом. Она чувствовала,

что долго такой жизни не выдержит.

А весна, меж тем, брала свое. В лесу появи-

лись колокольчики, зелеными дождевыми

капельками проклюнулись молодые листья

на орешнике. Ужасно: наступает весна, а со-

греть душу нечем. Разве что куры, важно вос-

седающие в гнездах, теплые, живые, исполня-

ющие природное назначение. Конни каза-

лось, что ее разум вот-вот померкнет.

Однажды чудесным солнечным днем — в

лесу под лещиной вовсю цвели примулы, а

вдоль тропок выглянули фиалки — Конни

пришла в сторожку и увидела, что у одного из

гнезд вышагивает на тоненьких ножках кро-

хотный фазаненок, а мама-клушка в ужасе зо-

вет его обратно. В этом буром крапчатом ко-

мочке таилось столько жизни! Она играла,

сверкала, как самый драгоценный алмаз.

Конни присела и восторженно засмотрелась

на птенца. Жизнь! Жизнь! У нее на глазах на-

чиналась новая, чистая, не ведающая страха

жизнь. Новая жизнь! Такое крохотное и такое

бесстрашное существо! Даже когда, внимая

тревожным призывам наседки, он неуклюже

взобрался в гнездо и скрылся под материн-

ским крылом, он не ведал страха. Для него это

игра. Игра в жизнь. Вскоре маленькая остро-

конечная головенка высунулась из пышного

золотисто-рыжего оперенья и уставилась на

Конни.

Конни любовалась малышом и в то же вре-

мя, как никогда мучительно остро, ощущала

свою ненужность, — ненужность женщины!

Невыносимо!..

Лишь одно желание было у нее в те дни:

поскорее уйти в лес, к сторожке. А все осталь-

ное в жизни — мучительный сон. Иногда,

правда, ей приходилось целый день прово-

дить в Рагби, исполнять роль гостеприимной

хозяйки. В такие дни она чувствовала, как пу-

ста ее душа, пуста и ущербна.

А однажды она сбежала из дома в пять ча-

сов, после чая, даже не узнав, ожидают ли ве-

чером гостей. Она едва не бегом бежала через

парк, словно боялась: вот-вот окликнут, вер-

нут. Когда она дошла до леса, солнце уже са-

дилось. Но закатный румянец будет еще дол-

го играть в небе, поэтому Конни решительно

пошла дальше, не замечая цветов под нога-

ми.

К сторожке она прибежала раскраснев-

шись, запыхавшись, едва помня себя. Егерь, в

одной рубашке, как раз закрывал клетки с

выводком на ночь, чтоб их маленьким обита-

телям покойно спалось. Лишь три тонконо-

гих птенчика бегали под навесом, не внимая

призывному кудахтанью заботливых мате-

рей.

— Мне непременно нужно увидеть малы-

шей! — еще не отдышавшись, проговорила

она и смущенно взглянула на егеря, хотя в эту

минуту он для нее почти не существовал. —

Сколько их уже?

— Пока тридцать шесть! Совсем непло-

хо! — ответил егерь.

Он тоже с необъяснимой радостью смот-

рел на новорожденных.

Конни присела перед крайней клеткой.

Трое малышей тут же спрятались, выставив

любопытные головки из-под золотистых ма-

теринских крыльев. Вот двое скрылись со-

всем, остался лишь один — на фоне пышного

тела наседки темная головка его казалась ма-

ленькой бусинкой.

— Так хочется их потрогать! — Она робко

просунула ладонь меж прутьями клетки. На-

седка тут же яростно клюнула ладонь, и Кон-

ни, вздрогнув, испуганна отдернула руку.

— Как больно! За что ж она меня так не

любит? Ведь я их не обижу! — изумленно вос-

кликнула она.

Егерь, стоявший подле нее, рассмеялся,

присел, спокойно и уверенно, не торопясь, су-

нул руку в клетку. Старая курица клюнула и

его, но не так злобно. А он спокойно, осторож-

но, зарывшись пальцами в оперенье квочки,

вытащил в пригоршне слабо попискивающе-

го птенца.

— Вот, пожалуйста! — раскрыл ладонь и

протянул его Конни. Она взяла щуплое, неж-

ное существо обеими руками. Цыпленок по-

пытался встать на тоненькие ножки, Конни

чувствовала, как бьется сердце в этом почти

невесомом тельце. Но вот малыш поднял кра-

сиво очерченную головку, смело, зорко огля-

делся и слабо пискнул.

— Какой прелестный! Какой отважный! —

тихо проговорила Конни.

Егерь, присев на корточки рядом, тоже с

улыбкой смотрел на маленького смельчака в

руках Конни. Вдруг он заметил, как ей на за-

пястье капнула слеза.

Он сразу же поднялся, отошел к другой

клетке. Внезапно внутри вспыхнуло и удари-

ло в чресла пламя. Как он надеялся, что пла-

мя это потухло навеки. Он постарался спра-

виться с искушением, отвернувшись от Кон-

ни. Но пламя не унималось, оно опускалось

все ниже, кружа у колен.

Он вновь повернулся, взглянул на Конни.

Та по-прежнему стояла у клетки, вытянув ру-

ки, очевидно, чтобы птенчикам было удобнее

бежать к матери-наседке. И столько во всем

ее облике невысказанной тоскливой непри-

каянности, что все внутри у него переверну-

лось от жалости.

Не сознавая, что делает, он быстро подо-

шел, присел рядом, взял из ее рук птенца —

она по-прежнему боялась наседкиного клю-

ва — и посадил его в клетку. А пламя в паху

все разгоралось и разгоралось.

Он с опаской поглядел на Конни. Она сиде-

ла, отвернувшись, закрыв глаза, горько опла-

кивая свое поколение одиноких и неприкаян-

ных. Сердце у него дрогнуло, наполнилось

теплом, словно кто заронил искру, он протя-

нул руку, положил ей на колено и тихо прого-

ворил:

— Не нужно плакать.

Она закрыла лицо руками — надломилось

что-то в душе, а все остальное не столь важно.

Он положил руку ей на плечо и начал неж-

но-нежно гладить по спине, не понимая, что

делает. Рука бессознательно двинулась вниз,

дошла до ложбинки меж ягодицами и стала

тихонечко, как в полусне, ласкать округлое

бедро.

Конни отыскала скомканный носовой пла-

ток и принялась вытирать слезы. Она тоже

ничего не видела вокруг.

— Может, зайдете в сторожку? — донесся

до нее спокойный, бесстрастный голос егеря.

Обняв ее за плечо, он помог ей подняться и

неспешно повел в сторожку. Только там снял

руку с плеча, отодвинул в сторону стулья,

стол, достал из шкафчика с инструментами

бурое солдатское одеяло, аккуратно рассте-

лил на полу. Конни стояла как вкопанная и

не сводила глаз с его лица — бледного и за-

стывшего, как у человека, который смирился

перед судьбой.

— Ложитесь, — тихо произнес он и закрыл

дверь — в сторожке сразу стало темным-тем-

но.

С необъяснимой покорностью легла она на

одеяло. Почувствовала, как нежные руки, не в

силах унять страстную дрожь, касаются ее те-

ла. Вот рука на ощупь нашла ее лицо, стала

осторожно поглаживать, с беспредельным,

уверенным спокойствием. Вот щекой она по-

чувствовала прикосновение губ.

Она лежала не шевелясь, словно в забы-

тьи, словно в волшебном сне. Дрожь пробежа-

ла по телу — его рука, путаясь в складках ее

одежды, неуклюже тянулась к застежкам. Но,

найдя их, стала действовать умело и снорови-

сто. Медленно и осторожно освободил он ее

от узкого шелкового платья, сложил его в но-

гах. Затем, не скрывая сладостного трепета,

коснулся ее теплого тела, поцеловал в самый

пупок. И, не в силах сдерживаться долее,

овладел ею. Вторгшись в ее нежную, словно

спящую плоть, он исполнился почти незем-

ным покоем. Да, в близости с этой женщиной

он испытал наивысший покой.

Она по-прежнему лежала недвижно, все в

том же полузабытьи; отдала ему полностью

власть над своей плотью, и собственных сил

уже не было. Его крепкие объятья, ритмичное

движение тела и, наконец, его семя, упругой

струей ударившее внутри, — все это согрело и

убаюкало Конни. Она стала приходить в себя,

лишь когда он, устало дыша, прильнул к ее

груди.

Только сейчас у нее в сознании тускло про-

мелькнула мысль: а зачем это все? Почему

так вышло? Нужно ли? Почему близость с

этим человеком всколыхнула ее, точно ве-

тер — облако, и принесла покой? Настоящее

ли это чувство?

Современная женщина не в силах отклю-

чить разум, и бесконечные мысли — хуже

всяких пыток. Так что ж это за чувство? Если

отдаешь себя мужчине всю, без остатка —

значит, чувство настоящее, а если душа твоя

точно замкнутый сосуд — любая связь пуста

и ничтожна. Конни чувствовала себя такой

старой, словно прожиты миллионы лет. И ду-

ша ее будто свинцом налилась — нет больше

сил выносить самое себя. Нужно, чтоб кто-то

разделил с ней эту ношу. Да, разделил ношу.

Мужчина рядом лежит молча. Загадка. Что

он сейчас чувствует? О чем думает? Ей неве-

домо. Он чужой, она его пока не знает. И нуж-

но лишь терпеливо дожидаться — нарушить

столь загадочную тишину у нее не хватает ду-

ха. Он по-прежнему обнимал ее, она чувство-

вала тяжесть его потного тела, такого близко-

го и такого незнакомого. Но рядом с ним так

покойно. Покойно лежать в его объятиях.

Она поняла это, когда он пошевелился и

отстранился, точно покидал навсегда. Нашел

в темноте ее платье, натянул ей до колен,

встал, застегнулся и оправил одежду на себе.

Потом тихо открыл дверь и вышел.

Конни увидела, что на верхушках дубов

догорали закатные блики, а в небе уже под-

нялся молодой серебряный месяц. Она вско-

чила, застегнула платье, проверила, все ли

опрятно, и направилась к двери.

Кустарник подле дома уже сокрылся в су-

меречных тенях. Но небо еще светло и про-

зрачно, хотя солнце и зашло. Егерь вынырнул

из темных кустов, белое лицо выделялось в

густеющих сумерках, но черты не разобрать.

— Ну что, пойдем? — спросил он.

— Куда?

— Провожу до ворот усадьбы.

Наскоро управившись кое с какими дела-

ми, он запер дверь и пошел вслед за Конни.

— Вы не жалеете, что так вышло? — спро-

сил он, поравнявшись с ней.

— Нет! Нет! А вы?

— Нисколько! — и, чуть погодя, приба-

вил: — Хотя много всяких «но».

— Каких «но»? — не поняла Конни.

— Сэр Клиффорд. Все прочее. Да мало ли

нервотрепки.

— Почему нервотрепки? — огорчилась

Конни.

— Так уж испокон веков. И вам нервы по-

мотают тоже. Испокон веков так, — и разме-

ренно зашагал дальше.

— Значит, вы все-таки жалеете? — пере-

спросила она.

— Отчасти, — взглянув на небо, ответил

он. — Думал, что уж навсегда с этим разделал-

ся. И на тебе — все сначала!

— Что — все сначала?

— Жизнь.

— Жизнь?! — повторила она почему-то

трепетно.

— Да, жизнь, — сказал он. — От нее не

спрячешься. А если и удается тихую заводь

найти, почитай, что уж и не живешь, а похо-

ронил себя заживо. Что ж, если суждено кому

снова мне душу всю разворотить, значит, так

тому и быть.

Конни все представлялось по-иному, и все

же…

— Даже если это любовь? — улыбнулась

она.

— Что бы там ни было, — ответил он.

Почти до самых ворот они шли по темно-

му лесу молча.

— Разве вы и меня ненавидите? — спроси-

ла она задумчиво.

— Нет, конечно же нет! — И он вдруг креп-

ко прижал ее к груди, страсть снова потянула

его к этой женщине. — Нет, мне было очень-

очень хорошо. А вам?

— И мне было хорошо, — немного слукави-

ла она, ибо тогда почти ничего не чувствова-

ла.

Он нежно-нежно поцеловал ее, нежно и

страстно.

— Как жаль, что на свете так много других

людей, — грустно заметил он.

Конни рассмеялась. Они подошли к усадеб-

ным воротам. Меллорс открыл их, впустил

Конни.

— Дальше я не пойду, — сказал он.

— Хорошо! — Она протянула руку, навер-

ное, попрощаться. Но он взял ее за обе руки.

— Прийти ли мне еще? — неуверенно

спросила она.

— Конечно! Конечно!

И Конни направилась через парк к дому.

Он отошел за ворота и долго смотрел ей

вслед. Серые сумерки на горизонте сгущались

подле дома, и в этой мгле все больше раство-

рялась Конни. Она пробудила в нем едва ли

не досаду: он, казалось бы, совсем отгородил-

ся от жизни, а Конни снова вовлекает его в

мир. Дорого придется ему заплатить — свобо-

дой, горькой свободой отчаявшегося челове-

ка. И нужно-то ему лишь одно: оставаться в

покое.

Он повернулся и пошел темным лесом.

Кругом спокойно, безлюдно, на небе уже

властвует луна. И все-таки чуткое ухо улавли-

вало ночные звуки: далеко-далеко на шахте

чухают маленькие составы с вагонетками,

шуршат по дороге машины. Не спеша влез он

на плешивый пригорок. Оттуда видна доли-

на: рядами бежали огоньки на «Отвальной»,

чуть поменьше — на «Тивершолльской». Куч-

ка желтых огней — в самой деревне. Повсюду

рассыпались огни по долине. Совсем издале-

ка прилетали слабые розоватые сполохи ста-

леплавильных печей. Значит, в эти минуты

по желобу устремляется огненно-белая струя

металла. «Отвальная» светит резкими, недоб-

рыми электрическими огнями. В них — сре-

доточие зла, хотя словами это не объяснить.

В них — напряженная и суетливая рабочая

ночь. Вот в подъемники на «Отвальной» за-

грузилась очередная партия углекопов —

шахта работает в три смены.

Он снова нырнул во мрак леса: там уедине-

ние и покой. Нет, нет ему покоя, он просто

пытается себя обмануть. Уединение его нару-

шается шумом шахт и заводов, злые огни вот-

вот прорежут тьму, выставят его на посмеши-

ще. Нет, нигде не сыскать человеку покоя, ни-

где не спрятаться от суеты. Жизнь не терпит

отшельников. А теперь, сблизившись с этой

женщиной, он вовлек себя в новую круго-

верть мучений и губительства. Он знал по

опыту, к чему это приводит.

И виновата не женщина, не любовь, даже

не влечение плоти. Виновата жизнь, что во-

круг: злобные электрические огни, адский

шум и лязг машин. В царстве жадных меха-

низмов и механической жадности, там, где

слепит свет, льется раскаленный металл,

оглушает шум улиц, и живет страшное чудо-

вище, виновное во всех бедах, изничтожаю-

щее всех и вся, кто смеет не подчиниться.

Скоро изничтожится и этот лес, и не взойдут

больше по весне колокольчики. Все хрупкие,

нежные создания природы обратятся в пепел

под огненной струей металла.

С какой нежностью вдруг вспомнилась

ему женщина! Бедняжка. До чего ж обделена

она вниманием, а ведь красива, хоть и сама

этого не понимает. И уж конечно, не место та-

кой красоте в окружении бесчувственных лю-

дей; бедняжка, душа у нее хрупка, как лесной

гиацинт, не в пример нынешним женщинам:

у тех души бесчувственные, точно из резины

или металла. И современный мир погубит ее,

непременно погубит, как и все, что по приро-

де своей нежно. Да, нежно! В душе этой жен-

щины жила нежность, сродни той, что откры-

вается в распустившемся гиацинте; неж-

ность, неведомая теперешним пластмассо-

вым женщинам-куклам. И вот ему выпало

ненадолго согреть эту душу теплом своего

сердца. Ненадолго, ибо скоро ненасытный

бездушный мир машин и мошны сожрет и их

обоих.

Он пошел домой, ружье за спиной да соба-

ка — вот и все его спутники. В доме темно. Он

зажег свет, затопил камин, собрал ужин, хлеб,

сыр, молодой лук да пиво. Он любил посидеть

один, в тишине. В комнатке чистота и поря-

док, только уюта недостает. Впрочем, ярко го-

рит огонь в камине, светит керосиновая лам-

па над столом, застеленным белой клеенкой.

Он взялся было за книгу об Индии, но сегодня

что-то не читалось. Сняв куртку, присел к ка-

мину, однако, изменив привычке, не закурил,

а поставил рядом кружку пива. И задумался о

Конни.

По правде говоря, он жалел о случившем-

ся. Ему было страшно за нее. Бередили душу

дурные предчувствия. Нет, отнюдь не созна-

ние содеянного зла или греха. Из-за этого со-

весть его не мучила. Ибо что такое совесть,

как не страх перед обществом или страх пе-

ред самим собой. Себя он не боялся. А вот об-

щества — и это он сознавал отчетливо — нуж-

но бояться. Чутье подсказывало, что обще-

ство — чудовище злонамеренное и безрассуд-

ное.

Вот если б на всем белом свете остались

только двое: он и эта женщина! Снова вско-

лыхнулась страсть, птицей встрепенулось его

естество. Но вместе с этим давил, гнул к земле

страх — нельзя показываться Чудищу, что

злобно таращится электрическим глазом. Мо-

лодая страдалица виделась ему лишь моло-

дой женщиной, которой он овладел и кото-

рую возжелал снова.

Он потянулся, зевнул (неужели зевают и

от страсти?). Вот уже четыре года живет от-

шельником — ни мужчины, ни женщины ря-

дом. Он встал, снова надел куртку, взял ру-

жье, прикрутил фитиль в лампе и вышел; на

темном небе горели россыпи звезд. Собака

увязалась следом. Страсть и страх перед зло-

козненным Чудищем погнали его из дома.

Медленно, неслышно обошел он лес. Так при-

ятно укрываться в ночи, прятать переполня-

ющую его страсть, прятать, точно сокровище.

И тело его чутко внимало чувству, в паху

вновь занимался огонь! Эх, если б у него на-

шлись соратники, чтоб одолеть сверкающее

электрическое Чудище, чтоб сохранить неж-

ность жизни, нежность женщин и дарован-

ные природой богатства — чувства. Если б

только у него нашлись соратники! Увы, все

мужчины там, в мире суеты, они гордятся Чу-

дищем, ликуют, жадные механизмы и меха-

ническая жадность сокрушают людей.

Констанция же спешила тем временем че-

рез парк домой и ни о чем не задумывалась.

Пока не задумывалась. Успеть бы к ужину.

У входа она досадливо поморщилась:

дверь заперта, придется звонить. Открыла ей

миссис Болтон.

— Наконец-то, ваша милость! Я уже поду-

мала, не заблудились ли вы? — игриво заще-

бетала она. — Сэр Клиффорд, правда, еще о

вас не справлялся. У него в гостях мистер

Линли, они сейчас беседуют. Вероятно, гость

останется на ужин?

— Вероятно, — отозвалась Конни.

— Прикажете задержать ужин минут на

пятнадцать? Чтоб вы успели не торопясь пе-

реодеться.

— Да, пожалуйста.

Мистер Линли — главный управляющий

шахтами — пожилой северянин, по мнению

Клиффорда, недостаточно напорист. Во вся-

ком случае по теперешним, послевоенным

Меркам и для работы с теперешними шахте-

рами, которым главное «не особенно надры-

ваться». Самой Конни мистер Линли нравил-

ся, хорошо, что приехал без льстивой жены.

Линли остался отужинать, и Конни разыг-

рала столь любимую мужчинами хозяйку:

скромную, предупредительную и любезную, в

больших голубых глазах — смирение и покой,

надежно скрывающие ее истинное состояние.

Так часто приходилось играть эту роль, что

она стала второй натурой Конни, ничуть не

ущемляя натуру истинную. Очень странно: во

время «игры» из сознания Конни все осталь-

ное улетучивалось.

Она терпеливо дожидалась, пока сможет

подняться к себе и предаться, наконец, своим

мыслям. Похоже, долготерпение — самая

сильная ее сторона.

Но и у себя в комнате она не смогла сосре-

доточиться, мысли путались. Что решить, как

ей быть? Что это за мужчина? Впрямь ли она

ему понравилась? Не очень, подсказывало

сердце. Да, он добр. Теплая, простодушная

доброта, нежданная и внезапная, подкупила

не столько ее душу, сколько плоть. Но как

знать, может, и с другими женщинами он

добр, как и с ней? Пусть, все равно, ласка его

чудесным образом успокоила, утешила. И

сколько в нем страсти, крепкого здоровья!

Может, не хватает ему самобытности, ведь к

каждой женщине нужен свой ключ. А он, по-

хоже, одинаков со всеми. Для него она всего

лишь женщина.

Может, это и к лучшему. В конце концов,

он, в отличие от других мужчин, увидел в

Конни женщину и приласкал. Прежде муж-

чины видели в ней лишь человека, а женско-

го начала попросту не замечали или того ху-

же — презирали. С Констанцией Рид или леди

Чаттерли мужчины были чрезвычайно лю-

безны, а вот на ее плоть любезности не хвата-

ло. Этот же мужчина увидел в ней не Кон-

станцию или леди Чаттерли, а женщину — он

гладил ее бедра, грудь.

Назавтра она снова пошла в лес. День вы-

дался тихий, но пасмурный. У зарослей лещи-

ны на земле уже показался сочно-зеленый пу-

шок, деревья молча тужились, выпуская ли-

стья из почек. Она чувствовала это всем те-

лом: накопившиеся соки ринулись вверх по

могучим стволам к почкам и напитали силой

крохотные листочки, огненно-бронзовые ка-

пельки. Словно полноводный поток устре-

мился вверх, к небу и напитал кроны дере-

вьев.

Она вышла на поляну, но егеря там не бы-

ло. Да она и не очень-то надеялась встретить

его. Фазанята уже выбирались из гнезд и но-

сились, легкие как пушинки, по поляне, а ры-

жие куры в гнездах тревожно кудахтали. Кон-

ни села и принялась ждать. Просто ждать.

Она смотрела на фазанят, но вряд ли видела

их. Она ждала.

Время едва ползло, как в дурном сне. Егеря

все не было. Да она и не очень-то надеялась

встретить его. После обеда он обычно не при-

ходил. А ей пора домой, к чаю. Как ни тяжко,

нужно идти.

По дороге ее захватило дождем.

— Что, снова льет? — спросил Клиффорд,

увидев, что жена отряхивает шляпу.

— Да нет, чуть моросит.

Чай она пила молча, поглощенная своими

мыслями. Как хотелось ей увидеть сегодня

егеря, убедиться, что все — самая взаправдаш-

няя правда.

— Хочешь, я почитаю тебе? — спросил

Клиффорд.

Она взглянула на мужа. Неужели что-то

почуял?

— Весной со мной всегда непонятное тво-

рится. Пожалуй, я немного полежу.

— Как хочешь. Надеюсь, ты не заболела?

— Ну что ты. Просто сил нет — так всегда

по весне. Ты позовешь миссис Болтон поиг-

рать в карты?

— Нет. Лучше я послушаю радио.

И в его голосе ей послышалось довольство.

Она поднялась в спальню. Услышала, как

муж включил приемник. Диктор дурацким

бархатно-въедливым голосом, распространял-

ся об уличных зазывалах и сам весьма усерд-

ствовал: любой глашатай стародавних вре-

мен позавидует.

Конни натянула старый лиловый плащ и

вышмыгнула из дома через боковую дверь.

Изморось кисеей накрыла все вокруг — та-

инственно, тихо и совсем не холодно. Она

быстро шла парком, ей даже стало жарко —

пришлось распахнуть легкий дождевик.

Лес стоял под теплым вечерним дождем,

молчаливый, спокойный, загадочный, зарож-

дается жизнь и в птичьих яйцах, и в набухаю-

щих почках, и в распускающихся цветах. Де-

ревья голые, черные, словно сбросили одеж-

ды, зато на земле уже выстлался зеленый-зе-

леный ковер.

На поляне по-прежнему никого. Птенцы

укрылись под крыльями квочек, лишь два-

три самых отчаянных бродили по сухому пя-

тачку под соломенным навесом. На ножках

держались они еще неуверенно.

Итак, егерь не приходил. Видно, нарочно

обходил сторожку стороной. А может, что слу-

чилось? Может, наведаться к нему домой?

Наверное, ей на роду написано ждать. Сво-

им ключом она отперла дверь. В сторожке чи-

сто. В банке — зерно, в углу — аккуратно сло-

жена свежая солома. На гвозде висит фо-

нарь-«молния». Стол и стул на том месте, где

вчера лежала она.

Конни села на табурет у двери. Как все по-

койно! По крыше шуршит дождь, на окне —

паутина мелких капель, ни ветерка. В сто-

рожке и в лесу тихо. Богатырями высятся де-

ревья, темные в сумеречных тенях, молчали-

вые, полные жизни. Все вокруг живет!

Скоро ночь, значит, пора уходить. Егерь,

видно, избегает ее.

И тут он неожиданно появился на поляне,

в черной клеенчатой куртке, какие носят шо-

феры, блестящей от дождя. Взглянул на сто-

рожку, приветственно поднял руку и круто

повернул к клеткам. Молча присел подле них,

внимательно оглядел, тщательно запер на

ночь. И только потом подошел к Конни. Она

все сидела на табурете у порога. Он остано-

вился у крыльца.

— Значит, пришли! — по-местному тягуче

проговорил он.

— Пришла! — Она посмотрела ему в ли-

цо. — А вы что-то припоздали.

— Да уж, — и он отвел взгляд в сторону ле-

са.

Она медленно встала, отодвинула табурет

и спросила:

— А вы хотели прийти?

Он пытливо посмотрел на нее.

— А что люди подумают? Дескать, чего это

она наладилась сюда по вечерам?

— Кто, что подумает? — Конни растерянно

уставилась на егеря. — Я ж вам сказала, что

приду. А больше никто не знает.

— Значит, скоро узнают. И что тогда?

Она снова растерялась и ответила не сразу.

— С чего бы им узнать?

— А о таком всегда узнают, — обреченно

ответил он.

Губы у нее дрогнули.

— Что ж поделать, — запинаясь, пробормо-

тала она.

— Да ничего. Разве что не приходить сю-

да… если будет на то ваша воля, — прибавил

он негромко.

— Не будет! — еще тише ответила она.

Он снова отвел взгляд, помолчал.

— Ну, а когда все-таки узнают? — наконец

спросил он. — Подумайте хорошенько. Вас с

грязью смешают: надо ж, с мужниным слугой

спуталась.

Она взглянула на него, но он по-прежнему

смотрел на деревья.

— Значит ли это… — она запнулась, — зна-

чит ли это, что я вам неприятна?

— Подумайте! — повторил он. — Прознают

люди, сэр Клиффорд, пойдут суды-пересуды.

— Я могу и уехать.

— Куда?

— Куда угодно. У меня есть свои деньги. От

мамы мне осталось двадцать тысяч, я увере-

на, Клиффорд к ним не притронется. Так что я

могу и уехать.

— А если вам не захочется?

— Мне все равно, что со мной будет.

— Это так кажется! Совсем не все равно!

Безразличных к своей судьбе нет, и вы не ис-

ключение. Не забудете вы, ваша милость, что

связались с егерем. Будь я из благородных —

дело совсем иное. А так — как бы вам жалеть

не пришлось.

— Не придется. На что мне всякие титулы!

Терпеть их не могу! Мне кажется, люди вся-

кий раз насмехаются, обращаясь ко мне «ва-

ша милость». И впрямь, ведь насмехаются!

Даже у вас и то с насмешкой выходит.

— У меня?!

Впервые за вечер он посмотрел ей прямо в

лицо.

— Я над вами не насмехаюсь.

И она увидела, как потемнели у него глаза,

расширились зрачки.

— Неужто вам все равно, даже когда вы

так рискуете? — Голос у него вдруг сделался

хриплым. — Подумайте. Подумайте, пока не

поздно.

В словах его удивительно сочетались угро-

за и мольба.

— Ах, да что мне терять, — досадливо бро-

сила Конни. — Знали б вы, чем полнится моя

жизнь, поняли б, что я рада со всем этим рас-

статься, но, быть может, вы боитесь за себя?

— Да, боюсь! — резко заговорил он. — Бо-

юсь! Всего боюсь.

— Например?

Он лишь дернул головой назад — дескать,

вон, кругом все страхи.

— Всего боюсь! И всех! Людей!

И вдруг нагнулся, поцеловал ее печальное

лицо.

— Не верьте. Мне тоже наплевать. Будем

вместе, и пусть все катятся к чертовой бабуш-

ке. Только б вам потом жалеть не пришлось!

— Не отказывайтесь от меня, — истово по-

просила она.

Он погладил ее по щеке и снова поцело-

вал — опять так неожиданно — и тихо сказал:

— Тогда хоть пустите меня в дом. И сни-

майте-ка плащ.

Он повесил ружье, стащил с себя мокрую

куртку, полез за одеялами.

— Я еще одно принес. Так что теперь есть

чем укрыться.

— Я совсем ненадолго, — предупредила

Конни. — В половине восьмого ужин.

Он взглянул не нее, тут же перевел взгляд

на часы.

— Будь по-вашему. — Запер дверь, зажег

маленький огонек в фонаре.

— Ничего. Мы свое еще возьмем, успеется.

Он аккуратно расстелил одеяла, одно ска-

тал валиком ей под голову. Потом присел на

табурет, привлек Конни к себе, обнял одной

рукой, а другой принялся гладить ее тело. Она

почувствовала, как у него перехватило дыха-

ние. Под плащом на Конни были лишь ниж-

няя юбка да сорочка.

— Да такого тела и коснуться — уже сча-

стье! — прошептал он, нежно оглаживая ее

торс — кожа у Конни была шелковистая, теп-

лая, загадочная. Он приник лицом к ее живо-

ту, потерся щекой, стал целовать бедра. Она

не могла взять в толк, что приводит его в та-

кой восторг, не понимала красы, таившейся в

ней, красы живого тела, красы, что сама —

восторг! И откликается на нее лишь страсть.

А если страсть спит или ее нет вообще, то не

понять величия и великолепия тела, оно ви-

дится едва ли не чем-то постыдным. Она ощу-

щала, как льнет его щека то к ее бедрам, то к

животу, то к ягодицам. Чуть щекотали усы и

короткие мягкие волосы. У Конни задрожали

колени. Внутри все сжалось — будто с нее

сняли последний покров. «Зачем, зачем он

так ласкает, — в страхе думала она, — не надо

бы». Его ласки заполняли ее, обволакивали со

всех сторон. И она напряженно выжидала.

Но вот он вторгся в ее плоть, неистово,

жадно, словно торопился сбросить тяжкое

бремя, и сразу исполнился совершенным по-

коем, она все выжидала, чувствуя себя обой-

денной. Отчасти сама виновата: внушила се-

бе эту отстраненность. Теперь, возможно, всю

жизнь страдать придется. Она лежала не ше-

велясь, чувствуя глубоко внутри биение его

сильной плоти. Вот его пронзила дрожь, стру-

ей ударило семя, и мало-помалу напряжение

стало спадать. Как смешно напрягал он ягоди-

цы, стараясь глубже внедриться в ее плоть.

Да, для женщины, да еще причастной ко все-

му этому, сокращение ягодиц, да и все тело-

движения мужчины кажутся в высшей степе-

ни смешными. Да и сама поза мужчины, и все

его действия так смешны!

Однако Конни лежала не шевелясь, и душа

ее не корчилась от омерзения. И когда он кон-

чил, она даже не попыталась возобладать над

ним, чтобы самой достичь удовлетворения

(как некогда с Микаэлисом). Она лежала не

шевелясь, и по щекам у нее катились слезы.

Он тоже лежал тихо, но по-прежнему креп-

ко обнимал ее, старался согреть ее худые го-

лые ноги меж своими. Тесно прижавшись к

ней, он отдавал ей свое тепло.

— Замерзла? — прошептал он нежно, как

самой близкой душе. А душа эта, меж тем, бы-

ла далеко, чувствуя себя обойденной.

— Нет. Мне пора, — тихо отозвалась она.

Он вздохнул, еще крепче обнял и отпустил.

О том, что она плакала, он и не догадывался.

Он думал, что она здесь, рядом, не только те-

лом, но и душой.

— Мне пора, — повторила она.

Он приподнялся и, стоя на коленях, поце-

ловал ей ноги. Потом оправил на ней юбку,

застегнул одежду на себе. Делал он все меха-

нически, даже не глядя по сторонам, — его

слабо освещал фонарь на стене.

— Заглядывай ко мне, когда захочется, —

сказал он, глядя на нее сверху вниз, и лицо у

него было ласковое, покойное и уверенное.

Конни недвижно лежала на полу, смотре-

ла на егеря и думала: нет, этот мужчина чу-

жой, чужой! В душе даже шевельнулась

неприязнь.

Он надел куртку, поднял упавшую шляпу,

повесил на ружье.

— Ну же, вставай! — И взгляд его был все

так же ласков и покоен.

Она медленно поднялась. Ей не хотелось

уходить. Но и оставаться тошно. Он накинул

ей на плечи тонкий плащ, оправил его. Потом

открыл дверь. За порогом уже стемнело. Соба-

ка у крыльца вскочила и преданно устави-

лась на хозяина. С мглистого неба сыпал уны-

лый дождь. Близилась ночь.

— Может, мне фонарь засветить? — спро-

сил егерь. — Все равно в лесу никого нет.

Он шагал впереди, освещая узкую тропу

фонарем, держа его низко, над блестящей от

дождя травой, над свитыми в змеиный клу-

бок корневищами, над поникшими цветами.

А все вокруг за кисеей измороси тонуло в кро-

мешной тьме.

— Заглядывай в сторожку, когда захочет-

ся, — повторил он. — Хорошо? Все одно: семь

бед — один ответ.

Ей была удивительна и непонятна его

ненасытная тяга к ней. Ведь их же, по сути,

ничто не связывало. Он толком ни разу с ней

не поговорил. А то, что она слышала, резало

слух Конни, хоть в душе она и сопротивля-

лась, — грубостью, просторечием. Это его «за-

глядывай ко мне», казалось, обращено не к

ней, Конни, — а к простой бабе. Вот под лучом

фонаря мелькнули листья наперстянки, и

Конни сообразила, где они находятся.

— Сейчас четверть восьмого, — успокоил

он, — ты успеешь.

Почувствовав, что его речь отвращает ее,

он заговорил по-иному. Вот и последний по-

ворот аллеи, сейчас покажутся заросли ореш-

ника, а за ними — ворота. Он потушил фо-

нарь.

— Здесь уже не заплутаемся, — сказал он и

ласково взял ее под руку.

Идти в темноте трудно, не угадать, что под

ногами — кочка или рытвина. Егерь шел едва

ли не на ощупь, ему не привыкать, и вел ее за

собой. У ворот он дал ей свой электрический

фонарик.

— В парке-то хоть и не так темно, все ж

возьми, вдруг с тропинки собьешься.

И верно, деревья в парке росли реже, и

меж ними курилась серебристо-серая при-

зрачная дымка. Вдруг егерь привлек Конни к

себе, сунул холодную, мокрую руку ей под

плащ и принялся гладить ее теплое тело.

— За то, чтоб такой женщины, как ты, кос-

нуться, жизни не пожалею. — Голос у него со-

рвался. — Подожди, ну хоть минутку подо-

жди.

И вновь она почувствовала его неуемную

страсть.

— Нет-нет, мне и так бегом придется бе-

жать. — Конни даже слегка испугалась.

— Понимаю, — кивнул он, понурился и от-

пустил ее.

Она уже на ходу вдруг задержалась на

мгновенье и обернулась.

— Поцелуй меня.

Во тьме его было уже не различить, она

лишь почувствовала, как его губы коснулись

левого глаза. Чуть отвела голову, нашла его

губы своими, и он скоро и нежно поцеловал

ее. Раньше он терпеть не мог целоваться в гу-

бы.

— Я приду завтра, — пообещала она, отхо-

дя, — если смогу.

— Хорошо! Только не так поздно, — донес-

лось до нее из тьмы. Мглистая ночь поглоти-

ла егеря.

— Спокойной ночи! — попрощалась она.

— Спокойной ночи, ваша милость! — от-

кликнулась мгла.

Конни остановилась, пристально вгляды-

ваясь в дождливую ночь. Но разглядела лишь

темный силуэт егеря.

— Почему ты так сказал? — спросила она.

— Да так, — донеслось до нее. — Покойной

ночи. Тебе нужно спешить.

И она нырнула в кромешную мглу. Боко-

вая дверь усадьбы оказалась открытой, и ей

удалось незаметно прошмыгнуть наверх. Не

успела она закрыть за собой дверь, как про-

звучал гонг — пора ужинать. Нет, сперва она

примет ванну, нужно непременно принять

ванну. «Ни за что больше не буду опазды-

вать! — пообещала она самой себе. — Только

нервы трепать».

На следующий день она не пошла в лес, а

поехала с Клиффордом в Атуэйт. Изредка он

позволял себе выезжать из усадьбы. Шофером

у него служил крепкий парень, способный, в

случае надобности, вынести хозяина из ма-

шины. Клиффорду вдруг захотелось повидать

своего крестного отца, Лесли Уинтера. Он жил

в усадьбе Шипли неподалеку от Атуэйта. Был

он уже немолод, богат — из тех шахтовла-

дельцев, кто процветал при короле Эдуарде.

Его Величество и сам наведывался в Шипли

поохотиться. Сердце усадьбы — старинный

дом, изукрашенный лепниной, со вкусом об-

ставленный: мистер Уинтер жил холостяком

и весьма гордился убранством дома. Впечат-

ление портили только бесчисленные шахты

окрест. Клиффорда он любил, но особого ува-

жения как к писателю не питал — уж слиш-

ком часто мелькали в газетах и журналах

имя и фотографии крестника. Старик, как

неколебимый эдвардианец, считал, что

жизнь есть жизнь и всякие щелкоперы к ней

касательства не имеют. С Конни старый дво-

рянин держался неизменно любезно. Он счи-

тал ее красивой, скромной женщиной, и

жизнь ее с Клиффордом, конечно же, лишена

смысла. Весьма прискорбно, что ей не дове-

дется дать жизнь наследнику Рагби. У самого

Уинтера наследника не было.

Интересно, думала Конни, что старик ска-

жет, узнай он о ее связи с мужниным егерем,

который предлагает «заглянуть в сторожку,

когда захочется». Старый джентльмен, навер-

ное, поморщится от презрения и отвращения.

Он не выносил, когда чернь тщилась попасть

«из грязи в князи». Будь у нее любовник ее

круга, он бы и словом не попрекнул: ведь у

Конни такой дар — женственность в сочета-

нии со скромностью и смирением, именно в

этом ее суть. Уинтер звал ее «милая девочка»

и буквально навязал ей в подарок красивую

миниатюру, портрет дамы в костюме восем-

надцатого века.

Конни невольно сравнивала каждого с еге-

рем. Вот мистер Уинтер — настоящий

джентльмен, светский, воспитанный чело-

век, относится к ней как к личности, выделя-

ет ее среди прочих, для него она не просто од-

на из тысячи обыкновенных женщин, он не

позволит себе обратиться к ней на «ты».

Не пошла она в лес и через день, и через

два. Пока он ждет ее, пока вожделеет (как ей

представлялось), она не пойдет. Однако на

четвертый день она уже не находила себе ме-

ста, ее охватила тревога. Нет, все равно не

пойдет в лес, не отдаст свое тело этому муж-

чине. Надо себя чем-то занять: поехать ли в

Шеффилд, навестить ли кого. Однако даже ду-

мать об этом невыносимо. Наконец, она ре-

шила прогуляться, но пошла не к лесу, а в

противоположную сторону — через желез-

ные воротца в другом конце парка. Тихий,

пасмурный весенний денек, совсем не холод-

но. Она шла, погрузившись в раздумья, нена-

рочные, неосознанные. Она шла, ничего не

замечая вокруг. Но вот залаяли собаки, и Кон-

ни от неожиданности вздрогнула — она за-

брела во владения соседей, на ферму Мэрхей.

Их пастбища примыкали к парку Рагби. Дав-

ненько Конни здесь не бывала.

— Милка! — позвала она большого белого

бультерьера. — Милка! Ты меня не узнала?

Неужели забыла?

Конни боялась собак. Милка чуть отступи-

ла и продолжала неистово лаять. Не пройти

Конни к охотничьему заповеднику.

Вышла миссис Флинт, ровесница Констан-

ции, в прошлом — учительница. Конни она

не нравилась, чувствовалась в ней неискрен-

ность.

— Никак леди Чаттерли! Надо ж! — Глаза у

миссис Флинт заблестели, она смущенно, по-

девичьи зарделась. — Эх, Милка! Как не стыд-

но лаять на леди Чаттерли! Ну-ка, замолчи! —

Она подбежала к собаке и огрела ее тряпкой.

Только потом подошла к Конни.

— Раньше она меня признавала, — замети-

ла Конни, пожимая руку соседке. Семья Флин-

тов арендовала у Чаттерли землю.

— Да она и сейчас вас помнит. Просто но-

ров показывает, — расплывшись в улыбке,

сияя, не сводя с Конни чуть смущенного

взгляда, сказала миссис Флинт. — Да и

впрямь, давненько она вас не видела. Наде-

юсь, вы себя лучше чувствуете?

— Благодарю вас. Я здорова.

— Мы ведь всю зиму вас, можно сказать, и

не видели. Не соизволите ли в дом, я вам

свою малышку покажу.

— Хорошо, зайду. Но только на минутку.

Миссис Флинт ринулась вперед — наво-

дить порядок, Конни медленно пошла следом,

войдя на кухню, нерешительно остановилась.

На плите в чайнике кипела вода. Подоспела

миссис Флинт.

— Вы уж меня простите, ради Бога. Заходи-

те, пожалуйста.

Они вошли в комнату. Перед камином на

коврике сидела маленькая девочка. Стол на

скорую руку накрыт к чаю. Неуклюжая и роб-

кая молодая служанка спряталась в коридоре.

Малышка была бойкой, рыжеволосой — в от-

ца, с голубыми пытливыми глазами и явно не

из пугливых. Она сидела меж подушек, на по-

лу валялись тряпичные куклы и, как теперь

принято в семьях, множество игрушек.

— Ой, какая славная девочка! И как вырос-

ла! Совсем большая!

Когда малышка появилась на свет, Конни

подарила ей шаль, а к Рождеству — целлуло-

идных утят.

— Ну-ка, Джозефина, посмотри, кто к нам

пришел! Кто это, а? Это — леди Чаттерли, ты

ее узнала?

Отважная кроха беззастенчиво уставилась

на Конни — в дворянских титулах она пока

не разбиралась.

— Иди ко мне, маленькая! Ну? — И Конни

протянула руки.

Девочке, очевидно, было все равно. Конни

подхватила ее с пола и усадила к себе на ко-

лени. До чего ж приятно чувствовать теплое,

нежное тельце, трогать мягкие ручонки, без-

отчетно сучащие ножки!

— Я только что села чаю попить. Люк

уехал на рынок, вот я свободой и пользуюсь.

Выпьете со мной чашечку, а? Вы, конечно, не

к такому чаю привыкли, но все ж не откажи-

те.

Конни не отказала, хотя ее и укололо заме-

чание хозяйки — мало ли, какой чай она

пьет. Миссис Флинт принялась накрывать на

стол заново, выставила лучшие чашки, са-

мый нарядный чайник.

— Только вы. Бога ради, не хлопочите, —

попросила Конни.

Но для миссис Флинт в этих хлопотах — са-

мая радость. Конни забавлялась с малышкой.

Поразительно: такая кроха, а уже проснулось

женское своеволие. Конни доставляло поис-

тине чувственное наслаждение это малень-

кое, теплое тельце. Новая жизнь! Такая безза-

щитная, а потому и не ведающая страха! А

взрослых страх держит в узилище!

Она выпила чашку крепкого чая, съела ло-

моть вкусного хлеба с маслом и вареньем из

тернослива. Миссис Флинт и стыдливо крас-

нела, и сияла от счастья, и волновалась, точ-

но перед ней не Конни, а храбрый рыцарь.

Они разговорились, разговор получился заду-

шевный, истинно женский, и обе остались до-

вольны.

— Вы уж простите за плохой чай, — вздох-

нула миссис Флинт.

— Что вы! Он много вкуснее, чем дома! —

ответила Конни и не слукавила.

— Ну уж! — Миссис Флинт, конечно, не по-

верила.

Но вот Конни поднялась.

— Мне пора, — сказала она. — Муж знать

не знает, где меня искать. Еще подумает что-

нибудь.

— Ему и в голову не придет, что вы у нас.

Миссис Флинт возбужденно хохотнула.

— Придется ему по всей округе гонцов рас-

сылать.

— До свидания, Джозефина. — Конни поце-

ловала малышку и взъерошила рыжие жест-

кие кудерьки.

Миссис Флинт по столь торжественному

случаю бросилась открывать наглухо запер-

тую и заставленную вещами парадную дверь,

что выводила в палисадник, огороженный ку-

стами бирючины. По обеим сторонам тропин-

ки рядами выстроились пышные бархатные

примулы.

— Какие красивые! — похвалила Конни.

— Мой Люк их примусы называет, — рас-

смеялась миссис Флинт. — Возьмите-ка с со-

бой.

И принялась с готовностью срывать ли-

монно-желтые, с пушком цветы.

— Хватит! Хватит! — остановила ее Конни.

Они подошли к садовой калитке.

— Вы каким путем пойдете? — поинтере-

совалась миссис Флинт.

— Через заповедник.

— Подождите, посмотрю, загнали коров

или нет. Нет еще. Ворота заперты, придется

вам через ограду перелезать.

— Ничего, перелезу.

— Давайте-ка я вас хоть до загона провожу.

Они пошли по скудной — после кроличьих

набегов — лужайке. В лесу птицы уже завели

радостные вечерние песни. Пастух скликал

отбившихся коров, и они медленно возвраща-

лись по исхоженной, с проплешинами луго-

вине.

— Припоздали они сегодня с доением, — с

упреком заметила миссис Флинт, — пользу-

ются тем, что Люк Затемно вернется.

Они подошли к ограде, за которой топор-

щил иголки молодой густой ельник. Калитка

оказалась запертой. С другой стороны на тра-

ве стояла пустая бутылка.

— Это егерь оставил, для молока, — пояс-

нила миссис Флинт. — Мы ему сюда молоко

носим, а он потом забирает.

— Когда?

— Да когда ему случится мимо идти. Чаще

по утрам. Ну, что ж! До свидания, леди Чат-

терли! Приходите, не забывайте. Мы вам все-

гда рады.

Конни перелезла через ограду и оказалась

на тропе меж густых молодых елей. А миссис

Флинт бегом поспешила через пастбище до-

мой. На голове у нее была смешная, старомод-

ная шляпка, одно слово — учительница. Кон-

ни не понравился молодой ельник: очень

мрачно, и дышать тяжело. Она ускорила шаг

и опустила голову. Вспомнилась дочурка мис-

сис Флинт. До чего ж милое дитя. Правда, но-

ги кривоваты, как у отца. Уже сейчас заметно,

хотя, может, вырастет девочка — выправится.

Как греет сердце ребенок! Как полноценна

жизнь матери! И как бесстыдно миссис

Флинт хвастала своим материнством! У нее

есть то, чего нет и, скорее всего, никогда не

будет у Конни. Да, миссис Флинт гордилась, и

еще как! И Конни — совсем против воли —

позавидовала ей, пусть чуть-чуть, но позави-

довала.

Вдруг она вздрогнула и даже вскрикнула

от страха. На тропе стоял мужчина! Стоял

недвижно, упрямо, точно Валаамова ослица,

и преграждал ей путь. Это был егерь.

— Ты как здесь очутилась? — изумленно

спросил он.

— А ты как? — еще не отдышавшись, про-

шептала Конни.

— Ты откуда? Из сторожки?

— Нет. Я была на ферме Мэрхей.

Он внимательно, испытующе посмотрел

на нее, и она виновато потупилась.

— А сейчас куда? В сторожку? — сурово

спросил он.

— Нет. Уже некогда. Я просидела у соседей,

а дома не знают, где я. И так опаздываю. Впо-

ру бегом бежать.

— Ты меня избегаешь, что ли? — насмеш-

ливо спросил он.

— Нет, что ты! Мне только…

— Только что? — оборвал ее егерь. Подсту-

пил к ней, обнял. Она почувствовала, как он

прижимается животом к ее телу, как шеве-

лится, пробуждается его ненасытная плоть.

— Нет, не надо! Не сейчас! — выкрикнула

она, отталкивая его.

— Почему ж не сейчас? Только шесть! Еще

есть полчаса. Не уходи! Не уходи! Мне без те-

бя плохо.

Он еще крепче обнял ее, и она почувство-

вала, сколь велико его желание. Первое по-

буждение Конни, укоренившееся с юности, —

бороться. Вырваться на свободу. Но странное

дело: что-то удерживало, не пускало, точно

внутри тяжелые гири. Она чувствовала

нетерпение его плоти, и сил бороться уже не

осталось.

Егерь оглянулся.

— Пойдем! Пойдем вон туда! — Он углядел

в чаще ельника прогалину с совсем юными

деревцами. И позвал взглядом Конни. Но во

взгляде его, неистовом и горящем, она не на-

шла любви. Впрочем, силы уже покинули ее.

Ни шагу ступить. Ни руки поднять. Она под-

чинилась мужчине.

Меллорс потащил ее сквозь колючий, сте-

ной стоявший ельник. С трудом пробрались

они к прогалине, нашли кучу валежника.

Егерь разворошил ее, расстелил куртку и жи-

лет, сам остался в рубашке и брюках. Затрав-

ленно посмотрел на Конни и застыл, точно

зверь перед прыжком. Но звериную страсть

свою смирил: бережно-бережно помог ей

лечь. Конни словно окаменела, и, раздевая ее

в нетерпении, Меллорс порвал застежки.

Он распахнул рубашку, и Конни почув-

ствовала прикосновение его голой груди. С

минуту он лежал на женщине не шевелясь,

тело его напряглось и подрагивало. Потом

неистово заходило вверх-вниз. И не в силах

сдержать накопившееся сладострастие, он по-

чти тут же разрядил себя. Как чутко вняла

этому Конни: во чреве одна за другой покати-

лись огненные волны. Нежные и легкие, осле-

пительно сверкающие; они не жгли, а плави-

ли внутри — ни с чем не сравнимое ощуще-

ние. И еще: будто звенят-звенят колокольчи-

ки, все тоньше, все нежнее — так что вынести

невмоготу. Конни даже не слышала, как

вскрикнула в самом конце. Но до чего ж быст-

ро — слишком быстро! — все разрешилось.

Раньше она попыталась бы своими силами

достичь удовлетворения, однако сейчас все

совсем-совсем по-другому. Непослушны руки,

неподвластно тело — не получится у нее

больше использовать мужчину как орудие.

Ей остается лишь ждать, ждать и, чувствуя,

как внутри убывает и слабеет его плоть,

лишь горестно стенать про себя. И вот наста-

ет ужасный миг — тела уже разъяты, — а все

ее естество еще нежно внемлет чудесному го-

стю, взывает ему вслед — так актиния, эта

морская хризантема, каждым лепестком тя-

нется за убывающей в отлив водой: вернись,

вернись, напои меня и насыть. Конни бессо-

знательно подалась вперед, снова прильнув к

телу мужчины, и он застыл, долее не отстра-

нясь! Конни вновь почувствовала в себе его

плоть. Словно внутри постепенно распускает-

ся прекрасный цветок, — наливается силой и

растет в глубь ее чрева, все дальше и дальше,

все больше и больше, заполняя все вокруг. И

она уже не чувствует, как ритмично движет-

ся тело мужчины, опять волна за волной на-

катывает блаженство, все полнее и мощнее;

оно достает до сокровеннейших уголков пло-

ти и души, и вот уже волны эти захлестнули,

поглотили без остатка, и крики, безотчетные

и бессловесные, рвутся из груди Конни. Из

чрева самой ночи рвется наружу жизнь! И

мужчина, благоговея и робея, внял ей и вы-

плеснул свои животворящие соки.

И с ними выплеснулась вся его страсть. Он

затих, приходя в себя, разомкнулись и ее объ-

ятия, она тоже лежала неподвижно. Вряд ли

они сейчас чувствовали друг друга рядом.

Страсть ослепила и оглушила обоих. Вот он

пошевелился, видно, вспомнил, что лежит го-

лый, беззащитный — в лесу. И Конни почув-

ствовала, как разделяются их тела, как вновь

она остается одна. Нет, нет, не смирится душа

с этим! Он должен ее согревать и защищать

всегда!

Но он поднялся, прикрыл Конни, оделся

сам. А она засмотрелась на еловые лапы, не

находя еще сил подняться. Он застегнул брю-

ки, огляделся. Пусто, тихо в ельнике — ни зву-

ка, даже собака недоуменно и испуганно за-

мерла, положив морду на лапы. Он присел на

кучу валежника и молча взял Конни за руку.

Она повернулась, взглянула не него.

— Сегодня мы кончили одновременно, —

сказал он.

Она промолчала.

— Какое счастье, — продолжал он. —

Сколько мужей с женами всю жизнь прожи-

вут, а такого не изведают, — говорил он про-

тяжно, как в полусне, и вид у него был бла-

женный.

Конни не спускала с него глаз.

— Как же они живут? — удивилась она. —

А ты рад, что у нас так получилось?

Он взглянул ей в глаза.

— Рад… Впрочем, что об этом говорить. —

Ему не хотелось, чтобы она продолжала. На-

гнувшись, он поцеловал ее. Конни почувство-

вала: вот как нужно целовать. Пусть целует

ее так всю жизнь.

Конечно, пора и ей подниматься.

— А что, разве мужчины и женщины ред-

ко кончают в одно время? — с простодушным

любопытством спросила она.

— Многие и знать не знают, что это та-

кое. — Он уже жалел, что затеял такой разго-

вор.

— А тебе это со многими женщинами уда-

валось?

Он с улыбкой поглядел на нее.

— Откуда мне знать?

И она поняла: он никогда не расскажет то-

го, чего не захочет. Она вгляделась в его лицо,

и вновь внутри все зашлось — и вновь от

страсти. Изо всех сил воспротивилась она

вновь нахлынувшему чувству, ибо поддать-

ся — значит потерять к себе всякое уважение.

Он надел жилет, куртку и пошел торить

путь сквозь ельник, пронизанный косыми за-

катными лучами.

— Я, пожалуй, не пойду тебя провожать, —

решил он.

Перед тем как уйти, она долго смотрела на

него. Собаке уже не терпелось домой, да и хо-

зяину, вроде бы, прибавить больше нечего.

Ничего не осталось. Медленно брела Конни к

усадьбе; она поняла, что перемена в ней про-

изошла глубокая. В недрах плоти народилась

иная женщина — страстная, мягкая, податли-

вая, души не чающая в егере. Настолько он ей

люб, что ноги подгибаются, не хотят нести

прочь. Все ее женское естество ожило, при-

шло в движение, открылось, не опасаясь сво-

ей уязвимости и беззащитности. В слепом

обожании мужчины — любовь всякой про-

стой души. Будто у меня во чреве дитя, каза-

лось ей, и оно уже шевелится! Так все и было.

Только понесла она не во чреве, а в душе, до

сей поры запертой и тоже, как и чрево,

ненужной. А сейчас она наполнилась новой

жизнью; Конни почти ощущала ее бремя, но

бремя любимое и дорогое. «Вот был бы у меня

ребенок, — мечтала она, — или был бы этот

мужчина моим ребенком!» И жарче бежала

кровь в жилах. Поняла она и другое: родить

ребенка вообще и родить от мужчины, о кото-

ром тоскует плоть, — далеко не одно и то же.

В одном случае — она обычная женщина, в

другом — совершенно иная, не похожая на

былую Конни. Словно она прикоснулась к са-

мой сути женского естества; к самому начат-

ку жизни.

Отнюдь не страсть была ей внове, а ка-

кое-то неутолимое обожание. Конни всю

жизнь страшилась этого чувства, ибо оно ли-

шало сил. Спасалась она и сейчас: если ее обо-

жание слишком велико, она просто потеряет

себя, исчезнет как личность, станет рабыней,

как самая последняя дикарка. Но рабыней

становиться нельзя. И она страшилась своего

чувства к Меллорсу, однако бороться с этим

чувством пока нет сил. Но побороть его мож-

но. В сердце у Конни закалилась железная во-

ля, которая в два счета справится с очевид-

ным плотским влечением. Уже сейчас можно

бы ополчиться на него — во всяком случае,

Конни так казалось, — подчинить страсть

своей воле.

Да, можно уподобиться вакханке и стрем-

глав нестись по лесу навстречу с блистатель-

ным божеством — олицетворением фаллоса

без какого-либо намека на чувства человече-

ские. Кто он? Так, услужливый божок. Потеха

женской плоти! И незачем подпускать ка-

кие-то высокие мотивы. Он всего лишь слу-

житель храма, где царит Фаллос, — он его

хранитель и носитель, а она — Жрица.

Очередное откровение вновь разожгло бы-

лую страсть, только теперь мужчина сокра-

тился до своего презренного естества, стал

лишь обладателем фаллоса. Ну, а когда он

свою службу сослужит, его можно хоть в кло-

чья разорвать. И она почувствовала в руках,

во всем теле силу настоящей вакханки, быст-

рой, как ртуть, самки, способной одолеть сам-

ца. Но на сердце было тяжело. Не хочется

больше повелевать и верховодить. Все это

бессмысленно и мертво. А обожание дает ей

несметные богатства. Чувство это беспредель-

но, несказанно нежно, глубоко и… незнакомо.

Нет, нет, прочь железная, несгибаемая воля.

Устала Конни быть сильной, тесно душе в

этих сверкающих доспехах. Сбросить их и

окунуться в жизнь, чтобы снова во чреве

взыграла радостная, бессловесная песня: обо-

жаю и преклоняюсь! А бояться этого мужчи-

ны еще не время…

— Я к соседям на ферму Мэрхей загляну-

ла, — объяснила она Клиффорду. — И миссис

Флинт меня чаем напоила. А какая у нее доч-

ка! Такая прелесть! Волосы — как рыжая пау-

тинка. Мистер Флинт уехал на рынок, а мы

чаевничали втроем — миссис Флинт, я и ма-

лышка. Ты небось не знал, что и подумать.

— Конечно, я волновался. Но потом понял,

что ты к кому-то на чай заглянула, — не без

ревности ответил Клиффорд. Он не увидел, а,

скорее, почуял какую-то перемену в жене, ка-

кую — он пока не знал, но решил, что это из-

за малышки. И все горести и хворобы жены

потому, что у нее у самой нет ребенка, поду-

мал Клиффорд, нет чтобы этак — раз! — и

произвела на свет божий в одночасье.

— Я видела, ваша милость, как вы парком

шли к выходу, думала, вы решили к нашему

приходскому священнику наведаться, — ска-

зала миссис Болтон.

— Верно, я собиралась, но потом свернула

к ферме.

Женщины встретились взглядом. Серые,

блестящие, пытливые глаза миссис Болтон и

голубые, с поволокой, неброско красивые —

Конни. Миссис Болтон почти не сомневалась,

что у Конни есть любовник. Но вот как она

его нашла и где? И кто он?

— Вам только на пользу сходить в гости,

поболтать с людьми, — не замедлила отве-

тить миссис Болтон. — Я уже говорила сэру

Клиффорду, что ее милости полезно на людях

бывать.

— Да, я и сама очень рада, — подхватила

Конни. — Ой, Клиффорд, до чего ж славная

девчушка, уже с норовом. Волоски пушистые,

легкие, словно паутина. И рыжие-прерыжие.

Смотрит смело, не стесняется, глаза голубые,

как у куклы. Не девочка, а прямо пират ма-

ленький.

— Точно, ваша милость, — у Флинтов в се-

мье все такие: настырные и блондины, — под-

дакнула миссис Болтон.

— А ты, Клиффорд, не хочешь на нее взгля-

нуть? Я пригласила их к нам на чай.

— Кого? — с беспокойством воззрился на

жену Клиффорд.

— Миссис Флинт с малышкой. На поне-

дельник.

— Ты сможешь их принять у себя в комна-

те, — решил муж.

— Разве тебе не хочется взглянуть на де-

вочку?! — воскликнула Конни.

— Отчего ж, взгляну, только чаи распивать

с ними не собираюсь.

— Ну что ж, — вздохнула Конни, голубые,

словно дымкой подернутые глаза неотрывно

смотрели на мужа, но видела она не его, а ко-

го-то другого.

— У вас в комнате еще уютнее, — встряла

миссис Болтон, — а миссис Флинт даже сво-

боднее себя будет чувствовать без сэра Клиф-

форда.

Да, у нее, конечно же, есть любовник, обра-

довавшись душой, подумала миссис Болтон.

Но кто он? Кто? Может, миссис флинт прине-

сет и отгадку.

В тот вечер Конни не стала принимать

ванну. Его запах, его пот, оставшийся у нее на

теле, — как самые дорогие реликвии, почти

что святыни.

Неспокойно было на сердце у Клиффорда.

Он не отпустил Конни после ужина, а ей так

хотелось побыть одной. Но она лишь пытли-

во взглянула на мужа и подчинилась.

— Чего бы тебе хотелось? — натянуто спро-

сил он. — Поиграть в карты? Или чтобы я по-

читал вслух? Или еще чего-нибудь?

— Вслух почитай.

— Что хочешь: стихи или прозу? Может,

пьесу?

— Почитай из Расина, — попросила Конни.

Когда-то это было его коньком, он читал

Расина с истинно французским шиком, сей-

час же блеску поубавилось, он это чувствовал

и досадовал. С куда большим удовольствием

он послушал бы радио. А Конни шила крохот-

ное шелковое платьице — из своего старого

желтого — для дочки миссис Флинт. Она успе-

ла выкроить его еще до ужина и сейчас, не

слушая громогласного чтеца, безмолвно сиде-

ла, а в душе ее разливалось тихое благогове-

ние.

Изредка его нарушали редкие всполохи

страсти — точно отголоски малинового звона.

Клиффорд что-то спросил ее о Расине, и

смысл едва не упорхнул от нее вслед за слова-

ми.

— О да! Конечно! — кивнула она и посмот-

рела мужу в лицо. — Это и впрямь великолеп-

но!

И снова его пронзил страх перед этим горя-

щим взором ярко-синих глаз, перед этим

внешним тихим спокойствием жены. Нико-

гда не видел он жену такой. Теперешняя Кон-

ни буквально завораживала, не было сил про-

тивиться ее чарам, ее колдовской аромат

одурманил и сковал Клиффорда. Он продол-

жал читать (а что еще ему оставалось!), гнуса-

вя и грассируя, а ей казалось, что это ветер гу-

дит в дымоходах. Ни одного слова из Расина

она так и не поняла.

Тихое благоговение поглотило ее, точно

весенний лес, с радостным вздохом тянущий

ветви с набухшими почками навстречу солн-

цу, теплу. И рядом с ней, в этом лесу мужчи-

на, даже имени которого она не знает. Его

несут вперед чудесные сильные ноги, меж

ними — чудесная тайна мужского естества. В

каждой клеточке своего тела ощущала Она

этого мужчину, в каждой капельке крови —

его дитя. Мысль об этом нежила и согревала,

как лучи закатного солнца.



Ни рук своих, ни ног, ни глаз не

помня.

Ни золота волос…



Она — дубрава, темная и густая, и на каж-

дой ветке бесшумно лопаются тысячи и тыся-

чи почек. И в сплетенье ветвей, что суть ее те-

ло, притихли, заснули до поры птицы жела-

ния.

А Клиффорд все читал, булькали и рокота-

ли непривычные звуки. До чего ж он чудной!

До чего ж он чудной: склонился над книгой,

хищник, но образован и культурен; инвалид,

но широк в плечах. Какое странное существо!

Все словно у ястреба, подчинено сильной,

несгибаемой воле. Но ни искорки тепла: ни

единой искорки! Он из тех грядущих страши-

лищ, у которых вместо души лишь тугая пру-

жина воли, холодной и хищной. Конни стало

страшно, она даже поежилась. Но в конце

концов лучик жизни, слабый, но такой теп-

лый, пересилил страх в душе: Клиффорд и не

догадывается пока, что к чему.

Чтение оборвалось. Конни испуганно

вздрогнула, подняла голову и испугалась пу-

ще прежнего: Клиффорд неотрывно смотрел

на нее; в белесых глазах затаилось что-то

жуткое и ненавидящее.

— Спасибо тебе большое! Ты прекрасно чи-

таешь Расина, — тихо проговорила она.

— А ты почти так же прекрасно слуша-

ешь, — безжалостно укорил он и, помолчав,

спросил. — А что это ты шьешь?

— Платьице для дочки миссис Флинт.

Он отвернулся. Ребенок! Все мысли у нее

только о ребенке! Одержимая!

— Ну что ж, — значительно произнес он, —

каждый находит в Расине то, что ищет. Чув-

ства упорядоченные, заключенные в краси-

вую форму, значительнее чувств стихийных.

Конни смотрела на него во все глаза, но

взгляд был отсутствующий, он что-то скры-

вал.

— Ты, безусловно, прав, — только и сказа-

ла она.

— Современный мир лишь опошлил чув-

ства, выпустив их за определенные рамки. Во

все времена существовали ограничения, их-

то нам сейчас и не хватает.

— Верно, — кивнула Конни, думая о самом

Клиффорде. Как зачарованно слушает он ра-

дио, и у диктора чувств не больше, чем у ис-

тукана, — люди только притворяются, на са-

мом же деле ничего-то они не чувствуют. Од-

ни лишь выдумки.

Он, видно, изрядно устал. Вечернее бдение

над книгой так утомительно. С большим бы

удовольствием он полистал работы по руд-

ничному делу, или поболтал бы с управляю-

щим, или послушал бы радио.

Вошла миссис Болтон, принесла два бока-

ла молока с солодом: Клиффорду — чтобы

лучше спал, Конни — чтобы избавиться от ху-

добы. Таково было ее нововведение.

Конни выпила молока, слава Богу, можно

теперь уйти. Хорошо, что не приходится ей

укладывать Клиффорда в постель. Она поста-

вила мужнин пустой стакан на поднос, взяла

его и пошла к двери.

— Спокойной ночи, Клиффорд! Приятных

снов! Расин навевает сладкие грезы. Спокой-

ной ночи!

И ушла. Ушла, даже не поцеловав мужа на

ночь! Клиффорд с холодной яростью поглядел

ей вслед. Вот как! Даже не поцеловала! А он

читал ей вслух весь вечер! Как она жестоко-

сердна! Пусть поцелуй — лишь дань обычаю,

однако на таких обычаях стоит жизнь. Просто

большевичка какая-то! Прирожденная боль-

шевичка! С холодной злобой смотрел он на

дверь, за которой скрылась жена. Он злобил-

ся!

А потом, как всегда под вечер, нахлынул

страх. Казалось, Клиффорд был соткан из од-

них нервов. Однако днем его поглощала рабо-

та, и он полнился силой; потом — покоем, ибо

все внимание поглощал радиоприемник. А к

концу дня подкрадывались тревога и страх —

словно под ногами разверзалась бездонная

пропасть, вселенская пустота. И он пугался.

Конни могла бы прогнать эти страхи, если б

только захотела. Но ясно, что она не хочет, не

хочет! Черствая и холодная, равнодушная ко

всему, что бы он для, нее ни делал. Жизнь по-

ложил ради нее, но ее каменное сердце не

дрогнуло. Ей бы только вершить свою волю.

«Любит госпожа по-своему повернуть».

И теперь вот все мысли у нее только о ре-

бенке. Чтоб непременно и всецело был ее и

только ее, чтобы он, Клиффорд, к нему ника-

кого касательства не имел!

Клиффорд отличался крепким здоровьем

(если не считать его увечности): румяный,

широкоплечий, широкогрудый, сильный, что

называется, в теле. И все же он боялся уме-

реть, маячила перед ним бездонная пропасть,

куда канут все его силы. Порой, обессилев и

притомившись, он чувствовал себя мертве-

цом, истинно — мертвецом.

И престранный взгляд появлялся у него в

чуть навыкате голубых глазах. Хитрый, с же-

сточинкой, холодный. И в то же время до бес-

стыдства дерзкий. Трудно объяснить эту дер-

зость во взгляде: вот, дескать, я живу, живу

вопреки всем законам жизни, я восстал про-

тив этих законов и победил. «Не познать тайн

воли человеческой, Она и против ангелов вос-

стает…»

Он страшился ночей — сон бежал прочь.

Виделось ему, как со всех сторон надвигается,

пожирает его пустота — страшно! Страшно и

то, что он все видит, ощущает — и не живет,

ночь оставляла ему сознание, но крала

жизнь.

Правда, теперь он в любую минуту может

позвонить в колокольчик и придет миссис

Болтон, а с ней — великое утешение. Она яв-

лялась в халате, с распущенной по спине ко-

сой — проглядывало в ней что-то девичье, хо-

тя в темно-русой косе уже заметны серебря-

ные нити. Сиделка заваривала Клиффорду ли-

бо кофе, либо ромашковый чай, играла с ним

в шахматы или в карты. Подобно многим

женщинам, она была великая умелица, все-то

у нее выходило хорошо, даже в шахматы она

удивительнейшим образом научилась играть

сносно и достойно сопротивлялась даже то-

гда, когда у нее уже слипались глаза. Так и си-

дели они в ночной тиши, связанные узами

крепче любовных, — точнее, сидела она, а он

лежал в постели — и при скудном свете на-

стольной лампы играли, играли друг с дру-

гом, она — отгоняя сон, он — страх. Время от

времени они выпивали по чашке кофе с пече-

ньем — и все молча, не нарушая ночной ти-

ши, без слов понимая, что нужны друг другу.

В ту ночь миссис Болтон гадала, кто же у

леди Чаттерли в любовниках. Еще она вспом-

нила своего Теда, давным-давно нет его на бе-

лом свете, а для нее он все как живой. И вме-

сте с воспоминаниями в душе поднимался

стародавний ропот; она роптала на жизнь, на

людей, по чьей хозяйской воле погиб муж. Ко-

нечно, они не помышляли убить его, но в чув-

ствах своих она все равно считала их убийца-

ми. А потому в самых потаенных уголках ду-

ши она во всем разуверилась, и порядки для

нее больше не существовали.

Полудремотные воспоминания о Теде и

мысли о неизвестном любовнике леди Чат-

терли слились воедино, и она вдруг проник-

лась чувствами этой женщины к сэру Клиф-

форду, ко всему, что он представляет, чувства-

ми недобрыми и бунтливыми. И в то же вре-

мя она играет с ним в карты, даже на ставку в

шесть пенсов. И ей льстило: как же, она за од-

ним столом с дворянином, и неважно, что

проигрывает ему.

В карты оба играли азартно. Клиффорд за-

бывал о своих страхах. Выигрывал обычно он.

И сегодня ночью ему везло. Значит, заиграет-

ся до зари. К счастью, светать стало рано, ча-

сов около пяти.

Конни в то время крепко спала. А вот еге-

рю не спалось. Он запер клетки, обошел лес,

вернулся домой, поужинал. Но спать не лег, а

присел у камина и задумался.

Вспоминал он свое детство в Тивершолле,

недолгое — лет шесть — супружество. О жене

он всегда вспоминал с обидой. Она представ-

лялась ему грубой, жестокой. Правда, он не

видел ее с весны 1915 года, когда ушел в ар-

мию. А она осталась и поныне живет рядом, в

трех милях, и характер сделался еще сквер-

нее. Дай Бог, чтоб больше никогда ее не ви-

деть.

Вспомнились ему и армейские годы. Ин-

дия, Египет, снова Индия. Безумная, глупая

жизнь, служба при конюшне; потом его при-

метил и приветил полковник, и ему, Меллор-

су, он полюбился; потом его произвели в лей-

тенанты, дослужился б и до капитана, но тут

умер от воспаления легких полковник, сам

едва не отправился на тот свет; здоровье, од-

нако, пошатнулось, прибавилось забот и хло-

пот; он демобилизовался, вернулся в Англию,

начал работать.

Он хотел приспособиться к жизни. Думал,

что хоть на время нашел покой в господском

лесу. На охоту ездить некому, всех дел —

лишь растить фазанов. (Людям с ружьями он

бы не стал служить.) Он хотел уединиться, от-

городиться от жизни — и всего лишь. Но про-

шлого не отринуть. Рядом и родная деревня, и

мать, к которой он особой любви не питал.

Так бы и жил себе, день да ночь — сутки

прочь, без людей, без надежды. Он просто не

знал, как распорядиться собою.

Да, он не знал, как распорядиться собою.

За годы, проведенные в офицерской среде, он

повидал и офицерских жен, и их семьи, и чи-

новников и потерял всякую надежду близко

сойтись с ними. Люди среднего или высшего

сословия отличались удивительной способ-

ностью: встречать чужака мертвящим холо-

дом и отталкивать, давая понять, что он не их

поля ягода.

Вот и вернулся он к людям своего круга —

к рабочим. Но нашел лишь то, что с годами,

пока его не было дома, забылось: мелочность,

грубость — как все это претило ему. Да, и

впрямь очень важно хотя бы делать вид, что

не трясешься над каждым грошом, что сто-

ишь выше всех мелочей жизни. Но простой

люд даже не удосуживался делать вид. Каж-

дый пенс — потерянный или выгаданный,

скажем, на покупке мяса, значил для них

больше, чем пропущенное или добавленное

слово в Евангелии. Видеть такое Меллорсу

было невыносимо.

А еще невыносимы распри из-за денег. По-

жив среди людей имущих, он понял, сколь

тщетны все надежды разрешить споры о за-

работной плате. (Лишь смерть способна раз-

рубить этот гордиев узел.) А в жизни остава-

лось лишь махнуть рукой на деньги.

Да, но, если очень беден и несчастен, хо-

чешь — не хочешь, к деньгам по-иному ста-

нешь относиться. Такие люди мало-помалу

все свои интересы сосредотачивали на день-

гах. Их тяга к деньгам раковой опухолью за-

полняла ум и душу, пожирая без разбора как

имущих, так и бедняков! А он отказался под-

чиниться этой тяге.

Ну и что же? Разве жизнь предложила ему

что-либо кроме сребролюбия? Увы.

Правда, он мог еще радоваться уединению

(хотя и слабое это утешение), растить фаза-

нов, чтобы в одно прекрасное утро после зав-

трака их перестреляли толстопузые люди. И

прахом, прахом идет труд…

Но зачем об этом думать, зачем волновать-

ся? По сию пору он и не думал, и не волновал-

ся; но вот вошла в его жизнь эта женщина. Он

почти на десять лет старше. И на тысячу лет

опытнее. Ведь начинал он с самых низов.

Связь меж ними становилась все теснее. Он

уже предвидел, что близость их станет на-

столько прочной, что придется начинать

жизнь вместе. А рвать потом любовные узы

больно — «сожжешь всю душу».

Ну, а дальше? Дальше что? Нужно ли ему

начинать все заново, можно сказать, на пепе-

лище? Нужно ли привязывать к себе эту жен-

щину? Нужно ли затевать ужасную схватку

с ее увечным мужем? И не менее ужасная

схватка предстоит с собственной жестоко-

сердной ненавистницей-женой. Горе! Горе

горькое! Ведь он уже не молод, некогда он

полнился лишь задором и весельем. Ныне

чувства его обострились. Всякая обида, всякая

пакость глубоко ранили. И вот — эта женщи-

на.

Ну, хорошо, избавятся они от сэра Клиф-

форда, от бывшей жены, ну а дальше как

жить, что он сам будет делать? Как распоря-

дится своей жизнью? Непременно нужно

найти какое-то дело. Не приживала ведь он:

что его маленькая пенсия по сравнению с ее

богатствами?

Вот это препятствие неодолимое.

Не в Америку же ехать, удачи искать? В

магию доллара ему совсем не верилось. Быть

может, есть иной выход?

Покоя он не находил, сон тоже не шел.

Оцепенело просидев в неутешительном раз-

думье до полуночи, он вдруг поднялся, снял

со стены плащ и ружье.

— Пойдем-ка прогуляемся, — сказал он со-

баке. — На свежем воздухе лучше думается.

Ночь выдалась звездная, но безлунная; Он

обходил лес не спеша, приглядываясь и при-

слушиваясь, будто крадучись. Воевать ему не

с кем и не с чем, разве что с капканами. Их

ставили в основном шахтеры с «Отвальной»,

на зайцев, со стороны фермы Мэрхей. Но сей-

час у косых пошли детеныши, и даже шахте-

ры отнеслись к этому уважительно. Неслыш-

но шагая по ночному лесу, выискивая мни-

мых браконьеров, он успокоился и отвлекся.

Прошагал он (все так же неспешно и кра-

дучись) миль пять и к концу обхода устал.

Взобрался на пригорок, осмотрелся. Тишину

нарушало лишь едва слышное шуршанье —

то без перерыва, день и ночь работала шахта

«Отвальная». А во тьме ярко светились лишь

ряды электрических огоньков на руднике.

Мир спал, погрузившись во мрак и дым. По-

ловина третьего. Беспокойно спит жестокий

мир, то всхрапнет — проедет поезд или грузо-

вик, то полохнет красноватым отблеском из

доменных печей. Это мир угля и стали, жесто-

кой стали и дымного угля. А порождено это

все бесконечной, неуемной человеческой

жадностью. И сейчас это чудище ворочается

во сне.

Ворохнул холодный ветерок по пригорку,

и егерь закашлялся. Ему снова вспомнилась

женщина. Все бы отдал — и то, что имел, и то,

что будет иметь, — чтобы только ощутить

тепло ее тела, крепче обнять, закутавшись од-

ним одеялом, и так уснуть. Все радости, что

уготованы ему в вечности, и все радости бы-

лые отдал бы за то, чтобы она оказалась ря-

дом с ним под одним одеялом и чтоб можно

было спать рядом с ней, просто спать. Каза-

лось, единственная потребность в жизни —

спать, держа в объятиях эту женщину.

Он вернулся в сторожку, закутался в одея-

ло и лег спать на полу. Но ему не спалось, бы-

ло холодно, и мучила мысль: чего-то недоста-

ет ему в характере, чего-то недостает ему в от-

шельничьей жизни. Была б рядом эта женщи-

на, он бы ее обнял, прижал к груди креп-

ко-крепко, испытал хоть на миг полное сча-

стье и уснул.

Снова поднялся и вышел. Но на этот раз

ноги, словно нехотя, понесли его к воротам в

парк, а потом по аллее к господскому дому.

Ночь стояла ясная и холодная. Уже почти че-

тыре часа, но еще не светало. Впрочем, и в

темноте егерь видел хорошо — сказывалась

привычка. Медленно-медленно, шаг за шагом

огромная усадьба притягивала, точно магнит.

Как хотелось ему быть рядом с этой женщи-

ной! Нет, отнюдь не страсть влекла его. А все

то же до боли острое ощущение, что в его оди-

нокой жизни чего-то не хватает. А именно:

женщины, тихо прильнувшей к его груди.

Может, он найдет ее. Может, даже позовет

или сам проберется к ней. Без нее не про-

жить!

Медленно взобрался он на холм к самой

усадьбе. Миновал рощицу высоких деревьев,

вышел на дорожку, она огибала ромбовидную

большую лужайку перед крыльцом. На ней,

перед самым домом высились два величе-

ственных бука, егерь уже различал их силу-

эты на фоне темного неба.

Вот и дом: приземистый, длинный, мрач-

ный. На первом этаже одинокий огонек в

комнате сэра Клиффорда. Но где ее комната?

Где искать женщину, в руках которой тонкая

нить, повязавшая его душу? И женщина без-

жалостно тянет за нить.

Он подошел ближе и так, не выпуская ру-

жья из рук, остановился на дорожке и огля-

дел дом. Может, все же удастся найти ее, до-

браться до нее каким-то образом? Препят-

ствие не столь уж неприступно, а сам егерь

находчив, как вор-домушник. Так почему бы

и не наведаться к этой женщине?

Он стоял недвижно, словно выжидая. По-

зади небо уже чуть тронул рассвет. Погас ого-

нек на первом этаже. Меллорс, конечно, не

подозревал, что в эту минуту к окну подошла

миссис Болтон, чуть отвела штору синего

шелка, служившую уже много лет, и взгляну-

ла на посветлевшее небо — скорее бы рассвет.

Тогда и Клиффорд убедится, что пришел но-

вый день. А убедившись, тут же уснет.

Глаза у миссис Болтон слипались. Она сто-

яла у окна и терпеливо дожидалась зари.

Вдруг она вздрогнула и едва не вскрикнула.

На дорожке темнела мужская фигура. С

неохотой прогнала она сон и стала вгляды-

ваться, не проронив ни слова, чтобы не по-

тревожить сэра Клиффорда.

Заря быстро убирала ночные тени, фигура

на дорожке как бы уменьшилась, зато обрисо-

валась отчетливее. Вот и ружье в руках, краги

на ногах, мешковатая куртка — да никак это

Оливер Меллорс, господский егерь! Да, и соба-

ка его рядом, выжидающей тенью прилепи-

лась к хозяину.

Что ж ему здесь нужно? Он что, вздумал

весь дом на ноги поднять? Стоит как вкопан-

ный, глаз с дома не сводит, точно ошалевший

от страсти кобель поджидает суку.

Не может быть! Догадка молнией пронзи-

ла миссис Болтон. Вот кто любовник леди

Чаттерли! Он! Конечно он!

Подумать только! Впрочем, ничего удиви-

тельного: когда-то и она, Айви Болтон, была

увлечена им. Ему тогда минуло лишь шестна-

дцать, мальчишка совсем, а она — взрослая

женщина двадцати шести лет. Она в ту пору

училась, и он помогал ей разбираться в ана-

томии и других премудростях. Сам-то он паре-

нек смышленый, первый ученик в шеффил-

дской школе, французский знал и еще много

всякой всячины. А потом вдруг подался на

шахту, устроился кузнецом, лошадей подко-

вывать. Он убеждал всех, что любит лошадей.

А на самом-то деле просто испугался куда-то

ехать, жизни испугался. Но сознаться в этом

ни за что б не сознался.

Славный парнишка, помог ей изрядно, ум-

ница, все, бывало, объяснит, растолкует. Не

глупее сэра Клиффорда, пожалуй. И до жен-

щин охоч. Его чаще с женщинами, чем с дру-

зьями, видели.

Все, однако, до поры. Женился он на Берте

Куттс, назло самому себе женился. Так женят-

ся нередко, когда что-то в жизни не ладится.

Конечно, ничего путного не вышло: началась

война, он на несколько лет уехал. В офицеры

выбился, из грязи да в князи, можно сказать,

одно слово джентльмен. Но пришлось-таки в

Тивершолл возвращаться и наниматься еге-

рем. Вот уж поистине: не умеют люди подвер-

нувшейся удачей пользоваться. И снова у

него речь, как у простолюдина, а ведь она, Ай-

ви Болтон, своими ушами слышала, как он

изъяснялся по-благородному, ей-Богу.

Вот, значит, как все обернулось! Значит, и

ее милость егерские чары сразили. Что ж, не

она первая. Есть в этом парне изюминка. И

все равно в голове не укладывается: он — про-

стой деревенский мужик, а ее милость — из

благородных, хозяйка Рагби! Вот уж оплеуха

всем этим аристократам Чаттерли!

Все светлело и светлело небо, и все очевид-

нее понимал егерь: ничего не выйдет! Не из-

бавиться ему от одиночества. Всю жизнь оно

неотступно рядом! Лишь изредка и ненадолго

будет заполняться пустота в душе. Лишь из-

редка! И этих мгновений нужно терпеливо

дожидаться. А с одиночеством придется сми-

риться, жить с ним бок о бок. Как придется

смиренно дожидаться и счастливых минут.

Будут и они. Только не нужно торопить.

И мучившее его желание, погнавшее к

усадьбе, к женщине, вдруг разом спало. Он

сам уничтожил его, так нужно. Нужна взаим-

ность, чтобы тебе шли навстречу. А вот жен-

щина-то навстречу и не торопится, так стоит

ли ее преследовать? Ни в коем случае! Нужно

уйти и дождаться, пока она придет сама.

Он медленно, раздумчиво повернулся —

видно, жить ему отшельником. Что ж, навер-

ное, это и к лучшему. Негоже ему по пятам хо-

дить за ней. Она сама должна прийти к нему,

а ему негоже!

Миссис Болтон увидела, как он пошел

прочь. Собака — следом. Вот уж о ком ни за

что бы не подумала! И напрасно! Ведь он еще

мальчишкой к ней внимателен был. И уже

тогда она потеряла Теда.

И она тихо вышла из комнаты, напоследок

победно взглянув на спящего Клиффорда.

Что-то бы он сказал, узнай он всю правду!

11



онни разбирала один из чуланов. В Рагби

их было несколько — не дом, а кунсткаме-

ра; ни один из Чаттерли не продал за всю

жизнь ни одной вещи. Отец сэра Джеффри

любил картины; мать — мебель чинквеченто.

Сам сэр Джеффри обожал резные дубовые

шкафы. И так из поколения в поколение.

Клиффорд покупал картины, самый что ни на

есть модерн, по самым умеренным ценам.

В чулане пылились птичьи гнезда из кол-

лекций «скверного» сэра Эдвина Лэндсирса и

«несчастного» Уильяма Генри Ханта и всякий

другой ученый хлам, способный привести в

ужас дочь члена Королевской академии. И

она решила в один прекрасный день все это

перебрать и выбросить. А вот допотопная рез-

ная мебель ее заинтересовала.

Среди прочего оказалась старинная розо-

вого дерева колыбель, тщательно завернутая

во избежание сухой гнили и другой порчи.

Как было не развернуть ее, не полюбоваться.

Такая прелесть! Конни долго ее рассматрива-

ла.
К

— Жаль, что не понадобится, — вздохнула

помогавшая ей миссис Болтон. — Впрочем,

эти люльки давно вышли из моды.

— Еще может понадобиться. Вдруг у меня

будет ребенок, — вскользь заметила Конни,

как будто речь шла о новой шляпке.

— Вы хотите сказать, что сэр Клиффорд не

вечен? — запинаясь, проговорила миссис Бол-

тон.

— Нет, конечно! Ведь у сэра Клиффорда па-

рализованы только ноги, а так он здоров и

крепок, — не моргнув глазом, сочинила Кон-

ни.

Эту мысль подал ей сам Клиффорд. Он как-

то заметил: «Без сомнения, я еще могу стать

отцом. В этом смысле я не калека. Потенция

еще может вернуться, пусть даже мышцы ног

останутся парализованы. А сперму можно

внести искусственно».

Ему действительно казалось — особенно в

те дни, когда он с утроенной энергией зани-

мался шахматами, — что его мужская способ-

ность возвращается. Услыхав эти слова, Кон-

ни взглянула на него с ужасом. Но приняла

их к сведению, хватило здравого смысла. Ведь

она и правда могла родить, разумеется, не от

Клиффорда.

Миссис Болтон на секунду потеряла дар ре-

чи. И не поверила — почуяла в этом какой-то

подвох. Хотя это все равно, что привить почку

к яблоне, врачи теперь и не на такое способ-

ны.

— Я могу только надеяться и молить Бога,

ваша милость, — сказала она. — Это будет так

славно и для вас, и для всех ваших близких.

Господи! Младенец в Рагби! Как все изменит-

ся!

— Конечно, изменится, — согласилась Кон-

ни и отложила в сторону три полотна, писан-

ных лет шестьдесят назад по академическим

канонам. Картины отправятся на благотвори-

тельный базар герцогини Шортлендской. Гер-

цогиня обложила этой повинностью все граф-

ство, ее так и звали «базарная герцогиня».

Она будет в восторге от этих трех академиков.

Пожалуй, даже позвонит от полноты чувств.

В какую ярость приводят Клиффорда ее звон-

ки!

«Боже правый! — думала про себя миссис

Болтон. — Уж не от Оливера ли Меллорса вы

собираетесь подарить нам младенца? Госпо-

ди, тивершолльский ребенок в покоях Рагби!

Светопреставление!»

Среди диковин, хранившихся в чулане, бы-

ла довольно большая черная лакированная

шкатулка, сделанная лет шестьдесят-семьде-

сят назад с поразительным искусством и со-

держащая отделения для мелочей на все слу-

чаи жизни. Верх занимал туалетный несес-

сер: всевозможные пузырьки, зеркальца, рас-

чески, щетки, коробочки, были там и три ма-

леньких изящных бритвы в безопасных чех-

лах, стаканчик для бритья и многое другое;

ниже — письменные принадлежности: бума-

га, конверты, ручки, пузырьки с чернилами,

пресс-папье, блокноты; затем рукодельный

набор: три пары больших и маленьких нож-

ниц, наперстки, иглы, катушки простых и

шелковых ниток, деревянные яйца для штоп-

ки — все наилучшего качества. А еще ниже

аптечный ящик: целая батарея пузырьков с

наклейками: опиумные капли, настойка мир-

ры, гвоздичное масло и пр., пузырьки, одна-

ко, все пустые. Шкатулка была совершенно

новая, в собранном виде не больше дорожно-

го саквояжа. Для непосвященного она являла

собой настоящую головоломку.

И все же шкатулка была произведение ис-

кусства, удивительная выдумка викториан-

ских ценителей комфорта, хотя и было в ней

что-то чудовищное. Чаттерли, во всяком слу-

чае некоторые, сознавали это: шкатулкой ни-

кто никогда не пользовался. В ней отсутство-

вала душа.

Миссис Болтон тут же пришла от нее в вос-

торг.

— Ах, какие щеточки! Только взгляните!

Они стоят, наверное, уйму денег. Боже мой,

тут и кисточки для бритья, целых три! А но-

женки! Никогда в жизни не видела такой

красоты!

— Правда? — сказала Конни. — Ну и возь-

мите себе эту красоту.

— Нет, ваша милость, не возьму, — покача-

ла головой миссис Болтон.

— Да возьмите! Она ведь здесь пролежит

до второго пришествия. Не возьмете, отправ-

лю вместе с картинами герцогине для ее база-

ра. А она этого не заслуживает. Так что бери-

те!

— О, ваша милость! — лепетала миссис

Болтон. — Век не забуду вашей доброты. Да

мне-то чем вас отблагодарить?

— А ничем, — рассмеялась Конни.

И миссис Болтон выплыла из кладовой,

красная от волнения, прижимая к груди чер-

ного блестящего монстра.

Мистер Беттс отвез ее в двуколке домой. И

конечно, она позвала приятельниц полюбо-

ваться подарком: учительницу, жену аптека-

ря и миссис Уидон, жену помощника кассира.

Все трое по достоинству оценили великоле-

пие шкатулки. И тут же принялись взахлеб

обсуждать ошеломляющую новость: у леди

Чаттерли может родиться ребенок!

— Чудеса, да и только, — с сомнением по-

качала головой миссис Уидон.

На что миссис Болтон категорически за-

явила: если ребенок родится, в жилах его бу-

дет течь кровь Чаттерли. Вот так-то.

Не прошло и недели, священник деликат-

но обратился к Клиффорду:

— Неужели есть надежда, что в Рагби по-

явится наследник? Поистине, милость Гос-

подня безгранична.

— Да, надежда есть, — ответил Клиффорд с

твердостью в голосе, но и с ноткой иронии.

Он уже сам начал верить, что у Конни может

родиться его ребенок.

Вскоре с дневным визитом в Рагби заехал

Лесли Уинтер, сквайр Уинтер, как его называ-

ли: сухощавый, безупречного вида джентль-

мен семидесяти лет. «Джентльмен с головы

до пят», — как сказала про него миссис Бол-

тон своей приятельнице миссис Беттс. Весь

его облик, старомодная с расстановкой речь

напоминали о старинных буклях и прочей

древности. Да, быстрокрылое время теряет

иной раз вот такие перья из своего плюмажа.

Речь зашла о состоянии дел на угольном

рынке. Клиффорд утверждал, что даже самый

бедный уголь можно превратить в отличное

топливо, если в горящую печь нагнетать под

большим давлением насыщенный парами

кислоты воздух. Давно замечено, что уголь,

горящий при сильном влажном ветре в устье

шахты, дает особенно сильный жар, почти не

коптит, а сгорая, оставляет тонкую золу вме-

сто пунцовых, долго тлеющих угольев.

— А где будет применяться это топливо,

мой мальчик?

— Изобрету электрический генератор, ко-

торый будет работать на моем угле. Я уверен,

это у меня получится.

— Раз так, это просто чудесно! Да, чудесно!

Ах, если бы я мог тебе помочь. Но боюсь, мое

время ушло. И копи мои так же ветхи, как я.

Впрочем, как знать, как знать! Мне на смену

могут прийти такие же дельные люди, как

ты. Это будет чудесно! Углекопы опять полу-

чат работу. Ты не будешь искать рынка для

своего угля. Славная мысль! Тебя, я уверен,

ожидает огромный успех! Будь у меня сын, и

ему в голову могла бы прийти столь же пло-

дотворная мысль. И усадьба Шипли возроди-

лась бы. Между прочим, мой мальчик, можно

ли верить слухам, что в Рагби ожидают на-

следника?

— А разве такие слухи ходят?

— Меня спросил об этом Маршалл из Фил-

лингвуда, вот и все, что я знаю, мой мальчик.

И разумеется, я никому не скажу ни слова, ес-

ли слухи неосновательны.

— Что мне ответить вам, сэр? — произнес

Клиффорд немного натянуто, глядя на гостя

странным, горящим взглядом. — Надежда

есть. Да, есть.

Уинтер встал, прошелся по комнате и

крепко пожал руку Клиффорду.

— Мой мальчик, мой дорогой мальчик. Ты

не представляешь себе, как я счастлив слы-

шать эти слова. Значит, не зря все твои тру-

ды, раз есть надежда, что будет сын. Нет, Ан-

глия не оскудеет, мой мальчик. И все тивер-

шолльские шахтеры будут с работой.

Старый джентльмен был очевидно растро-

ган.

На другой день Конни ставила в хрусталь-

ную вазу золотисто-желтые тюльпаны.

— Конни, — обратился к ней Клиффорд, —

ходят слухи, ты собираешься подарить мне

сына и наследника.

У Конни потемнело в глазах, но она про-

должала спокойно поправлять цветы.

— Не может быть! Что это, чья-то злая шут-

ка? — спросила она.

— Не думаю, — секунду помедлив, ответил

Клиффорд. — По-моему, это судьба.

— Я получила утром письмо от отца, —

сказала она, не отрываясь от цветов. — Он

спрашивает, знаю ли я, что он принял при-

глашение сэра Александра Купера. Сэр Алек-

сандр приглашает меня на июль и август по-

жить в Венеции на вилле Эсмеральда.

— Июль и август? — переспросил Клиф-

форд.

— Два месяца там нечего делать. Ты бы не

поехал со мной?

— Я за границу не езжу, — отрезал Клиф-

форд. — Ты знаешь.

Конни поставила вазу с цветами на окно.

— А я бы поехала. Ты не возражаешь? —

спросила она. — Отец уже дал согласие…

— Сколько ты там пробудешь?

— Недели три, не больше.

Клиффорд не отвечал.

— Ладно, — наконец проговорил он, на-

хмурившись. — Думаю, что три недели я вы-

держу. Если буду абсолютно уверен, что ты

вернешься.

— Да я буду рваться обратно, — сказала

она просто и искренно. Она думала о другом

человеке.

Клиффорд уловил отсутствие фальши у нее

в голосе: он все-таки верил ей, верил, что ее

потянет домой. И у него отлегло от сердца.

— В таком случае, — улыбнулся он, — мо-

жешь ехать. Все будет в порядке, верно?

— Не сомневаюсь, — ответила Конни.

— Перемена обстановки развлечет тебя.

— Конечно, — согласилась она. — Как бу-

дет славно поехать на пустынный островок в

лагуне, купаться, загорать на горячей гальке.

Только я терпеть не могу Лидо. Да и общество

сэра Александра и леди Купер не очень-то ин-

тересно. Но если поедет Хильда и у нас будет

своя гондола, мы чудесно проведем время.

Мне бы так хотелось, чтобы и ты поехал!

Конни не лукавила. Ей и правда эти дни

хотелось, чтобы Клиффорд был счастлив.

— Да ты вообрази себе меня на Gare du

Nord[9], на набережной Кале!

— А что тут такого? Я сколько раз видела,

как носят раненых на носилках вроде стула. К

тому же мы будем всюду ездить в автомоби-

ле.

— И все же без двоих мужчин — чтобы они

всегда были под рукой — не обойтись.

— Зачем? Взяли бы с собой Филда. А второ-

го нашли бы на месте.

Но Клиффорд покачал головой.

— Не в этом году, дорогая. Разве что в буду-

щем.

В будущем? Что им сулит будущий год?

Конни пошла из комнаты с тяжелым серд-

цем. Она не хотела ехать в Венецию, ее дер-

жал здесь другой мужчина. Но она поедет,

нужно соблюдать не тобой заведенный эти-

кет. А будет ребенок, Клиффорд решит, что

связь у нее была в Венеции.

Разговор был в мае, а в июне уже предсто-

ял отъезд. Всегда все расписано наперед, вся

жизнь. Какие-то силы правят ею, а она над

ними не властна.

Был май, опять сырой и холодный. Дожди

в мае — к урожаю, а урожай залог благополу-

чия. Конни собралась ехать в Атуэйт, сосед-

ний городишко, где Чаттерли все еще «те са-

мые» Чаттерли. Она ехала одна, машину вел

Филд.

Несмотря на май, на свежую зеленую лист-

ву, вид окрестностей наводил уныние. Было

холодно, моросил дождь, пропитанный ды-

мом; в воздухе отчетливо ощущался привкус

отработанного пара. Человек здесь жив по-

стоянным натужным преодолением. Неуди-

вительно, что люди в этом краю так некраси-

вы, грубы.

Автомобиль взбирался вверх по холму, по

грязным беспорядочным улочкам Тивершол-

ла с раскисшими, припорошенными уголь-

ной пылью обочинами, мокрыми черными

тротуарами, мимо закопченных кирпичных

домов под черной, тускло блестевшей граня-

ми черепицей. Все смотрит исподлобья, угрю-

мо. Отрицание природы, отрицание радости

жизни, отсутствие инстинкта прекрасного,

свойственного любой земной твари, отсут-

ствие интуитивного чувства гармонии — все

это повергало в ужас. Мимо проплыли стол-

бики мыла в окнах бакалейной лавки; груды

лимонов и пучки ревеня в витрине зеленщи-

ка. Чудовищные шляпки за стеклами шляп-

ной мастерской, все до единой жалкие, убо-

гие, страшные, сменились аляповатой позо-

лотой кинотеатра, чьи промокшие афиши за-

зывали посмотреть «Любовь женщины». За-

тем появилась церковь Ранних христиан,

кирпично-красное убожество с огромными

малиново-зелеными витражами вместо окон.

Ее сменила церковь методистов, строение по-

выше из закопченного кирпича, отделенное

от улицы почерневшей живой изгородью и

чугунной оградой. Завершала парад Конгрега-

ционалистская церковь, почитающая себя

высокородной дамой, — сооружение из грубо

обтесанного песчаника, увенчанное шпилем,

правда, не очень длинным. Затем пошли

школьные здания — дорогой розовый кир-

пич, чугунная ограда, посыпанная гравием

спортивная площадка, все очень добротно —

не то монастырь, не то тюрьма. Как раз в этот

миг вездесущие пять учениц, как видно, на

уроке пения, кончили упражнение «ля —

ми — до — ля» и стали голосить «премилень-

кую детскую песенку». Этот странный ор, сле-

дующий извивам мелодии, не походил на зве-

риный вой, всегда полный смысла, ни на пе-

ние дикарей, подчиненное изощренным рит-

мам. Филд заправлялся бензином, а Конни си-

дела в машине и слушала с содроганием в

сердце. Что будет дальше с этой нацией, у ко-

торой начисто отсутствует инстинкт красоты

и осталась только вот эта способность меха-

нического завывания и несокрушимая сила

воли.

Вниз прошлепала по лужам телега с углем.

Филд дал газ, и автомобиль опять полез

вверх — мимо большого унылого магазина

одежды и тканей, мимо почты и наконец вы-

ехал на крошечную базарную площадь, кото-

рой заканчивался подъем; из окна «Солнца»,

претендующего на титул гостиницы — Боже

упаси назвать его постоялым двором, — вы-

глянула физиономия Сэма Блэка и поклони-

лась автомобилю леди Чаттерли.

Слева осталась церковь, окольцованная

черными деревьями. Автомобиль покатил

вниз мимо гостиницы «Герб Углекопов». Да-

леко позади остались «Веллингтон», «Нель-

сон», «Три тунца», «Солнце». Вот уж исчез и

«Герб Углекопов», и «Холл механиков», и по-

чти роскошное «Шахтерское счастье»; затем

пошла вереница новых «вилл», и автомобиль

выехал на почерневший большак, по обеим

сторонам которого тянулся бесконечный тем-

ный кустарник, отделявший от дороги такие

же темные поля. Большак этот вел к Отваль-

ной.

Тивершолл! Вот он, Тивершолл! Веселая

шекспировская Англия! Нет, современная Ан-

глия. Конни поняла это давно, как только по-

селилась здесь. В Тивершолле зародилась но-

вая раса, новый человек; одна половина души

у него суетливо поглощена деньгами, полити-

кой, социальным устройством, другая же, хра-

нительница инстинктов, — мертва. Все живу-

щие здесь — полутрупы, причем чудовищно

самонадеянные. Есть в этом какая-то дьяволь-

ская мистика. Что-то потустороннее. Непред-

сказуемое. В самом деле, можно ли постичь

логику полутрупа? Мимо проехали грузови-

ки, битком набитые рабочими со сталелитей-

ных заводов Шеффилда, фантастическими,

скрюченными не то гномами, не то людьми,

которых везли на экскурсию в Мэтлок; у Кон-

ни все заныло внутри. «Господи, — думала

она, — что же человек делает с себе подобны-

ми? На что правители обрекают своих собра-

тьев? В этих несчастных вытравлено все че-

ловеческое. Вот вам и всеобщее братство! Ка-

кой-то кошмар!»

И Конни в который раз ощутила серую со-

сущую безысходность. Эти потерявшие чело-

веческий облик рабочие, этот знакомый пра-

вящий класс — какая уж тут надежда на буду-

щее! А она-то мечтает о сыне, наследнике Раг-

би! Наследнике поместья Чаттерли! Конни от

омерзения содрогнулась.

Но ведь Меллорс плоть от плоти простых

людей. Правда, он среди них — белая ворона,

так же как и она в Рагби. Но и он не верит во

всеобщее братство, этой иллюзии в нем нет.

Кругом — отчужденность и ни проблеска на-

дежды.

И это твердыня Англии, ее оплот. Конни

живет в самом сердце шахтерского края и

знает все не понаслышке.

Автомобиль взбирался все выше, до От-

вальной было уже рукой подать. Дождь кон-

чился, и воздух засиял прозрачной майской

дымкой. Окрест тянулись плавные очертания

холмов — на юге до Пика, на востоке — до

Мэнсфилда и Ноттингема. Конни ехала к югу.

Дорога забирала круче; слева на высокой

скале, господствующей над холмами, замая-

чила в небе мрачная темная громада Уорсоп-

ского замка; ниже краснели свежей еще шту-

катуркой новые шахтерские домики, а под

ними набухали в воздухе сизые и снежно-бе-

лые облака — дым с паром, выдыхаемый

огромной угольной шахтой, приносившей

ежегодно тысячи фунтов стерлингов герцогу

и другим держателям акций. Средневековый

замок, высившийся на скале, давно уже был

руинами, и все же его башни и стены грозно

высились над серо-белыми хвостами, колы-

шущимися в холодном, промозглом воздухе.

Поворот, и машина покатила по ровной

дороге прямо к Отвальной. Если смотреть из

окошка автомобиля, вся Отвальная, казалось,

состоит единственно из новой огромной го-

стиницы «Герб Конингсби» — варварского

красно-белого с позолотой сооружения, стоя-

щего на отшибе у дороги. Левее видны ряды

красивых особнячков «модерн», обрамлен-

ных газонами и садами: они расставлены так,

точно некие великаны затеяли игру в домино

на захваченной врасплох земле и куда-то от-

лучились. Ниже устрашающе громоздятся

марсианские конструкции современной шах-

ты, корпуса химического завода, бесконечные

галереи и переходы — картина, прежде неве-

домая человечеству. Самое устье шахты зате-

рялось среди этого столпотворения. А замер-

шие в изумлении костяшки домино, каза-

лось, ждут не дождутся продолжения игры.

Это была Отвальная, родившаяся на свет

вскоре после окончания войны. Но была еще

одна Отвальная, расположенная еще ниже по

склону в полумиле от новой гостиницы, но

Конни даже и не слыхала о ней. В этой старой

Отвальной была собственная маленькая шах-

тенка, ветхие, закопченные кирпичные доми-

ки, пара церквушек, две-три лавки.

Но теперь уже старой Отвальной как бы и

не существовало. В новой Отвальной ни церк-

ви, ни таверны, ни лавок, только огромная

махина завода — современная Олимпия, в

храмах которой молятся всем богам; выше

«показательные» особнячки и, наконец, го-

стиница. В сущности она и была таверной для

рабочего люда, только выглядела чересчур

шикарно.

Этот новый поселок вырос уже после того,

как Конни поселилась в Рагби; в «показатель-

ные» особнячки понаехал отовсюду всякий

сброд, не гнушавшийся и браконьерством:

немало кроликов Клиффорда нашли упокое-

ние в желудках пришельцев.

Автомобиль ехал дальше, сколько хватало

глаз — кругом плавно бежали, обгоняя друг

друга, невысокие холмы. Древняя земля! В

свое время гордая, феодальная земля. Впере-

ди, оседлав гребень холма, неясно замаячил

огромный, великолепный Чадвик-холл —

вместо стен легкие переплеты окон — один

из самых замечательных елизаветинских

дворцов. Исполненный благородства, он гор-

деливо высился над огромным парком. Старо-

модный, отживший свой век, он не сдавался:

его показывали как достопримечательность:

«Полюбуйтесь, в каких дворцах обитали на-

ши прадеды».

Это прошлое. Настоящее прозябало внизу.

И только Богу известно, где обреталось буду-

щее. Автомобиль свернул в улочку, стисну-

тую закопченными шахтерскими домиками,

и покатил под гору в Атуэйт. В сырой, про-

мозглый день Атуэйт исходил дымом и па-

ром, куря фимиам невесть каким идолам.

Конни всегда как-то странно трогал этот Ату-

эйт, расположенный в долине, разрезанный

пополам стальными нитями железной доро-

ги, ведущей в Шеффилд; его угольные копи и

сталелитейные заводики, выбрасывающие

сквозь длинные дыхальца дым, подсвечен-

ный языками пламени; завитый штопором

шпиль церквушки, грозящий вот-вот упасть

и все же бросающий вызов языческому куре-

нию. В этот старинный городок съезжались

на ярмарки жители всех окрестных селений.

Одна из лучших гостиниц звалась «Герб Чат-

терли». Здесь, в Атуэйте название «Рагби»

означало поместье Рагби, а не просто дом. Для

пришлых — Рагби-холл, тот, что возле Тивер-

шолла, для местных Рагби — родовое гнездо.

Закопченные домики шахтеров стоят,

краснея, вдоль большака — маленькие, уют-

ные, замкнутые, как сто лет назад. Большак

переходит в улицу, и вот вы уже в центре

Атуэйта, точно и не было приволья, волни-

стых холмов, старинных замков и особня-

ков — этих величавых призраков прошлого.

Пересекаете переплетенье стальных путей;

вокруг литейные и какие-то другие цеха,

скрытые за высоченными стенами. Оглуши-

тельно лязгает металл, сотрясают землю тя-

желые тягачи, заливисто свистят паровозы.

Вы в самом сердце Атуэйта, среди его

скрюченных, извилистых улочек; время здесь

остановилось два столетия назад. За спиной

церковь, впереди гостиница «Герб Чаттерли»,

старинная аптека; когда-то эти кривоколен-

ные улочки выводили путника на открытые

просторы замков и осанистых особняков.

Стоявший на развилке полицейский под-

нял руку, пропуская три груженных чугунны-

ми болванками грузовика, от которых бедная,

старенькая церковь сотряслась до основания,

и только потом козырнул, приветствуя ее ми-

лость.

Вот как оно теперь; старинные кривые

улочки вливаются в шоссе, вдоль которого

шахтерские коттеджи поновее. А дальше зна-

комая картина: над холмами и старинными

замками реют сизо-серые плюмажи дыма и

пара, и уже совсем далеко новые шахтерские

поселки — то краснеют кирпичными запла-

тами в чашах долины, то взбираются на са-

мый гребень холмов, уродуя их плавные

очертания. Все остальное пространство —

клочки старой веселой Англии, Англии дили-

жансов и сельских хижин, а может, и Робина

Гуда, где шахтеры в свободную минуту бро-

дят, исходя угрюмой тоской, рожденной по-

давленным охотничьим инстинктом.

Англия, моя Англия! Но которая же моя?

Элегантные особняки старой Англии, кото-

рые прекрасно выходят на фотографиях, со-

здавая иллюзию причастности к жизни ели-

заветинцев? Или изящные дома времен коро-

левы Анны и Тома Джонса? Но сажа закопти-

ла их скучную серую лепнину, с которой уже

давно стерлась позолота. Они пустеют один

за другим, вслед за елизаветинскими особня-

ками. А теперь их и вовсе стали сносить. Что

же до деревенских хижин — вместо них эти

кирпичные заплаты на безысходно унылой

земле. И вот уже гибнут дома, уходят в небы-

тие последние георгианские особняки.

Фричли-холл, великолепный образчик геор-

гианской эпохи, сносится прямо сейчас, на

глазах у Конни.

Он был до войны в отличном состоянии, в

нем счастливо и весело жило семейство Уэ-

зерли. Но теперь он оказался слишком велик,

разорителен, да и край потерял былую при-

влекательность для жилья.

Дворянство бежит в другие места, где мож-

но тратить деньги, не видя, как они зарабаты-

ваются.

Это история. Одна Англия вытесняет дру-

гую. Шахты обогатили дворянство, теперь

они же и разоряют его, как уже разорили кре-

стьян. Промышленная Англия сменила сель-

скую. Одно историческое содержание прихо-

дит на смену другому. Новая Англия вытесня-

ет старую. И развитие идет не работой под-

спудных жизненных сил, а механически при-

вносится извне.

Конни, принадлежа к классу бездельни-

ков, цеплялась за эти клочки уходящей Ан-

глии, как за якорь спасения. Она не сразу по-

няла, что старая веселая Англия действитель-

но исчезает и скоро от нее не останется и сле-

да. С Фричли покончено, с Иствудом тоже; ды-

шит на ладан Шипли, так щемяще любимый

сквайром Уинтером.

Конни заглянула к нему по пути. Дальние

ворота были у самого переезда через железно-

дорожную колею, идущую к шахтам.

Шахты высились как раз за парком. Воро-

та стояли открытые настежь: шахтерам поз-

волено было ходить через парк. Вечерами и

по воскресеньям они любили погулять среди

вековых деревьев.

Автомобиль миновал декоративные пруды

(шахтеры бросали в них прочитанные газеты)

и покатил по аллее к дому. Дом стоял чуть в

стороне, на возвышении — красивый, с леп-

ниной, осколок восемнадцатого века. По-

одаль шла тисовая аллея, ведущая еще к его

предшественнику, от которого не осталось и

следа. Шипли-холл наслаждался покоем бла-

женного неведения. За домом тянулись пре-

красные сады.

Конни нравился дом сквайра Уинтера го-

раздо больше, чем Рагби-холл. В нем было

столько света, изящества, вкуса. Стены обши-

ты кремовыми панелями, потолки поблески-

вают позолотой, мебель радует глаз элегант-

ностью: хозяева за ценой не стояли. Дом со-

держался в образцовом порядке; даже коридо-

ры, закруглявшиеся на поворотах, были свет-

лые, просторные, полные цветов.

Лесли Уинтер жил один. Он обожал свой

дом. Но-к парку примыкали три его собствен-

ные шахты. А Уинтер был натурой щедрой и

справедливой, и он чуть ли не сам пригласил

шахтеров ходить через парк. Разве не им он

обязан своим благосостоянием? А увидев, как

чумазые орды ринулись к его драгоценным

прудам (у него хватило здравого смысла оста-

вить заповедной примыкавшую к дому часть

парка), он сказал себе в утешение: «Шахтеры,

конечно, не столь живописны, как олени, но

не в пример выгоднее».

Это произошло еще в правление королевы

Виктории во вторую, золотую («золото» в

смысле «капитал») его половину. Шахтеры то-

гда еще были славными рабочими парнями.

Уинтер рассказал эту историю не то в шут-

ку, не то в оправдание гостившему у него то-

гдашнему принцу Уэльскому. На что принц

ответил ему своим гортанным голосом:

— Вы совершенно правы. Найдись уголь у

меня в Сандринкеме, я велел бы вырыть на

газонах шахту и почитал бы ее самым луч-

шим парковым украшением. Я с удовольстви-

ем обменял бы своих косуль на шахтеров при

нынешних ценах на уголь. К тому же я слы-

хал, ваши шахтеры — добрый народ.

Наверное, все-таки у принца было в ту по-

ру несколько преувеличенное понятие о зна-

чимости денег и прелестях индустриального

общества.

Как бы то ни было, принц стал королем,

король умер, вместо него стал править новый

король, чьей главной заботой были, кажется,

бесплатные столовые для бедняков.

И вот теперь этот «добрый народ» повел

наступление на усадьбу Шипли. Новые шах-

терские поселки налезали на парк, и сквайр

вдруг начал ощущать враждебность своих со-

седей. Он всегда чувствовал себя хозяином

своей вотчины и своих углекопов — высоко-

родным и добросердечным, но хозяином. По-

следнее время, однако, его шахты, его углеко-

пы — вследствие какого-то неуловимого, но-

вомодного поветрия — стали как бы выталки-

вать его с родовых земель. Теперь он стано-

вился здесь чужаком, в этом сомневаться не

приходилось. Шахты, производство стали

проявлять своеволие, нацелив его острие на

хозяина-джентльмена. Было не очень прият-

но жить, то и дело натыкаясь на него. И по-

сыл был всегда один — уйди из этих мест или

совсем из жизни, но уйди.

Сквайр Уинтер держался стойко, как подо-

бает солдату. Перестал только гулять в парке

после обеда. Отсиживался, так сказать, в сте-

нах дома. Как-то вышел проводить до ворот

Конни — с непокрытой головой, в туфлях из

дорогой кожи, в шелковых бордо носках; го-

ворил с ней со старомодной учтивостью, чуть

растягивая слова. Вдоль аллеи стояли кучки

шахтеров, глядевших на сквайра пустым

взглядом — ни приветствия, ни улыбки, и

Конни почувствовала, как этот высокий, сухо-

парый джентльмен, дойдя до них, весь подо-

брался, точно запертый в вольере краса-

вец-олень под взглядами досужей публики.

Личной к нему вражды у шахтеров не было.

Но от них веяло таким холодом, что хотелось

бежать отсюда куда глаза глядят.

Подоплекой всего была зависть. Они рабо-

тали на него. И сознавая свое безобразие,

ненавидели его элегантное, холеное, хорошо

воспитанное существование. «Да кто в сущно-

сти он такой!» Они ненавидели не его, а эту

вопиющую разницу между ними.

И все же в глубине души этот старый сол-

дат признавал — а ведь, пожалуй, они и пра-

вы. Есть что-то постыдное в его привилегиях.

Но он был частью системы, а стало быть, ни-

кто не смел посягнуть на его права.

Разве что смерть. И она не заставила себя

ждать. Уинтер умер внезапно, вскоре после

этого визита Конни к нему. И в завещании

щедро помянул Клиффорда.

Его наследники тотчас распорядились пу-

стить Шипли на слом. Слишком обремени-

тельно содержать такой особняк. Не нашлось

охотника жить в нем, и дом разобрали. Спи-

лили вековые тисы. Вырубили парк, подели-

ли его на участки и застроили. На странной,

голой, ничейной земле выросли новые улицы

новых кирпичных домов. Какая прелесть этот

Шипли-холл! И до Атуэйта рукой подать.

И все это произошло в течение одного го-

да, после ее последнего посещения Шипли.

Так и вырос тут новый городок Шипли-холл,

стройные ряды красно-кирпичных вилл,

уличные перекрестки. Кто бы сказал, что еще

год назад здесь, на этой земле, величаво дре-

мал осененный тисами особняк.

Логическое завершение архитектурной

мечты принца Эдуарда: угольная шахта —

лучшее украшение газона.

Одна Англия вытесняет другую. Нет боль-

ше Англии сквайра Уинтера, Рагби-холла, она

умерла. Но процесс вытеснения еще не кон-

чен.

А что будет после? Конни не представляла

себе. Она видела только, как все новые улоч-

ки выползают в поля, как рядом с шахтами

растут заводские здания; видела молодень-

ких девушек в шелковых чулках, пар-

ней-шахтеров, все интересы которых враща-

лись от танцзала до шахтерского благотвори-

тельного клуба. Молодое поколение понятия

не имеет о старой Англии. Разрыв культур-

ной традиции, почти по-американски. Дей-

ствительно индустриальная революция. А

что дальше?

Конни чувствовала: дальше — ничего. Ей

хотелось, как страусу, зарыться головой в пе-

сок или хотя бы прижаться к груди любимого.

Мир так сложен, непонятен, чудовищен.

Простой люд так многочислен и невыносим,

думала Конни на обратном пути, глядя на воз-

вращавшихся из забоя шахтеров: черные,

скрюченные, скособоченные, они тяжело то-

пали коваными сапогами. На пепельно-серых

лицах вращаются яркие белки глаз; шеи со-

гнуты, плечи согнуты низкой кровлей забоя.

Господи, и это мужчины! Возможно, они доб-

ры, терпеливы, зато главное, увы, в них не су-

ществует. В них убито мужество, вытравлено

из поколения в поколение. И все же они муж-

чины. Женщины рожают от них. Страшно да-

же подумать об этом. Наверное, они хорошие,

добрые. Но ведь они только полулюди. Се-

ро-черные половинки человеческого суще-

ства. Пока они добрые. Но и доброта половин-

чата. А что, если та, мертвая половина

проснется! Нет, об этом лучше не думать. Кон-

ни панически боялась индустриальных рабо-

чих. Они ей казались такими странными. Их

жизнь, навечно прикованная к шахте, была

начисто лишена красоты, интуиции, гармо-

нии.

Рожать дитя от такого мужчины? О Госпо-

ди! Но ведь и Меллорс был зачат таким от-

цом. И все-таки Меллорс — другое дело. Сорок

лет — немалый срок. За этот срок можно пре-

образиться, как бы глубоко ни въелся уголь в

тело и душу твоих дедов и прадедов.

Воплощенное уродство и все-таки живые

души! Что с ними станется в конце концов?

Иссякнет под землей уголь, и они сами собой

исчезнут? Эти тысячи гномов взялись ниот-

куда, когда шахты призвали их. Может, они

какое-то кошмарное порождение угля? Суще-

ства иного мира, частицы горючей угольной

пыли, так же как литейщики — частицы ру-

ды. Люди и не люди, плоть от плоти угля, ру-

ды, кремнезема. Фауна, рожденная углеродом,

железом, кремнием. И возможно, они облада-

ют их странной нечеловеческой красотой: ан-

трацитовым блеском угля, синеватой твердо-

стью стали, чистейшей прозрачностью стек-

ла. Порождения минералов, фантастические,

искореженные. Дети подземных кладовых.

Уголь, железо, кремнезем для них все равно,

что вода для рыб, трухлявое дерево для личи-

нок.

Конни вернулась домой, как под сень рай-

ских кущ, где можно зарыть голову в песок —

поболтать с Клиффордом. Угольный и стале-

литейный Мидленд нагнал на нее такого

страху, что ее била лихорадка.

— Я, конечно, заехала в лавку мисс Бентли,

выпила чашку чая, — сказала она Клиффорду.

— Что за фантазия! Разве ты не могла вы-

пить чашку чая в Шипли у Уинтера?

— А я и там выпила. Но мне не хотелось

огорчать мисс Бентли.

Мисс Бентли, скучная старая дева с длин-

ным носом и романтическим складом харак-

тера, угощала чаем, точно священнодейство-

вала.

— Она обо мне справлялась? — спросил

Клиффорд.

— Разумеется! «Позвольте осведомиться у

вашей милости, как себя чувствует сэр Клиф-

форд?» Веришь ли, она превозносит тебя до

небес. Заткнула за пояс даже сестру Кейвел!

— И ты, конечно, ей ответила: «Великолеп-

но!»?

— Ну да. Она пришла в такой восторг, как

будто над ней небеса разверзлись. Я пригла-

сила ее к нам, сказала, если она будет в Ти-

вершолле, пусть непременно навестит тебя.

— Меня? Зачем?

— Ах, Клиффорд, я же говорю, она боготво-

рит тебя. Ты ведь должен быть хоть немного

признателен ей за это. В ее глазах Святой Ге-

оргий — ничто по сравнению с тобой.

— И что же, ты думаешь, она приедет?

— Ты бы видел, она так и вспыхнула. И да-

же на миг стала, бедняжка, хорошенькой. И

почему это мужчины не женятся на женщи-

нах, которые их обожают?

— В женщине просыпается дар обожания

несколько поздновато. А она и правда может

нагрянуть к нам?

— «Ах, ваша милость, — передразнила

Конни мисс Бентли, — я не могла и мечтать о

таком счастье».

— Не могла и мечтать! Что за чушь! Наде-

юсь, все-таки у нее хватит ума забыть о твоем

приглашении. А как у нее чай?

— Липтон и очень крепкий! Но, Клиффорд,

неужели ты не понимаешь, что для женщин,

таких, как мисс Бентли, ты — Roman de la rose

[10].

— Меня и это не растрогало.

— Они дрожат над каждой твоей фотогра-

фией из журналов. И наверное, каждый вечер

молятся за тебя. Как хочешь, но это прекрас-

но!

И Конни пошла наверх переодеться.

А вечером Клиффорд сказал ей:

— Ты ведь веришь, что браки заключаются

на небесах?

Конни удивленно взглянула на него.

— В этих словах я слышу бряцание длин-

ной, длинной цепи, которая будет волочиться

всюду, как бы далеко ни уехать.

— Я вот что имею в виду, — не без раздра-

жения проговорил он. — Вот ты собралась в

Венецию. Ты ведь едешь туда не для того, что-

бы завести любовь au grand serieux?[11]

— Завести в Венеции любовь au grand

serieux? Разумеется, нет, уверяю тебя. В Вене-

ции я могла бы завести разве что любовь au

tres petit serieux[12].

Конни произнесла эти слова с легким пре-

зрением.

Утром, спустившись вниз, она увидела в

коридоре Флосси. Собака Меллорса сидела

под дверью и тихонько поскуливала.

— Флосси, — тихонько позвала Конни. —

Что ты здесь делаешь? — И с этими словами

она спокойно отворила дверь. Клиффорд си-

дел в постели, прикроватный столик с ма-

шинкой был сдвинут в сторону; в ногах кро-

вати стоял навытяжку егерь. Флосси в один

миг проскочила в комнату. Легким движени-

ем головы и глаз Меллорс послал ее вон, и

Флосси тотчас повиновалась.

— Доброе утро, Клиффорд, — сказала Кон-

ни. — Я не знала, что ты занят. — Взглянув на

егеря, она поздоровалась и с ним. Меллорс от-

ветил вполголоса, почти не глядя на нее. Но у

Конни подкосились ноги, так подействовало

на нее его присутствие.

— Я помешала тебе, Клиффорд? Прости.

— Нисколько. Я ничем серьезным не за-

нят.

Конни вышла из комнаты и поднялась в

голубую гостиную. Села там у окна и долго

смотрела, как он уходил по аллее — легко,

изящно и как бы крадучись. Его отличало

природное достоинство, гордость и какая-то

необъяснимая хрупкость. Прислуга! Прислуга

Клиффорда!



Не звезды, милый Брут, а сами

мы

Виновны в том, что сделались ра-

бами.[13].



А он правда прислуга? Правда? А что он

все-таки думает о ней?

День был солнечный, и Конни пошла пора-

ботать в сад. Миссис Болтон помогала ей. Эти

две женщины, повинуясь неведомой силе,

управляющей симпатиями и антипатиями,

питали друг к другу душевную приязнь. Под-

вязав к колышкам высокую гвоздику, они

принялись за рассаду. Обе любили возиться с

землей. Конни с нежностью расправляла то-

ненькие корешки и, осторожно погрузив кро-

шечное растение в мягкую почву, придавли-

вала ее пальцами. Этим весенним утром она

почувствовала в своем чреве легкую прият-

ную дрожь, как будто и ее нутра коснулся жи-

вительный солнечный луч.

— Вы давно потеряли мужа? — спросила

она миссис Болтон, беря очередной цветок и

опуская его в ямку.

— Двадцать три года назад, — ответила

миссис Болтон, осторожно разделяя рассаду

на отдельные ростки. — Его принесли до-

мой… Да, уже двадцать три года назад.

К горлу Конни подкатил комок. Как все

просто и страшно: «Двадцать три года назад»!

— Почему он погиб? — спросила она. — Он

был с вами счастлив?

Естественный вопрос одной женщины к

другой. Миссис Болтон тыльной стороной ла-

дони откинула со лба волосы.

— Не знаю, ваша милость. Он не любил

подчиняться; я даже скажу, он мало с кем и

дружбу водил. С норовом был. Не любил кла-

няться. Это его и сгубило. Не очень он и берег-

ся. Шахта во всем виновата. Ему никак нельзя

было там работать. Отец отвел его в шахту —

он еще был мальчишкой. А уж как перевалит

за двадцать, уйти трудновато. Куда уй-

дешь-то?

— А он говорил, что ненавидит шахту?

— Нет, никогда не говорил. Чтобы он ска-

зал «ненавижу»? Нет, не припомню. Только,

бывало, сморщится. Он ничего не боялся, как-

то не думал о плохом. Знаете, как весело шли

на войну первые новобранцы? И сразу все по-

легли там. Вот и он был такой же. А вооб-

ще-то он парень был с головой. Только не бе-

регся. Я ему сколько говорила: «Никого не жа-

леешь, ни себя, ни других». А он жалел. Пом-

ню, как он сидел рядом со мной — я тогда пер-

венького рожала. Молчит и такими глазами

смотрит, точно это не он, а сама судьба на ме-

ня глаза вытаращила. Тяжело мне пришлось,

и я же еще его и успокаивала. «Ничего, — го-

ворю, — все обойдется». А он как зыркнет на

меня и улыбнется, так-то странно… И все мол-

чал. Только потом, думаю, ему уже никогда

не было со мной хорошо… ночью, в постели. Я

ему, бывало, говорю: «Да что это с тобой!» Да-

же сержусь, а он молчит… Не хотел, что ли,

или не мог. Боялся, вдруг буду опять рожать.

Я на его мать сердилась — зачем пустила его

ко мне. Нельзя было пускать. Мужчине что

вошло в ум, то и засело. Хоть караул кричи.

— Это так на него повлияло? — изумилась

Конни.

— Да. Не мог он взять в толк, что все это

от природы — боль и все такое. Это-то и

отравляло ему удовольствие. Я ему говорю,

раз я не боюсь, так тебе-то чего бояться. А он

мне — неладно все это.

— Он, наверное, был очень чувствитель-

ный, — заметила Конни.

— Вот-вот, чувствительный. С мужчинами

всегда так, больно чувствительны, где не на-

до. И я думаю, хотя он сам и не сознавал, он

эту шахту ненавидел, ненавидел, и все. Ко-

гда он лежал в гробу, у него было такое ли-

цо… Как будто он наконец-то освободился. Па-

рень он был видный, красивый. У меня серд-

це так и разрывалось. Лежит такой спокой-

ный, такой светлый, как будто рад, что умер.

Он разбил мне сердце. А виновата во всем

шахта.

Несколько все еще горьких слезинок ска-

тились по ее щекам. А Конни просто облилась

слезами. День был такой теплый, пахло све-

жей землей, желтой сурепкой; весь сад набух

бутонами, впитывая потоки солнечного све-

та.

— Как же вы это пережили? — сказала

Конни.

— Сама не знаю. Сначала я даже не очень

и поняла, какая беда стряслась. И только все

повторяла: «Мальчик мой, как ты мог уйти от

меня». И не плакала. У меня было такое чув-

ство, что это понарошке, что он вот-вот вер-

нется.

— А у него когда-нибудь было в мыслях уй-

ти от вас?

— Конечно нет, ваша милость. Это я так, по

глупости говорила. И все ждала, ждала его.

Особенно по ночам. Проснусь и тоскую, ну по-

чему, почему его нету рядом, в постели. Это

не я сама, это мои чувства не верили, что его

никогда уже не будет со мной. Мое тело жда-

ло его: вот придет он и ляжет под бочок. И мы

опять будем вместе. Умирала, так хотела по-

чувствовать его тепло. А он все не шел. Я жда-

ла его сто, тысячу ночей, много лет. Пока

вдруг не поняла, никогда его со мной не бу-

дет, никогда.

— Вам не хватало его близости? — спроси-

ла Конни.

— Да, ваша милость, вот именно. Его бли-

зости. И сколько я жива, я никогда не сми-

рюсь с этим. И если есть Бог, мы встретимся с

ним на небе. И тогда опять ляжем вместе в об-

нимку.

Конни со страхом посмотрела на все еще

красивое, искаженное горем лицо. Еще одна

страдалица в Тивершолле. «Опять ляжем вме-

сте в обнимку». Да, любовных уз без крови не

порвать.

— Не приведи Бог, чтобы мужчина вошел

тебе в кровь и плоть, — сказала она.

— Ах, ваша милость. Это и есть самое

страшное. Я думаю иногда, люди хотели, что-

бы его убило. Шахта хотела. Если бы не шах-

та, если бы не они, нас бы ничто никогда не

разлучило. Если мужчина и женщина любят

друг друга, все-все стремится их разлучить,

все против.

— Если любовь настоящая.

— Да, ваша милость. В мире столько жесто-

косердных людей. Он уйдет утром на шахту,

а я думаю: нельзя, нельзя ему туда ходить. А

чем бы еще он мог зарабатывать? Чем?

В последних словах миссис Болтон Конни

уловила до сих пор тлевшую ненависть.

— Неужели близость с мужчиной помнит-

ся так долго? — вдруг спросила Конни. — Про-

шло столько лет, а для вас это было как вчера.

— Да, ваша милость. А что еще пом-

нить-то? Дети подрастут, и до свидания. А

муж, муж — он твой, навсегда. Но люди и па-

мять о нем хотели бы убить во мне. Даже соб-

ственные дети. Да что тут сказать! Может, ко-

гда-нибудь мы с ним и расстались бы. Но чув-

ства — с ними ничего не поделаешь. Уж луч-

ше совсем бы не знать любви. Да только гля-

жу я на этих бедняжек, не знавших мужни-

ной ласки, такие они несчастные, обделен-

ные, как бы ни наряжались, как бы ни зади-

рали носа. Нет уж, моя судьба все-таки лучше.

А людей я не очень-то уважаю. Нет, не очень.

12



онни пошла в лес сразу после второго зав-

трака. День был поистине прекрасен, в

траве пестрели солнечные головки одуванчи-

ков, белые, как снег, маргаритки. Орешник

стоял окутанный зеленым кружевом мелких

жатых листочков, прошитый сухими прошло-

годними сережками. Росли, теснясь, вверх и

вширь ярко-желтые бальзамины. И примулы,

невидные, застенчивые примулы, уже цвели

тяжелыми розоватыми гроздьями. Сочно-зе-

леный ковер гиацинтов ощетинился бледны-

ми пиками бутонов; там и здесь раскрывал

свои коробочки водосбор; верховая тропа

вспенилась незабудками; под кустами белеют

хрупкие скорлупки яиц — только что покину-

тых птенцами. На кустах, на деревьях — на-

бухшие бутоны, всюду опять занималась

жизнь.

Егеря не было в охотничьей сторожке. Все

было исполнено миром, в загоне бегали креп-

кие коричневые цыплята. Конни очень хоте-

лось повидать его, и она свернула на тропин-

ку, ведущую к его дому.
К

Дом стоял на опушке леса, залитый солн-

цем. Двери распахнуты настежь, по обе сторо-

ны цветут пучки махровых нарциссов; вдоль

дорожки, слева и справа розовые и красные

маргаритки. Залаяла собака, и навстречу вы-

бежала Флосси.

Дверь распахнута настежь! Значит, он до-

ма. Солнце ярко освещало сквозь дверь крас-

ный кирпичный пол. Подойдя ближе, она

увидела Меллорса в окно: он сидел за столом

в легкой рубашке и ел. Собака тявкнула раз-

другой и слабо завиляла хвостом.

Он встал, подошел к двери, вытирая рот

красным платком и дожевывая кусок.

— Можно войти? — спросила она.

— Входите.

Половина комнаты была залита солнцем,

пахло бараньей отбивной, зажаренной в ду-

ховке; духовка все еще стояла на выступе оча-

га, рядом на листке бумаги — сковородка. В

очаге потрескивает небольшой огонь, решет-

ка опущена: чайник на ней уже завел свою

песенку. На столе — тарелка с картошкой и

остатками отбивной, хлеб в плетеной хлебни-

це, соль, синий кувшин с пивом. Вместо ска-

терти — белая клеенка. Егерь встал, лицо его

было в тени, солнце в дальний угол не доста-

вало.

— Вы опоздали с завтраком, — сказала

она. — Садитесь и ешьте!

Она села на простой стул у двери на самое

солнце.

— Я ездил в Атуэйт, — сказал он и тоже

сел, но к еде не притронулся.

— Пожалуйста, ешьте, — сказала она.

Он не шевельнулся.

— Кушать будете? — спросил он. — Может,

чашку, чая? Чайник кипит, — привстал он со

стула.

— Сидите, я сама налью, — сказала Конни,

поднявшись.

Вид у него был невеселый, она явно меша-

ла ему.

— Заварной чайник и чашки там, — ука-

зал он на старый угловой буфетик, — а чай на

каминной доске над вами.

Она взяла черного цвета чайник, сняла с

полки жестяную банку с чаем, ополоснула

чайник кипятком и секунду помешкала, не

зная, куда выплеснуть воду.

— Вылейте за дверь, — сказал он, видя ее

нерешительность. — Вода чистая.

Подойдя к двери, Конни выплеснула воду

на дорожку. Как здесь было славно, покойно,

настоящий лесной край. Дубы опушились ох-

ряными листочками; красные маргаритки —

точно красные бархатные пуговицы, рассы-

панные на зеленом ковре. Она глянула на сто-

ченный временем каменный порог — теперь

его мало кто переступает.

— Как здесь хорошо! — сказала она. — Так

красиво и тихо. Все полно и покоя и жизни.

Он наконец принялся за еду, но ел медлен-

но, безо всякой охоты: Конни чувствовала, он

выбит из колеи. Она молча заварила чай и

поставила чайник на боковую полочку в оча-

ге, как делают местные хозяйки. Он отодви-

нул тарелку и пошел в глубь дома. Послышал-

ся звук защелки, скоро он вернулся, неся мас-

ло и тарелку с сыром.

Конни поставила на стол две чашки — их

и было всего две.

— А вы выпьете чашку чая?

— С вашего позволения. Сахар в буфете, и

сливки там же. Молоко в кладовке.

— Можно я уберу вашу тарелку? — спроси-

ла Конни.

— Как хотите, — сказал он, глянув на нее с

легкой усмешкой, медленно жуя хлеб с сы-

ром.

Конни пошла в моечную, куда воду пода-

вал насос. Дверь слева вела, очевидно, в кла-

довую. Открыв задвижку, она улыбнулась:

вот что он называет кладовкой — длинный,

узкий, побеленный внутри шкаф. Но там все-

таки умещались бочка пива, посуда и кое-ка-

кая еда. Конни отлила немного молока из

желтого кувшина и вернулась в комнату.

— Где вы берете молоко? — спросила она.

— У Флинтов. Они оставляют для меня в

конце парка бутылку. Там, где мы встрети-

лись в прошлый раз.

Но он явно был выбит из колеи.

Конни разлила чай и взяла из буфета мо-

лочник со сливками.

— Мне без молока, — сказал он; и в тот же

миг насторожился, взглянув на дверь, ему по-

слышался снаружи какой-то шорох.

— По мне, лучше бы затворить дверь.

— Может, не надо? Вряд ли кто-нибудь

придет.

— Шанс один из тысячи, но ручаться все

же нельзя.

— Ну и пусть, — сказала она. — Мы ведь

только пьем чай. А где ложки?

Он протянул руку, выдвинул ящик в столе.

Конни села за стол в конус льющегося из две-

ри света.

— Флосси! — позвал он собаку, лежавшую

на нижней ступеньке. — Ступай, послу-

шай! — приказал он, подняв вверх палец.

«Послушай» прозвучало очень вырази-

тельно. И Флосси потрусила на разведку.

— Вы чем-то расстроены сегодня? — спро-

сила Конни.

Он метнул в ее сторону взгляд своих синих

глаз и в упор посмотрел ей в лицо.

— Расстроен? Просто досада берет. Я ездил

сегодня в суд за повестками, поймал на днях в

парке двух браконьеров. Ну и… а, не люблю я

людей.

— Вам неприятно работать егерем?

— Неприятно? Отнюдь. При условии, что я

сижу здесь в лесу и до меня никому нет дела.

А вот ежели приходится торчать в присут-

ственных местах и ждать, когда тебя одарит

своим вниманием всякая сволочь, тогда я…

Тогда я бешусь, — сказал он, усмехнувшись,

как ей показалось, с вызовом.

— А вы могли бы жить, ни от кого не зави-

ся?

— Жить только на пенсию? Думаю, что мог

бы. Да, конечно, мог бы. Но мне надо рабо-

тать, иначе я с тоски подохну. Я должен быть

занят с утра до вечера. Делать что-то свое я

сейчас не расположен. Вот и приходится ра-

ботать на хозяина. Иначе через месяц-другой

все заброшу, просто из-за чудовищного спли-

на. Так что в общем мне здесь неплохо, осо-

бенно последнее время, — и опять та же

усмешка, граничащая с вызовом.

— Отчего у вас этот сплин? — спросила

Конни. — Вы всегда в таком настроении?

— Почти всегда, — рассмеялся он. — Желчь

разливается.

— Какая желчь? — спросила она.

— Желчь? — повторил он. — Вы не знаете,

что такое желчь?

Конни молчала, явно разочарованная. Он

просто не замечает ее.

— Я через месяц уезжаю на, какое-то вре-

мя, — сказала она.

— Уезжаете? Куда?

— В Венецию.

— В Венецию? С сэром Клиффордом? На-

долго?

— Наверное, на месяц, — ответила она. —

Клиффорд со мной не едет.

— Он останется здесь? — спросил он.

— Да. Клиффорд не любит ездить из-за сво-

его состояния.

— Бедняга! — искренне посочувствовал он.

Немного помолчали.

— Вы не забудете меня за этот месяц? —

спросила она.

Он опять поднял глаза и посмотрел на нее

в упор.

— Забуду? — переспросил он. — Вы же зна-

ете, человек ничего никогда не забывает. Так

что память здесь ни при чем.

Конни хотела спросить: «А что же при

чем?», но вместо этого глухо произнесла:

— Я сказала Клиффорду, возможно, у меня

будет ребенок.

На этот раз он посмотрел на нее долгим на-

пряженным взглядом.

— Вот как! — сказал он наконец. — И что

же он ответил?

— Он не возражает. Если все будут думать,

что ребенок его, он будет даже рад. Правда,

рад.

Конни не смела поднять на него глаза. Он

долго молчал.

— Обо мне, разумеется, разговора не было?

— Нет. О вас разговора не было.

— Еще бы! Ему вряд ли пришлась бы по

вкусу такая замена. Ну а откуда бы взялся

этот ребенок?

— У меня в Венеции может быть роман, —

сказала она, взглядом умоляя его о пощаде.

— Может, — произнес он медленно, — вы

потому и едете?

— Нет, конечно. Я не собираюсь заводить

там никаких романов.

— Значит, потом намекнете, что роман

был в Венеции.

Опять замолчали. Он смотрел в окно, улы-

баясь не то с горечью, не то с насмешкой. Ее

задевала эта его усмешка.

— Вы что, не предостерегались? — вдруг

сказал он. — Так же как и я?

— Я это ненавижу, — пролепетала она.

Он посмотрел на нее, затем устремил

взгляд в окно, по-прежнему чуть заметно

улыбаясь. Молчание становилось невыноси-

мым.

Наконец он повернулся к ней и сказал, не

скрывая иронии.

— Так вот зачем я вам понадобился — для

ребенка.

Конни опустила голову.

— Нет, не совсем, — прошептала она.

— Не совсем? Как это не совсем? — сказал

он с явным желанием уколоть ее.

— Не знаю, — Конни с укором взглянула на

него.

Он рассмеялся.

— И я не знаю.

Опять воцарилось молчание.

— Ну, что ж, — начал он. — Как вашей ми-

лости будет угодно. Ну, вы родите. Сэр Клиф-

форд будет доволен. Я тоже ничего не поте-

ряю. Напротив, судьба послала мне несколько

прекрасных мгновений, действительно пре-

красных, — с этими словами он, чуть не зе-

вая, потянулся на стуле. — Вы воспользова-

лись мной, — продолжал он. — Что ж, не вы

первая, не вы последняя. Но хоть унижение в

этот раз скрашено удовольствием.

Он опять потянулся, по телу у него пробе-

жала мелкая дрожь, подбородок как-то стран-

но выпятился.

— Это не так. У меня и в мыслях не было

воспользоваться вами, — сказала Конни.

— Всегда готов к услугам вашей милости.

— Но вы мне очень нравитесь.

— Да? — рассмеялся он. — Вы мне тоже

очень нравитесь, так что мы квиты.

И он посмотрел на нее изменившимся, по-

темневшим взглядом.

— Может, пойдем сейчас наверх? — спро-

сил он дрогнувшим голосом.

— Нет, только не здесь. Не сейчас! — по-

спешно возразила она. Начни он настаивать,

она бы покорилась — так сильно ее тянуло к

нему.

Он отвернулся и, казалось, забыл о ней.

— Мне бы хотелось ощущать ваше тело.

Так же, как ощущаете вы мое, — сказала

она. — Я ведь еще ни разу не прикоснулась к

вашему телу.

Он взглянул на нее и улыбнулся.

— Ну, так идем!

— Нет, нет! Лучше в сторожке. Хорошо?

— А как я ощущаю? — спросил он.

— Когда ласкаете.

Взглянув на нее, он перехватил ее отяже-

левший, неспокойный взгляд.

— Вам это нравится? — спросил он, все

еще улыбаясь.

— Да, а вам?

— Мне? — и прибавил изменившимся то-

ном: — Нравится. И вы это знаете.

Да, она знала.

Конни встала, взяла шляпку.

— Мне пора идти, — сказала она.

— Идите, конечно.

Ей хотелось, чтобы он протянул руку, кос-

нулся ее, сказал что-нибудь, но он молчал в

почтительном ожидании.

— Спасибо за чай, — сказала она.

— Не смею благодарить вашу милость за

оказанную честь мне и моему очагу.

Конни пошла по дорожке, ведущей в лес, а

он стоял в дверях, и легкая усмешка чуть кри-

вила его губы. Флосси, задрав хвост, броси-

лась было вдогонку. Конни шла медленно, не

шла, а тащилась, чувствуя, что он смотрит ей

вслед, улыбаясь непонятной улыбкой.

Она вернулась домой расстроенная. Ее за-

дели его слова, что она пользуется им в своих

целях, потому что ведь, в сущности, это была

правда. И в ней опять заговорили противоре-

чивые чувства — возмущение и потребность

скорее помириться с ним.

За чаем Конни была молчалива и рано

удалилась наверх. Она себе места не находи-

ла. Надо, не мешкая, на что-то решиться. Вот

возьмет и пойдет прямо сейчас в сторожку. А

если его там нет? Что ж, может, оно и к луч-

шему.

Конни незаметно выскользнула из дома

через заднюю дверь и пошла в лес, все еще

пребывая в унынии.

У самой сторожки она вдруг почувствова-

ла сильнейшее смущение. Его она увидела

сразу; он стоял нагнувшись в рубашке и выго-

нял из загона кур, вокруг которых путались

фазанята, крепенькие, еще немного неуклю-

жие, но поизящнее обыкновенных цыплят.

Конни пошла прямо к нему.

— Видите, я пришла, — сказала она просто.

— Вижу, — ответил он, выпрямляясь и гля-

дя на нее с заметным удивлением.

— Вы выпускаете кур? — спросила она.

— Выгоняю. Не выгонишь, сами не пойдут.

Им холод нипочем, у несушек, вишь, одно на

уме — как бы чего с птенцами не приключи-

лось.

Бедняжки куры, вот он, инстинкт продол-

жения рода. Слепая материнская привязан-

ность! И ведь им все равно, чьи яйца высижи-

вать. Конни поглядела на них с жалостью.

Оба беспомощно молчали.

— Пойдем, что ли, в сторожку, — сказал он

наконец.

— А вы этого хотите? — спросила она

неуверенно.

— Ну так что, идем, нет?

И она пошла с ним. Он затворил дверь, и

стало совсем темно; как в те разы засветил

несильно фонарь.

— У вас ничего нет под платьем? — спро-

сил он.

— Ничего.

— Ну, так и я буду нагишом.

Он постелил одеяла, одно оставил сбоку,

чтобы накрыться. Конни сняла шляпу, трях-

нула волосами. Он сел, разулся, снял носки,

стянул вельветовые брюки.

— Ложитесь! — велел он, стоя в одной ру-

бахе.

Она молча повиновалась, он лег рядом и

натянул на обоих одеяло.

— Ну вот, — проговорил он.

Закатал вверх ее платье до самой груди и

стал нежно целовать соски, лаская их губами.

— Вот славно-то! — сказал он, потерев-

шись щекой о ее теплый живот.

Конни тоже обняла его; но ей вдруг стало

страшно; она испугалась его гладкого, худого

тела, которое оказалось таким сильным и

яростным. Все внутри у нее сжалось от стра-

ха.

— Славно-то как! — повторил он, вздохнув.

От этих слов что-то в ней дрогнуло, ум в со-

противлении напрягся, ей неприятна была

близость чужого тела, стремительность его

движений. И страсть на этот раз не просну-

лась в ней. Ее руки безучастно обнимали его

размеренно движущееся тело, она отвечала

ему против воли: ей казалось, у нее открылся

третий глаз и отрешенно следит за происхо-

дящим: его прыгающие бедра казались ей

смешными, убыстряющиеся толчки — просто

фарсом. Подскоки ягодиц, сокращение бедно-

го маленького влажного пениса — и это лю-

бовь! В конце концов нынешнее поколение

право, чувствуя презрение к этому спектак-

лю. Поэты говорят, и с ними нельзя не согла-

ситься, что Бог, создавший человека, обладал,

по-видимому, несколько странным, если не

сказать злобным, чувством юмора. Наделив

человека разумом, он безысходно навязал

ему эту смешную позу, вселил слепую,

неуправляемую тягу к участию в этом спек-

такле. Даже Мопассан назвал его «унизитель-

ным». Мужчина презирает половой акт, а

обойтись без него не может.

Холодный, насмешливый, непостижимый

женский ум оценивал происходящее со сторо-

ны; и хотя она лежала податливо, ее так и

подмывало рвануться и сбросить с себя муж-

чину, освободиться от его жестких объятий,

от этой абсурдной пляски его бедер, ягодиц.

Его тело представлялось ей глупым, непри-

стойным, отталкивающим в своей незавер-

шенности. Ведь нет сомнения, что дальней-

шая эволюция отменит этот спектакль.

Тем не менее, когда все скоро кончилось и

Он лежал, замерев, очень далекий, канувший

за пределы ее разумения, сердце ее заныло.

Он уходил от нее, отступал, как отливная вол-

на, кинувшая на берег ненужный ей каме-

шек. Рыдание вдруг сотрясло ее, и он очнулся.

— Ты чего? — сказал он. — Ну, не слади-

лось в этот раз, бывает.

Значит, он понял! Рыдания ее стали без-

удержны.

— Чего убиваться-то! — продолжал он. —

Раз на раз не приходится.

— Я… я не могу тебя любить, — захлебыва-

лась она слезами.

— Ну и ладно. Реветь-то чего! Никто тебя

не понуждает любить.

Он все еще держал руку на ее груди. Конни

не сразу разомкнула руки. Его слова не уте-

шили ее: она плакала навзрыд.

— Ну, ну, — говорил он. — Вишь как быва-

ет: то густо, то пусто.

— Я хочу… хочу тебя любить, — причитала

сквозь слезы Конни. — Но почему-то не могу.

Все мне кажется таким ужасным.

Он засмеялся, удивленно и с оттенком го-

речи.

— Чего ужасно-то? Кажется — перекре-

стись. Эка невидаль — не любишь. А коли не

любишь, неволить себя — грех. Да только

ведь орех с червоточиной — один на сотню.

Что же теперь, из-за одного ореха вешаться?

Он убрал руку с ее груди, не приласкав. И

она почувствовала какое-то надсадное удо-

вольствие. Конни не выносила эту его народ-

ную манеру говорить — вишь, понужать, эка

невидаль. Еще встанет сейчас и начнет прямо

над ней застегивать эти нелепые вельвето-

вые брюки, Микаэлис из приличия хоть отво-

рачивался. Такая самоуверенность, ему и в го-

лову не придет, что в глазах людей он просто

клоун, дурно воспитанный клоун.

И все же, когда он отстранился от нее и

стал молча вставать, она вцепилась в него

как в бреду.

— Не уходи! Не уходи от меня! Не сердись!

Обними лучше. Крепко обними, — шептала

она в исступлении, не понимая, что говорит,

удерживая с невесть откуда взявшейся силой.

Она искала спасения от самой себя, своего

внутреннего неприятия, сопротивления, ко-

торое было так сильно.

И он внял ей, обнял, привлек к себе, взял

на руки, и она вдруг ощутила себя крошеч-

ным комочком. Сопротивление исчезло, в ду-

ше воцарился ни с чем не сравнимый покой.

И тогда эта нежная, доверчиво прильнувшая

к нему женщина стала для него бесконечно

желанна. Он жаждал обладать этой мягкой

женственной красотой, волнующей в нем

каждую жилку. И он стал, как в тумане, лас-

кать ее ладонью, воплощавшей чистую жи-

вую страсть. Ладонь его плыла по шелкови-

стым округлым бедрам, теплым холмикам

ягодиц, все ниже, ниже, пока не коснулась са-

мых чувствительных ее клеточек. Она отогре-

валась, оттаивала в его пламени. Мужская его

плоть напряглась сильно, уверенно. И она по-

корилась ему. Точно электрический разряд

пробежал по ее телу, это было как смерть, и

она вся ему раскрылась. Он не посмеет сейчас

быть резким, разящим, ведь она беззащитна,

вся открыта ему. И если бы он вонзился в ее

тело кинжалом, это была бы смерть. На нее

нахлынул мгновенный ужас. Но движение

его было странным, замедленным, несущим

мир — темное, тяжелое и вместе медленное

колыхание космоса, сотворившее Землю.

Ужас унялся у нее в груди, ее объял покой, ни-

чего затаенного не осталось. Она отреклась от

всего, от себя и предалась несущейся стрем-

нине.

Она сама была теперь океан; его тяжелая

зыбь, раскачивающая свою темную немую

бездну; где-то в глуби бездна расступалась,

посылая в стороны длинные, тягучие валы, —

расступалась от нежных и сильных толчков;

толчки уходили все глубже; валы, которые

были она сама, колыхались сильнее, обнажая

ее, порывая с ней… Внезапно нежное и силь-

ное содрогание коснулось святая святых ее

плоти. Крещендо разрешилось, и она исчезла.

Исчезла и родилась заново — женщиной!

Как это было прекрасно! Возвращение к

жизни не стерло в памяти только что пере-

житого чуда. Исходя любовью к чужому муж-

чине, она не замечала, как таинственный

гость уходит от нее. После столь мощно яв-

ленной силы он уходил кротко, неосязаемо. А

когда совсем исчез, из груди ее вырвался го-

рестный крик утраты. Он был само совершен-

ство! Она так любила его!

Только сейчас она осознала, что он похож

на бутон, маленький, нежный, безгласный бу-

тон; и она опять вскрикнула, на этот раз с

недоуменной болью: ее женское сердце опла-

кивало мощь, обернувшуюся немощью.

— Он был так прекрасен! — всхлипнула

она. — Так прекрасен.

А Меллорс молчал, все еще обнимая ее те-

ло и тихо целуя. Она всхлипывала от избыт-

ка чувства — сожженная в пепел жертва и

вновь родившееся существо.

И тогда в сердце у нее пробудилось стран-

ное восхищение. Мужчина! Непостижимая

для нее мужская природа. Руки ее блуждали

по его телу, а в душе все еще тлел страх.

Страх, который вызывало в ней это непонят-

ное, совсем недавно враждебное, даже оттал-

кивающее существо — мужчина. А теперь она

с нежностью касается его. Сыны Божий и до-

чери человеческие. Как он красив, как гладка

его кожа. Как прекрасен, могуч, чист и нежен

покой его тела, заряженного страстью. Покой,

присущий сильной и нежной плоти! Как он

прекрасен! Как прекрасен! Ее ладони робко

скользнули ниже, коснулись мягких ягодиц.

Совершенная красота! Новое, неведомое зна-

ние, как пламенем, опалило ее. Нет, это неве-

роятно — ведь только что эта красота пред-

ставлялась ей чуть не безобразием. Несказан-

ная красота этих круглых тугих ягодиц. Непо-

стижимо сложный механизм жизни; полная

скрытой энергии красота. А эта странная зага-

дочная тяжесть мошонки? Великая тайна! На-

чало начал всего, девственный источник пре-

красного…

Она прижалась к нему, шумно вздохнув, и

в этом вздохе слились изумление, благоговей-

ный восторг, граничащий с ужасом. Он молча

притянул ее к себе, все это время он так и не

сказал ни слова. Она прижималась к нему все

плотнее, стараясь быть как можно ближе к

этому чуду. И вот опять полный, непостижи-

мый покой точно подернуло рябью: медлен-

но, угрожающе заворочался фаллос. И сердце

ее объял священный трепет.

Близость на этот раз была нежной и пере-

ливчатой, ускользающей от восприятия. Все

ее существо трепетало живым, неуправляе-

мым трепетом плазмы. Она не понимала, что

происходит. Не помнила, что с ней было. Она

знала одно — ничего сладостнее она никогда

прежде не испытывала. И уже после всего на

нее снизошел полный, блаженный покой от-

решенности, и она пребывала в нем Бог весть

сколько времени. Он все еще был с ней, по-

груженный, как и она, в океан молчания. И

на поверхность не вырвалось ни одного сло-

ва.

Когда внешний мир стал проступать в со-

знании, Конни прошептала: «Любовь моя!

Любовь!» Он молча прижал ее к себе, она

свернулсь калачиком у него на груди, упива-

ясь совершенной гармонией…

Молчание его начинало тревожить. Его ру-

ки Ласкали ее, как лепестки цветка, такие по-

койные и такие странные.

— Ты где? — шептала она ему. — Где? Ну

скажи что-нибудь! Хоть словечко!

— Моя девонька, — он нежно поцеловал

ее.

Но она как не слышала, не понимала, где

он. Его молчание, казалось, отчуждает его.

— Ты ведь любишь меня? — спросила она.

— Ты это знаешь, миленькая.

— А ты все равно скажи.

— Люблю. Ты ведь чувствуешь это. — Он

едва шевелил губами, но говорил твердо и с

нежностью. Она еще теснее прижалась к

нему. Он был скуп на слова, а ей хотелось,

чтобы он снова и снова повторял, что любит.

— Ты меня любишь, да, любишь! — истово

прошептала она.

Он опять стал поглаживать ее, как гладил

бы цветок. В ладонях теперь уже не было ни

искорки страсти, а только бережное любова-

ние. А ей хотелось слышать уверения в люб-

ви.

— Скажи, что всегда будешь меня лю-

бить, — требовала она.

— У-гу, — промычал он отрешенно.

И она поняла, что ее настойчивость только

отдаляет его от нее.

— Тебе, наверное, пора идти, — сказал он

наконец.

— Нет, нет, — запротестовала она.

Но он уже краем уха прислушивался к зву-

кам наружного мира.

— Начинает темнеть, — беспокоился он.

И она уловила в этом голосе нотки отрезв-

ления. Она поцеловала его, по-женски печа-

лясь, что час ее миновал.

Он встал, подкрутил ярче фонарь и начал

быстро одеваться. Он стоял над ней, застеги-

вая брюки, глядя на нее вниз темными, рас-

ширенными глазами, лицо слегка порозове-

ло, волосы растрепались — и такой он был

естественный, спокойный, уютный в неярком

свете фонаря, такой красивый, не найти слов.

И ей опять захотелось крепко прижаться к

нему, обнять; в его красивом лице она подме-

тила полусонную отдаленность и опять чуть

не расплакалась — так бы схватить его и ни-

куда не пускать. Нет, этого никогда не будет,

не может быть. Она все не вставала, нежно

белел округлый холмик ее бедра.

Он не знал, о чем она думает, но и он любо-

вался ею — живым, ласковым, удивительным

созданием, которое принадлежало ему.

— Я люблю тебя, потому что ты моя ба-

ба, — сказал он.

— Я тебе нравлюсь? — У Конни забилось

сердце.

— Ты моя баба, этим сказано все. Я люблю

тебя, потому что сегодня ты вся совсем отда-

лась мне.

Он нагнулся, поцеловал ее и натянул на

нее одеяло.

— Ты никогда от меня не уйдешь? — спро-

сила она.

— Чего спрашивать-то?

— Но ты теперь веришь, что я тебя люблю?

— Сейчас ты любишь. Но ведь у тебя и в

мыслях не было, что полюбишь. Чего о буду-

щем-то гадать. Начнешь думать, сомневать-

ся…

— Никогда не говори мне таких вещей. Но

теперь-то ты не считаешь, что я хотела тобой

воспользоваться?

— Как воспользоваться?

— Родить от тебя ребенка.

— Сейчас бабе понести — плевое дело,

только пальчиков помани, — проговорил он

и, сев на стул, начал пристегивать носки.

— Неправда. Неужели ты и сам этому ве-

ришь?

— Верю — не верю… — сказал он, поглядев

на нее исподлобья. — А сегодня было наилуч-

ше всего.

Она лежала спокойно. Он тихо отворил

дверь. Небо было темно-синее, к низу перехо-

дящее в бирюзу. Он вышел запереть кур, что-

то тихонько сказал Флосси. А она лежала и не

могла надивиться этому диву — жизни, жи-

вым тварям.

Когда он вернулся, она все еще лежала,

сияя радостным возбуждением.

Он сел рядом на скамейку, опустив руки

между колен.

— Приходи до отъезда ко мне домой, на

всю ночь, — сказал он, подняв брови и не от-

рывая от нее взгляда.

— На всю ночь? — улыбнулась она.

— Придешь?

— Приду.

— Вот и лады, — ответил он на своем кош-

марном наречии.

— Лады, — передразнила она его.

Он улыбнулся.

— Когда?

— Наверное, в воскресенье.

— В воскресенье? Ха! В воскресенье него-

же, — возразил он.

— Почему негоже? — спросила она.

Он опять рассмеялся — смешно это у нее

получается: лады, негоже.

— Ты не сможешь.

— Смогу.

— Ладно, вставай. Пора и честь знать. —

Он наклонился и нежно погладил ладонью ее

лицо.

— Кралечка моя. Лучшей кралечки на всем

свете нет.

— Что такое кралечка?

— Не знаешь разве? Кралечка — значит

любимая баба.

— Кралечка, — опять поддразнила она

его. — Это когда спариваются?

— Спариваются животные. А кралечка —

это ты. Смекаешь? Ты ведь не скотина ка-

кая-нибудь. Даже когда спариваешься. Краля!

Любота, одно слово.

Она встала и поцеловала его а переносицу.

Глаза его смотрели глубоко, бархатисто, и с

таким теплом.

— Я правда тебе нравлюсь?

Он молча поцеловал ее.

Его рука скользила по знакомым округло-

стям ее тела уверенно, нежно, без похоти.

Смеркалось; она быстро шла домой, и

окружающий мир казался ей сном: деревья

качались, точно корабли на волнах, ставшие

на якорь; крутой склон, ведущий к, дому, гор-

батился, как огромный медведь.

13



воскресенье Клиффорду захотелось пока-

таться по лесу. Было чудесное утро. Сад пе-

нился кипенно-белыми грушами и слива-

ми — извечное весеннее чудо. Это буйное цве-

тение мира и бедный Клиффорд, не способ-

ный без чужой помощи пересесть с кресла на

свой «банный» стул, являли собой жестокий

контраст, но Клиффорд не замечал его; он да-

же, казалось, гордился своим увечьем. А Кон-

ни не могла без дрожи в сердце переклады-

вать с кресла на стул его безжизненные ноги;

и теперь вместо нее Клиффорду помогала

миссис Болтон или Филд.

Она ждала его в конце аллеи, под буками.

Наконец показалось его кресло; оно двига-

лось медленно, пыхтя, вызывая жалость хи-

лостью и самодовольством. Подъехав к жене,

Клиффорд изрек:

— Сэр Клиффорд на своем лихом скакуне.

— Скажи лучше — на Росинанте, — рассме-

ялась Конни.

Клиффорд нажал на тормоз и оглянулся на

дом — невысокое, растянутое, потемневшее
В

от времени строение.

— А Рагби-холл и глазом не моргнет, — ска-

зал он. — Впрочем, чему удивляться. Хозяина

везет самоновейшее изобретение человече-

ского гения. Никакому скакуну с ним не тя-

гаться.

— Пожалуй, что не тягаться. Души Платона

отправились на небо в колеснице, запряжен-

ной двумя рысаками. Теперь бы их отвозил

туда фордик.

— Скорее роллс-ройс. Платон-то был ари-

стократ.

— Вот именно. Нет больше вороных, неко-

го стегать и мучать. Платон и помыслить не

мог, что придет время и не станет ни белых,

ни вороных. Возить будут одни моторы.

— Моторы и бензин, — подхватил Клиф-

форд и, указав рукой на дом, прибавил: — На-

деюсь, через год сделать небольшой ремонт.

Возможно, буду располагать лишней тысячей

фунтов. Работа очень дорогая.

— Хорошо бы. Только бы не было забасто-

вок.

— Какой им прок бастовать? Погубят про-

изводство, и все. Вернее, то, что от него оста-

лось. Теперь это и дураку ясно.

— А может, они этого и добиваются.

— Пожалуйста, оставь эти женские глупо-

сти! Если не производство, чем они будут на-

бивать брюхо? Хотя, конечно, кошельков оно

им не набьет, — сказал Клиффорд, употребив

оборот, напомнивший ей миссис Болтон.

— Не ты ли на днях заявил, что ты анар-

хист-консерватор? — невинно заметила Кон-

ни.

— А ты не поняла, что я хотел этим ска-

зать? Тогда я тебе объясню: человек может де-

лать что хочет, чувствовать что хочет, быть

кем хочет, но только в рамках частной жиз-

ни, не посягая на устои.

Конни несколько шагов шла молча. Потом

сказала упрямо:

— Другими словами, яйцо может тухнуть,

как ему вздумается, лишь бы скорлупа не

лопнула? Да ведь как раз тухлые яйца и лопа-

ются.

— Но люди не куриные яйца и даже не ан-

гельские, моя дорогая проповедница.

Этим ярким весенним утром Клиффорд

был в бодром, даже приподнятом настроении.

Высоко в небе заливались жаворонки, шахта

в долине пыхтела паром почти неслышно.

Все кругом было точь-в-точь как до войны. В

общем-то Конни не хотелось спорить. Но и

углубляться в лес с Клиффордом тоже не было

желания. Вот в ней и говорил дух противоре-

чия.

— Не бойся, — сказал Клиффорд, — забасто-

вок больше не будет. Все зависит от того, как

управлять народом.

— Почему не будет?

— Я так сделаю, что они потеряют всякий

смысл.

— А рабочие тебе позволят?

— Мы их не спросим. Будем действовать

так, что они ничего не заметят. Для их же

пользы, чтобы не погибло производство.

— Но, конечно, и для вашей пользы?

— Естественно! Для общей пользы. Но для

них это важнее, чем для меня. Я могу без шах-

ты прожить, они не могут. Умрут с голоду, ес-

ли шахты закроются. У меня же есть другие

источники пропитания.

Они стали смотреть на шахту, господству-

ющую над неглубокой долиной, на домики

Тивершолла под черными крышами, на ули-

цу, змеей ползущую по склону холма. Колоко-

ла на старой пожелтевшей церкви вызвани-

вали: «Вос-кре-сень-е, вос-кре-сень-е».

— Неужели рабочие позволят вам дикто-

вать условия?

— Милочка моя, да им ничего не останется

делать. Надо только знать к ним подход.

— Но неужели невозможно достичь како-

го-то взаимопонимания?

— Конечно, возможно. Для этого они долж-

ны усвоить одно: главное — производство, че-

ловек — дело второстепенное.

— А хозяин производства, конечно, ты?

— Разумеется. Вопросу собственности при-

дается сейчас чуть ли не религиозное значе-

ние. Впрочем, это повелось еще со времен

Христа. Вспомни хотя бы святого Франциска.

Только теперь мы говорим немного иначе:

вместо «раздай имущество бедным», «вложи,

что имеешь, в производство». Чтобы у бедных

была работа. Это единственный способ накор-

мить все рты. Попробуй раздай имущество —

умрешь от голода вместе с бедняками. Плани-

ровать всеобщий голод — глупо. Равенство в

нищете — не очень веселая вещь. Нищета

уродлива.

— А неравенство?

— Неравенство — это судьба. Почему пла-

нета Юпитер больше планеты Нептун? Нера-

зумно стремиться исправить мировой поря-

док.

— Но раз уж в человечестве завелись рев-

ность, зависть, недовольство…

— Надо безжалостно искоренять эти чув-

ства. Кто-то должен командовать парадом.

— Кто же им сейчас командует?

— Те, кому принадлежит производство,

кто им управляет.

Воцарилось долгое молчание.

— Мне кажется, эти люди — дурные прави-

тели.

— А что бы ты делала на их месте?

— Они несерьезно относятся к своим обя-

занностям.

— Уверяю тебя, гораздо серьезнее, чем ты к

своему положению «леди».

— Камень в мой огород? Я могу и обидеть-

ся.

Он остановил кресло и взглянул на нее.

— Кто может сейчас позволить себе укло-

няться от своих обязанностей? Приведи хоть

один пример! Среди дурных правителей, как

ты изволила выразиться, таких нет.

— Но я не хочу командовать никаким па-

радом.

— Это, милая моя, трусость. Ты — хозяйка,

тебе выпал такой жребий. И ты должна нести

свою ношу. Кто дает углекопам все, что со-

ставляет смысл и радость жизни: политиче-

ские свободы, образование, какое бы оно ни

было; здоровые санитарные условия, здраво-

охранение, книги, музыку? Кто дает им все

это? Может, какие-то другие рабочие? Нет.

Все это дали им мы. Те, кто живет в Рагби,

Шипли и других таких же поместьях, разбро-

санных по всей Англии. Дают и будут давать

впредь. Вот в чем наш долг.

Конни слушала, покраснев до корней во-

лос.

— Я бы хотела давать, — сказала она. — Да

нельзя. Все теперь продается, и за все надо

платить. Все, что ты сейчас перечислил, Раг-

би и Шипли продают народу, получая солид-

ные барыши. Все продается. Твое сердце не

сделало бесплатно ни одного сострадательно-

го удара. А скажи: кто отнял у людей возмож-

ность жить естественной жизнью; кто лишил

рудокопов мужественности, доблести, красо-

ты, да просто осанки? Кто, наконец, навязал

им это чудовище — промышленное производ-

ство? Кто виноват во всем этом?

— Что же мне теперь делать? — побледнев

спросил Клиффорд. — Просить их прийти и

грабить меня?

— Почему, ну почему Тивершолл так от-

вратительно безобразен? Почему их жизнь

так безысходна?

— Они сами построили этот Тивершолл, их

никто не неволил. На их вкус Тивершолл кра-

сив и жизнь их прекрасна. Они сами ее созда-

ли. По пословице: всяк сверчок знай свой ше-

сток.

— Но ты ведь принуждаешь их работать

на себя. Их шесток — твоя шахта.

— Никого я не принуждаю. Каждый сам

ищет свою кормушку.

— Производство поработило их, жизнь их

безнадежна. Так же, впрочем, как и наша, —

Конни почти кричала.

— Заблуждаешься. Все, что ты гово-

ришь, — дань дышащему на ладан романтиз-

му. Вот ты стоишь здесь, и в твоем лице, во

всей фигуре не заметно никакой безнадежно-

сти, милая моя женушка.

И Клиффорд был прав. Синие глаза Конни

горели, щеки заливал румянец; она была жи-

вым воплощением бунтарства, антиподом

безнадежности. Среди травы она заметила

только что распустившиеся первоцветы, ко-

торые весело топорщили свои ватные голов-

ки. И вдруг подумала, ведь не прав же Клиф-

форд, ясно, что не прав, так почему она не мо-

жет вразумительно сказать ему это, объяс-

нить его неправоту?

— Не удивительно, что эти люди не любят

тебя, — единственное, что она нашлась ска-

зать.

— Это не так, — возразил он. — И, пожа-

луйста, не путай понятий. Они не люди в тво-

ем понимании этого слова. Это вид млекопи-

тающих, которых ты никогда не понимала и

не поймешь. И не надо распространять на

других собственные иллюзии. Простолюдин

всегда остается простолюдином. Рабы Нерона

лишь самую малость отличаются от англий-

ских шахтеров и рабочих Форда. Я имею в ви-

ду тех древних рабов, что корежились в копях

и гнули спины на полях. Рабы есть рабы, они

не меняются от поколения к поколению. И

среди них были и будут отдельные яркие лич-

ности. Но на общей массе это не сказывается.

Народ не становится лучше — вот один из

главных постулатов социологии panem et

circenses![14] Но только сегодня вместо зре-

лищ мы дали ему просвещение — вредная

подмена. Беда нашего времени заключается в

том, что мы извратили идею зрелищ, отравив

народ грамотой.

Конни пугалась, когда Клиффорд заводил

речь о народе. В том, что он говорил, была

своя, убийственная логика. Но именно это и

удручало.

Заметив, что Конни побледнела и сжала

губы, Клиффорд покатил дальше, и оба не ска-

зали больше ни слова, пока кресло не остано-

вилось у калитки, ведущей в лес. Конни от-

крыла калитку.

— И нужны нам сейчас не мечи, а розги.

Народ испокон веков нуждался в жестокой

розге правителя и будет нуждаться до конца

дней. Когда говорят, что народ может сам

управлять жизнью, это лицемерие и фарс.

— И ты мог бы управлять народом?

— Конечно! Ни разум, ни воля у меня не

изувечены войной. А ноги… Что ж, ноги пра-

вителям не так и нужны. Да, я могу управлять

народом в каких-то пределах. У меня нет ни

грамма сомнения. Подари мне сына, и он бу-

дет править после меня.

— Но он не будет твоим кровным сы-

ном, — проговорила она, запинаясь. — Может

статься, он будет принадлежать не твоему

классу.

— А мне все равно, кто будет его природ-

ный отец, при условии, что им будет физиче-

ски крепкий мужчина с нормальными ум-

ственными способностями. Отдай мне ребен-

ка от здорового, умственно полноценного

мужчины, и я сделаю из него совершенный

образчик Чаттерли. Неважно, кем мы зачаты,

важно, куда судьбе заблагорассудится поме-

стить нас. Поместите любого ребенка среди

правящего класса, и он вырастет прекрасным

его представителем. А поместите в простона-

родную среду, и он вырастет плебеем, продук-

том своего класса. Влияние окружающей сре-

ды на ребенка — главнейший фактор воспи-

тания.

— Так, значит, простые люди не составля-

ют особого класса, и не кровь делает аристо-

крата аристократом?

— Отнюдь, дитя мое! Все это романтиче-

ские бредни. Аристократия — это судьба. Так

же как и народ. Индивидуальные свойства не

играют роли. Весь фокус заключается в том, в

какой, среде ребенок вырос, сформировалась

его личность. Аристократия — это не отдель-

ные люди, это образ жизни. И наоборот, образ

жизни раба делает его тем, что он есть.

— Значит, такой вещи, как всеобщее ра-

венство, не существует?

— Это как смотреть. Желудок, который тре-

бует пищи, есть у всех. Но ежели взглянуть с

другой стороны — я говорю о двух видах дея-

тельности: творческой и исполнительской, —

между правящим и подчиненным классом

пролегает пропасть. Эти две социальные

функции — диаметрально противоположны.

Но ведь именно они определяют индивиду-

альные свойства личности.

Конни слушала разглагольствования му-

жа, не переставая изумляться.

— Может, двинемся дальше? — предложи-

ла она.

И Клиффорд опять запустил мотор. Он вы-

сказался, и на него опять нашла странная ту-

пая апатия, которая так действовала ей на

нервы. «Въедем в лес, — решила она, — и я

постараюсь больше не спорить».

Впереди, точно по дну ущелья, бежала вер-

ховая тропа, зажатая с двух сторон сплошным

орешником, над которым высились голые

еще, серые кроны деревьев. Кресло, отдува-

ясь, въехало в море белопенных незабудок,

светлеющих в тени кустов. Клиффорд старал-

ся держаться середины, где незабудки были

кем-то уже примяты. И все-таки позади оста-

вался проложенный в цветах след. Идя за

креслом, Конни видела, как колеса, подпры-

гивая на неровностях, давили голубые пики

дубровок, белые зонтики лесного чая и кро-

шечные желтые головки бальзамова яблока.

Каких только цветов тут не было, уже синели

озерца и первых колокольчиков.

— Да, ты права, сейчас в лесу очень краси-

во, — сказал Клиффорд, — просто поразитель-

но! Нет ничего прекрасней английской вес-

ны!

Слова прозвучали так, будто это весеннее

буйство было вызвано к жизни парламент-

ским актом. Английская весна! А почему не

ирландская, не еврейская? Кресло медленно

подвигалось вперед, мимо высоких литых ко-

локольчиков, стоявших навытяжку, как пше-

ница в поле, прямо по серым разлапистым

лопухам.

Доехали до старой вырубки, залитой осле-

пительно ярким солнцем. В его лучах ярко-го-

лубые колокольчики переливались то сире-

невым, то лиловым. Папоротники тянули

вверх коричневые изогнутые головки, точно

легион молодых змеек, спешащих шепнуть

на ухо Еве новый коварный замысел.

Клиффорд катил в сторону спуска, Конни

медленно шла следом. На дубах уже лопались

мягкие коричневатые почки. Всюду из коря-

вой плоти дерев выползали первые нежные

почки. Старые дремучие дубы опушались

нежно-зелеными мятыми листочками, паря-

щими на коричневатых створках, которые то-

пырились совсем как крылья летучей мыши.

Почему человеку не дано обновляться, выбра-

сывая свежие молодые побеги? Бедный без-

возвратно дряхлеющий человек!

Клиффорд остановил кресло у спуска и по-

смотрел вниз. Колокольчики затопили весь

склон, источая теплое голубое сияние.

— Цвет сам по себе очень красивый, — за-

метил Клиффорд, — но на холст его не перене-

сешь. Не годится.

— Само собой, — рассеянно ответила Кон-

ни: мысли ее витали далеко отсюда.

— Рискнуть разве проехаться до источни-

ка? — сказал Клиффорд.

— А кресло обратно поднимется?

— Надо попробовать. Кто не дерзает, тот не

выигрывает.

И кресло начало медленно двигаться вниз

по широкой верховой тропе, синевшей дики-

ми гиацинтами. О, самый утлый из всех мыс-

лимых кораблей, бороздящий гиацинтовые

отмели! О, жалкая скорлупка среди послед-

них неукрощенных волн, участник последне-

го плавания нашей цивилизации! Куда ты

правишь свой парус, чудо-юдо, корабль на ко-

лесах? Клиффорд, спокойный, довольный со-

бой, в старой черной шляпе, твидовом пиджа-

ке, неподвижный, внимательный, не выпус-

кал штурвала. О, капитан, мой капитан, за-

кончен наш поход! Хотя, может, и не совсем!

Конни в сером домашнем платье двигалась в

кильватере, не спуская глаз с подпрыгиваю-

щего на спуске кресла.

Миновали узкую стежку, ведущую к егер-

ской сторожке. Слава Богу, тропинка уже

кресла — двоим не разойтись. Наконец, спуск

окончен, кресло повернуло и скрылось за ку-

стами. Конни услыхала позади легкий свист.

Она резко обернулась: следом за ней спускал-

ся егерь, позади бежала его собака.

— Сэр Клиффорд хочет посетить сторож-

ку? — спросил он, глядя ей прямо в глаза.

— Нет, он доедет только до источника.

— А-а, хорошо! Тогда я могу отлучиться. До

вечера! Буду ждать около десяти у калитки в

парк. — И он опять поглядел ей прямо в глаза.

— Да, — выдохнула она.

Из-за поворота донесся звук рожка —

Клиффорд сигналил Конни. «А-у!» — отклик-

нулась она. По лицу егеря пробежала не то

мысль, не то воспоминание, он легко провел

ладонью по ее груди. Она испуганно глянула

на него и побежала вниз, еще раз крикнув

Клиффорду. Егерь смотрел сверху, как она бе-

жит, потом повернулся, едва заметная усмеш-

ка коснулась его губ, и он пошел дальше сво-

ей дорогой.

Клиффорд тем временем медленно взби-

рался по склону соседнего холма, где на пол-

дороге вверх среди темных лиственниц бил

ключ. Конни догнала его у самой воды.

— А скакун у меня лихой, — сказал Клиф-

форд, погладив подлокотник кресла.

Конни смотрела на огромные серые лопу-

хи, которые торчали, как привидения, под

первыми лиственницами, их называют здесь

«ревень Робина Гуда». Тихо и мрачно было во-

круг, зато в самом источнике весело булькала

вода. Цвели очанки, вверх тянулись крепкие

острия голубых дубровок. Вдруг у самой воды

зашевелился желтоватый песок. Крот! Он вы-

ползал, разгребая землю розовыми лапками и

смешно мотая слепым рыльцем с задранным

кверху розовым пятачком.

— Можно подумать, он видит кончиком

носа, — заметила Конни.

— Во всяком случае, он служит ему не ху-

же, чем глаза. Ты будешь пить?

— А ты?

Она сняла с ветки эмалированную кружку;

наклонившись над источником, зачерпнула

воды и протянула Клиффорду. Он стал пить

маленькими глотками. Потом Конни зачерп-

нула еще раз и тоже сделала глоток.

— Холодная! — задохнулась она.

— Хороша! Ты хотела пить?

— А ты?

— Хотел, но не стал говорить.

Конни слышала, как стучит по дереву дя-

тел, как шумит мягко, таинственно ветер в

ветвях лиственниц. Она взглянула наверх. По

небесной сини плыли белые пухлые облака.

— Облака! — сказала она.

— Не тучи же! — возразил он.

По песку у источника мелькнула тень:

крот вылез наружу и заторопился куда-то.

— Какая мерзкая тварь, надо бы его

убить, — проговорил Клиффорд.

— Да ты глянь на него, вылитый пастор за

кафедрой!

Конни сорвала цветок лесного чая и протя-

нула Клиффорду.

— Аромат свежего сена! Такими духами ду-

шились в прошлом веке особы романтическо-

го склада. Надо, однако, отдать им должное,

головы у них при этом работали отлично.

Конни опять посмотрела на небо.

— Боюсь, будет дождь, — сказала она.

— Дождь? С чего бы это? Тебе хочется, что-

бы пошел дождь?

Двинулись в обратный путь. Клиффорд

ехал вниз осторожно. Спустились в затенен-

ную лощину, повернули вправо и шагов че-

рез сто оказались у подножья длинного скло-

на, залитого синевой колокольчиков.

— Ну, старина, вперед! — сказал Клиф-

форд, свернув на уходящую вверх тропу.

Подъем был крутой и ухабистый. Кресло

ехало вперед неохотно, с трудом. Но все-таки

ехало — то быстрее, то со скоростью черепа-

хи; когда добрались до лужайки гиацинтов,

кресло чихнуло, дернулось, еще немного про-

тащилось, оставив позади гиацинты, и вста-

ло.

— Погуди, может, егерь услышит, — пред-

ложила Конни, — и подтолкнет тебя. Впро-

чем, это я и сама могу.

— Пусть оно лучше передохнет, — предло-

жил Клиффорд. — Подложи, пожалуйста, под

колесо камень.

Конни нашла камень, и стали ждать. Спу-

стя немного, Клиффорд опять включил мотор.

Кресло вздрагивало, дергалось, как парали-

тик, издавая непонятные звуки.

— Давай я толкну, — предложила Конни,

встав сзади кресла.

— Ни в коем случае, — запретил Клиф-

форд. — Его изобрели не затем, чтобы тол-

кать. Подвинь опять камень.

И снова молчание, снова попытка сдви-

нуться с места, еще более неудачная.

— Не упрямься, позволь мне толкнуть, —

настаивала Конни, — или посигналь, чтобы

пришел егерь.

— Подожди!

Конни ничего не оставалось, как ждать.

Клиффорд еще раз попытался тронуться с ме-

ста и только совсем испортил дело.

— Если не хочешь, чтобы я толкала, посиг-

наль егерю, — сказала Конни.

— Дьявол! Можешь ты помолчать хоть се-

кунду!

Конни замолчала. Клиффорд нещадно тер-

зал слабосильный моторчик кресла.

— Ты в конце концов его доконаешь, — не

выдержала Конни. — Пожалей хоть свои нер-

вы.

— Если бы я мог сойти с этого проклятого

кресла и взглянуть, что там такое, — в отчая-

нии проговорил он. И нажал на клаксон. —

Может, Меллорс скажет, что случилось.

Они ждали среди раздавленных гиацин-

тов, Конни взглянула на небо: облака примет-

но сгущались. Громко заворковал голубь: его

заглушил резкий сигнал клаксона. Тут же из-

за поворота появился Меллорс. И вопроси-

тельно взглянув на хозяина, откозырял.

— Вы что-нибудь понимаете в моторах? —

спросил Клиффорд.

— Боюсь, что нет. Что-нибудь сломалось?

— Наверное, — коротко бросил Клиффорд.

Егерь наклонился к колесу и осмотрел ма-

ленький моторчик.

— Боюсь, я ничего не смыслю в механиз-

мах, сэр Клиффорд, — произнес он спокой-

но. — Бензин есть, масло есть…

— Тогда посмотрите еще раз, нет ли ка-

кой-нибудь поломки.

Егерь поставил ружье к дереву, снял курт-

ку, бросил рядом с ружьем. Рыжеватая собака

села подле караулить. Затем он присел на

корточки, заглянул под кресло и поковырял

пальцем в замасленном моторчике, заметив с

раздражением, что вымазал в масле чистей-

шую рубашку, которую носил по воскресе-

ньям.

— На первый взгляд все в порядке, — ска-

зал он. Встал, передвинул шляпу на затылок

и потер лоб, по-видимому, соображая, что

могло приключиться с этой механической

штуковиной.

— Вы не заметили, рама цела? Посмотрите,

все ли с ней в порядке?

Егерь лег на живот головой под кресло и,

неудобно изогнувшись, стал ковырять что-то

пальцем. Как жалок лежащий на животе

мужчина, подумала Конни. Такой слабый,

тонкий посреди бескрайней земли.

— Все в порядке, насколько я могу су-

дить, — чуть сдавленно проговорил он.

— Вы, я вижу, помочь не можете, — поды-

тожил сэр Клиффорд.

— Думаю, что нет, — сказал егерь.

Он выбрался из-под кресла, сел на корточ-

ки — характерная поза шахтера — и приба-

вил:

— Во всяком случае, снаружи никаких по-

ломок не видно.

Клиффорд завел мотор, включил передачу.

Кресло ни с места.

— Прибавьте еще газу, — посоветовал

егерь.

Клиффорд как будто не слышал, но газ

прибавил, и кресло загудело, как навозная

муха. Моторчик чихнул, фыркнул, проявляя

признаки жизни.

— Кажется, поедет, — заметил Меллорс.

Клиффорд включил первую скорость. Крес-

ло лихорадочно дернулось и медленно, скри-

пя, поехало.

— Я буду толкать сзади, — предложил Мел-

лорс. — И эта штука возьмет подъем.

— Не смейте! — прикрикнул Клиффорд. —

Машина сама справится.

— Но, Клиффорд, — вмешалась сидевшая

на скамейке Конни. — Ты и сам знаешь: для

нее этот подъем слишком крут. Почему ты

упрямишься?

Клиффорд побелел от ярости. Изо всех сил

дернул рукоятку. Кресло пустилось было рыс-

цой, метра два-три проехало и встало посреди

полянки колокольчиков, сияющих какой-то

особенной голубизной.

— На этот раз село, кажется, прочно, — ска-

зал егерь. — Не хватает мощности.

— Мы берем этот подъем не первый раз, —

холодно возразил Клиффорд.

— В этот раз не взять.

Клиффорд не ответил. И начал дергать и

нажимать что попало: включил газ, убавил,

прибавил, точно настраивал мотор на опреде-

ленную волну. Затем вдруг рывком включил

первую скорость. И лес огласился душеразди-

рающим скрежетом.

— Смотрите не поломайте, — тихо прого-

ворил егерь.

Кресло судорожно дернулось и свернуло в

канаву.

— Клиффорд! — крикнула, подбегая, Кон-

ни.

Но Меллорс успел схватить кресло за пору-

чень. Клиффорд налег на рычаги всем телом,

сумел вырулить на тропу, и кресло, фыркая и

треща, опять двинулось вверх. Меллорс тол-

кал его сзади, и кресло хоть и медленно, но

ползло, точно хотело спасти свою честь.

— Видите, движемся, — торжествующе

проговорил Клиффорд, обернувшись. И вдруг

увидел за спиной лицо егеря. — Вы толкаете

кресло?

— Оно бы иначе не шло.

— Отпустите сейчас же! Я ведь просил не

помогать.

— Оно не поедет!

— Посмотрим! — чуть не сорвав голос,

рявкнул Клиффорд.

Егерь отпустил поручень, повернулся и по-

шел вниз за ружьем и курткой. Мотор в тот

же миг заглох, и кресло остановилось как

вкопанное. Клиффорд, раб своего изобрете-

ния, чуть не скрипел зубами от бессилия. Он

двигал рычаги рукой — ноги-то бездействова-

ли. Крутил туда-сюда маленькие рукоятки,

отчего мотор прямо-таки орал дурным голо-

сом. Но кресло не двигалось. Не двигалось, и

все тут. Наконец Клиффорд выключил мотор

и застыл без движения, не зная, на ком со-

рвать гнев.

Констанция сидела в сторонке и с жало-

стью глядела на порушенные, растоптанные

колокольчики: «Нет ничего прекрасней ан-

глийской весны». «Да, я могу управлять наро-

дом». «И нужны нам сейчас не мечи, а розги».

«Правящий класс!»

Егерь шел вверх, держа в руке ружье и пе-

рекинув через плечо куртку, верная Флосси

трусила по пятам. Клиффорд опять попросил

хоть что-нибудь сделать с мотором. Конни,

ничего не смыслившая в моторах, скоростях,

передачах, но бывшая неоднократно свиде-

тельницей подобных срывов, сидела на ска-

мейке молча, как бессловесная кукла.

Егерь вернулся, опять лег на живот: правя-

щий класс и его обслуга!

— Ну-ка, попробуйте еще раз! — сказал он,

вставая на ноги.

Он говорил спокойно, как говорят с

детьми.

Клиффорд попробовал, Меллорс быстро

пристроился сзади и начал опять толкать.

Кресло пошло за счет сложения двух сил —

механической и мускульной.

Клиффорд обернулся, позеленев от злости.

— Да говорят же вам, уберите руки.

Егерь тотчас отпустил кресло, и Клиффорд,

как бы принося извинения, прибавил:

— Я должен знать, на что эта машина спо-

собна.

Положив на землю ружье, егерь стал натя-

гивать куртку — умыл руки.

И кресло медленно покатилось вниз.

— Клиффорд! — крикнула Конни. — Тормо-

зи.

Все трое — Конни, Меллорс и Клиффорд —

двинулись одновременно. Конни с Меллор-

сом налетели друг на друга, кресло останови-

лось. На мгновение воцарилась мертвая ти-

шина.

— Я, очевидно, полностью в вашей вла-

сти, — сдаваясь, проговорил Клиффорд.

Никто не ответил. Меллорс перекинул ру-

жье на плечо, лицо у него до странности утра-

тило всякое выражение, разве в глазах —

тень вынужденной покорности. Его собака,

Флосси, стоя на страже у ног хозяина, нервно

пошевеливала хвостом, глядя на кресло с по-

дозрением и неприязнью; действия этих трех

существ человечьей породы были выше ее со-

бачьего разумения, tableau vivant[15] была об-

рамлена потоптанными, помятыми коло-

кольчиками. Все трое молчали.

— Полагаю, что придется ее толкать, — на-

конец высказался Клиффорд с напускным

sang froid[16].

Никакого ответа. На отрешенном лице

Меллорса не дрогнул ни один мускул, точно

он и не слышал. Конни с беспокойством

взглянула на него. Клиффорд тоже обернулся.

— Вы не согласитесь, Меллорс, потолкать

нас до дома? — высокомерно произнес он. —

Надеюсь, я не сказал вам ничего, обидного, —

прибавил с явной неприязнью.

— Разумеется, сэр Клиффорд! Вы хотите,

чтобы я толкал ваше кресло?

— Если вас это не затруднит.

Егерь подошел, взялся за поручень, толк-

нул. На этот раз кресло не поддалось. Заело

тормоза. Начали дергать, нажимать, егерь

опять снял ружье и куртку. Теперь уже Клиф-

форд молчал. Приподняв задок кресла, егерь

сильным ударом ноги попытался освободить

колесо. Но и это не помогло. И он опустил

кресло. Клиффорд сидел, вцепившись в под-

локотники. У егеря от тяжести перехватило

дух.

— Не смейте этого делать! — воскликнула

Конни.

— Пожалуйста, помогите мне, дерните ко-

лесо, — попросил он ее.

— Ни за что! Не смейте больше поднимать

кресло. Вы надорветесь, — сказала она, крас-

нея.

Но он, посмотрев ей в глаза, повелительно

кивнул. И она подчинилась. Егерь поднял

кресло, она с силой дернула и кресло сильно

качнулось.

— Ради Бога, осторожнее! — испугался

Клиффорд.

Но ничего страшного не произошло, а тор-

моз отпустило. Егерь подложил камень под

колесо и сел на скамейку передохнуть; сердце

у него бешено колотилось, от лица отлила

кровь, он был на грани обморока. Конни по-

глядела на него и чуть не заплакала от возму-

щения. Опять воцарилось молчание. Она ви-

дела, как дрожат его руки, лежащие на коле-

нях.

— Вам плохо? — спросила она, подойдя к

нему.

— Нет, конечно! — почти сердито ответил

он.

Тишина стала мертвой. Белокурый заты-

лок Клиффорда не двигался. Даже Флосси сто-

яла, точно окаменев. Небо все сильнее завола-

кивало тучами.

Наконец он вздохнул и высморкался в

большой красный платок.

— Никак силы не вернутся после воспале-

ния легких, — сказал он.

И опять никто не отозвался. Конни поду-

мала, сколько же сил съело воспаление лег-

ких, если он надеялся без труда поднять это

кресло с весьма увесистым Клиффордом.

Только бы его здоровье не подорвалось со-

всем.

Егерь поднялся, взял куртку, перекинул че-

рез поручень кресла.

— Вы готовы, сэр Клиффорд?

— Я жду вас.

Он нагнулся, убрал из-под колеса камень и

налег всем телом на поручень. Таким блед-

ным Конни никогда не видела его. И таким

отрешенным. Клиффорд был довольно плот-

ный мужчина; а подъем довольно крутой.

Конни стала рядом с егерем.

— Я тоже буду толкать! — сказала она.

И принялась толкать с силой, какую жен-

щине придают злость и негодование. Коляска

пошла быстрее. Клиффорд обернулся.

— Это так уж необходимо? — спросил он.

— Да! Ты что, хочешь убить человека? Ес-

ли бы ты не упрямился и сразу позволил тол-

кать…

Но она не окончила фразы — стала зады-

хаться. Толкать коляску оказалось не так-то

легко.

— Потише, потише, — проговорил идущий

рядом Меллорс, чуть улыбнувшись глазами.

— А вы уверены, что не надорвались? —

спросила она: внутри у нее все клокотало от

ярости.

Он помотал головой. Конни взглянула на

его узкую, подвижную, загорелую руку. Эта

рука ласкала ее. Она никогда раньше не при-

глядывалась к его рукам. В них был тот же

странный внутренний покой, который исхо-

дил от всего его существа. И ей так захотелось

взять сейчас его руку и крепко сжать. Душа ее

рванулась к нему: он был так молчалив, так

недосягаем. А он вдруг ощутил, как ожила,

напряглась в нем плоть. Толкая коляску ле-

вой рукой, правую он опустил на ее белое,

округлое запястье и стал ласкать. И точно ог-

ненный язык лизнул его сверху вниз вдоль

спины. Конни быстро нагнулась и поцелова-

ла его руку. И все это в присутствии холеного

недвижного затылка Клиффорда.

Добравшись до верху, остановились, к ра-

дости Конни, передохнуть. У нее нет-нет и

мелькала мысль: хорошо бы эти два мужчи-

ны стали друзьями — один ее муж, другой —

отец ребенка, чего бы не поладить. Но теперь

она убедилась в полной несбыточности этой

надежды. Эти мужчины были противопоказа-

ны один другому, несовместимы, как огонь и

вода. Они готовы были стереть друг друга с

лица земли. И Конни первый раз в жизни осо-

знала, какое тонкое и сложное чувство нена-

висть. Первый раз она отчетливо поняла, что

ненавидит Клиффорда, ненавидит лютой

ненавистью. Она бы хотела, чтобы он просто

перестал существовать. И что странно: нена-

видя его, честно признаваясь себе в этом, она

чувствовала освобождение и жажду жить.

«Да, я ненавижу его и жить с ним не буду», —

пронеслось у нее в голове.

На ровной дороге егерю было нетрудно од-

ному толкать кресло. Чтобы продемонстриро-

вать полнейшее душевное равновесие, Клиф-

форд завел разговор о семейных делах — те-

тушке Еве, живущей в Дьеппе, сэре Маль-

кольме, который спрашивал в письме, как

Конни поедет в Венецию: с ним в поезде или

с Хильдой в ее маленьком авто.

— Я, конечно, предпочитаю поезд, — сказа-

ла Конни. — Не люблю длинные поездки в ав-

томобиле, летом такая пылища. Но мне бы хо-

телось знать и мнение Хильды.

— А она, наверное, захочет ехать с тобой.

— Скорее всего! Подожди, я помогу, опять

начинается подъем. Знаешь, какое тяжелое

кресло!

Она опять пошла рядом с егерем, толкая

кресло по усыпанной розоватым гравием тро-

пе. Ее нисколько не волновало, что их могут

увидеть вместе.

— Почему бы не оставить меня здесь и не

позвать Филда? Эта работа ему по силам, —

сказал Клиффорд.

— Да тут уж близко, — ответила Конни, тя-

жело дыша.

Но преодолев подъем, опять остановились

на отдых, и у нее и у Меллорса пот лил по ли-

цу градом. И странная вещь — поначалу они

чувствовали холодную отчужденность, но

совместное старание опять сблизило их.

— Большое спасибо, Меллорс, — прогово-

рил у дверей дома Клиффорд. — Просто надо

сменить мотор, вот и все. Зайдите на кухню,

там вас покормят. Время обеденное.

— Благодарю вас, сэр Клиффорд. По воскре-

сеньям я обедаю у матушки.

— Ну, как знаете.

Меллорс надел куртку, бросил взгляд на

Конни и козырнул.

Конни поднялась наверх разъяренная.

За обедом она дала волю чувствам.

— Почему ты с таким пренебрежением от-

носишься к другим людям?

— К кому, например?

— К нашему лесничему. Если это привиле-

гия правящего класса, мне тебя жалко.

— А в чем, собственно, дело?

— Человек был тяжело болен. И все еще

физически не окреп. Поверь мне, будь я у тебя

в услужении, ты бы насиделся сегодня в лесу

в этом идиотском кресле.

— Охотно верю.

— Вообрази, это он сидит в кресле с пара-

лизованными ногами и ведет себя как ты се-

годня, интересно, что бы ты сделал на его ме-

сте?

— Моя дорогая христианочка, это смеше-

ние людей и личностей отдает дурным то-

ном.

— А твое гнусное чистоплюйское презре-

ние к людям отдает, отдает… Даже слов не на-

хожу. Ты и твой правящий класс с этим веч-

ным noblesse oblige[17].

— К чему же мое положение обязывает ме-

ня? Питать никому не нужное сострадание к

моему лесничему? Нет уж, увольте. Уступаю

это моей жене — воинствующей христианке.

— Господи, он ведь такой же человек, как

и ты.

— Мой лесничий мне служит, я плачу ему

два фунта в неделю и даю кров. Что еще надо?

— Плачу! За что ты ему платишь эти два

фунта плюс кров?

— За его службу.

— Служба! Я бы на его месте сказала тебе,

не нужны мне ни ваши фунты, ни ваш кров.

— Вероятно, и он бы не прочь это сказать.

Да не может позволить себе такой роскоши.

— И это значит управлять людьми! Нет, те-

бе это не дано, не обольщайся! Просто слепая

судьба послала тебе больше денег, чем дру-

гим. Вот ты и нанимаешь людей работать на

себя за два фунта в неделю пол угрозой голод-

ной смерти. И это называется управление.

Никому от тебя никакой пользы. Ты — бес-

чувственный сухарь. Носишься со своими

деньгами, как обыкновенный жид.

— Очень элегантно изволите выражаться,

леди Чаттерли.

— Уверяю тебя, ты был не менее элегантен

сегодня в лесу. Мне стыдно, безумно стыдно

за тебя. Мой отец во сто раз человечнее тебя,

прирожденного аристократа.

Он потянулся к звонку пригласить миссис

Болтон. Вид у него был явно обиженный.

Конни пошла наверх, шепча про себя в

ярости: «Покупать людей! Дудки, меня-то он

не купил. И я не обязана жить с ним под од-

ной крышей. Дохлый джентльменишко с гут-

таперчевой душой. А как они умеют пускать

пыль в глаза своими манерами, ученостью,

благородством. На самом-то деле душа у них

пустая, как мыльный пузырь!»

Наверху ее мысли переключились на бо-

лее приятный предмет — как уйти вечером

из дому, чтобы никто не заметил. И постепен-

но злость ее на Клиффорда прошла. Глупо

тратить на него нервы, глупо ненавидеть его.

Самое разумное — не питать к нему никаких

чувств. И, конечно, не посвящать его в их с

Меллорсом любовь. Сегодняшняя ссора имела

долгую историю. Он всегда корил ее тем, что

она слишком фамильярна со слугами, она же

считала его высокомерное отношение к про-

стым людям глупым, черствым и бессмыслен-

ным.

И Конни сошла вниз в своем обычном, по-

койном и серьезном, настроении. У Клиффор-

да же не на шутку разыгралась желчь. И что-

бы успокоиться, он взялся за чтение. Конни

заметила, что в руках у него французская

книга.

— Ты читала Пруста? — спросил Клиф-

форд, подымая глаза от страницы.

— Пыталась, но он навевает на меня сон.

— И все-таки это замечательный писатель.

— Возможно, но скучен невероятно.

Сплошное умствование; никаких эмоций.

Только поток слов, описывающих эмоции. Я

так устала от этих самодовлеющих умников.

— Ты предпочитаешь самодовлеющих ду-

раков?

— Не знаю. Но ведь в жизни имеется, на-

верное, что-то среднее.

— Может, и имеется. А я люблю Пруста за

его утонченный, с хорошими манерами анар-

хизм.

— Что и превращает тебя в мумию.

— Слова, достойные доброй христианки.

Опять ссора! Она просто не может не всту-

пить с ним в пререкания. Вот он сидит перед

ней, полуживой мертвец, и хочет подчинить

ее своей воле. Она почти физически ощутила

ледяные объятия скелета, прижимающего ее

к своим ребрам. Но если говорить честно, он

всегда с ней во всеоружии, и она его немного

побаивается.

При первой возможности Конни подня-

лась наверх и рано легла спать. В половине

десятого она встала и вышла из спальни, при-

слушалась. В доме ни звука. Накинув халат,

спустилась вниз. Клиффорд с миссис Болтон

играли в карты на деньги. Они наверное, за-

сидятся до глубокой ночи.

Конни вернулась к себе в комнату, броси-

ла пижаму на смятую постель. Надела тон-

кую ночную сорочку, поверх — шерстяное

платье, всунула ноги в легкие туфли и наки-

нула пальто. Она готова идти, если кто Встре-

тится, она вышла подышать воздухом перед

сном. Если попадется кто-нибудь утром на об-

ратном пути, она гуляет по росе до завтрака,

по обыкновению. Единственная опасность —

вдруг кто-нибудь зайдет ночью к ней в спаль-

ню. Но это вряд ли случится — один шанс из

ста.

Беттс еще не запер двери. Он запирает дом

в десять вечера, а отпирает в семь утра. Кон-

ни выскользнула из дому неслышно, никем

не замеченная. В свете полумесяца виднелись

очертания кустов, деревьев, но ее серое пла-

тье сливалось с ночными тенями. Она быстро

шла по парку, занятая не предстоящим свида-

нием, а той бурей, что кипела в ее груди. С та-

кой бурей на любовные свидания не ходят. Но

a la guerre comme a la guerre![18]

14



е доходя до калитки, она услыхала звук

щеколды. Значит, он стоял там под покро-

вом ночной тьмы, среди деревьев, и видел,

как она шла.

— Ты пришла рано, как обещала, — раздал-

ся из темноты голос. — Все в порядке?

— Все.

Он тихонько затворил калитку и направил

луч фонарика на темную землю, высвечивая

лепестки цветов, которые еще не закрыли на

ночь свои чашечки. Они шли молча, поодаль

друг от друга.

— Ты ничего не повредил себе утром, когда

толкал это кресло?

— Нет, конечно!

— А воспаление легких оставило какие-ни-

будь последствия?

— Ничего страшного. Сердце стало поша-

ливать, и легкие не такие эластичные. Но это

дело обыкновенное.

— Значит, тебе нельзя делать тяжелой ра-

боты?

— Изредка можно.
Н

Конни опять погрузилась в сердитое мол-

чание.

— Ты ненавидишь Клиффорда? — наконец

проговорила она.

— Ненавижу? Нет, конечно. С какой стати

питать такие вредные чувства? Я хорошо

знаю этот тип. На таких людей не надо обра-

щать внимания.

— А что это за тип?

— Тебе он лучше известен, чем мне. Это —

моложавый, немного женственный мужчина,

начисто лишенный мужского естества.

— А что это значит?

— То и значит. Секса для них не существу-

ет.

Конни задумалась.

— По-твоему, все дело в этом? — спросила

она с легким раздражением.

— Если у мужчины нет мозгов, он дурак,

если нет сердца — злодей, если нет желчи —

тряпка. Если же мужчина не способен взо-

рваться, как туго закрученная пружина, мы

говорим — в нем нет мужского естества. Это

не мужчина, а пай-мальчик.

Конни опять задумалась.

— Выходит, Клиффорд — пай-мальчик?

— Да, и к тому же несносен, как-все муж-

чины этого типа.

— А ты, конечно, не пай-мальчик?

— Не совсем.

Наконец вдали засветился огонек. Конни

остановилась.

— У тебя огонь? — спросила она.

— Я всегда оставляю свет, когда ухожу.

Дальше пошли рядом, не касаясь друг дру-

га. Чего ради она идет к нему, не переставала

спрашивать себя Конни.

Он открыл дверь, они вошли, и он сейчас

же запер дверь на задвижку. «Как в тюрь-

ме», — мелькнуло в голове у Конни. Чайник

на огне выводил свою песню, стол был уже

накрыт.

Она села в жесткое кресло у очага, насла-

ждаясь теплом после ночной прохлады.

— Я сниму туфли, они насквозь мокрые, —

сказала она и поставила ноги в чулках на ре-

шетку, начищенную до блеска. Меллорс при-

нес из кладовки хлеб; масло и копченые язы-

ки. Конни скоро согрелась, сняла пальто, он

повесил его на дверь.

— Что будешь пить: какао, кофе или

чай? — спросил он.

— Ничего не буду, — ответила она, взгля-

нув на чашки, стоявшие на столе. — А ты что-

нибудь съешь.

— Я тоже не хочу. Вот собаку пора кор-

мить.

Он без смущения затопал по кирпичному

полу и положил в миску еды. Собака тревож-

но взглянула на него и отвернулась.

— Что морду воротишь? Это твоя еда. Ни с

чем, матушка, права будешь, съешь.

Он поставил миску на коврик у лестницы,

а сам сел на стул, стоявший у стенки, и стал

снимать гетры с ботинками. Но собака не ста-

ла есть, подошла к нему, села и, задрав морду,

жалобно уставилась на него.

Он медленно расстегивал пряжки на гет-

рах. Собака еще ближе подвинулась к нему.

— Что с тобой? Ты нервничаешь, потому

что в доме чужой? Но это просто женщина.

Так что иди и трескай, что дали.

Он погладил собаку по голове, и она потер-

лась мордой о его колено. Он медленно, мягко

подергал длинное шелковистое ухо.

— Иди! — приказал он. — Иди и ешь свой

ужин. Иди!

Он придвинул стул, на котором сидел, к

коврику, где стояла миска; собака не спеша

подошла к ней и стала есть.

— Ты любишь собак? — спросила Конни.

— Не сказал бы. Слишком они ручные,

слишком привязчивы.

Наконец он стянул гетры и стал расшнуро-

вывать тяжелые ботинки. Конни отвернулась

от огня. Как убого обставлена комната! И

только одно украшение — увеличенная фото-

графия молодой четы на стене; по-видимому,

он с женой, лицо у молодой-женщины вздор-

ное и самоуверенное.

— Это ты? — спросила Конни.

Он повернулся чуть не на девяносто граду-

сов и взглянул на фотографию, висевшую у

него над головой.

— Да! Это мы перед свадьбой. Мне здесь

двадцать один год.

Он смотрел на фотографию пустыми глаза-

ми.

— Тебе она нравится? — спросила Конни.

— Нравится? Конечно нет! Мне она нико-

гда не нравилась. Жена настояла, чтобы мы

сфотографировались вот так, вместе.

И он принялся опять за свои ботинки.

— Если она тебе не нравится, зачем ты ее

здесь держишь? Отдал бы жене.

— Она взяла из дома все, что хотела, — ска-

зал он, неожиданно улыбнувшись. — А это

оставила.

— Тогда почему ты ее не снимешь? Как

воспоминание?

— Нет. Я никогда на нее не гляжу. Я даже

забыл, что она здесь висит. Она здесь с перво-

го дня, как мы сюда въехали.

— А почему бы ее не сжечь?

Он опять повернулся и взглянул на фото-

графию. Она была в чудовищной коричневой

с золотом рамке. С нее смотрел гладко выбри-

тый, напряженный, очень молодой парень в

довольно высоком воротнике, а рядом — пух-

лая, с задиристым лицом девушка, с взбиты-

ми завитыми волосами, в темной атласной

блузке.

— Неплохая мысль, — сказал он.

Стащив, наконец, ботинки, он надел шле-

панцы, затем встал на стул и снял фотогра-

фию. Под ней на бледно-зеленых обоях оста-

лось более яркое пятно.

— Пыль можно не вытирать, — сказал он,

поставив фотографию к стене.

Принес из моечной молоток с клещами. И,

сев на тот же стул, принялся отдирать бума-

гу с другой стороны рамки, вынул гвоздики,

удерживающие заднюю планку; работал он

аккуратно, со спокойной сосредоточенно-

стью, так характерной для него.

И наконец-то, сняв планку, извлек самое

фотографию.

— Вот каким я тогда был, — проговорил он,

вглядываясь с изумлением в забытый сни-

мок. — Молодой пастор-тихоня и бой-баба.

— Дай, я посмотрю.

На фотографии он был весь чистенький,

гладко выбритый, опрятный. Один из тех чи-

стеньких молодых людей, каких было много

лет двадцать назад. Но и тогда, свидетель-

ствовала фотография, глаза у него смотрели

живо и бесстрашно. А женщина была не про-

сто «бой-баба»; несмотря на тяжелый подбо-

родок, в ней была своя женская привлека-

тельность.

— Такие вещи нельзя хранить, — сказала

Конни.

— Так вообще сниматься нельзя.

Поломав о колено паспарту вместе с фото-

графией на мелкие кусочки, он аккуратно по-

ложил их на огонь, проговорив при этом:

«Как бы не загасить».

Стекло с задней планкой по-хозяйски от-

нес наверх. Затем несколькими ударами мо-

лотка разбил раму, усеяв пол осколками гип-

са. Все не спеша собрал и отнес в моечную.

— Завтра сожгу, — сказал он, вернув-

шись. — А то сейчас задохнемся.

Наведя порядок, он опять сел.

— Ты любил жену? — спросила Конни.

— Любил? А ты любила сэра Клиффорда?

Но Конни не дала себя сбить.

— Она тебе нравилась?

— Нравилась? — усмехнулся он.

— Может, она тебе и сейчас нравится?

— И сейчас? — он посмотрел на нее, под-

няв брови. — Я даже подумать о ней не мо-

гу, — тихо проговорил он.

— Почему?

Но он только помотал головой.

— Тогда почему вы не разведетесь? Она

ведь может в один прекрасный день вернуть-

ся.

Он остро взглянул на нее.

— Она обходит меня за тысячу миль. Она

ненавидит меня сильнее, чем я ее.

— Вот увидишь, она еще вернется к тебе.

— Никогда. С этим кончено. Меня от одно-

го ее вида с души воротит.

— Ты еще с ней столкнешься! По закону вы

муж и жена, да?

— Да.

— Ну вот. Значит, она вернется. И тебе

придется взять ее обратно.

Он пристально поглядел на нее. Потом

как-то странно тряхнул головой.

— Ты, наверное, права. Даже возвращаться

сюда было глупо. Но тогда все ополчилось

против меня. И деваться мне было некуда. На-

шему брату порой лихо приходится. Да, ты

права. Надо было давно развестись. Вот разве-

дусь и буду опять свободен. Но как я ненави-

жу все эти суды, судейских крючков. А без

них развода не получить.

Он стиснул зубы так, что заходили желва-

ки. А Конни слушала и радовалась в душе.

— Я, пожалуй, выпью чашку чая, — сказа-

ла она.

Он встал заварить чай. Но лицо его не

смягчилось.

Уже сидя за столом, она спросила его:

— Почему ты на ней женился? Она совсем

простолюдинка. Миссис Болтон рассказывала

мне про нее. Она никогда не могла понять,

что ты в ней нашел.

Он опять пристально посмотрел на нее и

сказал:

— Я тебе объясню. Первая любовь у меня

была в шестнадцать лет. Она была дочкой

учителя из Оллертона, очень хорошенькая,

даже красивая. Я кончил в Шеффилде сред-

нюю школу и был подающим надежды юно-

шей. Знал немного немецкий, французский.

И, разумеется, витал в небесах. А эта, роман-

тическая душа, терпеть не могла обыденно-

сти. Она читала мне стихи, учила любить их,

любить книги, словом, старалась сделать из

меня человека. Я читал, размышлял с боль-

шим рвением, и все благодаря ей. Я тогда слу-

жил клерком в одной из контор Баттерли. Ху-

дой, бледный юноша, в голове которого посто-

янно бродил хмель прочитанного. О чем

только мы с ней не говорили. В какие дебри

не забирались. Только и слышалось — Персе-

поль, Тимбукту. Другую такую литературную

пару не сыскать было во всех десяти граф-

ствах. Я боготворил ее, курил ей фимиам. И

она обожала меня. Но был у нас и камень пре-

ткновения — как ты можешь догадаться, это

был секс. Вернее, секса совсем не было. Я то-

щал все сильнее и все сильнее кипятился. На-

конец, я сказал, что мы должны стать любов-

никами. И я ее, по обыкновению, уговорил.

Мы стали любовниками. Я был на седьмом

небе, а ей это было не надо. Она просто ниче-

го не хотела. Она обожала меня, восхищалась

мной, любила разговаривать со мной, цело-

ваться; и это все. Остальное ей было не нуж-

но. И таких женщин, как она, много. А мне

как раз нужно было остальное. Начались ссо-

ры. Я был неумолим и покинул ее. После это-

го у меня была другая женщина, учительни-

ца; о ней злословили, что она путалась с же-

натым мужчиной и довела его почти до безу-

мия. Это была пухлая белокожая красотка,

старше меня, и к тому же недурно играла на

скрипке. И скажу тебе, эта женщина была сам

дьявол. Она любила в любви все, кроме секса.

Она льнула ко мне, нежничала, осыпала все-

возможными ласками, но стоило делу дойти

до главного, она стискивала зубы и от нее

шли волны ненависти. Я старался перебороть

ее, но чувствовал, что ее ненависть букваль-

но замораживает меня. Так что все опять кон-

чилось плачевно. Мне было очень скверно. Я

хотел, чтобы со мной была женщина, которая

любила бы меня и все остальное.

И тут появилась Берта Куттс. Когда я был

маленьким, Куттсы жили рядом с нами, так

что я хорошо их знал. Люди они были совсем

простые. Ну вот. Берта выросла и уехала в

Бирмингем, нашла себе какое-то место. Она

утверждала, что компаньонки, но у нас шу-

шукались, что Берта поступила служанкой

или еще кем-то в номера. Как бы то ни было,

как раз в то время, когда я был по уши сыт

учительницей — мне шел тогда двадцать вто-

рой год, — Берта вернулась из Бирмингема,

вся расфуфыренная, жеманная и довольно-та-

ки соблазнительная. А я был к этому времени

на грани самоубийства. Бросил свою работу в

Баттерли: я считал, что своим тщедушным

сложением я обязан сидячей работе клерка.

Вернулся в Тивершолл и нанялся старшим

кузнецом, подковывал шахтных лошадей.

Мой отец был коваль, и я часто помогал ему.

Я любил эту работу, любил лошадей, и все

кое-как наладилось. Я как бы забыл правиль-

ный литературный язык. И опять заговорил

языком простого народа. Правда, книги я по-

прежнему любил. Так я и кузнечил. У меня

была своя двуколка, запряженная пони, и я

был сам себе хозяин. Отец после смерти оста-

вил мне триста фунтов. И я стал гулять с Бер-

той. Я был рад, что она из низов. Я хотел жить

с простой женщиной. И сам хотел опростить-

ся. Ну вот, так она и стала моей женой, и сна-

чала все шло хорошо. Мои прежние «чистые»

женщины делали все, чтобы истребить во

мне «мужское естество». С Бертой же в этом

отношении все было в порядке. Она хотела

быть со мной и не выпендривалась. Я был

очень доволен. Наконец-то я получил женщи-

ну, которая хотела со мной спать. И я с ней не

помнил себя. Мне кажется, что она немного

презирала меня за это и еще за то, что иногда

я даже приносил ей в постель завтрак. Она-то

не очень утруждала себя заботами обо мне:

когда я приходил с работы, обеда не было, а

если я бывал недоволен, она налетала на ме-

ня, как фурия, — я отвечал ей тем же. Одна-

жды она запустила в меня чашкой, я схватил

ее за шиворот и чуть не вытряхнул из нее ду-

шу. Дальше — хуже. Скоро она перестала под-

пускать меня к себе. Скандалила, ругалась. А

как почувствует, что страсть моя улетучи-

лась, начнет подъезжать ко мне со всякими

нежностями, пока не получит свое. Я никогда

не мог устоять. И она никогда не кончала

вместе со мной. Никогда. Выжидала. Если я

оттягивал дело на полчаса, она тянула еще

дольше. А когда я кончал, тут она начинала

разводить пары, вопила, извивалась и бук-

вально кусала меня своим телом, пока нако-

нец и сама не подходила к финишу в состоя-

нии чуть не беспамятства. А потом говорила:

«Ох, как хорошо!» Постепенно я стал уставать

от этого, а она становилась все упрямее. Ко-

нец у нее наступал все позже, и к тому же те-

ло ее становилось все жестче, грубее; мне по-

рой казалось, что меня терзает клювом ка-

кая-то свирепая птица. Господи, считается,

что женщина внутри нежная, как цветок. Но

поверь, у некоторых мерзавок между ногами

костяной клюв, и они рвут тебя на куски, так

что становится тошно. И думают только, как

ублажить самое себя! Только себя.

Вот говорят о мужском эгоизме. Но поверь,

мужскому эгоизму далеко до слепого женско-

го эгоизма. Берта ничего не могла с собой по-

делать. Я говорил с ней об этом, объяснял, что

для меня это невыносимо. И она даже пыта-

лась исправиться. Пыталась лежать тихо,

предоставив мне самому завершить дело. Но

из этого ничего не выходило. Мои старания

никогда не достигали цели, она ничего не

чувствовала. Она должна была действовать

сама, сама молоть свои кофе. С ней как бы

случалось буйное помешательство, она долж-

на была спустить всех собак и рвать мою

плоть. Говорят, так бывает со старыми про-

ститутками. Это был эгоизм самого низкого

пошиба, своеволие безумца или женщи-

ны-алкоголички. В конце концов я просто не

мог больше ее выносить. Мы стали спать

врозь, она сама это предложила во время од-

ной из вспышек ненависти. Ей все мерещи-

лось, что я подчиняю ее себе. Вот она и реши-

ла завести себе отдельную спальню. А скоро и

я перестал пускать ее к себе. Я просто не мог

больше выносить ее.

Я ненавидел ее, а она ненавидела меня.

Господи, как она ненавидела, особенно когда

носила этого бедного ребенка. Я часто думаю,

она и зачала-то его из ненависти ко мне. Сло-

вом, когда ребенок родился, мы с ней расста-

лись. Тут началась война, меня призвали. А

вернувшись домой, я узнал, что она живет с

каким-то парнем из «Отвальной».

Он замолчал, в лице его не было ни кро-

винки.

— А что представляет собой этот парень из

«Отвальной»? — спросила Конни.

— Амбал, килограммов девяносто. Он все

больше молчит, а она его честит на чем свет

стоит. И оба пьют.

— Боже мой! Что будет, если она вернется!

— В самом деле. Выходит, надо бежать от-

сюда, исчезнуть.

Оба замолчали, фотография в очаге стала

серым пеплом.

— Значит, когда ты получил, чего хотел,

тебе это показалось слишком много? — за-

ключила Конни.

— Значит, так… И все-таки, если выбирать,

я бы предпочел ее фригидным разновидно-

стям — моей первой чистой любви и вто-

рой — лилии с ядовитым ароматом, да и про-

чим тоже.

— А что собой представляют прочие?

— Прочие? А прочих не было. Мой опыт го-

ворит мне: женщины в большинстве своем

любят мужчин, но не любят секс. Они вынуж-

дены мириться с сексом как с одним из

непременных условий любви. Предпочитают

старомодный вариант: женщина лежит и не

шелохнется, а ты делаешь свое дело. В конце

концов они ничего не имеют против этого,

ведь они любят своего партнера. Но плотская

любовь для них не существует, она оскорбля-

ет их добродетель. И многие мужчины на это

согласны. Я же этого не выношу. Женщины

похитрее стараются скрыть безразличие. Они

притворяются, что умирают от страсти, что

они испытывают неземное блаженство. Но

это чистый обман. Они просто делают вид.

Есть и еще один сорт женщин, те любят все —

объятия, поцелуи, последнее содрогание, но

чувственность у них разлита по всему телу.

Такие женщины предпочитают все способы

любви естественному. Они умеют вызвать за-

ключительный аккорд, когда мужчина нахо-

дится совсем не там, где ему в этот миг поло-

жено быть. Бывают очень тугие женщины, их

дьявольски трудно довести до финиша. Иной

раз они сами себя доводят, как моя жена.

И еще есть женщины, у которых внутри

мертво, и они знают это. Каких только жен-

щин нет! Или вот женщины-лесбиянки. Вы-

брасывают мужчину перед самым концом и

начинают елозить бедрами до завершения.

Удивительно, как много в женщинах лесби-

янского, хотя они сами этого и не сознают.

— Тебя это раздражает?

— Я бы всех лесбиянок убил. Когда я с жен-

щиной, которая в сущности лесбиянка, я вою

в душе и готов убить ее.

— И что же ты делаешь?

— Бегу от нее со скоростью света.

— Ты полагаешь, что женщины-лесбиянки

хуже, чем мужчины-педерасты?

— Разумеется, хуже. Потому что они при-

чиняют более сильные страдания. Впрочем,

если говорить честно, не знаю, кто лучше, кто

хуже. Но когда я имею дело с лесбиянкой,

неважно, сознающей свой дефект или не со-

знающей, я прихожу в бешенство и не хочу

больше видеть ни одной женщины. Я готов

всю жизнь довольствоваться собственным об-

ществом, только бы не ронять своего мужско-

го достоинства.

Он сидел хмурый, бледный как полотно.

— И ты очень огорчился, когда появилась

я?

— И огорчился и обрадовался.

— И что ты чувствуешь сейчас?

— Меня страшат всякие осложнения: ссо-

ры, взаимные обвинения, нелепые ситуации.

Все это непременно будет. Кровь у меня в та-

кие минуты холодеет, накатывает тоска. Ко-

гда же кровь играет, я чувствую, что счаст-

лив, даже на седьмом небе. Но боюсь, я уже

начал становиться мизантропом. Я изверил-

ся в любви. Мне казалось, что нет больше на

земле женщин, кроме негритянок, с которы-

ми возможен естественный половой акт. Но

мы все-таки белые люди, и негритянки для

нас точно вымазаны смолой.

— Ну, а теперь? Ты рад, что у тебя есть я?

— Конечно рад. Когда забываю обо всех

остальных женщинах. А забыть их очень

трудно. Поэтому мне хочется залезть под стол

и там умереть.

— Почему под стол?

— Почему? — Он рассмеялся. — Чтобы

спрятаться ото всех, наверное. Знаешь, как

делают дети.

— Какой же у тебя тяжелый опыт отноше-

ний с женщинами!

— Видишь ли, я не умею тешить себя само-

обманом. Многие мужчины умеют. Они со-

гласны мириться с ложью, с любым маскара-

дом. Меня же самообман никогда не спасал. Я

всегда знал, чего хочу от женщины, и, если не

получал этого, никогда не говорил, что полу-

чаю.

— А теперь ты это получаешь?

— Похоже, что да.

— Тогда почему ты такой бледный и злой?

— По маковку полон воспоминаниями. И,

возможно, боюсь самого себя.

Конни сидела молча. Время уже близилось

к полуночи.

— А ты правда считаешь, что это очень

важно — мужчина и женщина?

— Да, для меня очень. Для меня в этом

смысл жизни. В любви к женщине, в есте-

ственных с ней отношениях.

— Ну, а когда у тебя их нет, что ты дела-

ешь?

— Обхожусь без них.

Конни опять подумала и спросила:

— А ты считаешь, что сам ты всегда пра-

вильно ведешь себя с женщинами?

— Нет, конечно! В том, что случилось с мо-

ей женой, виноват я. В значительной степени

виноват: это я испортил ее. И еще я очень

недоверчив. Ты должна это помнить. Чтобы я

до конца поверил женщине — даже не знаю,

что нужно. Так что, может, я и сам не стою до-

верия. Я просто не верю женщинам, и все. Бо-

юсь притворства.

Конни искоса посмотрела на него.

— Но ты ведь доверяешь своему телу, сво-

ей плоти? — сказала она.

— Увы, доверяю. От этого все мои беды.

Именно поэтому мой ум так недоверчив.

— Ну и пусть недоверчив. Какое это имеет

значение?

Укладываясь поудобнее на подстилке,

Флосси тяжело вздохнула. Огонь в очаге дого-

рел, оставив тлеть подернутые золой угли.

— Мы с тобой два израненных воина, —

сказала Конни.

— Ты тоже изранена? — рассмеялся он. —

И вот мы опять лезем в драку.

— Да! И мне по-настоящему страшно.

— Еще бы!

Он встал, поставил ее туфли сушиться, вы-

тер свои и подвинул их ближе к очагу, утром

он смажет их жиром. Взял кочергу и выгреб

обгоревшие остатки рамки.

— Мне даже угли от этой рамки против-

ны, — сказал он.

Затем принес хворосту, положил на пол к

завтрашнему утру. И вышел прогулять соба-

ку.

— Я бы тоже хотела выйти ненадолго, —

сказала Конни, когда он вернулся.

Она вышла одна в темноту. Высоко в небе

горели звезды. В ночном воздухе сильно пах-

ло цветами. Ее мокрые туфли промокли еще

сильнее. Но она чувствовала отъединенность

от всех — и от него.

Ночь была свежая. Она зябко поежилась и

вернулась в дом.

— Холодно, — сказала она, дернув плеча-

ми.

Он подбросил на угли хворосту, принес

еще, и в очаге, весело треща, занялось пламя.

Его желтые пляшущие языки, согрели не

только их щеки, но и души.

— Выбрось все из головы, — сказала Кон-

ни.

Егерь сидел молча, неподвижно. Взяв в ла-

дони его руку, она прибавила:

— Постарайся.

— У-гу, — вздохнул он, чуть скривив рот в

улыбке.

Конни тихо подошла и скользнула ему на

колени, поближе к огню.

— Забудь все, — шепнула она ему. — За-

будь.

Он крепко прижал ее к себе; так они сиде-

ли молча, чувствуя наплывающее из очага

тепло. Лепестки пламени казались Конни

цветком забвения. Легкая сладостная тяжесть

ее теплого тела кружила ему голову. Кровь

снова начала бурлить, пробуждая безрассуд-

ные, неуправляемые силы.

— А может, эти женщины и хотели быть с

тобой, любить тебя по-настоящему, да просто

у них не получалось. Может, их вины-то и

нет, — сказала Конни.

— Да, это верно. Я знаю. Я и сам был тогда

как змея с перебитым хребтом.

Конни вдруг крепко прижалась к нему. Ей

не хотелось начинать все сначала, но что-то

все время подзуживало ее.

— Теперь все по-другому, — проговорила

она. — Ты ведь больше не чувствуешь себя

как змея с перебитым хребтом?

— Я не знаю, что чувствую. Знаю только,

впереди у нас черные дни.

— Нет, нет! Что ты говоришь! — запроте-

стовала она.

— Близятся черные дни — для нас и вооб-

ще для всех, — повторил он свое мрачное про-

рочество.

— Ничего подобного! Как ты смеешь это го-

ворить!

Егерь молчал. Но она чуяла в его душе чер-

ную пустоту отчаяния. Оно было смертью для

всех желаний, смертью для самой любви. Это

отчаяние подобно бездонной воронке, кото-

рая затягивает в себя душевные силы, всего

человека.

— Ты так холодно говоришь о любви, — по-

сетовала она. — Так, словно для тебя важно

только свое удовольствие, свое удовлетворе-

ние.

Конни очень разволновалась.

— Ничего подобного, — ответил он. — Я

всегда думал и о женщине. Я не получал ни

удовольствия, ни удовлетворения, если жен-

щина не получала того же вместе со мной. А

этого ни разу не было. Для полного счастья

нужно одновременное удовлетворение двоих.

— Но ты никогда не верил своим женщи-

нам. Ты даже мне не веришь.

— Я не знаю, что значит верить женщине.

— В этом твоя беда.

Она все еще сидела, свернувшись калачи-

ком у него на коленях. Но настроение у него

было тяжелое, отсутствующее, ее как бы здесь

и не было. И все, что она говорила, лишь от-

талкивало его от нее.

— Но все-таки во что же ты веришь? — на-

стаивала Конни.

— Не знаю.

— Значит, ни во что, как и все другие муж-

чины — мои знакомые, — сказала Конни.

Опять оба замолчали. Сделав над собой

усилие, он все-таки решился открыть ей ду-

шу.

— Нет, я, конечно, во что-то верю. Я верю в

сердечное тепло. Верю, что нет настоящей

любви без сердечного тепла. Я уверен, если

мужчина обладает женщиной и в душе обоих

нежность, все будет хорошо. А вот если лю-

бить с холодным сердцем — это идиотизм, это

смерть.

— Но ты ведь чувствуешь ко мне неж-

ность? Ты не просто так меня любишь?

— Я не хочу больше любить. Мое сердце

холоднее остывшей картошки.

— Ах, ах, — поцеловала она его и шутливо

прибавила: — sautees?[19]

Он рассмеялся.

— Я не преувеличиваю, — сказал он, вы-

прямившись на стуле. — Полцарства за неж-

ность! А женщинам надо не это. Даже тебе —

чего уж греха таить. Ты любишь острую лю-

бовную игру, но сердце у тебя остается холод-

ным, хоть ты и делаешь вид, что на седьмом

небе от счастья. Где твоя нежность ко мне?

Ты относишься ко мне с опаской. Как кошка к

собаке. Повторяю, любви нужна нежность. Те-

бе нравится близость с мужчиной, не спорю.

Но ты возводишь эту близость во что-то ми-

стическое, сверхценное. Только затем, чтобы

польстить своему тщеславию. Собственное

тщеславие важнее для тебя во сто крат любо-

го мужчины, твоей близости с ним.

— Но я то же самое могу сказать о тебе.

Твой эгоизм безграничен.

— Да? Ты так думаешь? — сказал он, заер-

зав на стуле, будто хотел встать. — Давай то-

гда расстанемся. Я скорее умру, чем буду еще

раз обладать женщиной, у которой вместо

сердца ледышка.

Она соскользнула с его колен, и он встал.

— А ты думаешь, мне это очень приятно?

— Думаю, что нет, — ответил он. — Посему

иди-ка ты спать наверх. А я буду спать здесь.

Конни посмотрела на него. Он был не про-

сто бледным, он был белый как снег, брови

нахмурены, далекий, как северный полюс:

мужчины все одинаковы.

— Но я не могу вернуться домой раньше

утра, — сказала она.

— И не надо. Иди наверх. Уже четверть

первого.

— Не пойду, — сказала она.

— Тогда мне придется уйти из дома, — ска-

зал он и начал натягивать ботинок. Конни

оторопело глядела на него.

— Подожди, — едва выговорила она. —

Скажи, что с нами происходит?

Он продолжал нагнувшись зашнуровы-

вать ботинок. Бежали секунды. У Конни по-

темнело в глазах, она стояла как в беспамят-

стве, глядя на него невидящими глазами.

Затянувшееся молчание становилось

невыносимым. Он поднял голову. Конни стоя-

ла, как потерянная, с широко открытыми гла-

зами. И его точно ветром подхватило: он

вскочил, хромая, подбежал к ней, как был, в

одном ботинке, схватил на руки и крепко

прижал к себе, хотя все внутри у него исходи-

ло болью. Он держал ее на руках, а она все

смотрела на него…

Рука его скользнула ей под платье и ощу-

тила гладкую теплую кожу.

— Ласонька моя, — шептал он, — ласонька.

Зачем нам ругаться? Я люблю тебя, такую гла-

денькую, шелковую. Только не перечь мне

больше. Мы всегда будем вместе.

Конни подняла голову и посмотрела на

него.

— Не расстраивайся, — сказала она тихо. —

Какой от этого толк? Ты правда хочешь быть

со мной? — Она взглянула ему в глаза откры-

то и твердо.

Он перестал гладить ее, отвернулся. И за-

мер, как будто окаменел. Потом заглянул ей в

самые зрачки и, чуть насмешливо улыбнув-

шись, сказал:

— Давай скрепим нашу любовь клятвой!

— Скрепим, — ответила она, и глаза ее

вдруг увлажнились.

— Знаешь старинную клятву: гроб, могила,

три креста, не разлюбим никогда.

Он опять улыбнулся, в глазах у него пляса-

ли шутливые искорки, от недавнего уныния

не осталось и следа.

Она тихо плакала, он опустил ее на коврик

у очага и прямо на полу овладел ею. И сразу у

обоих растопилось сердце. Тут же заторопи-

лись наверх в спальню: становилось прохлад-

но, да и они изрядно помучили друг друга.

Конни легла и всем телом прильнула к нему,

чувствуя себя маленькой, защищенной, и оба

сейчас же заснули добрым, покойным сном.

Они спали не шелохнувшись до первого луча,

вспыхнувшего над лесом.

Он проснулся первым, в комнате мягкий

полусвет, занавески задернуты. В лесу оголте-

ло щебечут дрозды. Утро обещает быть пре-

красным. Пора вставать — уже половина ше-

стого. Как крепко ему спалось! Занимается

новый день. Его женщина, нежная, любя-

щая, — спит, свернувшись калачиком. Он кос-

нулся ее рукой, и она раскрыла синие, изум-

ленные глаза, улыбаясь еще в полусне его ли-

цу.

— Ты уже встал? — спросила она.

Он глядел ей в глаза. Улыбался и целовал

ее. Вдруг она быстро поднялась и села.

— Только подумать, что я у тебя, — сказала

она.

Оглядела чисто побеленную крошечную

спальню, скошенный потолок, слуховое окно,

занавешенное белыми шторами. Комната бы-

ла совсем пустая, если не считать маленького

покрашенного желтым комода, стула и не

очень широкой белой кровати, в которой она

спала с ним эту ночь.

— Только подумать, мы с тобой здесь вме-

сте, — сказала она, глядя на него сверху. Он

лежал, любуясь ею, поглаживая ее груди

сквозь тонкую ткань сорочки. Когда он споко-

ен и ласков, лицо у него такое красивое, со-

всем мальчишеское. И глаза такие теплые. А

уж Конни радовала юностью и свежестью

распустившегося цветка.

— Я разденусь, — сказала она, схватив в

горсть тонкую батистовую ткань и потянув

через голову. Она сидела в постели, обнажив

удлиненные золотистые груди. Ему доставля-

ло удовольствие покачивать их, как коло-

кольчики.

— И ты сними свою пижаму, — сказала

она.

— Э-э, нет.

— Да! Да! Сними, — приказала она.

И он снял старенькую ситцевую пижам-

ную куртку, штаны. За исключением ладо-

ней, запястий, лица и шеи кожа его везде бы-

ла молочно-белой; сильное, мускулистое тело

изящно. Он опять показался ей ошеломляю-

ще красивым, как в тот день, когда она неча-

янно подглядела его умывание.

Золотые лучи ударили в задернутую зана-

веску. Конни подумала — солнце спешит при-

ветствовать их.

— Отдерни, пожалуйста, шторы, — попро-

сила она. — Слышишь, как поют птицы. Впу-

сти скорее к нам солнышко.

Он соскочил с постели, нагой, тонкий, бе-

лотелый, и пошел к окну, немного нагнулся,

отдернул шторы и выглянул наружу. Спина

была изящная, белая, маленькие ягодицы

красивы скупой мужской красотой, шея, тон-

кая и сильная, загорела до красноты.

В этом изящном мальчишеском теле скры-

та была внутренняя сила, не нуждавшаяся во

внешнем проявлении.

— Но ты очень красив! — сказала Кон-

ни. — Такая чистота, изящество! Иди ко

мне, — протянула она к нему руки.

Он стыдился повернуться к ней. Поднял с

пола рубашку и, прикрыв наготу, пошел к

ней.

— Нет! — потребовала Конни, все еще про-

тягивая к нему тонкие красивые руки. — Я хо-

чу тебя видеть!

Рубашка упала на пол, он стоял спокойно,

устремив на нее взгляд. Солнце, ворвавшееся

в низкое оконце, озарило его бедра, поджа-

тый живот и темный, налитый горячей кро-

вью фаллос, торчащий из облачка рыжих

вьющихся волос. Она испуганно содрогну-

лась.

— Как странно, — проговорила она мед-

ленно. — Как странно он торчит там. Такой

большой! Такой темный и самоуверенный.

Значит, вот он какой.

Мужчина скользнул взглядом вдоль своего

тонкого белокожего тела и засмеялся. Волосы

на груди у него были темные, почти черные.

В низу живота ярко рыжели.

— И такой гордый, — шептала она смятен-

но. — Такой высокомерный. Неудивительно,

что мужчины всегда держатся свысока! Но он

красив. И независим. Немного жутко, но

очень красиво! И он стремится ко мне! — Кон-

ни прикусила нижнюю губу в волнении и

страхе.

Мужчина молча глядел на свою тяжелую

неподвижную плоть.

— Эй, парень, — сказал он наконец тихо. —

Ты в своем праве. Можешь задирать голову,

сколько хочешь. Ты сам по себе, я сам по себе,

верно, Джон Томас? Вишь, выискался госпо-

дин. Больно норовист, похлеще меня, и лиш-

него не лалакает. Ну что, Джон Томас? Хо-

чешь ее? Хочешь свою леди Джейн? Опять ты

меня задумал угробить. И еще улыбается! Ну,

скажи ей: «Отворяйте ворота, к вам едет — го-

сударь!» Ах, скромник, ах, негодник. Ласоньку

он захотел. Ну, скажи леди Джейн: хочу твою

ласоньку. Джон Томас и леди Джейн — чем не

пара!

— Не дразни его, — сказала Конни, под-

ползла к краю кровати, обняла его стройные,

матовые бедра и притянула их к себе, так что

груди коснулись его напрягшейся плоти, и

слизнула появившуюся каплю.

— Ложись, — велел он. — Ложись и пусти

меня к себе.

Он торопился, а когда все кончилось, жен-

щина опять обнажила мужчину — еще раз

взглянуть на загадку фаллоса.

— Смотри, какой он маленький и мягкий,

Маленький, нераспустившийся бутон жизни.

И все равно он красив. Такой независимый,

такой странный! И такой невинный. А ведь

он был так глубоко во мне. Ты не должен оби-

жать его, ни в коем случае. Он ведь и мой то-

же. Не только твой. Он мой, да! Такой невин-

ный, такой красивый, — шептала Конни.

Мужчина засмеялся.

— Блаженны узы, связавшие сердца род-

ством любви.

— Да, конечно, — кивнула Конни. — Даже

когда он такой мягкий, маленький, я чув-

ствую, что до конца жизни привязана к нему.

И такие славные у тебя тут волосы! Совсем,

совсем другие.

— Это шевелюра Джона Томаса, не Моя.

Эге! — воскликнул мужчина, потянувшись

чуть не до боли во всем теле. — Да ты никак

опять за свое? А ведь корнями-то ты врос в

мою душу. Другой раз просто не знаю, что с

тобой и делать. Он ведь себе на уме, никак

ему не потрафишь. Вместе тесно, а врозь

скучно.

— Теперь понятно, почему мужчины его

боятся! — сказала Конни. — В нем явно есть

что-то грозное.

По телу мужчины пробежала дрожь: созна-

ние опять раздвоилось. Он был бессилен про-

тивиться неизбежному; а мышца его стала

набухать, твердеть, расти, согласно извечно-

му странному обыкновению. Женщина, на-

блюдая его, затрепетала.

— Бери его! Бери! Он твой! — велел мужчи-

на.

Ее забила дрожь, сознание отключилось.

Он вошел в нее, и ее затопили нежные волны

острого, неописуемого наслаждения, разлив-

шегося по всему телу. Блаженство все росло и,

наконец, завершилось последней ослепляю-

щей вспышкой.

Он услыхал далекие гудки «Отвальной»:

семь часов утра, понедельник. Поежившись,

зарылся головой в ее грудь, чтобы не слы-

шать гудков.

А она даже не слышала гудка. Она лежала

тихо, душа ее этим светлым утром отмылась

до прозрачности.

— Тебе, наверное, пора вставать? — спро-

сил он.

— Сколько времени?

— Только что прогудело семь.

— Да, наверное, пора, — сказала она недо-

вольно: терпеть не могла внешнего принуж-

дения.

Он сел и тупо уставился в окно.

— Ты ведь меня любишь? — спросила она

спокойно.

Он поглядел на нее.

— Не знаешь, что ли? Чего же спраши-

вать, — с легким раздражением ответил он.

— Я хочу, чтоб ты не отпускал меня, — ска-

зала она. — Оставил меня.

Глаза его застило теплой мягкой мглой,

отогнавшей мысли.

— Прямо сейчас?

— Сейчас, в своем сердце. А потом я приду

к тебе насовсем, и это будет скоро.

Он сидел обнаженный на постели, повесив

голову; не способный соображать.

— Ты что, не хочешь этого? — спросила

она.

— Хочу.

Он посмотрел на нее тем же затуманен-

ным взглядом, в котором горело пламя иного

сознания, почти сна.

— Не лезь сейчас ко мне с вопросами. Дай

мне опамятоваться. Ты очень нравишься мне.

Ты вот тут лежишь, и я тебя люблю. Как не

любить бабу с такой хорошей ласонькой. Я

люблю тебя, твои ноги, фигуру. Твою жен-

ственность. Люблю всеми своими потрохами.

Но не береди мне пока душу. Не спрашивай

ни о чем. Пусть пока все есть, как есть. Спра-

шивать будешь после. Дай мне прийти в себя.

С этими словами он стал нежно поглажи-

вать ее мягкие каштановые волосы, под жи-

вотом, а сам сидел на постели — нагой, пол-

ный покоя, лицо неподвижно — некая мате-

риальная абстракция, наподобие лица Будды.

Он сидел, замерев, ослепленный пламенем

иного сознания, держа ладонь на ее теле и

ожидая возвращения сознания будничного.

Немного спустя он встал, натянул рубаху,

быстро оделся, не произнеся ни слова, еще

раз взглянул на нее — она лежала на постели,

золотистая в лучах солнца, как роза Gloire de

Dijon[20], — и быстро ушел. Она слышала, как

он внизу отпирает дверь.

А она все лежала, размышляя, что же с ней

происходит: ей очень очень трудно уйти, ото-

рваться от него. Снизу донесся голос: «Поло-

вина восьмого!» Она вздохнула и встала с по-

стели. Маленькая-голая комнатка, ничего в

ней нет, кроме комода и не очень широкой

кровати. Но половицы отмыты дочиста. А в

углу у окна полка с книгами, некоторые взя-

ты из библиотеки. Она посмотрела, что он чи-

тает: книги о большевистской России, путе-

шествия, книга об атоме и электронах, еще

одна о составе земного ядра и причинах зем-

летрясения, несколько романов и три книги

об Индии. Так, значит, он все-таки читает.

Солнце озаряло ее обнаженное тело. Она

подошла к окну, возле дома бесцельно слоня-

лась Флосси. Куст орешника окутан зеленой

дымкой, под ним темно-зеленые пролески.

Утро было чистое, ясное, с ветки на ветку пор-

хали птицы, оглашая воздух торжественным

пением. Если бы она могла здесь остаться! Ес-

ли бы только не было того ужасного мира ды-

ма и стали! Если бы он мог подарить ей ка-

кой-то новый, особый мир.

Она спустилась вниз по узкой, крутой де-

ревянной лестнице. И все равно было бы

славно жить в этом маленьком домике —

только бы он был в другом особом мире.

Он уже умылся, от него веяло чистотой и

свежестью, в очаге потрескивал огонь.

— Ты будешь есть? — спросил он.

— Нет. Вот если бы ты одолжил мне рас-

ческу?

Она пошла за ним в моечную и причеса-

лась, глядясь в зеркало величиной в ладонь.

Пора идти назад, в Рагби.

Она стояла в маленьком палисаднике, гля-

дя на подернутые росой цветы, на серую

клумбу гвоздик, уже набравших бутоны.

— Хорошо бы весь остальной мир исчез, —

сказала Конни, — и мы бы с тобой жили здесь

вдвоем.

— Не исчезнет, — ответил он.

Они шли молча по веселому росистому ле-

су, отрешенные от всего и вся.

Ей было тяжко возвращаться в Рагби-холл.

— Я хочу как можно скорее прийти к тебе

насовсем. И мы будем жить вместе, — сказала

она на прощание.

Он улыбнулся, ничего не ответив.

Она вернулась домой тихо, никем не заме-

ченная, и поднялась к себе в комнату.

15



а подносе лежало письмо от Хильды.

«Отец будет в Лондоне на этой неде-

ле, — писала она. — Я за тобой заеду в четверг

17 июня. Будь готова к этому дню. И мы тут

же отправимся. Я не хочу задерживаться в

Рагби. Это ужасное место. Скорее всего, я пе-

реночую в Ретфорде у Колменов. В четверг

жди меня к обеду. Выедем сразу после чая и

переночуем, наверное, в Грэнтеме. Нет смыс-

ла сидеть весь вечер с Клиффордом. Вряд ли

он доволен твоим отъездом, так что мой ви-

зит не доставит ему удовольствия».

Ну вот! Опять она пешка на шахматной

доске.

Клиффорд был действительно недоволен

ее предстоящим отъездом, и только по одной

причине: ему будет без нее не так покойно.

Конни была для него неким символом: она

дома, и Он мог с легкой душой заниматься де-

лами. Клиффорд много времени уделял сей-

час своим шахтам и боролся с почти безна-

дежными проблемами: как экономнее добы-

вать уголь и кому его продавать. Конечно,
Н

лучше всего перерабатывать его дома, чтобы

избавиться, наконец, от мучительных поис-

ков покупателя. Можно производить электри-

ческую энергию, для нее, наверное, легче най-

ти рынок сбыта, но превращать уголь в дру-

гой вид топлива оказалось делом сложным и

дорогостоящим. Чтобы поддерживать произ-

водство, нужно развивать все новые виды

производства. Какое-то сумасшествие!

Да, сумасшествие, и только сумасшедшие

могут преуспевать в этой индустриальной

гонке. Но ведь он тоже был немного сума-

сшедшим. Во всяком случае так думала Кон-

ни. Его одержимость угольными проблемами,

его нескончаемые прожекты представлялись

ей явным свидетельством его безумия; имен-

но безумие она считала источником его изоб-

ретательского вдохновения. Он делился с ней

обширными планами, а она слушала его в

изумлении, не прерывая. Когда поток слов ис-

сякал, он включал радио и превращался в

глухонемого, но было очевидно, что все его

прожекты сидят в нем, точно туго закручен-

ная пружина, и ждут своего часа.

По вечерам они с миссис Болтон пристра-

стились играть в двадцать одно по шести

пенсов. Эта армейская азартная игра была

для него еще одним способом ухода от дей-

ствительности — интоксикацией безумия

или безумием интоксикации, как угодно.

Конни не могла этого видеть и уходила спать,

а Клиффорд и миссис Болтон с необъяснимым

азартом резались в карты до двух или даже

до трех утра. Миссис Болтон оказалась на ред-

кость азартным игроком: подстегивали ее по-

стоянные проигрыши.

Как-то она сказала Конни:

— Этой ночью я проиграла сэру Клиффорду

двадцать три шиллинга.

— И он у вас взял эти деньги? — спросила,

не веря своим ушам, Конни.

— Конечно, взял, ваша милость. Долг че-

сти!

Конни дала обоим хорошую выволочку. В

результате Клиффорд пожаловал своей неиз-

менной партнерше еще сто фунтов в год, и

она теперь могла проигрывать с легкой ду-

шой. А Конни пришла к выводу — в Клиффор-

де человек отмирает не по дням, а по часам.

Наконец она решилась сообщить ему о дне

отъезда, который назначила в письме Хиль-

да.

— Семнадцатого! — воскликнул он. — А ко-

гда ты будешь обратно?

— Самое позднее — двадцатого июля.

— Значит, двадцатого июля. Хорошо.

Он смотрел на нее странным пустым

взглядом, не то с доверчивостью ребенка, не

то с бесплодной хитростью старика.

— Ты меня не обманешь? — спросил он.

— Что?

— Ну вот ты сейчас уедешь. А обратно вер-

нешься?

— Конечно. Без всякого сомнения, вернусь.

— Ну и прекрасно. Значит, двадцатого

июля! — И опять туманно посмотрел на нее.

Как ни странно, он хотел, чтобы она уеха-

ла, завела там короткую интрижку, пусть и

забеременела. Но он и опасался этой поездки.

А Конни помышляла лишь об одном — как

бы совсем уйти от него. Решительный шаг бу-

дет сделан, когда все для того созреет — обсто-

ятельства, Клиффорд, она сама.

Копни сидела в сторожке егеря и говорила

с ним о поездке в Венецию.

— Вернусь и скажу Клиффорду, что ухожу.

И мы с тобой уедем. Им совсем не обязатель-

но знать, что я ушла к тебе. Мы можем уехать

в другую страну, ведь правда? В Африку или

Австралию, да?

Ей очень нравился ее план.

— Ты когда-нибудь жила в колониях? —

спросил он.

— Нет, а ты?

— Я жил в Индии, Южной Африке, Египте.

— А почему бы нам не поехать в Южную

Африку?

— Можно и туда.

— Ты не хочешь туда?

— Мне безразлично. Безразлично, куда

ехать, что делать.

— Но ты там не будешь счастлив? Почему?

Мы не будем жить бедно. У меня есть своих

шестьсот фунтов в год. Я уже выяснила. Это

немного, но нам ведь хватит?

— Для меня это целый капитал.

— Ах, как будет чудесно!

— Но я должен сперва развестись и ты то-

же. Иначе будут осложнения.

Да, им было о чем подумать.

В другой раз Конни расспрашивала его о

прошлом. Они были в егерской, за окном шел

дождь, громыхало.

— А когда ты был офицером и джентльме-

ном, ты был счастлив?

— Счастлив? Конечно. Я обожал моего пол-

ковника.

— Ты его очень любил?

— Да.

— И он любил тебя?

— Да. По-своему любил.

— Расскажи мне о нем побольше.

— Что о нем рассказывать? Он прошел в

армии все ступеньки от рядового до полков-

ника. Он любил армию. Не женился. Был

старше меня на двадцать лет. Таких умных,

образованных людей в армии единицы. Нрав

у него был горячий, верно. Но офицер он был

толковый. Сколько я помню, для меня он все-

гда был непререкаемым авторитетом. Я под-

чинялся ему во всем. И никогда не жалел об

этом.

— Ты очень тяжело пережил его смерть?

— Я и сам тогда был на грани жизни и

смерти. А когда очнулся и узнал, что полков-

ника нет в живых, почувствовал, что какая-то

часть моей души умерла. Но в общем-то я все-

гда знал, что дело кончится смертью. Все кон-

чается смертью, если на то пошло.

Конни слушала в раздумье. Снаружи уда-

рил гром; поистине, разверзлись хляби небес-

ные, а у них в утлом ковчеге тепло и уютно.

— Ты столько всего пережил в прошлом, —

вздохнула Конни.

— Да. Мне порой кажется, что я уже раз-

другой умирал. Ан нет, сижу сейчас здесь в

предвкушении новых несчастий.

Конни напряженно вслушивалась и в его

слова, и в звуки бушующей за окном грозы.

— А когда твой полковник умер, тебе и

дальше нравилось быть офицером и

джентльменом?

— Нет! Военные в общем мелкий народиш-

ко. — Он вдруг рассмеялся и продолжал: —

Полковник говорил мне: «Знаешь, парень, ан-

гличане среднего класса, прежде чем прогло-

тить кусок, тридцать три раза его разжуют —

слишком деликатная у них глотка, в ней и го-

рошина застрянет. Барахло, каких мало. Тря-

сутся от страха, если ботинок у них не так за-

вязан. С душком товар, и всегда они во всем

правы. Это меня больше всего убивает. Рабо-

лепны, задницы лижут до мозоли на языке. А

все равно лучше их нет. Жеманные филисте-

ры, недоделанные мужики».

Конни засмеялась. Дождь за окном еще

припустил.

— Он их ненавидел?

— Да нет. Они ему были противны, а это

большая разница. И он махнул на них всех

рукой. Он говорил: «В наши дни и армия туда

же. Военные тоже становятся филистерами с

деликатной глоткой». Но таков, видно, путь

всего человечества.

— А простой народ, рабочие?

— И эти не исключение. Мужского есте-

ства в них нет. Оно уничтожено кинематогра-

фом и аэропланами. Каж