Кеннан Д. - Дипломатия Второй мировой войны глазами американского посла в СССР Кеннана - 2002

Формат документа: pdf
Размер документа: 1.91 Мб




Прямая ссылка будет доступна
примерно через: 45 сек.



  • Сообщить о нарушении / Abuse
    Все документы на сайте взяты из открытых источников, которые размещаются пользователями. Приносим свои глубочайшие извинения, если Ваш документ был опубликован без Вашего на то согласия.

Джордж Кеннан
Дипломатия Второй мироhc\hcgu]eZaZfb
американского посла в СССР Джорджа Кеннана



Издательский текст
«Дипломатия Второй мировой войны глазами американского посла в СССР Джорджа
Кеннана»: ЗАО «Центрполиграф»; Москва; 2002
ISBN 5 -9524 -0018 -3
Аннотация

Книга лауреата Пулитцеровской премии, видного амер иканского дипломата, посла в
СССР с 1954 -го по 1963 г., аналитика, советолога, автора многочисленных трудов по
американской дипломатии и внешней политике, повествует о сложном с точки зрения
развития ситуации в Европе периоде мировой истории: канун Второй мировой войны,
крупные военные конфликты, послевоенный передел Европы и противостояние двух
политических систем.
Автор представляет свое мнение о происходившем, дает яркие, хотя отчасти
спорные портреты Иосифа Сталина и Теодора Рузвельта, других выдающихся
политических деятелей, знакомит с личными прогнозами развития России после войны,
делает любопытные зарисовки из жизни сталинского окружения и сотрудников
иностранных дипломатических миссий.

Джордж Кеннан
Дипломатия Второй мироhc\hcgu]eZaZfb
американс кого посла в СССР Джорджа Кеннана

Часть первая

Глава 1
О СЕБЕ

Конечно, разные люди в различной степени помнят свои детство и юность. Боюсь, что

у меня сохранилось об этих временах не так уж много воспоминаний. К тому же в наш
стремительный век человека фактически отделяет от его собственного детства большее
расстояние, чем в более спокойные времена, когда не было ни таких технологических
переворотов, ни демографических взрывов, ни других столь бурных перемен. Углубляясь в
эти воспоминания, я вижу перед с воим мысленным взором худощавого, тихого,
погруженного в себя студента, затем, более смутно, – не очень опрятного кадета военной
школы. И уж совсем немногое я могу вспомнить о школьнике, который путешествовал из
дома в школу и обратно по улицам Милуоки на новом трамвае, поражавшем тогда его
воображение, весьма неохотно, с большим неудовольствием посещал по субботам школу
танцев и так глубоко погружался в собственные грезы, что мог иногда часами не замечать
того, что происходило вокруг. Своего более раннего детства я совершенно не помню.
Можно, конечно, утверждать, что этот ребенок был очень чувствительным и с опаской
относился к окружающему миру (так как рано лишился матери); однако это по большей
части известно по рассказам других или в результате моего соб ственного анализа в более
зрелые годы, а не по моим собственным воспоминаниям.
Другая трудность, с которой я сталкиваюсь, когда пытаюсь рассказать о своей жизни с
самого начала, состоит в том, что в моем юном сознании, в большей мере, чем это бывает у
друг их, отсутствовала четкая граница между миром фантазий и переживаний и миром
реальности. В детстве мой внутренний мир был моим и только моим, и мне и в голову не
приходило разделить мои переживания с другими людьми (со временем это свойство
постепенно уступ ило место большему реализму). Моя внутренняя жизнь в то время была
полна волнующих загадок, смутных страхов и того, что принято называть откровениями.
Например, необычного вида темное и мрачное кирпичное здание с аркой над входом,
неподалеку от нашего дома , казалось мне исполненным жуткой значительности, а в деревьях
ближайшего к нам парка Джуно, по моему тогдашнему убеждению, жили эльфы (моя кузина
Кэтрин рассказывала об этом моей сестре Фрэнсис, и я, конечно, поверил в этот рассказ).
С другой стороны, сам и мои воспоминания отличаются неопределенностью и
расплывчатостью. Может быть, в том таинственном и жутком кирпичном доме в конце
нашей улицы действительно происходили какие -то страшные вещи, и смутные догадки об
этом родились в чуткой детской душе. И как я могу быть уверенным, что в деревьях парка
никогда не жили эльфы или иные чудесные существа? В жизни случались иногда вещи и
более удивительные. Сейчас, конечно, в парке Джуно едва ли можно найти подобные чудеса,
и все сказочные существа, должно быть, дав но сбежали, напуганные обилием машин в
Милуоки (из -за этих машин исчезло уже многое, составлявшее прежде прелесть этих мест).
Но кто может сказать точно, что там было, а чего не было в 1910 году? Вещи таковы, какими
мы их видим. Я тогда по -своему смотрел н а этот парк, и мой взгляд предполагал
существование эльфов. Что здесь было правдой, а что фантазией, и до какой степени, этого
никто никогда не узнает. Возможно, подобные загадки можно прояснить с помощью
психоанализа по Фрейду. Имело бы смысл это делать, будь я большим художником,
крупным преступником или просто человеком исключительным в хорошем или дурном
смысле. Но я не принадлежу к таким людям.
Здесь следует упомянуть о двух семейных обстоятельствах. Почти все предки моего
отца (которые в начале XVIII столетия переселились в эту страну из Ирландии) были
фермерами. Один из них стал пресвитерианским священником, другой – полковником
революционной армии и депутатом первого законодательного собрания в штате Вермонт, но
все они при этом продолжали заниматься и фермерством. Позднее мои предки переселились
в штат Нью -Йорк, потом – в Висконсин. Их жены происходили также из фермерских семей.
Все это были люди грубоватые и не всегда привлекательные. Образование и светскость
несколько больше интересовали женщин, не жели мужчин. Мой отец первым из них получил
высшее образование. Прежде всего им было свойственно тогда жесткое своеволие и
нежелание общаться с другими людьми (не считая церковных общин). Они всегда
стремились освободиться от любого общества, которое могло бы ограничить их

индивидуальную свободу.
Представители нашего рода не были ни богатыми, ни бедными, все они привыкли
работать. Не имея капиталов, они никогда не сожалели об этом, не завидовали богатым и не
обращались с упреками к властям. Главным для них была их страсть к самостоятельности.
От правительства они требовали только, чтобы оно оставило их в покое. Когда бывало
трудно (а так было не раз), они жаловались Богу, а не в Вашингтон. Человек, произошедший
из такой семьи в XX столетии, должен быть лишен как чувства превосходства, так и чувства
неполноценности, свободен от социального недовольства и готов воспринимать всех людей
как равных, независимо от расы или национальности.
Такое положение интересно сопоставить с классическими основами марксизма: ник то
из моих американских предков не был, в сколько -нибудь значительной степени,
нанимателем рабочей силы и сам не продавал своего труда работодателю. Трудно
представить другую семью, столь далекую от того классического положения, которому
Маркс и его послед ователи придавали существенное значение. Это обстоятельство
сказалось, когда я, став уже взрослым, начал иметь дело с последствиями русской
революции – первого крупного политического триумфа марксистов. Я никогда не придавал
значения всеобщей истины класси ческому марксистскому противопоставлению
капиталистов – кровососов и эксплуатируемых, попранных, но социально чистых рабочих.
Однако если говорить о степени, в которой это положение отвечало реальности, то лично я
не имел к этой реальности никакого отношен ия, ни по собственному опыту, ни по опыту
моей семьи. Я не могу отождествить себя ни с эксплуататорами, ни с эксплуатируемыми.
Если говорить о реальной социальной несправедливости и эксплуатации, которую имели в
виду марксисты, то, по моему убеждению, это скорее трагическое недоразумение ранней
эпохи индустриального развития, а не драматическое противостояние демонов и ангелов.
Дело в том, что уклад жизни первых фермеров, создавшийся в XVIII веке, фактически
сохранился до 60 -х годов XIX века (нечто подобное произошло на американском Юге или в
России). Культура XVIII века, свойственная подобным семействам, не походила ни на
культуру дореволюционной Франции, ни на культуру лондонского света. Это были
пуританские устои Шотландии и Северо -Восточной Англии. Удале нность нашего края
защитила нас от последствий наполеоновских войн, а сохранение фермерского уклада – от
последствий индустриальной революции. Мой дед, достигший зрелости в эпоху
Гражданской войны, воспринял манерность и аффектации Викторианской эпохи и да же
получал от них удовольствие. Моему отцу эти черты были тоже отчасти свойственны, но он
воспринял их механически и сам понимал их искусственность. Начало нового века он
встретил с тревогой и отчасти с неприязнью и стремился найти убежище в свойственной е го
юности атмосфере задержавшегося XVIII века (он родился в 1851 году). Эта духовная
атмосфера до известной степени сказалась и на нашей домашней обстановке, когда мы были
детьми. И поэтому я чувствую себя не очень уютно в качестве человека XX века.
Единст венное преимущество, которое я могу извлечь из этого неудобства, – относительная
независимость. При всех недостатках такого положения это чувство все же помогает мне
быть если не хозяином, то гостем своего времени.
Второе семейное обстоятельство состоит в том, что есть другой Джордж Кеннан, очень
известный человек, родившийся лет за шесть до моего отца. Многие считали (а некоторые и
теперь считают) меня сыном того Кеннана. Это вполне объяснимая ошибка, поскольку он в
действительности был кузеном моего деда. Кроме того, есть известное сходство моего
жизненного пути и жизненного пути этого Кеннана -старшего, 1 дающее мне основания
считать, что между нами существует некая общность, более глубокая, чем дальнее родство.
Мы с ним не только были тезками, но и родились в один день года. Мы оба бывали в России

1 Речь идет об американском публицисте Дж. Кеннане (1845 –1924), побывавшем в XIX в. в России. (Здесь и
далее примеч. пер.)

и занимались ее проблемами; оба были высланы российским правительством, каждый – 
свою э поху. 2 Оба мы были профессиональными литераторам и и лекторами, оба играли на
гитаре, оба любили парусный спорт, оба стали членами Национального института
литературы и искусств. Наконец, мы оба, каждый в свое время, пытались в Америке
выступать за лучшее понимание геополитических интересов Японии.
Своих детей Джордж Кеннан -старший не имел, и, хотя я считаю себя в полной мере
духовным сыном собственного отца, вместе с тем у меня есть известное чувство долга, в том
смысле, что мне следует по мере сил продолжать дело моего знаменитого тезки. Иначе
говоря, я считаю нужным делать то, чего ожидал бы Кеннан -старший от своего сына, если
бы он у него был. Насколько этот мой родственник одобрил бы мою деятельность – судить
не мне.
Для полноты картины моей подготовки к дипломатической карьере упомяну о
полученном мно ю высшем образовании.
В Принстонский университет я попал прямо из военной академии при не совсем
обычных обстоятельствах. Здесь сыграли свою роль мое увлечение сочинением Скотта
Фицжеральда «Райский уголок» в последнем классе школы, а также отчасти – подде ржка и
участие Генри Холта, декана нашего факультета в военной академии.
Я прибыл в Принстон сентябрьским вечером 1921 года, проехав на такси по
университетскому городку. Увидев сквозь окно автомобиля очертания готического Холдер -
Холл, я дал волю своему бо гатому воображению. Это здание будто бы окружено ореолом
таинственности и великолепия. Реальность оказалась, конечно, несколько иной. Я был
последним студентом, допущенным к занятиям, и не знал ни души ни в университете, ни в
городе. Я получил последнюю ме блированную комнату в мрачном доме для студентов за
пределами университетского городка, куда в то время отправляли запоздавших новичков. Я
был на год моложе большинства студентов моей группы и еще более неопытен, чем можно
предполагать, судя по моему возра сту. Типичный уроженец Среднего Запада, я совсем не
знал, как общаться с ребятами с Востока.
Тогда я знал только два основных настроения – неуклюжее высокомерие и кипучий
энтузиазм. Кроме того, мне всегда была свойственна известная пассивность и отсутствие
любопытства к устройству той системы, в которую я попал. Застенчивость мешала мне
расспрашивать людей, что здесь к чему, и поэтому я, находясь в Принстоне, завел очень
мало знакомств.

Кроме того, мне очень не повезло. Из -за отсутствия денег я не мог поех ать домой на
Рождество, а беспокоить отца, который мог бы их выслать, я не хотел. Поэтому я устроился
на временную работу почтальоном в соседнем Трентоне. Утром в первый день новой службы
начальник вручил мне сумку со связками писем и сказал, что вся эта к орреспонденция
сложена в строгом порядке. Мне остается только найти начало нужной улицы, а дальше сами
письма помогут мне доставить их по адресам. Мне предстояло отправиться с письмами на
трамвае в южную часть Трентона, в городские трущобы. В тот день с ут ра шел снег. Доехав
до нужной остановки, я вытащил первую пачку писем и неловко спрыгнул на тротуар. При
этом пачка вдруг развязалась у меня в руке, а письма попадали на пол трамвая и на
проезжую часть улицы. Я стал их поспешно собирать, рискуя попасть под трамвай или
троллейбус. Когда мне все же удалось выполнить свою задачу, я отправился в путь. Однако
письма теперь были перепутаны, и ни о какой последовательности номеров домов не могло
быть и речи. Целый день я метался по грязным, мрачным улицам, чтобы н айти нужные
адреса, беспокоя прохожих своими расспросами, постоянно звоня в двери и содрогаясь от
запахов, доносившихся из жилищ, и зрелищ, которые передо мной открывались. Лишь

2 Дж. Кеннан -старший выступал в защиту русских революционеров -террористов; Дж. Кеннан -младший в 50 -
х гг. XX в., будучи послом в СССР, отозван по требованию советского правительства за антисоветские
демарши.

поздно вечером я закончил работу и смог поесть, впервые за целый день, в каком -то
захудалом кабачке. Так прошло несколько дней, похожих один на другой, хотя уже и без
таких происшествий.
Накануне Рождества мне удалось заработать 27 долларов, чтобы купить билет в общий
вагон и отправиться в родной город.
Однако, то ли в трущобах Трен тона, то ли в общем вагоне, я заразился скарлатиной.
Болезнь, свалившая меня в постель внезапно, в один из вечеров перед Новым годом, стала
потрясением для всей моей семьи. Пенициллин тогда еще не был внедрен в практику
медицины, и мои домашние имели основ ания ожидать самого худшего. Я лежал в особой
комнате на третьем этаже под надзором опытной медсестры. Карантин продлился почти до
Пасхи. Выздоровев, я вернулся в университет в разгар весны, когда академический год
подходил к концу. Студенты уже перезнаком ились и подружились, образовались сплоченные
компании, и попасть в одну из них было теперь очень трудно, особенно человеку, который
был младше других, отставшему в учебе, временно выключенному из занятий спортом и
слишком бедному, чтобы участвовать в больш инстве общих развлечений.
Поэтому я тогда жил «на обочине» университетского городка, и меня мало кто замечал.
На втором курсе, в дни начала составления клубов, я, из ложной гордости и желания быть
«страдальцем», старался не появляться на людях. Когда же од нажды вечером ко мне домой
явились студенты, чтобы пригласить меня в один из немногих клубов, где еще не набрали
членов, я так поразился этим внезапным вниманием к моей особе, что быстро принял
предложение. Однако потом меня стали мучить угрызения совести в связи с этим
поспешным согласием, и наконец я заявил о выходе из клуба. После этого несколько месяцев
я обедал в особой столовой, вместе с другими «париями», не включенными в состав клубов.
Обедать в этом мрачноватом помещении было маленьким удовольствие м. Лишь
немногие из «отверженных» обществом не переживали по этому поводу, и мы даже избегали
разговоров между собой, опасаясь как -нибудь невзначай задеть чувства собеседника. Из
этого жесткого опыта я извлек для себя некоторую пользу. Именно в это время я вдруг
осознал, что мне следует выработать самооценку, а не исходить во всем из стандартов
окружающих, поскольку они вполне могут ошибаться, оценивая других людей.
Конечно, были и у меня приятели, такие же неприкаянные уроженцы Среднего Запада.
В Бернарде Гафлере, интеллектуале -католике из Канзаса, я нашел товарища, с которым мы
целыми вечерами вели философские дискуссии, оказавшиеся для меня очень полезными. В
дальнейшем наше товарищество укрепилось, поскольку мы оба стали служить в
Госдепартаменте. Приятн ым и полезным было, конечно, мое общение и с моим кузеном и
земляком Чарли Джеймсом, несмотря на его более молодой возраст. В течение одного
академического года я сблизился со студентом, носившим запоминающееся имя Константин
Николас Мемссолонгит, уроженце м Огайо, еще беднее меня и наивнее в смысле знания
жизни американского Востока. Прирожденный журналист, он впоследствии стал одним из
редакторов газеты «Нью -Йорк геральд трибюн». Его эллинский гедонизм представлял собой
хороший противовес моей нервозности. С этим человеком я чувствовал себя хорошо. Летом
мы общими усилиями оплатили нашу поездку в Европу. Однако теперь я вспоминаю об этом
без радости и удовлетворения. Мы видели мало и не запомнили ничего, зато доставили
немало хлопот разным людям, которые по доброте своей помогали нам или вынуждены были
заниматься нашими делами (как тот консул в Генуе, пытавшийся избавить нас от
естественных последствий нашей собственной непредусмотрительности). К тому же
генуэзские портовые кабачки оказались не лучше трущобн ых в Трентоне. Там я заразился
дизентерией, последствия которой сказывались в дальнейшем долгие годы. Поэтому
неудивительно, что Принстон не показался мне похожим на «райский уголок» в духе
Фицжеральда.
Я плохо знал своих педагогов и не могу даже вспомнить , встречался ли я с ними вне
официальной обстановки. Значительного идейного влияния на меня они не оказали, но
некоторых из них я очень уважал за силу ума и цельность. Их образы запечатлены в моей

памяти.
Одним из таких людей был Раймонд Сонтаг, впоследств ии – профессор европейской
истории в Калифорнийском университете и издатель «Документов по внешней политике
Германии». Я уже не помню его концепции истории дипломатии, но мне всегда
импонировали его скептицизм и отсутствие иллюзий, что не мешало ему с инте ресом
относиться к своему делу. Другим интересным человеком являлся профессор Грин,
преподававший младшекурсникам дисциплину, именуемую «введением в историю». Этот
очень требовательный педагог, не делавший поблажек студентам, которые не могли освоить
курса , постоянно имел некоторые проблемы в деканате. Благодаря его ревностному
отношению к делу, материал его курса я помню лучше других. Однако в памяти у меня
остался прежде всего образ основательного ученого и принципиального педагога. Позднее
этот профессор переехал в Вашингтон, стал работать в Госдепартаменте и проводить
аттестацию государственных служащих. При этом он сохранил ту же бескомпромиссность,
суровость и неуступчивость, и я иногда задавался вопросом, не вызывал ли этот человек у
своих руководител ей такого же беспокойства, как в свое время у декана факультета. За свои
труды он был впоследствии «вознагражден» тем, что его не только уволили, но и
демонстративно не пригласили для консультации, когда в 1953 году пересматривали всю
аттестационную систем у. Однако этот бескомпромиссный человек, стоявший у истоков
системы аттестации в Госдепартаменте, заслуживает признания, которого он, к сожалению,
так и не получил.
Я благодарен и еще одному преподавателю (к сожалению, даже его имени я не помню).
Из -за ска рлатины мне пришлось на втором курсе изучать предмет, предназначенный для
первокурсников, – английскую классическую литературу. Этот курс почему -то вызывал у
меня раздражение, и я под разными предлогами пропускал занятия. Мне казалось, что
литературу надо изучать вовсе не так, не определять в пьесах Шекспира сюжет,
кульминацию и т. д., а анализировать чувства героев и философские проблемы, затронутые
автором. Если же Шекспир кого -то не интересует, то тут не поможет никакой
филологический анализ. Наконец мол одой преподаватель, который вел этот курс, вызвал
меня и вежливо, но настойчиво потребовал дать объяснения происходящему. Я признался
ему в своем неприятии самого предмета и пообещал честно постараться исполнить его
требования. Я сделал это в своеобразной форме, представив педагогу сочинение о том, что,
по моему мнению, делается неверно в преподавании английской филологии в американских
колледжах. Вернув мне сочинение с высшей оценкой, мой наставник преподал мне урок
великодушия и таким образом пристыдил ме ня. Так скромные строители, чьи имена не
сохранились в моей памяти, из года в год возводили педагогическое здание.
Я окончил университет так же незаметно, как и начал свое обучение там, и, не считая
выдачи дипломов, не участвовал ни в каких заключительных церемониях.
Мне трудно воссоздать портрет того времени, и лучше было бы этого не делать, но
порой это бывает необходимо. Я, по собственным воспоминаниям, был довольно обычным
молодым человеком, с довольно обычными слабостями и страстями. Я помню себя
слабо вольным, несколько изнеженным мечтателем со свойственной повышенной
чувствительностью, идущей от конституции и семейного воспитания. Многие люди более
мужественно переносили неизбежную жесткость жизни. Моим достоинством был живой,
гибкий ум, который я не б ыл склонен заставлять работать, будучи предоставленным самому
себе, однако он позволял мне, когда нужно, хорошо решать поставленные задачи и
правильно реагировать на ситуацию. У меня не было никаких заранее определенных,
предвзятых идей. В Принстонском уни верситете мои наставники хорошо поработали над
развитием моих умственных способностей, исходя из образовательных возможностей своего
времени. Прежде всего мне дали хорошие знания по классической литературе. Я с большим
интересом изучал там современную исто рию и политологию. Однако для развития моих
эстетических склонностей (как, например, к музыке) у меня было мало возможностей. В
моей семье, как вообще в пуританских семьях, этому не уделялось большого внимания, а в

Принстоне предметы по эстетике не входили в обязательную программу. Никто ко времени
окончания университета не научил меня разбираться в живописи или в архитектуре.
Можно сказать, что я получил хорошее образование, но дух мой не был пробужден. Не
формировали университетские педагоги у своих воспи танников и четких концепций или
убеждений. Я только помню, что у меня были смутные представления о либерализме
Вильсонов, сожаления, что Америка не вошла в Лигу Наций, вера в ценности свободной
конкуренции и неприязнь к высоким тарифам. Помимо этого других концепций я не имел.
Кто -то упрекнул бы за это университетских преподавателей, но, по -моему, это было
правильно. Цель университета – подготовить человека к формированию у него собственных
предубеждений, а не прививать ему предубеждения, свойственные униве рситетской среде.
Чего мне, пожалуй, недоставало тогда, так это общения со старшими и более мудрыми
наставниками. Мой 70 -летний отец, человек честный и скромный, слишком хорошо понимал
свою оторванность от современности, чтобы пытаться быть моим учителем. Он только
иногда напоминал мне, чтобы я, находясь далеко от дома, все же не забывал ходить в
церковь. Я любил этого застенчивого, одинокого и не очень счастливого человека и
сочувствовал ему, но свободного интеллектуального общения между нами не было.
Окон чив университет, я решил поступать на службу в ведомство иностранных дел,
созданное только в 1924 году. До этого у нас в стране имелись две службы –
дипломатическая и консульская, теперь же их решили заменить одной профессиональной
организацией. Насколько теперь помню, я тогда принял такое решение, потому что не знал,
чем еще смогу заниматься, тем более что в колледже с большим интересом и довольно
успешно изучал внешнюю политику. Я боялся серьезно ошибиться в своем выборе.
Удивительно, но факт – мой тогдаш ний выбор оказался правильным. Это было первое и
последнее самостоятельное решение, которое я принял относительно своей
профессиональной деятельности. В те времена для поступления на эту службу следовало
окончить курсы или получить необходимую подготовку с амостоятельно, а весной сдать
устные и письменные экзамены.
Летом 1925 года, сразу после окончания университета, я работал матросом на судне,
курсировавшем между Бостоном и Саванной (Джорджия), и заработал немного денег.
1 сентября я приехал в Вашингтон и устроился на жительство в пансионе на Черч -стрит,
после чего стал проходить курс обучения у одного педагога – шотландца, зарабатывавшего
репетиторством.
Помню, я очень боялся экзаменационную комиссию, которой руководил помощник
госсекретаря Джозеф Грью. Ко гда я только начал рассказывать о себе, мой голос от волнения
и страха сорвался на фальцет, так что я не смог даже произнести название родного штата
Висконсин, чем рассмешил всю комиссию К моему собственному удивлению, меня приняли
на службу с указанием пр иступить к своим обязанностям с будущего сентября.
Лето следующего года я решил провести в Германии. Я посетил Гейдельберг, где
осматривал достопримечательности, слушал публичные лекции и познакомился с приятной
брюнеткой, с которой мы вместе не раз ходили гулять по вечерам за город, туда, где обычно
прогуливались влюбленные. Однажды меня посетил мой германский дядя, уроженец старого
Франкфурта, очень образованный и милый человек, с которым мы гуляли, осматривая
развалины старинного замка, разрушенного фран цузами в XVII веке.
Из Гейдельберга я переехал в Берлин, а оттуда – на курорт Банзин на Балтийском море.
Там я с помощью словаря читал «Гете» Фауста и «Закат Европы» Шпенглера. Все это время
я практически не говорил по -английски.
Давным -давно, когда мне бы ло восемь лет, меня возили в Германию, где я жил с
мачехой и младшей сестрой в пансионе в Касселе (летней резиденции кайзера). Мой отец,
знаток немецкого языка, считал, что наиболее чисто говорят по -немецки именно в этой части
Германии. Я очень смутно помн ил в 1920 -х годах свое первое пребывание в Касселе. Однако
немецкий язык, который я в свое время воспринял ребенком, теперь, при специальном
изучении, давался мне легко, и к концу лета я его вполне освоил.

Первые семь месяцев своей новой службы я провел в так называемой Школе
иностранных дел, которая тогда находилась на первом этаже старого здания
Госдепартамента и военно -морского министерства. Там мы, хотя и без особого внимания,
слушали лекции о визах, паспортах и других дипломатических формальностях, а т акже
время от времени участвовали в практических занятиях, как, например, когда нам дали
задание представить себя на месте посла в Англии, покидающего свой пост. От нас
требовалось написать проект письма к британскому министру с объяснениями обстоятельств
его отзыва и просьбой об аудиенции для себя у короля, а для своей супруги – у королевы. На
этом и других подобных примерах мы постигли, что составление дипломатических
документов – особое искусство, которым необходимо овладеть. По окончании этого курса
мен я послали на первую, временную, службу – в наше генеральное консульство в Женеве.
Людям, склонным к исканиям и нуждающимся в хорошей школе, дипломатическая служба
предоставляет такую возможность. Постоянная смена обстоятельств действия,
многочисленные инте ллектуальные стимулы, знакомство с жизнью других народов и
работой правительств помогают значительно расширить кругозор людей, желающих узнать о
многом, но стесняющихся задавать вопросы.
Особенно помогает во всем этом вновь обретенное чувство ответственнос ти. Я с
большой радостью почувствовал, что на этой работе обретаю как бы новое собственное «я»
взамен прежнего, погруженного в себя и склонного к бесплодным переживаниям вместо
действий. В связи с этим я вспоминаю наш официальный прием по случаю 4 Июля в о теле
«Бо риваж» в Женеве. В роли нового вице -консула я, вместе с другими должностными
лицами, обязан был играть роль хозяина, принимающего гостей, постоянно являвшихся на
прием. Вскоре я почувствовал, что занимаю свое законное место в этом церемониале и
от вечаю за благополучное его проведение, а потому я уже не совсем принадлежу самому
себе. Таким образом, я почувствовал себя полезным обществу. Благодаря этой роли
гостеприимного хозяина, я впервые ощутил в себе силу и уверенность, которая в
дальнейшем очень пригодилась мне в моей дипломатической карьере. После этого только в
моей домашней жизни возвращались ко мне прежняя нерешительность и
закомплексованность. Подобно актеру, играющему на сцене, я увидел себя самого как бы со
стороны и усвоил свою новую роль в общественной жизни.
Моя женевская служба продолжалась до конца лета 1927 года. Я приобрел там опыт
консульской работы и хорошую практику во французском языке. По окончании срока
службы меня перевели на постоянную работу в Гамбург.
Этот крупнейший порт к онтинентальной Европы был социал -демократическим
городом, где проводился великий эксперимент по реализации гуманного социализма. Но в то
время в этом городе, как нигде, кроме разве самого Берлина, ярко проявлялась моральная и
интеллектуальная агония Веймар ской республики. Эта драма произвела на меня очень
сильное впечатление. Впервые в жизни меня занимали события, не касающиеся моего
собственного «я». Я стал посещать прекрасные муниципальные вечерние курсы для
взрослых. Еще я любил Гамбургскую гавань (море всегда было моей страстью). Моя работа
вице -консула прямо связана с американским флотом и моряками, и я нередко принимал у
себя в кабинете капитанов и моряков, попавших в затруднительное положение.
У меня сохранились живые воспоминания о шести месяцах, про веденных на этой
службе, и на их основе я составил себе представление о Европе после Первой мировой
войны. В моем дневнике сохранилась запись о том, как в одно дождливое воскресное утро я
впервые увидел коммунистическую демонстрацию – передо мной прошли ко лонны бедно
одетых людей с угрюмыми лицами, которые маршировали под намокшими от дождя
плакатами и красными знаменами. Это зрелище очень тронуло меня – я почувствовал
торжественную серьезность этих людей, в другие дни вынужденных униженно молчать, для
кото рых сегодня – их день, и они полны решимости заставить себя услышать хотя бы только
благодаря своим лозунгам и своей многочисленности. Сохранились у меня и записи о
лекциях. Их читал невысокий бородач с глазами, постоянно выражавшими страдание. Он

читал на м горькие стихи австрийского поэта Франца Верфеля о недавней войне, и тогда мне
открылся весь трагический пафос послевоенной Германии. Этот человек был далеко не
единственным из встреченных мной, кто думал и чувствовал подобным образом, пытаясь
найти новую , более высокую философию для себя и для своей страны.
Все эти новые впечатления показали мне, как постыдно нелюбознателен я был до сих
пор и каким, в сущности, поверхностным было мое образование. Мой новый опыт убедил
меня: прежде чем продолжать работу, н адо продолжить профессиональное и общее
образование. Вот почему я объявил о намерении уйти в отставку и зимой 1927/28 года
появился в Госдепартаменте, чтобы официально оформить уход со службы. К счастью,
первым, кого я там встретил, был мой прежний начальн ик и преподаватель Школы
иностранных дел У. Доусон. Подобно ангелу -хранителю, он предостерег меня от этой
глупости и объяснил, что если я желаю продолжить образование, то мне нет никакой
необходимости увольняться со службы. Например, если я желаю стать спе циалистом по
одному из сравнительно редких языков – китайскому, японскому, арабскому или русскому, –
то могу стажироваться три года в одном из европейских университетов, не оставляя
дипломатической службы. Я и поныне благодарен мистеру Доусону за то, что о н помог мне
решить эту проблему. Я выбрал русский язык отчасти потому, что у нас тогда не было
дипломатических отношений с СССР, и логично предположить, что со временем в этой
области откроются перспективные возможности для специалистов по языку. Но кроме того,
мне хотелось продолжить родовую традицию Джорджа Кеннана -старшего.
Мое заявление о желании специально изучать русский язык приняли, и летом 1928 года
я смог начать подготовительную и академическую работу в избранной области.

Глава 2
ПОДГОТОВКА К РАБ ОТЕ В РОССИИ

Пять с половиной лет отделяло начало моей профессиональной подготовки к
дипломатической службе в России от моей первой работы в Москве. Эти годы я провел либо
в Берлине, либо в Таллине и Риге. Об этих годах писать не так легко. Интересных соб ытий в
это время было немного, а для личной жизни в подобном повествовании остается мало
места. Судя по моим дневниковым записям той поры, я находился чаще в окружении
природы, чем в окружении людей; да так оно, пожалуй, и было. Мои поездки по балтийским
странам многому учили меня самого, однако, если их описывать без беллетристики,
читателю они скорее покажутся монотонными и скучноватыми.
Курс страноведения продолжался тогда от года до полутора, с последующей
трехлетней стажировкой в одном из европейских у ниверситетов. Поскольку мы не имели
дипломатических отношений с Советским Союзом, поле нашей деятельности такого рода
представляли собой Таллин, Рига и Ковно, в то время столицы Эстонии, Латвии и Литвы, где
у США были дипломатические представительства. Все эти страны – недавняя часть
Российской империи, вскоре им снова предстояло войти в состав России. Во всех трех
государствах находились люди, говорившие на русском языке, и существовали очаги
русской культуры.

По причинам, которых я точно не помню (возмож но, срочное занятие вакансии в
Берлине), я не сразу отправился в Прибалтику, а был временно прикомандирован к
берлинскому генконсульству. Об этом периоде у меня сохранилось мало воспоминаний.
Обязанности мои сводились в основном к администрированию в клубе для приемов, на
которых бывали дипломаты и банкиры. В тот же период я изучил русский алфавит. По
окончании командировки я уехал в Штеттин, а оттуда на корабле отправился к месту моего
назначения.
Должность вице -консула в Таллине – моя первая работа в пери од подготовки к службе
в России. Таллин в то время (надеюсь, он остается таким и теперь) – милый старый

ганзейский город, северное напоминание о немецком Любеке. Он стоит на берегу Финского
залива, в 60 милях по прямой от Хельсинки и в 250 милях от Петербу рга. В то время
таллинское генеральное консульство было единственным американским дипломатическим
представительством в этой столице. Консул имел также ранг секретаря и таким образом
аккредитовался при эстонском правительстве; я же имел только консульский с татус.
Консулом тогда был беспокойный человек средних лет, из тех, кто вечно не очень уверен в
себе и постоянно боится сделать какую -то ошибку. Поэтому он в значительной мере
полагался на своего эстонского советника. Последний, напротив, уверенный в собств енной
непогрешимости (качество, по моим наблюдениям, свойственное многим представителям
мужского пола к востоку от Вислы и Дуная), претендовал на всезнание. При таких
обстоятельствах я был практически отрезан от серьезной дипломатической работы и
занимался в основном организационной: оформлением виз, ведением делопроизводства,
защитой интересов отдельных лиц. Такая небольшая загрузка работой мне даже немного
нравилась.

В то время, по моим воспоминаниям, в Эстонии проживало девять американских
граждан; пяте ро из них – в Таллине: консул с женой, супружеская пара – члены ИМКА 3 и я.
Однажды консул пригласил меня провести уик -энд на даче на западном побережье. Почему -
то там ко мне вернулись мои худшие невротические реакции студенческих времен. Я ни с
кем не общался, сторонился людей и вызывал неприятное недоумение небольшого
дипломатического общества, которое там собралось. Кроме того, я никогда не бывал в гостях
у эстонцев, не старался изучить эстонский язык и вообщ е не очень интересовался Эстонией.
Получилось так, что я жил там преимущественно в одиночестве, довольствуясь обществом
кокер -спаниеля. Но у этого отшельничества были и положительные стороны. В компании
той же собаки я совершил по выходным дням немало экск урсий – в Хельсинки, Нарву,
университетский город Тарту (Дерпт), а также в русскоязычную провинцию на юго -востоке
страны. Мне очень нравились эти путешествия, оживлявшие мою жизнь в Таллине. Кроме
того, в это время я начал основательно изучать русский язык .
Моим учителем стал один обедневший украинец, который никогда не преподавал
языков, однако у него было одно достоинство: он, кажется, ни слова не знал ни на одном
языке, кроме своего родного и русского.
Мой учитель принес мне буквари для первого класса ру сских школ в Эстонии. Мне
пришлись по душе эти книжечки с красивым славянским шрифтом, включавшим и те буквы,
которые большевики исключили из русского алфавита. Там можно было прочесть русские
сказки и отрывки из русских классиков, восторженно писавших о з име и о катании на
салазках. Я даже заучил наизусть несколько таких стихов. С тех пор я увлекся великим
русским языком, богатым интонациями, музыкальным, иногда – поэтичным, иногда –
грубым, порой – классически суровым. Любовь к этому языку не раз помогала мне в трудные
периоды моей дальнейшей жизни. Признаюсь, я сознательно перефразировал одно
тургеневское стихотворение в прозе о русском языке, прочитанное мною в одном из
учебников. Русский язык я усваивал как -то естественно, будто когда -то в незапамятные
времена уже знал его, а теперь вспоминал нечто давно забытое с чувством приятного
волнения. Я даже совершил своего рода паломничество на Рождество в Псковско -Печерский
монастырь, находившийся неподалеку от советской границы. Это был настоящий уголок
России XVII века. Здесь все говорили только по -русски, и я значительно улучшил свои
знания языка.
В начале 1929 года меня перевели в американскую дипломатическую миссию в Ригу –
тогда более крупный город, чем Таллин, хотя и не такой центр общественной жизни, как до
революции. Здесь проживали много западных европейцев, как дипломатов, так и постоянных

3 ИМКА – христианская молодежная организация.

жителей, в основном – оставшиеся с царских времен представители британской торговой
колонии. Приезжающие сюда были вовлечены в активную жизнь местного
западноевропей ского общества.
К стыду своему, я затрудняюсь вспомнить, чем конкретно я занимался на этой службе.
Официально моя подготовка к работе в России еще не началась, и я не принимал участия в
деятельной жизни русской секции дипломатического представительства. Од нако занимался
какой -то текущей работой и переводил статьи из местной русской газеты о политике Латвии.
Рига – космополитический город, где на международном перекрестке культур
выходили газеты и ставились спектакли в театрах на латышском, немецком, русском и
идише; где работали лютеранские, католические, русские православные и иудаистские
религиозные общества. Латыши, которым принадлежало политическое господство, в
последний период своей независимости все больше становились шовинистами, решились
наконец пок ончить с этим космополитическим разнообразием и действительно к 1939 году
добились многого, в значительной мере лишив Ригу, прежде именуемую «Парижем
Балтики», ее былого очарования. 4 Их усилия в 1940 году завершились самым неожиданным
для них образом – русской оккупацией и включением Латвии в состав СССР, после чего
великолепная многонациональная Рига погрузилась в сумрак изоляции за непроницаемыми
стенами сталинской России, а латышский национальный шовинизм был наказан свыше
всякой меры. 5
В Риге в то время бурлила ночная жизнь, выдержанная во многом в петербургском
стиле, – с водкой, шампанским, цыганами, катаниями на санях или на дрожках. Но все это
веселье смешивалось с ностальгической грустью, тоской по ушедшим дням. Рига во многих
отношениях – это уменьшенная копия старого Петербурга, один из тех случаев, когда копия
переживает оригинал. В Риге еще сохранился уголок царс кой России, дававший
представление о жизни при царе. В нашем посольстве еще работали люди, прежде
сотрудничавшие в посольстве Петербурга, и я, основываясь на этих своих впечатлениях,
пытался воссоздать картину жизни старого петербургского посольства в 1917 –1918 годах в
книге «Россия выходит из войны».
В Риге я жил вместе с другими несемейными мужчинами в специально отведенных
апартаментах на верхнем этаже огромного здания в немецком стиле, которое почему -то
называли Форбургом. Мои товарищи были людьми умным и и образованными, большими
любителями поговорить и поспорить. Погода здесь девять месяцев в году стояла ненастная и
промозглая, и во время длинных, дождливых вечеров мы сидели у окон, любовались видом
на порт, открытый для советской транзитной торговли, и вели бесконечные споры о
Советской России, марксизме, капитализме, крестьянском вопросе и т. д. Новые люди
приезжали и уезжали, подобно участникам игры в рулетку, и каждый из них вносил свой
вклад в наши продолжительные дискуссии. Отсюда я тоже совершал э кскурсии – в Ковно,
Вильно 6 и Мемель.
Но больше всего нам полюбилось летнее Рижское взморье, где вдоль песчаного
морского берега среди огромных сосен стояло множество дач в русском стиле. Я даже снял
для себя один маленький однокомнатный домик на этом побережье и с удовольствием
купался в море в июньские и июльские дни. Но особенно полюбил я ночные купания в то

4 Имеется в виду германофильский и пронацистский режим К. Ульманиса (1934 –1940).

5 Перед этим в Латвии произошел просоветский переворот, свергли правительство Ульманиса. В 1941 –
1945 гг. Латвию, как известно, оккупировали нацисты, с которыми активно сотрудничали местные
«на циональные шовинисты». Таким образом, включение Латвии в состав СССР было фактически отсрочено на
неполных пять лет.

6 До 1940 г. Вильно (Вильнюс) входил в состав Польши, и только в 1940 г. Вильнюсский край воссоединился
с Литовской ССР.

удивительное, таинственное время сумерек, которое наступает здесь на несколько недель в
разгар лета; в Петербурге оно называется белыми ночами.
Летом 1929 года я снова отправился в Берлин, чтобы формально начать академическое
изучение России. Я стал аспирантом так называемого Восто чного семинара Берлинского
университета. Первоначально созданный Бисмарком для подготовки дипломатов,
работающих на Востоке, этот своеобразный факультет к тому времени превратился в центр
по изучению восточных культур. Русское отделение выдавало окончившим его дипломы
переводчиков. Однако экзамены следовало сдавать не только по языку, но и по истории
государства и права, и по экономической географии России.
Благодаря тому, что я уже узнал кое -что о России до приезда в Берлин, я смог
сравнительно легко сдать экзамены в конце первого года обучения. Во время второго года
обучения мы изучали русскую историю на университетском уровне, а также русский язык и
литературу (с частными преподавателями). Я занимался на семинарах у двух выдающихся
профессоров русской ист ории, Отто Герша и Карла Штелина. Герш был не только
историком, но и консервативным политиком и политологом, депутатом рейхстага. Он
занимался не собственно Россией, а историей Восточной Европы в целом. Его студенты и
аспиранты поражали меня глубиной своих знаний. Из -за своей слабой подготовленности я не
смог получить многого от его семинарских занятий, но считаю свое обучение у него очень
полезным, как благодаря знакомству с академической методологией, так и благодаря
общению с интересными людьми.
Штелин, создатель одного из лучших курсов по истории современной России, был
настоящим самоотверженным ученым. На своих студентов и аспирантов он смотрел как на
помощников в исследованиях и давал нам частные научные темы в соответствии со своими
интересами. Я подг отовил для него доклад на основе воспоминаний кремлевского
библиотекаря о периоде оккупации Москвы Наполеоном. Не знаю, в какой мере эта
источниковедческая работа оказалась полезной профессору, но для меня она явилась первым
и постольку очень ценным опытом подобного исторического исследования.
Мои частные преподаватели русского языка были не профессиональными педагогами,
а просто культурными русскими эмигрантами, с которыми я разговаривал и читал им вслух
русских классиков из «Курса русской истории» Ключевс кого. Основателем новой системы
обучения русскому языку был тогда Роберт Келли, глава восточноевропейского отдела
Госдепартамента. Смысл его программы состоял в том, чтобы дать нам русскую языковую
среду, сравнимую с той, в которой жили образованные русски е люди до революции;
советологией же он не занимался. Однажды, во время учебы в Берлине, я написал ему, что в
Берлинском университете организованы, пожалуй, лучшие на Западе исследования по
советским финансам, советской политической структуре и т. д. Я спр ашивал, не заняться ли
мне какими -то из этих дисциплин, и он мне ответил, что делать этого не стоит. Сначала мне
следует хорошо изучить традиционную русскую культуру, а остальное придет позднее. За
это разумное решение проблемы я был ему признателен. К кон цу второго года обучения в
Берлине я заметно продвинулся в изучении русской истории, литературы и языка. Языковые
знания я продолжал совершенствовать в последующие годы в русскоязычной среде, но
полученных в то время основ было уже достаточно для моих проф ессиональных целей. К
этому времени я уже устал от учения и хотел вернуться к практической работе. Келли не
возражал, и решили, что я, не пройдя третьего года обучения, вернусь в Ригу, для работы в
русском отделе американского представительства. До установ ления дипломатических
отношений между США и Советским Союзом оставалось еще два года, и это назначение
являлось в то время последним звеном для тех, кого готовили к работе в России.

Не так уж много можно рассказать о моей частной жизни в период учебы в Бе рлине. Я
жил в тесных, сверх -меблированных комнатах в немецком стиле. Однажды мне удалось
опубликовать статью в либеральном немецком журнале. Были у меня друзья – немцы,
американцы, англичане и русские. Среди них мне запомнилась одна нищая семья – мать, сы н

и дочь, – жившая в одном из подвалов в Шпандау. Никто из них не имел постоянного
заработка. Сын пытался писать книги, дочь училась игре на пианино. Все трое были страшно
непрактичными и беспомощными. Я, как мог, пытался помочь им, но они жили от одного
кризиса до другого, и выжить им удавалось лишь каким -то чудом божьим, словно в награду
за их совершенную невинность и терпение. Эти люди не признавали ничего регулярного,
могли совершенно неожиданно прийти в гости, причем, когда у них была такая возможность ,
приносили даже небольшие подарки. Я был признателен за их привязанность ко мне, было
приятно, что эти русские воспринимают меня как своего, а не как иностранца.
Атмосферу тогдашнего, догитлеровского, Берлина, как и мои впечатления об этом
городе, может б ыть, лучше всего передает одна из моих дневниковых записей от 7 февраля
1931 года:

«Наконец -то похолодало, и сухой снег падает в вечерних сумерках на
проезжую часть Кайзераллее, смешиваясь с дорожной грязью. Над окнами,
которые покрыты морозными узорами, висят малоподходящие в такое время
рекламные плакаты с видами мест отдыха – Тегельзее, Мугельзее и других, причем
на всех изображены озера, летнее солнце и яхты.
В Берлине не так важно, в каком именно районе вы живете, – в любом случа е
вы чувствуете себя н е частью района, но частью города в целом.
На Луизенштрассе… Впрочем, это было давно, с тех пор город изменился.
Да изменился и я сам.
Из окон комнаты на Мюленштрассе видна площадь перед магистратом, а
кроме того, еще и уголок городского парка, в том месте , где находится конечная
остановка автобуса номер 14. Там всегда стоят два или три автобуса, прежде чем
отправиться в обратный путь, в восточную часть города. Здесь обычно шум от
звонков трамваев смешивается с гулом автобусных моторов. Одинокая
проститутка обходит вокруг квартала, словно птица в поисках съестного.
Интересно, какую добычу может она найти здесь, в этой вовсе не эротической
части города. Иногда на этой площади возникает что -то вроде небольшого базара,
а иной раз по ней проходят политические де монстрации – колонны вызывающего
вида молодых людей в спортивных костюмах, со знаменами и барабанами.
Окна комнаты на Гизебрехтштрассе выходят на маленький, жалкий дворик,
именуемый садом. На этом дворике есть несколько деревьев, несколько
контейнеров для мусора и огромное количество грязных кошек, орущих в летние
ночи. В теплые воскресные дни жители дома выходят на балконы, читают газеты,
пьют кофе, и во дворе стоит страшный шум, поскольку одновременно играет
радио, звучит церковная музыка, и отрывки из оп ер Вагнера смешиваются с
резкими звуками джаза. Недалеко от Гизебрехтштрассе находится Курфюрстендам.
Там на углу есть кафе, где подают невкусную еду, но зато оттуда можно позвонить
по телефону, не сделав никаких покупок, а это бывает очень полезно, когда нет
ключа и нельзя попасть в квартиру. Однажды, когда и этот телефон не работал, мне
пришлось ночевать в кредит в ультрасовременном отеле неподалеку от кафе.
Вообще же этот бульвар – очень оживленное место, и транспорт ходит по нему в
любое время дня и ноч и.
На Гитцигштрассе стоят большие старинные здания, окруженные железными
изгородями. Здесь также и днем и ночью ездят машины, лимузины и такси, будто
напоминая, что это – всего лишь участок дороги, связывающий между собой
центры городской жизни.
Цельтен по хож на сельскую местность. Там нет ни одного большого
магазина. Этот пригород находится между берегом реки и городским парком, и
здесь царит тишина, нарушаемая только звуками оркестров в Крольском саду. Но
даже здесь, в столичном пригороде, чувствуешь, что общаться не с кем. Вдоль
бесконечных улиц стоят мрачные виллы, все разные, но при этом – страшно
похожие одна на другую. Весь облик этого места указывает на то, что здесь еще
недавно рос сосновый бор. Днем в этих краях редко кто -то бывает, а по ночам тут
стоит удивительная тишина, изредка нарушаемая шагами запоздалого прохожего,

возвращающегося домой, или звонком одинокого трамвая, едущего по ночной
улице неизвестно откуда и неизвестно куда».


* * *

В последний период моей берлинской учебы, летом 1931 г ода, я познакомился с
молодой норвежкой Аннелизой Сэренсен, которая жила в Берлине у своей английской
родни. Мы с нею были помолвлены. В июле она отправилась в Норвегию, чтобы сообщить
эту новость своим ничего не подозревавшим родителям. Вскоре после этого и я совершил
путешествие на север, чтобы представиться родителям своей невесты. Я поехал туда в
элегантной открытой машине, которую приобрел за год до того (и очень ею гордился).
Для описания начала этого путешествия я снова обращаюсь к своему дневнику, ч тобы
передать атмосферу того времени:

«Дорога на Штеттин плохая. На полях идет уборка урожая. Сегодня суббота,
8 августа. На деревенской улице развеваются флаги, и какой -то оратор громко
взывает к народу: „Ни у кого не осталось денег. Французы нас всех об ездолили!
Продолжение этой политики…“

В Штеттине я сразу направился в порт. Пока я ждал своего корабля, Володя и Шура,
пришедшие меня проводить, куда -то ушли. Вскоре они вернулись с охапками цветов,
купленных на последние деньги. Они очень серьезно отнесл ись к моему отъезду. Не разум, а
чувство подсказало им, что это конец моего пребывания в Берлине, а потому прощаемся мы
всерьез.
Когда корабль уже отошел от причала, у берега остановилось такси и водитель дал
резкий и длительный сигнал. Из машины вышла пол ная дама, нагруженная десятком
свертков, и стала махать зонтиком в нашу сторону. Корабль дал задний ход и снова
остановился. Пока дама взбиралась по трапу, мы с моими друзьями снова попрощались за
руку, и Володя дал мне их новый адрес, записанный на клочке бумаги. Корабль снова
отошел от берега и поплыл вниз по реке. Я стоял на корме и, как стопроцентный немец,
махал платочком, пока маленькие фигурки на берегу не исчезли из поля моего зрения.
Теперь это путешествие показалось мне значительно менее романтичн ым, чем три года
назад, когда я уезжал в Балтийские страны. Очевидно, я с тех пор стал смотреть на вещи
иначе, а возможно, я просто устал. Уже совсем стемнело, когда мы вышли в море у
Свинемюнде. Глядя на удалявшийся берег, я думал о том, что прошлая берли нская жизнь
теперь уже позади, у меня же осталось некое чувство пустоты».
Три дня я провел в Копенгагене и, вместо того чтобы отдохнуть, возился с машиной.
Несмотря на летнюю жару, я простудился. Доехав до Фредериксгавна на севере Дании, я
пересел на стары й паром, который следовал через Скагерракский пролив в город
Кристианстанд на южном берегу Норвегии, где жила моя невеста. Во время этого
путешествия я почувствовал, что заболеваю. Вечером я прибыл на место и оказался в гостях
в милой патриархальной норвеж ской семье. По местным традициям, мы, несмотря на мое
состояние, засиделись до поздней ночи, пили кофе с коньяком, курили сигары и вели
неторопливую семейную беседу. Вечер этот все же оказался довольно приятным. Но мне
страшно подумать, какое впечатление д олжен был произвести на это солидное норвежское
семейство невзрачный, очень нервный и не очень здоровый американец, которого они
встретили в порту. Родители моей невесты, очевидно, легли спать в еще большей тревоге,
чем при ожидании моего появления.
И все же с тех пор и навсегда меня приняли в этой семье, как сына и брата, чьих
недостатков стараются по возможности не замечать, а достоинствам воздают должное. Я
навсегда сохранил чувство признательности к родителям жены: к ее матери, открытой,
добродушной жен щине, полной чувства собственного достоинства, и к ее отцу, сильному

духом человеку, которого не сломило пребывание в нацистском концентрационном лагере, и
чту их память. От них обоих я никогда не слышал грубого слова и не мог пожаловаться на
какую -либо не справедливость. Эта семья подарила мне второй дом и даже вторую родину,
которой стала для меня Норвегия.
В сентябре мы с моей невестой поженились и отправились в свадебное путешествие в
Вену. Эта столица к тому времени утратила былое имперское великолепие, но сохранила
былое гостеприимство, несмотря на затронувший Австрию тяжелый экономический кризис.
По окончании медового месяца мы уехали в Ригу, где и начали семейную жизнь.
Мы приехали туда в пору осеннего ненастья, и Рига показалась нам пустой и
мрачнова той, по контрасту с тем столичным блеском, который запомнился мне в пору моей
холостяцкой жизни в этом городе. Прежние мои товарищи теперь выглядели
настороженными, недоверчивыми людьми, не склонными к дружескому общению. Мы с
молодой женой почувствовали с ебя выключенными из общения с прежним кругом моих
знакомых.
Сначала мы сняли два верхних этажа в бывшем доме фабриканта, в одном из рабочих
предместий Риги. (Я заметил, что в царской России фабриканты имели обыкновение жить
поблизости от своих заводов и на территории рабочих поселков, и, как я подозреваю, это
обстоятельство – одна из причин распространения марксизма среди русских рабочих.) Дом
находился рядом с парком, и зимой здесь было очень тихо. Но в мае, к нашему ужасу, в
парке соорудили эстраду, на ко торой каждые субботу и воскресенье стали оглушительно
играть духовые оркестры, и под эту резкую, негармоничную музыку плясала на
танцплощадке латышская молодежь. Оркестры играли всего пять бесконечно повторяемых
мелодий, сменявших друг друга, по выходным д ням в течение всего лета. От этого шума
невозможно было бы спрятаться, даже забравшись в чулан. Это испытание закончилось
лишь осенью. Тяжело пришлось моей жене, забеременевшей еще во время свадебного
путешествия. Однако наша дочка, которую мы назвали Грей с, благополучно родилась в
июне, в сезон белых ночей.
В то время уже бушевал мировой экономический кризис. У меня имелась небольшая
сумма денег, унаследованная от матери. Именно в это время я истратил все свои сбережения.
Однако теперь я считаю, что во все м этом была и положительная сторона – по крайней мере,
с тех пор я знал, какие деньги я сам заработал, а какие – нет. В то же самое время конгресс
отреагировал на кризис, лишив нас рентных доходов и урезав наше жалованье с помощью
следующего маневра: мы бы ли обязаны взять месячный отпуск без оплаты. В целом, по
моим воспоминаниям, наше официальное вознаграждение урезалось более чем на половину,
притом без предупреждения. Мы ничего не могли изменить в семейных обстоятельствах до
осени. На зимнее время нам пр ишлось покинуть прежнее жилье и снять квартиру в
Форбурге, где жили холостяки.
К концу лета 1933 года я получил право на отпуск, чтобы съездить домой. Ребенка мы
оставили у родных в Норвегии, а потом отправились в Копенгаген, а оттуда – на корабле в
Нью -Йо рк. Хотя я тогда еще не знал об этом, на службу в Ригу мне не суждено было
вернуться.

Я обещал не слишком утомлять читателя, но сделаю исключение для одного из
путешествий по Балтике в период великой депрессии, чтобы представить обстановку в то
время. И и мею в виду свою поездку вместе с бывшим однокурсником Бернардом Гаффером
в порт Либау 7 (Лиепая) поздней осенью 1932 года. До Первой мировой войны Либава была
процветающим портовы м городом и промышленным центром.
Вот рассказ о нашем визите в этот город.
«Мы выехали из Риги на машине в ноябрьский день, уже далеко за полдень, когда

7 Либау – онемеченный вариант названия; русский вариант до 1917 г. – Либава.

стало смеркаться. На реках начался ледоход, в связи с чем убрали понтонный мост, и нам
пришлось проехат ь по высокому железному мосту выше по течению реки.
Дорога на Митау 8 прежде была частью стратегической магистрали, соединявшей
Петербург с немецкой границей. Сейчас она покрыта скользкой осенней грязью и никогда не
высыха ет. Мир вокруг нас погружен в ночную темноту. Кое -где можно увидеть крестьянские
телеги и крытые повозки. Этим крестьянам приходится ехать несколько дней по скользкой
дороге в промозглую погоду, чтобы продать свой товар в Риге за один -два доллара. Они
ночу ют на дороге, а их лошади проявляют философское равнодушие к сигналам
автомобилей.
В Митаве мы сели на поезд и добрались до места назначения в вагоне второго класса в
обществе двух спящих офицеров и двух немецких бизнесменов. Вечером следующего дня
мы прие хали в Либаву. Извозчик на дрожках довез нас до площади и остановился у
гостиницы. Мальчик -слуга забрал у нас наши чемоданы, вошел вместе с нами в холодное
здание и провел через темный вестибюль, который, насколько можно было судить по его
виду, ранее имел гораздо более привлекательный вид.

Вечер мы провели в городском ночном кафе. Там же присутствовали и наши соседи по
вагону, немецкие предприниматели, поселившиеся в той же гостинице, что и мы. Кроме нас,
там было еще двое -трое гостей. За одним из столико в сидели евреи. Подавальщицы на кухне
заглядывали в обеденный зал, заинтересованные присутствием приезжих. Евреи вполголоса
обсуждали возможность обойти американский иммиграционный закон, отправившись
сначала на Кубу, откуда можно будет с помощью контрабан дистов попасть в Америку.
Маленький оркестрик играл прошлогодние берлинские шлягеры. Вся эта „ночная жизнь“
прекратилась около полуночи, когда евреи заплатили по счету, оркестранты стали собирать
инструменты, а официантки – убирать со столов.
Мы решили про гуляться перед сном. Мы шли под моросящим дождем по узким
улочкам, обычным для городов Северной Европы. Откуда -то издали доносился гул моря.
Дойдя до конца одной из улиц, мы увидели впечатляющее здание эпохи Ренессанса у входа в
небольшой парк, где не было ни души. Мы быстро прошли парк до конца. Дальше идти,
особенно в полной темноте, было невозможно – начинались дюны, и мы прервали прогулку.

Утром следующего дня солнечный свет с трудом пробивался сквозь тучи. По -прежнему
шел дождь. За завтраком мы просма триваем местные газеты, а после завтрака – гуляем по
городу. Пройдя через базарную площадь, выходим к великолепному зданию католической
церкви, построенной в XVIII веке в готическом стиле, свойственном Северной Польше и
Восточной Германии. Либава – старый город, возникший на месте рыбацкой деревни после
разделов Польши, когда балтийские провинции вошли в состав Российской империи. Здесь
смешались культурные влияния немецкого лютеранства, польского католицизма и русского
православия, поскольку эта земля не р аз переходила из рук в руки. Настоящее
экономическое развитие этого порта началось после строительства здесь в 1870 -х годах
железной дороги, связавшей Балтику с Украиной, житницей Российской империи. Город был
рожден заново бурным экономическим развитием Р оссии в XIX веке. Но в нем нашло свое
отражение как польское влияние (кирпичная католическая церковь и польское кладбище),
так и влияние соседней Германии, проявившееся в облике и постройке вилл вдоль морского
берега и в планировке городского парка.
Пройдя через дюны, мы попадаем на обширный пляж. До Первой мировой войны это
излюбленное место отдыха представителей светского общества из имперского Петербурга и
Москвы. Слава Либавы как курорта не уступала славе Крыма или Рижского взморья. Но
сейчас, в ноябре 1932 года, этот пляж почти безлюден. Только у волнореза, в дальнем его

8 Имеется в виду Митава (Елгава).

конце, несколько крестьян собирают морские водоросли и грузят их на телеги.
В порту также царит тишина, хотя мы пришли сюда в будний день. Не видно ни одной
живой души. Мы видим заброше нное здание таможни с выбитыми окнами. В зимнем порту
стоит на приколе единственное грузовое латышское судно, словно пережидая зиму (а может
быть, и кризис). В доках трава проросла между каменными плитами. Но гранит, вкопанный в
землю посланцами Российской империи, еще долгие годы может ждать прибытия кораблей.

Мы проходим по фабричному району, примыкающему к порту. Над фабричными
трубами не видно дыма. Большие дома, служившие резиденциями фабрикантам, теперь стоят
почти пустые, с темными окнами и заколоче нными дверями. Только квартиры привратников
кажутся обитаемыми, и в этом простом факте есть нечто символическое – будто все
оставшееся население города переселилось в квартиры для привратников и слуг. Это
отражение духа времени, когда люди должны вести отн осительно примитивный образ жизни
среди руин, напоминающих о более высокой цивилизации. Только ли в войне и кризисе
дело? Будет ли этот порт снова полон кораблей? Заработают ли фабрики, как работали
прежде? Наполнятся ли вновь людьми дома и гостиницы? Буде т ли снова запущен весь
экономический механизм города? Или же эти здания, подобно уголкам средневековой
Европы, превратятся в музеи для будущих поколений? Не будут ли они, как часто бывает в
России, заселены людьми, для которых ценность и первоначальное пр едназначение этих
зданий не имеют значения?
В узком трамвайном вагоне мы возвращаемся назад вдоль пустых улиц, мимо
остановившихся фабрик. А вечером, когда поезд уже везет нас обратно в Ригу, мы снова
встречаемся в вагоне второго класса с теми же двумя нем цами, которые курят русские
сигареты и стоят, сосредоточенно глядя в окна вагона, мокрые от дождя».

* * *

Русский отдел американской миссии в Риге, где я работал до осени 1933 года,
представлял собой небольшой исследовательский центр, который получал и изучал
основные советские периодические издания и другие публикации, чтобы составлять для
правительства США доклады о положении в Советском Союзе, прежде всего – в советской
экономике.
Советские власти тотчас заподозрили, что наше исследовательское бюро за нималось
шпионажем. Однако это было совершенно ошибочное заключение. Мы никогда не имели
никаких секретных агентов и никогда не хотели их иметь. Опыт показывает, что научный
анализ легальной информации, которым мы занимались, может дать больше сведений о
любой стране, чем усилия секретной разведывательной службы. Конечно, последнее может
хорошо дополнить первое, но никак не может его заменить. Мы не имели ничего общего со
службой разведки, и нам доставляло большое удовольствие на основе фактов показывать
не лепость мрачных сообщений об экономических условиях в России, получаемых
различными западными правительствами от разведывательных служб и присылаемых к нам
для комментариев.
Я сам занимался составлением докладов по экономике России и смог за это время
прио брести немалые знания по советской экономике и экономической географии. В 1933
году на Западе было всего три места с более или менее налаженным изучением советской
экономики помимо нашего отдела: Бюро исследований русской экономики в Бирмингемском
универси тете, Институт экономики России и стран Восточной Европы в Кенигсберге и
Институт русской экономики в Праге (так называемый «Экономический кабинет»), которым
руководил известный русский эмигрант Сергей Прокопович. Общими усилиями мы могли
создать хорошую б азу данных, чтобы получить, насколько возможно, верную картину
советской экономики. Эта работа мне нравилась, однако быт в те времена кризиса,
сокращение жалованья и общее состояние неопределенности не приносили особенных

положительных эмоций. Отвлечься от этого в свободные дни и вечера после работы мне
помогало мое увлечение Чеховым. Я собирал тогда материалы для его биографии.
Биографию Чехова я так и не написал, зато изучил все 30 томов его сочинений. Это очень
хорошее средство, чтобы получить представле ние о жизни дореволюционной России, и
особое значение это имело в атмосфере Риги, где российская дореволюционная жизнь в
какой -то мере еще сохранилась.

В целом же период моей службы в Риге можно расценить как завершение моего
обучения. У меня тогда не был о сколько -нибудь ответственных самостоятельных заданий, и
я не имел отношения к реальной политике. Но в конце этого рижского периода я
непосредственно столкнулся с американским политическим процессом. Понимая, что вопрос
о «признании» советского правительс тва будет вскоре рассмотрен новой администрацией, я
несколько недель изучал торговые соглашения, заключенные советским правительством с
другими странами за последние годы. Меня прежде всего интересовало, в какой мере эти
договоры реально защищают интересы других стран. Свой доклад на эту тему я отослал в
Вашингтон в апреле 1933 года, чтобы привлечь внимание к двум примерам, когда
формулировки соглашений, заключенных советскими властями, могли привести к тому, что
интересы иностранцев в России совсем не буду т защищены.
В одном случае речь шла о положениях советско -германского договора от 12 октября
1925 года, касавшихся ареста или задержания немецких граждан в СССР. Согласно
соответствующему положению этого договора, в случае ареста немецкого гражданина
немец кие власти получали уведомление об этом не позднее чем через неделю, и
арестованный имел право на неотложное свидание с работником немецкой консульской
службы. В докладе, отосланном в Вашингтон, я указал, что эта формулировка в
действительности не обеспечи вает должной защиты прав немецких граждан в России. Там
отсутствовало важное положение о том, что консул должен встречаться с арестованным
наедине, в условиях, обеспечивающих конфиденциальность. Напротив, в соответствующей
статье говорилось, что подобные в стречи с консулом проходят только в присутствии
советских сотрудников правоохранительных органов. Это создает зависимость заключенного
от властей, которые могут заставить его говорить в беседе с консулом только то, что их
устраивает. Особенно неадекватност ь этих формулировок советско -германского договора
была очевидна на примере «Шахтинского дела» 1928 года. Тогда часть немецких инженеров,
работавших в Донбассе, обвинили во вредительстве, а представители Германии не могли
эффективно защищать обвиняемых, так как указанный договор не создавал для этого
правовой базы.
Второй приведенный мною пример касался советско -германских переговоров в 1928
году, уже после «Шахтинского дела», которые должны были прояснить некоторые
недоразумения, связанные с пониманием дого вора 1935 года. Тогда советскую делегацию
попросили разъяснить, как она понимает экономический шпионаж, после чего было сделано
следующее разъяснение:

«Распространенное мнение, будто получение экономической информации о
Союзе Советских Социалистических Ре спублик разрешается лишь постольку,
поскольку такая информация публикуется в газетах и журналах, ошибочно. Право
получения экономической информации в СССР, так же как и в других странах,
ограничено только в случаях, составляющих коммерческую и промышленную
тайну, или в случаях применения запрещенных методов получения такой
информации (подкуп, кража, мошенничество и т. п.). В категорию коммерческих и
промышленных тайн, естественно, входят общегосударственные экономические
планы, поскольку они не являются опу бликованными, но не сообщения,
касающиеся экономических условий по отдельным предприятиям.
Союз Советских Социалистических Республик не имеет оснований создавать
препятствия критической оценке своей экономической системы. Отсюда следует,

что каждый имеет п раво обсуждать экономические вопросы и получать
экономическую информацию, кроме той, которая, на основе специальных указаний
ответственных лиц или на основании соответствующего статуса предприятий, не
может быть сообщена иностранцам». 9

Обратив внимание Вашингтона на формулировку указанного положения, я дал понять,
что оно не гарантирует защиту от преследований иностранных граждан по обвинению в
экономическом шпионаже. Я писал, что «в дейс твительности иностранцы имеют очень
ограниченные возможности получения экономической информации в России.
Неопубликованная информация по общегосударственным экономическим планам, не
предназначенная для иностранцев, может касаться большинства аспектов эконо мической
жизни России. А на основании „указаний ответственных лиц или на основании
соответствующего статуса предприятий“ часто многие простые и важные экономические
данные не могут быть получены иностранными гражданами. Ограниченное знакомство с
советской экономической прессой показывает, что в эту категорию могут попасть данные о
сборе зерновых, о добыче золота и т. п. Отсюда сбор и получение подобного рода
информации в России уже могут быть квалифицированы как экономический шпионаж». 10
Представьте себе мое удивление, когда после завершения переговоров с участием
Литвинова в Вашингтоне в ноябре 1933 года я раскрыл газету и среди заявлений,
подписанных Литвиновым в качестве предварительного условия американского признания, я
нашел оба вышеприведенных спорных положения в неизменном виде. Очевидно, президент
Рузвельт, которому Госдепартамент сообщил, что советское правительство уже подписывало
документы с подобными формулировками, просто счел их убедительными и потребовал,
чтобы Литвинов подписал новый документ с такими же положениями в качестве гарантий
наших интересов. Я так и не узнал, или не был президент осведомлен, что на эти положения
обратило внимание руководство США, как на не обеспечи вающие интересы других стран,
имеющих отношения с СССР, или же он был осведомлен об этом, но не обратил на это
внимания, сочтя, что для не склонной к критическому анализу публики, в том числе для
конгрессменов, указанных положений будет вполне достаточно. У общественности
создалось впечатление, что американские дипломаты проявили в переговорах с Литвиновым
достаточную бдительность и профессионализм.
Таким образом я получил урок, касающийся одной из характерных черт американских
государственных деятелей, – их тенденции делать заявления и совершать те или иные акции,
исходя не из последствий для международных дел (чего следовало ожидать), а из реакции на
них американского общественного мнения и в особенности – конгресса. Политиков
интересует, выглядят ли они в нутри страны достаточно профессиональными и
отстаивающими национальные интересы, пусть их действия и не приносят особой пользы
этим интересам.
Подобно вели себя в некоторых ситуациях многие американские государственные
деятели. Так поступил Джон Хэй в инци денте с «политикой открытых дверей». Так же во
многих случаях поступали Франклин Рузвельт (эта характеристика Рузвельта, конечно,
остается на совести автора) и Гарри Трумэн, выступивший с универсальной и претенциозной
патриотической самоидеализацией – докт риной Трумэна. Даллес поступил так же, когда
говорил об «освобождении» и «массированном возмездии», хотя не намеревался проводить
все это на практике. Такие примеры можно было бы продолжать до бесконечности. Однако я
понимаю, что каждый руководитель вынужд ен идти на те или иные компромиссы, чтобы в
конце концов проводить ту или иную внешнюю политику (лучше всего понимал подобные

9 Международные отнош ения США. Советский Союз, 1933 –1939. С. 34 –35.

10 Национальный архив Госдепартамента США. Дело 6610031/30. С. 48 –49.

вещи Рузвельт). Но подобная тенденция существует и делает тщетными многие усилия
американских государственных деятелей.
Пока амери канское общество и пресса не перестанут вести себя подобным образом,
наша страна не будет иметь по -настоящему зрелой и эффективной внешней политики,
достойной великой державы.

Возвращаясь к смыслу заверений Литвинова, я могу заметить: к счастью, политичес кие
интересы советских лидеров в тот период не предполагали каких -то преследований
американских граждан в России. Настоящие американцы, приезжавшие в Россию на
легальных неидеологических основаниях, как туризм или работа по контракту, редко (если
вообще) с талкивались с этим. Гораздо больше советское руководство интересовали лица,
родившиеся в России и претендовавшие на двойное гражданство, а также лица, как -то
связанные с коммунистическим движением. В период чисток американскому коммунисту,
прибывшему в Рос сию по партийным делам, угрожала большая опасность, чем обычному
буржуа, никогда не проявлявшему симпатий к советской власти. Но если бы этого
потребовали интересы советских лидеров, то самый невинный американский турист или
специалист мог бы стать жертвой ареста или преследований в той или иной форме, а
заявления не помешали бы этому, поскольку не давали американским властям юридических
оснований вмешиваться в подобные дела.
Вообще, во всем, что касалось судьбы иностранцев в России, советские власти брали на
себя обязательства делать только то, что они и так бы делали в собственных интересах, даже
если бы не существовало договоров. Кроме того, ГПУ, как тогда называлась советская
секретная служба, жило по своим законам, и российский МИД был бессилен на него
повлиять, даже если бы захотел. Для представителей других стран в Москве существовали
как бы две власти, причем апеллировать можно было только к тем, кто ничего не решал.
Таким образом, эффективные средства защиты иностранных граждан в России
отсутствовали , кроме разве политического вмешательства на высшем уровне.
Три предыдущие республиканские администрации США воздерживались от признания
советского правительства прежде всего по двум важным причинам. Во -первых, советское
правительство, если не по государст венным, то по партийным каналам, поддерживало
революционную деятельность в разных странах, в том числе в США; во -вторых, оно не
хотело ни уважать финансовых обязательств предыдущих русских правительств, ни
возмещать убытки американским фирмам и гражданам з а потерю собственности,
национализированной в ходе революции. Незадолго до визита Литвинова в Вашингтон глава
американской дипломатической миссии Роберт Скиннер попросил нас, сотрудников
русского отдела в Риге, сформулировать свои мнения относительно призн ания Советской
России. Я заявил, что, по моему убеждению, русские не пойдут на уступки ни в одном из
указанных принципиальных вопросов, ни для того, чтобы заслужить признание, ни в виде
ответной реакции на него. Думаю, что так же ответило большинство моих коллег.
Хотя наши мнения должны были изучить в Вашингтоне, у меня нет оснований для
уверенности, что с ними ознакомился Рузвельт или что он обратил бы на них внимание, если
бы ознакомился. Они не решали стоявшей перед ним политической проблемы. Оба этих
h проса вызывали его интерес не сами по себе (и я думаю, он был прав в отношении долгов
и претензий), а постольку, поскольку они интересовали американское общественное мнение
и влиятельные группы населения. Для него было главное создать впечатление заботы об этих
вопросах, а не на самом деле заботиться об их решении. Он дорожил восстановлением
взаимоотношений с Советским Союзом ради отрезвления немецких нацистов и японских
милитаристов.
Я не знаю, насколько верны были расчеты президента. Что касается меня, то я был
настроен скептически. Никогда, ни в то время, ни позднее, я не считал Советский Союз
подходящим реальным или потенциальным союзником для нашей страны. Особенно опасной
казалась мне идея опереться на советскую мощь, вместо того чтобы развивать или

мо билизовать наши собственные ресурсы.

Глава 3
МОСКВА И ВАШИНГТОН В 1930 -Х ГОДАХ

Годы, последовавшие за установлением дипломатических отношений между США и
Советским Союзом, я провел по большей части в России. Подобно рижскому и берлинскому
периоду моей сл ужбы это были в первую очередь годы обучения и получения опыта.
В момент объявления о признании Соединенными Штатами Советского Союза я
находился в отпуске в Вашингтоне. К этому событию я не имел почти никакого отношения,
если не считать небольшого участия в подготовке докладов для участников переговоров с
американской стороны. Но дня через два после окончания переговоров один из друзей
представил меня Уильяму Баллиту, в то время – советнику президента в области отношений
с Россией, впоследствии ставшему пе рвым нашим послом в Советском Союзе. Узнав, что я
говорю по -русски, Баллит проявил ко мне интерес и задал ряд вопросов, касающихся
советской экономики. Когда он отправился в Москву для того, чтобы формально приступить
к своим обязанностям и выбрать здание для будущего посольства, он взял меня с собой в
качестве помощника и переводчика. Вместе с другим американским дипломатом, мистером
Флэком, я ассистировал ему во время исторического вручения Калинину верительных
грамот. Когда же он через несколько дней вер нулся в США, чтобы набрать штат посольства,
то оставил меня в Москве в качестве своего неофициального представителя для поддержания
связей с советскими властями и выполнения некоторых хозяйственных функций. Таким
образом, я стал первым американским диплома том, регулярно жившим в Москве со времен
отъезда оттуда нашего бывшего генерального консула Деуитта Пулла.
В ту зиму я жил в гостинице «Националь» по соседству с будущим зданием нашего
посольства. Ко мне приехала жена. Кроме того, с нами работал секретарь – мужчина,
живший в той же гостинице. В буфете «Националя» я случайно познакомился с молодым
американцем Чарльзом Тэйером, который впоследствии также стал дипломатом и автором
довольно живого описания будней нашего посольства в тот период. В то время он бы л
туристом. Мне не хватало людей для работы, и я уговорил его устроиться к нам на
должность рассыльного. Так мы, все четверо, и составляли фактически весь штат
американского посольства в Москве. У нас не было ни специального помещения, ни
оборудования, а д ля связи с американским правительством мы пользовались обычным
телеграфным отделением. И все же, при отсутствии всякой бюрократии, нам за несколько
недель удалось сделать больше, чем всему штату посольства, прибывшему в Москву, за
первый год его существова ния.
Сейчас я даже с удовольствием вспоминаю тот первый период работы в Москве.
Сильные московские морозы оказывали на нас бодрящее действие. Помню, что тогда мне
было достаточно поспать четыре -пять часов и чувствовать себя работоспособным. Гостиница
наша стояла в самом центре, а старая Москва тогда еще в значительной мере сохранила свой
облик. Люди ездили по городу на немногочисленных трамваях и троллейбусах, а
строительство московского метро только начиналось. На улицах, примыкающих к
«Националю», мы част о встречали молодых добровольцев -метростроевцев, парней и
девушек, в грязной строительной спецодежде. Москва оставалась тогда многолюдным, но
уютным и живописным городом, жить в котором, с нашей точки зрения, было скорее
приятно. Американские журналисты, т акие, например, как Уолтер Дюранти, Билл Стокнмэн,
Уильям Чемберлен, приглашали нас на свои веселые вечеринки, посещаемые тогда и
русскими. Я сохранил приятные воспоминания о том времени, ставшем примером того,
какими могли бы быть советско -американские от ношения при других обстоятельствах.
Когда штат американского посольства прибыл в Москву в марте 1934 года, меня
назначили одним из секретарей, и я оставался на этой службе до лета 1937 года, за
исключением пребывания в течение нескольких месяцев в Вене, гд е я лечился в 1935 году. За

это время, помимо Чарли Тэйера, я приобрел много хороших друзей. Мы, американцы,
завели друзей также среди дипломатов в других миссиях, прежде всего в посольствах
Германии, Франции и Италии. Вообще воспоминания о друзьях играют главную роль в моем
отношении к этому периоду своей жизни. Общение с ними многому научило меня. Как
некогда в Риге, мы часто проводили время в оживленных и жарких дискуссиях,
посвященных проблеме русского коммунизма. Споры наши носили вполне дружеский, но
при этом и острый характер. Они во многом способствовали развитию моих представлений
об этом явлении, тем более что все эти проблемы имели прямое отношение к нашей работе.
Я хотел бы поблагодарить за это многих людей, но особенно надо выделить двоих.
Один из них – Лой Хендерсон, первый секретарь нашего посольства в 1934 –1938 годах
– человек большого ума и прекрасный профессионал, который не только отлично выполнял
свои обязанности, но и очень хорошо ориентировался в политических проблемах, связанных
с совет ским коммунизмом, и умел их решать.
Другой дипломат, заслуживающий особого упоминания, – Чарльз Болен, известный
впоследствии как советник Рузвельта во время войны и американский посол в СССР и во
Франции. Мы с ним оба были в числе первых специалистов, под готовленных к работе в
России, и оба долгое время работали в ней. Николай Бухарин как -то (кажется, на суде)
заметил, что интеллектуальная дружба создает особенно прочные связи между людьми. 11 Не
знаю, верно ли это в целом. Можно сказать, что это было верно в том, что касалось
Бухарина. Надо отметить, что нас с Боленом, с самого начала нашей работы в Москве,
связывала интеллектуальная дружба. Это был человек очень одарен ный от природы,
настоящий генератор идей, для которого всегда особый интерес представляли проблемы,
связанные с русским коммунизмом, и все, что в то время происходило в России. Ко мне он
всегда относился с дружеским расположением и особой заботой, даже нем ного
покровительственно. Мы с ним провели немало времени в спорах, принимавших иногда
настолько резкий характер, что у окружающих могло возникнуть впечатление, будто мы
ссорились. Однако этот человек помог мне избавиться от многих заблуждений, и ему я
преж де всего обязан своим пониманием концепции наших взаимоотношений с Советской
Россией. Мы с ним духовно породнились, и эта дружба из всех моих дружеских связей имела
для меня наибольшее значение.
К сожалению, в штате сотрудников посольства, которых собрал Б аллит, недоставало
квалифицированного администратора и хозяйственника, а потому у нас в тот период было
еще много организационных трудностей. В первые месяцы нас поселили на двух верхних
этажах здания, именовавшегося тогда отелем «Савой», в районе Кузнецко го моста.
Резиденция посла, находившаяся в двух с половиной милях от посольства, была тогда еще не
обустроена. Своего транспорта мы еще не имели, и нам приходилось (хотя это было
недешево) пользоваться «линкольнами», предоставленными «Интуристом». Однако и они
часто не требовались, поскольку мы работали без диспетчеров и должной системы связи. В
резиденции посла не было своего телефонного узла, а имелись лишь два аппарата, напрямую
связанных с городом и беспрерывно звонивших. В «Савое» положение с телефонам и было
еще хуже, а ресторан предназначался скорее для нужд помещиков прежних времен,
проводивших часы за едой, а не для современного посольства, где людям нужно перекусить
на скорую руку. Я упомянул далеко не обо всех трудностях такого рода, с которыми нам
приходилось сталкиваться. И все же у нас было хорошее рабочее настроение, да и
политическая атмосфера в России в то время была более спокойной и дружественной, чем в
два последующих десятилетия.
Зимой 1934/35 года мы переехали в постоянную резиденцию на М оховой, рядом с
гостиницей «Националь». Период технических трудностей закончился, и мы перешли к
нашей обычной дипломатической работе. Но в это же самое время произошли драматические

11 Действительно, это было сказано в речи Бухарина на процессе прав о-троцкистского блока.

события, знаменовавшие новый поворот в судьбах современной России. 1 дека бря в
Ленинграде был убит Киров.
Сергей Киров, глава ленинградской парторганизации – один из самых влиятельных
партийных лидеров, – считался возможным преемником Сталина. Сейчас мы имеем большие
основания полагать, что осенью 1934 года в руководстве партии произошел серьезный
кризис, связанный со стремлением Сталина организовать судебное преследование тех
коммунистических лидеров, которые выступали оппозиционно по отношению к нему в
период его борьбы за власть в предшествующие годы. Вероятно, Кирова, хотя о н открыто не
выступал против Сталина, многие в партии считали способным противостоять последнему,
так что Киров мог стать надеждой тех, кто опасался террора как средства решения
политических противоречий. Кроме того, его убили накануне предполагаемого пере вода в
Москву (хотя Сталин долго противился такому переводу). Этот перевод укрепил бы позиции
Кирова в руководстве партии. Известно, что ленинградские органы безопасности имели
какое -то отношение к этому убийству (по крайней мере, к убийце. 12 К тому же было много
разговоров (основанных на намеках в «секретном докладе» Н.С. Хрущева на XX съезде),
будто сам Сталин имел какое -то отношение к этому делу.
Как бы там ни было, убийство Кирова явило сь отправной точкой для больших чисток
1930 -х годов. С этого времени и атмосфера дипломатической работы в Москве изменилась в
худшую сторону. «Медовый месяц» советско -американских отношений в Москве
завершился.
Через три дня после убийства Кирова я серьезн о заболел, и в январе 1935 года меня
отправили лечиться в Вену, где я оставался до ноября того же года. Пролечившись два
месяца в госпитале, я смог приступить к работе в нашей венской миссии под началом нашего
посланника в Вене Джорджа Мессершмитта. Я уже служил вместе с ним в Берлине и хорошо
его знал. Он считался сторонником жесткой дисциплины, но ко мне относился скорее
снисходительно. Еще в Берлине я восхищался его мужеством и умением находить решения в
трудных ситуациях. Сейчас, как в Берлине, так и в Вене, он использовал свою волю и
целеустремленность, чтобы противостоять нацистам, которых ненавидел от всей души.
Я могу смело утверждать, что этот человек, сухой и насмешливый, но всегда
проявлявший принципиальность в отстаивании своих убеждений, оказал на меня огромное
влияние.

По возвращении из Вены в 1935 году я продолжил дипломатическую службу в Москве.
Работа моя тогда заключалась в основном в составлении аналитических докладов о
политическом положении. Она опять -таки имела для меня познавательное з начение,
поскольку оперативной работы в то время было мало. В мои обязанности входило следить за
ходом политических чисток в Москве, исходя из данных советской прессы и слухов,
распространявшихся в столице. Не меньшее значение, чем анализ политической обст ановки,
для меня имела и первая реальная возможность знакомства с самой Россией, ее культурой,
бытом, жизнью обычных людей.
Могут спросить, как же я, будучи иностранным дипломатом в России в период
сталинских чисток, вообще мог получать такого рода впечатл ения, несмотря на все те меры,
которые советский режим принимал, чтобы изолировать от населения иностранцев, а
особенно дипломатов. Но эти меры достигли своей цели только отчасти. Контакты между
нами и советскими гражданами, основанные на взаимном интересе и симпатиях, продолжали
существовать (хотя для этого, конечно, требовалась известная изобретательность и
осторожность). Пообщаться с простыми русскими людьми можно было в театрах, во время
спортивных соревнований и иных общественных мероприятий. Кроме тог о, была также
возможность путешествий в Петербург, на юг, на Кавказ. Я продолжал интересоваться

12 Именно в этом было официально обвинено руководство НКВД в 1938 г.

Чеховым и бывал в местах, где жил этот писатель, а также посещал и сельскую местность,
чтобы посмотреть, в каком состоянии были красивые средневековые русские ц еркви. Многие
из них тогда стояли разрушенные, и мало кого в столице интересовался самим их
существованием. Следует заметить, что я действительно интересовался всем этим,
отправлялся в дорогу не ради каких -то иных целей и совершал бы мои путешествия, даже
если бы при этом не получил множества впечатлений о жизни людей. Однако таких
впечатлений у меня было множество.
Когда я оглядываюсь на Москву 1930 -х годов, то думаю, что знание и понимание новой
России, которая перенесла испытания, связанные с коллективиз ацией и индустриализацией,
а теперь переживала период чисток, давались мне ценой большого труда. Самый большой
недостаток в этом смысле, как я теперь вижу, – слабое знание истории русского
революционного движения. К сожалению, в то время еще невозможно был о воспользоваться
прекрасными трудами Э. Картап, Леонарда Шапиро, Исаака Дойчера, Франко Вентури. К
этому следует добавить, что я никогда не питал симпатий к советской власти, и неприязнь к
сталинскому режиму не явилась следствием разочарования в прежних и ллюзиях. В отличие
от многих профессиональных аналитиков советской истории я сам не прошел через
«марксистский период». Может быть, как я иногда думаю, было бы лучше, если бы такой
период у меня был – ведь именно таким путем формировались лучшие исследоват ели
советского опыта.
Возможно, дело еще в том, что я всегда чувствовал глубокую неприязнь к русскому
марксизму. Я не могу принять бессердечного фанатизма тех, кто считает, что можно
преследовать или «ликвидировать как класс» большое число людей – буржуази ю и
значительную часть крестьянства – просто потому, что эти люди родились с определенной
классовой принадлежностью. Эта жестокая классовая вражда кажется мне лишь отражением
тех феодальных институтов, которые Россия недавно отвергла. Тогда тоже преследова ли
людей по критерию рождения, независимо от индивидуальной вины. Я не вижу смысла в
преследовании человека и членов его семьи на том лишь основании, что они родились
буржуа, нежели на том основании, что они родились крепостными или евреями. Не мог я
также не заметить, что многие люди, вставшие во главе этих преследований, сами не были
пролетариями по происхождению. Если исходить из того, что добродетелью является тяжкий
физический труд, то большинство русской коммунистической интеллигенции следовало бы
отн ести к буржуазии, подлежащей преследованиям. Многие стороны советской жизни
вызывали у меня уважение и восхищение, но я всегда отвергал эту идеологию в целом. Если
я уважал советских лидеров за мужество, решительность, политическую серьезность, то мне
всег да были глубоко неприятны другие их политические характеристики – фанатичная
ненависть к значительной части человечества, чрезмерная жестокость, уверенность в своей
непогрешимости, неразборчивость в средствах, излишнюю любовь к секретности,
властолюбие, ск рывающееся за идеологическими установками.
Поэтому я не имел иллюзий, еще даже до того, как встретился с феноменом сталинизма
в его апогее в 1930 -х годах, когда огромная нация оказалась беззащитной перед невероятной
хитростью человека, во многих отношениях выдающегося, но безжалостно жестокого и
циничного. Из -за этих моих политических взглядов, сформировавшихся в тот период, у меня
возникли разногласия с официальными установками Вашингтона, по крайней мере, на
ближайшее десятилетие.

* * *

Не ограничиваяс ь ретроспективным взглядом на свою работу в Москве в 1933 –1937
годах, я хотел бы сослаться также на некоторые документы, относящиеся к тому времени. Я
счел, что только два из них представляют интерес. Первый доклад относится к 1936 -му или
1937 году. Я сове ршенно не помню, с какой целью он был написан. Я уверен, что он никогда
не публиковался. Этот документ находится в моей папке «Проблема войны и Советский

Союз».
Я писал тогда о постоянной враждебности советского режима к некоммунистическим
правительствам, которых он рассматривает как врагов, а на мирные отношения с ними
смотрит только как на временное перемирие или «мирную передышку» в перерыве между
конфликтами. Я писал о советском плане милитаризации, частью которого были и
коллективизация, и пятилетние п ланы. Я утверждал, что советское правительство хочет
лишь отсрочить враждебные действия до того времени, когда их военные приготовления
будут завершены. Я писал, что именно поэтому Сталин заключает договоры с разными
странами и готов признать обязательства , связанные с участием в Лиге Наций, но это
делается не столько ради предотвращения новой мировой войны, сколько для того, чтобы
войну вели другие, чтобы не было прочного мира между западноевропейскими державами.
Признавая серьезность японской угрозы совет скому Дальнему Востоку, я отмечал, что и
сама советская политика в Азии способствовала появлению этой угрозы. 13
Более скептически я оценивал реальность нацистской угрозы советским интересам. Я
не отрицал, что нацизм угрожает другим странам, но рассматривал политику Гитлера как
«пангерманистскую по преимуществу», с претензией на распространение власти рейха
только на территории, прежде населенные или контролируемые немцами. Я писал, что это
может относиться к соседним с Россией государствам, но не к России в границах 1936 года,
хотя, полагал я, Гитлер может предложи ть Польше Украину в виде компенсации за
потерянные западные земли. Но эти опасности я не считал реальными в ближайшее время и
квалифицировал настойчивость, с которой русские твердят об этих опасностях, как
свидетельство того, что они не вполне искренни, а их дипломатия может скорее обострить,
чем смягчить эту ситуацию. По моей тогдашней формулировке, трудно предположить, что
русскому правительству, занимающемуся прежде всего собственными делами, «в ближайшее
время едва ли может угрожать опасность агрессии с Запада».
Вместе с тем мне казалось маловероятным, чтобы Советский Союз вовсе не подвергся
ничьей агрессии. Как я отметил тогда, «социальный фанатизм и шовинизм, циничная
политика балансирования на грани войны в отношениях с соседями могут отсрочить войну,
но не помогут ее избежать». Я был уверен, что в случае начала войны, когда ее участники
ослабят друг друга, Россия едва ли удержится от вмешательства, «скорее всего, в качестве
хищника».
Сейчас очевидна слабость этого анализа. Я, конечно, недооценил возмо жность
агрессии нацистов против России, хотя на окончательное решение Гитлера о нападении на
нее повлияло упорство советской дипломатии в отношении Болгарии и Финляндии (что
проявилось во время переговоров с Молотовым в 1940 году), а также и огромная
числе нность армии, которую Сталин сосредоточил на западной границе. Гитлер не решился
смириться с подобной концентрацией войск на своем фланге, когда не смог вторгнуться на
Британские острова, и ему пришлось перенести атаку на английские позиции в
Средиземномор ье.
В этом докладе я также не предвидел, что СССР может подвергнуться прямому
нападению. Но мое предположение, что Сталин постарается извлечь выгоду из войны между
другими странами, подтвердилось в случае с финской войной 1939 –1941 годов, а также тем,
что он организовал агрессию против Болгарии и Японии в последнюю минуту перед крахом
этих держав. 14 Можно только догадыв аться, сколько подобных акций было бы предпринято,
если бы Советская армия (как рассчитывал Сталин) оставалась вне большой войны.

13 Традиционная вековая экспансия Японии в Азии существовала задолго до появления Советского Союза и
независимо от политики царской России; в XIX в. она совпала с экспансией в Азии западных держав.

14 Известно, что руководство СССР пошло на войну с Японией прежде всего по настоятельным просьбам
союзников, в первую очередь – американцев.

Я не проявлял энтузиазма ни в том, что касалось развития советско -американских
отношений, ни в отношении советской политики в целом. В 1936 году я подготовил
аналитический материал по этой проблеме. Тогда я пытался заглянуть в будущее и оценить
возможную перспективу двусторонних российско -американских отношений. Текста этого у
меня нет. Сохранилось лишь резюме, составленное мною же в 1938 году, которое я кратко
процитирую.

«В экономической сфере следует учитывать сходство географического
положения обеих стран и то обстоятельство, что они во многих отношениях будут
скорее соперничать, чем дополнять друг друга. Следует также учесть дух
соперничества и ненадежность, свойственную политике русских лидеров,
отличающихся подозрительностью, бюрократизмом и приверженностью к
восточным приемам в своей деятельности. В культурном плане нужно учитывать
не только стремление к взаимопониманию на родов двух стран и безусловную
ценность их потенциала друг для друга, но также свойственное российским
правителям стремление не допустить иностранного влияния на свой народ. В
политическом плане нужно учитывать исторические традиции России, коварство и
под озрительность части ее правителей, продолжительный контакт с азиатскими
ордами, влияние Византии, взаимосвязь климата, характера и географического
положения страны, не располагающих к организации нормального
административного контроля и национальной солида рности.
В целом я не отрицаю возможности взаимовыгодного сотрудничества между
нашими странами в ограниченных пределах. Но для этого американская сторона
должна быть представлена людьми, у которых есть необходимые для такой работы
квалификация и компетентно сть, готовность к сложностям русской жизни,
достаточный уровень образования и особый дар терпения. При отсутствии таких
людей с нашей стороны я не вижу особой перспективы развития совете ко -
американских отношений, если не говорить о взаимном непонимании,
разочарованиях, претензиях».


Эта оценка и сейчас, 30 лет спустя, не кажется мне пессимистичной. Но тогда она очень
отличалась от взглядов самого Франклина Рузвельта, а особенно тех, кого он выбрал в
качестве советников в своей политике по отношению к СССР .

* * *

Наряду со всеми этими событиями большой политики продолжалась и личная,
семейная жизнь с ее заботами, радостями, волнениями. Это – не основная тема моих
воспоминаний, но не коснуться ее нельзя.
К зиме 1936 года жена снова ждала ребенка. По каком у-то американскому закону
будущее гражданство ребенка ставилось под вопрос, если он рождался за границей, а один из
родителей не был американцем. Поэтому мы решили, что Аннелиза поедет рожать в США, а
вскоре после этого и я поеду домой, взяв отпуск.
Ребено к родился в апреле в доме моей сестры в Хайленд -Парк (Иллинойс).
Я приехал туда в мае. К сожалению, я не очень хорошо помню то лето. Помню, как
впервые увидел новорожденную, Джоан Элизабет, лежавшую в колыбели. Помню также наш
отдых на даче сестры, на одно м из Висконсинских озер, где я проводил лето в детстве. Вот
уже лет десять я постоянно не жил в Америке и соскучился по родным краям. Словно заново
увидел места, где прошли мои юные годы. С тех пор там многое изменилось. Я помнил еще
старый Висконсин, до а втомобильной эпохи. Теперь же, как я записал в дневнике, «эти места
стали малолюдными. Совершив путешествие в 100 миль, я не встретил на шоссе больше ни
одного велосипедиста, ни одного пешехода, ни одного всадника. Люди, сидевшие в
машинах, которые иногда мчались по дороге, явно не имели отношения к этим краям и были

здесь посторонними. Они жили словно в другом мире, где существовало время без
пространства. Для нас, живущих здесь, как и для всей живой природы, эти автомобилисты
были чем -то вроде опасности, подобной грозе или наводнению, но никакой живой связи с
нами они как бы не имели».
По контрасту я вспомнил оживленное шоссе в Англии, где тоже могли быть опасные
для пешеходов моменты, но это все же не мешало ни прогулкам, ни общению. У меня
возникло ощуще ние, что мы, живущие в этих краях, сами обеднили собственную жизнь из -за
этой перемены, и сам я, прожив много лет в Европе, не смог привыкнуть к этому.
Этот летний визит дал мне почувствовать, что я перестал быть частью своего прежнего
мира, оставшись как бы в стороне от него. Дело было не просто в том, что закончились мои
детство и юность. Просто прежний мир ушел в прошлое, но произошло это постепенно, и те,
кто остался жить на родине, почувствовали это в меньшей мере, чем я. Я почувствовал
также, что пере стал быть в настоящем смысле частью своей страны, хотя, конечно, сохранил
ей верность, которая основывалась теперь на вере в ценности нашей цивилизации, но она
была верностью вопреки (выделено мной. – Дж. К.) новому чувству утраты. Это была
верность, осн ованная на принципе, а не на отождествлении с моим прежним миром.
В разгар летней жары мы с женой, двумя маленькими детьми и 19 багажными местами
отправились в обратный путь, добрались до Нью -Йорка и сели на корабль, который должен
был доставить в Германию , на Олимпийские игры, американскую олимпийскую команду.
Примерно через неделю мы прибыли в Гамбург, откуда по железной дороге и морским путем
добрались до Норвегии. По Дании нам пришлось ехать в сидячем вагоне, а путешествие по
морю также было неспокойным из -за бурной погоды.
Проведя две недели в Норвегии, мы с женой и детьми отправились в Ленинград на
корабле «Бергенсфьорд», совершавшем круиз по Балтийскому морю. Туда мы прибыли рано
утром в конце августа. Пройдя мимо Кронштадтской морской базы, хранившей
воспоминания о Гражданской войне и восстании 1921 года, наш корабль вошел в
Ленинградский порт. День выдался по -осеннему мрачным и хмурым. В городе царили
обычные суета и сутолока. На старом Николаевском вокзале возник очень неприятный
момент, когда толпа разъединила нашу семью, и мы не сразу смогли вновь найти друг друга.
Однако все устроилось в последний момент, как часто бывает в России. В Москву мы
прибыли на следующее утро. Поезд был настолько длинным, что наш вагон остановился
далеко от перрона, и вс тречающие не смогли нас найти сразу. Когда мы наконец добрались
до знакомого здания на Моховой, где нас радушно встретили друзья, я понял, что именно
здесь мы по -настоящему дома, в большей мере, чем в Висконсине или Норвегии. Такова
жизнь дипломатов.

Уиль ям Баллит, по моему мнению, которое разделяло большинство коллег, был
прекрасным послом, и мы гордились им. Очень одаренный человек, получивший прекрасное
образование и воспитание, умел и любил поддерживать интеллектуальное общение, в том
числе с такими ум нейшими представителями коммунистического движения, как Бухарин и
Радек, которые тогда охотно посещали американское посольство в Москве. Он прекрасно
знал немецкий и французский, что в значительной мере компенсировало его недостаточное
знание русского язык а. Баллит всегда поддерживал вокруг себя благоприятную
психологическую атмосферу, за что мы все были ему признательны.
Его главной профессиональной слабостью был недостаток терпения. Он прибыл в
Россию с большими надеждами и хотел их немедленного осуществл ения. Не то чтобы
Баллит симпатизировал советской идеологии, но питал некоторый излишний оптимизм в
отношении намерений советских лидеров. В этом случае его подвели воспоминания об
общении с Лениным.
Баллит приезжал в Россию во время Парижской мирной конфе ренции в феврале 1919
года с молчаливого согласия президента Вильсона и премьера Ллойд Джорджа. Тогда Баллит
встречался с Лениным и другими советскими лидерами. Вернулся он с советскими

предложениями – не идеальными, но приемлемыми для западных держав, что бы можно было
прекратить невыгодную военную интервенцию в России и установить более или менее
нормальные отношения с советским режимом. Однако с ним обошлись не лучшим образом.
Вильсон и Ллойд Джордж проигнорировали привезенные им предложения и публично
от рицали всякую ответственность за его поездку в Россию. В качестве советника по русским
делам на конференции весьма неудачно выбрали Герберта Гувера, а Баллит в знак протеста
на конференции сложил с себя полномочия американского представителя. В то время
со ветское руководство еще не оценивало США однозначно как империалистическую
державу, играющую лишь отрицательную роль в международных отношениях. Вернувшись
в Россию в 1933 году, Баллит рассчитывал, что линия правительства Рузвельта, свободного
от предубежд ений и жесткости, свойственных республиканским администрациям
предшествующих лет, сразу встретит должное понимание советской стороны.
Однако посол был вскоре разочарован. Руководил страной уже не Ленин, а Сталин, и
противоречия с советским правительством п о ряду вопросов в 1934 –1935 годах привели к
тому, что Баллит стал сторонником жесткой линии по отношению к Москве. Все мы охотно
поддерживали эту линию, однако она не отвечала общему направлению политики Рузвельта,
который не только не оказал послу поддерж ки, но вскоре перестал прислушиваться к его
советам по русским делам, конечно считая, что в ухудшении отношений между двумя
странами виноват прежде всего Баллит, с его недостатком такта и выдержки.
Летом 1936 года Баллит ушел в отставку с поста американско го посла в СССР и вскоре
получил аналогичное назначение в Париж. В тот период посольством руководил временный
поверенный в делах США в СССР Лой Хендерсон, очень опытный и компетентный
руководитель. Тогда мы превратились в самую уважаемую и информированную
дипломатическую миссию в Москве наряду с посольством Германии, которое всегда было на
высоте. Наше посольство стало образцом для будущих американских дипломатических
миссий. К примеру, мы первыми среди дипломатических миссий серьезно отнеслись к
секретност и, проблеме шифров и сохранению конфиденциальности наших внутренних
переговоров во враждебном окружении. В целях безопасности Баллит доставил в посольство
отряд морских пехотинцев в штатском. Но кроме того, мы впервые создали научный подход
к своей работе, исходя из основы, созданной еще в Риге. Мы считали очень важным
представить наш правильный анализ сути советского режима и разработать верный подход к
отношениям с этим режимом. Те трудности и проблемы, с которыми мы сталкивались в
нашей работе в Москве, давали нам лишь больше оснований гордиться нашими
достижениями. Мы рассматривали самих себя как одинокий бастион американского
государства, окруженный океаном враждебности советских официальных властей, и именно
поэтому высоко ценили все, чего нам удалось добиться.
Исходя из всего изложенного, можно понять всю глубину нашего разочарования, когда
на смену Баллиту в Москву прибыл новый посол Джозеф Дэвис, юрист по образованию и
политик -демократ. Возможно, мы были несправедливы к нему – пусть рассудит история.
Однако он с самого начала вызвал у нас неприязнь, не столько в личном плане, сколько в
плане профессионального соответствия своей миссии. Мы сомневались, понимает ли он, так
же как мы, важность советско -американских отношений. Мы были убеждены, что он при нял
свой пост из политических соображений, не вполне отдавая себе отчета в важности взятой на
себя задачи. Мы подозревали, что он готов приспособить работу и функции нашей
дипломатической миссии к нуждам собственной популярности на родине. Наконец самое
ху дшее: у нас создалось впечатление, что президент не знает или не хочет знать о
достижениях в нашей дипломатической работе, что для него пост посла – лишь средство
вознаградить того, кто помогал ему во время избирательной кампании. В первый же день
появлени я мистера Дэвиса в Москве мы собрались у Хендерсона, чтобы обсудить, следует ли
нам всем уйти в отставку. Мы приняли правильное решение не делать этого, чтобы дать
шанс новому послу себя проявить. Решено было скрывать наше глубокое разочарование и
относить ся к Дэвису лояльно, особенно перед лицом русских и других дипломатических

миссий. Но последующие события не принесли нам удовлетворения. Президент не мог
придумать ничего более оскорбительного для нас, чем подобное назначение.
Людьми, заслужившими доверие Дэвиса, с которыми он считался и перед которыми
излагал свои взгляды, были не сотрудники посольства, а аккредитованные здесь
американские журналисты. Тому было много примеров. Я помню, как в 1937 году во время
одного из трех крупных процессов – Пятакова -Радека -Крестинского – я был переводчиком
мистера Дэвиса. В перерывах меня посылали за сандвичами для посла, а он в это время
обменивался мнениями с джентльменами из прессы относительно степени вины жертв
процесса. Я не помню, чтобы он обсуждал этот вопрос с о мной. Судя по его докладам, он в
значительной мере верил в обвинения, выдвигаемые против подсудимых.
Дэвиса прежде всего интересовало, чтобы в Америке совете ко -американские
отношения выглядели дружественными, что бы ни скрывалось за их фасадом. Для этог о
требовался другой стиль докладов и донесений, другой анализ советских мотивов и
намерений. Этому тогда мешали не только мы, сотрудники посольства, но и
восточноевропейский отдел Госдепартамента, известный также как русский отдел. Он
существовал с 1924 го да, и возглавлял его мистер Келли, уже упоминаемый в связи с моей
берлинской службой. Это был настоящий ученый по своей природе. Он основательно изучал
Россию и русский язык и собрал лучшую в США библиотеку по советским делам. При этом
его отдел, так же ка к и наш штат, весьма критически оценивал советскую политику и
придерживался жесткой линии в отношениях с Кремлем по многим спорным вопросам, не
боясь открытых разногласий.
Поэтому для нас не было полной неожиданностью, когда, месяцев через пять после
назна чения Дэвиса послом, Келли вызвали к заместителю государственного секретаря и
объявили, что отныне восточноевропейский отдел ликвидируется, а его функции переходят к
западноевропейскому отделу (известному также, как просто европейский отдел).
Замечательное собрание книг Келли передали в Библиотеку конгресса, а особые папки с
документами отдела подлежали ликвидации. Теперь вместо прежнего подразделения
работали две маленькие группы в европейском отделе – одна занималась Россией, другая –
Прибалтикой и Польше й. Я так и не узнал реальных причин этой странной чистки. У нас
ходили слухи о ревности сотрудников европейского отдела, которые утверждали, что в
русском отделе слишком большое значение придают России, занимаясь ею больше, чем
другие специалисты – своими странами. Возможно, в этом была доля правды, но дело,
конечно, не сводилось к подобным объяснениям. Есть основания полагать, что это
происшествие – результат давления Белого дома. Меня удивило, что впоследствии, в 1950 -х
годах, маккартисты и другие правые не обратили внимания на этот инцидент. Если где -то и
можно было найти следы значительного просоветского влияния в правительственных
сферах, то именно в этом случае.
Так или иначе, русский отдел был ликвидирован с быстротой, характерной скорее для
советской политики, чем для американских государственных дел. Келли отправили послом в
Анкару, и вскоре он ушел в отставку. Моему другу Болену в Вашингтоне удалось собрать и
спасти от забвения часть библиотеки Келли. Меня отозвали в Вашингтон, в Госдепартамент,
а Б олена направили в Москву, на мое место.
В так называемой русской группе я прослужил всего около года. Там я общался с моим
коллегой и бывшим соучеником Гафлером, который занимался Польшей и Прибалтикой. Мы
с ним нередко, как и в студенческие времена, прово дили время в политических и
философских дискуссиях. За это время, если мне не изменяет память, меня трижды вызывали
к начальнику европейского отдела. Лишь однажды я побывал у самого государственного
секретаря мистера Халла, которого тогда интересовала судь ба каких -то американских
коммунистов в России. Я пытался объяснить ему, почему русские коммунисты в период
чисток арестовывали своих американских последователей. Таким образом, руководителям
Госдепартамента консультация эксперта по России понадобилась за э то время лишь четыре
раза. Это может быть показателем внимания к России официального Вашингтона в тот

период. Европейский отдел действительно старался не принимать Россию слишком всерьез.
Моя отставка из русского отдела была, конечно, реакцией на мое проше ние, в котором
я ссылался на то, что трудно содержать жену с двумя детьми в Вашингтоне на 5 тысяч
долларов в год. Я благодарен руководству за проявленное понимание. Вместе с тем я
полагаю, что европейскому отделу было легче принять такое решение, так как м ои взгляды
на русскую политику расходились со взглядами новой администрации. По крайней мере,
меня перевели не в Россию, а в Прагу. Прошло шесть лет, прежде чем я снова начал активно
работать на русском направлении.

Глава 4
ПРАГА, 1938 –1939 ГОДЫ

Путешест вие в Прагу нельзя было назвать спокойным. Корабль отплыл из Сэнди -Хук в
2 часа пополудни, и сразу же началась буря на море. Остальная часть поездки пришлась как
раз на время мюнхенского кризиса. Европа снова находилась на пороге войны.
Первоначально наш п ароход направлялся в Гамбург, но вскоре поступило указание изменить
курс и высадить пассажиров в Ле -Гавре, после чего растерянных путешественников
посадили в специальный поезд и отправили в Париж. Там мы узнали, что члены семей
дипломатов в Прагу не попаду т, поскольку уже началась их эвакуация. Поэтому на
следующее утро, как раз в день Мюнхенской конференции, я попрощался с семьей и улетел в
Чехословакию последним регулярным рейсом до Праги. Как раз в это время в аэропорту
готовили специальный самолет для Д аладье. 15
В день моего приезда уже стали известны результаты Мюнхенской конференции, и
Прага находилась в состоянии подготовки к войне. Мне навсегда запомнились толпы людей
на улицах со слезами на глазах: они оплакивали потерю независимости, которой их страна
наслаждалась всего двадцать лет. Через несколько часов немецкие войска вошли в
пограничные области Чехословакии, и над сердцем страны нависла угроза вторжения.
Обстановка была военной, и во йна, по крайней мере для меня, уже фактически началась, с
тем чтобы продолжаться почти восемь лет.
Резиденция нашей миссии находилась в Шенборнском дворце. После эвакуации
оставался только мужской персонал. Вся наша миссия занимала лишь небольшую часть
зда ния, остальные помещения пустовали. В огромном саду, который окружал нашу
резиденцию, по распоряжению американского правительства уже сооружали бетонное
убежище – первое из числа сооруженных для американских представительств, причем его
стали строить еще д о войны. Интересно, однако, что Прага оказалась чуть ли не
единственной из европейских столиц, которую почти не разрушили бомбежки.
Нашим посланником в Праге в то время был Вильбур Карр – один из создателей
единой внешнеполитической службы США в 1924 году. Его имя стало в среде американских
дипломатов почти легендарным. Долгие годы этот человек ведал в Госдепартаменте
административно -хозяйственными вопросами. Теперь же он возглавил нашу
дипломатическую миссию в Праге. Этот человек, будучи прекрасным професс ионалом,
очень хорошо справлялся со своими обязанностями, и трудно было найти для нас лучшего
руководителя. Конечно, он не мог изменить к лучшему катастрофическое положение дел,
сложившееся тогда в Чехословакии.
Мы все чувствовали себя беспомощными перед л ицом надвигавшихся событий. Однако
в профессии дипломата очень важно всегда понимать пределы собственных возможностей, и
это качество присутствовало у мистера Карра.
Помню, как однажды вечером я долго и тщетно ждал дворецкого, который обычно звал
нас к ужи ну. Наконец, желая понять, что случилось, я отправился в салон и увидел нашего

15 Даладье – французский премьер, участник мюнхенского сговора.

посланника, безмятежно спавшего в кресле, а слуги почтительно стояли в отдалении, не
решаясь его будить. Этот человек, который мирно спал в центре Европы во время грозных
событи й, знаменовавших начало войны, превратился для меня в символ бессилия
сторонников порядка и чести перед лицом демонической мощи, вырвавшейся на свободу по
воле истории.

Я вспоминаю два поучительных для меня случая, происшедших в тот период.
Дипломатов тог да нередко обвиняли в самоуверенности и высокомерии. Мы сами склонны
были относить подобные обвинения на счет людских предрассудков, считая себя
безгрешными. Но так ли это всегда и было?
Однажды утром, кажется, на четвертый день после моего приезда, в наше здание
ворвалась хорошенькая молодая американка, которая тут же, без всяких предисловий, начала
обвинять нас в бездействии. Она говорила, что немцы уже захватили Судетскую область,
оттуда бегут тысячи чехов. Никто даже и не думает о том, как накормить и г де разместить
всех этих беженцев. Нам пора бы уже обратить внимание на эту проблему. «Почему вы
ничего не делаете?» – приставала она к нам.
Мы со вторым секретарем нашего посольства отвечали ей с холодной вежливостью, что
мы ничего и не можем поделать в та ких обстоятельствах. Никаких официальных решений об
оказании беженцам материальной помощи не было; в нашем учреждении мы не имели
практически никаких запасов еды и жилых помещений, а средств, выделяемых конгрессом,
едва хватало на оплату четырех местных сл ужащих. К тому же все эти страхи мы считали
преувеличенными. Поэтому мы отнесли нашу посетительницу к категории невежественных
и непрактичных «доброжелателей» и обрадовались, когда она наконец ушла. Однако
случилось так, что эта дама, Марта Геллборн, впосл едствии стала одним из лучших наших
друзей, и мы восхищались ею именно за ее великодушие и силу характера, которые и
послужили сначала причиной нашего раздражения. Таким образом, и я и мой коллега
получили хороший урок.
Второй случай запомнился мне еще бол ьше. В то время, когда немецкие войска
готовились были войти в Богемию, перестали ходить поезда и летать самолеты, связывавшие
оккупированную область с остальной страной. Как раз в это время из нашего посольства в
Лондоне пришла телеграмма о том, что наш п осол там, Джозеф Кеннеди, именно сейчас
решил отправить одного из своих сыновей в Европу, чтобы тот на месте ознакомился с
происходящим. Нам предлагалось найти возможности, чтобы этот молодой человек смог
попасть в Прагу. Нас это разозлило. Джозеф Кеннеди считался в дипломатических кругах
неприятным человеком, а его сын тогда не имел вовсе никакого официального статуса. Идея
же, что он может «ознакомиться с ситуацией на континенте», с которой мы и так старались
ознакомить всех, кого положено, была, с нашей точки зрения, полной нелепостью. С какой
стати мы, занятые люди, должны были организовывать это путешествие? Все же, как того
требовала служба, я позаботился о том, чтобы Кеннеди -младший попал в Прагу, несмотря на
концентрацию немецких войск на границах ст раны, и смог бы осмотреть там то, что хотел.
После этого я с удовольствием с ним распростился, как мне казалось, навсегда.
Если бы кто -нибудь сказал мне тогда, что этот «сомнительный» молодой человек
станет в дальнейшем американским президентом, а я сам ка к дипломат буду с удовольствием
служить ему, я бы в это ни за что не поверил. Это происшествие также оказалось для меня
важным жизненным уроком.
Я находился в Праге всего около года – вплоть до официального объявления войны в
Европе. Примерно в середине эт ого срока, в марте 1939 года, немцы вошли в Прагу и
оккупировали всю Богемию и Моравию. Наша миссия формально была упразднена, но меня
с двумя -тремя людьми оставили присматривать за нашим зданием; кроме того, я продолжал
работу политического обозревателя. Когда разразилась война, меня перевели в наше
посольство в Берлине, под власть которого подпала Чехословакия и вскоре должна была
подпасть большая часть остальной Европы.

В эти месяцы мое положение в Праге было почти уникальным. Большинство
иностранных жур налистов, наехавших сюда во время мюнхенского кризиса, теперь
покинули эту страну, и я оставался едва ли не единственным западным политическим
обозревателем, постоянно жившим в оккупированной Чехословакии.
Судьба этого народа в то время мало интересовала б ольшие газеты европейских
столиц, но она интересовала меня. Потрясенный всем увиденным, я посылал в Вашингтон
одно донесение за другим. Может быть, только человек пять в Вашингтоне читали эти
материалы. Но годы на службе в Госдепартаменте научили меня писа ть аналитические
материалы даже без надежды на особую реакцию. Я пытался осмыслить чехословацкую
драму, развернувшуюся перед моими глазами. Зная русский язык, мне было несложно
освоить чешский и словацкий, а работая в Германии, я смог изучить немцев. Служб а в Вене
дала мне представление о том, чем была тогда Центральная Европа, частью которой являлась
Чехословакия.
Я не питал никаких симпатий к нацистам и был тронут судьбой чешского народа,
который стал жертвой гитлеровского империализма. Вместе с тем я был далек и от
сентиментального энтузиазма английских и американских либералов в отношении режима
Бенеша и вообще статуса Центральной Европы после Первой мировой войны. У меня
сохранились неприятные воспоминания об узком национализме чехов после моего
предыду щего визита в Прагу, а «Малая Антанта», 16 на которой чехи пытались строить свою
международную безопасность с помощью французов, казалась мне неэффективным,
искусствен ным союзом, плодом нереалистичной французской политики в ту эпоху. К тому
же мои симпатии были на стороне австрийцев, которые тогда не пользовались
расположением других стран Европы, а чехи в период независимости относились к ним с
особой враждебностью; ме жду тем чехи, по моему убеждению, многим в своей культуре
обязаны австрийскому влиянию.
Таким образом, моя интерпретация мюнхенского кризиса значительно отличалась от
интерпретации большинства западных либералов. Кроме того, я не верил в готовность СССР
пр ийти на помощь Чехословакии, даже если бы это сделала Франция. Советские лидеры
понимали, что обоснованные опасения поляков и румын за свою территориальную
целостность не позволят им пропустить через свою территорию крупные советские военные
силы. Поэтому, если бы Франция и Англия начали войну, основное бремя военных действий
пришлось бы, по моему мнению, все равно нести им.
Поэтому, если я и сожалел, что во время этого кризиса Англия и Франция не смогли
противостоять Гитлеру, то по другим причинам, нежели это было принято среди либералов
Запада. Тогда я, сочувствуя трагедии чехословацкого народа, питал в то же время надежду,
что у этих событий могут быть и некоторые положительные последствия. Некоторые из этих
представлений нашли отражение в моих записях то й поры, сделанных вскоре после
прибытия в Прагу.

«Здесь, в перенаселенном сердце Европы, где столь обострен дух
соперничества, трудно найти такое лекарство от местных болезней, которое бы
всех устроило. Перемены всегда проходят болезненно, а теперешние пе ремены
могут в конце концов принести больше экономической безопасности и расовой
терпимости людям, которые, увы, нуждаются и в том и в другом.
Чехословакия, в конце концов, центральноевропейская страна, и ее судьбы,
так или иначе, связаны с основными силам и, действующими в этом регионе.
Общепризнанно, что разрушение той меры единства, которое существовало в
период империи Габсбургов, имело в этом районе отрицательные последствия для
всех заинтересованных сторон. Теперь возникли новые силы, пытающиеся
осущес твить интеграцию там, где два десятилетия господствовали сепаратизм и

16 «Малая Антанта» – блок Чехословакии, Румынии и Югославии, созданный при участии Франции.

разобщенность. Теперь произошло вовлечение Чехословакии в орбиту действия
этих сил. Оно совершилось в болезненной, достойной сожаления форме. Но этот
процесс лишил Чехословакию не только самостоятельности, но и ответственности.
Более того, он не затронул сердца страны. Что самое важное, сбережено для
будущего молодое поколение, дисциплинированное и умелое, которое было бы
принесено в жертву в случае, если бы романтическое, но безнадежное
сопротивление предпочли унизительному, но действительно героическому
реализму».

К сожалению, долгое время сохранять подобный умеренный оптимизм было
невозможно. Уже зимой стало ясно, что Мюнхенское соглашение поставило перед немцами
новый выбор в отношени и судьбы остальной части Чехословакии. Тогда, перед тем как
немцы вошли в Прагу, я побывал в Словакии и Рутинии, 17 изучив положение в этих
провинциях. В своих донесениях я писал, что ситуация там очень неусто йчивая. Эти регионы
обращались за помощью к Праге, которая и сама переживала множество трудностей, а на
местах власть переходила к поддерживаемым Германией пронацистским элементам. Я писал
в январе 1939 года: «Быстрое достижение Словакией автономии есть ли шь временное
следствие происходящего сейчас перехода реальной власти в Центральной Европе от Вены и
Будапешта к Берлину. Потеря ею автономии после завершения этого процесса будет
возвращением к естественному порядку вещей». В марте того же года я писал, чт о Рутиния
вновь обретет политическую и экономическую целостность в рамках Венгрии, как ее
естественная историческая часть (это действительно вскоре произошло). В конце января я
приготовил для нашего посланника Карра донесение, касающееся судеб Богемии и Мо равии,
исторического сердца Чехословакии:
«Положение в Богемии остается опасным. Немцы пока согласны на номинальную
независимость этой территории, но только на условиях, ставящих любое чешское
правительство в крайне затруднительное положение. Есть известны й предел чешским
уступкам в отношении Германии, и рано или поздно немцы должны будут выбирать: терпеть
ли им независимое государство, которое никогда не отождествит себя в полном смысле с
национал -социалистской идеологией, или же оккупировать Богемию, хотя это вызовет новые
проблемы».

Через шесть недель Гитлер выбрал второе, оккупировал Богемию и Моравию,
предоставив Словакии номинальную независимость. Рутиния отошла к Венгрии (автор забыл
упомянуть, что в разделе Чехословакии приняла участие также Польша. – Примеч. пер.).
Таким образом, прекратило свое существование Чехословацкое государство, созданное в
1919 году. Эта акция явилась одной из величайших исторических ошибок. Она разрушила
мюнхенское урегулирование и вместе с тем – остатки доверия к некоторы м европейским
правительствам. Невиль Чемберлен был дискредитирован, а Англии ничего не оставалось,
как дать гарантии Польше и силой противостоять любым дальнейшим поползновениям
нацистов в их продвижении на Восток.
Вступление немецких войск в Прагу 15 янва ря 1939 года явилось для нас, американцев,
тяжелым и неприятным событием. Мы понимали: замышляется что -то зловещее, однако до
этого дня мы точно не знали, что именно немцы имели в виду. У меня в дневнике
сохранилась запись об этих событиях, передающая атмо сферу того времени:

«Рано утром меня разбудил телефонный звонок, и встревоженный знакомый
дрожащим голосом сообщил мне, что в шесть часов немецкие войска войдут в
Богемию и Моравию. Я позвонил военному атташе и попросил его получить
подтверждение этой инф ормации от военных властей. Потом я позвонил в чешское

17 Часть Чехии, аннексированная вскоре Венгрией.

пресс -бюро, и печальный женский голос сообщил мне, что информация
достоверна. Когда я появился в американской миссии, посланник уже сидел в
кабинете. Постепенно собрались наши сотрудники. Светало. К на м явились два
страшно бледных человека (чешские шпионы в Германии) с просьбой о
политическом убежище. Люди из гестапо знали обоих. Их губы дрожали, когда я
отправил их обратно. Вслед за ними пришли два немецких социал -демократа,
беженцы из рейха. Оба были смертельно напуганы. Кажется, они поняли мои
объяснения, что я ничего не могу для них сделать, но уходить не хотели. Им не
верилось, что придется покинуть это здание, где они все еще в безопасности, и
выйти на улицу, где они окажутся в положении дичи, за к оторой охотятся. Пришел
один знакомый еврей. Ему мы сказали, что он может здесь оставаться, пока не
успокоится. Все утро он, как потерянный, бродил по нашей приемной, а в полдень
решил покориться судьбе и ушел.
Часов в семь утра я решил проехать по городу. К этому времени разыгралась
метель, однако в центре на улицах было много народу. Часть прохожих и
проезжих, очевидно, направлялись на работу, но многие суетились, словно делая
какие -то последние приготовления. Некоторые женщины плакали. Видимо,
последние новости были уже широко известны.
Когда я вернулся в наше представительство, там уже собралась толпа людей,
охваченных отчаянием, и мы вынуждены были поставить у входа охранника,
который бы отправлял назад тех, кого мы лично не знали. Но и оставшихся было
слишком много. Часов в десять прошел слух, что немцы уже достигли
королевского дворца. Мы с Пэрри решили проверить эти слухи, поскольку наша
миссия находилась неподалеку. В районе Нерудовой мы действительно увидели
немецкую бронемашину, остановившуюся поср еди узкой улицы. Видимо, водитель
в поисках посольства немецкого остановился около итальянского, чтобы узнать о
дороге. Вокруг собралась толпа местных жителей, смотревших на немца со
смешанным чувством страха и любопытства. Весь остальной день в город
прод олжали прибывать сотни немецких военных машин. К вечеру оккупация
столицы завершилась, и в восемь часов начался комендантский час. Странно было
смотреть на внезапно опустевшие улицы Праги. Завтра утром на них снова
появятся люди, но былого оживления здесь уже не будет. Комендантский час, по -
видимому, действительно знаменовал собой трагическую перемену».

После немецкой оккупации Чехословакии и формального закрытия американской
миссии дел у меня почти не осталось. Единственное, что требовалось Госдепартамент у
теперь, – политические донесения и аналитические материалы. Сейчас, хотя я посылал свои
доклады с визой нашего генерального консула, как того требовали правила, я фактически
стал сам себе хозяином. Мне стало более понятно, что отношение Гитлера к чехам в период
оккупации было для него важно не само по себе, а в контексте всей его политики в
Восточной Европе и по отношению к Советскому Союзу. Теперь Гитлеру нужен был не
только Польский коридор и Данциг, но и политическое господство над землями Востока,
бог атыми сырьем. У него было три основных способа добиться этих целей. Во -первых, он
мог бы сыграть на украинском национализме, создав самостоятельное украинское
государство под нацистским протекторатом. Это возможно было сделать лишь за счет
Польши и СССР це ной войны с ними обоими, в которую почти наверняка были бы втянуты
западные державы. Во -вторых, Гитлер мог совершить сделку с Польшей за счет Советского
Союза, компенсировав потерю западных польских земель украинскими территориями. Это
означало бы союз с П ольшей против СССР, но такое едва ли было возможно. Наконец,
Германия могла заключить сделку с Советским Союзом за счет Польши в надежде, что
западные державы в этом случае не проявят активности.
Как и многие другие, я не смог предусмотреть последнего вари анта развития событий,
так как не был достаточно знаком с тем, что происходило в высших сферах европейской
дипломатии. В своих докладах после оккупации Праги я писал, что сложившаяся здесь
ситуация показывает: немцы едва ли пойдут в дальнейшем на создание марионеточного

украинского государства. Как я писал, дальнейшая германская экспансия будет
«осуществляться менее тонкими средствами, на более откровенной милитаристской основе».
Я указывал, что немцы вовсе не стремятся к устойчивому положению созданного им и
самими Протектората Богемии и Моравии; отмечал, что они совсем не пользуются
симпатиями чешского населения, что чехи, ставшие немецкими марионетками в
правительстве Протектората, слабы и изолированы от народа; я описывал бесстыдное
ограбление этой земли новыми немецкими хозяевами. Наконец, я писал, что чехи теперь
надеются, что освободить их может только новая мировая война (подобно тому, как они
ожидали Первой мировой войны, чтобы вырваться из -под власти Австрийской империи).
Я не верил в успех немецкой гегемонии в этом регионе и писал, что немцы едва ли
справятся с задачей управления этими землями, из них не выйдет наследников католической
церкви и империи Габсбургов, которым эта задача была по силам. Как говорилось тогда в
одном из моих докладов, «немцы будут вынуждены отказаться от видимости чешской
автономии и силой сокрушить чешский национализм, который они прежде пытались
эксплуатировать. Фактически это будет означать необъявленную войну в занятой немцами
стране с репрессиями, расстрелами, депортация ми, с одной стороны, с саботажем,
заговорами, подпольной борьбой – с другой. Имея широкую социальную базу национал -
социализма, немцы смогут без особых трудностей одержать верх, но в случае поворота
исторической судьбы возмездие чехов может оказаться ужасны м».
Летом политика немцев в Чехословакии зашла в тупик, но это их, кажется, не очень
беспокоило, поэтому появились основания полагать, что дело здесь не просто в немецко -
чешских отношениях, но в чем -то большем. В августе, незадолго до визита Риббентропа в
Москву и заключения знаменитого советско -германского договора о ненападении, я писал в
одном из аналитических материалов о Чехии:

«Лето подходит к концу, пожалуй, самое неприятное для этого края лето со
времени Первой мировой войны. Символично, что этим л етом были частые грозы и
град, нанесшие большой ущерб будущему урожаю. Люди здесь продолжают
работать. Крестьяне, подгоняемые немцами, пытаются убрать урожай, несмотря на
частые ливни. Промышленность работает, чтобы удовлетворить ненасытные
аппетиты рейха. Но в остальном жизнь людей замерла, они пребывают как будто в
летаргическом сне. Никто не проявляет инициативы, не строит планов на будущее.
Культурная жизнь здесь стала вялой и механической. Вечером люди предпочитают
не ходить в театры, а сидят дома или в сквериках и обсуждают разные слухи, в
которые сами не очень верят. Все они ждут каких -то событий, о которых они сами
имеют смутное представление, но уверены, что эти события изменят всю их
жизнь».

В этом же докладе, последнем из написанных в Праге, я по пытался представить себе
будущее чешского народа. По моим словам, как бы ни сложилась ситуация, «в будущем
Богемия и Моравия уже не останутся такими, какими они были при президенте Бенеше. И
сам национальный характер чехов не останется неизменным. В случае поворота событий
здесь возможны тяжелые антигерманские эксцессы. Несчастья оставляют глубокий след, и в
частности, они учат людей сплоченности и дисциплине, необходимым маленькому народу,
особенно – расположенному в самом центре Европы. Немногие будут жел ать возвращения
прежнего порядка с его сварами между многочисленными партиями, мелкобуржуазными
колебаниями и ограниченным материализмом, свойственным государственным чиновникам.
Будет настоящий расцвет чешского национализма, но в сочетании с требованием б ольшей
моральной и духовной ответственности для тех, кто претендует на управление
государством».
В целом это было несчастливое время, полное грозных событий, дурных предчувствий
и несбывшихся надежд. Но если бы я предвидел, чем все эти ожидания обернутся в
послевоенный период, дурные предчувствия сменились бы отчаянием.

Глава 5
РАБОТА В ГЕРМАНИИ В ВОЕННОЕ ВРЕМЯ

Цель Госдепартамента, пославшего меня в Берлин, когда началась Вторая мировая
война, состояла в том, чтобы я и там продолжал посылать в США аналит ические материалы.
Но, как я вскоре узнал, перед нашим посольством в Берлине стояли серьезные
административные проблемы, для которых Госдепартамент не мог предложить адекватного
решения. К тому же работу посольства, естественно, осложнили и обстоятельства, связанные
с состоянием войны. В связи с этим мы, в частности, взяли на себя представительство
интересов Англии и Франции, вступивших в войну, отчего забот у нас существенно
прибавилось. Просто из чувства симпатии к нашему временному поверенному в немецких
делах я согласился взять на себя в тот период многие административные обязанности, с
молчаливого согласия Госдепартамента, который не мог предложить другого решения и,
похоже, быстро терял интерес к политическим донесениям из районов, подконтрольных
немец кому правительству.
Бремя административной работы росло по мере продолжения войны. Летом 1940 года
10 наших консульств в разных городах были ликвидированы по требованию правительства
Германии, а их функции, насколько это возможно, перешли к нашему посольст ву. Появились
у нас и новые проблемы в связи с отчаянным положением евреев в Германии и на
оккупированных ею территориях. Влиятельные круги в американском конгрессе требовали
принять меры по их освобождению и принятию их в США, а Госдепартамент просто
возл агал эти проблемы на нас, не решаясь сообщить конгрессменам, что можно, а чего
нельзя сделать, чтобы помочь этим людям, в соответствии с законами (которые принимали
сами конгрессмены).
По мере распространения нацистской агрессии увеличивалось число стран, чьи
интересы мы представляли, и ко времени Пёрл -Харбора 18 их было, кажется, уже 11. В кон це
концов, наше посольство представляло и собственно американские интересы, и интересы
значительной части западного мира в целом.
Со всем этим грузом проблем должны были справиться сотрудники посольства,
которых, вместе с членами семей, насчитывалось 99 че ловек (и еще столько же немецкого
вспомогательного персонала). Это очень мало, особенно по сравнению с нашими
нынешними посольствами в Европе, в которых работают многие сотни человек, хотя задачи
перед ними стоят менее сложные, чем перед нами в то время.
Эта напряженная обстановка усугублялась обычными трудностями и лишениями
военного времени. Особенно трудной была зима 1939/40 года. Из -за нехватки топлива целые
кварталы нельзя было отапливать, и приходилось эвакуировать оттуда людей при нулевой
температуре . Распределение пайков, как и правила светомаскировки, было очень суровым.
Поездки на частных автомобилях запрещались, и правила воздушной безопасности являлись
более строгими, чем в Лондоне, где мне также довелось побывать в военное время. При
воздушной т ревоге, которая могла иногда продолжаться всю ночь, никому не разрешалось
появляться на улицах. Это создавало особые трудности сотрудникам, которым надо было
возвращаться после работы домой, а также курьерам и гостям, приезжавшим в ночное время.
К тому же посольство не имело никакого государственного транспорта, и Кирку пришлось

18 Пёрл -Харбор – важнейшая база американских ВМС на острове Оаху (Гавайский архипелаг) в Тихом
океане. 7 декабря 1941 г. Япония произвела внезапное нападение на нее без объявления войны с 6 авианосцев,
вышедших в море под прикрытием 2 линкоров, 4 крейсеров и 9 эсминцев. 20 подводных лодок в это время
образовали «завесу» вокруг Гавайев. Удар был нанесен 350 торпедоносцами, бомбардировщиками и
истребителями двумя волнами. В результате было потоплено и пов реждено 18 американских боевых кораблей,
в том числе 8 линкоров, и уничтожено и повреждено 316 самолетов. Погибли более 2 тысяч американских
военнослужащих и гражданских лиц. После этого США вступили в войну против Японии.

купить за свой счет небольшой «рено» с прицепом для перевозки багажа.
Трудно передать атмосферу жизни такого города, как Берлин, в военное время. Мне
больше всего запомнилось, как я возвращался домой со службы в зимние вечера. Мне
приходилось пробираться ощупью в темноте мимо Бранденбургских ворот, а затем я с
трудом находил автобусную стоянку и ждал, когда из мрака появятся огни подъезжающего
автобуса, в котором было тихо и сумрачно . Я удивлялся, как водитель вообще ориентируется
на заснеженной, лишенной знаков дороге. Потом я, осторожно ступая по тротуару, в такой
же темноте шел от остановки к дому и слышал приглушенные голоса других пешеходов, не
видя их самих. Окна в нашем доме из -за светомаскировки были темными, так что
создавалось впечатление, будто дом безлюден. И всегда с чувством некоторого приятного
удивления я обнаруживал, что квартира освещена изнутри, там почти тепло и даже отчасти
уютно, и был рад встретиться с семьей (ес ли жена не увозила в этот день куда -нибудь детей).
В целом же я чувствовал себя в Берлине вполне нормально, несмотря на все подобные
неудобства. Немецкий язык я знал, и быт города был мне знаком. За исключением редких
визитов в МИД. Я не имел никакого каса тельства к нацистскому режиму, как, впрочем, и
люди, которых я знал. Обычные рядовые берлинцы из всех немцев, пожалуй, меньше всего
походили на нацистов. Они не любили отдавать нацистский салют и вместо: «Хайль
Гитлер!» приветствовали друг друга традиционн ыми словами: «Доброе утро». Во время
парада по случаю победы над Польшей я сам стоял на Паризенплац неподалеку от нашего
посольства и видел, что люди стояли молча, хмурые и безмолвные. Новость о падении
Парижа также приняли без энтузиазма. В тот день я дол го ездил по городу на автобусе и не
слышал никаких разговоров об этом событии. Люди говорили о продуктовых карточках и
ценах на промтовары.
Вообще я заметил за время своего пребывания в Берлине, что люди не чувствуют
особой общности с режимом и его целями, а жизнь их идет своим чередом в обстановке
трудностей и ограничений военного времени. Берлинцы (как, очевидно, и жители других
крупных городов) жили в военной обстановке, но воспринимали эту войну как дело режима,
а не свое собственное.
Поэтому мне трудно было согласиться с демонизацией своего политического
противника в американском общественном мнении, когда в американской прессе немцев
изображали чудовищами, сплоченными вокруг Гитлера и одержимыми страстью разрушить
или поработить остальную Европу.

* * *

В конце февраля меня командировали в Италию для встречи с мистером С. Уэллесом,
заместителем секретаря Госдепартамента.
Рузвельт послал его в Рим, Берлин, Париж и Лондон для выяснения мнений ведущих
европейских государственных лиц о возможности начать переговоры относительно
заключения в Европе справедливого мира. До этого времени на Западном фронте не было
активных боевых действий. Однако тогда стало ясно, что, если войну не прекратить до
весны, она может вступить в новую фазу, и события примут очень с ерьезный и трагический
оборот. Тогда и США не смогут уже оставаться в стороне. Поэтому президент искал любых
возможностей предотвратить надвигавшуюся катастрофу.
Поскольку Уэллес не планировал посещать Советский Союз, кому -то в Вашингтоне
пришло в голову о тправить к нему человека, который бывал в СССР и мог бы ответить на
вопросы главы делегации о возможных реакциях советской стороны на подобную ситуацию.
Меня удивил странный характер этой миссии. Я сомневаюсь, чтобы в беседах Уэллеса
с государственными лиц ами в европейских столицах было выяснено что -либо и без того уже
неизвестное в соответствующих американских посольствах. И моя поездка не принесла
ощутимых результатов. Мистер Уэллес явно не проявил интереса к моим взглядам на
положение в России. Представи тели возглавляемой им делегации при отъезде из Рима в

Берлине даже забыли обо мне, и я узнал об их отъезде лишь в самый последний момент. При
таких обстоятельствах я едва ли был полезен Уэллесу, тем более что и не мог бы дать
обнадеживающих ответов на инте ресовавшие его вопросы. Свои взгляды на этот вопрос я
изложил на бумаге и вручил свой доклад мистеру Моффату, руководителю европейского
отдела, который также принимал участие в данной поездке. Я сомневаюсь, чтобы он
действительно прочел доклад, однако он в ыслал его мне обратно в положенный срок, и этот
документ сохранился у меня как напоминание о моих взглядах в то время.
Я предупреждал, что в вопросах войны и мира не надо слишком полагаться на различия
между Гитлером и немецким народом, поскольку «этот чел овек прекрасно играет на
традициях немецкого национализма, а его представления о собственной миссии могут быть
яснее, чем у его предшественников, потому что он не отягощен чувством ответственности за
европейскую культуру в целом. Этот колосс сейчас противо стоит французам и англичанам
во всей своей разрушительной мощи, равной которой не знала история. Он полон решимости
завоевать Европу или разрушить все до основания».
Исследуя возможности англичан и французов в этих обстоятельствах, я писал, что
«они, быть может, смогут заключить перемирие с Гитлером. Он, вероятно, будет рад такой
мирной передышке, чтобы закрепить уже достигнутые успехи и разработать источники
сырья, доступные ему в Польше, Словакии и Румынии. Ему нужно перестроить свой
подводный флот и прод олжать перевооружение огромной армии. Конечно, ему нужно время
и для того, чтобы свести на нет боевой дух союзников (англичан и французов), чтобы
ослабить их и иметь возможность одержать над ними верх в перспективе. Вероятно, ради
этого перемирия он пойдет на территориальные уступки в Польше, Богемии, Моравии,
однако такие уступки могут быть лишь несущественными. Ни о какой „независимости“ или
„автономии“ для этих стран, пока существует сильная Германия, не может быть и речи.
Польша, униженная и полностью д еморализованная, сейчас не смогла бы заново
организовать свою национальную жизнь на усеченной территории и перед лицом двух
мощных и беспощадных соседей, ее может контролировать только один из них.
Боюсь, что при таких условиях перемирие мало чем отличалос ь бы от нынешнего
состояния войны. Гитлер ни на минуту не забудет о своей конечной цели – разгроме Англии
и Франции. Сейчас нельзя говорить о демобилизации войск. Нацистская система построена
на принципе, что нормальным состоянием людей является война, а н е мир».
Я предупреждал также, что не следует верить обманчивым речам таких немецких
консерваторов, как Шахт и Папен, которые надеются низложить Гитлера и создать
правительство «реалистов», с которыми можно будет «иметь дело», если союзники будут
хорошо себ я вести в их отношении. Не следовало также, по моим словам, переоценивать
противоречия между Гитлером и армейским руководством, носившие скорее тактический, а
не стратегический характер. Предупреждал я и о том, что не надо считать нынешнее
германское госуд арство неким анахронизмом. По моим словам, если бы немцы
действительно перевели часы назад, как иногда утверждают, мы были бы счастливее, чем
теперь, потому что в Европе каждый камень свидетельствует о превосходстве прошлого. Но
в Германии произошел не отк ат к прошлому, а достижение глубокого внутреннего единства
(процесс этот начался еще в XIX веке, во времена Наполеонов I и III, но остался
незавершенным). Версальский договор подготовил почву для его завершения. Какими бы
средствами это единство ни было до стигнуто, оно является фактом и вполне может
продолжать существовать после ухода Гитлера, поскольку, полагал я, останутся чувства
национального унижения, вражды и, вследствие этого, жажды властвовать в Европе.
Поэтому я не видел смысла в перемирии ради пер емирия. Продолжение войны, отмечал
я, может быть ужасным, но если оно «приведет к восстановлению пусть и ослабленной
Европы на более или менее здоровой политической основе, то никакое число жертв не будет
слишком большим». Если же повторятся ошибки версаль ской системы, то война «не будет
стоить и тех немногих жизней, которые уже утрачены». Я также писал, что желательно было
бы не сохранять статус -кво с большим германским государством, а вернуться по

возможности к практике XVIII столетия с небольшими «игруше чными» королевствами, с
характерным для них местным колоритом.
Сейчас я не без удивления прочел доклад. Дело даже не в наивности последнего
вывода, а в эволюции моих собственных взглядов. Впоследствии я сожалел как раз о том, что
западные союзники упустили шанс на сотрудничество с германскими консерваторами и
армейскими лидерами. А года через два -три я покинул Германию с чувством более
глубокого понимания исторической судьбы немцев, чьи положительные качества, как
мужество или гуманизм, не были нейтрализова ны общим деструктивным процессом.

На развитие моих взглядов повлияло новое знакомство. Вскоре после визита Уэллеса
временный поверенный Кирк, прежде чем покинуть Германию в октябре 1941 года, доверил
мне поддерживаемую им связь с одним из немецких оппозиц ионеров, графом Гельмутом
фон Мольтке. Этот человек, внучатый племянник знаменитого полководца XIX века, служил
тогда гражданским консультантом в немецком Генеральном штабе. Кирк время от времени
тайно встречался с Мольтке и именно от него приобрел убежден ность, что, несмотря на все
первые победы Германии, война закончится для нее неудачно. Встречи Кирка и Мольтке не
имели никакого специального политического оттенка, и, Бог свидетель, Рузвельт или
госсекретарь Халл вовсе не думали поручать Кирку установить политический контакт с
немецкой консервативной оппозицией. Но встречи в военное время между американским
временным поверенным в немецких делах, с одной стороны, и человеком, который занимал
такой пост, как Мольтке, с другой, не могли вызвать одобрения у на чальства последнего, а
тем более у гестапо. Отсюда конспиративный характер этих встреч.
После отъезда Кирка я несколько раз тайно встречался с Мольтке. Когда началась
кампания в России, он почему -то осмелел и однажды даже явился к нам в посольство среди
бе ла дня и заявил, что желает меня видеть. Я вывел гостя на балкон, где шум уличного
транспорта нейтрализовал работу подслушивающей аппаратуры, и спросил, как он
осмелился это сделать. Он ответил, что, мол, гестапо никогда не заподозрит человека,
который так открыто пришел сюда. Мольтке был аристократом в полном смысле слова, но
одновременно – человеком глубокой религиозной веры, идеалистом и приверженцем
демократических идеалов. Я считаю его самым высоконравственным и просвещенным
человеком из тех, кого встр ечал по обе стороны фронта во время Второй мировой войны. К
сожалению, Мольтке не дожил до конца войны. Его оппозиционность в отношении
нацистского режима никогда не была секретом, а со временем стала все больше раздражать
власти. Например, однажды он (хот я сам был протестантом) дал приют в своем особняке в
Силезии местной католической школе, закрытой гестапо. Его арестовали по сравнительно
незначительным обвинениям незадолго до неудачного путча в июле 1944 года. Мольтке не
был вовлечен в этот заговор, но в о время следствия по этому делу гестапо, очевидно, узнало
больше о нем, чем раньше. Мольтке предстал перед нацистским «народным трибуналом» и
был повешен в тюрьме в начале 1945 года. Этот протестантский мученик наших дней
остался для меня образцом высокой морали.
Познакомился я и с другим оппозиционером, Готфридом Бисмарком, внуком великого
канцлера. В 1940 году они с женой пригласили меня на уик -энд в свое поместье в Западной
Пруссии, и уже тогда это приглашение вызвало недовольство местного гестапо. Однак о он
пригласил меня снова через год, на Рождество 1941 года. Тогда из -за Пёрл -Харбора и
объявления войны из этого ничего не вышло. Позднее (когда я уже покинул Германию)
Готфрида и его жену арестовали. Его приговорили к смертной казни, но приговор отсрочил и,
однако нацистский режим пал прежде, чем его привели в исполнение. Жена его также
осталась в живых. После войны я снова посетил их в бывшем поместье знаменитого
канцлера близ Гамбурга. Правда, вскоре опасные дороги довершили то, что не довершило
гестапо: оба они погибли в автомобильной катастрофе.
Позднее я был очень удивлен, когда встречался с президентом Рузвельтом и узнал, что
он, как многие другие, считает прусское юнкерство опорой власти Гитлера, подобно тому,

как прежде оно было опорой власти кайзер а. В действительности опорой Гитлера были
прежде всего низшая часть среднего класса и, до известной степени, нувориши.
Старая аристократия была расколота, но из ее рядов вышли некоторые самые стойкие и
просвещенные представители внутренней оппозиции Гитлер у.

Как и ожидалось, весна 1940 года внесла оживление в военные действия на Западе.
Наибольшее удивление вызвало то, что Германия напала на Данию и Норвегию. Мы сейчас
знаем, что сами англичане несут большую долю ответственности за решение Гитлера
вторгнут ься в Скандинавию до начала войны против Франции. Англия планировала
отправить свой экспедиционный корпус в Финляндию через Норвегию, а минируя проходы
среди льда у норвежского побережья, англичане сами фактически покусились на
независимость Норвегии. Тогд а же все это было еще неизвестно. Однако мы, американские
дипломаты в Берлине, получили предупреждение о том, что готовится нападение на
Норвегию. Моя жена с дочерьми находились тогда у родителей в Кристианстанде, и мне
удалось вызвать их в Германию за два дня до того, как немцы начали бомбардировку этого
города. До начала осени дети с женой прожили в Берлине, но потом, прежде чем англичане
начали ночные бомбежки города, я отвез Аннелизу и детей в Италию, а там посадил на
корабль, чтобы отправить домой. Рас ставшись с ними, я вернулся через мнимый
швейцарский рай в Берлин, где мне предстояло работать последний год перед нашим
вступлением в войну.
Вследствие весенних кампаний зона нацистской оккупации в Европе существенно
расширилась. Получилось так, что я, по роду своей службы, посетил почти все
оккупированные регионы. Я побывал в Богемии, Данциге, Франции, Бельгии, Нидерландах,
Люксембурге, чтобы повсюду установить необходимую связь с нашим персоналом, который
не успели эвакуировать до наступления немецких во йск. Я видел опустевший Париж в июне
1940 года после панического бегства большей части населения. В конце того же года, к
моему удивлению, немецкие власти разрешили мне отметить Рождество на родине моей
жены, так что я проехал через оккупированную Данию и побывал в Норвегии.
Все эти путешествия произвели на меня тяжелое впечатление. Нацистские войска
почти беспрепятственно продвигались все дальше, и при этом не было оснований
рассчитывать на военный конфликт между Германией и Россией, а наш конгресс по -
преж нему жестко придерживался нейтралитета. Поэтому трудно было не поверить в
перспективу полной победы Германии. Тревожную обстановку того времени отчасти
передают мои дневниковые записи о визите в Нидерланды вскоре после ее оккупации. Вот
некоторые из них.


«Гаага, 15 июня 1940 года
Здесь все в тумане и непрестанно идет дождь, словно в Англии.
Пока я шел из Шевенингена на станцию, почувствовал, что весь промок до
нитки. Набережная была пуста, а на море я не видел ни одного корабля. На
железнодорожной станци и темно. Пассажиров нет вовсе, и может показаться, что
поезда уже не ходят, но это не так. В пригородном поезде до Гааги моими
единственными попутчиками оказались школьники – младшеклассники, которые
весело болтали между собой, не обращая внимания ни на се рый день, ни на
опустошение, царившее вокруг. Я же не мог не замечать всего этого. Я спрашивал
себя, каково будущее этой страны под началом Германии; что получат теперь в
экономическом смысле люди, жившие в центре нидерландской колониальной
империи и транз итной морской торговли. Понадобятся ли теперь такие торговые
страны, как Нидерланды или Дания, Европе, превращенной в замкнутое
экономическое пространство, лишенной всех своих колоний, отрезанной от
Англии. Роттердам, может быть, останется транзитным морск им портом, но хватит
ли этого, чтобы поддерживать здесь прежний высокий уровень жизни населения?
Их ждет не только разрушение культуры и традиционного уклада, но и

иностранный гнет, экономический упадок, а опустошенные нидерландские города,
некогда процвет авшие, превратятся просто в объект экскурсий для будущих
немцев, которые, возможно, будут даже восхищаться былыми культурными
ценностями, так легкомысленно разрушенными их предками.

Гаага, 16 июня 1940 года
Около полудня Элтинг, секретарь нашей дипломати ческой миссии, повез
меня на машине к нашему консулу в Роттердаме. Здание консульства было
разрушено во время бомбежки, и консул нашел временное пристанище в одном из
пригородов. Мы застали его дома.
Оттуда мы с Элтингом отправились в Роттердам. Сначала на ш автомобиль
ехал по нормальной городской улице, по которой ходили трамваи и
многочисленные пешеходы спешили по каким -то своим делам. И вдруг дома куда -
то исчезли, словно провалились сквозь землю, и перед нами открылся огромный
пустырь, заваленный кирпичам и и мусором. Кое -где виднелись руины зданий, но в
основном мы видели голое серое опустошенное пространство. На соседних улицах
все оставалось по -прежнему, но этот район походил на загородную свалку, почему -
то оказавшуюся в центре города. Больше всего нас п оразили даже не страшные
масштабы разрушений, а отсутствие переходов. В местах, где не было бомбежек,
все находилось в полном порядке, места же после бомбежек превращались
практически в голое место.
Мы возвращались из Роттердама в Гаагу по шоссе, на которо м приземлялись
немецкие военные самолеты в первый день вторжения. У въезда в Гаагский
аэропорт стояла толпа местных жителей, собравшихся поглядеть на разрушенное
бомбой административное здание. Мы тоже остановились, чтобы посмотреть, но
разъяренный немецки й лейтенант ВВС заорал на часовых, чтобы они заставили
американцев убраться, и мы подчинились.

17 июня 1940 года
Сегодня шестичасовым утренним поездом я возвращаюсь в Берлин.
Пятичасовая поездка по оккупированным Нидерландам оставила гнетущее
впечатление . Все так же идет дождь. В городах на улицах не видно ни души. Я
прочел в немецкой газете пропагандистскую статью о „бессмысленности
сопротивления“ и подумал, что если, по -моему, в чем -то и есть смысл, так это в
сопротивлении, свидетельством которого были разрушения в Роттердаме».


Постепенно изучение и анализ немецкой оккупационной политики в Европе
превратились для меня в нечто вроде хобби, средство отвлечения от моих административных
обязанностей. Больше никто не занимался подобной деятельностью. Я напи сал ряд докладов
по отдельным регионам и завершил эту работу большим аналитическим материалом весной
1941 года (когда мы еще едва ли смели надеяться на развитие германо -советского
конфликта). Много позже, вернувшись в Вашингтон, я спросил у человека, ответ ственного за
германскую группу в Госдепартаменте, получили ли они мой доклад. Он ответил, что доклад
получили, но так как дискуссии по отдельным странам в европейском отделе не было, то
подобные материалы не распределялись по группам. Поэтому никто не проч ел его. Все же
эта работа оказалась для меня полезной. Я неожиданно пришел к выводу, что, даже в случае
полной военной победы нацистов, у них возникнут серьезные проблемы с организацией
политической жизни и контроля в завоеванных странах. Нацистская идеоло гия, основанная
на возвеличивании доблестей, приписываемых немецкому народу, едва ли могла найти
отклик у людей, живущих за пределами Германии, особенно у молодежи. Она не была
вполне адекватна даже для марионеточных режимов, насаждаемых немцами и
возглавл яемых людьми, вполне субъективно готовыми принять германское владычество.
Изучая германскую оккупационную политику, я отметил для себя, что немцам либо придется
постоянно поддерживать в Европе режим военной оккупации (что чрезвычайно трудно и

может вызвать недовольство даже в самих немецких войсках), либо как -то
приспосабливаться даже к тем режимам, которые являются союзными, но основаны на
несколько иных началах, чем национал -социализм, и по сути преследуют другие цели. Если
бы я знал, с какими трудностями Гитлер уже тогда сталкивался во взаимоотношениях с
испанцами, итальянцами и вишистским режимом во Франции, это мое убеждение стало бы
еще крепче.
Позднее эти размышления оказали известное влияние на мой анализ притязаний
советского руководства на роль соз дания имперской державы и контроль над другими
странами, особенно в Восточной Европе. Эту проблему, полагал я, иногда возможно решить,
когда подчиненная страна значительно меньше главенствующей и по своему
географическому положению просто не может реально иметь полной независимости. Но чем
больше страна и чем она дальше от страны, играющей роль протектора, тем вероятнее
возникновение трудностей, подобных тем, с которыми столкнулись немцы, пытаясь
укрепить свою власть в оккупированной Европе. Конечно, советс кие лидеры, в отличие от
нацистов, несли идеологию, претендующую на универсальность; она, по крайней мере
теоретически, могла понравиться другим народам. Правда, эти проблемы в первые
послевоенные годы были для меня не так очевидны, как позднее, когда я по нял, что в мире
национализм стал играть большую политическую роль, чем коммунизм. Но еще с начала
1940 -х годов для меня все яснее становилось, что к современному миру вполне применимы
слова Гиббона: 19 «Нет ничего более противного природе, чем пытаться удержать в
повиновении отдаленн ые провинции». Ни одна нация не является настолько великой, чтобы
установить мировое господство.

Летом 1940 года не произошло вторжения немцев в Англию, которого все ожидали и
очень опасались. Мы, американские дипломаты в Берлине, не сразу поняли, что, со гласно
логике Гитлера, невозможность захватить Британию неизбежно означает необходимость
вторжения в Россию. В одном из писем к своему другу, сотруднику Госдепартамента, я
подошел к пониманию этой проблемы, отмечая, что, «по крайней мере, в вопросе о Румын ии
нет тесного сотрудничества между советским и немецким правительствами. На румынской
границе русские могут сосредоточить большое количество войск и военной техники, так что
немцам при своем продвижении в Грецию и в направлении Турции придется учитывать э то
скопление войск на своем фланге».
Если бы я знал, что Гитлер, не сумев расколоть британский орешек, попытается решить
стоявшую перед ним проблему, нанеся удар в Средиземноморье через Балканы, то еще
лучше понял бы, почему Гитлеру потребовалось сокрушить советскую военную мощь, чтобы
освободить свой фланг для операции, которая должна была подорвать основы Британской
империи. К этому следует добавить, что я не знал также, с каким упорством Молотов
настаивал во время визита в Берлин на полном советском воен ном контроле над Болгарией и
на других, почти столь же неприемлемых для Германии вопросах.
Ситуация осложнялась нападением Германии на Югославию весной 1941 года. Эта
акция была сомнительной со стратегической точки зрения. Отсрочив нападение на Россию,
она , возможно, лишила Гитлера шанса добиться успеха в российской кампании и даже в
войне в целом. Поэтому мы и не усмотрели в этом нападении на Югославию прелюдии к
войне с Россией.
Однако к концу весны появились признаки, что Гитлер готовит крупную кампанию на
Востоке. Мы посылали эти сведения в Вашингтон, а там тщетно пытались предупредить об

19 Гиббон Эдуард (1737 –1794) – английский историк. Его «Ис тория упадка и разрушения Римской империи»
отражает идеи просветительской философии, дает экскурсы в историю западноевропейского средневековья и
России. Причины падения империи, по его мнению, заключались в усилении произвола и деспотизма
императоров, гнет а и насилия бюрократии, ослаблении дисциплины в армии. Вместе с тем он считал, что его
ускорило распространение христианства, убившего дух патриотизма и гражданственности.

этом Сталина.
Поэтому известие о нападении на Россию 22 июня 1941 года не совсем застало нас
врасплох. Однако выяснилось, что начало этой войны создало коренное изменен ие во всей
политической ситуации, и теперь требуется ни много ни мало как выработка новой политики
по отношению к Восточной и Центральной Европе. В частности, предстояло определить,
кого мы хотели бы видеть в качестве руководящей державы в Восточной Европе 
послевоенный период. То, что Советский Союз предстал в качестве новой жертвы
нацистской агрессии, не могло не вызвать некритических симпатий по отношению к нему в
американском обществе. Однако при этом нам не следовало забывать: в настоящее время
задачи России чисто оборонительные, но в случае победы ситуация может измениться. И не
будем ли мы впоследствии сожалеть о том, что содействовали советской политике в
Восточной Европе?
24 июня, через два дня после начала германской агрессии, я написал своему дру гу
Хендерсону письмо, где изложил свои взгляды на особую ответственность, с которой мы
должны подходить к нашим взаимоотношениям с Россией. (Через несколько лет он любезно
переслал мне это письмо по моей просьбе.) Я писал:

«Я уверен, что нам у себя в стра не никоим образом не нужно следовать за
курсом Черчилля, который расширяет кампанию по моральной поддержке
русского дела в нынешнем русско -германском конфликте. Мне кажется, что
поддержка России как союзника в деле защиты демократии вызовет непонимание
наш ей собственной позиции и придаст Германии желанную для нее ауру
нравственности ее действий. Я не понимаю, как, следуя подобному курсу, мы
сможем не отождествить своей позиции с разрушением независимости балтийских
стран, нападением на Финляндию или раздело м Польши, с разрушением религии в
Восточной Европе или с внутренней политикой режима, методы которого далеки
от демократических. Не будет преувеличением сказать, что и в Норвегии, и в
Швеции, и в Прибалтике Россию обычно боятся больше, чем Германию…
Очевид но, что вступление России в борьбу не связано с принципами,
лежащими в основе дела союзников, и что, несмотря на участие в войне, Россия
едва ли реально желает победы Англии. Россия безуспешно пыталась обеспечить
свою безопасность за счет компромиссов с Ге рманией и направить немецкие
военные поползновения на Запад. Во время войны Москва проводила политику
исключительно в собственных интересах и не пыталась помочь ни одной из
воюющих стран. Я не вижу, почему у нас в стране не должны настоящее
положение Росси и оценивать реалистически, как положение тех, кто вел опасную
игру и должен в одиночку принять моральные последствия этого. Подобный взгляд
не помешает материальной помощи, поскольку этого потребуют наши собственные
интересы, но не позволит нам отождествля ть себя с воюющей Россией
политически и идеологически. Поэтому более правильно расценивать Россию как
„попутчика“, пользуясь принятым в Москве термином, но не как политического
союзника».

В том, что я изложил за полгода до вступления в США в войну, заключ алась суть моих
разногласий с правительственным курсом в ближайшее пятилетие. Потом, когда маятник
официальной политики качнулся вправо, в 1946 –1948 годах мои взгляды на внешнюю
политику стали очень близки к официальным; но я снова разошелся с ними после 1 949 года,
когда политическая линия в отношении России стала слишком упрощенной и
милитаристской.

Я плохо помню период, предшествующий Перл -Харбору. Мне только запомнилось
чувство, что ситуация вышла из -под контроля (именно из -под контроля вообще). День за
днем я, глядя на большую карту России в моем кабинете, следил за продвижением
гитлеровских армий к Москве, сравнивая эту кампанию с продвижением армии Наполеона в

1812 году (в некоторых отношениях сходство было нередко поразительным). Во время
войны с Рос сией наши отношения с немецким правительством, и до этого достаточно
прохладные, стали ухудшаться. Никто не знал, чем и как все это закончится.
В одно памятное декабрьское воскресенье, слушая на коротких волнах американское
радио, мы узнали о Перл -Харборе. Я тогда же позвонил по телефону мистеру Моррису,
нашему временному поверенному, а также другим нашим сотрудникам, которым мог
дозвониться. Поздно ночью мы собрались в посольстве, чтобы обсудить создавшееся
положение. Война с Японией уже началась, и ясно б ыло, что за этим может последовать
вовлечение нашей страны в войну с Германией.
Четыре дня мы жили в неизвестности. За это время от нас перестали принимать
телеграммы, даже правительственные, а во вторник наши телефоны вдруг загадочным
образом перестали ра ботать. Таким образом, мы оказались отрезанными от всего мира.
В ночь со вторника на среду мы сожгли свои шифры и уничтожили специальную
корреспонденцию, понимая, что это лучше сделать, чем не сделать, надеясь на то, что войны
удастся избежать. В четверг м ы узнали, что Гитлер собирается выступать в рейхстаге с
речью. После этого площадь перед посольством почему -то заполнили грузовики и толпы
народа. Мы ждали штурма, но он не последовал. Зато наш телефон вдруг снова заработал.
Позвонили из германского МИД и сообщили, что сейчас явится сотрудник отдела протокола,
чтобы доставить временного поверенного США в делах Германии к министру иностранных
дел. Возбужденный Риббентроп вслух прочел Моррису и его спутникам ноту об объявлении
войны и прокричал: «Ваш президен т хотел войны, и он получил войну!» – затем повернулся
и вышел из помещения.
Видимо не зная, что с нами делать дальше, сотрудники МИД решили
проконсультироваться с Гитлером. Но тот уже отбыл в свою ставку, и мы два дня ждали
ответа. Ответ, полученный в суб боту, был лаконичным: «В конце недели американцев не
должно быть в Берлине». За ночь нам кое -как удалось собраться, и к утру следующего дня
мы подготовились к отъезду. В восемь утра 14 декабря наше здание заблокировали
гестаповцы. И мы стали их пленниками. Нас посадили в автобусы и отвезли на вокзал, а
оттуда на двух спецпоездах, под охраной гестапо, доставили в один из пригородов
Франкфурта, где мы и провели около пяти месяцев. Лишь в конце апреля 1942 года
правительство США связалось с нами, до этого же м ы могли получать какую -то
информацию только от самих немцев или от посещавших нас время от времени
представителей Швейцарии.

Весь этот период я чувствовал ответственность за порядок внутри группы узников и
был их представителем перед немцами, державшими н ас под стражей. Заботы, ссоры и
жалобы этих людей занимали почти все мое время. Особенно частыми были всякого рода
жалобы, связанные с питанием, которые доставляли мне немало хлопот, поскольку волей -
неволей приходилось говорить об этом с немцами. Правда, м ы получали положенные в
Германии гражданскому населению продуктовые нормы, которые были ниже принятых в
мире для военнопленных; не имели мы, однако, и продовольственной помощи Красного
Креста, которая военнопленным также полагалась. Таким образом, кормили нас скудно, и
все мы чувствовали, что недоедаем.
Но в то время в Европе многие голодали по -настоящему, и на карту были поставлены
более важные вещи, чем сытость.
В середине мая нас на двух поездах отправили через Испанию в Лиссабон, где
обменяли на аналоги чную по численности группу немцев. Когда мы проезжали через
Испанию, то пришлось запирать двери вагонов, чтобы некоторые наши товарищи (особенно
журналисты) не выбегали на станциях, растворяясь в толпе в поисках спиртного, с риском
отстать от поезда. На пе рвой же португальской станции нас встретил Тед Руссо, в то время
помощник нашего военно -морского атташе в Лиссабоне. Оставив своих подопечных в
запертых вагонах, я вышел поприветствовать его. После обычных любезностей я спросил

Руссо, можно ли на этой стан ции позавтракать. Получив утвердительный ответ, я, пять
месяцев получавший жалобы на плохую еду, решил отомстить моим товарищам и
отправился в буфет, где съел на завтрак несколько яиц. Остаток пути у меня ушел на
сочинение прощальных стишков, посвященных т ем, кто был моими спутниками в течение
этих пяти месяцев. У меня сохранился этот набросок. Там упоминается «Гранд -отель», где
нас поселили во время пребывания в Бад -Нохейме, под Франкфуртом, а также тамошняя
речка с подходящим к случаю названием Юса. 20 Вот эти стишки:

Я буду помнить «Гранд -отель»
На Юсы берегах,
Где с вами я делил, друзья,
Надежды, радость, страх.
Случилось много пережить
За долгие недели,
Но никогда вам не забыть,
Как вы там мало ели.
Пришлось раз в жизни пояса
Вам затянуть потуже,
И каждый убедился сам,
Что ничего нет хуже.
Пусть мир пройдет через войну
И через голод тоже,
Но вам без мяса посидеть
Хоть день – избави боже!

Мои литературные упражнения были прерваны, когда мы прибыли в Лиссабон, и мне
сразу же захотелось найти ближайший хороший ресторан.

Как уже говорилось, Госдепартамент долго не пытался связаться с нами (хотя это
можно было сделать через Швейцарию); мало того, перед нашим обменом пришла первая
телеграмма с сообщением, что по решению начальника контрольного финансового
управления нам не будут оплачены месяцы, проведенные в заключении, потому что мы,
видите ли, все это время не работали. Во второй (и последней за это время) телеграмме
говорилось, что первон ачальное решение о нашем выезде пересмотрено и половина из нас
должна остаться в Германии, чтобы освободить место на корабле для еврейских беженцев.
Причина была проста – часть конгрессменов для удовлетворения части избирателей
намеревалась перевезти этих беженцев в США (хотя они и не являлись нашими гражданами).
И это было важнее, чем все, что произошло с нами. Мы с мистером Моррисом справились с
обоими этими испытаниями, но, конечно, не на такой прием мы надеялись после
освобождения из пятимесячного плена . Это неприятное впечатление еще усилилось по
прибытии в Лиссабон, где нас ожидали телеграммы с информацией о том, что часть из нас
должна остаться на службе на Иберийском полуострове и приступить к работе со
следующего дня. Похоже, в Госдепартаменте не им ели ни малейшего представления о нашем
нервном и физическом состоянии. Ни в этих приказах, ни во время встречи в США, когда
туда прибыли те, кого не оставили на службе, нам, насколько я помню, не было высказано
признательности ни за нашу службу, ни за те н еприятности, которым мы подверглись в связи
с ней.
Это не последний за время войны пример несправедливого отношения правительства и
значительной части нашего общества к людям на государственной дипломатической службе.

20 Игр а слов: название реки Usa перекликается с названием страны USA.

То же самое проявилось и в отношении п ризыва на военную службу. 21 Руководители
Госдепартамента довели до сведения подчиненных, что они благодаря их квалификации
принесут больше пользы на дипломатической слу жбе, а потому должны ходатайствовать об
отсрочке от призыва.
Сам Госдепартамент не стал брать на себя эту миссию (очевидно опасаясь критики со
стороны конгресса), поэтому этим пришлось заниматься самим нашим служащим.
Большинство из них так и поступили и п олучили отсрочку от призыва на военную службу.
Их работа во многих случаях была не менее важна для войны, чем служба людей в форме.
Больше того, на долю дипломатов в военное время выпадало не меньше опасностей и
лишений, чем на долю военнослужащих. И все ж е это не спасало наших служащих от
напоминаний, связанных нередко с упреками, об их гражданском статусе. В союзных
странах они были лишены даже тех скромных привилегий, которые могли иметь рядовые
военнослужащие. В американской прессе не раз появлялись обв инения по их адресу, нередко
персональные, в уклонении от призыва. Как -то я обратился к руководителю одной из наших
служб с просьбой предоставить отпуск некоторым служащим, явно нуждавшимся в отдыхе,
но он ответил отказом, заявив, что, в конце концов, всем им следовало служить в армии. Это
замечание задело меня за живое, и я не забыл этой обиды. Дело было даже не во мне – сам я
уже вышел из призывного возраста. Но я продолжаю считать, что служба дипломатов в
военное время во многих случаях ничем не уступала по значению службе военных.

Глава 6
ПОРТУГАЛИЯ И АЗОРСКИЕ ОСТРОВА

Наш корабль прибыл в Нью -Йорк в начале июня 1942 года. К счастью, я получил
большой отпуск, который мы с женой использовали, чтобы найти наш первый настоящий
дом – большое, но заброшенное ранчо в Пенсильвании, где мы и поселились.
В августе я получил временную работу в Госдепартаменте – в группе личных дел. Мне
поручили рассортировать кучу старых папок с документами, которыми никто не занимался.
Я был неприятно удивлен, когда нашел среди н их два своих доклада, написанных еще до
отпуска. Один из них посвящался проекту дипломатической академии, а другой –
необходимости значительного расширения штатов внешнего ведомства в связи с военными
обстоятельствами и потребностями послевоенного периода. Никаких пометок на обеих
бумагах не было, а значит, я один во всем Госдепартаменте должен был их прочесть и
решить, что с ними делать. Я положил оба доклада в соответствующие папки, но не мог
удержаться от того, чтобы сделать пометки «по -моему, это хороша я идея».
В пятницу перед Днем труда 22 поступил приказ о назначении меня советником
посольства в Португалии, что означало возвращение к моей нормальной работе. Кроме того,
я получил конфиденциальное, негласное поручение разобр аться с той путаницей, которую
создали наши сотрудники разведывательных служб во взаимоотношениях с англичанами и
друг с другом, когда вмешались в сложную систему шпионажа и контршпионажа, уже
сложившуюся к тому времени в Лиссабоне военной поры.
На этой но вой работе я провел около полутора лет, и одна из моих основных задач
состояла в том, чтобы добиться от португальского правительства разрешения на
использование американцами Азорских островов как базы при перелетах наших самолетов
из Америки в Европу во вр емя подготовки к вторжению в Норвегию. Американским послом
в Лиссабоне в то время был Берт Фиш, маленький, толстенький, лысый человек, редко
покидавший свою резиденцию в португальской столице. Большую часть времени он

21 Перед вступлением США во Вторую мировую войну там ввели всеобщую воинскую повинность.

22 Первый понедельник сентября.

проводил у себя в спальне, сидя в крес ле и слушая по радио передачи Би -би -си и других
англоязычных каналов. Каждое утро я приходил к нему с докладом и выслушивал его
распоряжения. Я вскоре заметил, что, несмотря на внешнюю пассивность и замкнутый образ
жизни, этот человек внимательно изучал и хорошо знал события и основных действующих
лиц политических драм, которые разыгрывались в Лиссабоне. Все шло вроде неплохо,
только меня беспокоил недостаток политических контактов с португальским правительством
с нашей стороны. Я знал, что за время со всту пления Америки в войну не было никаких
обсуждений политических проблем между нашим послом и португальским премьер -
министром. Такое положение представлялось мне не просто неправильным, но и
небезопасным. В условиях начавшейся войны требовалось заново опреде лить характер
американо -португальских отношений. Португалия официально была нейтральной, но в
переменчивой военной обстановке от нее могли потребоваться какие -то новые решения, а на
этот случай всегда должна существовать обстановка известной откровенности и
доверительности между нашими странами. В начале 1943 года я отправил в Вашингтон
длинное послание, напоминавшее историю англо -португальского союза, где содержались
аргументы в пользу выгод подобной же политики и для США. Таким образом я надеялся
привлечь внимание Вашингтона к проблеме американо -португальских отношений в целом,
но реакции не последовало. Я также пытался уговорить мистера Фиша встретиться с
Салазаром, по собственной инициативе, без получения инструкций, чтобы прощупать
возможности совпадени я интересов наших стран. Но мистер Фиш побаивался Салазара,
которого считал слишком хитрым, и уклонялся от подобной встречи.
В июне 1943 года я ненадолго уехал в Вашингтон, чтобы забрать в Португалию
младшую дочку, учившуюся тогда в столичной школе. В мое отсутствие мистер Фиш
внезапно заболел и скончался. В итоге я, по возвращении в Лиссабон, автоматически стал
временным поверенным в делах США в Португалии, впервые взяв на себя полную
ответственность за большую дипломатическую миссию, притом в военное врем я. От своего
друга У. Баттерворта, генерального директора Американской торговой корпорации, который
вел свои дела в Португалии, я узнал о сверхсекретных англо -португальских переговорах о
возможности использования Азорских островов для создания английских в оенных
аэродромов. Переговоры только что начали английские дипломаты, тайно прибывшие в
столицу Португалии. Таким образом, был создан наиболее прямой и короткий путь для
английской (да и американской) военной авиации в период подготовки вторжения в Европу.
Эти переговоры стали возможными благодаря уже существовавшему англо -
португальскому союзу. Нечто подобное происходило во второй раз в этом столетии. Еще во
время Первой мировой войны португальцы дали понять, что предпочитают оставаться
нейтральными, но мог ут вступить в войну, если их об этом попросят англичане, просто ради
союзнического долга. Безопасность Португалии уже не одно столетие зависела от
заинтересованности англичан в независимости этой страны, и португальцы относились к
таким просьбам серьезно. Однако, прежде чем предоставить англичанам какие -то военные
возможности, португальцы должны были провести с ними основательные переговоры по
этому вопросу, чтобы предусмотреть и возможные отрицательные последствия.
Летом англичане в Лиссабоне любезно держа ли Баттерворта и меня в курсе своих
негласных переговоров с португальцами. 17 августа они успешно завершились, и стороны
пришли к соглашению, что с 8 октября англичане получат доступ на некоторые из Азорских
островов для создания там военно -воздушных баз. Деликатность этого предприятия как
необходимость в особой секретности была очевидной. Если бы немцы как -то узнали об этих
переговорах, они в лучшем случае осыпали бы угрозами Португалию, которая официально
оставалась нейтральной, а в худшем могли бы начать в какой -либо форме агрессию против
нее, например нападать на португальские корабли в открытом море. Кроме того, отсутствие
подходящих гаваней в регионе означало, что первые английские военные корабли должны
будут разгружаться вне портов, превратившись тем самым в удобные мишени для немецких
подлодок. Вот почему о соглашении публично объявили только через четыре дня после

начала высадки англичан.
Мы с Баттервортом послали в Вашингтон ряд совершенно секретных донесений об
этих событиях, адресовав их лично се кретарю Госдепартамента. Мы ожидали какой -то
реакции, хотя бы сообщения о том, что правительство США знает о прошедших переговорах.
Возможные изменения в американо -португальских отношениях в связи с войной прямо
касались нас обоих. Но мы не получили никако го ответа, и мне оставалось лишь надеяться,
что англичане все -таки вели свои переговоры и заключили соглашение после консультаций с
американской стороной.
За три дня до 8 октября, когда должна была начаться высадка англичан на Азорах, я
получил из Госдепар тамента секретную телеграмму, где мне предписывалось заверить
португальского премьера, что США намерены уважать суверенитет Португалии во всех ее
владениях, но только если он этого потребует. Я положил телеграмму в сейф и стал ждать.
Уже утром 8 октября пр ишла новая телеграмма, предписывающая дать такие заверения
португальской стороне даже без ее требования. Я отправился в португальский МИД, чтобы
попросить о встрече с доктором Салазаром. Глава американского отдела принял меня
настороженно. Он сказал, что д октора Салазара сейчас нет в столице и вернется он через
несколько дней. (Салазар в это время находился на португальско -испанской границе, где
встречался с генералом Франко, чтобы информировать его о последних событиях.)
Начальник отдела спросил, не могу л и я сообщить, зачем мне необходимо встретиться с
премьер -министром. Сообщить я не мог, а лишь намекнул. Несколько месяцев назад мистер
Фиш и я, по случаю ввода американских войск в Северную Африку, заверяли президента
Португалии генерала де Фрагосо Кармона , что эта акция никак не затронет интересов и
безопасности страны и ее владений. Я объяснил португальцу, что нынешний повод для
встречи с премьером имеет нечто общее с тем случаем, и эти объяснения удовлетворили его.
Он сразу отправил телеграфное сообщение об этом, и через несколько часов я узнал, что
Салазар вскоре вернется и встретится со мной 10 октября в 10 часов утра.
10 октября в 9.30 утра, готовясь к намеченной встрече, я получил в посольстве
сверхсрочную депешу, которую только что расшифровали. Там без всяких объяснений
говорилось, что ни при каких обстоятельствах не следует давать премьеру вышеуказанных
заверений, до получения новых указаний. Я не знал, что и делать. Мне удалось добиться
встречи с политическим руководителем Португалии, который специ ально прибыл в столицу,
прервав важные дела. Оставалось всего несколько минут до нашего свидания, и что -то
изменить было уже невозможно. В полном отчаянии я отправился в скромный дворец,
служивший Салазару резиденцией. Мне оставалось только признаться прем ьеру в получении
мной инструкций, смысл которых, к сожалению, несовместим с предполагавшимся
первоначально предметом нашей встречи. Однако, чтобы спасти положение, мне пришлось
также сказать, что до сих пор, насколько мне известно, никто из американских ди пломатов
не обсуждал с Салазаром наших двусторонних отношений в военное время. Поэтому я,
пользуясь случаем, хотел бы попытаться это сделать. Салазар был явно весьма удивлен
таким заявлением, однако согласился меня выслушать. Я решился изложить ему свои
со ображения о наших общих интересах в атлантическом регионе, и вскоре началось
незапланированное, но небесполезное обсуждение этой проблемы. К концу моего визита мой
собеседник, как я заметил, воспринял наш разговор не без некоторого удовлетворения, хотя
по -прежнему был озадачен моим визитом.
Вернувшись в посольство, я отправил в Вашингтон донесение о том, что я должен был
сделать и почему.
В понедельник, 11 октября, ничего особенного не произошло. На следующий день
высадка на Азорских островах первых английс ких подразделений завершилась, и это
событие стало достоянием гласности. Португальцы оправдывались перед немцами наличием
англо -португальского союза. Однако немцы, естественно, ответили резкой нотой, и в течение
недели португальские власти в тревоге ожидал и военных акций со стороны Германии на
суше или на море.

В следующее воскресенье, 17 октября, я вновь просмотрел телеграммы, поступившие в
посольство, и снова обнаружил срочное послание, на этот раз довольно длинное. Там, в
частности, говорилось:

«Вам даю тся указания по поручению президента, которые следует
выполнить 18 октября или в любой день после этого, при первой возможности,
если за это время не будет предпринято никаких военных действий Германии
против Португалии. Как вам известно (мне это вовсе не было известно), мы
временно прекратили некие переговоры, чтобы не мешать другим переговорам,
которые завершились англо -португальским договором от 17 августа. Наш
переговорный процесс имел целью создать возможность использования части
Азорских островов для нужд нашей армии и флота. Теперь вам надлежит добиться
встречи с д -ром Салазаром, чтобы переговорить с ним о следующих проблемах»…

Далее следовал перечень просьб, далеко превосходящий то, что получили от
португальцев англичане даже при наличии у них союзн ого договора: военно -морская база,
база военно -морской авиации, авиабазы на трех островах, прокладка кабелей и сооружение
систем связи, создание радарной установки, возможность принятия американских военных
кораблей во всех азорских портах и т. д. Такие тр ебования были тогда даже технически
неисполнимы для администрации островов и могли оказаться разорительными для их слабой
экономики. Я понимал, что Салазар совершенно не готов к чему -то подобному. Возможно,
англичане предупреждали его о том, что нам тоже п онадобится использовать часть Азорских
островов в тех же целях, но они, насколько я знаю, никогда не говорили о требованиях,
подобных изложенным. Португальский премьер даже и англичанам уступил не очень охотно
и был бы рад, если бы возникший теперь кризис обошелся без серьезных последствий для
его страны. Теперь перед ним могла бы встать проблема превращения всего Азорского
архипелага в большую американскую военно -воздушную базу даже без тех оправданий,
которые предоставляло Португалии существование англо -португальского союза. В этом
таилась слишком большая опасность. Едва ли далее можно было бы говорить об
официальном нейтралитете Португалии, к тому же принятие таких предложений могло бы
вызвать непредсказуемые последствия в соседней Испании. Нельзя исключа ть и то, что в
итоге испанцы могли бы даже принять участие в войне на стороне Германии. В такой
ситуации, особенно если мы отказывались заверить Салазара, что будем уважать суверенитет
Португалии, он мог даже обратиться за помощью к англичанам, основываясь на том же
союзном договоре, и попросить защитить страну от нас, американцев. Черчиллю, с его
уважением к традициям и обязательствам, было бы трудно не прислушаться к подобным
просьбам.
Я передал это послание английскому послу в Португалии Хуго Кемпбеллу, своему
опытному коллеге, с которым мы часто успешно сотрудничали. Прочтя его, он побледнел.
Нам обоим ясно было, что создалась угроза серьезного нарушения взаимопонимания между
нашими странами.
И снова я не знал, что делать дальше. С указаниями президента не шутят, особенно
если они касаются армейских вопросов в военное время. В то же время и выполнить это
распоряжение, по моему убеждению, означало бы открыть ящик Пандоры. Я лег спать, так и
не решив проблемы, а на следующее утро отослал телеграмму в Вашинг тон, пытаясь
объяснить, почему я счел необходимым отложить выполнение этих инструкций. Я просил
разрешения немедленно вернуться в Вашингтон, чтобы лично изложить свою позицию
президенту. Я писал, что не желал бы принимать на себя прямую ответственность за
возможные последствия выполнения этих указаний. Два дня я со страхом ждал ответа.
Наконец он пришел. Президент не видел оснований для моего возвращения в Вашингтон, и
мне предлагалось изложить свои взгляды по телеграфу. Я так и сделал, сочинив длинное
посл ание, в котором описывал вероятные нежелательные последствия нашей позиции в этом
вопросе для американо -португальских отношений, а также указывал, что у нас нет

предложений, чтобы компенсировать португальцам нарушение ими собственного
нейтралитета. Изложил я и условия, на которых, с моей точки зрения, мы могли получить
согласие португальцев на использование нами тех же возможностей, которые они уже
предоставили англичанам.
Ответ из Вашингтона принес мне чувство радости и облегчения. Президент оставлял на
мо е усмотрение, каким образом проводить данные переговоры с португальской стороной и
какие условия представлять Салазару, помня, однако, что с военной точки зрения результат
переговоров для нас весьма важен. Также было изложено и мнение Госдепартамента о том ,
что мы можем многое предложить, чтобы компенсировать уступки со стороны Португалии,
«а в первую очередь – заверения в уважении суверенитета Португалии, в том числе над всей
ее колониальной империей, от чего мы до сих пор воздерживались».
Последние слова меня насторожили. Значило ли это, что мы гарантируем уважение
суверенитета Португалии только в том случае, если она пойдет на должные с нашей точки
зрения уступки? Если так, то захочет ли Салазар вести с нами переговоры под таким
давлением? Баттерворт, с к оторым я посоветовался, разделял мое беспокойство. Однако
выбора у меня не оставалось, и я снова попросил об аудиенции с португальским премьер -
министром. На этот раз, однако, реакция португальской стороны была иной. Меня принял
генеральный секретарь МИД до ктор Луис де Сампайо, напомнивший мне о том, что
произошло во время первого свидания с Салазаром. Известно, что я тогда намеревался
говорить с ним о гарантиях суверенитета Португалии, но воздержался от этого, следуя
инструкциям своего правительства.
Португ альская сторона желает знать, как обстоит дело с этими гарантиями сейчас.
Вопрос стоял ясно – без заверений о гарантиях не будет встречи с Салазаром. Снова мое
положение оказалось крайне трудным, но надо было что -то делать, и я решил рискнуть. Я
ответил, ч то мы действительно собирались сделать такие заверения, но затем решили, что
это может вызвать известное замешательство португальской стороны, поскольку как раз в
это время португальское правительство публично подчеркивало, что оно отступило от
политики ст рогого нейтралитета лишь из уважения к британскому союзнику. Если это не
вызовет возражений португальской стороны, я готов отправиться в наше посольство и
доставить оттуда заверения в нашем уважении португальского нейтралитета в письменной
форме. Сампайо с видимым облегчением сказал, что хотел бы именно этого.
В посольство я вернулся в субботу вечером. Секретарь уже ушел, и я сам напечатал на
машинке (нарушение полученных инструкций) уведомление, что «в связи с заключенным
недавно англо -португальским соглаш ением США заявляют об уважении суверенитета
Португалии над всеми ее колониями». И тут же отослал в Вашингтон телеграмму с
подробными объяснениями, что я предпринял и почему. На следующий день, 24 октября,
мне сообщили, что Салазар готов принять меня через три дня. Я стал готовиться к встрече,
но она в тот раз не состоялась. Пришла новая телеграмма из Вашингтона, в которой мне
просто, без всяких объяснений, предлагалось вылететь ближайшим рейсом в США.
В дороге я пытался, как мог, подавить тревожные предчувс твия и успокоиться. В конце
концов, уговаривал я себя, никаких дурных намерений у меня не было. Кроме того, я –
гражданское лицо, а значит, меня едва ли можно отдать под военный суд. Прилетев в Нью -
Йорк, я сел на поезд, идущий в Вашингтон. Там я сразу позв онил главе европейского отдела
доктору Гаррисону Мэтьюсу. Не дав мне никаких объяснений, он просто сказал, чтобы я
явился к нему завтра в 8.15 утра.
Когда на следующее утро я выполнил его указание, он снова не стал мне ничего
объяснять. Мы просто сели в ма шину и поехали в Пентагон. Там мы встретились с одним из
заместителей госсекретаря, мистером Эдвардом Стеттиниусом. Он не имел
дипломатического опыта в прошлом, и его знакомство с этим сложным делом едва ли могло
быть полным. Через несколько минут нас, все троих, пригласили в большой кабинет, как
оказалось принадлежавший военному министру, мистеру Стинсону, сидевшему за своим
столом. В кабинете сидели еще несколько человек, почти все военные. Среди них я узнал

военно -морского министра, мистера Нокса, и гене рала Маршалла. Были здесь, по -моему, и
все члены Объединенного комитета начальников штабов. Таким образом, там собралось
почти все высшее военное руководство США. Меня, однако, никому не представили, даже
военному министру, и я не мог ни к кому обратиться официально. Мы, трое штатских,
сидели в ряд у стены, словно арестованные. Об этом дне у меня сохранились самые
неприятные воспоминания. Меня не покидало чувство страха и растерянности – ведь я и
понятия не имел, для чего меня сюда вызвали. За все время, по ка тянулась история с этими
переговорами об Азорах, Госдепартамент не ввел меня в курс дела, не рассказал об
американских официальных планах и замыслах, связанных с этой затеей. Некоторое время
военный министр знакомился с картами, консультируясь со своими помощниками. Затем
последовала дискуссия между военными о проблемах установления связи, слишком
специальная по своему характеру, чтобы я мог следить за ней. Наконец вспомнили и обо
мне, обратившись с вопросом: отчего я нахожу неразумными наши требования, касающиеся
Азорских островов? Я, полагая, что они знакомы с моим докладом на эту тему, ограничился
кратким повторением основных аргументов (впоследствии я узнал, что они не были знакомы
с докладом, но никто не сообщил мне об этом). Я заметил также, что счи таю возможным для
нашей страны добиваться разрешения пользоваться аэродромом, оборудованием которого
занимались в это время англичане. Меня спросили, где он находится, и я ответил, что он
расположен на Ладженс -филд, на острове Терсейра. «Черт возьми! – вос кликнул один из
военных, по -моему, командующий ВВС генерал Арнольд. – Да ведь там же сущее болото, и
ничего больше!» Это было сказано так категорично, что я даже не знал, как возразить, хотя у
меня сложилось другое впечатление. (Регулярное использование эт ого аэродрома
американскими транспортными самолетами началось недели через три.) Военный министр, с
трудом пытавшийся следить за ходом обсуждения, спросил у Стеттиниуса, кто я такой. Тот
пошептался с Мэтьюсом и ответил, что я – американский временный повер енный в делах
Португалии. «Кто?» – переспросил министр. Ему объяснили, что наш посол скончался и я
его временно заменяю. «Ну, – заметил военный министр, – по -моему, уже пора назначить
туда настоящего посла, который уделял бы должное внимание нашим важным п роблемам.
Вы позаботитесь об этом, мистер госсекретарь?» Стеттиниус сказал Мэтьюсу, чтобы он взял
этот вопрос на заметку, а потом, повернувшись ко мне, сказал: «Я думаю, вы пока
свободны».
Оказавшись за пределами Пентагона, я взял такси и снова отправился в старое здание
Госдепартамента. Пообедав в маленьком ресторане на 17 -й улице, я пошел к мистеру
Мэтьюсу, который к этому времени также вернулся из Пентагона, и заявил, что хочу дать
дальнейший ход своему делу, спросив, к кому могу обратиться по этому вопр осу. Он
посоветовал одного из советников президента – адмирала Лихи. Последний принял меня,
терпеливо выслушал и направил меня к Гарри Гопкинсу. 23
Гопкинс не терял времени на л юбезности. Почти час он допрашивал меня, словно
подозреваемого. Его вопросы звучали резко и скептически. Окончив допрос, он подумал с
минуту и спросил, где я остановился. Получив ответ, Гопкинс велел мне возвращаться к себе
и не отходить от телефона. Вскор е после того, как я вернулся, он позвонил мне и велел
немедленно вернуться в Белый дом. На этот раз меня долго водили по коридорам, пока
наконец, к своему изумлению, я не оказался в большом кабинете, лицом к лицу с
президентом США.
Рузвельт приветливо указ ал мне на место напротив него за огромным столом. Гопкинс
уже ввел президента в курс дела, и мне не пришлось повторять своей истории. Не задавая
мне вопросов, Рузвельт стал излагать свои мысли. Он сказал, что не понимает, отчего у
Салазара могли возникнуть подозрения, что американцы не вернут им в полном порядке
любые используемые территории и объекты на Азорах после окончания войны. Разве сам он,

23 Гопкинс Гарри – специальный помощник Рузвельта во время Второй мировой войны.

будучи одним из португальских адмиралов, не контролировал эвакуацию американских
морских баз на двух из этих ос тровов во время Первой мировой войны?
– Вот что я вам скажу, – объявил президент, – приходите сюда снова завтра утром, и я
вам дам свое личное письмо, чтобы вы в Португалии вручили его Салазару. А потом
продолжайте работать и делайте все, что в ваших силах .
Я ответил, что ни о чем лучшем и не мечтал, но что у меня сложилось впечатление,
будто в Пентагоне держатся совсем другой точки зрения на этот вопрос.
– О, об этих людях вы не беспокойтесь, – ответил Рузвельт, закуривая сигарету.
Признаться, я был немног о озадачен, но вполне доволен таким оборотом дела. Взяв у
президента письмо в условленное время, я благополучно вернулся в Португалию. Там я
сразу добился встречи с Салазаром. Даже письмо президента не смогло полностью развеять
его подозрения. Салазар был (и, я полагаю, остается) человеком принципа и стремился к
ясности в делах. Он начал с того, что в американской прессе его называют фашистом, и
спросил, что мы понимаем под термином «фашист». Но мы вскоре вернулись к нашей
основной теме, и я смог послать до несение, что Салазар не только готов разрешить нам
использовать те же объекты, которые контролировали англичане на Азорских островах, но и
склонен разрешить авиакомпании «Пан -Америкэн» построить там новый аэропорт, который
мы сможем использовать на благопр иятных условиях.
Начало делу было положено, и с тех пор намеченная нами программа развивалась
успешно, хотя и не очень долго под моим руководством. Вскоре в Лиссабон прибыл новый
посол, профессиональный дипломат Генри Норвеб (просьбу военного министра, так им
образом, удовлетворили). Я с уважением относился к мистеру Норвебу и при других
обстоятельствах охотно работал бы под его началом. Но весь проект, связанный с Азорскими
островами, был в такой степени «моим детищем», что и он сам, и все мы понимали это. И
для него лучше было продолжать эту работу в мое отсутствие. Мне ничего не оставалось, как
передать ему дела и отправиться домой еще до завершения переговоров по Азорским
островам.

Большая часть документов, относящихся к этому событию, опубликована в сбо рнике
«Внешняя политика Соединенных Штатов в 1943 году, Вашингтон, 1964». Те, кто хорошо
знает всю историю вопроса, подобно мне самому, найдут там об этом достаточно сведений.
Но никто из читателей сборника не получит представления о том, как видел эту про блему
американский временный поверенный в делах Португалии, имя которого иногда появляется
на страницах книги. Поэтому я и пересказал вышеприведенную историю.
Впоследствии я узнал (это также нельзя понять из документов), что мой срочный вызов
в Вашингтон в овсе не был связан с проблемой гарантий Португалии. Просто кто -то в
Пентагоне прочел мой первый доклад, в котором я просил о встрече с президентом, но не
прочел второго, в котором я выдвигал свои возражения против наших требований. Я вовсе не
уверен, что о ни видели ответ президента, разрешившего мне действовать под свою
ответственность. Госдепартамент, который в то время находился на подхвате у Пентагона,
вызвал меня, вместо того чтобы разобраться, в чем дело. Что до гарантий Португалии, то
предложение возд ержаться от их объявления исходило, видимо, от Джона Винанта, нашего
посла в Лондоне, решившего таким образом оказать давление на Португалию. И снова в
Госдепартаменте некритически приняли это предложение. В Вашингтоне никто и не подумал
объяснить мне суть всей этой запутанной проблемы, чтобы я точно знал, как следует
действовать.

Глава 7
ЕВРОПЕЙСКАЯ КОНСУЛЬТАТИВНАЯ КОМИССИЯ

После моей службы в Португалии я получил назначение в наше посольство в Лондоне.
Там я стал советником посольства, помощником нашего посла Винанта и членом вновь

созданной Европейской консультативной комиссии.
Решение о создании этой комиссии приняли на встрече министров иностранных дел
Англии, России и Америки в Москве в октябре 1943 года по инициативе английской
стороны. Англичане хо тели сделать это для разрешения всех европейских проблем
невоенного характера, представляющих общий интерес для союзников. Но такая концепция
была слишком широка на американский вкус. Она противоречила стремлению Рузвельта
иметь свободу действий в отношени и послевоенного устройства Европы, что он считал
важным как для внешней, так и для внутренней политики нашей страны. Президент
предпочел бы, чтобы такой комиссии вовсе не существовало, но резонное желание
Госдепартамента выработать какой -то общий подход со юзников к проблемам капитуляции
Германии и ее судьбе сразу после войны нельзя было игнорировать, и он неохотно
согласился на создание этого консультативного органа. Однако госсекретарь Халл, идя
навстречу пожеланиям Рузвельта (а может быть, и своим собстве нным), настоял на
значительном сужении функций комиссии, чтобы они практически не выходили за пределы
вопросов об условиях капитуляции, оккупационных зон и механизмов проведения решений о
капитуляции в жизнь. Даже и эта скромная деятельность комиссии встре чала яростное
сопротивление со стороны отдела гражданских дел военного министерства США.
Консультативная комиссия была учреждена в Лондоне в конце 1943 -го – начале 1944
годов. Американское правительство, вместо того чтобы назначить туда специального
предст авителя, который бы только этой работой и занимался, поручила ее нашему послу в
Лондоне, и так имевшему множество других обязанностей. Советское правительство также
сделало своим делегатом посла СССР в Лондоне. Только англичане, назначив в комиссию
сэра Уи льяма Стрэнга, замминистра иностранных дел, и дав ему хороший штат помощников,
обеспечили себе адекватное представительство. Англичане рассчитывали, что этот
международный орган станет независимой консультативной группой экспертов,
вырабатывающей рекоменда ции для соответствующих правительств. Но как советское, так и
американское руководство сделали своих представителей настолько зависимыми, что они, в
отличие от Стрэнга, не могли выполнять подобных функций. Американский представитель
не мог выдвинуть перед своими коллегами никаких предложений, кроме тех, которые уже
ему прислали из Вашингтона в качестве инструкций, что, естественно, весьма ограничивало
его свободу действий, тем более что, по -моему, у людей в Вашингтоне не было новых идей,
а их предложения не поспевали за развитием событий. Таким образом, комиссия фактически
была не совещательным органом, а лишь местом, где регистрировались официальные
позиции правительств, с которыми другие правительства могли согласиться или нет.
Поэтому выяснилось, что наш посол Винант, собственного мнения которого никто не
спрашивал, мог предложить коллегам по комиссии только уже одобренное нашим
правительством и при этих обстоятельствах сам не очень нуждался в советнике.
Помощник секретаря Госдепартамента Джеймс Данн, при назначении меня на
должность советника, сделал специальное предупреждение, что в военное время
Госдепартамент играет лишь совещательную роль в делах политики, а потому мы должны
давать советы, только когда нас об этом просят. Видимо, он имел в виду недавню ю историю
с моим участием в переговорах об азорских базах. Я прибыл в Лондон на первое рабочее
заседание комиссии 14 января 1944 года. В дальнейшем произошли события, напоминавшие
то, что случилось в Португалии, хотя и не столь драматичные. О них я расскаж у в самых
общих чертах.
Англичане первыми положили на стол переговоров проект акта о капитуляции
Германии и о будущих зонах оккупации. Мы, американские делегаты, конечно, еще не имели
инструкций по этому вопросу. Нам пришлось отправить английские предложен ия в
Вашингтон для согласования. Прошло несколько недель, но реакции Вашингтона не
последовало, несмотря на наши повторные запросы.
Наши британские коллеги уже начали проявлять нетерпение. 18 февраля советский
делегат представил ответ своего правительства на английскую инициативу. Русские

прислали свой альтернативный проект акта о капитуляции Германии, британский же проект
документа об оккупационных зонах они приняли в целом. Мы все еще не получили
инструкций и могли только сообщить в Вашингтон о реакции со ветской стороны на
английские предложения. Однако ответ русских нас озадачил. Нас не проинформировали
официально о том, что происходило на Тегеранской конференции, и мы предположили, что
уже тогда английская и российская стороны предварительно договорились по вопросу об
оккупационных зонах. Впоследствии я узнал, что это подозрение было необоснованным.
Свои предложения правительство Великобритании подготовило уже несколько месяцев
назад. Они были известны нашим военным властям уже во время поездки нашего пре зидента
в Каир в ноябре 1943 года и широко обсуждались президентом и членами Объединенного
комитета начальников штабов, а затем они стали предметом обсуждения на совместном
англо -американском заседании начальников штабов в Каире. Но обо всем этом никто в
Белом доме не поставил нас в известность, хотя сейчас мы вели переговоры с английским и
советским правительствами по этому вопросу. В начале марта из Вашингтона, наконец,
пришли инструкции. Сначала мы получили проект акта о капитуляции Германии, вовсе не
по хожий на предыдущие два. Нам оставалось только предъявить его двум остальным
делегациям. 8 марта поступили инструкции, касающиеся будущих зон оккупации,
оформленные не как предложения на международных переговорах, а как указание
подчиненным от Американског о объединенного комитета начальников штабов (которому,
судя по тексту, и принадлежал этот документ). Он не сопровождался никакими
комментариями и никак не отражал предложений английской и русской сторон по этому
вопросу. Граница русской зоны, согласно этом у предписанию, должна была проходить
дальше к востоку, чем она проходит в действительности, а американская зона, насколько я
помню, должна была включать 46 процентов территории и 51 процент населения Германии.
Было бы весьма трудно в этом случае убедить ру сских, уже согласившихся с британским
проектом, принять значительно менее выгодные для них условия. Но директива не
содержала никаких аргументов, и было неясно, почему мы должны выдвигать в комиссии
именно такие условия.
Я решительно возражал против предст авления этого странного документа на заседании
комиссии в качестве официальной позиции США, так как просто не мог поверить, что это
настоящие дипломатические инструкции для проведения важных международных
переговоров. Подозрения мои усилились, когда один в оенный, сопровождавший Рузвельта в
Каир, по секрету рассказал мне, что эта «инструкция» воспроизводит запись, сделанную
президентом по дороге на клочке бумаги. Видимо, кто -то из военных чинов решил
преподнести эту запись как наши официальные предложения. М ой коллега, военный
советник посла, генерал Уикершем, человек, отличавшийся здравым смыслом, с которым
мне в целом приятно было работать вместе, в этом случае не мог не выступить в защиту
документа. «Эта бумага, – возражал он, – вышла из Комитета начальник ов штабов, и мы
должны бороться за нее, мой дорогой». На это я ему отвечал, что трудно бороться за нечто
бессмысленное и непонятное тебе самому. Мы с генералом Викершемом решили
отправиться в Вашингтон, чтобы разобраться в этой запутанной проблеме. Я выпол нил это
намерение.
И снова в Госдепартаменте мне не оказали никакой помощи. Опять мне не оставалось
ничего, кроме прямого обращения к президенту, чтобы объяснить, почему инструкции,
исходящие от наших военных властей, в данном случае практически неприменим ы.
Если говорить о моем собственном мнении, то я бы предпочел такое разграничение
оккупационных зон, чтобы советская зона не слишком далеко простиралась на запад, а
западные зоны хотя бы непосредственно примыкали к Берлину. Но моего мнения никто не
спрашив ал, и единственное, чего я мог бы добиться, – показать, что наша позиция на этих
переговорах имеет хоть какой -то смысл.
Рузвельт и на этот раз принял меня любезно. Правда, он не сразу понял, в чем суть
вопроса, так как мысли его были заняты разногласиями, возникшими у нас с англичанами из -

за разграничения наших оккупационных зон. Когда я объяснил президенту, что в данном
случае речь идет о границах советской зоны, он удивился. Когда же я показал ему
инструкцию, которую мы получили в Лондоне, он громко расс меялся и сказал: «Да ведь это
похоже на записку, которую я однажды набросал по дороге в Каир на обратной стороне
конверта!» Мои подозрения оказались обоснованными. Я спросил Рузвельта, сам ли он
займется устранением этой проблемы и что я могу еще сделать в связи с этим. Он ответил,
что я могу отдохнуть, а он возьмет решение этого вопроса на себя. 1 мая посол Винант
получил инструкции утвердить проект границ восточной зоны согласно русским и
английским предложениям.
Так закончились мои обязанности советника мистера Винанта в Европейской
консультативной комиссии. Я действительно нуждался в отдыхе, и Госдепартамент,
которому, видимо, надоели мои инициативы, рад был предоставить мне продолжительный
отпуск и заверил, что мне не стоит больше беспокоиться о делах Е вропейской комиссии,
куда вместо меня назначат другого человека. Пять благословенных недель я провел на своем
ранчо и не возвращался в Вашингтон до начала мая.
Работа Европейской консультативной комиссии касалась почти исключительно
Германии. В этой стране прошли мои студенческие годы и почти пять лет
профессионального обучения. Здесь я служил во время войны. Однако я что -то не помню,
чтобы со мной консультировались по какой -либо проблеме, касавшейся будущего Германии,
в период моей работы советником в коми ссии.
Когда я в 1943 году вернулся в Вашингтон из Португалии, мой друг и коллега по
службе в Берлине Генри Леверич, теперь занимавшийся проблемами будущего Германии в
Госдепартаменте, однажды пригласил меня на заседание Комитета по Германии, где
рассматрив ались такие вопросы. Он показал мне одну официальную бумагу на эту тему,
касавшуюся планов использования немецкого персонала будущей военной администрацией.
Это побудило меня составить и вручить ему памятную записку, где я изложил свое
видение некоторых ос новных вопросов, связанных с будущим Германии в первые
послевоенные годы. Не думаю, чтобы ее видел кто -то из лиц, ответственных за нашу
политику по отношению к Германии в этот период. После 1947 года взгляды, подобные
изложенным мной в этом документе, стал и основой американской политики в этой области.
Но в первые два -три года эта политика в целом не соответствовала моим взглядам.
Я считал, что разумная политика в отношении Германии должна быть основой
реальной политической линии в отношении Советского Союз а. Поэтому наша германская
политика первых послевоенных лет доставляла мне больше поводов для отчаяния, чувства
беспомощности и подчас даже ужаса (я имею в виду Нюрнбергский процесс над военными
преступниками), чем мои разногласия с администрацией по повод у наших двусторонних
взаимоотношений с Москвой. Поэтому будет уместным привести здесь некоторые выдержки
из этой моей памятной записки, чтобы показать тот единственный вклад, который мне
довелось внести в наше политическое мышление в этой области.
Я исходи л из положений того официального доклада по кадровым вопросам, который
мне дали прочесть. Я отметил при этом, что, «считая своим долгом обеспечить, чтобы среди
немцев, занятых на административной работе, не было врагов демократических
преобразований, мы мо гли бы исключить из немецкой административной машины всех лиц,
принадлежавших к довольно большим категориям, общим числом до трех миллионов».
Я выдвинул свои возражения против такого подхода.

«1. Во -первых, это непрактично. Для этого требуется такой объем и уровень
знаний, компетенции и сотрудничества, которого не достигнуть на основе работы
трехсторонней администрации. Трудно представить более неблагодарную работу в
области внешней политики, нежели анализировать послужные списки массы людей
в чужой стране . При этом неизбежны ошибки и несправедливые решения.
Потребуется также громоздкий и непопулярный следственный аппарат. Едва ли
подобная программа по силам и нашим разведывательным службам. Кроме того,

попытки провести его на трехсторонней основе приведут к разногласиям между
самими союзниками относительно категорий лиц, подлежавших исключению со
службы. И англичан, и русских в отношении к иностранцам прежде всего
занимают не идеологические моменты, а непосредственная возможность
использовать того или иного человека в своих целях. Мы не достигнем целей,
предусмотренных программой. Люди будут изворачиваться и находить всякие
лазейки, чтобы избегнуть проверок, будут уничтожать документы, менять имена и
т. д., а также пытаться сыграть на противоречиях между сою зниками. Все это будет
вызывать недоразумения и путаницу, от которых выиграют прежде всего сами
немцы.
2. Во -вторых, даже в случае успешного выполнения этой программы, она все
равно не достигнет поставленной цели. Мы не найдем новых людей, достаточно
компе тентных, чтобы выполнять обязанности тех, кого мы исключим из службы.
Нравится нам это или нет, но девять десятых способных людей на службе в
Германии, так или иначе, подходят под те категории, которые мы имеем в виду.
Выполнение такой задачи потребовало б ы создания некоего альтернативного
административного механизма, созданного на основе наших оккупационных сил,
при участии тех либеральных немцев, которые были бы приняты всеми
союзниками. Даже если подобная задача разрешима, она создала бы для нас
сильную и озлобленную оппозицию, пользующуюся авторитетом среди населения.
Это могло бы дискредитировать западные державы в Германии, создать ореол
мучеников вокруг националистических элементов и в конце концов привести к их
триумфальному возвращению в качестве ос вободителей Германии. Не следует
забывать, что силы либерализма в Германии страшно слабы и малочисленны.
Взвалить на них все бремя политической ответственности значило бы, вполне
вероятно, обречь их на конечную гибель.
3. Наконец, следует заметить, что с н ашей стороны очищение от
националистических элементов было бы не только непрактично и неэффективно,
но и не необходимо. Ведь, как я понимаю, нашей целью является предотвращение
возникновения в Германии новой системы военной агрессии, которая могла бы
угрож ать в дальнейшем нашей безопасности. Но я не нахожу, чтобы для этого
требовалось искусственное устранение какого -то класса немецкого населения с
занимаемых им в обществе позиций. Более правильно было бы признать, что
националистическая Германия – тоже Герм ания и что ее представителей не нужно
лишать своей доли социальной ответственности. Нужно лишь заставить их строго
придерживаться поставленных перед ними задач и учиться тому, чему мы хотим их
научить. По отношению к нынешнему правящему классу Германии бол ее
правильно было бы не отстранять его от дела управления, которое превратится в
тяжкое бремя, но продемонстрировать ему, что Германия уже не имеет силы,
чтобы угрожать интересам других великих держав, и любая попытка в этом
направлении окончится неудачей и приведет к катастрофе. Это прежде всего
должна понять правящая националистическая каста. Как только это произойдет, у
их национализма не будет почвы. Но это произойдет естественным путем, а не
вследствие внешнего вмешательства иностранных государств.
Пус ть последствия их поражения будут огромными. Пусть впечатление от
катастрофы будет столь ярким, чтобы оно навсегда вошло в национальное
самосознание немецкого народа. Но вслед за этим давайте откажемся от концепции
наказания Германии, потому что продолжите льное наказание не может быть
эффективно в отношении целого народа. Мы должны сделать так, чтобы
впечатление от поражения стало незабываемым. Немцы должны сами правильно
отреагировать на это».

Из этих аналитических положений видно, почему я в последний пе риод войны не очень
верил в наши планы относительно послевоенного будущего Германии, поскольку они были
основаны на предполагаемом сотрудничестве с русскими. Я сам считал, что подобное
сотрудничество не могло быть успешным, а вместе с тем ради этой химеры мы могли
пренебречь созданием конструктивных планов для западных зон Германии, таким образом

упустив лучший психологический момент, чтобы направить немецкую жизнь в новое,
лучшее русло. Особенно я подчеркивал необходимость конструктивных мер по
восстановле нию экономики и гражданской морали. При этом я, возможно, переоценивал
негативные последствия поражения Германии в войне и слишком отрицательно оценивал
политический климат, в котором предстояло работать военной администрации союзников.
Вообще же наша поли тика в отношении Германии была совершенно неадекватной, и
если бы мы не отошли от нее в 1947 году, то многие мои опасения воплотились бы в
действительность. Особенно неприятны мне были те наши планы относительно
послевоенной судьбы Германии, которые касали сь наказаний за военные преступления. В
меморандуме, подготовленном мной для нашего посла Винанта в период работы в Лондоне
(он не просил меня составлять этот документ, и я, кажется, даже не показывал его послу),
были такие слова:
«Немногие из тех, кто у н ас занимается внешней политикой, знают о немецких
зверствах столько же, сколько и я, мало у кого из них есть такие же личные основания ими
возмущаться. Я видел немецкую оккупацию в ряде стран (кроме стран Восточной Европы), и
люди, которых я близко знал, п али жертвами самых отвратительных форм жестокости
гестапо. Но с тех пор, как мы приняли русских в качестве союзников в борьбе против
Германии, мы молчаливо приняли как факт (даже если мы сами не делаем этого) обычаи
ведения войны, принятые повсюду в Восточ ной Европе и Азии в течение веков и которые
еще, вероятно, надолго останутся таковыми в будущем.
Я подчеркиваю, это общие обычаи, не являющиеся свойством только немцев.
История, вынося суд о жестокости тех или иных участников этой борьбы, не будет
делать р азличий между победителями и побежденными. Если мы хотим, чтобы наши
суждения выдержали испытание историей, не следует об этом забывать. Если при всем этом
кто -то желает высветить все зверства, совершенные в этой войне, пусть так и поступает.
Уровень относ ительной вины, который могут выявить подобные разыскания, есть нечто
такое, о чем я, как американец, предпочитаю ничего не знать».
Таким образом, весной 1944 года после кратковременной службы в Лондоне я был
разочарован нашей германской политикой и не вери л в реальность сотрудничества с Россией
в управлении Германией. Отчасти по этой, отчасти по другим причинам я также выступал
против развертывания программы денацификации Германии. Я уверяю, что не питал
симпатий к нацистским лидерам, но мне не хотелось вме сте с русскими организовывать суд
над этими лидерами. Впоследствии я понял, что несколько преувеличивал, но не совсем без
оснований. Все эти тревоги, связанные с американской политикой в отношении Германии,
определили мои настроения в период предстоящей дв ухлетней службы в Москве.

* * *

Когда после долгого отпуска я вернулся в Вашингтон весной 1944 года, Чип Болен,
представитель Госдепартамента в Белом доме, решил устроить мое назначение в Москву на
должность советника посла Гарримана, поскольку его преж него советника в это время
перевели на другую работу. Болен познакомил меня с Гарриманом, и было решено, что я
займу эту должность. Назначение состоялось, хотя я знал, что мои взгляды на политику
Советского Союза во многом не совпадают со взглядами админис трации. В то время на эту
должность смотрели как на чисто административную. Посольство наше делилось на две
части -миссии: гражданскую, которую предстояло возглавить мне, и военную во главе с
генералом Дином. Посол разделял взгляды президента, что в военное время по всем
существенным вопросам следует советоваться прежде всего с военными, а потому мало
внимания уделял гражданской миссии. Ему нужно было просто, чтобы кто -то руководил там
всей рутинной работой в условиях военного времени. Сыграли свою роль мой предыдущий
опыт работы и знание русского языка.
В начале июня 1944 года я вылетел из Вашингтона в Лиссабон, где находилась моя

семья. Я сказал своим родным, чтобы они отправлялись в Москву вслед за мной, сам же
отправился в Москву через Италию, Каир и Багд ад. Во время этого путешествия я сделал
огромное количество путевых заметок и ознакомлю читателя лишь с некоторыми из них.
Прежде я не бывал в регионах южнее Лиссабона, который находится на той же широте, что и
Вашингтон. Конечно, именно с этим связаны по преимуществу мои отрицательные
впечатления от пребывания в таких жарких южных районах, как Каир или Багдад. Конечно,
они были поверхностными и не вполне верными, но они, так или иначе, повлияли на мои
размышления о международных делах, в частности о том, ч то следующее поколение назовет
«помощью развивающимся странам».
19 июня я покинул Казерту в Италии, где гостил в резиденции нашего
главнокомандующего. Уже в Бенгази, по пути в Каир, началась страшная жара. Наш самолет
летел над Киренаикой и Западной пустын ей. Здесь уже почти ничто не напоминало о
недавних сражениях. В Эль -Аламейне еще сохранились полузасыпанные песком траншеи и
места, где находились батареи, но года через два и здесь не останется следов недавней
войны.
Лишь поздно вечером самолет сел в аэро порту в 30 милях от Каира. В 10 часов вечера
я, ни живой ни мертвый от жары, стоял в вестибюле гостиницы «Шеферд». Здесь для меня не
нашлось номера. Служители не хотели разменивать мои долларовые и фунтовые чеки, и мне
нечем было даже заплатить носильщикам . Связаться с нашей миссией никто не мог или не
хотел. Это был один из самых неприятных моментов в моей жизни. Лишь под утро, после
многих испытаний, я смог прилечь на диван в квартире американского секретаря ИМКА,
любезно пригласившего меня к себе.
Вот не которые из моих путевых заметок, связанных с дальнейшим путешествием.


«20 –21 июня 1944 года
Оба эти дня слишком похожи друг на друга. Египет, точнее орошаемая земля
вокруг дельты Нила, страдает от горячих ветров. Повсюду здесь чувствуется
жаркое дыхание пустыни. Жара не щадит ни жителей глинобитных домиков на
окраине Каира, ни иностранцев в бетонных особняках. Люди не выходят из домов,
а автомобили стоят в подземных гаражах, чтобы они не стали раскаленными.
Вечером первого дня стало попрохладнее. Пожилые англичане выбрались из
жилищ, чтобы поиграть в гольф. Арабы -кочевники, днем лежавшие на мостовой в
тени стен, поднялись, чтобы заставить своих упрямых ослов стронуться с места и
продолжить бесконечное путешествие. Колонна военных джипов проехала по
дороге , обогнав караван верблюдов. В гостинице „Мена“ двери на террасу
открылись настежь. И бармен начал торговать на улице спиртным. В музыкальной
комнате польская беженка заиграла Шопена на пианино.
К вечеру следующего дня страшная жара закончилась песчаной бу рей.
Пальмовые деревья в садике гнулись и скрипели под ударами ветра. Люди сидели,
закрыв ставни, включив свет, и слушали бесконечные завывания бури. К утру она
постепенно улеглась. На рассвете, когда я стал собираться в аэропорт, свежий
ветерок принес про хладу. Но беспощадное солнце уже всходило в безоблачном
небе, и я знал, что вскоре на этой земле снова воцарится страшный зной.

23 –25 июня 1944 года, Багдад
Весь день мы сидели запершись в здании посольства. Температура, кажется,
не опускалась ниже 90 гр адусов. 24 В такое пекло могут отважиться
путешествовать, как сказано в песне Ноэля Коварда, „только бешеные собаки да
англичане“. Ночью становится значительно прохладнее, и можно спать в
относительном комфорте. Однако и в это время п окидать территорию посольства

24 По шкале Фаренгейта.

небезопасно, потому что по ночам из пустыни сюда являются настоящие бешеные
собаки и шакалы. Лишь рано утром мы можем ненадолго выбираться на свободу.
Воду приходится пить весь день, но все равно жара выматывает нервы. Здоровь е
здесь можно сохранить только путем жесткой самодисциплины.
Но довольно о наших неприятностях. Что можно сказать о работе в Багдаде?
Это страна, в которой людской эгоизм разрушил почти все естественные ресурсы,
в которой растения могут жить только по бере гам больших рек, а климат
неблагоприятен для здоровья людей. Население здесь лишено гигиены, ослаблено
болезнями, склонно к религиозному фанатизму. Женская половина населения
содержится под своего рода домашним арестом и выключена из общественной
жизни. В целом весь жизненный уклад определяется психологией пастухов -
скотоводов и потому столь отличается от земледельческой и промышленной
цивилизации. Сейчас здешние жители поддерживают немало контактов с Западом,
и у их правящего класса появилась потребность во многом из того, что можно
получить только на Западе. Эти люди не любят англичан и не доверяют им, они
были бы не прочь использовать нас как противовес англичанам, которые стесняют
их жизнь. Если бы мы дали нужное им, то на время получили бы их расположени е.
При этом мы бы в какой -то мере ослабили английское влияние и взяли бы на себя
часть ответственности за действия местных политиков. Если бы они стали
предпринимать что -то не отвечающее нашим интересам, а англичане не смогли бы
их уже сдержать, то часть в ины лежала бы на нас самих, и нам бы пришлось как -то
исправлять положение.
Желаем ли мы брать на себя подобную ответственность? Я, как и все
американские реалисты, знаю, что мы не желаем этого. Наше правительство
технически неспособно проводить на долговре менной основе определенную
политику в этих слишком отдаленных регионах. Наши действия в сфере
иностранных дел обычно являются конвульсивными реакциями политиков на нашу
внутреннюю политическую жизнь. Те из американцев, которые помнят, как наши
предки неког да осваивали нашу страну, могут задаться вопросом, нельзя ли в
здешних краях изменить климат, сделать его более благоприятным для земледелия
и экономического развития. Но это лишь мечты, не имеющие отношения к
реальности. Не мешает вспомнить проблемы с сох ранением земли в нашей
собственной стране и необходимость завершения многих социальных улучшений,
чтобы оставить надежды на возможности, связанные с Ближним Востоком, и
обратиться к проблемам, которые надо решать у себя на родине».


28 июня я добрался до Тегерана, чтобы завершить свое путешествие в Россию. Вот
запись, касающаяся этого путешествия:


«1 июля 1944 года
Мы прибыли в русский аэропорт в 5 часов утра. Еще час мы ждали, пока нас
встретит сопровождающий. Сначала на летное поле забежала лошадь в с едле, но
без седока. Когда служащим аэропорта удалось ее поймать, русский лейтенант,
которого мы ждали, еще не появился. Наконец за ним послали машину, он прибыл
в аэропорт и смущенно принес извинения за свою оплошность. Сначала мы
долетели до Баку, а отту да уже прямо в Сталинград.
В Сталинграде оказалось разрушенным все, кроме здания аэровокзала,
отстроенного заново. Вокруг аэродрома повсюду видны были обломки
уничтоженных самолетов и танков. Мы пообедали в столовой, где был всего один
стакан и не хватало стульев. Но все окружающие, настроенные доброжелательно,
готовы были помочь. К русским начинаешь относиться с симпатией, когда
забываешь о пропаганде их правительства».

Глава 8
МОСКВА И ПОЛЬША

Первые недели, проведенные в Москве, были для меня странным временем. Во многих
отношениях у меня возникло впечатление, будто я пришел из потустороннего мира. Я словно
свидетельствовал жизнь на земле, но не решался напоминать остальным о своей былой
жизни и прежних воспоминаниях. Ни в нашем посольстве, ни во всем д ипломатическом
корпусе не осталось ни души из тех людей, которые работали здесь во время моей первой
службы в Москве. В свои сорок лет я уже был здесь старшим членом дипломатического
корпуса. Мои коллеги представляли новое поколение людей с новыми интереса ми; особенно
это касалось самого нашего посольства. Воспоминания же о первых годах существования
посольства стерлись в связи с войной, со многими кадровыми переменами, а также – в связи
со свежими воспоминаниями о недавнем переселении в Куйбышев, где нашли убежище
иностранные миссии, когда немцы подошли к Москве.
Первые четыре недели мой предшественник еще продолжал выполнять свои
обязанности, и мистер Гарриман любезно разрешил мне поселиться в резиденции посла.
Тогда, в условиях военного времени, помимо св иты посла, там размещалось также большое
количество младшего военного и гражданского персонала, а роль хозяйки здания любезно
взяла на себя дочь посла Кэтлин.
За пределами нашего дипломатического оазиса начиналась огромная и во многом
загадочная страна Рос сия, интересная для меня как ни для кого другого в мире. Я сам не мог
участвовать в жизни этой страны. Несмотря на военный союз США и СССР, как я понял,
американские дипломаты по -прежнему жили в изоляции.
С точки зрения тайной полиции мы, хотя и считались союзниками, оставались все же
врагами, которых не следовало подпускать к советским гражданам, наверное, для того,
чтобы мы не попытались выведать какие -то секреты советской службы безопасности,
продолжавшей хранить их даже от нас, представителей союзной де ржавы.
Но все это не мешало мне бродить по городу, гулять в парках, ходить в театры, а
иногда выезжать на отдых за город. Там я был среди простых людей и старался утолить свою
жажду новых впечатлений. Я пытался общаться с окружающими на равных, но при этом мне
не следовало рассказывать людям, кто я такой, потому что это бы их смутило или испугало.
Однако, соблюдая инкогнито, я мог вступать в контакты с окружающими: ведь они не знали,
кто я, а потому их и нельзя было бы осудить за общение со мной. Для советс ких властей,
особенно в сталинское время, мое естественное любопытство иностранца в отношении
русской жизни расценивалось, я не сомневаюсь в этом, как замысловатая форма шпионажа.
Я привожу краткий рассказ об одной воскресной загородной поездке, которую я совершил
вскоре после приезда в Москву, чтобы дать читателю представление об атмосфере
московской жизни военного времени.


«9 июля 1944 года
В то июльское утро погода в Москве была прекрасная. Я встал пораньше,
желая осмотреть две церкви в Московской обл асти, говорят, построенные еще во
времена Ивана Грозного.
Выйдя из метро, я смешался с толпой людей, направлявшихся на Брянский
вокзал. 25 Многие несли примитивные мотыги и другие странные инструменты. У
пригородных касс выросли очереди и н ачалась сутолока. На платформе стоял
пригородный поезд. Хотя локомотива еще не было, все места в вагонах уже заняли.
Впрочем, не было уже свободных мест и в проходах, и в тамбурах. Люди стояли
даже на ступеньках, и новоприбывшие вроде меня метались по перр ону, надеясь

25 Ныне Киевский.

найти хоть одно место, где можно было бы стоять. Наконец я нашел ступеньку,
где, как мне казалось, мог поместиться только один человек. Однако вслед за мной
на эту ступеньку вскочила девушка и, ухватившись руками за перила, закричала,
обращаяс ь к какой -то подружке на перроне: „Соня! Я нашла место!“
Вскоре локомотив загудел и поезд тронулся. Вдоль дороги повсюду тянулись
огороды, где в основном выращивали картофель. На полях работали женщины,
обрабатывая землю большими мотыгами. В одном месте я увидел окопы и
противотанковые „ежи“. Вероятно, здесь русские защищали железную дорогу в
1941 году от наступавших немцев. Среди полей тут и там возвышались одинокие
деревья, а на горизонте темнела громада сосновых лесов. Пассажиры в тамбуре
разговаривали н а разные темы. Кто -то прочел в утренней газете известие о новом
постановлении по вопросам семьи, и женщины оживленно обсуждали идею
поощрения многодетных семей. Какая -то крестьянская девушка рассказывала о
страданиях ее односельчан во время немецкой оккупа ции и о гибели ее мужа и
всех родных. Я старался устроиться поудобнее, чтобы лучше слышать разговоры,
но при этом случайно толкнул пожилую женщину надо мной. Она повернулась ко
мне и закричала: „Что это такое, товарищ? Что за грубость! Вы толкаете меня уже
десятый раз! А с виду вроде культурный человек“. На это я не нашелся что
ответить и промолчал.
Наконец поезд прибыл на нужную мне станцию. Церковь, в которой шла
воскресная служба и пел хор, была видна с вокзала, и я без труда нашел к ней
дорогу. Церковно е пение здесь, однако, не самое лучшее, но слаженное и приятное.
Интересно, кто в этом пригородном районе с его разношерстным населением взял
на себя труд учиться григорианскому песнопению.
Я присел на бугорок, чтобы сделать несколько зарисовок церкви. Так прошли
час или два. Служба продолжалась долго и завершилась к тому времени, когда я
закончил рисовать. Прихожане, в основном пожилые женщины, вышли из церкви и
разошлись по домам. На паперти остались старая нищенка и две женщины с
детьми. Потом появился с вященник, явно пребывавший в дурном настроении,
обошел вокруг церкви, прогнал женщин и ушел, бормоча, что дела идут плохо и
даже на кусок хлеба заработать трудно. Я отправился на станцию, чтобы узнать
расписание поездов и найти что -нибудь попить. В небольш ой лавочке продавали
минеральные воды и квас, но только в свою посуду, поэтому мне пришлось уйти
ни с чем.
Ехать назад было еще рано, и я решил погулять. Около церкви стояло
кирпичное здание в древнерусском стиле, окруженное кирпичной стеной с
башнями, сло вно все это сооружение было выстроено как подражание Кремлю. У
входной двери стоял одноногий солдат. Я спросил его, что это за здание. Женщина
в белом платье с сеткой для продуктов в руке вмешалась в разговор. „Откуда ему
знать? – сказала она. – Это старин ный дом, его еще при Иване Грозном построили.
Тут раньше какой -то боярин жил. Теперь мы живем. Хотите посмотреть?“ Она
проводила меня наверх, на второй этаж. В комнате за столом сидел мужчина, также
хромой, которого моя спутница представила как своего мужа . Это, очевидно, был
ветеран, который никак не мог привыкнуть к будням мирной жизни. Комнату
перегораживал большой шкаф, позади которого, видимо, жил кто -то еще. Та часть
комнаты, где мы находились, служила и гостиной, и столовой, и спальней, и вся,
застав леннная разными вещами, напоминала складское помещение. Толстые
кирпичные стены и форма окон свидетельствовали, что здание это действительно
старинной постройки, хотя, может быть, и не такое древнее, как считали хозяева. Я
спросил у женщины, как ей нравитс я жить в боярском доме, и она ответила, что
здесь сыро и печка никуда не годится. Я пытался расспросить ее поподробнее об
этом доме, но она сказала, что сама мало знает. Когда -то он, как и эта церковь,
были частью боярского поместья, а неподалеку стоял бол ьшой барский дом,
выстроенный позднее, в котором давно, „еще в мирное время“, располагался музей.
Но потом дом сгорел. Она спросила, не художник ли я, поскольку видела, как я
рисовал церковь. Я ответил, что не художник, просто иногда люблю порисовать,
пока зал им свои эскизы и распрощался.

Я пошел на север по тропинке через лес, вышел к речке и перешел на другую
сторону. На маленьком картофельном поле работали две крепкие, широколицые
женщины с сильными, загорелыми руками. Рядом на траве лежал мужчина и
смот рел на них. Женщины работали с шутками и смехом, и было видно, что они
получают удовольствие от солнечного летнего дня. Я спросил у них, как пройти к
Минской дороге, и, получив ответ, отправился в дальнейший путь».


Вообще следует заметить, что стремление советских властей изолировать
дипломатический корпус особенно угнетало меня в период после моего приезда в Москву в
последние месяцы войны. Это мало соответствовало и внешнему духу добрых союзнических
отношений, и чувствам многих из нас. Мы искренне сочув ствовали страданиям русских
людей в военное время и ценили их героизм.
Мы желали им только добра. Поэтому особенно тяжело было видеть, что на нас
смотрели как на носителей какой -то инфекции.
В моем дневнике сохранилась запись, касавшаяся моего разговора с одним из
московских знакомых в конце июля 1944 года. Тогда я говорил с ним о различии в советской
и американской идеологиях и выразил недовольство по поводу того, что в их стране
существует диктатура. Мой знакомый сказал:
«Да ведь нам нельзя без диктатуры. Если наших людей предоставить самим себе, то
они станут неуправляемыми».
Я ответил, что не стану делать комментариев по поводу их системы. Она, с ее
сильными и слабыми сторонами, сложилась исторически, и это их внутреннее дело. Однако,
продолжал я, «по -мо ему, вам не следует все время держаться на расстоянии от ваших друзей.
Вернувшись в вашу страну, я нашел, что здесь существует та же нелепая система изоляции
иностранцев, которая была и десять лет назад. Мы – ваши союзники, а у меня сложилось
впечатление, что вы каждого из нас считаете чуть ли не шпионом».
Мой собеседник ответил: «Мы должны учить наших людей бдительности в
отношениях с иностранцами. Только так можно воспитать самоконтроль, который им
необходим».
Я заметил на это: «Вы слишком боитесь шпионов , так нельзя. Судя по этим вашим
опасениям, вас можно принять за какую -то слабую страну, существование которой зависит
от возможности исключить иностранное влияние. Разве ваши победы не принесли вам
уверенности? Если бы мы были вам враждебны, зачем мы стал и бы вам из года в год
предоставлять помощь стоимостью в миллиарды долларов? Неужели, предоставляя вам
такую помощь, наше правительство вместе с тем предписывало бы дипломатам плести
какие -то интриги против вас?»
Мой знакомый ответил: «Нам не следует забыв ать, что мы живем в капиталистическом
окружении, и сегодняшний друг завтра может стать недругом».
Я заметил: «Хорошо, вы можете вести себя так, как будто весь мир является вашим
врагом. Но вы должны быть готовы принять и результаты такой политики – ту
отри цательную реакцию окружающих, которую она не может не породить».
«Мы не боимся этого, – отвечал он, – нас это устраивает. Мы добились сейчас многих
успехов, а чем больше у нас успехов, тем меньше обращаем мы внимание на мнение о нас за
границей, имейте это в виду».
На этом наш разговор закончился.

* * *

Еще в одно воскресное утро летом того же года я, стоя на бульваре у резиденции посла,
стал свидетелем неприятного для меня зрелища. По городу, от одного вокзала до другого,
проводили колонну немецких плен ных, всего около 50 тысяч человек. Стояла сильная жара.
У пленных был изможденный вид, и я не сомневаюсь, что они страдали от голода. Верховые

конвоиры, очевидно из советских пограничных войск, постоянно подгоняли этих людей,
заставляя двигаться быстрее. Н екоторые падали, и их оттаскивали на тротуар, чтобы потом
подобрать.
По военным меркам это была не очень большая жестокость. Известно, что сами немцы
поступали гораздо хуже с русскими военнопленными в первое лето войны, когда сотни
тысяч из них погибли в л агерях от голода и холода, а остальные подверглись всяческим
притеснениям. Да и по сравнению с дальнейшей судьбой самих этих немцев, с ожидаемым
их тяжелым принудительным трудом, испытание, которому они подверглись на этом
бульваре, выглядело не очень суро вым.
И все же меня поразило и опечалило это зрелище. Пленные были очень молоды, по
возрасту, как мне показалось, не старше студентов колледжа. Каждый из них жил в семье,
знал любовь и заботу родных и близких, а политические дела от них не зависели. Даже
от вращение к нацизму не позволяет забыть обо всем этом. Ведь у них никто не спрашивал,
начинать ли эту войну, и никто не требовал от них одобрения разных злоупотреблений,
связанных с нацизмом. Они не сами также отправились на фронт. Будучи фронтовиками, они
вряд ли активно участвовали в зверствах гестапо, СС и немецкой военной полиции в тылу.
Так правильно ли, спрашивал я себя, наказывать всех этих людей за деяния их
правительства, которое пришло к власти, когда они были детьми и никак не могли
противостоять его политике? Разве можно признать оправданной жестокую месть в ответ на
жестокость врага? Кого в этой ситуации можно считать правым?
Я отметил про себя, что в этом случае, и так было и будет всегда, я встал выше
страстей войны, свидетелем которых был все эти годы. Повсюду – в Берлине, в Москве,
Вашингтоне – у меня возбуждали негодование лицемерие, искажение фактов, мстительность,
слабодушие. Но негодование мое возбуждали средства, а не цели, поставленные людьми.
Цели их я считал странными, амбициозными, да же едва ли реальными, так что мне их трудно
было принять всерьез. Как я заметил, одна из человеческих слабостей состоит в том, что
людям надо верить в какие -то цели. Средства же, применяемые людьми, реальны. И как в
военное время, так и в дни мира, меня бо льше всего интересовало не то, к чему люди
стремились, а то, как они этого добивались. Связан ли такой подход со слабостью характера
или более достойными качествами (об этом, я знаю, не может быть единогласного мнения),
но я никогда не был человеком, для к оторого цель – главное.

* * *

Несмотря на благие намерения, посол, как и я, не мог полностью оставаться в стороне
от политических проблем. В первую очередь это польская проблема, которая в то время
создавала известные затруднения в советско -американских отношениях. Кратко напомню
суть этой сложной проблемы.
В период действия советско -германского договора о ненападении советская и немецкая
стороны достигли договоренности о разделе польской территории. Естественно, советское
правительство игнорировало поль ское правительство в изгнании, которое отказывалось
признать законность этих договоренностей. В то же время советские власти провели
депортацию нескольких сотен тысяч человек из захваченных Советами районов Польши из
Западной Украины и Западной Белоруссии во внутренние районы России и в Сибирь. Эти
люди в большинстве не совершали каких -то особенных преступлений против советских
властей, но они принадлежали к тем категориям населения, которые могли создать какие -то
осложнения для укрепления советского режима в этом регионе.
В дополнение к этому советские власти, говорят, интернировали около 200 тысяч
польских военных, пытавшихся всего лишь оборонять свою страну в 1939 году. Из их числа
около 10 тысяч польских офицеров, включая резервистов, советские полицейск ие
подразделения расстреляли весной 1940 года, хотя польская армия не предпринимала
агрессии против СССР и едва ли оказывала серьезное сопротивление советскому захвату

польской территории. Не было это связано и с индивидуальной виной тех или иных
офицеров. Их просто уничтожили «как класс». Это преступление получило известность
после того, как немецкие оккупационные власти наткнулись на эти захоронения зимой 1943
года. О депортациях, конечно, знали и раньше, но о судьбе польских военнопленных и о
деятельност и советских полицейских властей в период действия советско -германского
договора о ненападении общественному мнению стран Запада стало известно только теперь.
Летом 1941 года, после нападения Германии на Советский Союз, сталинский режим
уступил требованиям западных союзников, согласившись признать польское правительство в
изгнании, амнистировать поляков, арестованных или интернированных в СССР, и создать на
советской территории армию из польских военнопленных и вообще из поляков под началом
генерала Андерса. 26
Остается гадать, знал ли Сталин, идя на указанные уступки, о том, что сделала его
полиция примерно с 10 тысячами офицеров. Ведь при формировании указанных польских
военных частей, конечно, должен был встать вопрос о возможност и их включения в состав
этого войска. Все же в тот период делались значительные уступки западным союзникам, но
потом эта тенденция прекратилась.
Даже в самое тяжелое военное время Сталин не пожелал возвратить Польше районов,
занятых советским войсками в 19 39 году. 27 Англичане же, в первую очередь
представлявшие интересы польского правительства в изгнании, не стали последовательно
проводить этих требований, видя в борьбе русских армий единственный шанс разгромить
Гитлера.
К концу 1941 года, всего через несколько недель после этих уступок полякам, Сталин,
видимо, стал сожалеть о них и постарался лишить их реального содержания. Начиная с того
времени, в последующие 15 месяц ев были приняты меры в этом направлении. Советское
правительство отказалось признать польское гражданство тех депортированных, которые не
могли доказать, что они поляки по происхождению, и, не спрашивая их согласия, просто
признало советское гражданство за всеми, кто был квалифицирован как евреи, русские,
белорусы и вообще неполяки. Это, конечно, значительно ограничило число людей, с
которыми могло связаться в России правительство в изгнании. Но все же сформированные
польские военные части по общему соглаше нию были удалены из Советского Союза. На
советской территории разрешили создать (и даже поощряли его создание) Польский
коммунистический комитет, 28 который вовсе не желал признавать авторитета правительства
в изгна нии. Попытки этого правительства связаться с соотечественниками и помочь
депортированным постоянно натыкались на препятствия и постепенно потеряли
практический смысл. В январе 1943 года советское правительство объявило всех поляков,
оставшихся в СССР, сове тскими гражданами. В апреле того же года, когда нацисты
объявили о найденных в Катыни захоронениях, польское правительство в изгнании
потребовало расследования этого дела Международным обществом Красного Креста, после
чего советское правительство совершенн о прекратило отношения с польским
правительством в изгнании.
Незадолго до моего возвращения к службе в Москве в 1944 году я беседовал с
советником польского посольства в Вашингтоне Яном Вжилаки обо всех этих проблемах, и
мы пришли к соглашению, что враждеб ность Сталина к правительству в изгнании связана с

26 Эту армию, созданную в СССР, контролируемую польским правительством в изгнании, по распоряжению
Сталина перебросили на Ближний Восток; в 1943 –1944 гг. эти польские части воевали в Италии вместе с
западными союзниками и до 1945 г. не принимали участия в военных действиях в Польше.

27 Поскольку это были украинские и белорусские земли, захваченные Польшей в 1920 –1921 гг.

28 Имеется в виду Польская рабочая партия.

желанием советского правительства иметь в Польше не просто дружественное
правительство, как полагали многие на Западе, но полностью коммунистическое под
советским контролем. Еще будучи в Тегеране по пути в Россию, я записал в дневник
некоторые из своих идей относительно польской проблемы. Понимая, что на советской
территории мои записи могут стать объектом пристального внимания советской тайной
полиции, я постарался придать им дипломатичную форму, но суть о т этого не изменилась. Я
предлагаю читателю ознакомиться с некоторыми из этих записей.

«Будучи в Ираке, я имел случай поразмышлять о русско -польском вопросе.
Это и понятно, ведь как человек, склонный к аналитическому мышлению, я не мог
не понимать, что эт от вопрос не раз возникнет в период моего пребывания в
Москве, мешая развитию советско -американских отношений. Факт есть факт: для
миллионов людей в нашей стране эта проблема остается пробным камнем в смысле
желания России проводить гуманную и достойную по литику, направленную на
сотрудничество в Европе. Если желание есть, значит, у России и США есть и
перспективы для развития плодотворного сотрудничества. Если же нет – то
англосаксонским странам остается только поделить Западную Европу на сферы
влияния и ус тановить с Россией нейтральные отношения. Я понимаю, что
сложность ситуации определяется в первую очередь не территориальными
проблемами, а вопросом о польском правительстве. Советское правительство само
для себя осложнило ситуацию в этом вопросе. Разумные люди понимают, что в
настоящее время политика советского правительства, имеющая огромное значение
для будущего всей Европы, не должна быть поставлена под сомнение из -за ошибок
в прошлом, сделанных какими -то группами или лицами внутри советского
правительс тва. Думаю, что польское правительство сможет также понять это
обстоятельство в настоящее время. Существующие в России требования полного
прекращения деятельности польского правительства и ликвидации его документов
могут служить интересам определенных груп п внутри советского правительства,
ответственных за ошибки в прошлом. Они не служат интересам советского
правительства или советского народа в целом. Ведь если свести деятельность
польского правительства на нет, то люди, в нем работавшие, составят ядро
пол ьской эмиграции, которая годами будет вести пропаганду о предполагаемых
эксцессах русских властей в отношении поляков в период действия русско -
германского пакта о ненападении. Если же будет достигнуто разумное соглашение
именно с этим правительством, что н е обязательно связано с решением каких -то
территориальных проблем, то данное польское правительство отнесется с
пониманием к ошибкам, имевшим место в прошлом. При настоящем же курсе все
будущее международных отношений России окажется под вопросом».

В конц е июня 1944 года Советская армия вступила на территории, которые и советское
правительство признавало польскими. Вместо того чтобы дать возможность правительству в
изгнании создать там какую -то гражданскую администрацию, советское правительство
утвердило н а освобожденной территории в Люблине Польский коммунистический комитет,
который теперь превратился в Польский комитет национального освобождения.
Правительство в изгнании не могло не тревожиться по поводу такого оборота событий.
Теперь и правительства стра н Запада не могли не уделять внимания этой проблеме. Когда
глава лондонского польского правительства Станислав Миколайчик встречался с
Рузвельтом, тот, как и Черчилль, уговаривал польского премьера встретиться со Сталиным.
Последний неохотно согласился на эту встречу. 27 июля Миколайчик вылетел в Москву, и в
тот же день советские газеты объявили о заключении договора между советским
правительством и Польским комитетом национального освобождения, согласно которому
этому комитету передавалось «полное управлен ие всеми гражданскими делами» во всех
освобожденных советскими войсками районах. Это означало, что Сталин не собирается
предоставлять правительству в изгнании никаких полномочий на территориях,
контролируемых Красной армией.

Накануне опубликования указанно го договора посол сообщил мне о предстоящем
визите Миколайчика и спросил, должны ли мы дать какую -либо телеграмму в Вашингтон по
поводу ситуации, связанной с этим визитом. На следующее утро, прочтя в газетах об этом
договоре с Люблинскими поляками, как ста ли называть Комитет национального
освобождения, я кратко изложил свои взгляды на создавшееся положение и передал эту
записку послу. Я дал следующее объяснение, почему едва ли возможно согласие между
правительством в изгнании и люблинской группой:

«1. Русс кие достигли беспрецедентных успехов в военной области. Они
уверены, что смогут без особых затруднений уладить дела в Восточной Европе, и
вряд ли сделают значительные уступки полякам или нам.
2. Миколайчика пригласили в Москву лишь по настоянию англичан. В
лучшем случае Сталин примет польского премьера при условии установления
контакта с поляками, контролируемыми Москвой. Это означает, что Сталин не
заинтересован в данном визите и ничего не ждет от него.
3. В Москве дали понять, что реорганизация Лондонског о польского
правительства – предварительное условие нормализации русско -польских
отношений. Такой реорганизации не произошло.
4. Новый Польский комитет национального освобождения уже занял
враждебную позицию в отношении правительства в изгнании, и по сообр ажениям
престижа эта позиция едва ли может быть изменена».

Я также отметил, что Миколайчик может рассчитывать не больше чем на пост в новом
польском правительстве, которое будет состоять в основном из членов Комитета
освобождения и просоветских поляков за границей, таких, как Оскар Ланге. Это возможно
лишь при условии разрыва Миколайчика со многими нынешними товарищами по изгнанию,
включая президента и Соснковского.
По вопросу о границах я заметил, что они будут, очевидно, определены в соответствии
с полит ическими и стратегическими соображениями Москвы, при использовании этнической
формулы, содержащейся в манифесте Польского комитета национального освобождения, а
это предполагает значительную свободу толкований.
Я не ставил вопроса об эксцессах русских влас тей в период действия советско -
германского пакта о ненападении. Союзники не хотели заниматься проблемой действий
советского правительства в этот период. К тому же примерно в это время посол отправил
кого -то из личных помощников вместе с группой иностранных журналистов в Катынь, так
как их пригласили туда для осмотра захоронений советские власти, желая доказать, что
офицеров убили немцы. Со мной по этому вопросу никто не советовался. Поэтому я, по
крайней мере в официальной корреспонденции, последовал правил у молчания в делах,
которые касались сомнительных вопросов.
Я считал дело Миколайчика проигранным, поэтому испытывал неловкость при
контактах с его людьми в Москве. Я рассматривал их как обреченных представителей
обреченного режима, но было бы слишком жест око сказать им об этом; к тому же такие мои
высказывания, если бы на них обратили внимание советские власти, могли бы вызвать у них
сомнения в целесообразности моего пребывания в Москве. В начале августа я изложил
некоторые из своих наблюдений в связи с ви зитом Миколайчика:
«Накануне в английском посольстве устраивали ужин в честь польского премьера
Миколайчика и сопровождающих его лиц. Премьер встречался с Молотовым, но не
встречался со Сталиным. Сам Миколайчик был воодушевлен после этой встречи, но его
ок ружение приуныло. Английский посол провозгласил тост за успех их миссии. Мы должны
были внешне сохранять оптимизм и веру в такой успех, поскольку Миколайчик прибыл сюда
при содействии нашего президента и английского премьера.
Мне же, однако, на этом вечере пришлось нелегко. Кроме поляков, я был здесь
единственным человеком, достаточно компетентным в делах Восточной Европы. Я знал, что

вполне возможно заключение русско -польского договора, который будет содержать
заверения в уважении Россией независимости Пол ьши и невмешательстве в ее внутренние
дела. Я знал, что Красная армия в самый период оккупации будет достойно относиться к
полякам. Но я знал также, что в силу обстоятельств нынешний договор превратится в узду
для Польши, что русская концепция „терпимости“ в конечном счете определяется их
собственными представлениями об этом, что русские будут неизбежно опосредованно
влиять на польские дела, если сами поляки не примут эффективных мер противодействия,
которые в Москве не могут быть восприняты иначе, как враж дебные. Кремль в соседях
России видит либо вассалов, либо врагов, и те, кто не желает быть первым, должны
смириться с тем, что они будут играть роль последних.
Зная все это, я удивлялся тому легкомыслию, с которым великие державы дают малым
странам советы в делах, касающихся их жизненных интересов. К сожалению, я сейчас сам в
этом участвую. Нам лучше было бы, вместо проявлений официального оптимизма,
посочувствовать драме народа – нашего союзника, которого мы помогли спасти от наших
врагов, но теперь не мож ем защитить от наших друзей».
Через два дня, на этот раз на обеде в нашем собственном посольстве, я принял участие
в разговоре с Миколайчиком и сопровождавшими его поляками. Мои заметки говорят сами
за себя:
«Один из поляков прямо спросил меня, что я думаю об их шансах. Я ответил, что
русские, по -моему, стремятся к договору, но едва ли отступят от своих условий ради его
достижения. Я сказал, что будет хорошо, если поляки в изгнании смогут вернуться на родину
и работать там ради ее будущего. Вместе с тем я п редупредил их, что я вообще склонен к
пессимизму».
Прежде чем Миколайчик уехал из Москвы, началось трагическое Варшавское
восстание. Оно более всего должно было продемонстрировать правительствам западных
стран, чему следовало противостоять в политике Стали на, касающейся Польши. Мало того
что Красная армия на другом берегу реки (Вислы) пассивно наблюдала, как немцы убивают
героев восстания, также Сталин и Молотов не дали нашему послу Гарриману разрешения
использовать американскую авиационную базу на Украине для облегчения снабжения
осажденных поляков оружием и другими нужными вещами. Более того, было выдвинуто
требование, чтобы мы совершенно отказались от подобных баз. Никто из нас в Москве не
сомневался в истинной природе позиции советских руководителей. Это был прямой вызов
западным державам, означавший, что советские руководители собираются изолировать
Польшу от внешнего мира, а также что их ничуть не заботит судьба польских борцов, не
принимающих коммунистической власти, которые, с советской точки зрения, ничуть не
лучше немцев. Это значило, что советским лидерам нет никакого дела до мнения
американцев о польской проблеме и что они не намерены и впредь считаться с их
мнением. 29

29 Маршал Г. К. Жуков иначе трактует эти события: «С его стороны (руководителя Варш авского восстания
Бур -Комаровского) не было сделано никаких попыток увязать их действия с действиями 1 -го Белорусского
фронта. Командование советских войск узнало о восстании постфактум от местных жителей, перебравшихся
через Вислу. По заданию Верховного… К.К. Рокоссовский послал к Бур -Комаровскому двух парашютистов –
офицеров… для согласования действий, но он не пожелал их принять, и нам осталась неизвестной их
дальнейшая судьба. Для оказания помощи восставшим переправленные через Вислу советские и польски е
войска захватили в Варшаве Набережную. Однако со стороны Бур -Комаровского вновь не было никаких
попыток установить с нами взаимодействие. Примерно через день немцы, подтянув к Набережной
значительные силы, начали теснить наши части. Мы несли большие поте ри. Обсудив создавшееся положение и
не имея возможности овладеть Варшавой, командование фронта решило отвести войска с Набережной на свой
берег… Все время, и до и после вынужденного отвода наших войск, 1 -й Белорусский фронт продолжал
оказывать помощь восст авшим, сбрасывая с самолетов продовольствие, медикаменты и боеприпасы. В
западной прессе, я помню, по этому поводу было немало ложных сообщений, вводивших в заблуждение
общественное мнение» (см.: Воспоминания и размышления. М., Т. 3, 1992, с. 171 –172).

Я полагал, что именно тогда Запад должен был поставить советских руководителей
перед выбором: либо изменить свою политику и согласиться на сотрудничество в
обеспечении реальной независимости стран Восточной Европы, либо лишиться поддержки и
помощи западных союзников до конца войны. Мы ничем уже не были обязаны советскому
правительству, если вообще когда -нибудь были ему обязаны. Второй фронт уже открыли,
союзники воевали на Европейском континенте, территория СССР была уже полностью
освобождена. Отказ советско й стороны от поддержки Варшавского восстания давал Западу
полное право отказаться от всякой ответственности за исход советских военных операций.
Надо ли говорить, что я с крайним скептицизмом и горечью следил за дальнейшим
развитием советско -американских о тношений в аспекте польской проблемы в 1944 –1945
годах. Положения Ялтинской декларации о том, что польский коммунистический режим
будет преобразован «на широкой демократической основе… при проведении свободных
выборов на основе всеобщего избирательного пра ва при тайном голосовании», показались
мне просто пропагандистским трюком, попыткой обмануть общественное мнение стран
Запада. Подобным же образом я реагировал на долгие переговоры, которые вело руководство
нашего посольства весной 1945 года с Молотовым и Вышинским о том, кого из
некоммунистов -поляков можно пригласить для подготовки создания коалиционного
польского правительства. Я считал, что все это совершенно пустое дело.
Мое последнее столкновение с польской проблемой относилось ко времени после
кончины Рузвельта, когда Гарри Гопкинс посетил Москву, чтобы попытаться продолжить
политику президента в отношении России и Польши. После первой или второй встречи со
Сталиным Гопкинс вызвал меня в резиденцию посла и поинтересовался моим мнением по
этому вопросу.
Я очень удивился, так как не очень хорошо знал его, не был поставлен в известность о
его переговорах со Сталиным и не ждал обращения Гопкинса ко мне. Он изложил мне
условия решения польской проблемы, выдвинутые Сталиным, и спросил, можем ли мы
сделать в э том направлении что -то еще. Я ответил, что так не думаю. Он спросил, следует ли
нам достигнуть договоренности на основе этих предложений. Я сказал, что мы не должны
разделять ответственности за предложения русских по Польше. Гопкинс ответил: «Я уважаю
ваше мнение, но принять его не могу».
Был и еще один аспект польской проблемы, которым мне пришлось заниматься в те
месяцы в Москве, – западные границы будущей Польши.
18 декабря 1944 года я прочитал в «Правде» статью Стефана Йедриховского,
руководителя отдела пропаганды Люблинского комитета, писавшего, что будущая западная
граница Польши должна была бы пройти от Штеттина по Одеру -Нейсе до северной границы
Чехословакии. Из материалов «Правды» было очевидно, что советское правительство
поддерживает эти заявления . Я тогда не знал, что по этому вопросу в значительной мере уже
достигнута договоренность на Тегеранской конференции год назад. Поэтому я позволил себе
сразу же довести до сведения посла некоторые свои мысли по этому вопросу. Я начал с того,
что у поляков нет ни людских, ни технических ресурсов для освоения вновь приобретенных
территорий на Западе. Поляки не смогут также защитить эти земли своими силами, а оттого
их зависимость от Советского Союза усилится. Русские об этом хорошо знают. Они
понимают, продол жал я, «что граница по Одеру неизбежно повлечет за собой превращение
любого польского режима в региональный, зависимый от СССР, а сама западная польская
территория неизбежно превратится в зону советской экономической, политической и
военной ответственности . То обстоятельство, что статья Йедриховского занимает в „Правде“
столь видное место, свидетельствует, что русские определенно решили, что граница зоны их
прямой политической, экономической и военной ответственности должна пройти на западе
по Одеру и нижне й Нейсе, и они, пользуясь случаем, оповестили об этом мировую
общественность… Это лишает реальности всякую идею о свободной и независимой Польше,
значит, что в Центральной Европе появится граница, которую можно будет защищать только
с помощью постоянного п рисутствия значительных вооруженных сил. Несмотря на

необоснованно оптимистичный взгляд Черчилля относительно того, что около 6 миллионов
человек найдут себе новое место жительства в Германии, эта перемена создаст серьезные
социально -экономические проблемы , трудноразрешимые и оставляющие незначительные
возможности для стабильности в этом регионе. Этот процесс может протекать только за наш
счет и за счет англичан.
Мы не сможем предотвратить реализацию этого проекта… Но я думаю, было бы
нереалистично с нашей стороны не дать настоящей оценки этому процессу и тому влиянию,
которое он окажет на будущее Европы. Не вижу, почему мы должны делить с кем -то
ответственность за те осложнения, которые он за собой повлечет».

Этот меморандум был написан за шесть недель до дискуссии по польскому вопросу на
Ялтинской конференции. Я цитирую его здесь, поскольку он дает представление о
нереалистичности подхода Рузвельта к проблемам Восточной Европы в последние месяцы
войны. Уже год назад, во время Тегеранской конференции, следо вало понять, что, расширяя
территорию Польши на Запад на две сотни миль за счет Германии, союзники тем самым
соглашались на создание польского государства, которое могло быть только советским
протекторатом. Неестественную границу по Одеру – Нейсе могли защ ищать только
вооруженные силы, превосходящие по мощи вооруженные силы, созданные самой Польшей.
Поляки также не могли в деле обороны этих земель положиться и на западные державы. Все
это уже было известно по опыту 1938 -го и 1939 годов. Даже тогда западные державы
показали свою недостаточную силу. Ввиду границы по Одеру -Нейсе немцы могли бы
заявить гораздо более резонные претензии к Польше, чем выдвигал Гитлер в 1939 году.
Польша, получив значительную часть немецкой территории, должна будет, в интересах
собс твенной обороны, обеспечить поддержку русских и принять значительную часть их
условий. В этих обстоятельствах не имело особого смысла обсуждать со Сталиным и
Молотовым состав будущего польского правительства, как если бы могла существовать
подлинная незави симость Польши.

Глава 9
МОСКВА И ПОБЕДА В ЕВРОПЕ

Все документы по польскому вопросу, на которые я ссылался в предыдущей главе,
были или полностью приватными (я их вообще никому не показывал), или являлись
памятными записками для посла. Он их обычно не ко мментировал, и я не помню,
представлялись ли какие -то из них в Вашингтон. Кроме случая с Гопкинсом, я не мог
обсудить свои соображения с кем -то из руководящих лиц. Но если бы такая возможность и
появилась, то мне, скорее всего, ответили бы, что ни Польша, ни другие страны Восточной
Европы не окажутся под протекторатом России, так как сейчас разработан план создания
международной организации, которая защищала бы мир между народами и обеспечивала
стабильность послевоенных границ.
Конечно, я знал о планах созд ания ООН, из чего Госдепартамент не делал секрета.
Думаю, что с помощью такого рода планов послевоенного порядка наш госсекретарь
компенсировал невозможность реально влиять на политику в военное время и стремился
придать некую значительность своим действия м. Когда я вернулся в Россию, наше
правительство, как и английское, стремилось склонить русских вступить в переговоры о
создании этой международной организации. На мой взгляд, такая политика была лишена
истинной мудрости и даже, по -моему, достойна сожалени я, поскольку усиливала
впечатление, будто это нам нужны были сотрудничество и дружба советской стороны, будто
мы почему -то не можем решать послевоенные проблемы без демонстрации нашему
общественному мнению сотрудничества Большой тройки (Сталина, Рузвельт а и Черчилля).
Это могло только усилить позиции русских на переговорах и повысить уровень их
требований. Но мои размышления не имели в ту пору особой ценности в глазах моих

руководителей в Вашингтоне.
Русские наконец согласились принять участие в указанных переговорах, и с 21 августа
по 22 сентября 1944 года прошла первая фаза конференции в Дамбартон -Оке по вопросу
создания международной организации. Помимо вопроса о роли России и сама идея создания
подобной организации не казалась мне особенно плодотворной . 4 сентября 1944 года я
кратко записал свои размышления по поводу сообщений в прессе о дискуссиях на этой
конференции:

«Общая концепция организации международной безопасности исходит из
положения о том, что при сохранении статус -кво удастся избежать войн в Европе и
решать европейские проблемы в интересах нашей страны. Вместе с тем опыт
Священного союза, Лиги Наций и других подобных организаций, основанный
странами, желавшими сохранения существующего статуса, свидетельствует о том,
что подобные организации служат своей цели, пока их существование
поддерживается интересами великих держав. Если они не соответствуют
меняющимся интересам той или другой великой державы, в таком случае эти
структуры не могут помешать этим державам изменить сложившуюся ситуацию.
Международная политическая жизнь представляет собой некую меняющуюся
реальность, и к ее эффективной долговременной регуляции способны только такие
системы, которые являются по природе своей достаточно гибкими, чтобы
адаптироваться к постоянно меняющимся инт ересам вовлеченных в них стран.
Международная организация по защите мира и безопасности сама по себе не
заменит реалистичной внешней политики. Чем больше мы игнорируем реальную
политику, стремясь создать некую систему, узаконивающую статус -кво, тем
больше вероятность, что система распадется под давлением конкретных
реальностей международной политики. Наши предложения, которые должны, по
сути, предотвратить господство великих держав над малыми странами, отражают
наивное и несовременное мышление. Мы игнорируе м концепцию марионеточных
государств, столь характерную для политического мышления Азии, России, а
также отчасти для Восточной и Центральной Европы. Эта концепция может
воспрепятствовать действию наших правовых формул, нацеленных на регуляцию
международной жизни. Концепция введения закона в международную жизнь сама
по себе заслуживает всемерной поддержки нашей страны, но она не может
вытеснить силы, как реального фактора, действующего в значительной части мира.
Эта реальность не может не влиять на создаваем ые нами ради регулирования
международной жизни организационные структуры. Международная безопасность
будет зависеть от этих реалий, которые не могут не сказаться на работе подобных
организационных структур. Мы проявим недопустимое пренебрежение правильно
понятыми интересами нашего народа, если, занимаясь планированием создания
международной организации, не будем серьезно рассматривать силовые факторы,
определяющие взаимоотношения европейских государств».

Нельзя сказать, чтобы в 1944 году я был совершенно п ротив создания новой всемирной
организации. В ней не было особой необходимости, но при реалистичной политике, при
понимании ограниченности ее возможностей она не принесла бы вреда. Меня прежде всего
волновало, можно ли создать такую организацию, которая см ягчила бы последствия
подчинения советскому влиянию Восточной и отчасти Центральной Европы, смогла бы
скорректировать дисбаланс, сложившийся в Европе по окончании войны. Вильсон ожидал
чего -то подобного от Лиги Наций, но был разочарован. На это возражали, что США не
участвовали в Лиге Наций. Но даже американское участие не могло компенсировать
слабости, свойственной подобным организациям, особенно когда американцы считали, что
вся эта концепция будет основываться на дружественном и тесном послевоенном
сотру дничестве великих держав. Между тем очевидно, что Сталин не ценил мир сам по себе.
Если мир больше соответствовал его интересам, нежели война, то он ему был и нужен. Но
яростная политическая борьба при этом продолжалась, и если бы его целям лучше служило

насилие, а не мир, особенно насилие между другими странами, от которого Россия бы
осталась в стороне, тогда существование международной организации не помешало бы ему
вести поджигательскую политику как таковую. Международная организация интересовала
Сталина как возможный инструмент сохранения гегемонии США, Англии и СССР, которая
основывалась бы на политической гармонии между этими державами. Но эта гармония, в
свою очередь, должна была бы основываться на признании двумя другими державами
советских сфер влия ния в Восточной и Центральной Европе. Поэтому неудивительно, что
советские участники переговоров в Дамбартон -Окс получили инструкции возражать против
американского предложения, чтобы тот или иной постоянный член Совета Безопасности не
мог голосовать по спо рным вопросам, в которых он сам был одной из сторон. Они
указывали, что при политической солидарности великих держав в этом не будет никакой
необходимости.
По одному -двум важным пунктам, включая этот, достичь договоренности в Дамбартон -
Окс не удалось. В Го сдепартаменте опасались, что весь проект международной организации
подвергнется внутренней критике в США, если великие державы получат право голоса и
право «вето» в подобных случаях. Президент направил телеграмму Сталину с просьбой
уступить в этом вопросе, но 15 декабря пришел отрицательный ответ. Сталин заявил, что
допустить это – значило бы свести на нет договоренность, достигнутую на Тегеранской
конференции о том, что планы послевоенного периода должны основываться на принципе
единства союзников. Кроме т ого, и малым странам в их собственных интересах следует
тщательно взвешивать возможные последствия, к которым могут привести нарушения
согласия крупных держав.
Этот ответ вызвал беспокойство в Вашингтоне и дискуссию, следует ли продолжать
настаивать на это м пункте. Посол Гарриман вместе с сотрудниками нашего посольства также
обсуждали эту тупиковую ситуацию. Не помню, к чему свелась дискуссия, но, мне кажется,
из Вашингтона поступило предложение просить Сталина войти в наше положение и помочь
разрешить наши внутриполитические трудности, связанные с этой ситуацией.
Что касается меня, то я всегда был против того, чтобы наши государственные деятели
выдвигали в качестве аргумента в дискуссии с другими правительствами наши внутренние
проблемы. На следующее утро я составил для посла памятную записку, из которой привожу
отдельные положения:

«Мы должны ясно и глубоко понимать создавшееся положение. Советское
правительство рассматривает пограничные страны в категории сферы своих
интересов. Оно хочет, чтобы мы поддерж али его возможные акции в этих
регионах, независимо от того, оцениваем мы эти акции позитивно или негативно. Я
уверен, что при сохранении этой позиции оно само воздержится от моральных
оценок каких -либо действий, которые мы можем предпринять, например в
Ка рибском регионе. Наш народ не имеет в виду вышеуказанной особенности
советского мышления и надеется, что советское правительство готово вступить в
международную организацию по безопасности для предотвращения агрессии.
Перспектива разочарования в этом отнош ении может повлечь за собой опасность
появления у нас в стране резкой критики действий Москвы, что, возможно, окажет
отрицательное влияние на наши взаимоотношения с Россией. Наша задача состоит
в том, чтобы смягчить адаптацию к подобному положению дел, пос кольку оно
может сложиться в перспективе. Нам прежде всего необходимо сохранять
хладнокровие и ясность мышления. Мы ни в коем случае не должны допускать,
чтобы русские почувствовали, что их позиция может иметь политический резонанс
в нашей стране, и таким образом, чтобы мы оказались в положении просителей,
уговаривающих их предпринять те или иные действия, которые бы благоприятно
повлияли на нашу внутриполитическую ситуацию. Русские в этом случае могут
слегка пересмотреть свою позицию по вопросу голосования в Совете или
выдвинуть какие -то предложения, успокаивающие наше общественное мнение, но
они потребуют за это значительных уступок. При этом они едва ли пойдут на

принципиальное изменение своей позиции. Мы должны не выступать в качестве
просителей, а сдела ть русским дружественное предупреждение в том смысле, что
нам было бы жаль, если бы пришлось разъяснить нашей общественности, что
только Россия из всех великих держав не желает подчинить свои будущие действия
воле международного сообщества. Это лишит наш н арод иллюзий относительно
возможности действительно эффективного международного сотрудничества и
ненужных надежд на наши будущие взаимоотношения. Россию надо поставить
перед выбором. Если американское общественное мнение неблагоприятно для нее,
то при пред лагаемом подходе ответственность за это несет только она сама».

Противоречия, возникшие во время конференции в Дамбартон -Окс, как известно,
разрешились на Крымской конференции в Ялте с помощью проведения различий между
процедурными и политическими вопроса ми. Но лично мне это, как и другие свидетельства
успехов в подготовке новой международной организации, не принесло удовлетворения. В
личностном и интеллектуальном плане мне был чужд духовный мир мистера Халла и его
коллег по Госдепартаменту. Со скептицизмо м и горечью я читал об успехах дискуссий в
Ялте по этому и другим вопросам. Я считал, что это – недостаточно глубокое разрешение
существующих проблем, и, следует признаться, надеялся, что все это закончится неудачей. Я
уверяю, что не был противником междун ародного сотрудничества и создания всемирных
организаций как таковых, но я понимал, что из любых договоренностей с русскими,
принятых на основе неадекватного, с моей точки зрения, понимания сути дела, не может
выйти ничего хорошего.
Перед моим возвращением в Россию в 1944 году я проанализировал мою собственную
позицию в отношении нашей политики в России. Для меня, как для человека, склонного к
аналитическому мышлению, было очевидно, что она строится на отсутствии глубокого
понимания сути дела. Вместе с тем я не был в России несколько лет и, самое главное, не был
там во время войны. Возможно, там произошли значительные перемены. Тяжелый опыт
войны и сотрудничество с западными союзниками в общем военном деле принесли
советским лидерам понимание нереальности ма рксистской доктрины о социальных
антагонизмах и того обстоятельства, что возможно сотрудничество и доверие между
странами, которые называют себя коммунистическими, и странами, которые себя так не
называют. Видимо, они поняли: различия в социальных системах не во всем определяют
взаимоотношения между суверенными государствами.
Сам я не очень надеялся, что нечто подобное имело место. Однако мои коллеги,
занимавшиеся в то время российскими делами, придерживались гораздо более
оптимистических взглядов на эту пр облему. За время пребывания в Москве я понял, что
изменений, которых я ожидал, там не произошло. Мне вскоре стало ясно, что наши планы
дальнейшего сотрудничества с Россией в послевоенный период основаны на непонимании
идеологических и политических особенно стей, свойственных советскому руководству.
Лично я понимал проблему, но в мои обязанности не входило делать какие -то разъяснения
по этому вопросу, тем более что, уже принимая свой пост, я понял: он не связан с
политической ответственностью. К тому же опыт моей работы научил меня тому, что в
Вашингтоне никогда не проявляли должного интереса к моим оценкам, заключениям и
выводам. Но в такой ситуации я не мог и безмолвствовать. В результате в сентябре 1944 года
я сочинил очерк на 30 страницах, озаглавленный «Р оссия семь лет спустя». Этот текст
опубликован в полном виде в приложении к этой книге. В нем нашли отражения идеи,
выраженные позднее в моей статье «X». В этом очерке я решил предоставить американским
политикам свои обширные знания, касающиеся России вооб ще и сталинской России в
особенности. В нем я дал анализ эволюции советской внешней политики, современному
положению советского правительства, а также сделал ряд предсказаний в смысле будущего
развития политических тенденций в послевоенный период.
Очерк на чинался с анализа влияния войны на взаимоотношения между советским
режимом и народами СССР. Далее говорилось о демографических последствиях войны, а

затем о расширении сферы интересов России в Восточной Европе, о соотношении сил между
Россией и Западом. Я отмечал, что нельзя утверждать, будто вскоре утвердится господство
России на континенте, однако происшедшие перемены означают значительное изменение
соотношения сил в пользу России.
Говоря о перспективе российской экономической жизни в послевоенный период, я
замечал, что советский режим будет распределять средства между тремя основными сферами
– военными расходами, увеличением фиксированного капитала и улучшением уровня жизни
народа, при этом исходя из главной цели – «увеличения мощи и престижа Российского
государства в мире в целом».
Советские лидеры будут, писал я, добиваться своих целей путем форсированного
развития тяжелой промышленности. Что касается внешней торговли, то советское
правительство не будет зависеть от нее и, во всяком случае, не будет скло нно ради нее
отказываться от того, что считает жизненно важным для безопасности и прогресса России.
Получая кредиты от иностранных правительств, русские будут считать, что правительства,
выделявшие кредиты, действовали прежде всего в собственных интересах, а потому не
должны вызывать в России чувства благодарности и энтузиазма.
Однако центральная часть моего аналитического очерка – вопросы внешней политики.
Указав, что заботы о безопасности всегда доминировали в психологии советских
официальных властей, я о тметил также, что они надеялись решить проблему безопасности
собственного режима с помощью распространения революционных движений в других
странах, и напомнил, что после прихода Гитлера к власти Сталин стремился столкнуть
между собой Германию и другие запа дные державы с целью обезопасить Россию от
нападения немцев или, по крайней мере, ослабить мощь подобного нападения.
После того как в конце 1930 -х годов выяснилось, что западные державы не собираются
противостоять восточной экспансии Гитлера, Сталин смог р азработать программу
территориальной и политической экспансии, основанной во многом на опыте царизма,
которая должна была бы обеспечить России защитную зону против нападения с Запада. Эта
программа, указывал я, вдохновила заключение пакта о ненападении с Г итлером. Она же
лежит в основе советских планов на первый послевоенный период. Если этого можно
достичь путем сотрудничества с западными державами, тем лучше; если же нет, тогда для
этой цели могут быть использованы другие средства.
Я также отметил, что, с удя по успехам военных операций, Кремль располагает
средствами для достижения своих целей, нравится это Западу или нет. Советские войска
оккупируют почти все восточноевропейские регионы, когда война закончится.
В данных обстоятельствах, указывал я, не так уж важно, будут ли советские
руководители насаждать коммунизм в странах, занятых советскими войсками. Для них
важно получить власть как таковую, а форма этой власти может быть определена
практическими соображениями. Для малых восточноевропейских стран, отм ечал я в связи с
этим, главной является не проблема коммунизма или капитализма сама по себе, а проблема
выбора между реальной независимостью или прямой, или косвенной зависимостью от
России.
Касаясь личности Сталина и его окружения, я выдвинул положение о том, что никто из
этих людей не отождествляет свою политику и сотрудничество со странами Запада. Это те
же люди, в свое время заключившие пакт о ненападении с Германией. Они были тогда
враждебны США и Англии, и трудно поверить, чтобы их взгляды претерпели радикальные
изменения. Для них международная жизнь имеет значение лишь постольку, поскольку она
связана с безопасностью России или с ее внутренними проблемами.
Они едва ли имеют реальные представления о самой природе международной жизни и
международных отн ошений. Поскольку принятие решений в Кремле окружено глубокой
секретностью, лидеры Запада не могут узнать заранее о неблагоприятных в их отношении
акциях, предпринятых какими -либо советниками Сталина, которые могут убедить его
принять недружественное решен ие, исказив информацию о международных делах. Политики

западных стран, подчеркивал я, даже не будут готовы выдвинуть какие -то возражения в
подобном случае.
Я завершил это исследование некоторыми философскими соображениями по поводу
того, как трудно для аме риканцев по -настоящему постичь реалии русской жизни и
особенности русского мышления. Эта задача не менее трудна, чем восхождение на горную
вершину, она требует больших усилий, и осуществить ее способны немногие.
Свой очерк «Россия семь лет спустя» я переда л на рассмотрение нашему послу, так как
ему принадлежала прерогатива решать, следует ли посылать подобного рода материалы в
Вашингтон. Я и по сей день не знаю, прочел ли он его полностью или частично или не
прочел вообще. В Вашингтон он его действительно о тправил, поскольку в дальнейшем
отрывок из этого моего исследования воспроизводился в одном из томов нашей
дипломатической переписки, изданной Госдепартаментом. Помню, как меня тогда
разочаровало отсутствие реакции со стороны посла на мой очерк. Я понимаю, что он мог
воздержаться от комментариев на этот документ из -за его политического содержания.
Вместе с тем мне интересно было бы узнать его мнение о том, как написан этот очерк. Когда
я закончил работу, у меня сложилось впечатление, что я достиг технически х и
стилистических успехов в странном искусстве сочинительства для самого себя. Но меня
интересовал и взгляд со стороны.

* * *

Здесь, пожалуй, было бы уместно сказать пару слов о нашем после в Москве Аверелле
Гарримане, человеке, безусловно заслуживавше м внимания. Я был его ближайшим
помощником в гражданских делах, и за два года совместной работы, по крайней мере в
профессиональном аспекте, имел больше возможностей изучить его, чем кто -либо другой.
В то время, я думаю, он не придавал особенно большого зн ачения деятельности
дипломатов как таковой, следуя в этом отношении примеру Рузвельта и Гопкинса. В военное
время, с его точки зрения, гораздо большее значение имели военные кадры, и он, по крайней
мере на первом этапе, советовался прежде всего именно с во енными. За это посла трудно
осудить, тем более что его военным советником являлся генерал Дин, человек скромный,
умный и честный.
Но в остальном Гарриман смотрел на дипломатические дела в военное время почти как
на роскошь и не интересовался социально -пред ставительными функциями дипломатической
службы. Для него важно было поставить усилия дипломатии на службу военным интересам
Америки. Это был человек, преданный своему делу, весьма трудолюбивый и энергичный,
способный работать по 18 часов в сутки. Личной жи зни для него как будто не существовало.
Он хотел знать все обо всем и требовал от меня в области моей работы не менее
энциклопедических познаний, чем те, которыми обладал он сам. Гарриман не признавал
обычного рутинного хода дипломатической работы, отдав р аспоряжение по какому -то
вопросу, требовал его срочного исполнения. Я не раз думал о том, сколько хлопот, должно
быть, я доставлял этому человеку, поскольку был постоянно занят разного рода
философскими размышлениями и интересами, прямо не связанными с раб отой, а также
любил перепоручать свои обязанности другим и приставал к послу с разными делами,
которыми, как он считал, должен заниматься вовсе не я, а президент. Неудивительно, что он
часто указывал мне на свое нежелание заниматься предложениями, о которы х он не просил.
Десятки раз, выходя от посла, я спрашивал себя: «Чем же мне все -таки нравится этот
человек?»
Проблема состояла еще и в том, что, в отличие от меня, Гарриман был скорее не
аналитиком, а деятелем. Он не проявлял особого интереса к аналитическ им материалам и
донесениям. Привыкший к большим делам, посол предпочитал общаться с вершителями
людских судеб. Кажется, он считал (и не без некоторых оснований для страны, где власть
была так персонифицирована), что в СССР он может узнать больше полезных в ещей из

беседы со Сталиным, чем мы все, изучая на протяжении месяцев советские публикации. Он
сосредоточился на том, что и составляет главную функцию дипломатии – служить каналом
хорошо отлаженной, четкой и гибкой связи между своим правительством и правите льством
другой страны. И с этими обязанностями он, надо сказать, справлялся прекрасно. Гарриман –
выдающаяся фигура на московской дипломатической арене. Он никогда не пытался
заслужить нашего расположения, но, как ни странно, ему это удавалось (по крайней мере, в
отношении тех из нас, кто общался с ним постоянно). Он пользовался нашим уважением. И
то же можно сказать обо всех, кто его знал. Как -то раз я спросил одну русскую знакомую,
что думают о Гарримане ее соотечественники. Она ответила: «Они смотрят на него и
думают: „Вот это мужчина!“»
Можно утверждать, что она высказала и наше мнение.
Во всяком случае, я благодарен этому человеку за терпение, которое он проявил во
взаимоотношениях со мной, за то, что он служил мне примером, за все, чему я смог
научитьс я от него.

* * *

Шла зима 1944/45 года, и военные действия русских быстро приближались к своему
победоносному концу. Наши окна выходили на Красную площадь, где нередко по вечерам
гремел орудийный салют по случаю победы на том или ином участке огромной л инии
фронта.
Для нас, сотрудников посольства, приближение победы означало появление новых
проблем. В эти месяцы в Москве успешно был заключен мир с финнами, румынами и
болгарами. Ко всем этим актам я, по роду работы, имел некоторое отношение. Я суетился и
надоедал послу, разъясняя ему, что русские, вступив во владение нефтяными
месторождениями в Румынии, принадлежавшими американцам, решили перевезти на Кавказ
для использования в собственных целях американское оборудование, которое они обязались
сохранить. Н емало неприятностей доставляли нам и трехсторонние контрольные комиссии,
созданные для временного управления в Балканских странах, занятых советскими войсками.
Советские командиры, по межправительственному соглашению ставшие председателями
соответствующих комиссий, сразу же оттеснили своих английских и американских коллег,
не сообщали им должной информации, игнорируя их точку зрения, как и интересы их
правительств. Между тем местные военные агенты НКВД старались изолировать
американских и английских офицеро в от населения.
Русские командиры имели право использовать свою власть таким образом, поскольку
западные союзники делали нечто подобное в объединенных контрольных комиссиях по
Италии. Но все же я не видел оснований, почему мы должны были при таких
обстояте льствах сохранять свое представительство в этих контрольных комиссиях. Я уже
отмечал в своей памятной записке от 5 декабря 1944 года, посвященной проекту мирного
договора с Венгрией, что согласиться на представительство в комиссиях – значило бы для
нас про сто «взять на себя моральную ответственность за режим после заключения
перемирия, хотя мы все равно не сможем повлиять на связанные с этим режимом процессы».
Однако этот мой аргумент не произвел должного впечатления на правительство США. Наши
военные продо лжали сотрудничать в контрольных комиссиях, хотя не могли оказать
сколько -нибудь существенного влияния на жизнь в соответствующих районах, а наше
правительство приняло на себя долю ответственности перед населением этих районов за
политику, выгодную Кремлю, которому служили председатели этих контрольных комиссий.
В феврале -марте 1945 года, вследствие решений Ялтинской конференции, в Москве
проводились бесконечные и бессмысленные, с моей точки зрения, дискуссии о том, кому
следует участвовать в новом польском правительстве. В апреле появились признаки
растущей озабоченности президента действиями советской стороны и произошел обмен
посланиями между лидерами двух стран с выражением беспокойства по поводу развития их

взаимоотношений. Затем вдруг пришло ошеломляющ ее известие о кончине нашего
президента. Последние недели войны, закончившейся крахом Германии, пролетели, как нам
показалось, очень быстро.
В середине апреля в Москву проездом прибыл наш посол в Китае генерал -майор
Хэрли. Он был в Вашингтоне, где встречал ся с президентом, теперь же возвращался в Китай.
Хэрли уже побывал в Москве в сентябре 1944 года. Вместе с мистером Нельсоном,
председателем Совета военной промышленности, Хэрли встречался с Молотовым и изложил
свои впечатления о советских намерениях в Кит ае в послании от 4 февраля 1945 года:

«1. Так называемые китайские коммунисты в действительности вовсе не
коммунисты.
2. Советское правительство не поддерживает китайских коммунистов.
3. Советы не хотят раздоров и гражданской войны в Китае.
4. Советское п равительство недовольно обращением китайцев с советскими
гражданами, но искренне желает более тесных и гармоничных взаимоотношений с
Китаем». 30

В апреле 1945 года, после Крымской конференции, мы уговорили китайских
националистов согласиться на территориальные и иные уступки Советскому Союзу,
предусмотренные решениями конференции. Русские, в свою очередь, согласились заключить
договор о дружбе с националистическим Китаем. Наступило время прямых сов етско -
китайских переговоров. Китайцы, однако, настороженно восприняли оптимистичные
сообщения генерала Хэрли относительно советских намерений и хотели получить от нас
дополнительную информацию, прежде чем начать переговоры. Посол был тогда в США, и я
испол нял обязанности временного поверенного в делах СССР. Хэрли 15 апреля встречался
со Сталиным. На таких встречах по правилам должен был присутствовать лично я, но я не
помню, чтобы от генерала поступали мне предложения принять в ней участие. Впрочем, я
радов ался тому, что держался подальше от генерала Хэрли, и не настаивал на этом. Зато я
ознакомился с его докладом об этой встрече, который он оставил нам перед возвращением в
Китай для передачи по нашим телеграфным каналам.
Содержание этого доклада вызвало у м еня беспокойство, поскольку оно не
соответствовало представлениям ряда наших сотрудников о характере отношения советского
руководства к китайским делам. Я изучил доклад вместе с мистером Джоном Дэвисом, и мы
оба пришли к выводу, что в таком виде он произве дет неправильное впечатление. Кроме
того, у нас не было полной уверенности, что доклад генерала соответствует взглядам посла
Гарримана. Поэтому мы не могли оставить его без комментариев и составили от моего имени
письмо Гарриману, чтобы указать ему на необ ходимость корректировки слишком
оптимистичных взглядов Хэрли.
Я хочу остановиться на тех положениях, которые, по словам Хэрли, были высказаны
Сталиным, то есть, что он: «1. В целом согласился с нашей политикой в Китае, как ее
обрисовал Хэрли. 2. Что эта на ша политика будет поддержана советским правительством. 3.
Что он полностью поддержит в особенности меры по унификации китайских вооруженных
сил и обещает полное признание китайского националистического правительства под
руководством Чан Кайши…
В докладе по сла Хэрли нет сведений о том, что именно он сказал Сталину и с чем тот
согласился. Но следует иметь в виду, что русские и мы одни и те же слова понимаем по -
разному. Сталин, конечно, готов подтвердить принцип унификации вооруженных сил Китая,
поскольку знае т, что подобная унификация практически возможна только на условиях,
приемлемых для Коммунистической партии Китая…
Я утверждаю, что в будущем советская политика в Китае останется такой же, какой она

30 См.: Взаимоотношения США и Китая, Вашингтон, 1949, с. 93.

была в недавнем прошлом – максимум контроля, при минимуме ответственности, над теми
частями Азии, которые примыкают к советской границе. Для меня совершенно ясно, что
цели Москвы в этом регионе состоят в следующем: 1. Возобновление (по сути, если не
буквально) контроля над территориями и дипломатического контроля над всеми районами
Азии, которыми Россия владела при царе. 2. Доминирование в районах Китая, прилегающих
к советской границе. 3. Контроль над теми территориями Китая, которые сейчас заняты
японцами, с целью недопущения в этот район других иностранных держ ав, включая
Америку и Англию…
Было бы трагично, если бы наше естественное стремление к помощи Советского Союза
в этом регионе вместе с употреблением Сталиным выражений, которые можно трактовать
как угодно, приведут нас к ненужным надеждам на советскую подд ержку или даже на
одобрение с их стороны наших долгосрочных целей в Китае».
В целом посол Гарриман положительно воспринял эту мою интерпретацию. Что
касается мистера Дэвиса, то этот человек считался у нас знатоком китайской политической
ситуации, и я сам м ногому у него научился. Он был предан интересам нашего правительства
и никогда не имел никаких симпатий к коммунистам. И такой человек вскоре после
описываемых событий годами подвергался унизительным допросам в различных комитетах
конгресса по расследовани ю и советах по проверке лояльности во многом из -за обвинений,
инспирированных тем же генералом Хэрли. Вот до какого состояния, похожего на дурной
сон, могли дойти официальный Вашингтон и во многом также наше общественное мнение в
то время, когда злость, ст рах и другие эмоции взяли верх над разумом.

* * *

Я не помню, чтобы испытывал восторг по поводу окончания войны в Европе. Как все, я
радовался прекращению кровопролития и разрушений на полях битв. Но я абсолютно не
верил в возможность трехстороннего сот рудничества в управлении послевоенной
Германией. И все же мы, американцы, строили планы на будущее. У нас не было никаких
реалистичных программ, и мы не смогли заключить адекватного соглашения с англичанами
о создании западных оккупационных зон, а такое со глашение позволило бы нам, как мне
казалось, эффективно противостоять политическому давлению, которое, как я ожидал, будут
оказывать на нас немецкие коммунисты при советской поддержке. В то же время появилось
множество слухов о жестокостях, творимых частью советских военнослужащих (правда, не
из тех, кто сражался на передовой) на освобожденных немецких территориях. Я размышлял
о том, к такой ли победе мы стремились и не теряет ли она свою реальность, будучи
оплачена такой ценой.
Весть о победе достигла Моск вы рано утром 8 мая, и в городе началось праздничное
ликование, нарушившее его обычную будничную жизнь. На здании, где находились наша
канцелярия и квартиры сотрудников, конечно, всегда был вывешен американский флаг, а на
соседнем здании гостиницы «Национа ль» тогда вывешивали флаги тех союзников, чьи
миссии не имели в Москве собственного помещения и ютились в гостиничных номерах.
Около 10 часов утра на улице появилась колонна людей, преимущественно
студенческой молодежи, которые маршировали со знаменами и п ели песни. Заметив флаги
союзных держав на здании «Националя», а также американский флаг на нашем здании, они
стали выкрикивать восторженные приветствия и выражать свои дружеские чувства по
отношению к нам. На просторную площадь перед нашим зданием все при бывали люди, и к
демонстрантам вскоре присоединились тысячи новых участников шествия. Мы были
тронуты этими проявлениями дружеских чувств. Наши сотрудники вышли на балконы и
махали руками москвичам в знак дружеского приветствия.
В качестве жеста взаимности по отношению к людям, выражавшим нам свои симпатии,
я послал одного из наших людей в гостиницу «Националь» за советским флагом, который
был затем вывешен рядом с американским. Это вызвало в толпе новый взрыв восторга и

энтузиазма. Однако, как временный по веренный в делах США в СССР (посла тогда в Москве
не было), я счел нужным сказать хотя бы пару одобрительных слов, обращаясь к москвичам.
Я прокричал им по -русски: «Поздравляю с Днем Победы. Слава советским союзникам!» Это
все, что я счел подходящим для пр иветствия. После этого, в порыве радостного возбуждения,
участники манифестации подняли на руках советского солдата так, чтобы он смог до нас
дотянуться (мы стояли в это время на цоколе одной из больших колонн, украшавших наше
здание). Солдат встал рядом с моим соседом, американским сержантом, обнял его (к
изумлению последнего) и стащил вниз. Толпа москвичей тут же начала качать сержанта, и
вскоре он исчез из нашего поля зрения (мне рассказывали, будто он вернулся только на
следующий день).
Мне самому удало сь избежать чего -то подобного и благополучно вернуться в наше
здание. Конечно, советские власти не были довольны такой демонстрацией дружеских
чувств москвичей по отношению к представительству страны, которая в Советском Союзе
считалась буржуазной. Не труд но вообразить, какое неприятное впечатление все это должно
было произвести на партийные власти. Специально, чтобы отвлечь внимание людей от
общения с нами, на другой стороне площади вскоре соорудили помост, на котором начал
выступать духовой оркестр, однак о это не принесло ожидаемых результатов. Люди
продолжали нас приветствовать. Бог свидетель, мы не делали практически ничего для
привлечения внимания демонстрантов. Нам не хотелось быть причиной каких -то
затруднений в день всеобщего торжества. Но мы были ещ е более бессильны, нежели власти,
помешать происходящему.
В тот же день произошел инцидент, имевший продолжение четыре года спустя, его
можно считать образцом действия сталинской пропаганды. Мы с женой были тогда
приглашены на прием в честь леди Черчилль, прибывшей тогда в Москву с визитом.
Незадолго перед нашим уходом мне позвонил английский журналист Ральф Паркер, бывший
корреспондент «Нью -Йорк тайме» в Праге, и спросил, можно ли им с его советской женой,
коммунисткой, прийти к нам, чтобы посмотреть на де монстрацию с балкона. Паркера я
давно знал. В 1939 году я помог ему покинуть Прагу, когда туда вошли нацисты, с которыми
у него могли быть неприятности, поскольку он принадлежал к числу крайне левых. В
Москве у нас были приятные, хотя и не близкие, взаимоо тношения. За время военного союза
с СССР мы стали относиться к коммунистам не хуже, чем к другим антифашистам. Я
ответил, что они с женой могут прийти и побыть у нас на балконе в наше отсутствие.
Они пришли, когда мы собирались на прием. Паркер постоял на балконе несколько
минут, затем вернулся в комнату, чтобы проводить нас. «Замечательно, не правда ли?» –
спросил он меня. Я ответил, что это действительно хорошо, но в то же время печально. Он
попросил меня объясниться. Я ответил, что эти люди на улице уже много перенесли в своей
жизни и теперь надеются, что победа принесет улучшение жизни, хотя в мире все еще нет
безопасности, в России предстоит трудное восстановление хозяйства, а мирное время едва ли
будет похоже на мечты этих людей о нем.
Четыре года спус тя в Москве вышла книга за подписью Паркера под названием
«Заговор против мира». В то время он уже перестал работать с некоммунистической прессой
Запада и связал свою судьбу с советским правительством. Не знаю, стал ли Паркер
советским гражданином и вступи л ли в коммунистическую партию, но этот человек был
полностью под советским контролем. Его книга, представлявшая собой неприятнейший
образец сталинской пропаганды, полна злобных нападок на американское правительство и
особенно на наше посольство в Москве.
Рассказав в предисловии к книге о событиях на московских улицах и площадях,
происходивших в День Победы по соседству с нашим посольством, Паркер так описывал
свой визит в нашу квартиру:

«На Моховой улице я пробрался сквозь толпу проходивших мимо москвичей
и вошел в здание американского посольства. У закрытого окна стоял Джордж Ф.
Кеннан, советник посольства Соединенных Штатов в Москве. Он молча наблюдал

за толпой, встав так, чтобы его не было видно снизу. Шум на улице стал несколько
слабее, превратившись в глухой, перекатывающийся гул.
Я заметил на лице Кеннана, наблюдавшего эту волнующую сцену, странно -
недовольное и раздраженное выражение. Потом, бросив последний взгляд на
толпу, он отошел от окна, сказав злобно: „Ликуют… Они думают, что война
кончилась. А она еще только начинается“.

Перед уходом из посольства я заметил, что вместо портрета Рузвельта – его голова со
сверкавшей улыбкой господствовала прежде над комнатой – на стене висел портрет
Трумэна.
В тот день я не обратил должного внимания на слова Кен нана. Зато теперь, спустя
четыре года, я вспоминаю их так же отчетливо, как все, что я видел и слышал в День
Победы: потоки людей, влившиеся в Москву из пригородов, свидания тех, кто дал друг
другу торжественное обещание встретиться, как только кончится во йна, искреннее и
дружеское стремление советских людей к мирному сотрудничеству со своими бывшими
военными союзниками.
События, прошедшие с того торжественного и светлого дня, показали мне, что смысл
слов, произнесенных американским дипломатом в День Победы , заключался именно в
отрицании мирного сотрудничества».
Я привел этот пассаж из книги Паркера, чтобы показать, до какого искажения фактов
можно дойти под влиянием политических целей, присущих русской коммунистической
пропаганде. Он писал о закрытом окне, тогда как в тот день окна у нас были открыты, а наши
сотрудники выходили на балконы и возвращались в комнаты. Он упоминал о том, что я
наблюдал за толпой из окна, но, видимо, согласно официальной версии, игнорировал тот
факт, что до его прихода я выходил и з здания и даже обращался к толпе. Он утверждал, что
видел портрет Трумэна, но это ерунда. Портреты президентов висели у нас в канцелярии, но
мы не имели обыкновения вешать их в квартире. Я полагаю, вопрос о портрете Трумэна
возник потому, что Трумэну прип исывалось саботирование политики сотрудничества,
которую проводил Рузвельт, и проведение политики «холодной войны», начиная со Дня
Победы. Подобное искажение действительности было вообще характерно для советской
официальной партийной пропаганды. Изобразив таким образом события, которые будто бы
происходили в Москве в День Победы в Европе, Паркер просто выступил как функционер и
агент партии в создании официально принятой версии, соответствующей образцам,
культивируемым партийными пропагандистами, которые не имели ничего общего с
реальностью.
Прекращение войны в Европе означало вместе с тем и поворотный пункт в истории
советской дипломатии. Положение Советского Союза существенно изменилось благодаря
продвижению Советской армии к центру Европы. Сбылась мечта С талина о создании
защитной зоны вдоль западных границ России. Эти новые условия работы советской
дипломатии означали появление также новых задач и новых целей. Возвращение к
довоенной ситуации было невозможным.
Вскоре после прекращения военных действий в Е вропе у меня снова появилась
потребность изложить на бумаге проблемы, связанные с взаимоотношениями между Россией
и Западом в этих новых условиях. В результате у меня получился документ, озаглавленный
«Международное положение России при завершении войны с Германией». Этот очерк также
прежде не публиковался и воспроизводится полностью в приложении. Материал очерка
касался проблем, которые в дальнейшем стали именоваться проблемами «сателлитов». Я
впервые выдвинул ряд идей, которые легли в основу моей концепци и российских проблем в
последующие годы.
В начале этого исследования я высказывал те же опасения, что и в разговоре с
Паркером в День Победы в Европе:

«Мир, как и весна, наконец -то пришли в Россию, и иностранцу, утомленному

российскими зимами и российским и войнами, остается лишь надеяться, что
приближающийся политический сезон не будет слишком похож на русское лето,
чересчур скоротечное и слабо выраженное».

Далее я отметил, что относительное усиление мощи России произошло не за счет
внутренних источников (ее демографический и промышленный потенциал не очень сильно
изменился по сравнению с послевоенным временем), а за счет «разрушения мощи соседних
стран». Когда закончится война на Дальнем Востоке, продолжал я, Россия впервые в своей
истории не будет иметь в Евразии ни одного соперника из числа великих держав и будет
контролировать огромные территории за ее пределами, в том числе такие, на которые ее
власть прежде не распространялась.
Для России это значительное расширение ее мощи, отмечал я далее, означает и новые
проблемы, и новые преимущества. Как империалистическая держава, контролирующая
малые страны Восточной Европы, Россия располагает, конечно, большой силой, но у нее
есть и свои слабые места. Существуют естественные трудности, связанные с управлением
государствами, имеющими разные национальные традиции, в которых люди говорят на
разных языках. Потребуются кадры для создания прокоммунистических правительств. Если
эти люди будут русскими, то они могут попасть в зависимость от иностранного окружения.
Если же они будут местными жителями, то в этих странах могут возобладать
националистические чувства и произойдет утрата контроля над ситуацией. Кроме того,
отмечал я в этом своем аналитическом материале, возникнут проблемы политического и
идеологического харак тера. Земельная реформа по коммунистическому образцу в странах
Восточной Европы на время привлечет на сторону русских симпатии крестьян, но это не
может продолжаться долгое время.
Неизвестно каким образом русский контроль будет сказываться на экономической
жизни. Успехи в промышленном развитии в самой России были достигнуты слишком
высокой ценой. Достаточно ли, спрашивал я, одной идеологии для разрешения всех этих
проблем? Советский марксизм, замечал я, как политико -эмоциональная сила, во многом
иссяк даже в самой России. Кремль теперь имеет под своим контролем послушную, но
лишенную энтузиазма массу последователей. Если это верно, указывал я, даже для самой
России, то какую пользу может принести применение подобной идеологии в
восточноевропейских странах?
Принимая во внимание эти слабые места, продолжал я, России будет трудно сохранять
свою власть в Восточной Европе в отсутствие моральной и материальной поддержки Запада.
Советские лидеры, отмечал я, вполне могут искать такой поддержки, поскольку на Западе,
особенно в Америке, сложилось мнение, будто необходимо продолжать тесное
сотрудничество между Россией и США для установления прочного мира во избежание
новых военных конфликтов. На самом деле это, конечно, было не так. Но эти
предубеждения, свойственные аме риканцам, указывал я, очень выгодны советским лидерам.
Поэтому они вполне могут надеяться, что страны Запада окажут материальную и моральную
поддержку сохранению советской империи в Восточной Европе, без чего русским не
удержать территорий, над которыми он и недавно установили контроль. В случае неоказания
такой поддержки советское правительство, отмечал я, даст Западу почувствовать свое
недовольство в резкой форме, но, если Запад проявит политическую выдержку, советская
акция не повлечет за собой катастрофи ческих последствий. В своем анализе международного
положения России к концу войны с Германией я бы выделил следующие основные моменты:
1. Русские не смогут успешно сохранять свою гегемонию на всех территориях
Восточной Европы, попавших под их контроль, без помощи Запада. Не имея ее, они утратят
часть своих политических позиций.
2. Полноценное сотрудничество с Россией, которого ожидает наш народ, вовсе не
является существенным условием сохранения мира во всем мире, поскольку существует
реальное соотношение с ил и раздел сфер влияния.
3. У Москвы нет оснований для дальнейшей военной экспансии в глубь Европы.

Опасность для Запада представляет не угроза русского снабжения, а коммунистические
партии в самих западных странах, а также иллюзорные надежды и страхи, пр исущие
западному общественному мнению.
Внимательный американский читатель, очевидно, заметит, что эти три моих положения
соответствуют основным элементам доктрины, о которой было объявлено через два года. Я
хотел бы подчеркнуть, что мои верные или неверные взгляды на проблемы
взаимоотношений Запада и СССР в послевоенные годы сформировались не в 1947 году,
полном тревог и разочарований, когда они стали достоянием общественности, а еще под
влиянием моей службы в Москве, вскоре после победы союзников, когда я предпринял
попытку заглянуть в будущее взаимоотношений России и Запада.
Этот аналитический материал был также вручен мною послу и, как и прежде,
насколько я помню, был возвращен мне без комментариев. Я не думаю, чтобы его когда -
либо отправляли в Вашингтон. Возможно, этот материал прочел Гопкинс во время своего
визита в Москву в мае 1945 года; однако в то время это был уже очень больной человек, не
игравший особой роли в формировании внешней политики США.

Глава 10
ОТ ДНЯ ПОБЕДЫ В ЕВРОПЕ ДО ПОТСДАМА

В анали тическом докладе посольства в Москве от 19 мая 1945 года, основанном на
обзоре советской прессы, содержались следующие положения:
«Никто так хорошо не понимает критического характера настоящего военного периода,
как советские лидеры. Они вполне отдают себе отчет, что именно в период всеобщей
политической и социальной неустойчивости, последовавшей за мировой войной, могут быть
созданы контуры будущего устройства мира, которые со временем обретут постоянный
характер. Они придают большее значение решениям, буд учи принятым в ближайшие недели,
чем даже возможным резолюциям будущей мирной конференции. Ведь с советской точки
зрения решения последней во многом можно предопределить сейчас, если ковать железо,
пока оно горячо».
Я сам также имел отношение к авторству э того документа и был, естественно, озабочен
необходимостью для нашего правительства правильно проанализировать проблемы,
связанные с послевоенной политикой СССР, и разработать политику, которая свела бы к
минимуму ущерб, уже нанесенный европейской стабильн ости тем политическим
положением, которое создалось вслед за окончанием войны на русском фронте. Поэтому я
досаждал всем, кто готов был меня выслушать – прежде всего послу, – разного рода
призывами, протестами и обращениями. Количество документов, вышедших из -под моего
пера в этот период, слишком велико, чтобы включить их в эту книгу. Но так как идеи,
выдвинутые в них, в дальнейшем нашли отражения в ряде моих заявлений, получивших
известность, то я хотел бы в общих чертах изложить суть этих идей.
Анализ пол ожения России содержится в основном в двух обширных докладах, на
которые я уже ссылался.
Я был чуть ли не единственным человеком в высших эшелонах американской власти,
который настаивал на признании де -факто разграничения сфер влияния, которое уже
имелось в Европе. Это я делал по двум основным причинам. Во -первых, я был убежден, что
нам незачем надеяться на возможность влиять на события в странах, уже вошедших в сферу
гегемонии России, в которых доминировали коммунисты и народы которых были
изолированы от З апада. В этом случае я не видел, почему мы должны облегчать задачи
русским, действовавшим в этих регионах, и разделять с ними моральную ответственность.
Нам, по моему убеждению, оставалось только заявить, что мы не имеем со всем этим ничего
общего.
Когда в феврале -марте 1945 года начались трудности в Румынии, связанные с визитом
в Бухарест Вышинского и его жесткими мерами по реорганизации румынского

правительства, я был против того, чтобы выражать протест по этому поводу, как мы делали в
своих нотах. Я счит ал, что, если мы не предпримем в связи с этим конкретных мер, таких как
отзыв наших представителей из Контрольной комиссии, русские едва ли будут считаться с
нашими взглядами на этот вопрос и даже в случае таких акций с нашей стороны вряд ли
изменят свой к урс в Румынии.
Через месяц возник вопрос о Чехословакии. В отличие от Венгрии, Румынии, Болгарии
Чехословакия не воевала с СССР и имела статус «освобожденного союзника». По каким -то
непонятным для меня причинам, возможно, из -за огромной популярности презид ента
Бенеша, на Западе сложилось впечатление, что в этой стране создалось независимое
правительство. Я не видел оснований для такого вывода. Первое же знакомство с
чехословацким послом в Москве Зденеком Фирлингером убедило меня в том, что это не
представит ель независимой Чехословакии, а советский агент. Я был крайне скептически
настроен в отношении к власти, которую мог представлять такой человек. Мы мало знали о
том, что происходит на территории Чехословакии, оккупированной советскими войсками, но
для нас не было сомнений, что там ведутся всякого рода интриги с целью установления в
этой стране коммунистической монополии на власть. Это наше впечатление подтвердилось,
когда советские власти стали чинить препятствия отправке американских представителей в
столи цу Чехословакии. Из Вашингтона поступила просьба, чтобы мы уладили это дело с
советским правительством и чтобы представители смогли как можно быстрее нанести визит
новому чехословацкому правительству. Я снова возражал против такой постановки вопроса.
По мо ему мнению, если положение чехословацких властей по отношению к России таково,
что они сами не могут принимать иностранных представителей без согласия советского
правительства, то можно поставить под вопрос саму по себе целесообразность нахождения
наших оф ициальных представителей в Праге. Некоммунистов – членов чехословацкого
правительства – я рассматривал просто как почетных пленников России и был уверен, что
американские представители в этой ситуации будут бессильны.
Даже в случае с Югославией я не раздел ял озабоченности Вашингтона тем
обстоятельством, является ли режим маршала Тито достаточно «представительным», как и
желания установить с его режимом доверительные отношения, если окажется, что оппозиция
ему не представит большинства населения Югославии. Т акая постановка вопроса была, по
моему мнению, неправильной. Я записал в дневнике в декабре 1945 года:

«Мы ведь не ставим вопроса, поддерживает ли Сталина большинство
населения России. И было бы нелогично… с нашей стороны по -другому подходить
к правительс тву, столь похожему на московское… Тито – человек, прошедший
жесткую марксистскую школу, – будет поступать по отношению к
капиталистическому миру только так, как этого требуют интересы
коммунистической революции. На практике он будет руководствоваться не
дружественностью представителей Запада в Белграде, а силой и решительностью
представляемых ими правительств».

Таким образом, я выступал за разграничение «сфер интересов» в Европе, поскольку не
верил в возможность для нас эффективно влиять на события, проис ходившие в районах,
контролируемых СССР. В возможность европейского сотрудничества как такового я не
верил и опасался, что из страха обидеть русских, предпринимая без их участия какие -то
важные акции, мы можем пренебречь возможностью способствовать положит ельным,
конструктивным изменениям в той части Европы, которая реально открыта для нашего
влияния. Мне казалось, что если мы теперь упустим время, то коммунистические партии в
западной части континента, теперь страшно усилившиеся благодаря недавнему участию 
движении Сопротивления, извлекут для себя выгоду из этой ситуации.
Я не мог не думать также о действиях Управления ООН по делам реконструкции и
помощи (ЮРРА), а также и о планах нашего министерства финансов создать
Международный валютный фонд и Междунар одный банк реконструкции развития. Мне

казалось, что мотивы интереса русских к ЮПРРА имеют очень мало общего с
альтруистическими целями европейской реконструкции, которые ставит перед собой наш
народ. Советские лидеры стали бы использовать участие в этой о рганизации прежде всего в
своих политических целях, что нам несвойственно. И даже если допустить, что цели русских
подобны нашим целям, то они, с их закрытой экономикой, монополией внешней торговли и
валютой, не имеющей статуса на мировом рынке, были бы по дходящими для нас партнерами
в международных валютных делах.
Но больше всего тревог у меня, как всегда, вызывал вопрос о Германии. Насколько я
знал, даже теперь, после окончания войны, поведение и взгляды американских военных
властей были в большой мере от ягощены, как я это называю, антибританскими и
просоветскими предрассудками, которые, по моим наблюдениям, появились во время войны
у части наших военных руководителей. Помню, как однажды вечером, осенью 1945 года, я
сидел в резиденции посла Мэрфи в Берлине вместе с одним высокопоставленным военным и
выслушивал от него упреки в том, что мы, «люди из Госдепа», из -за нашего антисоветизма
неспособны «поладить с русскими». Он имел в виду, что мы можем преодолеть эту
неспособность, если будем брать пример с военн ых. Я же по -прежнему был озабочен тем,
чтобы наши надежды на мнимое сотрудничество с Советами не помешали нам создать
приемлемые условия в западных зонах Германии, где мы имели власть действовать. Все это
было на руку только коммунистическим партиям западн ых стран, которые ждали удобного
случая, чтобы им воспользоваться.
У меня сохранился один набросок без указания даты, но составленный, очевидно,
летом 1945 года, где содержались следующие положения:

«Идея управления Германией совместно с русскими есть хим ера, как и идея,
будто в случае ухода нашего и русских сама по себе возникнет мирная, стабильная
и дружественная Германия. Нам остается только дать нашей части Германии, за
которую мы отвечаем вместе с англичанами, такую степень независимости,
безопасности и процветания, чтобы Восток не мог ей угрожать. Это – грандиозная
задача для американцев, но этого нам не избежать.
Пусть это назовут расчленением (Германии). Но расчленение уже стало
фактом благодаря границе по Одеру -Нейсе. Сейчас не важно, будет ли сове тская
зона воссоединена с Германией. Лучше расчлененная Германия, в которой Запад
сможет противостоять силам тоталитаризма, чем единая Германия, которая снова
воссоздаст эти силы в регионе Северного моря… Выполняя уже взятые нами на
себя обязанности в Конт рольной комиссии, мы не должны питать ложных надежд
на возможность трехстороннего контроля… Русские – наши основные конкуренты
в Германии. Нам не следует идти на компромиссы в Контрольной комиссии в
делах, для нас действительно важных».

Неудивительно поэт ому, что я следил за работой Потсдамской конференции с
возрастающим скептицизмом и чувством, близким к отчаянию. Не могу припомнить, чтобы
еще какой -то политический документ произвел на меня более тяжелое впечатление, чем
коммюнике, завершившее все эти пут аные и нереалистичные дискуссии, под которым
поставил подпись президент Трумэн. Дело было не только в том, что я не верил в систему
четырехстороннего контроля в управлении Германией, но и в том, что такие употребляемые
в документах термины, как «демократич еский», «миролюбивый» или «справедливый»,
трактовались русскими по -своему, в таком смысле, который не совпадает с принятым у нас
пониманием этих выражений.
Что до вопроса о репарациях, то решения Потсдамской конференции казались мне
просто продолжением той нереальной программы, заложенной еще во время Тегеранской
конференции и обреченной на неудачу. По моему убеждению, высказанному еще до
появления решений конференции, было бы глупо надеяться на эффективное сотрудничество
с русскими, поскольку репарации – это просто все, что каждый может взять в своей зоне.
Русские, полагал я, могут действовать, как найдут нужным, в своей зоне оккупации. Этот

взгляд на проблему у меня сложился с 1944 года, я за прошедшее с тех пор время убедился в
его правильности, а потому без энтузиазма смотрел на обсуждение проблемы репараций в
Потсдаме.
Беспокоил меня и вопрос о суде над военными преступниками. По этому вопросу и до
Потсдамской конференции велись трехсторонние дискуссии, но Потсдамское коммюнике с
решением о совместном су де над рядом германских лидеров уже не оставляло пути к
отступлению. Я только хотел бы, чтобы меня правильно поняли. Нацистские лидеры
совершили страшные преступления. Они сами сделали свое существование на земле не
имеющим никакого положительного смысла. Лично я считал, было бы лучше, если бы
союзное командование просто отдало приказ о том, чтобы каждый из этих людей, попавших
в руки союзных сил, после установления его личности был немедленно казнен.
Совсем иное дело – публичный процесс над нацистскими лид ерами. Эта процедура не
могла ни искупить, ни исправить совершенных ими преступлений. По моему разумению,
единственный смысл, который мог иметь процесс, – осуждение правительствами и народами,
проводившими суд, всякого рода массовых преступлений. Допустить на подобный процесс
советских судей значило бы не только солидаризоваться с советским тоталитарным
режимом, который они представляли, но и взять на себя часть ответственности за
всевозможные жестокости и преступления, совершенные во время войны сталинским и
властями против поляков и народов Прибалтийских стран. Это значило бы совершенно
извратить цели данного процесса. Трудно предположить, чтобы западным лидерам не было
известно об этих депортациях, казнях польских офицеров и других деяниях, совершенных от
имени Советского государства. У них была возможность ознакомиться с соответствующими
данными, и они могли бы, в случае каких -то затруднений, обратиться за консультацией ко
мне и моим коллегам.
Я знаю, что эти мои умозаключения вызовут негодование в Москве и официальная
советская пропаганда обвинит меня в гнусной клевете на советских людей, которая будто бы
вызвана злобой и ненавистью к ним и ко всему русскому. Поэтому я хотел бы изложить свою
позицию.
Я сомневаюсь, чтобы в западном мире нашелся человек, с б ольшей симпатией и
уважением, чем я, относившийся к страданиям и мужеству, с которым этот народ,
подавленный деспотизмом, пробивался к обретению идеала человеческого достоинства и
социальной ответственности. Этот народ, как никакой другой, чувствителен к ц енностям
морали, а благодаря его литературе, философии, склонности к искренним политическим
дискуссиям он особенно много сделал для прояснения фундаментальных проблем
социальной и политической этики.
Советским людям необходимо правильное понимание своих по литических проблем,
чтобы идти дальше по историческому пути, на котором было создано все ценное в
интеллектуальной и политической жизни России начиная со времени декабристов. Один из
моих предков, Джордж Кеннан -старший, о котором я уже упоминал, также сочу вствовал
русскому народу и осудил несправедливости царских властей, совершенные по отношению к
людям, находившимся на каторге в Сибири, подобно тому, как я считаю нужным осудить
несправедливости и жестокости, совершенные советскими лидерами. Подавляющему
большинству советских людей по их природе несвойственна жестокость. Они не более
склонны к ней, чем остальные народы мира. Психологически им потенциально свойственны
значительная мера доброты и человечности, а нравственное благородство их литературы
оказало благотворное воздействие на значительную часть человечества. Если действия их
лидеров приводят к тому, что, на взгляд внешних наблюдателей, эти замечательные качества
оказываются искаженными, то советские люди сами должны решить эту проблему, найдя
ответ на этот исторический вопрос. Я же, как иностранец, отображавший в своих
исследованиях события и проблемы 1930 -1940 -х годов, не принес бы пользы ни русским, ни
даже их правителям, если бы не высказывал своих мнений об этих обстоятельствах.
Не менее тяжелое впечатление на меня произвело решение Потсдамской конференции

отторгнуть от Германии Восточную Пруссию и разделить ее между Польшей и Россией.
Правда, за такое решение нельзя осуждать мистера Трумэна, так как оно, ранее
согласованное, в принципе было одобр ено Рузвельтом и Черчиллем. И все же мне трудно
было бы простить равнодушие американской стороны к реальным экономическим и иным
последствием данной акции и беспечность, с которой она проводилась. Непонятно
специальное заявление в коммюнике о принадлежност и отныне города Кенигсберга
Советскому Союзу, когда этот факт был уже обозначен при описании новых границ;
а главное, мне неясно, почему американские участники переговоров так легко приняли
абсурдные доводы Сталина, которыми он подкрепил свои притязания на этот город, и даже
довели эти бессмысленные утверждения до сведения американской общественности как
нечто заслуживающее внимания.
Сталин заявил на конференции, что все балтийские порты являются замерзающими, а
потому необходимо, чтобы Россия получила за с чет Германии хотя бы один незамерзающий
порт. Между тем Россия включала в себя страны Балтики (а ее права на этот регион в
Потсдаме никто всерьез не оспоривал), а значит, располагала тремя относительно
незамерзающими портами (Вентспилс, Лиепая и Балтийск). Кенигсберг же находится в 40 с
лишним километрах от моря, с которым он связан каналом, который зимой на некоторое
время замерзает и пройти его, кажется, можно лишь с помощью ледоколов, если им вообще
необходимо пользоваться. Кенигсбергский порт, насколько мне известно, может принимать
только суда среднего и меньшего размера. В целом этот порт по своим качествам не так уж
отличается от Рижского порта, который Советский Союз уже захватил при аннексии стран
Балтики. И все же это заявление Сталина не было оспо рено, Трумэн его принял и в докладе
на конференции признал его обоснованность.
Лично мне эти территориальные изменения казались тем более пагубными, а
легкомыслие американской стороны в этом вопросе тем более непростительным, поскольку
они, как и другие те рриториальные уступки русским, просто изымали большие
продуктивные регионы из экономики Европы, позволив русским извлекать из них военную и
политическую выгоду, вместо того чтобы поставить эти ресурсы на службу общему делу
европейской реконструкции. Хотя С талин заявил, что Кенигсберг нужен России как порт, у
меня нет доказательств, что этот город в дальнейшем использовался как порт в такой мере,
как он использовался, когда принадлежал Германии. Восточная Пруссия в целом
чрезвычайно пострадала от вторжения с оветских войск. Там, судя по имеющимся на сегодня
данным, есть районы, где не осталось ни одного немца, и трудно поверить, чтобы им всем
удалось бежать на Запад.
Экономика этих областей пришла с ужасное состояние. Я сам пролетал на самолете над
этим регион ом вскоре после Потсдамской конференции и замечал повсюду признаки
страшных разрушений в этом краю, который теперь походил на безжизненную пустыню.
Думаю, трудно поверить заявлениям русских о том, что они действительно собирались
заново развивать экономиче ски эти некогда высокоразвитые районы (особенно подпавшие
непосредственно под советский суверенитет), которые они опустошили подобно азиатским
ордам. Однако те, кто захватывает подобную территорию, принимают, по моему убеждению,
ответственность перед всем миром за ее плодотворное использование. Особенно это должно
было относиться к важным сельскохозяйственным территориям в то время, когда вся Европа
переживала такие серьезные продовольственные трудности. Пусть для кого -то не
представляют ценности судьбы бол ее чем двухмиллионного населения Восточной Пруссии.
Однако нельзя забывать и о процветавшем хозяйстве этой провинции, где некогда имелись
50 тысяч лошадей, 1,4 миллиона голов крупного рогатого скота, 1,8 миллиона свиней, что в
этом районе ежегодно собирало сь 4 миллиона тонн пшеницы, 15 миллионов тонн ржи, 40
миллионов тонн картофеля. Советские генералы, захватившие эту провинцию, меньше всего
думали о ее производственном потенциале, об ответственности перед Европой за его
сохранение. Такого рода заботы были возложены на нас, американцев, чтобы мы, если
пожелаем, восполнили эти потери.

Я не мог понять безразличия к этой проблеме наших политиков и нашей
общественности. Ведь одно дело – занять какие -то земли с целью их развития для
собственных нужд, а другое – захватить плодородные земли ради их опустошения в своих
военных интересах.

Другим вопросом, занимавшим в то время умы сотрудников нашего посольства в
Москве, являлось будущее советско -американских экономических и финансовых отношений.
Американскую админис трацию не раз упрекали во внезапном прекращении поставок по
лендлизу летом 1945 года и в непредоставлении СССР крупного займа, на который будто бы
имели основание рассчитывать советские лидеры. Но эти проблемы тесно связаны с
вопросом о будущей торговле ме жду США и СССР и о том, в какой мере СССР должен
получать помощь в рамках европейской реконструкции по программе ЮНРРА.
Следует отметить, что американское правительство подверглось критике за принятие
жесткой линии в этом вопросе, я же подвергался критике за то, что давно советовал это
сделать. Я был далек о того, чтобы не одобрять прекращения поставок по ленд -лизу сразу
после прекращения нашего военного союзничества в 1945 году. Как отмечалось ранее, я
считал необходимым, по крайней мере, существенно огран ичить такие поставки уже в 1944
году, в период Варшавского восстания. Что касается российско -американской торговли и
возможного кредита советскому правительству, то свои взгляды на эту проблему я изложил в
меморандуме, составленном мною вместе с двумя друг ими нашими сотрудниками и
переданном послу еще в декабре 1945 года. Меморандум в конечном счете предназначался
для рассмотрения в одном из вашингтонских комитетов по планированию, который
рассматривал возможность выделения Советскому Союзу сразу после войн ы кредита в 3,5
миллиарда долларов.
Исходя из того, что советский экспорт в США в послевоенные годы, по самым
оптимистичным прогнозам, не мог составлять более 100 миллионов в год, и оценивая
экономическую ситуацию в целом, мы пришли к следующим выводам:

«Мы считаем, что 1,5 –2 миллиарда долларов – предельный размер кредита,
который может быть безопасно предоставлен сразу после войны с тем, чтобы сюда
были включены и обязательства, перешедшие от сотрудничества военного времени
(ленд -лиз и т. п.)…
Мы полагаем , что предоставлять кредит в размере 3,5 миллиардов
долларов… было бы неразумно. Значительная часть этой суммы, вероятно, не
может быть возвращена в срок, который придется продлевать. Это создаст
проблемы с развитием советского экспорта в США в последующие годы и
осложнит расчеты за будущие экспортные поставки из нашей страны в Россию».

Далее мы изложили свои соображения по проблеме советских тенденций в развитии
внешнеэкономических связей вообще, а также о том, какое значение советский подход к этой
пробл еме имеет для нашего правительства с его экономическим планированием:

«Из анализа намерений советского правительства неясно, не будет ли в ходе
дальнейшей милитаристской индустриализации СССР в послевоенный период
создана военная мощь, которая, подобно то му как это уже было в случае с
Германией или Японией, будет использована против нас…
Советское правительство в целом рассматривает внешнюю торговлю как
политическое и экономическое средство, предназначенное для целей увеличения
мощи СССР по сравнению с дру гими странами. Импорт из нашей страны они
будут рассматривать как орудие достижения военно -экономической автаркии
Советского Союза. Достигнув же этой цели, советское правительство не
обязательно сохранит заинтересованность в широком импорте из нашей страны ,
разве что на условиях, несовместимых с нашими интересами. С другой стороны,
если организовать широкий вывоз в Россию продукции машиностроения,

значительная часть наших частных заводов попадет в зависимость от советских
заказов ради сохранения производств а и занятости. В этом случае русские, если
сочтут нужным, будут не колеблясь эксплуатировать эту зависимость, а также
использовать свое влияние на организованные группы рабочих, чтобы достигнуть
целей, не имеющих ничего общего с интересами нашего народа».

Аналогичные положения содержались в моем черновом наброске меморандума, без
даты, написанного летом 1945 года. Они дают представления о тех взглядах, которые я
развивал перед нашим послом и Госдепартаментом:

«Я не вижу оснований экономических или политич еских для того, чтобы
продолжать оказывать России помощь по ленд -лизу. Россия, не делая вклада в
программу ЮНРРА, едва ли может получать экономическую помощь со стороны
ЮНРРА или государственные кредиты США, если это не дает нашему народу
адекватных полити ческих преимуществ.
При этом следует иметь в виду, что:
1. Русские могут испытывать особую нужду в иностранной помощи, только
если им необходимо экономическое напряжение с целью поддержания военной
мощи, превосходящей их потребность в безопасности. Их экон омические ресурсы
позволяют им быстро восстановить хозяйство и без иностранной помощи.
2. Нынешняя советская экономическая программа представляет собой
милитаристскую индустриализацию, цели которой совершенно расходятся с
нашими интересами, и у нашего прав ительства нет оснований ее поддерживать.
3. Единственное реальное возмещение кредитов может быть достигнуто за
счет русского экспорта в США. Но даже если он возрастет по сравнению с
довоенным уровнем в несколько раз, то и тогда не сможет возместить
долговр еменных кредитов и затрат на выплату процентов.
4. В СССР монополизирована внешняя торговля. Мы, выступая у себя против
трестов и монополий, кажется, делаем исключение для монополии советского
правительства. Я одобряю торговлю с Россией, но ее следует вест и так, чтобы
избежать зависимости части нашей промышленности от советской внешнеторговой
монополии».

Посол Гарриман, делавший мне полезные указания критического характера, в целом
поддерживал эти мои суждения, во многом тогда одобренные и в Вашингтоне. Зн ачительный
кредит советскому правительству в данных обстоятельствах был бы неразумным, и его
предоставление вызвало бы в дальнейшем осложнения как в советско -американских
отношениях, так и в нашей внутренней политике. Что касается ленд -лиза, то значительна я
часть наших поставок, отправленных в Россию, которые можно оценить в 11 миллиардов
долларов, включая и поставки на 244 миллиона долларов, согласно последнему протоколу от
15 октября (которые еще не были оплачены), в первую очередь использовалась для целе й, не
имеющих ничего общего с борьбой против наших врагов.
К тому же, в рамках ЮНРРА, русские, по моим сведениям, получили до 249 миллионов
долларов, а также еще несколько миллионов в форме репараций из нашей зоны в Германии.
Поэтому мы и так, по -моему, в первый послевоенный период сделали для русских немало, и
я не сожалею о том, что благодаря моему влиянию удалось удержать нашу щедрость в
известных пределах.

Глава 11
ДЛИННАЯ ТЕЛЕГРАММА

Мои взгляды на экономическую помощь России сложились под впечатление м поездки
по Советскому Союзу, которую я совершил вскоре после окончания войны.
Еще летом 1944 года я подал заявление в советский МИД с просьбой разрешить мне

посетить Западную Сибирь, а в особенности металлургический центр Сталинск — Кузнецк.
Этот огромный завод был одной из двух главных строек такого масштаба в 1930 -х годах
наряду с более известным Магнитогорским заводом. На последнем часто бывали
иностранцы, а в Кузнецке гостей с Запада не было уже несколько лет. Я никогда не видел
ведущих советских заводо в и счел интересным посетить один из них, к тому же такой, на
котором иностранцы редко бывают. К тому же мне хотелось увидеть и Сибирь, где в XIX
веке побывал мой известный родственник. В течение нескольких месяцев после подачи
заявления я не получал ответ а из МИД и решил, что мое заявление постигла та же участь,
что и многих других, которых советские власти, не желая удовлетворять, предпочитали
оставлять без ответа. Весной 1945 года, когда я стал уже забывать об этой бумаге, из МИД
пришел ответ, что поездк а мне разрешена.
Я отправился в путешествие летом (не помню точной даты). Об этой поездке я
составил, по своему обыкновению, подробный рассказ, однако я избавляю читателя от
знакомства с ним в полном объеме, так как у меня не сохранилось ни одного экземпля ра. До
Новосибирска я ехал четверо суток в крайнем купе спального вагона, отделенный от других
пассажиров двумя людьми в форме НКВД, которые «случайно» оказались в соседнем купе.
Несколько дней я провел в Новосибирске, осматривая достопримечательности этог о
быстрорастущего сибирского Чикаго. В последний день перед отъездом в Кузнецк меня
пригласили посмотреть один пригородный совхоз. Это хозяйство, где было много скота,
содержавшегося в очень хорошем состоянии, расположенное в удивительно красивом месте,
пр оизвело на меня довольно приятное впечатление. По окончании экскурсии я хотел
пораньше вернуться в город и лечь спать, так как отъезд предстоял рано утром.
Однако меня пригласили на «чай», устроенный в мою честь в саду.
Меня усадили за большой деревянный с тол под фруктовыми деревьями, буквально
ломившийся от разнообразных кушаний. За столом сидели 20 человек. Мы ели и пили из
больших стаканов очень хорошую водку. Праздник затянулся до вечера. Среди хозяев был
молодой, энергичный партийный секретарь из Новос ибирска, человек, хорошо знавший
местную жизнь, явно обладавший большой властью и при этом очень общительный, так что
в этом смысле он походил на жителя американского Запада. Он предложил отвезти меня в
город на своей машине, и я принял предложение. Оба мы находились в прекрасном
настроении и согласились, что ложиться спать сейчас не имеет смысла, а стоит лучше
поездить по ночному Новосибирску. Я не очень хорошо помню эту поездку.
Сотрудники НКВД оставили меня в покое, вероятно благодаря моему спутнику. На
один вечер я почувствовал себя членом советской государственной элиты. Мы посетили
несколько театров, где сидели в правительственных ложах. Помню также, что мы были в
цирке, где дама – укротительница – совала голову в пасть льва. Уже под утро мы разбудили
какого -то начальника вокзала, и мой спутник обязал его показать мне железнодорожную
станцию, по его словам, одну из крупнейших в России, чтобы достойно завершить
экскурсию по городу.
В Кузнецке также меня принимали очень хорошо. Мои гостеприимные хозяева
постоянно угощали меня разными вкусными вещами, от которых они отвыкли за время
войны и которым сами очень радовались. Как и мой друг, партийный работник из
Новосибирска, они были настроены радушно и очень дружественно.
Обратно в Москву я возвращался на сам олете. Это путешествие заняло три дня, с
посадками в Челябинске и Казани. В это время сотрудники НКВД, похоже, потеряли мой
след. Возможно, в Новосибирске они мной уже не интересовались, а в Москве еще не успели
обратить внимание на то, что я возвращался н азад. Я чувствовал себя своим среди других
пассажиров, обычных советских людей, не воспринимавших меня как иностранца, и мне
казалась особенно абсурдной та изоляция, которой советские власти в Москве подвергают
иностранных граждан. В последний день своего путешествия, сидя в самолете среди русских
пассажиров, дружелюбных и приятных людей, я предался размышлениям о проблемах
американской помощи России.

Перед этим мы, сотрудники американского посольства, не раз анализировали вопросы,
связанные с лендлизом, по мощью в рамках ЮНРРА, возможностью предоставления крупных
кредитов советскому правительству. Русские во время войны перенесли огромные страдания,
причем отчасти и ради нашего блага. Положим, мы хотели бы им помочь, но могли ли мы
это сделать? Если народ на ходится под контролем авторитарного режима, враждебно
относившегося к США, то, как мне пришло в голову, американцы едва ли могут помочь этим
людям, не помогая при этом и режиму. Если будет оказана помощь, например, в виде
товаров широкого потребления, то р ежим обратит это в свою пользу, освободив для иных
нужд соответствующее количество ресурсов, которые, не будь этой помощи, были бы
направлены в гражданский сектор экономики. Если же оказывать на Россию экономическое
давление, чтобы повредить режиму, это за тронет и интересы гражданского населения, и
режим использует это обстоятельство, чтобы доказать враждебность других стран России и
необходимость собственного существования для защиты интересов населения. Таким
образом, я пришел к заключению, что нельзя пом огать народу, не помогая режиму, как и
нельзя причинить вред режиму, не причинив вреда народу. При таких обстоятельствах я
счел, что самым мудрым было бы с нашей стороны не помогать и не вредить, предоставив
народ самому себе, чтобы он сам решал собственны е проблемы.
В послевоенные годы, когда проблема помощи другим странам стала для нас одним из
главных предметов дискуссий, я не раз возвращался к этим своим размышлениям,
основанным на моем скептицизме в отношении возможностей иностранной помощи вообще,
пос кольку вмешательство извне, даже в благих целях, могло помешать правильному
решению проблем, стоящих перед другими народами.
По окончании войны с Японией посла Гарримана не раз отзывали из Москвы по
разным делам. В связи с этим мне во многих случаях приход илось самому представлять
доклады непосредственно в Госдепартамент или заниматься американскими визитерами,
число которых в советской столице значительно увеличилось.
В сентябре, в отсутствие посла, я встретился с группой наших конгрессменов,
желавших виде ть Сталина. Я сообщил об этом советским властям без энтузиазма, поскольку
знал, что такие разрешения обычно не даются. В этом случае дело осложнялось тем, что с
подобной просьбой почти одновременно обратился и сенатор из Флориды Клод Пеппер. К
моему удивле нию, однако, на обе встречи были даны разрешения. Я сопровождал обе
делегации и играл в обоих случаях роль переводчика.
Я не помню содержания беседы между Сталиным и сенаторами (наверное, его можно
узнать из вашингтонских архивов). Однако я запомнил обстоя тельства этой встречи,
назначенной, помнится, на 8 часов вечера в кабинете Сталина в Кремле. Перед этим, однако,
для конгрессменов устроили экскурсию по московскому метро. Я и так хорошо знал
метрополитен, поэтому не стал участвовать в экскурсии, а договор ился с членами делегации
о встрече в центре Москвы в 5.30 вечера. Однако в это время и даже минут через десять
никто не явился. Я встревожился и навел справки. Оказалось, что наших конгрессменов на
какой -то из станций метро пригласили на «чаепитие». С труд ом, через посредников, мне все
же удалось собрать их в условленном месте без десяти минут шесть. К своему ужасу, я
убедился, что гостеприимные хозяева, подобно тому как это было со мной в Новосибирске,
угостили наших конгрессменов не только чаем, но и водк ой. Мы поехали в Кремль на двух
лимузинах; я сидел на переднем сиденье в одном из них. Когда мы подъезжали к воротам
Кремля, я услышал в машине чей -то хриплый голос: «Черт побери, да кто такой этот
Сталин? Почему я должен с ним встречаться? Я, пожалуй, вый ду». Я знал о проверке всех
кандидатур на участие во встрече, о представлении всех паспортов в советский МИД и
понимал, что отсутствие хотя бы одного из нас вызовет осложнения. Поэтому я твердо
сказал нарушителю спокойствия: «Не выдумывайте! Вы будете сиде ть здесь и останетесь со
всеми». Однако когда мы уже въехали в Кремль, сопровождаемые двумя машинами с
вооруженными людьми, я услышал, как тот же голос произнес: «А что, если я щелкну этого
старикана по носу?!» Не помню, что я ответил ему, но никогда в жиз ни я не говорил с такой

серьезностью, как в этом случае. С помощью более трезвых членов нашей делегации мне
удалось усмирить нашего товарища, и он во время встречи со Сталиным вел себя прилично.
Это был один из тех эпизодов, которые за время моей дипломати ческой карьеры
развили у меня скептицизм в отношении положительного влияния личных контактов на
международные отношения. Конечно, и среди наших конгрессменов были разные люди, в
том числе очень опытные и умные, которые могли оказать нам ценную помощь по
h звращении в Вашингтон и чьи советы были полезны нам и во время наших с ними встреч в
Москве.
Встреча Сталина с сенатором Пеппером также прошла нормально, хотя и не без
некоторых затруднений. Когда я просил об этой встрече, то, естественно, имел в виду, что
прошу за государственного деятеля, сенатора и члена одного из сенатских комитетов.
Однако он признался мне, что прибыл в Москву для встречи со Сталиным не только как
государственный деятель, но и как журналист – для публикации интервью в одной из газет
Фл ориды.
Знай я об этом заранее, просьба о встрече была бы по -другому изложена и прошла бы
по другим каналам. Не помню, как все же решили эту проблему, но мне трудно было бы
объяснить русским, почему серьезный государственный деятель, обсуждая важные
междуна родные проблемы с руководителем зарубежной страны, должен одновременно
выступать как репортер коммерческой прессы, тем более что я и сам это не очень хорошо
понимал.

* * *

Здесь, пожалуй, уместно сказать два -три слова о Сталине. В 17 -й главе своей книги
«Россия и Запад при Ленине и Сталине» я уже высказывал свои взгляды о Сталине как
государственном деятеле. Здесь пойдет речь о моем впечатлении от его личности.
Он был человеком невысокого роста, ни полным, ни худощавым (скорее уж второе).
Великоватый кит ель, который носил Сталин, возможно, компенсировал недостаточную
представительность его внешнего облика. Волевое лицо этого человека, несмотря на
грубоватые черты, казалось даже привлекательным. Желтые глаза, усы, слегка
топорщившиеся, оспинки на щеках при давали ему сходство со старым тигром, покрытым
шрамами. Сталин был прост в обращении и выглядел спокойным и хладнокровным. Он не
стремился к внешним эффектам, был немногословен, но слова его звучали веско и
убедительно. Неподготовленный гость мог не догада ться, какая бездна расчетливости,
властолюбия, жестокости и хитрости скрывалась за этим непритязательным внешним
обликом.
Великое умение притворяться – часть его великого искусства управлять. В творческом
смысле Сталин не был оригинален, зато он являлся пр евосходным учеником. Он был
удивительно наблюдателен и (в той мере, в какой это соответствовало его целям)
удивительно восприимчив. Дьявольское искусство тактика производило большое
впечатление на собеседников. Пожалуй, наш век не знал более великого такти ка, чем он. Его
хорошо разыгранное хладнокровие и непритязательность были только ходом в его
тактической игре, продуманной, как у настоящего шахматного гроссмейстера. Мои коллеги,
встречавшиеся со Сталиным чаще меня, рассказывали, что видели, как его желты е глаза
вспыхивали от гнева, когда кто -то из его несчастных подчиненных попадался ему под
горячую руку, или слышали, как он высмеивал кого -то из подчиненных во время приемов,
произнося свои злые, насмешливые тосты. Сам я не был свидетелем всего этого. Но к тому
времени, когда я впервые лично увидел Сталина, я уже достаточно долго жил в России и
знал о нем немало. Я не сомневался, что передо мной один из самых удивительных людей в
мире, что он жесток, беспощаден, циничен, коварен, чрезвычайно опасен, и вмест е с тем –

один из подлинно великих людей своего века. 31

* * *

Сразу же после того приема у Сталина я получил возможность ненадолго посетить
Финляндию, где надеялся ненадолго отдохнуть от груза политических проблем. Я привожу
отрывки из своего дневника, касав шиеся этого путешествия. Может быть, в них мне удалось
передать чувство облегчения, которое испытывает каждый тонко чувствующий житель
Запада, когда покидает Россию с ее напряженным политическим климатом и оказывается в
более привычной и надежной атмосфере западной страны. Я уверен, что это чувство
контраста между российской и нероссийской реальностью присуще всякому европейцу или
американцу, живущему в России, даже если он этого не осознает, и оно не может не влиять
на его отношение ко многим политическим проблемам. Обращаюсь к своему дневнику:


«6 сентября 1945 года
Единственным моим спутником -иностранцем оказался какой -то хмурый
мексиканец, говоривший по -английски с техасским акцентом. Автобус, который
должен был отвезти нас на вокзал, почему -то уехал б ез нас. К удивлению и
огорчению нашего гида, девушки из „Интуриста“, долгое время мы находились на
площади перед гостиницей, ожидая, когда приедут за нами. У тротуара стоял
какой -то пустой автобус, явно не наш. Пьяный солдат подошел к этому автобусу и
стал колотить в закрытую дверь, а потом спросил у швейцара, когда будет
отправление. „Это не ваш автобус, – ответил швейцар. – Куда вам ехать?“ „На
запад“, – сказал солдат. В это время снова пришла наша девушка из „Интуриста“ и
увела нас в вестибюль гостиницы, где мы стали ждать, пока прибудет нужный нам
автобус.

7 сентября 1945 года
Когда я проснулся на следующее утро, мы проезжали через разрушенный и
пустынный Выборг. Лучи утреннего солнца, пробивавшиеся сквозь тучи, освещали
руины зданий. В разрушенном пор ту также не было ни души. Но море оставалось
прекрасным, словно не существовало всех этих свидетельств разрушительной
мощи человека. Выехав из Выборга, мы продолжали нашу поездку по этому
опустошенному и заброшенному краю.
Примерно через час наш поезд пере сек теперешнюю советско -финскую
границу и остановился на первой финской станции. Здесь царили порядок и
чистота: новое деревянное здание вокзала, выстроенное просто и со вкусом; на
чистой, недавно отремонтированной платформе стоял свежевыкрашенный
газетный киоск. Однако народу на станции почти не было, и продуктов никто не
продавал. Русский паровоз уехал, и наш спальный вагон вместе с двумя вагонами,
в которых ехали русские, направлявшиеся на новую военно -морскую базу в
Порккала -Удд, остались на вокзале в о жидании финского локомотива. Лица
русских пассажиров выражали то же стоическое терпение, которое написано на
лицах пассажиров во всем обширном меланхолическом русском мире. По
запасным путям ехали товарные поезда, в которых в Россию везли финские товары
 качестве репараций.
Перрон по -прежнему почти пустовал. Молодой финнстрелочник с плохо
скрываемой ненавистью смотрел на русских пассажиров, сидевших в своих
вагонах. К станции подъехала на телеге семья финских крестьян. Вполне
возможно, сами эти люди недоед али, но их лошадь, сытая и резвая, отличалась

31 Это было написано прежде, чем я прочел книгу Светланы Аллилуевой о ее семье. Эта книга обогатила и в
чем -то изменила мой взгляд на Сталина, но настоящее описание относится к периоду 1945 –1946 годов, и я
оставляю его без изменений. (Примеч. автора.)

живостью, не свойственной лошадям в России. На всем здесь лежала печать
порядка и размеренности, свойственных буржуазной цивилизации, что всегда
производит особенное впечатление на человека, отвыкшего от подобн ой среды.
Наконец появился финский поезд, к которому прицепили наши вагоны, и мы
поехали вперед через лес, со скоростью, казавшейся удивительной после тяжелого,
медленного хода русских поездов. В поезде теперь имелся хороший вагон -
ресторан, а пассажиры был и дружелюбными и чуждыми подозрительности. Целый
день мы ехали по красивой северной стране, за окнами вагона леса сменялись
озерами, фермами и пастбищами.
Русские пассажиры смотрели на все окружающее с выражением равнодушия
или неодобрения. К вечеру мы при ехали в Хельсинки».


* * *

Следует вспомнить, что Потсдамская конференция приняла решение создать Совет
министров иностранных дел (СМИД) из представителей пяти ведущих держав, воевавших с
Германией и Японией. В качестве одной из первых своих задач этот совет должен был
выработать мирные договоры с Италией, Румынией, Болгарией, Венгрией и Финляндией. На
первом же заседании СМИД в Лондоне в сентябре 1945 года возникли распри по
процедурным вопросам, отражавшим более глубокие разногласия, прежде всего по во просу
об оценке правительств, созданных под русским давлением в Восточной Европе. Чтобы
разрешить противоречия, приняли предложение американцев о встрече Большой тройки, и в
декабре того же года в Москве встретились три министра иностранных дел – Молотов, Бевин
и Бирнс. Скажу откровенно, я воспринял эту встречу с таким же чувством скептицизма и
отчуждения, как и другие встречи глав правительств. Я не верил в возможность добиться
каких -то демократических решений в условиях откровенного сталинского господства 
Восточной Европе. Я никогда прежде не встречался с мистером Бирнсом и не общался с ним.
Я не находил смысла в попытках спасти все, что еще осталось от Ялтинской декларации об
освобождении Европы. По моему мнению, не имело никакого смысла также участие
некоммунистических министров в правительствах ряда восточноевропейских стран,
находившихся под полным советским контролем. А потому для меня было совершенно
абсурдным сохранение видимости трехстороннего единства. Отсюда чувство
бессмысленности моих собствен ных действий по выполнению поручений, связанных с
визитом нашего госсекретаря в Москву в декабре первого послевоенного года. Но некоторые
мои дневниковые записи могут представлять известный интерес, как выражение атмосферы
того времени и моих тогдашних впе чатлений:


«14 декабря 1945 года
Этот день был беспокойным. Мы ожидали прибытия госсекретаря. Однако
из -за страшной метели, как нам сообщили советские метеорологи, аэропорты не
принимали самолетов. Около полудня кто -то из работников МИД сообщил нам,
что самолет госсекретаря час назад вылетел из Берлина. Однако военные и
работники аэропорта об этом ничего не знали. В 1.30 пришел Аткинсон и сказал,
что ему сейчас сообщили из английского посольства, будто самолет повернул
обратно на Берлин. Решив, что так он о и есть, я отправился обедать. А когда
вернулся, то застал одного из наших атташе, беседовавшего по телефону с
растерянным представителем МИД, который утверждал, что самолет госсекретаря
вот -вот должен приземлиться в центральном военном аэропорту. Мне соо бщили,
что наш посол отправился в какой -то аэропорт, в 20 милях к югу от столицы, так
как слышал, будто госсекретарь прибудет именно туда. Мы с Горасом Смитом сели
в машину и отправились в центральный военный аэропорт. На улице бушевала
метель и видимость была скверной. Однако когда мы добрались до аэродрома, там
уже стояло несколько русских автомобилей. Нас провели в какое -то служебное

помещение. Через несколько минут мы услышали гул моторов и увидели
четырехмоторный самолет, пролетевший над зданием, в кот ором мы находились.
Мы побежали на летное поле. Метель улеглась, и видимость улучшилась. Мы
увидели Деканосова, одного из заместителей министра иностранных дел,
вышедшего встречать самолет с каким -то подручным, в сопровождении эскорта
сотрудников НКВД. Сам олет, каким -то образом все же приземлившийся, проехав
по летному полю, остановился почти рядом с нами. Госсекретарь, в легкой куртке
и легких ботинках, стоя в глубоком снегу, произнес в микрофон приветственную
речь под вой ветра. После этого я усадил его в машину вместе с Коэном и военным
атташе и тут же отвез в резиденцию посла, где его дочь угостила их обедом. Я же
вернулся в канцелярию, чтобы заняться бумагами.

19 декабря 1945 года
Сегодня посол пригласил меня на конференцию. К сожалению, все заседание
состояло из двух кратких совещаний, минут по десять каждое.
По лицу Бевина (министр иностранных дел Англии) было ясно видно, что
ему глубоко неприятно все происходящее. Насколько мне известно, он и вовсе не
хотел приезжать в Москву, понимая, что из этой з атеи ничего хорошего не выйдет.
Зная о его позиции, русские старались, насколько возможно, извлечь из этого свою
выгоду. Что касается Бирнса, то он заслужил у англичан репутацию человека,
пренебрегавшего их интересами и англо -американскими отношениями вооб ще.
Идея этой встречи целиком принадлежала ему, и он решил этот вопрос с русскими,
вовсе не посоветовавшись с англичанами. Кроме того, госсекретарь передал
русским доклад Марка Этриджа, которого он посылал со специальной миссией в
Румынию и Болгарию, но не передал этого доклада в посольство Англии. Наконец,
Бирнс в Москве представил русским доклад, касавшийся атомной энергии, без
консультаций с Англией и Канадой, которые наряду с США были заинтересованы
в секретности работ такого рода. Когда же Бевин возраз ил против этого намерения,
Бирнс дал ему всего два дня, чтобы сообщить об этом документе в Лондон и
получить согласие английского правительства. Однако еще до истечения этого
срока, вечером, накануне сегодняшнего заседания, Бирнс передал документ
русским, не сказав ни слова англичанам. Бевин счел это вероломством и пришел в
ярость.
По лицу Молотова, председательствовавшего на заседании, было видно, что
он не скрывает чувства удовлетворения, поскольку знает о разногласиях между
двумя другими министрами иност ранных дел и понимает, что им трудно
противостоять усилиям русской дипломатии. Он походил на азартного игрока,
знавшего, что переиграет своих соперников. Это был единственный человек,
получавший удовольствие от происходившего.
Я сидел позади Бирнса и не ви дел его лица. Я знал, что в этой игре он
участвует без определенного плана и цели. Его слабость во время этих переговоров
с русскими я усматривал в том, что ему нужно было просто достигнуть с ними
какого -либо соглашения. Реальное содержание такого соглашен ия, по моему
убеждению, мало интересовало Бирнса, поскольку оно касалось румын, корейцев
или иранцев, о которых он ничего не знал. Его интересовал лишь политический
эффект, который соглашение произведет в нашей стране, и русские знали это. За
поверхностный успех своей миссии он был готов заплатить реальными уступками.
После заседания я отправился домой ужинать вместе с Мэтьюсом, а также
моим коллегой из английского посольства Робертсом и его женой. Мэтьюс был в
подавленном настроении, и мы пытались его разв еселить. Тем, кто впервые
попадал в Советский Союз, как он, всегда надо помочь приспособиться к новой
обстановке.

21 декабря 1945 года
Утром говорил с болгарским министром (иностранных дел). Он начал
порицать оппозицию за отказ от участия в выборах, сказ ав, что этим они сами
исключили себя из участия в политической жизни страны. Я раздраженно заметил,

что нас, американцев, занимают не вопросы представительства в парламенте и
т. п., а то, что у них правящий режим полицейскими мерами подавляет права и
свобо ды граждан, а в этой ситуации, по нашему убеждению, подлинная
демократия невозможна. После этого он признал, что коммунисты представляют
меньшинство населения, но указал, что очень желательно поскорее заключить мир
и вывести русские войска из страны.

22 декабря 1945 года
Собирался спокойно провести вечер выходного дня, но пришел Пейдж и
сказал, что послу требуется меморандум для госсекретаря по вопросу об
экономическом положении Венгрии. Пришлось идти в канцелярию и работать до
трех часов ночи вместе со С митом.

23 декабря 1945 года
Утром я закончил работу над меморандумом, после чего отправился в
резиденцию посла, чтобы организовать обед, на котором присутствовали Бевин и
Молотов. Бевин удивил американцев и озадачил русских своим неформальным
поведением. Например, когда предложили тост за короля, Бевин с юмором
добавил: „И за остальных докеров“ – и тут же рассказал какой -то анекдот, чтобы
объяснить свою реплику. Молотов ушел сразу же по окончании обеда. Потом
госсекретарь и посол занялись работой. Меморан дум об экономическом
положении Венгрии им так и не понадобился.
В тот же вечер в Большом театре специально для высоких иностранных
гостей давали „Золушку“. Я решил, что мы с Аннелизой должны быть там, и я взял
два последних билета из поступивших в посольст во. Когда мы приехали туда,
театр был полон. В правительственной ложе пустовали места для гостей, а
Молотов и его помощники ожидали их в фойе. Я поднялся в ложу, где сидели
помощник и личный секретарь посла. Прождав еще около четверти часа, я с
улыбкой зам етил, обращаясь к секретарю посла, что наш госсекретарь, должно
быть, просто забыл прийти в театр. „О нет, – ответил тот, – просто они сидят в
посольстве у Гарримана, выпивают, рассказывают разные истории, и никто не
решается их прервать“. Я выскочил из ло жи и побежал вниз, в комнату
администратора, чтобы позвонить оттуда. Телефон был, к сожалению, занят, а
когда он освободился и я уже собирался звонить в посольство, ко мне подошел
человек в отличном синем костюме, похожем на те, которые носили сотрудники
органов безопасности, и, едва заметно улыбнувшись, сказал: „Они только что
выехали“. Я вернулся в ложу, а через пять минут действительно появился мистер
Бирнс, заставив ждать около получаса 5 тысяч человек, в том числе нескольких
членов правительственной ло жи.
Представление действительно было первоклассным, одним из лучших, на
которых мне доводилось присутствовать, но публика держалась несколько
напряженно. Я понял, что Сталин находится где -то в театре, хотя и не в
правительственной ложе. Поэтому публика (кр оме дипломатического корпуса),
должно быть, состояла в основном из сотрудников органов безопасности, а они, я
полагаю, боялись, что проявление излишнего восторга по поводу спектакля может
выглядеть как отвлечение от выполнения их прямых обязанностей».


* * *

Одна из аксиом дипломатии состоит в том, что тактика и методика в ней не менее
важны, чем стратегия и общая концепция. За 18 месяцев службы в Москве я испытывал
неприятные эмоции не только из -за наивности идей, которые лежали в основе наших
отношений с советским правительством, но и из -за тех неправильных методов, которыми мы
пользовались для достижения целей. Оба указанных аспекта нашей дипломатии были,
конечно, взаимосвязаны. Методика была следствием нашей концепции взаимоотношений, но

заслуживала в нимания и сама по себе. Кажется, именно после визита в Москву госсекретаря
Бирнса я почувствовал, что мое терпение кончилось, и я решил снова, как это не раз делал
прежде, взяться за перо, чтобы изложить свои взгляды на этот вопрос. Я начал писать новый
до клад, посвященный некоторым специфическим аспектам советско -американских
отношений, который так и остался незаконченным. (Возможно, закончить его мне помешала
большая телеграмма, о которой я расскажу особо.) Этому моему неоконченному труду так и
не нашлось никакого применения. Отрывок из него я включил в приложение к данной книге
под названием «США и Россия». Это сочинение представляет собой первую (насколько мне
известно) попытку составить свод полезных правил для всех тех, кто имеет дело со
сталинским реж имом.
Я предварил эти правила анализом механизма принятия решений в СССР и объяснил,
что на советских участников переговоров можно, по моему убеждению, повлиять, только
указав, какое значение то или иное предложение может иметь для интересов их режима.
Зат ем я изложил сами эти правила, исходя, повторяю, из особенностей сталинского режима,
как единственного российского режима, с которым я лично имел дело. Полный текст можно
найти в приложении. Вот к чему сводились эти основные положения.
1. Не ведите себя с ними (русскими) дружелюбно.
2. Не говорите с ними об общности целей, которых в действительности не существует.
3. Не делайте необоснованных жестов доброй воли.
4. Не обращайтесь к русским ни с какими запросами иначе, как дав понять, что вы на
практике выра зите недовольство, если просьба не будет удовлетворена.
5. Ставьте вопросы на нормальном уровне и требуйте, чтобы русские несли полную
ответственность за свои действия на этом уровне.
6. Не поощряйте обмена мнениями с русскими на высшем уровне, если инициа тива не
исходит с их стороны по крайней мере на 50 процентов.
7. Не бойтесь использовать «тяжелое вооружение» даже по проблемам, казалось бы,
меньшей важности.
8. Не бойтесь публичного обсуждения серьезных разногласий.
9. Все наши правительственные, а такж е частные отношения с Россией, на которые
может повлиять правительство, следует координировать с нашей политикой в целом.
10. Следует укреплять, расширять и поддерживать уровень нашего представительства в
России.

У человека, изучающего советско -американск ие отношения, который прочтет сегодня
эти правила, возникнет, конечно, два вопроса: во -первых, применялись ли эти правила в
последующие годы и продолжают ли они применяться сегодня; во -вторых, применимы ли
они вообще в наши дни, когда Сталина уже нет и в м ире произошло столько изменений. На
оба эти вопроса я отвечу: «только частично». Но пояснить этот ответ более подробно
значило бы забегать вперед.
В середине февраля 1946 года я простудился и заболел, причем болезнь протекала с
высокой температурой и сопро вождалась воспалением верхнечелюстных пазух и зубной
болью. К этому следует добавить осложнение от применения лекарств. Посол снова
отсутствовал – он уже готовился покинуть свой пост, а я опять замещал его. В таких
условиях, конечно, я очень тяготился свои ми повседневными обязанностями.
Как раз в это время пришла одна официальная бумага, снова вызвавшая у меня
отчаяние, но на этот раз причиной тому было не советское правительство, а наше
собственное. Из Вашингтона поступила телеграмма с сообщением, что русс кие
отказываются следовать рекомендациям Всемирного банка и Международного валютного
фонда. Телеграмма, очевидно, была инспирирована нашим министерством финансов. У меня
сложилось впечатление, что никто в Вашингтоне не был так наивен в своих надеждах на
со трудничество с Россией, как наши финансисты. Теперь они, похоже, поняли свое
заблуждение, и послание из Вашингтона просто отразило жалобу, с которой, вероятно,

обратилось в Белый дом наше министерство финансов.
Чем больше я раздумывал над этим посланием, т ем больше понимал, что это именно
то, что мне нужно. Полтора года я пытался разъяснить разным людям, в чем состоит
феномен московского режима, с которым мы здесь, в американском посольстве,
сталкивались постоянно. До сих пор я обращался в Вашингтон, будто к каменной стене.
Теперь вдруг они заинтересовались моим мнением по этому вопросу. Учитывая то
обстоятельство, что я замещал посла, подобное обращение ко мне было естественным, но его
обстоятельства, безусловно, являлись необычными.
Я понимал, что для отве та на поставленный вопрос недостаточно просто изложить мои
познания о взгляде советских властей на Всемирный банк и Международный валютный
фонд. В Вашингтоне должны были узнать всю правду об этом вопросе. Поэтому я, поскольку
мне трудно было в то время пис ать самому, обратился к моей опытной и многострадальной
секретарше мисс Хессман и составил телеграмму из восьми тысяч слов для отправки в
Вашингтон. Подобно речи протестантского проповедника в XVIII веке, эта телеграмма
делилась на пять частей:
основные че рты советской послевоенной политики;
корни этой политики;
официальные аспекты ее проведения;
неофициальные аспекты ее проведения (через различные политические организации и
подставных лиц);
значение всего этого для американской политики.
Свое злоупотреблен ие каналом телеграфной связи я оправдывал ссылками на то, что в
телеграмме из Вашингтона поставлены вопросы столь сложные, запутанные и деликатные,
что на них невозможно ответить кратко, не рискуя впасть в чрезмерное упрощение. Текст
этого документа воспро изводится в приложении, и я не буду пытаться привести здесь его
краткое изложение. Я сам теперь перечитываю это свое послание с изумлением, поскольку
оно очень напоминает появившиеся позже сочинения разных комиссий конгресса,
озабоченных предостережением н аших граждан против коммунистического заговора. Этот
факт также требует объяснений, но об этом будет сказано ниже.
Не будет преувеличением сказать, что этот мой трактат вызвал тогда в Вашингтоне
сенсацию. Наконец -то мое обращение к нашему правительству выз вало резонанс, который
длился несколько месяцев. Президент, я полагаю, прочел мою телеграмму. Военно -морской
министр мистер Форрестол 32 даже ознакомил с ней сотни наших высших и старших
офицеров. Из Госдепартамента также пришел по ложительный ответ. Моему одиночеству в
официальном мире был положен конец, по крайней мере на два -три года.
Полгода назад подобное послание вызвало бы в Госдепартаменте недоумение и
неприятие. Оно показалось бы чем -то излишним, подобно проповеди, адресован ной людям,
и так твердым в вере. Все это доказывает, по моему убеждению, что для Вашингтона играет
роль не столько реальность сама по себе, сколько готовность или неготовность ее принять.
Возможно, это естественно и вполне объяснимо. Однако встает вопрос, занимавший меня на
протяжении целого ряда лет: зачем подобному правительству предаваться иллюзиям, будто
оно способно проводить зрелую и обоснованную внешнюю политику? С годами я все
больше и больше убеждался в том, что это закономерный вопрос.
Завершая оп исание своей службы в Москве в послевоенные месяцы, я хочу упомянуть
еще об одном очень серьезном деле, которое омрачило этот период моей работы.
Читатель, возможно, заметил, что во всей структуре моих идей, касавшихся сталинской
России, и тех проблем, кот орые этот феномен создавал для американских политиков, до сих
пор почти не находила места проблема ядерного оружия. Те из нас, кто служил в Москве в

32 Форрестол Джеймс Винсент (1892 –1949) – американский государственный деятель. Был коммерсантом. В
1940 г. – заместитель м инистра, а в 1944 -м – министр военно -морских сил. С 1947 г. – министр обороны.
Покончил с собой, выбросившись из окна военного госпиталя в состоянии депрессии.

1945 –1946 годах, конечно, знали о его существовании и применении в Японии. Но я не
помню, чтобы эти знания как -то влияли, например, на мою концепцию наших
взаимоотношений с Советским Союзом. Я не видел возможности, чтобы такого рода оружие
могло сыграть положительную роль в наших взаимоотношениях с СССР.
В своих бумагах того времени я могу найти только один док умент на эту тему,
выдержанный в негативном тоне и отражающий мое опасение, что и в этом вопросе мы
будем руководствоваться стремлением оказать любезность советскому режиму, которое, как
мне казалось, вдохновляло всю нашу внешнюю политику того времени. Я в оспроизвожу этот
документ в полном виде, потому что это дискуссионный вопрос, способный вызвать ряд
серьезных критических замечаний, и мне нужно изложить свои взгляды по этой проблеме.
Это мое послание в Вашингтон, датированное 30 сентября 1945 года. Я не помню, чем
было вызвано его появление. Возможно, тем, что некоторые из наших руководителей в
Вашингтоне считали нужным, в качестве знака доброй воли, предоставить Москве полную
информацию об этом новом оружии и методах его производства. Вот что я написал:

«Я, как человек, имеющий примерно 11 -летний опыт работы в России,
категорически заявляю, что было бы весьма опасно для нас, если бы русски е
освоили атомную энергию, как и любые другие радикальные средства разрушения
дальнего действия, против которых мы мо гли бы оказаться беззащитными, если бы
нас застали врасплох. В истории советского режима не было ничего такого, я это
подчеркиваю, что дало бы нам основания полагать, что люди, находящиеся у
власти в России сейчас или будут находиться у власти в обозримом будущем, не
применят, без всяких колебаний, эти мощные средства против нас, коль скоро они
придут к выводу, что это необходимо для укрепления их власти в мире. Это
остается справедливым независимо от того, каким способом может советское
правительство овлад еть такого рода силой – путем ли собственных научно -
технических исследований, с помощью ли шпионажа или же вследствие того, что
такие знания будут им сообщены, как жест доброй воли и выражения доверия.
Считать, что Советы…» (Здесь текст документа обрываетс я. – Дж. К.)



Часть вторая

Я глубоко убежден в том, что передача советскому правительству каких -либо сведений,
имеющих важное значение для обороны Соединенных Штатов, без получения
соответствующих гарантий возможного контроля за их использованием Совет ским Союзом,
может нанести существенный урон жизненно важным интересам нашего народа. Надеюсь,
что Госдепартамент учтет это и внесет на рассмотрение наряду с другими проблемами в
комитеты нашего правительства, несущие за них ответственность.
Вполне осознаю , что у прочитавшего эти строки может возникнуть и противоположное
мнение – в какой -то определенной части или даже опосредованно, поскольку в Вашингтоне
имеется достаточное число здравомыслящих и смотрящих на далекую перспективу людей.
Готов согласиться с тем, что окончательный вывод по этому вопросу будет являться
результатом симбиоза знаний и размышлений и отразит честную и серьезную реакцию на
полученную информацию. Если бы я тогда знал то, что знаю теперь, вряд ли стал вообще
писать об этом. Если бы я з нал, сколь глубокой и ужасной была эта проблема, с которой я
случайно ознакомился, к каким философским размышлениям она ведет и какими могут быть
ответы на возникшие вопросы, а также степень неготовности всех нас к их восприятию,
тяжесть на моей душе была бы еще большей с учетом той наивности в отношении
могущества Сталина, которую мы испытывали в годы войны.

Глава 12

НАЦИОНАЛЬНЫЙ ВОЕННЫЙ КОЛЛЕДЖ

Длинная телеграмма из Москвы изменила мою дальнейшую жизнь. Мое имя стало
известным в Вашингтоне. Меня стали р ассматривать в качестве кандидата на должность,
резко отличавшуюся от той, которую я тогда занимал. В апреле 1946 года меня отозвали в
Вашингтон и направили во вновь открытый национальный военный колледж в качестве
инструктора -инспектора по вопросам междун ародных отношений. Это заведение,
рассматривавшееся как высшее по отношению к ряду существовавших до того учебных
заведений среднего звена в Вооруженных силах США, в том году открыло свои двери для
слушателей из числа офицерского состава. Что же касалось м оего положения, то меня
назначили одним из трех заместителей начальника колледжа. В мою задачу входили
организация и проведение занятий по политическим аспектам военно -политического курса.
В Вашингтон мы попали в конце мая. Весь июнь и июль занимались подг отовкой и
составлением программ и учебного плана обучения слушателей колледжа. В конце июля и
начале августа я провел несколько лекций, получив указание от Госдепартамента, по
Среднему Западу и западному побережью, охватив Чикаго, Милуоки, Сиэтл, Портленд, Сан -
Франциско и Лос -Анджелес.
Это было, по сути дела, моим первым опытом публичного выступления (и конечно же
не последним). Затем я прочитал лекции по истории России, упомянув и о своем
интернировании в Бад -Наухайме, когда находился в Германии. До этого мне, правда,
приходилось выступать раза два перед небольшими аудиториями, сильно нервничая и
мямля. Да и размах был, конечно, не тот. По своей неопытности я не готовил письменного
текста своих выступлений, полагаясь на несколько цифр и фактов да на свою па мять.
Поэтому я подчас не знал, о чем следует говорить. Как бы то ни было, лекции мои носили
спонтанный характер и проходили за счет энтузиазма, будучи не очень -то логично
связанными. Аудитория, однако, слушала мои сентенции со вниманием и пониманием. И
ре акция слушателей меня иногда даже удивляла. Вспоминаю, как на званом завтраке какой -
то лиги борьбы за женских избирателей (или что -то в этом роде) в моем родном городе
Милуоки священник, сидевший совсем рядом и смотревший на меня с улыбкой, подошел ко
мне после выступления, пожал руку и сказал: «Сын мой, вы зря потеряли свое призвание».
Аудитории в своей готовности или способности понимать то, о чем я говорил,
различались значительно. Самой лучшей аудиторией были бизнесмены, настроенные весьма
скептически и критически, но слушавшие внимательно, погруженные в размышления и
воспринимавшие мои слова диалектически, что позволяло мне видеть перед собой
противника и вызывало желание разгромить его. В результате этого возникало понимание,
что весьма серьезный совет ско -американский антагонизм можно устранить и не прибегая к
войне. Наиболее трудной для меня являлась академическая аудитория, и не только из -за
своей враждебности, а скорее из -за неготовности к восприятию того, о чем я говорил, и
обеспокоенности за положе ние дел в этой области. Об их отношении к излагаемым
проблемам я написал потом одному из официальных представителей Госдепартамента,
который устроил нашу встречу. Я отмечал, в частности, что у них преобладает нечто вроде
интеллектуального снобизма и претен циозности, подозрительности и сдержанности, а также
инстинкта осторожности, которые обыкновенно перерастают в коллегиальность как
либерального, так и консервативного толка… К ним следует добавить еще два
обстоятельства, которые еще более усложняли дело. Од ним из них являлось предубеждение
против самого Госдепартамента, другим – чувство географической изоляции,
предполагавшее, что Восток совместно с Госдепартаментом относятся свысока к западному
побережью, пренебрегая мудростью и проницательностью, обычно пр исущими центру… С
этим связаны определенный невроз и обида, что все важнейшие дела происходили на
Востоке, а район Тихого океана оставался не столь важным, как Атлантика. Это, несомненно,
играло значительную роль при рассмотрении вопросов о России, посколь ку я видел, что
многие из моих слушателей рассматривали «коллаборацию» (сотрудничество) с Россией как

возможность повышения роли и значимости именно этого района. Они возлагали большие
надежды на развитие связей через Тихий океан между западным побережьем Штатов и…
Сибирью. Всю вину за то, что эти надежды не были материализованы, они возлагали на
Госдепартамент.
Я не мог отделаться от впечатления, что мнение академиков с западного побережья
разделяло значительное число людей, если и не непосредственно члено в коммунистической
партии, то явно находившихся под ее влиянием. Полагаю, что именно мое недавнее
пребывание в Москве позволило мне тогда разобраться в сложившейся ситуации, поскольку
у меня уже выработалась привычка беспокоиться за интересы и безопасность государства.
Не испытывая более никаких сомнений, я написал в Госдепартамент, что каждое
сказанное мной слово будет еще до наступления следующего дня известно советскому
консулу. В этом нет ничего опасного, и я не стал бы ничего изменять в том, что говори л.
Однако если Госдепартамент намерен послать туда своих представителей для разговоров на
конфиденциальные темы, то целесообразно предварительно проверить тех, кого будут
приглашать на такие встречи.
Ученые, занимавшиеся атомными проблемами и входившие в г руппу научно -
исследовательского центра в Беркли, беспокоили меня в первую очередь.

«То, как они относились к интересующему нас вопросу, – писал я, – точно
мне неизвестно. Но как представляется, они одобрительно восприняли
предложение Баруха о создании меж дународной комиссии по атомной энергетике
и выразили уверенность, что все будет хорошо, если им удастся показать
советским ученым истинный характер атомного оружия. Как я думаю, они вряд ли
понимали, что осознание характера огромной разрушительной силы ато много
оружия заставит русских не активно включиться в международное сотрудничество,
а, скорее всего, побудит их к поиску путей использования этой мощи в своих
целях, не подвергая себя реальной опасности. В политическом плане эти люди
соображали не более че м 6 -летние дети. Пытаясь разъяснить им характер вещей, я
чувствовал себя подобно человеку, бесполезно толковавшему о чистых идеалах
молодежи, принимавшей все в штыки. Для них характерно, что они не верили в то,
что я говорил и пытался доказать. Ими, как я полагал, владела убежденность: если
и есть какой -то дьявол на земле, то он сидит в Госдепартаменте, который ничего не
хочет понимать…»

Перечитывая эти строки, мне подумалось, что у читателя могло возникнуть
предположение о моем намерении стать постоянным консультантом сенатора Джо
Маккарти. Чтобы развеять это мнение и показать, что такое суждение о коммунизме было не
только у меня одного, приведу несколько замечаний, когда -то сделанных в ходе подготовки
к моему выступлению в университете Виргинии месяцев ч ерез шесть после моих писем в
Госдепартамент.
Я отрицательно относился, в частности, к тому истерическому проявлению
антикоммунизма, которое в нашей стране принимало все более широкий размах. Полагаю,
что это связано с непроведением различия между несомнен но прогрессивной социальной
доктриной, с одной стороны, и чуждой нам политической машиной, злоупотреблявшей и
присваивавшей себе лозунги социализма, – с другой. Я далеко не коммунист, но признавал,
что в теории советского коммунизма (заметьте: в теории, а не на практике) имелись
определенные элементы, являвшиеся, вне всякого сомнения, идеями будущего. Отрицать
хорошее вместе с плохим – все равно что выплеснуть ребенка из ванночки одновременно с
водой и, следовательно, оказаться в ложном положении на определ енной странице истории.
…Исходя из этого, возвращаюсь к вопросу о необходимости подхода к проблеме
России и коммунизма в целом весьма хладнокровно, софистически, очень хорошо все
обдумав и взвесив.

* * *

Как уже отмечалось, я не готовил письменных тексто в своих выступлений, разъезжая
по стране с лекциями летом 1946 года. Но по возвращении домой я записывал кратко – делая
своеобразную стенограмму – то, о чем говорил. Такую запись я сделал и после встречи с
Ливелин Томпсон – еще до выступления перед сотрудн иками Госдепартамента 17 сентября
1946 года. Там я тоже говорил без предварительно написанного текста, но, судя по моей
последующей стенограмме, в речи моей содержалось все то, о чем я упоминал в самых
различных аудиториях страны.
А начал я с раскрытия опр еделенной двойственности политических лидеров, с
которыми мы встречались в Москве. Некоторые из них вызывали симпатию и в
определенной степени наше восхищение, о других же этого сказать было нельзя. У первых
проявлялась большая приверженность к идее и прин ципам, говорили они со спартанской
прямотой, проявляя неподдельный интерес к Западу и желание поближе познакомиться с
нами и обменяться мыслями и идеями. У них отмечалась смесь гордости и стыда за Россию и
ее отсталость, что было для нас вполне понятным. Д ругая же группа отличалась
болезненным самомнением, а в искренности того, о чем они говорили, приходилось
сомневаться. И мы приходили к выводу, что их высказывания преследовали вполне
определенную цель. Для нас было ясно, что в своей политике нам следовало принимать во
внимание обе эти группы – с тем чтобы «поощрять и не вызывать антагонизма у одних,
дискредитируя в то же время других».
С несговорчивыми же и непокладистыми можно разговаривать только с позиции
военной мощи и политической силы.
Я не думаю, чт о мы могли влиять на них (советских лидеров), пытаясь убеждать их,
приводя соответствующие аргументы и доводы типа: «Вот каковыми должны быть
последующие шаги» и т. п. Не думаю, что это вообще возможно, тем более что некоторые
попытки в этом плане уже пред принимались… Не считаю также, что наша политика не
должна быть честной… но обязательно адекватной при любых изменениях ситуации…
Полагаю, что нам следовало проводить свою линию, не надеясь, что они задумаются и
скажут: «Черт побери, мы об этом раньше как -то не подумали. Придется изменить свою
политику»… Нет, это – люди не того сорта.
Я не имел в виду, что они вообще не слышат и не понимают того, что им говорится.
Они просто этого не признают.
Когда вы разговариваете с каким -либо фанатиком, то у него, несомн енно, возникает
мысль: «Этот парень говорит о вещах абсолютно неверных, он пытается воздействовать на
меня интеллектуально, поэтому моя задача состоит в том, чтобы устоять и
противодействовать этим попыткам».
Считаю, что поведение советских лидеров могло и змениться только в том случае, если
бы логика развития событий показала им, что отрицание сотрудничества с нами приведет к
негативным последствиям для России, а более мягкая и гибкая политика дала бы
неоспоримые преимущества. Коли нам удастся поставить их в такое положение, что им
будет невыгодно выступать против принципов Организации Объединенных Наций и нашей
политики, зная, что для них всегда широко открыта дверь и отчетливо указана дорога к
сотрудничеству и мы при этом сумеем овладеть ситуацией, сохрани в хладнокровие и нервы,
не применив провокационных действий, но показав свою силу и твердость, без угроз и
излишнего шума, то я лично уверен: они не смогут противостоять этому… и рано или поздно
логика мышления возьмет верх в их правительстве и принудит их к изменению своей
политики.
Здесь необходимо предупредить читателей о том, что этот взвешенный оптимизм не
означал ликвидации в ближайшее время «железного занавеса», которая, однако, должна
произойти еще при жизни нашего поколения. Думаю, что он все -таки – временное явление.
Полагаю, что, несмотря на значительную отсталость России и ее особенности, близость
ее к Востоку и сложное отношение – от любви до ненависти – к Западу при боязни, что Запад

окажется сильнее и попробует воспользоваться этим, несмотря н а бедность и нищету… она
сможет нас все же кое -чему научить и не упустит этого.
«Железный занавес» опущен, но если мы будем вести себя правильно, то сможем через
определенное историческое время – лет через 5 -10 – иметь гораздо лучшие отношения с
русскими, чем ныне, в нормальных, спокойных условиях, когда люди не будут обеспокоены
нынешними трудностями.
Советские лидеры в конце концов не намерены в настоящий момент вести с нами
открытые переговоры. В этом я был уверен. Но мировое общественное мнение находило сь
на нашей стороне. К тому же мы обладали мощной силой, определявшей наше
преимущество, которое позволило нам сдерживать их в течение длительного времени как в
военном, так и политическом плане – при условии проведения взвешенной и мудрой
политики и отсут ствии провокаций.
По целому ряду причин я подчеркнул слово «сдерживать». Читатель, видимо, отметил,
что использовал я его за несколько месяцев до того, как оказался в положении человека,
способного в какой -то степени влиять на правительственную политику, к ак генерал
Маршалл стал государственным секретарем еще до того, как сам я стал вхож в круги
вашингтонской администрации.
Месяцы, проведенные мной в военном колледже, были весьма насыщенными. Жили мы
тогда благодаря любезному вмешательству генерала Эйзенхау эра в одном из генеральских
домов, вытянувшихся цепочкой на западной стороне форта Макейра, расположенного в юго -
восточной части Вашингтона. Тыльная сторона дома выходила на Вашингтонский канал и
реку Потомак. Отеческая забота армии, оплачивавшей аренду до ма, обеспечивавшей
транспортом и оказывавшей тысячу других мелких услуг, была приятной и придавала
уверенность. Более того, мы впервые оказались совсем неподалеку от нашей пенсильванской
фермы. Жизненной энергии, как и энтузиазма, у меня тогда хватало, что бы заниматься
сельскохозяйственными делами для поправки своего благосостояния. На ферму мы
отправлялись практически в конце каждой недели, выезжая в пятницу после обеда и следуя
по прекрасному ландшафту северного Мэриленда, примыкавшего к южной Пенсильвани и. В
эмоциональном плане такие поездки оказывали на меня умиротворяющее воздействие:
повсюду виднелись процветающие фермерские хозяйства с пышной растительностью летом,
тихо и спокойно пережидавшие зиму. Идиллию эту немного нарушало вторжение
современной у рбанизации, определенно негативно влиявшее на красоту и состояние
континента. На ферме всегда находилась тысяча самых разных дел (многие из которых так и
не делались). Субботы были полностью заняты разнообразными «проектами». Приезжавшие
гости подключались к ним с неменьшим энтузиазмом, чем у нас. В воскресенье с утра мы
занимались наведением порядка и подготовкой дома к следующей неделе. После обеда
уезжали, попадая в совершенно иной мир, мир урбанизации с пухлыми пачками воскресных
газет и непрерывными те лефонными звонками людей, пытавшихся дозвониться до нас еще с
пятницы.
Такой образ жизни имел, конечно, и свои отрицательные стороны, доставляя в то же
время радость и удовлетворение. И пока я его придерживался за весь тот период времени,
что находился в В ашингтоне, чувствовал себя абсолютно здоровым. Затем, однако, по
целому ряду причин мне пришлось пропускать эти поездки на лоно природы, в результате
чего стал чувствовать себя чуть ли не больным. Ведь контакты с нашими соседями по ферме,
всегда готовыми п рийти на помощь с дружескими и весьма полезными практическими
советами, позволяли осознать чувство человеческой общности, еще глубже понять прелести
жизни со всеми ее проблемами. Более того, это чувство общности воздействовало
оздоровляюще, открывая новые, подчас интересные, перспективы в отличие от изнуряющей,
действующей угнетающе с ее разочарованиями и волнениями официальной
действительности.
Моими коллегами по командованию колледжа были вице -адмирал Герри Хилл
(начальник) и два его заместителя – генерал -майор Альфред Грунтер (представитель армии)

и бригадный генерал Трумэн Лендон (представитель ВВС). Все трое с отличной служебной
карьерой и не менее блестящим будущим. В последующем Герри Хилл стал начальником
военно -морской академии, Грунтер занимал ряд высокопоставленных должностей, включая
пост главнокомандующего объединенными вооруженными силами НАТО в Европе, а
Лендон – командующим военно -воздушными силами в Европе.

Думаю, вряд ли у кого еще были столь отличные коллеги, как эти замечательные люди.
Я уважал их, восхищался ими и с удовольствием с ними общался.
Колледж рассматривался как высшее учебное заведение, в котором давались знания по
проблемам национальной и международной политики, военным аспектам. Поскольку
колледж только что приступил к своей деятельности, программа первого года обучения в
нем была, по сути дела, экспериментальной. Нам приходилось применять собственные идеи
и методы в учебном процессе, что было, естественно, непростым делом. Возможности наши,
однако, этим не ограничивались, пос кольку мы могли, благодаря собственной инициативе и
связям с Вашингтоном, быть в курсе всего происходившего на мировой арене в ту зиму,
полную сомнений и неопределенности. Наши лекции посещали представители как военных,
так и гражданских высших эшелонов вл асти, а также законодательных учреждений. Военно -
морской министр, Джеймс Форрестол, благодаря инициативе и усилиям которого и был
создан наш колледж, глубоко интересовался тем, как у нас шли дела, и лично присутствовал
на целом ряде лекций (в том числе и у меня), оказывая нам всемерную поддержку. Офицеры
военного министерства, генералы и сенаторы также охотно присутствовали на наших
лекциях. Колледж со временем стал проводить нечто вроде академических семинаров для
высшего эшелона правительственных чиновник ов.
При разработке направленности и вопросов политического инструктажа мне помогали
три гражданских профессора – Харди Диллард из Виргинского университета, Шерман Кент
и Бернард Броди, оба из Йела. Они были мыслящими людьми, хорошими наставниками и
весьма интересными собеседниками.
Слушателями (а их было порядка 100 человек) являлись офицеры вооруженных сил в
звании от подполковника до бригадного генерала и ему соответствующие да еще десяток
иностранных офицеров. Большинство из них имели награды за военные отличия, но не это
одно являлось критерием их отбора на учебу. Будучи зрелыми и мыслящими людьми, весьма
довольными, что попали в колледж, и имевшими большое желание учиться, они
представляли собой аудиторию, перед которой было приятно выступать. Да и они также
могли кое -чему научиться.
Ол Грунтер занимался административными вопросами в колледже, и благодаря его
энергии в сочетании с заразительным юмором учебный процесс шел, как говорится, без
сучка и задоринки. Могу признаться, что никогда ранее не получал такого большого
профессионального удовлетворения.
Все семь месяцев моего пребывания в колледже, с сентября 1946 -го по май 1947 года,
были полностью заняты изучением литературы и отработкой красноречия. Оглядываясь
назад, я с некоторым удивлением отмечаю т огдашнюю свою энергию и настойчивость,
которых мне явно не хватает. Я не только преподавал в своем военном колледже, но и
выступал с лекциями и докладами в целом ряде других мест – в морском и авиационном
колледжах, морской академии и Карлисловских казарма х (куда обычно приезжал в
понедельник прямо с фермы в таком физическом состоянии, что засыпал сам и усыплял
других), в Йеле, Виргинии, Уильямсе и Принстонском колледже, а также перед частными
аудиториями в восточной части страны. В течение тех 35 недель, к роме моих публичных
выступлений, носивших подчас импровизированный характер или базировавшихся на
некоторых тезисах, я написал 17 лекций, а также статей, каждая объемом не менее 5 тысяч
слов. Все они переписывались мной раза по три, прежде чем принять окон чательный вид.
Моя неистощимая в то время энергия вызывала восхищение у моего личного секретаря
Доротеи Хессман, работавшей со мной еще в Москве и последовавшей в военный колледж.

Она перепечатывала бесконечный поток прозы, не считая работы с текущей
корре спонденцией.

В учебном курсе колледжа, в особенности в осеннее время, были сфокусированы все
взаимосвязи как военного, так и гражданского характера нашей национальной политики того
периода. Короче говоря, он отражал политико -стратегическую доктрину страны . Впервые
мне пришлось вплотную заняться этими вопросами – не только как преподавателю, но и как
исследователю одновременно. Да и правительство Соединенных Штатов впервые
предоставило эту тематику для официального ознакомления и изучения в военных учебных
заведениях всех трех видов вооруженных сил и Госдепартаменте. Дело осложнялось тем, что
эта проблема была абсолютно новой не только для нас лично: в истории Америки такой
доктрины никогда не существовало, так что сравнивать ее ни с чем не приходилось и
отт олкнуться в своих размышлениях и анализах было не от чего. Это свидетельствовало о
слабости американского мышления в области международных отношений: за прошедшие
100 лет в американской политической литературе вопросу взаимодействия войны и политики
никако го внимания не уделялось. Американское мышление в области внешней политики
ограничивалось проблемами мира, уделяя основное внимание международному праву и
интернациональной экономике. Размышления о войне – прерогатива военных штабов и
учреждений, но и они занимались, по сути дела, технической стороной этого вопроса –
проблемами стратегии и тактики – для достижения победы исключительно военными
средствами. Среди военных теоретиков выделялся Механ, значение которого не следует
недооценивать, но и он рассматри вал в основном аспекты морской мощи. К тому же его
выводы и рекомендации потеряли свою актуальность в связи с появлением новых видов
оружия и изменениями международной обстановки. Поэтому нам пришлось изучать труды
европейских мыслителей прежних времен – М акиавелли, Клаузевица, Галлиени и даже
мемуары Лоуренса Аравийского. Правда, в нашем распоряжении имелся сборник
«Разработчики современной стратегии», составленный Е. Эрлем и изданный Принстонским
университетом в 1943 году. Лично для меня он оказался весьм а ценным. Однако было вполне
очевидно, что размышления наших предшественников и их концепции не вполне
соответствовали потребностям великой американской демократии в атомный век. Поэтому
нам приходилось переосмысливать все их положения заново. Политико -стр атегическая
доктрина должна соответствовать величию страны, которая намеревалась использовать свою
мощь для обеспечения мира и укрепления стабильности в международных отношениях и, в
частности, для того, чтобы избежать катастрофы атомной войны. Я надеялся, когда мы
приступили к этой работе в соответствии с указаниями правительства, что результат ее
послужит основой подобной доктрины.

В какой степени наш колледж послужил тогда этой цели, я сказать не могу. Полагаю,
однако, что целенаправленной разработке до ктрины помешала происходившая как раз в то
время частая смена командования высшего эшелона во всех видах и родах войск, не
позволявшая заниматься постоянно ее концепцией и направленностью и лишавшая
разработчиков глубины и качества исследований.
Что же кас ается меня лично, то конфронтация с проблемами того периода времени
вызывала у меня повышенный интерес и в какой -то степени даже стимулировала работу.
Сейчас я, оглядываясь назад и перечитывая свои прежние записи, могу утверждать: целый
ряд тогдашних полож ений стали и остаются до сих пор базовыми для моего отношения к
американской политике.
Одно из них касается целей ведения войны. Прецеденты нашей Гражданской войны,
войны в Испании, наше участие в двух мировых войнах XX столетия показывают – и это
мнение н е только солдат и матросов, но и простых людей, – что целью этих войн было
тотальное сокрушение противника и лишение его способности и воли к сопротивлению и, в
конечном итоге, – принуждение к безоговорочной капитуляции. Все остальное решалось

просто. Така я победа предоставляла возможность требовать абсолютного подчинения от
поверженного противника и открывала победителю путь к беспрепятственной реализации
своих политических целей, какими бы они ни были.
Именно в год своего пребывания в военном колледже я п ришел к выводу, что
использование нашей страной вооруженных сил для решения международных проблем
впредь ничего не даст. Сомневаюсь, что это привело бы к ощутимым результатам, даже если
бы и не наступила атомная эра. Я считал, что даже несомненный военный успех в двух
мировых войнах способствовал тем не менее усложнению проблемы установления
справедливого мира. Такая концепция в отношении большой страны, как Россия, даже при
одностороннем наличии у нас атомного оружия (сомнительно, что это преимущество буде т
сохраняться еще долгое время), была нереалистичной. Выяснялось, что применение
атомного оружия в тотальной войне равносильно самоубийству, причем если даже у
противника его не окажется, это все равно было бы столь дискриминационным и
нарушающим принцип г уманности при ведении военных действий, что восстановило бы
против нас мировое общественное мнение. Но даже абстрагируясь от этого, следовало иметь
в виду, что оккупировать Россию просто невозможно. Для этого у нас физически не хватило
бы никаких сил – даж е при самых оптимистических расчетах. Да и политических и
моральных возможностей было бы также недостаточно. Мы не смогли бы даже временно
управлять столь большим населением в другой части света. В этом отношении показателен
опыт хотя бы Германии.
А это оз начало, как мне казалось, необходимость возврата к более ранним концепциям.
Доктрина тотальной войны являлась доктриной XIX и XX столетий. Следовало вновь
использовать концепцию ведения ограниченных войн в XVIII веке. Исходя из нее, и цели
войн становились ограниченными. Если дело дошло бы вообще до применения оружия, оно
бы пошло в ход для того, чтобы умерить амбиции противной стороны или добиться
достижения ограниченных целей вопреки ей, не ставя задачу уничтожения армии, смещения
правительства или полног о разоружения противника. По сути дела, это был бы возврат к
точке зрения Талейрана: «…Народы должны приносить друг другу как можно больше добра
в мирное время и как можно меньше зла во время войны». Вместе с тем нам пришлось бы
согласиться с мнением Гиббо на, когда он, рассматривая элементы прогресса европейской
цивилизации XVIII века, отмечал, что «армии европейских государств готовились тогда к
ведению военных конфликтов, имевших временный и не решающий характер». Таким
образом, нам пришлось бы признать, что использование в будущем военной силы сыграет
относительную роль – и ни в коем случае абсолютную – для достижения определенных
политических целей.
Во втором положении я исходил из концепции, не нашедшей должного внимания у
специалистов, хотя она и затра гивалась неоднократно в недавние годы. Речь в ней шла,
хотели бы мы того или нет, о гипотетической возможности применения атомного оружия
против нас. Эту мысль я высказал на заседании комитета по вопросам национальной
обороны 23 января 1947 года. Я не став ил даже в связи с этим вопроса о необходимости
дальнейшего совершенствования атомного оружия. Поскольку было достигнуто
международное соглашение о выводе его из национальных арсеналов, запрещении его
производства и использовании другими странами, то я счит ал, что в нашу святую
обязанность должно входить поддержание своего превосходства в этой области как лучшая
защита нашего населения от возможных атомных ударов вероятного противника.
Тем не менее я уточнил, сказав, что народ нашей страны никогда не даст са нкции на
неспровоцированное и агрессивное применение такого оружия против других народов мира.
Исходя из этих двух положений – необходимости принятия доктрины о ведении
ограниченных войн и невозможности применения атомной бомбы в качестве оружия, – я
прист упил к разработке концепции об использовании наших вооруженных сил в мирное
время, основу которых должны были составлять небольшие по численности, компактные и
находящиеся в состоянии постоянной боевой готовности части, способные нанести

эффективные удары даже на удаленных от нас театрах военных действий. Конечно, это было
еще не все, что нам требовалось. Мы должны поддерживать способность «к быстрой
мобилизации всех сил и средств в случае возникновения опасности развязывания большой
войны». Кроме того, нам необходимо иметь «небольшие мобильные силы» в качестве
отрядов особого назначения, сформированных из всех трех видов вооруженных сил,
способных вступить в боевые действия уже через небольшой промежуток времени.
При этом надо исходить из того, что передова я линия обороны Америки должна
находиться на расстоянии нескольких тысяч километров от ее берегов. Мы уже имели к тому
времени определенное число передовых баз, но, по всей видимости, потребуется создание
новых – как на островах, так и полуостровах других континентов, которые можно было бы
использовать в период военных приготовлений… Главная же задача вооруженных сил
заключается в том, чтобы служить средством устрашения и сдерживания. Если мы не будем
располагать такими вооруженными силами, то всегда найдут ся непокорные люди,
пытающиеся захватить изолированные объекты в надежде, что мы не сможем ничего против
них предпринять, и, рассчитывая на безнаказанность, будут совершать другие дела, даже
похваляясь потом ими…
Говоря более конкретно о вопросах совершенс твования наших вооруженных сил,
следовало исходить из необходимости укрепления корпуса морской пехоты, усиления
взаимодействия всех видов и родов войск и формирования частей повышенной боевой
готовности. Об этом говорилось почти за три года до вероломного начала коммунистами
военных действий в Корее. А в 1947 году приняли решение о сотрудничестве военного
колледжа, министерства иностранных дел, комитетов конгресса и командования Пентагона в
деле контроля за осуществлением реальных мер по укреплению вооружен ных сил.

Глава 13
ДОКТРИНА ТРУМЭНА

Как -то в начале 1947 года, когда я еще был в военном колледже, Дин Ачесон, недавно
назначенный заместителем государственного секретаря, пригласил меня к себе и сказал, что
генерал Джордж Маршалл, ставший госсекретарем, намеревается создать в своем
департаменте нечто вроде отдела планирования, наподобие оперативного управления, к
которому он привык в военном министерстве. Вполне возможно, намекнул Ачесон, что
возглавить его предложат мне. Я не совсем понимал, каковыми буд ут задачи этого отдела, но
и тот этого не знал.
Когда 24 февраля Ачесон снова позвонил мне, я уже не слишком удивился. В своем
кабинете он рассказал мне о политическом кризисе, разразившемся в результате решения
британского правительства прекратить помощь Греции, и попросил меня принять участие в
работе специальной комиссии, которую создадут для изучения проблем оказания помощи
Греции и Турции.
Комиссия собралась в тот же день и приступила к работе под председательством моего
старого друга и коллеги по Риге и Москве Лоя Хендерсона, ставшего к тому времени
начальником ближневосточного отдела министерства иностранных дел. Недолго размышляя,
я пришел к выводу, что вопрос должен пойти либо об оказании помощи Греции и Турции,
либо об оставлении их одних. Хендерсо н заявил, что вопрос в принципе уже решен
исполняющим обязанности госсекретаря (Маршалл находился в это время с визитом в
Москве), поэтому в задачу комиссии входила разработка деталей и рекомендаций для
президента и генерала Маршалла, а также объяснений и обоснований для других ведомств,
конгресса и общественности. Я высказал свое мнение о целесообразности оказания помощи
этим странам, поскольку другого выбора не было. К такому консенсусу пришли и все
остальные, и мы подготовили необходимые рекомендации. До мой я возвратился довольно
поздно с чувством удовлетворенности, что участвовал в решении исторической для Америки
проблемы. Правда, я несколько переоценил значение своего влияния на коллег в тот вечер,

однако последующая моя работа убедила меня, что я дейс твительно обладал способностью
реально влиять на принятие тех или иных решений.
Джозеф Джонс в своей отлично написанной книге «Пятнадцать недель»,
опубликованной нью -йоркским издательством «Харкот, Брейс и компания» в 1955 году,
подробно описал проходившие тогда дискуссии, консультации, уточнения и самую
настоящую борьбу, развернувшуюся в правительстве, пока президент не представил через
две недели в конгресс свое послание, получившее позднее название доктрины Трумэна. Как
известно из книги Джонса, за день до этого из Госдепартамента в Белый дом поступил
окончательный текст этого послания. 6 марта я отправился в департамент, чтобы
ознакомиться с документом. То, что я увидел, меня нисколько не обрадовало. Язык и слова,
которыми он был написан, не исходили из -под пера Хендерсона и его помощников. Текст
составили по инициативе отдела департамента по общественным связям в подкомиссии
государственного военно -морского координационного комитета, исходившей, видимо, из
соображений придать посланию президента более гр андиозный и радикальный характер. (На
этом вопросе я остановлюсь ниже.) Направившись к Хендерсону, я опротестовал этот
документ (Джонс упоминает об этом в своем книге), представив ему свой альтернативный
проект, текст которого у меня, к сожалению, не сохра нился. Нашел ли мой протест
необходимую поддержку, не помню. Во всяком случае, было уже поздно. Заниматься
коллективной отработкой документа никто не захотел, хотя он и имел историческое
значение.
Боясь допустить неточности в изложении фактов, я внимательн о просмотрел все свои
бумаги и нашел, к счастью, некоторые записи, позволяющие детально осветить кое -какие
вопросы моего отношения к сложившейся тогда обстановке. Мы в военном колледже
использовали, например, кризис, разразившийся в то время в Греции, в ка честве основы для
рассмотрения сути самой проблемы. Слушателям предлагалось, в частности, изложить свое
мнение по принятым президентом решениям. Кроме того, я рассматривал с ними весь
комплекс вопросов в связи с представлением президентом своего послания в конгресс. 14
марта, через два дня после направления послания, я прокомментировал его, увязав с
проблемами, стоявшими перед колледжем, а 28 марта – обосновал правильность принятого
решения в связи с действиями англичан. В найденных мной записях речь об это м и шла.
Прежде всего я одобрил вывод, к которому пришли многие члены правительства, о том,
что «если не принять никаких мер для поддержки некоммунистических сил в Греции в
сложившейся ситуации, то коммунисты смогут очень быстро прийти к власти и установит ь
там такую же тоталитарную диктатуру, как и в других Балканских странах». Я не разделял
взгляда на такое развитие событий, при котором приход коммунистов к власти «имел бы
немедленные катастрофические последствия для западного мира». Я полагал, что русски е и
их западноевропейские союзники сами находились в столь бедственном положении, что не
могли не только управлять Грецией, но и оказывать ей экономическую помощь. А
вследствие этого подобная ситуация обернулась бы для них бумерангом, что проявилось бы
в ф орме серьезных экономических трудностей и целого ряда проблем, которые Запад мог бы
успешно использовать в своих интересах. Вместе с тем я считался и с возможностью, что
коммунистическое правление там может оказаться «успешным и длительным, что в
конечном итоге усилит позиции Советского Союза как нашего вероятного противника». Но
более важным было, однако, то, какое влияние подобный ход событий мог оказать на
соседние страны.
В этой связи я рассматривал ситуацию в Турции, которая коренным образом
отличалась от положения в Греции. Серьезного коммунистического проникновения в
Турцию не отмечалось, не наблюдалось там и широкого партизанского движения во время
войны. Туркам фактически нечего было опасаться. И я считал, что «если турки сохранят
спокойствие, прово дя свою внутреннюю политику достаточно правильно, то не будут
втянуты в переговоры с русскими на двусторонней основе, не затрагивая никаких сложных
вопросов, как, например, проблему проливов; они, скорее всего, сохранят иммунитет к

русскому давлению, пусть даже временный и непрочный». Но если они окажутся в
окружении стран, подверженных коммунистическому влиянию, то сохранить свой статус для
них будет трудно. Поэтому оказание помощи Греции было необходимо и с точки зрения
сохранения стабильности в Турции.
Следует подчеркнуть, что при этом не предусматривалось оказания специальной
помощи самой Турции. Акцент делался на моральном и дипломатическом аспектах, и ни о
каких военных приготовлениях речи не шло. Вот поэтому я и был недоволен тем, что в
послании прези дента конгрессу предлагалась помощь не только Греции, но и Турции. Я
подозревал, что под этим подразумевалась в первую очередь именно военная помощь.
Пентагон явно намеревался воспользоваться сложившимися обстоятельствами, чтобы
протащить программу оказани я Турции военной помощи, тогда как для Греции
предусматривалась только политическая и экономическая помощь. По моему мнению,
следовало, конечно, учитывать советскую угрозу, но в первую очередь в политическом
плане, а не в военном; тут же просматривалась со вершенно иная картина.
Однако возвратимся к моей деятельности в военном колледже. С Турции я перешел к
рассмотрению проблем Среднего Востока. Как может повлиять на этот регион тот факт, что
власть окажется в руках коммунистов Греции? И здесь мои выводы отл ичались от выводов
других аналитиков. Я не недооценивал серьезность проникновения коммунистической
идеологии в умы интеллигенции мусульманских столиц. Но мне представлялась
сомнительной способность России стать доминантой в мусульманском мире. Дело в том, что
коммунистическая идеология вступала в конфликт с мусульманской религией – исламом и
попросту не воспринималась. Даже в Северном Иране и среди курдов российская политика
оказалась мало эффективной. Если коммунисты попытаются проникнуть в этот регион, то ,
как я полагал, «скоро окажется, что арабы достаточно сплоченны в политическом плане, что
огонь мусульманской идеологии горит ярким и сильным пламенем и что сопротивление
коммунистическому политическому давлению там будет носить более непреклонный
характе р, чем в странах, расположенных севернее и восточнее». Поэтому я не опасался
возможности советского проникновения на Средний Восток, но был вынужден все же
признать, что предстоящие события в Греции могут -таки повлиять на стабильность этого
региона. И в св ою очередь это может сказаться на ситуации в регионе, более важном для
нашей безопасности, – Западной Европе.
В те дни, полные неуверенности и экономических трудностей, нелегко было
переоценить значение кумулятивного эффекта происходивших сенсационных поли тических
событий. Люди тревожились, как я отметил в одном из своих выступлений в военном
колледже, не столько тем, что должно было произойти, сколько тем, что может произойти.
Народы Западной Европы не хотели установления коммунистического контроля. Но они не
станут противиться неизбежному. Поэтому -то и нельзя было идти на риск допуска победы
коммунизма в Греции.
В самой Западной Европе, считал я, коммунистическое господство не может длиться
неопределенно долго, но коль скоро оно существовало в ряде стран, то могло нанести
большой вред человечеству.
Поскольку в низинных местах время от времени по законам природы случаются
наводнения, это не означает, что с ними надо мириться… У нас нет никаких причин
сомневаться в том, что Европа – насколько мы ее знаем – ос вободится от установленного в
ней контроля России, ослаблявшего ее традиции и институты… В один прекрасный день
коммунистическое иго закончится, но не следует думать, что американский престиж и
влияние окажутся все это время невостребованными…
Продолжая ра змышлять далее, я подчеркнул: если нам придется предоставить Европу
коммунистам, то проблемы, которые встанут перед Соединенными Штатами, будут
заключаться не только в безопасности.
В случае оставления Европы мы потеряем не только первоисточники собственно й
культуры и традиций, но нам придется покинуть и другие регионы мира, управляемые

прогрессивными правительствами. Мы поставим сами себя в положение одинокой страны, и
не только в культурном, но и политическом отношении. Для сохранения традиций и
институто в нам тогда придется, образно говоря, подавать громкие свистки в темноте. Но я не
уверен, что эти свистки будут достаточно эффективными, чтобы не сбиться с пути.
Понимаю, что найдется достаточное число людей, вероятно, даже среди читателей,
которые скажут: вот, мол, он рекламирует силу и законность своих институтов, а также тех,
кто считает: американской демократии нечего бояться европейских потрясений, а
европейский опыт вообще ничему новому не научит.
Мне хотелось бы поверить, что это действительно так, ч то кошмары тоталитаризма
касаются других народов, а американцы застрахованы от этого самим провидением. К
сожалению, это не соответствует истине. В конце концов, большинство из нас – европейцы
во втором или даже первом поколении. К тому же тоталитаризм вед ет свою работу и в
нашем обществе. Вы что же думаете, он не сумеет воспользоваться благоприятными
моментами складывающейся обстановки? Ведь основная опасность заключается не в
небольших группках экстремистов. Дело в том, что в каждом из нас имеется определ енная,
пусть даже небольшая доля тоталитаризма, укоренившаяся более или менее глубоко. И
только благодаря принимаемым мерам безопасности эти дьявольские частицы остаются где -
то в невидимой и неосязаемой глубине. И не думайте, что они не всплывут, если исче знут
доверительность и меры безопасности. Найдутся и такие, кто будет спать спокойно, убедив
себя, что строительство здания свободы в стране завершено нашими предками раз и
навсегда. Лично я предпочитаю придерживаться слов великого европейца, немецкого поэ та
Гёте, о том, что за свободу надо идти на бой каждый день. И в этом бесконечном процессе я
не хотел бы видеть, как наша страна потеряет всех своих союзников.
Вот каковы причины нашей ограниченной интервенции в Греции. Почему же, одобряя
эту акцию, я выск азал недовольство языком президентского послания?
А вызвано это было прежде всего огульным характером принимаемых на себя
обязательств. Суть послания заключалась в следующих, наиболее часто цитируемых
постулатах:

«Считаю, что политикой Соединенных Штатов должна стать поддержка
свободных народов, выступающих против подчинения вооруженному
меньшинству в своих странах или же давления извне.
Считаю также, что мы должны помогать свободным народам в определении
их судьбы в соответствии с принятыми ими решениями» .

Такие высказывания ставили нашу помощь Греции в рамки универсальной политики и
специального решения, принимаемого в специфических обстоятельствах. А это означало:
так, как мы собирались поступить с Грецией, мы готовились поступить и с любой другой
стран ой – в случае, если ей будет угрожать захват власти вооруженным меньшинством
населения или давление извне.
Мне казалось весьма сомнительным, что мы, исходя из своих интересов и
возможностей, станем оказывать помощь всем странам, находившимся в экстремально й
ситуации. В качестве критерия, определявшего необходимость наших действий, становился
лишь факт их пребывания в такой ситуации. Но ведь выяснение наличия подобной угрозы
являлось только началом, но не концом процесса принятия решения. Находясь все еще в
стенах военного колледжа, я обосновал необходимость оказания помощи Греции
следующими обстоятельствами:
1. Рассматриваемая проблема не выходит за рамки наших экономических, технических
и финансовых возможностей.
2. Ситуация, которая может сложиться в случа е, если мы не предпримем такой акции,
пойдет наверняка на пользу нашим политическим противникам.
3. С другой стороны, если мы предпримем такую акцию, то есть все основания
полагать, что ее положительные результаты не ограничатся пределами только одной Грец ии.

Вместе с тем я подчеркнул, что эти соображения не обязательно касаются других
регионов. Сомнения в этом плане вызывал, например, Китай. И коль скоро это так, то зачем
заявлять, что единственным доказательством и критерием необходимости нашего
вмешатель ства было наличие угрозы «захвата власти вооруженным меньшинством
населения или давления извне»?
Если бы я рассматривал послание Трумэна сегодня, то к перечню требований я отнес
бы обязательное согласие и способность народа страны, которой угрожают, принят ь и
опереться на предлагаемую помощь при отражении прямой и косвенной агрессии, а не
сидеть сложа руки и не возлагать тем более ведение самой борьбы на нас. В тексте послания
следовало бы подчеркнуть, что мы намеревались защитить в Греции демократический
характер институтов страны. В последующие годы мы считали необходимым помогать
целому ряду режимов, которые вряд ли подходят под квалификацию истинно
демократических. Было бы глупо полагать, что они целиком соответствовали названному
выше критерию. Подобные упущения лишь подкрепляют мое критическое отношение к
языку послания, вольно его трактовавшему.
В своих опасениях я был не одинок. Ачесон, например, попытался разъяснить членам
конгресса, что сказанное президентом является, по сути дела, незаполненным бла нком. А на
заседании сенатского комитета по иностранным делам 24 марта 1947 года он заявил: наша
готовность оказывать помощь другим странам не означает, что она будет такой же, как это
предусмотрено для Греции.
«Любой запрос иностранного государства об ока зании ему помощи, – пояснил он в
своем выступлении, – должен рассматриваться в соответствии со сложившейся там реальной
обстановкой». И нам придется выяснить, действительно ли эта страна нуждается в помощи,
совпадает ли ее запрос с американской внешней пол итикой, является ли он искренним и
насколько эффективной окажется помощь Соединенных Штатов в решении проблем,
вставших перед страной. Поэтому я не могу сказать с уверенностью, что наше правительство
сочтет необходимым обязательно помогать какой -то другой стране, оказавшейся в ситуации,
похожей на греческую.
Тем не менее недостатки, о которых упоминалось, исправлены не были. В течение двух
последовавших декад среди большинства членов правительства преобладало мнение, что
страны, обратившиеся к Америке за по мощью, должны доказать, что им действительно
угрожает коммунистическая опасность. А поскольку почти в каждой стране имелись пусть
даже немногочисленные коммунистические партии, подобное утверждение могло завести
нас слишком далеко. С течением времени отнош ение не только правительства, но и народа к
упомянутому утверждению практически не изменилось. В 1960 -х годах события в Юго -
Восточной Азии показали реальное наличие коммунистической угрозы, вызвавшей ответную
реакцию американцев, связанную с ужасными после дствиями, которые мы в 1947 году себе
даже не представляли.
Во многих случаях как до, так и после эпизодов, связанных с Грецией и Турцией, меня
поражала та антипатия американцев, с которой они принимали решения по специфическим
проблемам, и их постоянное с тремление к выработке универсальных формулировок или
принятию доктрин, призванных прикрыть и оправдать некие конкретные действия. Нам,
естественно, не нравится дискриминация, но мы стремимся установить такие общие нормы,
при обращении к которым даже не тре буется индивидуального решения. Оно принимается
автоматически в зависимости от того, в какой степени те или иные обстоятельства
соответствуют этим нормам. Мы предпочитаем придать общий смысл решениям, считая, что
они подойдут и к различным мелким и огранич енным случаям. Нам было недостаточно того,
что обстоятельства потребовали нашего вступления в Первую мировую войну, понадобились
(видите ли) специфические причины для этого: наше военное участие преследовало цель
сделать мир (и не менее того) «безопасным д ля демократии». И во Вторую мировую войну
нападение на нас японцев в Перл -Харборе и даже объявление нам войны японским и
германским правительствами побудили нас сначала разработать Атлантическую хартию,

прежде чем приступить к военным действиям. Нечто подо бное произошло и в послевоенный
период, когда многие американцы просто разделили мир на компоненты коммунистического
и «свободного» мира, чтобы избежать специфической идентификации каждой отдельной
страны в обоих лагерях, и подобрать общие формулировки для определения отношений с
ними. В этой связи мне представляется, что периодические пререкания и споры в конгрессе,
связанные с ежегодными биллями по оказанию помощи и решением вопроса, стоит ли
продолжать помогать тем или иным странам, а также о формах помо щи и отношению к
странам «коммунистическим» и в которых «отмечаются признаки тайного сговора с
коммунистами», преследовали цель определения категории этих государств и нахождения
единообразного подхода к отношениям с ними. Конгрессменам редко приходила мыс ль, что
президент и госсекретарь также могли бы поломать свои головы над решением этих
проблем.
Ныне я не могу сказать с полной уверенностью, где находятся истоки непременного
стремления американцев к универсализации и обобщениям. Полагаю, это является
отр ажением того обстоятельства, что мы, как народ, подчинены правительству
установленными законами, а не свободой исполнительных действий. Законы же
представляют собой обобщенные нормы, и конгресс, привыкший руководствоваться ими
внутри страны, переносит эту практику и на международную политику. Конгрессмены и
сенаторы, неспособные к контролю за исполнением решений по текущим вопросам, как мне
кажется, стремятся принять обобщенные требования и положения, чтобы не допустить
свободы действий.
Каковы, однако, бы ни были истоки этой тенденции, она действует. И вносит большую
путаницу в вопросы понимания общественностью международных проблем. Она не только
сковывает, но и нарушает процесс принятия решений. Возникающие вопросы, подчас
вообще не относящиеся к делу, ра ссматриваются на основе имеющихся критериев лишь
частично. В результате во многих случаях происходит тенденциозная дискриминация
мнений и взглядов, а язык принимаемых документов не носит благоразумного характера,
ожидаемого от великой державы.

Глава 14
ПЛ АН МАРШАЛЛА 33

28 апреля 1947 года госсекретарь Маршалл возвра тился из Москвы, где принимал
участие в заседании европейского совета министров иностранных дел, на котором
обсуждался вопрос о бедственном положении Западной Европы. Возрождения ее экономики,
как ожидалось, не произошло, и налицо была экономическая дезинт еграция. В результате
переговоров с русскими он понял, что план решения европейских проблем в сотрудничестве
с Россией оказался, по сути, фикцией. Стало очевидным, что советские лидеры видели
причину падения экономики западноевропейских стран в чем угодно, но только не в
коммунистическом руководстве. Генерал пришел к выводу, что любая акция в рамках
«сотрудничества» великих держав в деле укрепления экономики Западной Европы была бы
на руку коммунистам. Мы и так долго мешкали, и время проходило бесцельно.

33 План Маршалла – программа восстановления и развития Европы после Второй мировой войны путем
оказания ей американской экономической помощи. Преследовал цель поддержания позиций капитала в
Западной Европе, воспрепятствования прогрессивным социа льным изменениям в западноевропейских странах,
создания объединенного империалистического фронта против освободительного движения в мире и Советского
Союза. Согласие на участие в нем дали 14 европейских государств, а также Греция и Турция. Действие плана
началось в апреле 1948 г. Для контроля за его исполнением создали администрацию экономического
сотрудничества, возглавлявшуюся американскими финансовыми и политическими деятелями. Помощь
предоставлялась из федерального бюджета США в виде безвозмездных субси дий и займов (было
израсходовано около 17 млрд долларов). В декабре 1951 г. план заменили законом «о взаимном обеспечении
безопасности», предусматривавшим оказание кроме экономической еще и военной помощи.

«П ациенту становится все хуже, – выступил он по радио в обращении к нации в день
своего возвращения, – потому что доктора слишком осторожничают и медлят».
На следующий день он вызвал меня к себе. Мне не придется заканчивать этот год в
военном колледже, как я планировал, сказал он мне. Я должен безотлагательно возглавить
группу (бюро) политического планирования Госдепартамента. Европа находится в беде,
поэтому надо срочно что -то делать. Если мы не проявим инициативы, это сделают другие.
Члены конгресса начнут наверняка вынашивать свои планы и идеи о том, что необходимо
сделать для Европы. Тогда ему придется лишь обороняться, а этого он хотел по возможности
избежать. Он пожелал, чтобы я немедленно сформировал группу и занялся этой проблемой.
Времени у меня было мало (я не помню точно, десять дней или две недели) на выработку
рекомендаций, которых он требовал от меня. Прощаясь со мной, он добавил в присущем ему
духе (что отмечали многие историки): «Избегайте рутины и обыденщины».
Суть концепции плана Маршалла хоро шо и детально изложена в книге
упоминавшегося мной Джонса, поэтому я не стану ее пересказывать. Остановлюсь только в
общих чертах на моем непосредственном участии в его разработке.
Распоряжение генерала Маршалла поставило меня в затруднительное положение. Ведь
группы как таковой еще не существовало. Три человека, которых я хотел включить в ее
состав, проживали за пределами Вашингтона, и я тут же вступил с ними в переговоры. К
тому же необходимо было провести несколько уже запланированных лекций, от которых мне
отказываться не хотелось. К этому времени уже закончилось строительство нового здания
Госдепартамента, куда начали переселяться его сотрудники. И мне пришлось заниматься
оборудованием отведенного группе помещения.
Вместе с собранными в спешке сотрудник ами я должен был просмотреть все
имевшиеся материалы по европейской экономике в их совокупности, отобрать предложения
для использования, затем составить проект рекомендаций для госсекретаря, подготовиться к
защите предлагаемых мер («критиканов» в правитель ственных кругах было предостаточно) и
отражению наскоков со стороны лиц, не терпящих вмешательства человека, вторгшегося в
их бюрократические сферы и прерогативы.
Группа окончательно сформировалась 5 мая 1947 года. В соответствии с
распоряжением по департа менту на нее возлагались следующие основные задачи:
1. Осуществлять разработку и формулировку долгосрочной программы США в области
внешней политики.
2. Предвидеть проблемы, с которыми департамент может столкнуться в своей
деятельности.
3. Изучать и готовит ь доклады по широким военно -политическим проблемам.
4. Анализировать проблемы и события, которые могут влиять на внешнюю политику
США, и готовить рекомендации по принятию адекватных мер.
5. Координировать планирование работы в отделах Госдепартамента.
Вряд ли можно полагать, что я за такое короткое время и при весьма чрезвычайном
давлении мог собрать боеспособную команду из людей, не сталкивавшихся ранее с
подобными делами и фактически мало компетентных в них, а посему не имевших веса в
обществе. Да и госсе кретарь хотел видеть другое. Ведь мнение и взгляды такой группы
имели большое значение для него самого и президента, не располагавших подчас
возможностями для собственной оценки тех или иных проблем. Было ясно, что в состав
группы необходимо привлечь людей с соответствующей квалификацией и пользующихся
авторитетом и известностью. Вполне уверен, что многие другие группы были бы
забракованы руководством департамента, если бы к ним предъявлялись такие же требования,
как к нам. Отмечая степень действенности аме риканской политики, можно сказать, что она в
значительной степени была в то время обязана компетенции людей нашего ранга.
Мои помощники в несколько обновленной группе показали себя в дальнейшем людьми
способными, добропорядочными, думающими интеллектуалами , хорошо знакомыми с
работой департамента. Они приводили толковые аргументы в поддержку того или иного

положения, помогали убирать клише и слишком упрощенные подходы, заставляя меня
напрягать свой интеллект. (В нашем небольшом коллективе, особенно в первые весьма
напряженные дни и даже ночи, постоянно шли интенсивные дебаты. Мне вспоминается, как
однажды поздно вечером, чтобы успокоиться и восстановить самообладание, я выбежал из
кабинета и, едва не плача, прошагал по коридорам чуть ли не всего здания.)
В м ою группу входили Иосиф Джонсон – бывший преподаватель Уильямского
колледжа, ставший впоследствии президентом общества Карнеги, занимавшегося
проблемами международного мира; полковник Чарльз Хартвел (Тик) Бонестил – очень
талантливый кадровый офицер (бывши й затем командиром одной из частей, действовавших
в Южной Корее), ставший ассистентом помощника госсекретаря; Жак Рейнштайн –
способный экономист, занимавшийся проблемами экономики оккупированной Германии;
Уэр Адаме – бывший сотрудник международного управл ения с большим опытом работы,
служивший в Вашингтоне, и Карлетон Севидж – бывший помощник Корделла Халла,
хорошо разбиравшийся в общественном мнении и настроениях членов конгресса.
Вполне осознавая ответственность, лежавшую на нас, мы анализировали проблем ы
Европы и возможности нашей страны по оказанию ей помощи. В этом нас поддерживали и
давали советы многие организации. Мы не считали себя единственными представителями
официального Вашингтона, которые должны были заниматься этими вопросами. Кроме
всего про чего, нам предоставлялся доступ к работам, проводимым экономистами
департамента. (Уилл Клейтон, бывший тогда помощником госсекретаря по экономическим
проблемам, находился до середины мая в Европе, поэтому меморандумы, присылаемые им
по вопросам восстановле ния европейской экономики, доходили до нас с опозданием, тем не
менее его точка зрения была нам известна.)
Определения и оценки, прозвучавшие в выступлении Ачесона 8 мая на заседании
окружного совета в Кливленде (Миссисипи), нам очень помогли в нашей работ е. Мы
ознакомились с анализом, проведенным военно -морским координационным комитетом за
несколько недель до этого, в котором рассматривалось экономическое положение различных
европейских стран. Вместе с тем мы воспользовались личными консультациями со
знающ ими людьми как в самом департаменте, так и в других правительственных
учреждениях. В результате нам удалось собрать воедино все более или менее важные
сведения, касавшиеся интересующей нас проблемы, в том числе и существовавшие мнения в
правительственных с ферах.
Когда я писал эти строки, я не имел под рукой никаких записей о дискуссиях и
консультациях, предшествовавших представлению госсекретарю наших предложений. Но у
меня остался текст лекции, которую я прочитал в военном колледже по вопросам
восстановлен ия европейской экономики 6 мая, то есть на следующий день после
официального оформления моей группы. Поскольку картина, нарисованная мной в этой
лекции, несколько отличалась от официальных представлений того периода времени,
приведу некоторые примеры.
Свое изложение я начал с анализа причин, почему русские не посчитали необходимым
прийти к какому -нибудь соглашению с нами на недавнем заседании комитета министров
иностранных дел. Они, как мне представлялось, исходили из двух соображений: во -первых,
были увере ны, что у нас самих скоро начнется экономический кризис, в результате которого
мы потеряем не только свой вес в международных делах, но и интерес к ним; во -вторых,
предполагали, что мы одни будем не в состоянии остановить экономический спад,
происходящий в Западной Европе, который скоро сыграет там на руку коммунистическим
элементам в политическом плане.
Следующей причиной была их мысль, что мы, американцы, скорее всего, не сможем
как нация сохранить свое лидирующее положение в мире, что у нас не хватит пол итической
воли, материальных ресурсов и национальной самодисциплины, чтобы принести в Западную
Европу материальную стабильность, уверенность и надежду на лучшее будущее – 
особенности в странах, сильно пострадавших от войны. Русские считают, что экономиче ские

проблемы в этих странах не могут быть решены без помощи и ресурсов тех регионов
Восточной и Центральной Европы, которые находятся сейчас под их контролем. Они
полагают, что необходимо и далее не пускать в ход эти ресурсы, дожидаясь, пока настанет
врем я, когда они смогут назвать политическую цену за их использование.
…Говоря другими словами, они считают, что Европа уже принадлежит им, хотя та об
этом ничего не знает, как не знает и о том, что над гордыми народами континента наброшена
невидимая сеть экон омической зависимости и что им остается только терпеливо ждать
начала экономического кризиса в Америке, когда эта сеть станет затягиваться и западная
часть Европы окажется в полумраке, в котором уже пребывает ее восточная часть.
Затем я перешел к обстановк е, сложившейся в Италии, Франции, Австрии и Германии.
В Италии началось (правда, очень медленное) восстановление экономики в ряде
областей народного хозяйства. Там не хватает уверенности и свободного капитала. Страна
нуждается в долгосрочных иностранных за ймах и наведении порядка в финансовой и
социальной дисциплине.
Коммунистическая партия там насчитывает более 2 миллионов членов и имеет 19
процентов мест в парламенте. Она контролирует ключевые позиции в рабочем движении.
Располагая столь сильными позициям и, она в состоянии серьезно противодействовать
любым мерам, направленным на установление некоммунистического будущего страны.
Обстановка во Франции несколько иная и в ряде аспектов выглядит лучше.
Из всех стран, с которыми мы имеем отношения, только во Фра нции имеется
четырехлетний план общего экономического развития, известный как план Монэ. По нему
предусматривается, что страна к концу 1950 года будет вообще в состоянии обходиться без
любой помощи извне.
Финансовая сторона плана, поскольку средства поступ ают из внешних источников,
никаких непреодолимых трудностей не имеет. Стране необходимо порядка 1,5 миллиарда
долларов, третью часть которых она уже получила. Однако для успешного завершения плана
необходимо увеличение импорта из других европейских стран и , прежде всего, из Италии и
Германии, но это станет возможным, когда и там начнется подъем экономики. Поэтому
начавшийся прогресс, связанный с осуществлением плана Монэ, не слишком -то
обнадеживает. Многое зависит также и от политической поддержки. Так что если все
ведущие политические силы Франции будут настроены на успех плана, то серьезных
трудностей она не встретит.
Что касается коммунистической партии, имея 28,5 процента голосов избирателей и
контролируя рабочее движение в стране, французские коммунисты , как в парламенте, так и
вне его, смогут, по -видимому, оказать решающее воздействие на выполнение плана Монэ.
Вместе с тем я подчеркнул, что французские коммунисты должны вести себя весьма
осмотрительно в связи с проблемой восстановления экономики. Дело в том, что они не могут
открыто встать ей в оппозицию. И в этом заключается их слабость.
Какая же мораль вытекает из всего этого для нас? Думаю, что дело обстоит в принципе
так же, как и с Италией. Любая помощь, оказанная нами Францией, прямая или косвенная ,
должна в определенной степени привязать к нам правительство да и трудящихся,
находящихся на распутье.
Перейдя к вопросу об Австрии, я указал, что мы ждали целых два года в надежде
достичь определенного соглашения с русскими, прежде чем заняться непосредс твенно
проблемой восстановления ее экономики. Однако это ожидание ничего не дало ни нам, ни
австрийцам. Конечно, можно было все же начать вести переговоры и хоть чего -то достичь
ими: в международной жизни все возможно.
Думаю, исходя из опыта общения с русс кими, следует констатировать: сотрудничать с
ними могут успешно лишь народы, доказавшие, что в состоянии обходиться и без них.
Поэтому мы не допустим никакой ошибки, если спланируем восстановление экономики трех
западных оккупационных зон Австрии без вовле чения в этот процесс советской зоны.
Отметим, что в нашем правительстве, к сожалению, эта идея не нашла еще своего

воплощения. Вне сомнения, осуществить такое планирование гораздо труднее, чем для всей
Австрии. Неразрешимой эта проблема, однако, не предста вляется. И стоить это будет
значительно менее 0,5 миллиарда долларов. Может все -таки настать время, когда цена эта
резко возрастет.
В заключение я остановился на вопросе о Германии. Полагаю, что по проблемам
необходимости корректировки нашей оккупационной политики и принятия мер по
восстановлению экономики Германии да и Европы в целом у меня были значительные
расхождения с правительственными кругами. Поэтому хочу более подробно остановиться на
тех аспектах, которые были мной подняты в упомянутой лекции 6 ма я. Я все еще находился
под впечатлением тех мыслей, владевших мной по возвращении из Германии в 1942 году, –
необходимости использования немцев в послевоенном процессе восстановления Европы,
печального опыта работы Европейской консультативной комиссии и бе ссмысленных
условий Потсдамской конференции по установлению администрации и четырехстороннего
контроля великих держав в Германии, в результате чего было потеряно почти два года
ценного времени.
Попробуем мысленно восстановить тогдашнюю ситуацию. Мы довели войну до
победного конца и безоговорочной капитуляции Германии, в результате чего получили
право контроля и ответственности за ту ее часть, которая никогда не была
самообеспечивающейся экономически, да и ограниченные ее возможности в этом плане
значительно сократились в результате войны и поражения. В то время мы не имели никакой
программы восстановления экономики нашей зоны, исходя из ожидавшегося
международного соглашения. Не было у нас и никаких договоренностей с нашими
союзниками по вопросам восстановле ния экономики Германии как во всей стране, так и по
регионам. Да у нас и самих еще окончательно не сложилось мнения, нужна ли нам
восстановленная экономика Германии.
Экономической ситуацией в нашей зоне мы поэтому не занимались, обращая основное
внимание н а политику – проведение денацификации и демократизации общественной жизни.
Конечно, мы не хотели, чтобы люди там умирали от голода, и выделяли значительные
средства за счет собственных налогоплательщиков для поддержания жителей зоны.
Международного соглаше ния с русскими еще не было, и мы не предпринимали
решительных шагов для восстановления немецкой экономики, что могло бы сыграть
большую роль в решении экономической проблемы всей Западной Европы и сняло бы с нас
заботу о поддержании необходимого уровня жиз ни в этих регионах.
Ныне мы осознаем, что восстановление экономики Западной Европы имеет
первостепенное значение. Начавшийся выпуск продукции хотя бы в части Германии
положил бы начало восстановлению ее экономики. Ожидать согласия русских на это мы уже
не могли. Необходимо было бы снять все препоны для достижения высокого уровня
производства во всей Западной Германии.
К тому времени даже Франция согласилась на принятие подобных мер. Тогда мы
предприняли шаги, чтобы получить принципиальное согласие Англии на экономическую
унификацию наших двух зон и разработку общей программы их развития, чтобы года через
два -три перейти к «тризонии» в рамках Большой тройки.
К сожалению, я не увидел убедительных доказательств того, что этой программе
приданы необходимые приор итеты для преодоления возможных препятствий, которые могут
встретиться на пути. Многие из этих препятствий связаны с немецкими политическими
концепциями. Но пока незаметно, чтобы хотя некоторые из них были модифицированы с
учетом потребностей экономической программы.
Наконец, хотя мы и достигли соглашения с англичанами об унификации обеих наших
зон в области экономики, мы зашли в тупик, поскольку никак не можем прийти к единому
мнению о путях осуществления этой программы.
Я не предъявляю претензий к нашим п редставителям в Берлине за то, что им не
удалось достичь полной договоренности с нашими союзниками. Полагаю, что в этом вина не

только нас, американцев. Но ведь речь -то идет об экономической программе чрезвычайной
важности и срочности: ее ожидают с нетерпе нием десятки миллионов людей, поскольку она
должна решить вопрос их жизни или смерти и обязана установить баланс сил в Европе.
Поэтому достижение договоренности с англичанами должно находиться в центре внимания
нашего правительства. Если же, несмотря на на личие доброй воли, такое соглашение не
будет достигнуто в ближайшее время, тогда придется сделать нелицеприятные выводы на
будущее о нашей оккупации Германии и всей политике в Западной Европе.
По моему мнению, улучшение экономических условий и оживление пр оизводственных
мощностей в западной части Германии приобретают сейчас чрезвычайно важное значение и
должны быть поставлены во главу угла нашей политики в этом регионе и стать
приоритетными в оккупационной политике. Этот принцип должен рассматриваться как
генеральная линия действий нашего правительства, включая все департаменты и агентства.
Если это будет достигнуто, думаю, что каких -то особых трудностей сама
экономическая проблема не представит, так как получившиеся в ходе анализа цифры не
составили чрезвыч айно больших величин. А при положительном решении этих вопросов нам
наверняка удастся доказать русским, что их расчеты в отношении Западной Европы
несостоятельны.
В свете последних событий план Маршалла оказался инструментом, положившим
конец просоветским настроениям военного времени и благотворно воздействовавшим на
наших европейских союзников, а также содействовавшим возрождению англофобии и
прекращению карательной, хотя и вполне обоснованной и справедливой, направленности
нашей оккупационной политики в Г ермании.
Таковы в общих чертах рекомендации нашей группы планирования по вопросам
программы восстановления Европы, которые были представлены генералу Маршаллу 23 мая.
В них включены и соображения различных источников, сам же документ составлен мной.
Наскол ько мне известно, опубликован он не был. Однако наиболее значимые положения
упоминались впоследствии в уже называвшейся мной книге Джонса, а также в статье Гарри
Байярда Прайса «План Маршалла и его значение», появившейся в 1955 году в нью -йоркском
издании университета Корнелля.
Полагая, что на разработку программы восстановления экономики Европы потребуется
довольно длительное время, и учитывая психологическое воздействие наших предложений и
рекомендаций, мы начали с разделения проблемы на кратко – и долгоср очные аспекты. В
качестве первоочередных мер мы рекомендовали приступить к немедленной добыче угля,
необходимого для покрытия потребностей западноевропейской промышленности в
энергетике.
Что же касается долгосрочных проблем, то мы рассматривали их в связи с
разрушительным воздействием войны на экономическую, политическую и социальную
структуры Европы. Война привела к уничтожению заводов и фабрик, а также энергетики.
Хотя первопричиной этого и не была деятельность коммунистов, теперь они
использовали создавш ийся кризис в своих целях. Дальнейшие их успехи могли оказаться
весьма опасными для американского общества. Тем не менее мы считали, что наши попытки
оказать помощь Европе не должны привести к военному столкновению с коммунизмом, но
быть направлены на рест аврацию экономической и энергетической мощи европейских стран.
Таким образом, наша цель – не развязывание войны с коммунизмом, а исправление
уродливого состояния экономики в Европе, подверженной влиянию различных
тоталитарных движений.
Вместе с тем мы подч еркнули необходимость проведения твердой линии и четкого
разделения обязательств и процедур, повышения нашей роли в принятии решений по
указанной проблеме и скорейшему внедрению их в европейские страны.
Необходимо также, считали мы, провести четкую разгран ичительную линию между
программой экономической реставрации Европы, с одной стороны, и программой
американской помощи в деле ее оживления – с другой.

То, как мы представляли себе это разделение ответственности, нашло свое отражение
почти дословно в выступл ении генерала Маршалла в Гарварде:

«…Одностороннее и формальное провозглашение инициативы по разработке
программы, которая сможет поставить Западную Европу на ноги в экономическом
плане, оказалось бы действием, не только недостойным нашего правительства, но и
малоэффективным. Это дело европейцев. Формальная инициатива должна
исходить от Европы, и европейцы обязаны взять на себя основную ответственность
за нее. Роль же нашей страны будет состоять в разработке европейской программы,
а в последующем в ее подд ержке финансовыми и иными средствами в
соответствии с запросами европейцев».

Затем последовал перечень требований и условий, которые казались нам
необходимыми для обеспечения успеха этого мероприятия.
Было бы желательно европейским странам собраться вмест е и согласовать
скоординированную программу возрождения экономики в масштабе всей Европы.
Программа, которую затем поддержит наша страна, должна быть общей и одобренной
всеми европейскими народами. Хотя в нее и войдут отдельные национальные программы,
напо добие французского плана Монэ, она должна быть международной, принимая во
внимание психологические, политические и экономические соображения. Запрос о нашей
помощи должен быть общим и исходить от группы дружеских стран, а не представлять
собой изолированны е и индивидуальные обращения.
Причина такого требования, думаю, вполне очевидна. Если не поставить условие
Соединенным Штатам рассматривать национальные запросы в их совокупности, они,
каждый в отдельности, будут перегружены ненужными подробностями и пресл едовать цель
решения собственных экономических проблем в ущерб общеевропейской основе. К тому же
это принудило бы нас принимать непопулярные в политическом плане решения,
позволившие бы некоторым европейским правительствам переложить ответственность за
осо бенности и недочеты программ на наши плечи, чтобы снять недовольство определенной
части своего электората. Кроме того, у нас имелись серьезные сомнения в успехе некоторых
мероприятий по реставрации экономики Европы, если вдруг они будут исходить из
нескоор динированных национальных программ. Мы считали, что одними из главных
недостатков европейской экономики были ее раздробленность, недостаточность
коммерческого обмена и, в частности, отсутствие большого потребительского рынка.
Настаивая на общности их дейст вий, мы надеялись тем самым принудить европейцев думать
как европейцы, а не националисты, имея в виду экономические проблемы всего континента.
Требование это было существенным и вполне современным, учитывая предполагаемую
реакцию собственного конгресса.
Ев ропейская программа должна позволить Западной Европе перейти в такое состояние,
когда она сможет обеспечить приемлемый стандарт жизни населения за счет собственных
финансовых средств и возможностей, осуществляя весь объем необходимых работ. Вместе с
тем пр ограмма должна дать людям уверенность, что при нашей поддержке она станет
последней в обозримом будущем.
Выяснялось, что мы не могли рекомендовать конгрессу другую программу, носившую
бы временный характер и не касавшуюся сути проблемы. Дин Ачесон упомянул в своем
выступлении в Делте о том вкладе, который мы внесли в дело экономического возрождения
остальной части мира, выделив на эти цели около 3 миллиардов долларов. (Большая часть
этой суммы была направлена в Европу.) Мы предоставили Великобритании заем в размере
3¾ миллиарда долларов. Мы были инициаторами создания международного банка
реконструкции и развития и международного финансового фонда. Но этого оказалось
недостаточно. Конгресс, разумеется, не согласится на дальнейшую поддержку подобных
инициатив, пока не будет уверен, что они принесут положительный результат и не вызовут
новых требований.

В дополнение к вышесказанному, мы обратили внимание на необходимость
осуществления следующих мер:
1. Максимальное использование имеющихся международных средств и ресурсов.
2. Получение гарантий от европейских правительств, что они используют всю свою
власть и авторитет для выполнения программ.
3. Получение, в случае такой возможности, определенной компенсации для нашей
страны наряду с выгодой от успешного выполнен ия программ.
Проблему определения региона, на который должна распространяться программа
восстановления экономики Европы, решили 23 мая, что нашло отражение в
соответствующем документе. Это было время, когда весь мир находился под впечатлением
создания Орга низации Объединенных Наций и надеялся на ее ведущую роль в решении
мировых проблем. Многие люди в Вашингтоне считали тогда, что было бы неправильным,
если бы мы приступили к подготовке, а затем и осуществлению программы реставрации
Европы, минуя соответств ующую службу ООН, в которой были бы представлены Россия и
коммунистические страны Восточной Европы. Подходящим органом, как нам казалось, и
была недавно созданная экономическая комиссия по Европе, приступившая к работе под
эгидой экономического и социально го совета ООН. Комиссия как раз заседала в Женеве.
Многие наши консультанты опасались, и не без основания, что если бы мы, начав разработку
программы экономического восстановления Европы, миновали бы эту комиссию, то тем
самым подорвали бы не только ее зна чение, но и роль ООН в вопросах всемирной торговли и
экономики.
На этой проблеме я также останавливался в своей лекции в военном колледже 6 мая,
подчеркнув, что экономическая комиссия по Европе уже начала распространять свое
влияние на все организации, соз данные для осуществления действенности различных фаз
экономических проблем Европы. В некоторых из них участвует и Россия.
Но хотя Россия и воздерживалась от непосредственного участия в работе этой
комиссии, у нас, по моему мнению, все же сохранялся хороший шанс рассмотреть на ней
генеральный план общего сотрудничества западноевропейцев. Может быть, именно по этой
причине Россия удивила всех, прислав в последний момент без всякого предварительного
уведомления свою делегацию в составе 23 человек. Как бы то ни было, с мнением
прибывших следовало считаться. Любое предложение по упорядочению экономической
жизни в Западной Европе они рассматривали очень внимательно и с подозрением. Не думаю,
что они могли себе позволить бросить открыто черный шар при рассмотрении эффективных
и многообещающих проектов, зная, что люди понимают: от их принятия зависело будущее
Западной Европы. Но они могли попытаться войти в состав руководящего органа и сделать
так, чтобы этот проект не работал вообще или работал в том духе, который б ыл нужен им.
Несмотря на эти опасения, я вначале думал, что комиссия сможет в конце концов
разобраться в сути вопросов. Лучшим выходом из положения, как мне казалось, было бы
представление западноевропейскими странами собственной экспериментальной программ ы
в комиссию. Если она будет одобрена ею, то ООН смогла бы взять над нею шефство и
направить ее нам в качестве своего проекта. Но что будет, если комиссия эту программу не
одобрит и не примет?
Задав в своей лекции вопрос, что же произойдет, если русским уд астся отнести
рассмотрение такой программы в разряд второстепенных проблем, или же они попытаются
войти в состав администрации, или занять такую позицию, где могли бы осуществлять
контроль за выполнением программы и использовать это в своих собственных пол итических
интересах? Как нам следует тогда поступить?
Ответ, который я дал на поставленный мной же вопрос, определял суть подхода к нему,
принятую через две недели и всей нашей группой.
В этом случае, по -моему, нам придется сказать «нет» и вообще отказатьс я от данного
мероприятия любезно, но твердо, перейдя к рассмотрению необходимых вопросов с
различными странами в индивидуальном порядке за стенами ООН, но исходя из тех же

требований и условий, которые были нами представлены в европейскую комиссию.
Если ка кие -то страны не согласятся с нашими условиями, находясь под сильным
влиянием коммунистов, и не смогут гарантировать бережного и экономного расходования
наших денег на достижение тех целей, для которых они предназначены, тогда и давать их
вообще не следует . Если народы Западной Европы откажутся от американской помощи на
этих условиях, то это будет означать, что они окончательно голосуют за доминирующее
положение России. В таком случае предпринимать что -либо там мы не будем, сделав
соответствующие выводы.
Во прос должен решаться на политической основе. Ведь если коммунистам удастся
занять ключевые позиции в административных органах, они заблокируют осуществление
программ, изображая их как попытку американцев установить свою гегемонию над народами
Западной Евро пы. Единственным средством, которое может заставить их замолчать и
принудить к согласию, является просвещенное общественное мнение, хорошо
осведомленное о том, что это – единственный выход из грозящей катастрофы.
Как я уже говорил, эта точка зрения нашла с вое отражение в документе,
представленном нами госсекретарю 23 мая. Лучше всего, полагала наша группа, стало бы
стимулирование инициативы европейской экономической комиссии, «чтобы
восточноевропейские страны либо исключили сами себя из намечаемого процесса ,
отказавшись от предложенных условий и требований, либо согласились на изменение
замкнутых ориентации своих экономик».
В заключение в документе содержалось предложение по корректировке двух основных,
неверных на наш взгляд, положений, связанных с доктрино й Трумэна:
1. Подход и отношение Соединенных Штатов к мировым проблемам – лишь защитная
реакция на коммунистическое давление, а попытки восстановления здоровых экономических
условий в других странах – побочный продукт этой реакции, в чем мы не были бы
заин тересованы, не будь коммунистической угрозы.
2. Доктрина Трумэна представляет собой незаполненный бланк по оказанию
экономической и военной помощи тем регионам, где наметились признаки успеха
коммунистов. Нам следует поступать таким образом, чтобы всем был о понятно: расширение
американской помощи – вопрос политической экономии в буквальном смысле этого слова –
такая помощь будет оказываться только в тех случаях, когда ее результаты будут
соответствовать нашим затратам и усилиям.
Затем мы остановились на спе цифике сложившейся ситуации в Греции и успехах
нашей ограниченной интервенции. По сути дела, это своеобразное отражение точки зрения,
высказанной в моем выступлении 28 марта в военном колледже. Квинтэссенция ее
заключалась в том, что «в других регионах мы должны были применять подобные же
критерии».
Таковыми были наши основные рекомендации, представленные генералу Маршаллу.
Копии направлялись, если я не ошибаюсь, Ачесону, Уиллу Клейтону, Бену (Бенджамину)
Коэну – советнику Госдепартамента и Чипу Болену – по мощнику госсекретаря. На
следующее утро Маршалл провел совещание, на котором, кроме вышеназванных,
присутствовали многие высокие должностные лица департамента. Генерал попросил
присутствовавших высказаться по представленному нами документу.
Прозвучал целый ряд критических замечаний. В частности, высказывалось мнение, что
европейцы вряд ли смогут сами составить эффективную программу. Под вопросом было и
рассмотрение Европы в качестве единого целого. Задавался также вопрос: как нам следует
поступить, если рус ские согласятся?
Когда все желавшие высказались, меня попросили ответить на возникшие вопросы. В
своих ответах я придерживался линии, о которой сказано выше: европейцы могут
объединиться, получив удовлетворяющую их программу, если же этого не произойдет, т о
тогда мы не сможем ничего для них сделать. Что же касается русских, будем играть в
открытую. Если они отреагируют положительно, мы проверим их намерения, потребовав от

них внесения конструктивного вклада в осуществление программы. В случае же отказа
русс ких можно просто исключить из числа участников. Сами мы разграничительную линию
в Европе проводить не будем.
Когда я закончил свое выступление, генерал Маршалл поблагодарил нас и отпустил с
совещания, не выразив своего мнения (он всегда поступал так, пока не принимал решения
после тщательного анализа). Сейчас я уже не помню, вызывал ли он меня в следующие дни
для консультаций. Генерал был порядочным человеком: он потребовал дать ему
рекомендации и получил их. Затем выслушал все критические замечания и сдела л
соответствующий вывод. Каким он был, я увидел в тексте его выступления в Гарварде, в
котором отражались все наши основные положения с добавлением некоторых соображений
различных экспертов.
Разные люди претендовали на авторство плана Маршалла или же прост о, как
говорится, примазывались к нему. Естественно, такие высокопоставленные чиновники, как
Ачесон, Клейтон и Болен, приложили к нему руку. Главная задача нашей группы
планирования заключалась в сборе всех имевшихся суждений и мнений и разработке на их
ос нове принципиальных рекомендаций и несении за них полной ответственности, что мы и
сделали. Целый ряд аспектов, а также идея об объединении европейцев на основе одной
программы, не был нашей выдумкой. Конечно, мы использовали высказывания многих
экспертов и аналитиков, но делали свой собственный вывод о целесообразности внесения их
в число рекомендаций. Был, однако, и наш собственный вклад в разработку плана. Вот
некоторые основные положения:
1. Европейцы должны сами проявить инициативу по составлению прогр аммы и нести
общую ответственность за ее выполнение.
2. С предложением о помощи следовало обратиться ко всей Европе: если кто и
намеревался разделить Европейский континент, то пусть это будут русские,
демонстрировавшие свою отрицательную реакцию, а не мы.
3. Жизненно важным компонентом возрождения Европы должна стать концепция
возрождения Германии с реабилитацией ее экономики.
Таким образом, непосредственная роль группы планирования сводилась к
формулировке этих трех основных положений в плане Маршалла.
С и сторической точки зрения авторство этого плана принадлежит в первую очередь
генералу Маршаллу и президенту Трумэну. На первом лежит ответственность за
использование представленных ему рекомендаций и советов, сведение их в единый документ
и передачу его, не побоявшись возможной критики, на рассмотрение президента и конгресса,
а также на суд общественного мнения Америки да и всего мира, поскольку сам план связан с
известным риском. Будучи человеком, не боявшимся ответственности за возможные ошибки,
допущенные даже по посторонней рекомендации, он, вне всякого сомнения, заслуживает
добрых слов за свою деятельность. Но и президент Трумэн достоин всяческой похвалы за
правильное понимание сложившейся ситуации и политическую смелость, за назначение в
качестве госсек ретаря наиболее опытного, самостоятельного и пользовавшегося уважением в
народе человека с предоставлением ему свободы действий и поддержкой его инициатив,
которые в случае неудачи могли бы нанести громадный ущерб государству и запутать дела
администрации.
Среди советников, которым генерал Маршалл выразил свою благодарность за участие в
разработке концепции программы возрождения Европы, была и наша группа планирования,
что мне особенно приятно сознавать. А через два года, в июне 1949 -го, когда руководители
миссий стран, принимавших участие в этом плане, давали званый ужин в честь президента
Трумэна и генерала Маршалла в Вашингтоне, отмечая вторую годовщину его выступления в
Гарварде, генерал попросил меня подготовить для него текст ответа на тост, который
не пременно будет произнесен в его адрес (он находился тогда уже в отставке). Меня также
пригласили на этот ужин (что было, несомненно, результатом его тактичного предложения).
Окончив ответ на действительно адресованный ему тост, Маршалл с присущей ему

граци озностью обратился ко мне, подняв свой бокал. Через четыре дня после этого я
получил от него письмо из Виргинии, где он в то время проживал в своем доме:

«Дорогой Кеннан!
Поскольку я поблагодарил Вас неформально за помощь в составлении текста
моего выступ ления вечером прошлого воскресенья, хотел бы официально выразить
свою признательность за потраченное Вами время и усилия на осмысление
квалифицированных рекомендаций. Между прочим, это было очень любезно с
Вашей стороны, поскольку нечто подобное было уже В ами проделано при
подготовке более важного моего выступления два года тому назад.
С почтением
Ваш Д. Маршалл».


* * *

Считаю, что сейчас уместно сказать несколько слов о генерале Маршалле. Лично я знал
его только в последние годы жизни – на заключитель ном этапе его длительного служения
нации. Близок, однако, с ним я не был (да таковых у него было немного). За время же
нахождения в Госдепартаменте, с мая 1947 -го по конец 1948 года, наши отношения носили
чисто служебный характер, хотя я и имел привилегию заходить к нему в любое время через
боковую дверь, чем никогда не злоупотреблял. Встречались мы с ним довольно часто, так
что я мог наблюдать за его работой в качестве госсекретаря.
На моей памяти нет другого человека, который бы менее всего нуждался в пан егирике.
Как и многие, я обожал его, даже в определенной степени любил за те качества, которые он
имел. Некоторые из них были широко известны, о других же общественность знала мало:
прямота натуры, обходительность и джентльментство, строгое отношение к сво им
служебным обязанностям, невозмутимость даже в случаях, связанных с беспокойством,
критический склад ума, взвешенность суждений и решений, настойчивость в отстаивании
принятых решений, отсутствие амбициозности и мелочного тщеславия, индифферентность к
ка призам общественного мнения и высказываниям средств массовой информации,
благожелательное отношение к подчиненным без выделения любимчиков (в
Госдепартаменте не было ни одного человека, которого он звал бы по имени: ко всем без
исключения он обращался по ф амилии, без всяких титулов). Я не всегда разделял его
политические взгляды и не считал его знатоком российских проблем, в особенности в
ранний период. Были моменты, когда я с ним не соглашался и давал неприятный для него
совет или нелицеприятную оценку. Но он никогда не вел себя как умудренный в политике
муж. Официальное его отношение к политическим проблемам не являлось результатом его
собственных инициатив или запросов.
У меня сложилось впечатление, что я был для него загадкой: ведь он не привык к
людям, подобным мне. Но он понимал, что я давал ему все, что мог, исходя из отношений
службы и лояльности, поэтому относился ко мне с определенной снисходительностью и
уважением.
Строго говоря, он был скуп на похвалу. Кроме упомянутого выше письма,
содержавшего н есколько скупых слов признательности, я услышал от него своеобразную
высокую оценку своей деятельности, когда он поручил мне выступить в роли хозяина на
приеме им у себя в офисе двух -трех гостей, прибывших на официальный завтрак. Он
попросил меня налить сп иртного, что я и сделал, несколько нервничая. Посмотрев, как я
кудесничаю, он сказал:
«Кеннан, они говорят мне, что вы – хороший руководитель группы планирования, что,
собственно говоря, я и сам знаю, но… черт побери (сказано это было по -военному)… кто
нау чил вас класть лед в бокал, не налив туда виски?»
Мне вспоминается еще один эпизод, когда он проявил ко мне особое внимание. Стояла

весна 1948 года. Успех плана Маршалла был настолько очевиден, что мы с Боленом
посчитали: нашему правительству необходимо сд елать примирительный жест в отношении
советского правительства – показать, что мы не собирались его унизить или прижать к
закрытой двери и готовы к переговорам по всем проблемам в любое время. И мы
порекомендовали генералу Маршаллу сделать соответствующее заявление советской
стороне. Эта рекомендация была принята, и посол Уолтер Биделл Смит получил
необходимые инструкции, в соответствии с которыми заявил Молотову, что правительство
Соединенных Штатов заверяет: «Дверь всегда широко открыта для переговоров и дискуссий
с тем, чтобы снять возникшие противоречия».
Этот гамбит обернулся для нас довольно болезненно. Молотов, получивший, вне
всякого сомнения, указание хозяина Кремля, использовал эту оказию против нас, сделав вид,
будто понял нашу инициативу как приг лашение к переговорам на высшем уровне, и выразил
на это согласие советского правительства, что вызвало бурю спекуляций и протестов. Наши
западноевропейские друзья, застигнутые врасплох, стали обращаться к нам и лично к
госсекретарю, требуя объяснений. Нам еревались ли мы начать переговоры с Россией за их
спинами? Администрация стала растолковывать, что не имела в виду ничего подобного,
попав сразу же под перекрестный огонь критики со стороны обозревателей и издательств.
Одни обвиняли ее в неуместности подоб ных предложений, другие – почему мы не идем на
переговоры, коль скоро сами же предложили их начать. Херблок в газете «Вашингтон пост»
поместил карикатуру, на которой был изображен Гарри Трумэн с битой в руке и мячом,
лежавшим у его ног, с призывом: «Нанеси удар!»
Я был напуган тем, что сделал. Два вечера подряд я прогуливался по улицам Фоксхолл -
Виллидж, размышляя над событиями и пытаясь найти нашу ошибку. На третий день я
направился к генералу, чтобы поделиться своими соображениями. Он сидел, обложившись
га зетами.
«Генерал, – произнес я, – мне известно, что настоящий мужчина должен учиться на
своих ошибках, а не плакаться. Я целых два дня размышлял, пытаясь выяснить, что же мы
сделали неправильно. Клянусь своей жизнью, но никаких ошибок я не вижу. Думаю, что мы
были правы, а ошибаются критики. Однако, поскольку критики очень много, где -то все же
был допущен промах».
Генерал Маршалл отложил газету, тяжеловесно повернулся ко мне и пристально
посмотрел поверх своих очков. Я с трепетом ждал, что будет дальше.
«Ке ннан, – сказал он, – когда мы высадились в Северной Африке в 1942 году и все
вначале протекало успешно, мы были просто гениями в глазах прессы в течение трех дней.
Когда же начались тяжелые бои под Дарланом, газетчики целых три недели называли нас
остолопа ми.
Решение, о котором вы говорите, – продолжил он после небольшой паузы, – было
одобрено мной, обсуждено на заседании кабинета министров и получило одобрение
президента.
Единственно, что меня беспокоит, так это отсутствие у вас мудрости и
проницательности обозревателя. А сейчас убирайтесь!»

* * *

Несмотря на большую занятость в Госдепартаменте, я старался, когда мог, принять
участие в завершении учебного года в военном колледже. 18 июня я выступил в последний
раз перед слушателями и рассказал им о харак тере деятельности группы планирования
Госдепартамента в области внешней политики, исходя из шестинедельного опыта нашей
работы. Для лучшего понимания сути вопроса я привел параллель:
«У меня довольно большая ферма в Пенсильвании. По этой причине вы никогда не
видели меня здесь в конце недели (или, говоря по -другому, вы не увидели бы меня, если
сами были бы в это время здесь), так как я постоянно уезжал на ферму. Ферма расположена

на 235 акрах и имеет целый ряд строений. На каждом из этих акров что -то постоя нно
происходило: бурно росла сорная трава, образовывались овраги, падала изгородь, блекли
краски, начинали гнить деревья, грызуны рыли ходы и норы. Казалось, ничто не пребывало в
покое. Поэтому выходные дни, теоретически предназначенные для отдыха, проходи ли в
каких -то делах. Там стал рушиться мостик, но не успевали вы приступить к его ремонту, как
появлялся сосед с жалобой на свалившийся забор – в полукилометре от здания фермы. В это
же время прибегала дочь, сообщавшая, что кто -то забыл закрыть дверь в сви нарник и свиньи
разбежались. По дороге к свинарнику вы обнаруживали, что гончая собака расправляется с
котятами ваших детей. Спасая котят, замечали, что целая секция крыши амбара оголилась и
требует срочного ремонта. Из окна ванной кто -то кричал, что насос , видимо, остановился и в
доме нет воды. А к воротам подъезжал грузовик с щебнем и камнем, заказанными вами для
укладки дорожки. Стоя растерянно и размышляя, что же надо сделать в первую очередь, вы
видели маленького мальчика, сына соседа -фермера, появлявш егося перед вами с ухмылкой
на своей рожице: „А бычок -то отвязался и сейчас орудует на клубничной грядке“.
Вот так примерно выглядит и политическое планирование. Наш мир довольно велик. В
нем, образно говоря, имеется не менее 235 больших акров. И на каждом что -то постоянно
происходит. Быстро соображающая и проницательная личность, стремящаяся идти в ногу со
временем, может предположить, что упреждает события на одном из этих акров месяца на
три -четыре. Но пока это лицо изложит свои идеи на бумаге, разрыв со кращается до
нескольких недель. Когда же его идеи получат одобрение, останется всего несколько дней. И
вот в соответствии с одобренными идеями начинаются действия, но оказывается, что
запланированные события произошли еще вчера. Тогда у многих возникает во прос, почему,
черт возьми, они не были предусмотрены заранее.
Предположим, однако, – продолжал я, – что вы принимаете решение заняться каким -то
определенным вопросом, чтобы не быть увлеченным стремительным потоком текущих
событий, и концентрируете на нем в се свое внимание. Возьмем, например, анализ состояния
одной из дружественных нам европейских стран, которая не может восстановить свою
экономику за счет только собственных ресурсов в результате последствий войны. И тут вы
непременно столкнетесь с длинными языками и противоречивыми взглядами.
Вы говорите:
„Пожалуй, это не так уж и сложно. Почему бы нам не сказать этим людям, чтобы они
составили план реконструкции своей экономики и представили его нам. Мы же посмотрим,
сможем ли поддержать его или нет“.
Этим вы положите начало дискуссии. Кто -то вам возразит:
„Так дело не пойдет. Они слишком устали от всего и не в состоянии подготовить такой
план. Нам придется заниматься им самим“.
Еще один скажет:
„Даже если они и составят такой план, у них не хватит внутренне й экономической
дисциплины, чтобы его осуществить. Да и коммунисты расстроят их намерения“.
Найдется умник, который изречет:
„Коммунисты тут ни при чем. Это сделают местные бизнесмены“.
Другой добавит:
„Может быть, план нам вообще и не понадобится. Может, мы в последнее время дали
им недостаточно средств. Если мы предоставим их сейчас, все заработает как следует“.
Третий произнесет:
„По всей вероятности, так оно и есть на самом деле. Но нам придется определить,
сколько денег потребуется для этого. Конгресс не намерен просто так сорить деньгами“.
Кто -нибудь скажет:
„Следовательно, нам нужна программа. Необходимо уточнить, на что конкретно
потребуются деньги, и добиться уверенности в том, что план будет работать“.
На это последует реплика:
„Да, да, но будет бо льшой ошибкой, если мы попытаемся составить программу сами.

Коммунисты сразу же откроют по ней огонь наугад, и европейские правительства откажутся
брать на себя ответственность за ее выполнение“.
Еще один добавит:
„Это абсолютно правильно. Нам следует сказ ать этим европейцам, чтобы они
составили план и представили его нам, а уж мы решим, будем ли его поддерживать“.
Тогда вы скажете:
„Но ведь именно об этом и шла речь с самого начала“».
Этот придуманный разговор лучше всего показывает характер дебатов, разве рнувшихся
перед окончательной формулировкой плана Маршалла в правительственных кругах.
Лекция моя не носила шутливого характера, ведь она состоялась буквально на
следующий день после выступления генерала Маршалла в Гарварде. Успех его предложений
пока не б ыл гарантирован. Огромные проблемы, о которых шла речь, предстояло еще
решать. Я лишь попытался в заключение обрисовать опасности, с которыми они были
связаны. Счел целесообразным привести некоторые отрывки из этой лекции, напомнившие о
сути проблем, стояв ших перед нами в 1947 году и затронутых в так называемой «доктрине
сдерживания».

«…Нет необходимости закрывать глаза на серьезность нашего положения.
Мы выиграли войну в Европе – на поле боя. Она стоила нам гораздо больше того,
что мы ожидали: не только о громные потери человеческих жизней, не только
истощение национальных ресурсов, но и нарушение стабильности нашего
международного положения, допущение временной потери силы, а также
некоторых естественных союзников.
Самое же негативное заключалось в том, чт о победа не была полной. Наш
англо -американский мир оказался недостаточно мощным, чтобы устранить все
угрожавшие нашему существованию силы. Нас даже вынудили войти с частью из
них в союз, чтобы ликвидировать главного противника. Слишком большой
неудачи в э том не было, но мы оказались неспособными заключить его, не введя
самих себя и наш народ в заблуждение в отношении характера этого союза.
Современные крупные демократические государства, по всей видимости, не
в состоянии разобраться в тонкостях и противоре чиях соотношения сил. Вам, здесь
собравшимся, пришлось на себе испытать последствия военных решений. Могу
сказать, что самым большим нашим упущением военной поры стала неспособность
разобраться в реальном характере нашего российского союзника и честно
объя снить народу суть нашего с ним военного союза. Эта ошибка и недостатки
подготовки к послевоенному периоду привели нас по окончании военных действий
к необходимости установления равновесия по результатам победы над Германией.
Ныне мы, американцы, оказались стоящими на краю поля развития
всемирной истории, как говорится, в гордом одиночестве. Наши друзья
истощились, пожертвовав собственным благосостоянием на общее благо. За ними,
разделявшими наш язык и традиции, виден мир, часть которого настроена к нам
враж дебно, а другая затаила злобу. Часть стран этого мира подчинилась и перешла
на службу крупной политической силе, преследующей цель – наше уничтожение.
Оставшаяся часть завидует нашему материальному богатству, игнорируя или
относясь безразлично к ценностям нашей национальной жизни и подходя
скептически к нашей судьбе и восприятию национального величия. Сами по себе
эти страны не представляют для нас большой опасности, по меньшей мере в
данное время, поскольку ставят перед собой узко национальные ограниченные
цели. У них нет национального единства и достаточных материальных и людских
ресурсов, чтобы мечтать о мировом господстве. Но башни Кремля отбрасывают
длинные тени, которые пали на многие страны, до того относившиеся терпимо к
нам как к великой державе. А это очень опасно: чем более я наблюдаю за жизнью
мирового сообщества, тем более убеждаюсь, что именно эти тени воздействуют на
умы и деяния государственных мужей».

Такова картина мира накануне выступления Маршалла в Гарварде. Именно эти тени и
должна была разогнать разрабатывавшаяся программа по восстановлению европейской
экономики. А упоминаю я об этом в связи с аргументами и толкованиями так называемой
статьи «X» и «доктрины сдерживания», к которым я перейду ниже.
Представив свои рекомендации 23 мая 1947 года, группа планирования работу над
проблемой реставрации Европы не закончила. Документ составлялся в спешке. Был целый
ряд аспектов этой программы, которыми мы хотели заняться основательно. Так что мы
работали еще два месяца, уточняя концепцию, после че го представили новый документ,
гораздо обширнее предыдущего. Теперь это были уже не столько рекомендации
госсекретарю, сколько изложение сути вопросов и руководство к действиям для людей,
которые будут заниматься осуществлением проекта в целом. Документ, н азванный
«Некоторые аспекты программы возрождения Европы с точки зрения Соединенных
Штатов», закончили 23 июля.
В нем мы детально проанализировали заинтересованность Америки в возрождении
Европы, показали, что даст восстановление ее экономики в случае успе шного осуществления
программы, и основные условия, из которых должна исходить Америка, работая с
программой, а также требования к отдельным странам (прежде всего Англии, Германии и
Австрии) и степени участия частного американского капитала в осуществлении программы.
Документ этот был настолько объемным, что процитировать и даже привести из него
выдержки просто невозможно. Надеюсь, однако, что он будет все же когда -нибудь
опубликован полностью, так как дает исчерпывающую картину официальных причин,
которыми руководствовалось наше правительство, приступая к осуществлению программы.
Тем не менее на одном из аспектов я все же хотел бы остановиться. Речь шла о четкой
линии раздела между возрождением экономики Европы и проблемой роста экономики в
какой -то другой ч асти мира.
В документе говорилось, что четко определенные потребности Европы могли быть
разрешены за короткое время, а это имело большое значение не только для интересов нашей
страны, но и мирового возрождения в целом. Вместе с тем они требовали специально го
подхода. И нет оснований полагать, что методы, использовавшиеся в Европе, могут быть
столько же успешно применены в других местах.
За исключением Кореи и Японии, нужды стран других регионов фундаментально
отличались от европейских. В Европе требовалось задействовать мощности, имевшиеся в
наличии, для самообеспечения. И эта проблема была кратковременной. В других же местах
следовало создавать все заново. А эта проблема была уже долгосрочной, поскольку для ее
осуществления необходимо было запустить весь ор ганизационный процесс. В Европе, к
слову говоря, большая часть потребностей могла быть удовлетворена путем передачи
американской технологии и некоторых секретов производства европейцам.
С исторической точки зрения перспектива двух десятилетий, в течение ко торых
развивалась бы экономика неевропейских стран, была слишком очевидной. Однако на
протяжении всего периода времени подготовки законодательного акта по оказанию помощи
Европе в восстановлении ее экономики, да и нескольких лет после этого, нам, принимавш им
участие в разработке концепции плана Маршалла, предъявлялись требования со стороны
ряда конгрессменов о необходимости разработки подобных же программ для Китая,
Среднего Востока и Латинской Америки. Конгрессмен Уолтер Ядд из Миннесоты, в
частности, наст аивал на подготовке плана для Китая, а потом даже обвинял нас в падении
китайского националистического правительства, поскольку, мол, мы не откликнулись на его
предложение. Его мнение, да и мнение многих других людей, не изменилось от наших
попыток показат ь разницу в проблемах и ситуациях этих двух различных регионов:
примитивность индустриальной базы Китая, бесперспективность политических
предпосылок, возможность неэффективного использования там финансовых средств,
нереальность и необоснованность универсал изации принципов подхода к этой проблеме.
Свойственные американцам антипатия к региональным подходам и стремление к

универсализации были настолько сильны, что их не удалось устранить даже успешным
осуществлением плана Маршалла. Наоборот, он их только стиму лировал.

Глава 15
СТАТЬЯ «X» И «ДОКТРИНА СДЕРЖИВАНИЯ»

Среди многих документов, написанных зимой 1946/47 года, был один, подготовленный
не для чтения лекций и не для публикации в печати, а для личного пользования военно -
морского министра Джеймса Форрестол а. После того как я был принят им в Вашингтоне 22
февраля 1946 года по вызову телеграммой, Форрестол проявлял постоянный интерес к моей
работе. Полагаю, что именно благодаря его влиянию меня назначили в военный колледж, а
затем я возглавил группу планирова ния у генерала Маршалла.
Во время моего пребывания в военном колледже, а точнее, в декабре 1946 года,
Форрестол прислал мне доклад с просьбой прокомментировать последний, посвященный
марксизму и советской мощи, подготовленный кем -то из его ближайшего окруж ения. Моя
задача оказалась не из легких, поскольку я был вполне согласен с целым рядом положений,
выдвигавшихся в докладе, однако некоторые мысли я изложил бы по -другому. Тема была
мне близка и соответствовала моему опыту и интересам. Я возвратил доклад Фо ррестолу,
написав, что с большим удовольствием дал бы не комментарии, а сделал бы обзор, изложив
некоторые аспекты по -своему. С моим предложением он согласился.
31 января 1947 года я завершил свой труд и отправил его министру для личного
использования. Реч ь в нем шла о сути и истоках советской мощи и проблемах, вытекавших
из этого для политики Соединенных Штатов. Это была экстраполяция моих собственных
суждений и размышлений, изложенная литературно. Большинство из них высказывались
мной в частном порядке ещ е два года тому назад. Даже термин «сдерживание», которым я
аргументировал, не был новым.
Форрестол прочитал мою статью и высоко оценил ее 17 февраля, сказав: «Работа
сделана просто великолепно. Буду рекомендовать госсекретарю, чтобы он ее тоже
прочитал».
Выступая в начале января на заседании совета по международным вопросам в Нью -
Йорке, я затронул неформально эти же проблемы. Издатель журнала «Международные
проблемы» Гамильтон Фиш Армстронг поинтересовался, нет ли у меня чего -нибудь
написанного по тем вопр осам, по которым я выступал на совете, для опубликования в
журнале. Текста у меня под рукой никакого не было, но я подумал о статье, написанной для
Форрестола. В начале марта я его спросил об этом, и он заверил меня, что не возражает
против публикации стат ьи. Чтобы прояснить вопрос, я запросил 13 марта мнение комитета
по неофициальным публикациям Госдепартамента. Я намеревался опубликовать статью
анонимно. Комитет не нашел в статье ничего необычного или опасного и 8 апреля дал
разрешение на ее публикацию. З ачеркнув свое имя, я проставил в конце статьи «X» в
качестве символа анонимности и отправил ее Армстронгу, более не думая о ней, зная, что
статья будет опубликована не ранее чем через несколько недель. Не задумывался я и о
возможности изменения своей позиц ии по затронутым в статье вопросам и толкованиях,
которые она может вызвать после публикации.
Статья появилась в июльском номере журнала под заголовком «Первоисточники
советских действий и поступков». Вслед за ней (8 июля) в газете «Нью -Йорк тайме»
появила сь заметка известного публициста и обозревателя Артура Крока, подчеркнувшего
важность постановки вопроса. Как я узнал позже, Форрестол показывал ему статью у себя в
кабинете еще до ее публикации. Своим острым журналистским взглядом он сразу же узнал
ее, ка к только она вышла из печати.
Прошло совсем немного времени, когда из его заметки всем стало ясно, кто был в
действительности автором статьи. И кое -кто взялся за перо, увязывая мою статью с
доктриной Трумэна и планом Маршалла, спекулируя на важности поднят ой темы. Поднялся

самый настоящий газетный водоворот. «Лайф», и «Ридер дайджест» перепечатывали
отдельные выдержки. Термин «сдерживание» подхватили и даже возвели в статус
«доктрины», являвшейся будто бы одним из основных направлений внешней политики
нашег о правительства. Таким образом и возник этот миф, ставший проклятием для
историков.
Чувствуя себя в положении человека, неумышленно столкнувшего с вершины горы
большой валун и беспомощно наблюдавшего с ужасом, как он стремительно падал в долину,
круша все на своем пути, мне пришлось принять на себя удары прессы, публиковавшей
самые различные комментарии. Ни о чем подобном я ведь не думал. Шокированный этим
генерал Маршалл провозгласил один из своих основных принципов: «Планировщики
должны помалкивать». Мене е всего он ожидал, что программную статью, затрагивавшую
одну из важнейших проблем внешней политики государства, подписал глава его группы
планирования. Вызвав меня к себе, он обратил мое внимание на эту аномалию и, нахмурив
брови (что свидетельствовало о его возмущении), смотрел на меня поверх очков, ожидая
ответа. Я объяснил ему историю возникновения статьи, подчеркнув, что добро на ее
публикацию официально дал соответствующий комитет. Объяснение его удовлетворило. Он
был, как я уже отмечал, порядочным че ловеком, привыкшим требовать и уважать
соблюдение установленных порядков. Поскольку дело обстояло таким образом,
ответственность за публикацию статьи лежала уже не на мне. Он никогда более не
вспоминал об этом случае и не предпринимал против меня никаких ш агов. Прошло, однако,
немало времени, как я полагаю, пока он полностью оправился от странной неожиданности,
связанной с руководимом им департаментом.
Исходя из толкований, вызванных этой статьей, и анализа, проведенного мной, могу
отметить, что в ней содер жались довольно серьезные недостатки. Некоторые из них я мог бы
подкорректировать сразу же путем более тщательного редактирования и большей
предусмотрительности, если бы у меня была хоть какая -то идея, как это следовало сделать.
Однако я не могу отнести эт и недостатки только за счет вполне невинной манеры изложения.
Некоторые аспекты реакции общественности я просто не предвидел.
Одним из серьезных недостатков статьи было то, что я не упомянул советских
сателлитов в Восточной Европе и не показал условий и ме тодов советского влияния на них.
Читатель мог подумать и имел на это полное основание, что я говорил якобы только о самой
России, будто слабости советской системы, на которые я указывал, касались
непосредственно только ее территории, а географическое расши рение советского влияния,
достигнутое в результате продвижения советских армий в Восточную Европу, и
политическое использование этих успехов в своих интересах не имели никакого отношения к
слабостям, упомянутым мной. Очевидно, если бы я упомянул о сомнител ьности положения
Советов, в частности, об усталости населения и низкой морали, слабостях конституционных
мероприятий в самой партии и тому подобном, дал бы характеристику империалистических
устремлений советских лидеров в отношении Восточной Европы, а такж е показал бы
маловероятность успехов Москвы в этом громадном регионе уже в ближайшей перспективе,
статья была бы более весомой.
Ныне я не могу с уверенностью сказать о причинах такого моего упущения в то время.
Думаю, что в момент подготовки материала для Форрестола я ограничился изложенным в
силу своей большой занятости. К тому же затрагивать проблему сателлитов (по -моему,
совсем другую тему) я не стал, чтобы не отходить в сторону от задуманного. Но каковы бы
ни были причины, я уже тогда ясно видел труднос ти, с которыми приходилось сталкиваться
советским лидерам в осуществлении политики поддержания своего доминирующего
положения в Восточной Европе. В главе 9 -й, например, я отмечал, что за два года до того
высказывал мнение: русские переоценили свои силы в э том регионе.
Уже тогда я говорил, что без поддержки Запада Россия не сможет в течение
длительного времени сохранять свое влияние на территориях и предъявлять там свои
претензии. Такому положению непременно придет конец.

Одновременно в телеграмме, посланной мной из Москвы в Вашингтон в феврале 1946
года, я подчеркивал, что советская внутренняя система, поддерживаемая сейчас
территориальной экспансией, напряжена до такой степени, что должна неминуемо лопнуть.
Если бы я включил в статью «X» эти рассуждения и д обавил бы описание внутренних
слабостей Советов и деформационных процессов, инициированных Москвой и связанных с
нехваткой материальных и финансовых средств в Восточной Европе, то у меня было бы
больше оснований подвергать сомнению долговечность и прочност ь импозантного и
внушающего всем страх фасада здания, выставляемого на обозрение внешнему миру
сталинской Россией в те послевоенные годы.
Другим большим недостатком моей статьи и, пожалуй, даже более серьезным было то,
что я упустил из виду необходимость и столкования угрозы, исходившей от Советов и
заключавшейся не столько в военном, сколько в политическом плане. Употребленные мной
выражения типа «необходимость постоянного, настойчивого и в то же время решительного и
бдительного сдерживания экспансионистски х тенденций России» и «искусное и осторожное
применение контрмер в целом ряде постоянно меняющихся географических и политических
аспектов» были в лучшем случае не совсем определенными и вели к неправильному
толкованию проблемы.
Третий большой недостаток за ключался в том, что я не показал различий между
отдельными географическими регионами, в которых мы не всегда успешно могли
противодействовать «угрозам», о которых я упоминал. Исходя из доктрины Трумэна, мне
следовало бы выделить регионы, важные для нашей б езопасности, и указать те, которые не
подпадали под эту категорию. Правда, уже тогда да и в последующие годы в своих беседах и
лекциях я высказывал мысль, что в мире имеются только пять регионов – Соединенные
Штаты, Великобритания, Рейнская область с приле гающими к ней промышленными
районами, Советский Союз и Япония, – располагавшие значительной военной силой. И я
подчеркивал, что только один из этих регионов находится под коммунистическим
контролем, все же остальные под него не подпадают. Почему я об этом не сказал в той
статье, для меня самого остается загадкой. Скорее всего, я полагал, что достаточно было
сказать о необходимости конфронтации русских «в любом месте, где станут появляться
признаки их посягательства на интересы миролюбивого человечества».
Эт и недостатки были столь вопиющими, что могли привести к неправильному
пониманию общей обстановки в мире. Об этом, в частности, говорил Уолтер Липпман 34 
своей серии из двенадцати газетных статей, опубликованных в конце лета и осенью 1947
года (впоследствии объединенных в книге «Холодная война. Анализ внешней политики
США», выпущенной ньюйоркским издательством «Харпер энд браверз» в конце 1947 года).
Когда я недавно перечитывал эти статьи (они вполне заслуживают такого внимания), то
обнаружил целый ряд неправильных толкований. Липпман, в частности, принял меня за
автора некоторых положений доктрины Трумэна, против которых я на самом деле вы ступал
в качестве оппонента. Вместе с тем он давал не совсем точную трактовку того, что было
написано в статье, и пытался корректировать некоторые вопросы, изложенные в
выступлении генерала Маршалла в Гарварде. Советскую же угрозу он рассматривал с чисто
военной точки зрения (я -то ведь так не думал). Исходя из этих неправильных посылок, он
выдвигал в качестве альтернативы концепцию американской политики, весьма близкую той,
которой на самом деле придерживался я, как считали некоторые аналитики, будто бы под
воздействием сказанного им. Он предлагал материально поддержать важнейшие страны
Европы, выступал против одновременного вывода войск – советских, американских (а также
и английских) из Европы, настойчиво подчеркивал опасность попыток включения Западной

34 Липпман Уолтер (1889 –1974) – американский журналист. Основатель и соиздатель еженедельника «Нью
рипаблик » (1914 –1921). С 1931 г. – автор постоянной колонки «синдикатских новостей» в «Нью -Йорк геральд
трибюн». Пропагандировал идею «либерального демократизма», был сторонником мирного сосуществования
капиталистических и социалистических стран и прекращения гонк и вооружений.

Ге рмании в качестве союзника в любую антисоветскую коалицию. Всем этим вопросам я
также уделял самое пристальное внимание в своих не только устных, но и письменных
выступлениях. Но он все же затрагивал их ранее меня. Я же чувствовал за собой вину, что
ввел е го в заблуждение. Единственным моим утешением было то, что я, по сути дела,
спровоцировал его на написание отличного и глубокого трактата.
Тем не менее это обстоятельство воздействовало на меня все же болезненно, хотя я и
испытывал к нему глубокое уважение . До сих пор не могу избавиться от чувства
замешательства и расстройства, когда я читал газетные статьи по мере их публикации,
содержавшие взгляды и мысли, направленные против меня, с которыми я в принципе
соглашался, но на которые не мог ответить вследств ие своего служебного положения. Через
несколько месяцев (в апреле 1948 года), когда я лежал в военно -морском госпитале в Бетесде
по поводу язвы желудка в подавленном настроении, усугублявшемся пронзительным
холодным ветром, дувшим в окна, я написал Липпман у длинное письмо, в котором выразил
свой протест против искаженной интерпретации моих взглядов в его статьях. Но я так его и
не отослал, поступив, скорее всего, правильно: ведь драматичный и жалобный тон письма
отражал тогдашнее состояние моего тела и души . Через год или два я все же дал ему реванш,
отомстив более жестоко, но не слишком серьезно, когда мы оказались вместе в одном купе
поезда Пенсильванской железной дороги, следовавшего из Вашингтона в Нью -Йорк. В своем
монологе я буквально не дал ему возмож ности вымолвить ни слова.
Перечитывая неотосланное письмо, хочу отметить некоторые моменты из статей
Липпмана, затронувшие меня в то время в наибольшей степени.
Письмо я начал, указав на путаницу, допущенную им в отношении доктрины Трумэна и
плана Маршалла . То, что он посчитал меня за автора доктрины, а план – за своеобразную
корректировку моего юношеского недомыслия, оскорбило меня более всего.
Затем я раскритиковал приписываемую им мне идею сдерживания России путем
стационарного размещения войск вдоль гра ниц Советского Союза и недопущения любого
проявления советской военной агрессии. Как и в течение последующих 18 лет, я
опротестовал его трактовку, будто бы Россия намеревалась оккупировать новые районы, а
задача американской политики заключалась в предотвр ащении этого.
«…Россия, – настоятельно указывал я, – не собирается завоевывать кого -либо. Она
попыталась сделать это с Финляндией и обожгла пальцы. Войны русские не хотят ни в коем
случае. И прежде всего они не хотят твердых обязательств, которые могут при вести к
военным столкновениям, поэтому предпочитают обходиться политическими средствами,
используя марионеток. И прошу заметить: если я говорю „политическими средствами“, это
еще не значит „без насилия“. Но насилие это будет носить номинально внутренний, а не
международный характер. Если хотите, это – политическое, а не военное насилие.
Политика сдерживания вследствие этого должна преследовать цель вызова у народов
стремления к противодействию такому типу насилия и поддержанию внутренней интеграции
в самих этих странах».
Потом я попытался объяснить ему (мог бы сделать это, пожалуй, и лучше), что моя
статья являлась не чем иным, как обращением, адресованным главным образом нашим
отчаявшимся либералам, а не представителям правого крыла с их разгоряченными голо вами,
чтобы убедить сомневавшихся в том, что, несмотря на весьма сложную проблему наших
взаимоотношений с Россией, война не была неизбежной; и без войны мы не проиграем
битву, поскольку существует срединное положение политического противостояния, находясь
на позициях которого мы можем рассчитывать на успех. Фактически так оно и было.
Далее я с гордостью отметил (пожалуй, с излишним пристрастием), что Липпман, по
сути дела, в своих статьях одобрил рациональный аспект плана Маршалла.
Привожу эти отрывки не в порядке корректировки Липпмана, поскольку они в
действительности не были ответом на его аргументацию, а в качестве своеобразного эпилога
дискуссии по плану Маршалла и статье «X».
Прошло уже более года, как генерал Маршалл приступил к своей работе в должнос ти

госсекретаря. Хотел бы попросить читателя вспомнить сложившееся в то время
международное положение, чтобы взглянуть на мир его глазами. Весной 1947 года было
почти невозможно представить себе, каким образом можно спасти Европу. В наших головах
царила по лная неразбериха с концепциями «единого мира» и «двух миров». Состояние
экономики континента оказалось намного хуже, чем предполагалось, и быстро ухудшалось.
В конгрессе превалировало мнение, что любая зарубежная помощь – не более как мышиная
возня. Коммун исты держали Францию за горло. Завеса страха, растерянности и
замешательства накрыла континент и парализовала всю конструктивную деятельность.
Молотов проявлял непреклонность за столом переговоров в Москве, считая, что советской
стороне не стоит платить ам ериканцам за то, что и так попадет в руки русских подобно
созревшему плоду в результате естественного развития событий.
Сравнимо ли это положение с сегодняшним? Европа, по общему признанию, еще не
совсем поднялась на ноги. Но и в руки Молотова тоже ничего не попало. Зато мы знаем: вот
Запад, а вот Восток. И такое разделение была вынуждена сделать сама Москва. Возрождение
Запада идет быстрыми темпами, порождая надежды. Народы увидели возможность лучшего
будущего. Позиции коммунистов во Франции сильно пошатну лись. Народы Западной
Европы нашли общий политический язык, познав необходимость опираться друг на друга и
помогать друг другу. Даже те, кто занимал нейтральное положение, осознали или начали
осознавать, что они – на нашей стороне. Еще год тому назад комму нисты чувствовали свою
устойчивость и силу. Ныне же в некоммунистическом мире с каждым днем растут
непреклонность и сила сопротивления. Следует отметить, что разногласия продолжаются
только в Италии. А год назад подобное положение наблюдалось во всей Европ е да и у нас
самих.
Вы можете возразить: это же не было результатом деятельности только американских
политиков, тут руку приложили и другие.
Естественно, мы сделали это не одни, и у меня нет никакого намерения браться за
распределение ответственности за эт и события. Правда, мы успешно применили некоторую,
как говорится, ловкость рук. В международных делах существует правило: не попробуешь –
не узнаешь. Если бы развитие событий за прошедшие годы шло не в совсем желательном для
нас направлении – то есть произ ошло бы ослабление наших позиций, не исключаю, что
многие из вас возложили бы вину за это на руководство нашим государством. Ведь
ответственность за любые допущенные ошибки предъявляется всегда правительству.

* * *

За годы, прошедшие с того периода врем ени, миф о «доктрине сдерживания» не
потерял своей привлекательности. В целом ряде случаев меня просили объяснить значение
доктрины, сказать, считаю ли я успешным ее применение и как это относится к Китаю,
высказать мнение, сохраняет ли она свою актуальнос ть и по сей день. Задавалась масса
других вопросов и давалась самая различная интерпретация. Просоветские писатели
рассматривали ее как маскировку агрессивных намерений против Советского Союза.
Критики же с правого фланга нападали на нее как раз за отсутст вие агрессивности, за
пассивность и нехватку призывов к окончательной победе. Серьезные комментаторы
считали, что она была хороша в 1947 году, но потеряла свое значение с началом корейской
войны и особенно в связи со смертью Сталина и установлением биполяр ности мира.
Я затруднялся реагировать на всю эту критику. Ведь то, о чем я говорил в своей статье
«X», я и не собирался рассматривать в качестве доктрины.
Когда я писал статью «X», то имел в виду серию, как мне казалось, уступок по
отношению к Советскому С оюзу как во время войны, так и сразу же после ее окончания, –
уступок, с которыми были связаны надежды на тесное сотрудничество наших правительств в
послевоенный период. Вместе с тем я имел в виду тот факт, что многие люди, видя
бесперспективность попыток добиться договоренности с советскими лидерами о

послевоенном порядке в Европе и Азии, впадали в паническое настроение, считая новую
войну между Советским Союзом и Соединенными Штатами неизбежной.
Именно по этой проблеме я и начал дискуссию в своей статье, полагая, что знаю эти
вопросы лучше многих других в Америке, не нуждаясь ни в чьих консультациях и считая,
что роковой неизбежности войны нет. На мой взгляд, существовал другой (очень простой)
путь решения этой проблемы – путь, обещавший неоспоримый успех, идя которым мы могли
бы избежать нового всемирного бедствия и обеспечить западному сообществу наций такое
положение, которое было бы не хуже нынешнего. Вместо того чтобы делать бессмысленные
односторонние уступки Кремлю, надо было переходить к инспирирова нию и поддержке
сопротивления попыткам Советов к расширению регионов своего политического влияния и
установлению там доминирующего положения, ожидая ослабления советской мощи и
обуздания советских амбиций и поведения. Советские лидеры, какими бы грозными о ни ни
были, не являлись суперменами. Подобно правителям всех крупных стран, им приходилось
решать вопросы, связанные с внутренними противоречиями и дилеммами. Поэтому нам
следовало, не проявляя агрессии, но сохраняя хладнокровие и решительность, просто -
нап росто выждать, пока сработает время.
Вот, собственно, и все, чего я хотел добиться своей статьей. Я не считал, что ситуация,
сложившаяся после окончания военных действий в 1945 году, будет продолжаться вечно.
Более того, я полагал: когда советские лидеры п одготовятся к обсуждению проблем,
вытекавших из окончания войны, мы, в свою очередь, решим, что же конкретно может быть
сделано для восстановления нормального положения дел. Я полностью разделял мнение
Уолтера Липпмана о важности вывода советских войск из Восточной Европы, хотя и не
придавал этому большого политического значения, как он. (Впоследствии оказалось, что он
был в большей степени прав.)
Пожалуй, никто лучше меня в то время не осознавал опасности постоянного разделения
Европейского континента. Цел ью сдерживания было не поддержание статус -кво,
сложившегося в результате военных операций и политических договоренностей в конце
Второй мировой войны, а стремление помочь нам преодолеть тяжелое время и предоставить
возможность обсудить с русскими все помех и и опасности, связанные с этим положением,
для достижения мирным путем более лучших и здоровых условий существования.
Если политика сдерживания не сыграла своей роли, как утверждалось некоторыми
аналитиками в последующие годы, то она и не провалилась. Про вал произошел бы в случае,
если бы она не смогла удержать русских от смертельно опасных действий, направленных
«против интересов миролюбивых народов» (таких действий не последовало), или если бы не
произошло ослабление советской мощи (а оно произошло).
Неу спех доктрины заключался в том, что наше правительство оказалось не в состоянии
осознать политическую опасность как таковую и не смогло устранить ее невоенными
средствами, неправильно интерпретировав к тому же значение корейской войны. Оно не
сумело также использовать появившиеся благоприятные возможности в последующие годы
для полезной политической дискуссии, будучи озабоченным военной стороной вопроса,
закрепляя разделение Европы вместо того, чтобы ликвидировать его.
Таким образом, провалилась не «доктрин а сдерживания», а намерение довести начатое
дело до конца.
Используя в своей статье «X» термин «советская мощь», я имел в виду систему власти,
инспирированную, организованную и руководимую Иосифом Сталиным. Ее монолитную
структуру представляли практически почти во всех странах мира
высокодисциплинированные коммунистические партии. В таких условиях любые успехи
местных коммунистических партий следовало расценивать как влияние Кремля. А поскольку
Сталин весьма ревниво осуществлял свой контроль над зарубежными коммунистами, они в
то время неукоснительно являлись проводниками его воли. Он пользовался высочайшим
авторитетом в коммунистическом мире, возглавляя четко действовавший, бдительный, с
имперскими амбициями штаб, который не потерпел бы никакой оппозиции.

Разрыв Тито с Москвой, произошедший в 1948 году, – первая брешь в монолитном
единстве руководимого из Москвы коммунистического блока. В течение длительного
периода времени он оставался единственным. Но немедленного и существенного
воздействия на коммунистич еский мир это не произвело. Однако когда в период с 1957 -го по
1962 год противоречия между коммунистическими партиями Китая и Советского Союза,
пребывавшие до того в скрытом состоянии, прорвались на поверхность и приняли форму
главного конфликта между двум я режимами, ситуация в международном коммунистическом
движении резко изменилась. Коммунистические партии, находившиеся не только за
пределами Восточной Европы, могли теперь ориентироваться на два, а если считать Белград,
то и на три полюса. Такая свобода в ыбора сделала для них возможным приобретение
независимости во многих отношениях. Ни тот ни другой центры коммунизма не могли уже
добиться полного дисциплинарного контроля за ними, опасаясь бросить их в руки другой
стороны. Сами же эти партии, вынужденные о ткрыто примкнуть к тем или другим, лишались
возможности маневра, в результате чего не могли думать и поступать самостоятельно, то
есть реально воспользоваться своей независимостью. Таким образом, если в конце 1940 -х
годов все коммунистические партии (за ис ключением югославской) рассматривались как
инструменты советской мощи, то в конце 1950 -х никто из них (разве лишь болгарская и
чехословацкая) уже не являлся ничьим инструментом.
Такое развитие событий изменило коренным образом международное положение, как
это предусматривалось концепцией сдерживания и было показано в моей статье. Исходя из
ее основных положений, можно констатировать, что китайско -советский конфликт был, по
существу, как раз мерилом доктрины сдерживания. Он не только не аннулировал ее
первон ачальную оригинальную концепцию, но и расставил по местам все аспекты самой
проблемы.
Попытки перечисления всех аспектов «доктрины сдерживания» применительно к
ситуации, сложившейся после китайско -советского конфликта, и, в частности, к понятию
«коммунизм» без рассмотрения всей его специфики, не дали бы правильного представления
о проблеме в целом и потому предприниматься мной не будут. Нынешнее понятие
«коммунизм» не соответствует этому термину времен 1947 года. В настоящее время осталось
всего несколько н ациональных режимов, которые придерживались радикального марксизма
и проводили свою политику, исходя из тех или иных марксистских концепций.
Поскольку меня считают автором «доктрины сдерживания» 1947 года, могу сказать,
что она потеряла много рационального после смерти Сталина и развития советско -
китайского конфликта. Решительно отрицаю свое авторство и считаю нецелесообразным и
неправильным применение этой доктрины сейчас к ситуациям, к которым она не имеет да и
не могла иметь прямого отношения.

Глава 16
ЯПОНИЯ И МАКАРТУР

Работа, проделанная группой планирования по подготовке программы возрождения
Европы, носила, как мы видели, весьма срочный характер. Она охватывала потребности
целого географического региона. Требования, предъявлявшиеся к нам, были такие , что мы до
окончания ее не имели ни времени, ни возможности отвлечься на что -нибудь еще. Лишь в
конце лета 1947 года мы смогли вздохнуть свободнее, осмотреться и попытаться разобраться
в положении Америки, занимаемом ею в мире.
По прошествии некоторого вр емени мне стало ясно, что образовались два региона
наибольшей опасности, ответственности и возможностей для нас – Западная Германия и
Япония, находившиеся обе под оккупацией. Это были центры и крупнейшие
индустриальные комплексы соответственно – на Западе и Востоке. От их возрождения
зависела реставрация стабильности в Европе и Восточной Азии. Для установления
соответствующего равновесия сил в послевоенном мире было необходимо, чтобы они не

попали в руки коммунистов, а их громадные ресурсы использовались бы только в
конструктивных целях.
В этих двух регионах – в Японии, где верховное командование осуществлял генерал
Макартур, и в нашей зоне, в Западной Германии, – правительство Соединенных Штатов
несло за все полную ответственность. Мы не только взяли ее на себя в качестве победителей,
и она носила характер диктатуры, но и сознательно сняли с бывших наших противников
малейшую ответственность за происходящее. Вместе с нашими союзниками мы были
теоретически в состоянии контролировать как внутреннее развитие, та к и внешние связи
обоих этих регионов. В отличие от других частей мира здесь нам не приходилось
противостоять местным суверенным правительствам, которых было бы необходимо
увещевать, обхаживать или оказывать на них давление, прежде чем мы добились бы того,
чего хотели. Как говорится, «пирог тут был нашим» и нам оставалось только нарезать его.
Однако, смотря на происходившее в мире в 1947 году с позиций Госдепартамента,
можно отметить несколько тревожных факторов.
Первый заключался в том, образно говоря, что две важнейшие наши фигуры на
шахматной доске мировой политики оказались почти виртуально неуправляемыми ни
Госдепартаментом, ни даже президентом. Командующие американскими войсками в
оккупированных странах (Японии и Западной Германии) занимали весьма неза висимое
положение, являясь законом самими для себя. Политика Госдепартамента, направленная во
время войны на всемерную поддержку военных, оказалась неизменной и в послевоенный
период времени, когда они стали обладать наряду с силой еще и неограниченной
окк упационной властью за рубежом. Если командующие и обращались в Вашингтон по
каким -либо вопросам, то – в военное министерство и главным образом, как я полагаю, в
управление по гражданским делам. Но как мы убедились, рассматривая его деятельность,
связанную с работой Европейской совещательной комиссии, оно, пожалуй, более всех
других правительственных агентств и учреждений было настроено на всемерное
сотрудничество. Но даже и в этих редких случаях, как нам казалось, командующие
обращались лишь тогда, когда чу вствовали необходимость поддержки со стороны высших
государственных инстанций при принятии щекотливых и противоречивых решений, за
которые они не хотели брать на себя исключительную ответственность. Во всех других
случаях контроль за их деятельностью осуще ствлялся военным министерством не намного
лучше, чем Госдепартаментом.
Эта особенность исходила из того обстоятельства, что командующие «имели», образно
говоря, по две шляпы – одну американскую и другую – международную.
Они выполняли, с одной стороны, дире ктивы американского правительства, а с другой
– международные соглашения, принятые союзниками. Оказавшись под давлением
обстоятельств, они быстро, как говорится, «меняли» шляпы. Такая быстрота и ловкость
позволяли им не подчиняться некоторым приказам Вашин гтона, если они противоречили их
собственной точке зрения и склонностям.
Так что главная трудность заключалась не только в том, как указывать командующим
на необходимость что -либо делать, но и выяснять, чем же они в действительности
занимались. В Германии эта проблема выглядела несколько проще, так как Госдепартамент
имел там своего представителя в лице посла Роберта Мэрфи, профессионального дипломата
с большим опытом работы, способного непредвзято судить о делах и людях и обладавшего
престижем. Поэтому нас постоянно и хорошо информировали о том, что там происходило.
Значительно хуже обстояли дела в Японии. Макартур порой не хотел даже прислушиваться к
советам и рекомендациям Госдепартамента по политическим проблемам своего региона. Все
имевшиеся в то время линии связи шли через военное министерство. При штабе Макартура в
Токио находился представитель Госдепартамента, но как бы в подчиненном положении –
возглавляя нечто вроде протокольного отдела. В связи с этим его доступ к информации,
возможности выхода на связь с Госдепартаментом и иные аспекты были весьма
ограниченными. Правда, эти недостатки отчасти компенсировались, насколько это

позволяло, личными качествами человека, проработавшего в Японии с 1947 -го по 1952 год, –
Уильяма Зебальда, опытного и способно го сотрудника нашего департамента, хорошо
знакомого с японскими делами.
Трудности контроля за деятельностью командующих усугублялись еще и тем, что они
напрямую обращались к общественности и конгрессу. К тому же они были радушными
хозяевами для всех, кто п осещал их «вотчины». Без их одобрения и поддержки работать там
представителям прессы было трудно. Даже известные личности волей -неволей становились
их гостями, находясь в полной зависимости от них в вопросах размещения и транспорта. Так
что, покидая эти ст раны, они сохраняли чувство личной обязанности к командующим за
проявленное по отношению к ним гостеприимство и обходительность. По сути дела,
командующие чувствовали себя полновластными хозяевами и даже князь