Зимин А А Слово о полку Игореве

Формат документа: pdf
Размер документа: 3.03 Мб




Прямая ссылка будет доступна
примерно через: 45 сек.



  • Сообщить о нарушении / Abuse
    Все документы на сайте взяты из открытых источников, которые размещаются пользователями. Приносим свои глубочайшие извинения, если Ваш документ был опубликован без Вашего на то согласия.

Исследование выдающегося историка Древней Руси А. А. Зимина содержит
оригинальную, отличную от общепризнанной, концепцию происхождения и времени
создания «Слова о полку Игореве». В книге содержится ценный материал о соотношении
текста «Слова» с русскими летописями, историческими повестями XV–XVI вв.,
неординарные решения ряда проблем «слововедения», а также обстоятельный обзор
оценок «Слова» в русской и зарубежной науке XIX–XX вв.
Не ознакомившись в полной мере с аргументацией А. А. Зимина, несомненно самого
основательного из числа «скептиков», мы не можем продолжать изучение «Слова», в
частности проблем его атрибуции и времени создания.
Книга рассчитана не только на специалистов по древнерусской литературе, но и
на всех, интересующихся спорными проблемами возникновения «Слова».

Зимин А.А
Слово о полку Игореве
Содержание:
К ЧИТАТЕЛЮ ................................................................................................................................ 1
О КНИГЕ А. А. ЗИМИНА ............................................................................................................ 3
ОТ АВТОРА .................................................................................................................................... 6
Глава I. КРАТКАЯ И ПРОСТРАННАЯ РЕДАКЦИИ ЗАДОНЩИНЫ .................................... 11
Глава II. ЗАДОНЩИНА И СЛОВО О ПОЛКУ ИГОРЕВЕ ...................................................... 98
Глава III. РУССКИЕ ЛЕТОПИСИ И СЛОВО О ПОЛКУ ИГОРЕВЕ .................................... 170
Глава IV. СЛОВО О ПОЛКУ ИГОРЕВЕ И ЛИТЕРАТУРНОЕ НАСЛЕДИЕ XI–XVII вв .... 212
Глава V. ОСОБЕННОСТИ ЯЗЫКА И «ТЕМНЫЕ МЕСТА» СЛОВА .................................. 241
О ПОЛКУ ИГОРЕВЕ ................................................................................................................. 241
Глава VI. В ПОИСКАХ АВТОРА СЛОВА О ПОЛКУ ИГОРЕВЕ ......................................... 284
Глава VII. А. И. МУСИН-ПУШКИН И СЛОВО О ПОЛКУ ИГОРЕВЕ ............................... 318
Глава VIII. СУДЬБА СЛОВА О ПОЛКУ ИГОРЕВЕ В НАУЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЕ XIX–XX
вв ................................................................................................................................................. 364
ПРИЛОЖЕНИЯ ......................................................................................................................... 407
К ЧИТАТЕЛЮ
Монографическое исследование Александра Александровича Зимина (1920–1980),
посвященное «Слову о полку Игореве», занимает в его творческом наследии особое место.
Увлечение этой темой во многом определяло последние 18 лет его жизни.
Сейчас, наверное, мало найдется ученых историков, филологов, лингвистов,
фольклористов, да и среди широкого круга интеллигентных читателей, интересующихся
древней и средневековой Русью, кто бы не знал или не слышал о случившейся в начале
1960-х гг. истории, связанной с пересмотром существовавшего традиционного взгляда на
время создания этого хорошо всем известного со школьных лет поэтического
произведения.
Поводом к тому, что «Слово» привлекло к себе внимание А. А. Зимина и вошло в
орбиту его научных занятий и раздумий, был выход в свет летом 1962 г. подготовленного
Сектором древнерусской литературы Пушкинского Дома Академии наук СССР сборника
статей «„Слово о полку Игореве“ — памятник XII века», содержавшего «запоздалую» (по
выражению А. А. Зимина) полемику с А. Мазо-ном, французским ученым, утверждавшим
в своих работах 1938–1944 гг., что «Слово» написано в XVIII в.
А. А. Зимин буквально «заболел» «Словом», «с увлечением», как он пишет в своих
дневниковых записках, стал читать вышедшую книгу, после чего последовало
напряженное, прямо-таки азартное, внимательнейшее изучение всего о «Слове»

написанного. Правда, следует заметить, что здесь свою роль сыграли и давние занятия А.
А. Зимина вопросами текстологии и трудами А. А. Шахматова, которые определили в
первую очередь методологию работы А. А. Зимина по сопоставлению «Слова» с
«Задонщиной» и с летописью.
Результатом творческого экстаза было письмо А. А. Зимина от 15 февраля 1963 г. к
Д. С. Лихачеву, с которым его связывали профессиональные интересы уже более десятка
лет, с просьбой заслушать в руководимом им секторе его доклад на тему «К изучению
„Слова о полку Игореве“». Заседание с почти трехчасовым докладом Зимина состоялось
27 февраля, но, к сожалению, в отсутствие самого Д. С. Лихачева, который в это время
оказался в больнице. Как писал затем Зимин, «это был первый доклад, который я делал не
по бумажке (потому как работы-то самой еще не было), была груда материала и уйма
выводов». Интерес к теме и разосланные в большом количестве приглашения собрали
совершенно неожиданное для организаторов заседания и самого докладчика количество
народа. Присутствовали более 150 человек, среди которых было много студентов. О
докладе быстро узнали специалисты и любители не только в Ленинграде, но и в Москве и
в других городах, да и за рубежом тоже.
По возвращении в Москву А. А. Зимин был, во-первых, поставлен перед
необходимостью объясняться с руководством Института истории АН СССР и в секторе,
где он работал, по поводу сделанного им по собственной инициативе доклада. Во-вторых,
ему было предложено представить тезисы своего выступления для публикации в журнале
«Вопросы истории», где предполагалось напечатать их в сопровождении статьи М. Н.
Тихомирова. От такого предложения Зимин решительно отказался, ибо издание тезисов
закрывало дорогу для написания основательного исследования и последующей его
публикации. Вот что писал сам А. А. Зимин о сложившейся в Москве ситуации: «Работу о
„Слове“ меня заставило написать начальство, стенограммы заседания не было, а ему очень
хотелось меня „проработать“. Требовался для этого мой какой-либо хоть плохенький (это
даже лучше), но все-таки текст. Я написал трехтомник, который сохранился в
ротапринтном варианте в нескольких экземплярах». Речь идет о написанной А. А.
Зиминым к концу 1963 г. работе «„Слово о полку Игореве“: (Источники. Время написания.
Автор)», изданной на ротапринте Института истории Академии наук тиражом в 101
экземпляр и состоящей из трех сброшюрованных выпусков общим объемом 660 страниц.
Эти экземпляры ротапринта и возможность познакомиться с ними имели только
обозначенные в особых списках участники обсуждения работы А. А. Зимина, которое
состоялось в Отделении истории Академии наук СССР 4–6 мая 1964 г.
Все решения по поводу А. А. Зимина и его книги принимались на самом высоком
уровне. Руку на пульсе держали и директор Института истории В. М. Хвостов, и
академик-секретарь Отделения истории E. М. Жуков, и вице-президент Академии наук П.
И. Федосеев, не говоря уже об Идеологическом отделе ЦК КПСС и секретаре
Центрального Комитета Л. Ф. Ильичеве. Подробнейший отчет «Об обсуждении одной
концепции», опубликованный без подписей в сентябрьском номере журнала «Вопросы
истории» за 1964 г., разумеется, был согласован с Идеологическим отделом.
Двадцать восемь лет спустя в тех же «Вопросах истории» (№ 6/7), вслед за двумя
фрагментами из книги А. А. Зимина о «Слове», был напечатан обстоятельный очерк А. А.
Формозова о хранящейся в архиве ученого рукописи «Слово и дело. Страницы дневника.
1963–1977 гг.», создававшейся А. А. Зиминым параллельно с работой над текстом «Слова
о полку Игореве».
В непрекращающейся дискуссии о «Слове», которой на сегодня более 200 лет,
работа А. А. Зимина — независимо от того, согласится ли читатель с его выводами, —
представляет определенный этап в изучении памятника. Тем самым данная книга
способствует развитию науки и научной мысли, которую, как известно, нельзя остановить.
Литература о «Слове» не перестает пополняться многими и разными сочинениями.
В их число войдет теперь и окончательный вариант книги А. А. Зимина, посвященной

«Слову о полку Игореве», причем объем книги увеличился почти в два раза по сравнению
с ротапринтным изданием 1963 г. Закончить же это краткое предисловие к ней хотелось бы
словами автора из упомянутой выше рукописи книги «Слово и дело», словами, которые
звучат, на наш взгляд, как обращение и к союзникам, и к оппонентам: «Выступление с
пересмотром традиционных взглядов на время создания „Слова о полку Игореве“ было
борьбой за право ученого на свободу мысли. Речь шла не о том, прав ли я или нет, а о том,
следует ли издавать „еретическую“ книгу или нет. Эта борьба получила благожелательный
отклик в сердцах многих людей доброй воли… Их лейтмотивом было то, что свобода
научной мысли является непременным условием развития науки… Я понял великие
методические трудности, стоящие перед историком-древ-ником… Только комплексное
источниковедение, а не одно логически-смысловое может приблизить ученого к решению
проблемы. Нужно быть честным и строгим критиком своих выводов. Многовариантность
решений — обычный вариант, с которым приходится смириться. Иногда же и вовсе
загадку решить невозможно».
Сердечная благодарность всем, кто оказывал неоценимую помощь и поддержку в
подготовке к изданию данной книги, в особенности О. В. Творогову, A. Л. Хорошкевич, В.
П. Козлову и А. А. Формозову.
В. Г. Зимина
О КНИГЕ А. А. ЗИМИНА
Автор книги — известный и авторитетный историк средневековой Руси А. А.
Зимин — поставил перед собой невероятно сложную и ответственную задачу:
пересмотреть традиционный взгляд на время создания «Слова о полку Игореве» и
установить имя его автора. Примыкая по своим представлениям к так называемым
скептикам, датирующим «Слово» XVIII в., А. А. Зимин по основательности аргументации,
по обширности используемого материала, по скрупулезности текстологического анализа,
да и по мастерству ведения научной полемики намного превосходит всех своих
единомышленников. Сам тот факт, что один из крупнейших исследователей русского
средневековья, подвергнув жестокому испытанию собственную научную судьбу и
репутацию, все же решился пересмотреть устоявшийся и освященный авторитетом
крупнейших отечественных и зарубежных филологов и историков взгляд на «Слово» как
на памятник русской литературы XII в., заслуживает внимания. Это тем более важно, что,
несмотря на критику, развернувшуюся после его доклада в Институте русской литературы
АН СССР (Пушкинском Доме) 27 февраля 1963 г. и обсуждения его концепции в мае
следующего года на закрытом заседании в Отделении истории АН СССР,[См.:
Обсуждение одной концепции о времени создания «Слова о полку Игореве» // ВИ. 1964.
№ 9. С. 121–140. См. также: К истории спора о подлинности «Слова о полку Игореве» (из
переписки академика Д. С. Лихачева) / Публикация Л. В. Соколовой // РЛ. 1994. № 2. С.
232–268; № 3. С. 213–246; Спор о подлинности «Слова о полку Игореве»: история одной
неосуществленной публикации (по письмам из архивов Л. А. Дмитриева и Д. С. Лихачева)
/ Подгот. текстов к печати, вступ. статья и коммент. Л. В. Соколовой//ТОДРЛ. СПб., 2004.
Т. 56. С. 385–423.] А. А. Зимин не изменил своей точке зрения на памятник. Все это
говорит о необходимости издания работы ученого. Продолжать изучение спорных
вопросов происхождения «Слова» и толкования его текста без учета наблюдений и
суждений А. А. Зимина — это значит закрывать глаза на существование альтернативной
точки зрения, оставлять без обсуждения те слабые места в аргументации сторонников
древности «Слова», на которые указывал А. А. Зимин. Более того: учитывая сложные
научные и этические коллизии, возникавшие после обсуждения гипотезы А. А. Зимина,
публикация его книги — моральный долг научного сообщества, тем более что требования
непременной публикации звучали и на майском заседании в Москве в 1964 г.

К этому заседанию была ротапринтом выпущена книга А. А. Зимина «„Слово о
полку Игореве“ (Источники. Время создания. Автор)». Книга была роздана участникам
обсуждения с категорическим требованием возвратить ее экземпляры после обсуждения.
Таким образом, она оказалась недоступной широкому кругу читателей. Опубликованные
автором статьи не давали полного представления о его концепции.[Полный перечень работ
А. А. Зимина о «Слове о полку Игореве» см. в статье: А. А. Зимин // Энциклопедия «Слова
о полку Игореве». СПб., 1995. Т. 2. С. 222–225.] Но данная книга вовсе не является
воспроизведением работы 1963 г.: в ней автор смог ответить своим оппонентам, привлечь
новые данные в пользу своей точки зрения. Не случайно объем книги сравнительно с
изданием 1963 г. вырос более чем вдвое.
Возникает вопрос: как представить читателю книгу, которая увидит свет лишь 40 с
лишним лет спустя после написания? За эти годы появилось много новых работ о
«Слове», итоги изучения памятника подведены в пятитомной «Энциклопедии „Слова о
полку Игореве“» (1995). А. А. Зимин уже не сможет возразить оппонентам, учесть их
наблюдения и, убежден, в чем-то откорректировать свою точку зрения. Поэтому было
принято решение: текст А. А. Зимина публикуется в авторской редакции, но для того,
чтобы читатель смог лучше ориентироваться в современном состоянии изучения проблем,
затронутых в книге, редактором сделаны библиографические дополнения, при этом
указываются лишь те работы, которые могут быть непосредственно соотнесены с
суждениями автора. Как правило, эти дополнения не носят полемического характера. Так,
частые ссылки на «Энциклопедию „Слова о полку Игореве“» имеют своей целью прежде
всего указать на библиографические сведения, приведенные в ее статьях. Все
редакторские дополнения заключаются в квадратные скобки, тем самым четко отделены от
авторского текста.
Итак, перед читателем представлена во всей полноте концепция А. А. Зимина, и
исследователь сможет сам сделать вывод, сопоставив его аргументацию с суждениями
защитников древности «Слова». Полемизировать с ученым в данной книге я посчитал
некорректным.
Безусловным достоинством работы А. А. Зимина является то, что свой
кардинальный пересмотр традиционных представлений о «Слове» он обосновывает
«комплексным рассмотрением памятника» (определение автора). Книга вполне отвечает
этой установке: в ней обсуждаются все аспекты проблемы: текстологические
взаимоотношения «Слова», «Задонщины» и «Сказания о Мамаевом побоище»; «Слово»
рассматривается на фоне памятников древнерусской литературы и прежде всего —
летописей, анализируется язык памятника и только после этого ставится вопрос о времени
его создания и его авторе.
Особенно основательна первая глава книги «Краткая и пространная редакции
Задонщины», в которой автор учел наблюдения своих единомышленников — А. Вайяна и
О. Кралика, а главное — развернул обстоятельную полемику с основными оппонентами —
Д. С. Лихачевым, Л. А. Дмитриевым, Р. П. Дмитриевой, Р. О. Якобсоном, А. В.
Соловьевым и О. В. Твороговым, в ряде случаев убедительно показав, что соотношение
памятников Куликовского цикла было более сложным, чем представлялось до настоящего
времени.
Во второй главе — «Задонщина и Слово о полку Игореве» — А. А. Зимин
предлагает свое объяснение появлению в «Слове» параллельных с «Задонщиной» чтений,
стремясь нейтрализовать наблюдения В. П. Адриановой-Перетц и О. В. Тво-рогова,
полагавших, что в «Задонщине» мы видим подражание «Слову».
В третьей главе книги — «Русские летописи и Слово о полку Игореве» — основное
внимание уделено «расхождениям» «Слова» с известиями летописей. Автор полемизирует
с суждениями Б. А. Рыбакова и А. Г. Кузьмина, подвергшими основательной критике его
взгляды.

В четвертой главе автор пытается нейтрализовать один из важнейших аргументов
защитников древности «Слова», полагающих, что его многочисленные лексические и
стилистические параллели с памятниками русской литературы XI–XIII вв. естественны,
если мы признаем «Слово» памятником той же эпохи, но, перенеся «Слово» в XVIII в., мы
должны будем допускать феноменальную начитанность и филологическую
образованность его автора и его поразительную способность блестяще имитировать
систему представлений и образный язык Киевской Руси.
Пятая глава — «Особенности языка и „темные места“ Слова о полку Игореве» —
призвана ответить на два важнейших вопроса: во-первых, на каком языке написано
«Слово»? Действительно ли перед нами язык XII столетия или всего лишь
подретушированный «старыми словесы» церковнославянский язык, отлично известный
священнослужителю Иоилю Быковскому, которого А. А. Зимин считает создателем
«Слова»? Второй вопрос — о происхождении пресловутых «темных мест» в «Слове».
Если в памятнике древнерусской письменности они обычны и естественны, то как
объяснить их появление в сочинении XVIII в.? А. А. Зимин предлагает свои ответы на эти
важные вопросы.
Шестая глава — «В поисках автора Слова о полку Игореве» — содержит
воссозданную исследователем биографию Иоиля Быковского и характеристику известных
нам его сочинений. Глава призвана убедить читателя, что Иоиль действительно мог
создать шедевр, равного которому не было в его время, и к тому же обладать
феноменальными знаниями, чтобы столь совершенно воссоздать «дух эпохи», менталитет
человека XII в., в совершенстве владеть искусством стилизации.
Задача седьмой главы — «А. И. Мусин-Пушкин и Слово о полку Игореве» —
доказать, что граф был способен выдать творение своего современника за древнерусский
памятник.
Несомненный интерес представляет восьмая глава — «Судьба Слова о полку
Игореве в научной литературе XIX–XX вв.». А. А. Зимин собрал в ней обширный
материал (в значительной степени не отраженный в существующих библиографиях
«Слова») о восприятии и оценках памятника в отечественной и зарубежной науке. Среди
упоминаемых работ особенно много сочинений «скептиков», что естественно в данной
книге, а для читателя несомненно представит интерес, так как даст возможность лучше
понять причины возникновения скептического взгляда на «Слово» и объяснить его
долголетие.
В Приложениях к книге публикуются созданные А. А. Зиминым реконструкции
«Слова» и двух редакций «Задонщины», а также подготовленные им публикации
летописного рассказа о походе Игоря и текста «Сказания о Мамаевом побоище» по
Ермолаевскому списку Ипатьевской летописи.
Что было сделано редактором? Были сделаны библиографические дополнения, о
которых речь шла выше. Текст «Слова», цитируемый А. А. Зиминым, был соотнесен с его
реконструкцией, подготовленной автором книги (см. с. 484–490). Цитаты из списков
«Задонщины», при этом непременно с указанием листов рукописей (что отсутствовало в
авторском тексте), сопоставлялись с публикацией, осуществленной Р. П. Дмитриевой в
книге «„Слово о полку Игореве“ и памятники Куликовского цикла» (см. с. 585–556).
Однако сохранена разбивка текста на слова и пунктуация, предложенные А. А. Зиминым.
Сверены с рукописью публикуемые в Приложениях тексты из Ермолаевского списка
Ипатьевской летописи. Следует учесть, что А. А. Зимин цитировал «Слово» и
Ипатьевскую летопись с сохранением и ъ (на конце слов), тогда как другие источникиѣ
цитировались им с упрощением орфографии.
Был составлен список условных сокращений источников и в соответствии с ним
унифицирован аппарат книги.
В заключение еще раз подчеркну: А. А. Зимина нельзя упрекнуть в том, что какая-
либо из проблем «слововедения», существенная для решения вопроса о датировке и

атрибуции памятника, обойдена его вниманием. Его книга — наиболее полный свод
возражений защитникам древности «Слова», и без ответа на все доводы и сомнения А. А.
Зимина нельзя, на мой взгляд, в дальнейшем бестрепетно рассуждать о времени создания
памятника. Но если аргументация автора — самого основательного из «скептиков» —
окажется неубедительной, то это будет означать, что у скептического отношения к
древности «Слова» осталось мало шансов на будущее. Должен признать, что, прочитав
книгу А. А. Зимина, я не изменил своего взгляда и по-прежнему считаю «Слово»
памятником древнерусской литературы.
О. В. Творогов
ОТ АВТОРА
Слово о полку Игореве… Целый мир образов и красок, высоких помыслов и
глубоких чувств, находящих отзвук в сердцах всех тех благодарных читателей, кому
дороги героические и поэтические страницы истории нашей отчизны. Сколько гениальных
творцов русской культуры и науки обращали свои взоры к торжественно прекрасной
Песни о ратных подвигах русских воинов во время трагичной по своим последствиям
битвы при Каяле в 1185 г.! Слову о полку Игореве посвятили многие страницы своих
творений Пушкин и Гоголь, Шевченко и Франко, Жуковский и Радищев, Белинский и
Бородин.
Слово о полку Игореве — одно из значительнейших произведений мировой
литературы. Его библиография насчитывает много более 1000 названий исследований и
переводов, написанных на многих языках народов Советского Союза и всего мира.
Эпические глубины этого бессмертного произведения привлекали к себе внимание многих
поколений ученых нашей Родины и других стран. В результате их самоотверженного труда
все более и более раскрываются богатство содержания и своеобразие художественной
формы героической Песни о походе Игоря. Изучению подвергались источники
произведения и влияние на позднейшую литературу, язык и стиль. Памятник вызывал
живой интерес как военноисторический и историко-географический источник.
Слово о полку Игореве было издано в 1800 г. известным собирателем древних
рукописей графом А. И. Мусиным-Пушкиным совместно с видными архивистами H. Н.
Бантышем-Каменским и А. Ф. Малиновским. Единственная известная науке рукопись,
содержавшая Слово, исчезла после Отечественной войны 1812 г. Поговаривали, что она
погибла в московском пожаре вместе с другими книгами и рукописными сокровищами ее
владельца А. И. Мусина-Пушкина. В настоящее время исследователи располагают только
изданием 1800 г., копией и переводом рукописного текста, сделанным для Екатерины II
(около 1795–1796 гг.), а также тремя переводами конца XVIII в.
Еще до издания Слова о полку Игореве (первые сведения о нем проникли в печать в
1792 г.) целый ряд знатоков русской истории и литературы высказывал в той или иной
форме свои сомнения в древности памятника, относя его создание к XV–XVI вв. или даже
считая его более поздней подделкой. После загадочного исчезновения рукописи голоса так
называемых скептиков (Евгений Болховитинов, О. М. Бодянский, М. Т. Каченовский, С. П.
Румянцев, К. С. Аксаков, О. И. Сенковский и др.) усилились. Странным казался и язык
древней поэмы, в котором находили слова и выражения из современных украинского и
польского языков. Непонятно было вообще, о каких еще «старых словесах» мог написать
автор Песни XII в.
А. И. Мусин-Пушкин уклонялся от разговора об истории приобретения рукописи, и
только молодому и энергичному исследователю К. Ф. Калайдовичу он сообщил, что
рукопись, содержавшая Слово, была куплена его комиссионером у архимандрита Спасо-
Ярославского монастыря Иоиля. Калайдовичу также удалось найти среди рукописей
Синодальной библиотеки псковский Апостол с припиской 1307 г., которая очень
напоминала одно из мест Игоревой песни. Получалось, что еще в начале XIV в. какой-то

безвестный писец уже знал текст Слова о полку Игореве. Позиция ревнителей древности
Слова значительно окрепла после того, как в 1852 г. было впервые опубликовано одно из
значительных произведений древнерусской литературы — Задонщина. Эта повесть о
победоносной битве Дмитрия Донского на Куликовом поле 1380 г. отличается большим
сходством со Словом. Казалось бы, найдено решающее доказательство того, что уже в
XIV–XV вв. Слово о полку Игореве существовало, а его текст широко использован в
воинской повести. Находка Задонщины до поры до времени приглушила голоса
сторонников позднего происхождения Игоревой песни. И только русские писатели И. А.
Гончаров и Л. Н. Толстой продолжали считать Слово позднейшей стилизацией.
Вопрос о времени создания Слова был поставлен снова на повестку дня в 1920-х гг.
М. И. Успенским, а в конце 1930-х гг. — французским славистом A. Мазоном и до сих пор
не является решенным.
Но, быть может, уже саму попытку установить время написания и автора Слова о
полку Игореве следует признать безнадежной, так как не сохранилось ни рукописи этого
произведения, ни прямых документальных свидетельств, связывающих памятник с каким-
либо конкретным лицом? Конечно, нет. В настоящее время советское литературоведение,
языкознание и источниковедение, вооруженные марксистско-ленинским мировоззрением,
выработали строго научную методику датировки памятников, которая плодотворно
применяется в трудах многих ученых.
Для выяснения того, когда, где и кем было написано Слово о полку Игореве,
необходимо тщательное и комплексное изучение всех его особенностей — исторических,
литературных и языковых.
Большинство сторонников древнего происхождения Слова датирует памятник
временем около 1187 г., так как в нем содержится обращение к князьям Владимиру
Глебовичу (умершему весною этого года)[Дата смерти кн. Владимира Глебовича в
Лаврентьевской летописи дана по ультрамартовскому стилю—18 марта 6696 г., т. е. 1187 г.,
по Ипатьевской летописи—18 апреля мартовского 6695 (1187) г. См.: Бережков Н. Г.
Хронология русского летописания. М., 1963. С. 83.] и Ярославу Галицкому
(скончавшемуся в октябре 1187 г.), которые должны были бы еще здравствовать.[Дату
1187 г. принимают: И. Н. Жданов (Жданов И. Н. Соч. СПб., 1904. Т. 1. С. 442), B. Н.
Перетц (Перетц. Слово. С. 50), Д. С. Лихачев (Лихачев. Слово-1955. С. 143) и мн. др.]
Считалось само собой разумеющимся, что автор Слова обращался к князьям как к живым.
Однако А. И. Лященко предложил иную дату написания Слова— 1185 г.[Лященко
А. И. Этюды о «Слове о полку Игореве»//И О РЯС. 1926. Т. 31. С. 147–158. Ту же дату
(лето 1185 г.) принимает и Б. А. Рыбаков. См.: Рыбаков. «Слово» и современники. С. 282.]
Но она противоречит здравице в честь князя Владимира Игоревича (находившегося в это
время в плену). А если считать, что Слово написано после его возвращения (осень 1187 г.),
то к этому времени уже умер князь Владимир Глебович.
Пытаясь выйти из затруднительного положения, порожденного противоречивыми
данными Слова, А. И. Соболевский допускал даже, что Слово, написанное в 1185 г.,
первоначально оканчивалось плачем Ярославны, а «как будто вторая часть принадлежала
первоначально другому произведению, не «Слову о полку Игореве».[Соболевский А. И. К
Слову о полку Игореве//ИпоРЯС. 1929. Л., 1929. Т. 2, кн. 1. С. 183–184.] Но этому
предположению противоречат композиционная стройность сюжетной линии памятника и
единство его стилистических приемов изображения.
Строго говоря, обе даты (1185 и 1187 гг.) базируются только на произвольном
допущении того, что обращение автора Слова к князьям как к живым должно означать, что
произведение, содержащее это обращение, действительно написано при их жизни. Однако
подобный литературный прием применяется и в литературных произведениях,
написанных много лет, а иногда и столетий спустя после событий, к которым оно
относится. И. А. Новиков в этой связи писал: «Нам кажутся эти охотно повторяемые
доводы чистым недоразумением», ибо сцену с упоминанием князей Ярослава Галицкого и

Владимира Глебовича как живых «можно было написать не только позже апреля 1187 года,
но и насколько угодно позже, хотя бы и в наше время».[Новиков Я. Слово о полку Игореве
и его автор. М ., 1938. С . 76. О более поздней датировке см .: Pritsak О . The Igor’ Tale As A
Historical Document//The Annals of the Ukrainian Academy. 1972. Vol. 12, N 1–2.]
Считая, что обращение автора Слова к Ярославу «не имеет датирующего значения»,
Н. С. Демкова относит составление памятника ко времени после 1188 г., но до 1196 г.
(точнее — к 1194–1196 гг.) на том основании, что его автор провозглашает славу князю
Всеволоду (умер в 1196 г.) и князю Владимиру (вернулся на Русь в 1188 г.).[Демкова H. С.
К вопросу о времени написания «Слова о полку Игореве»//Вестник ЛГУ. Серия истории,
языка и литературы. Л., 1973. Вып. 3, № 14. С. 72–77. {См. также: Демкова Н. С.
Проблемы изучения «Слова о полку Игореве»//Чтения по древнерусской литературе.
Ереван, 1980. С. 69–78.}] Но и эту аргументацию следует признать неудовлетворительной,
ибо автор литературного произведения о делах минувших необязательно должен был
учитывать, был ли жив тот или иной герой в то время, когда он писал свою Песнь.
Необходимы, следовательно, более прочные основы для датировки Слова концом
XII в., а их на поверку не оказывается. Поэтому даже сторонники древности Слова
постепенно начинают отказываться от сакраментальных датировок 1185 и 1187 гг. Так, О.
В. Творогов уже не склонен придавать обращению к Ярославу хронологизирующего
памятник значения. По его мнению, оно «могло носить в какой-то мере литературно-
условный, риторический характер».[Творогов О. В. Комментарии//Слово-1967. С. 509.]
Раздавались голоса, которые относят Слово к началу XIII в. (вслед за О. Прицаком к
этому времени склонялся и Р. О. Якобсон).[Jakobson. Selected Writings. P. 689; Яценко Б. Я.
Солнечное затмение в «Слове о полку Игореве»//ТОДРЛ. Л., 1976. Т. 31. С. 122.]
Появляются попытки датировать Игореву песнь серединой XIII в. (Л. Н. Гумилев, В. В.
Мавродин).[Гумилев Л. Н. 1) Монголы XIII в. и «Слово о полку Игореве»//Доклады
Отделения этнографии Географического общества СССР. Л., 1966. Вып. 2. С. 55–80; 2)
Поиски вымышленного царства. М., 1970. С. 305 и след.; 3) Может ли произведение
изящной словесности быть историческим источником? //РЛ. 1972. № 1. С. 73–82;
Белявский В. А. По поводу «извечного антагонизма» между земледельческим и кочевым
населением Восточной Европы//Славяно-русская этнография. Л., 1973. С. 101 и след.;
Мавродип В. В. К. Маркс о Киевской Руси//Вестник ЛГУ. Серия истории, языка и
литературы. Л., 1968. Вып. 2, № 8. С. 9; Gumilev L. N. Les Mongols du XII-e siecle et le
«Slovo o polku Igoreve»//Cahiers du Monde Russe et Sovićtique. 1966. T. 7. P. 37.] Высказана
мысль о сложении памятника в конце XIII — начале XIV в. (И. Н. Голенищев-Кутузов).
[Golenistschev-Kutusov I. Das Igorlied und seine Probleme//Sowjet-Literatur. 1965. N 3. S.
148.] Наконец, В. В. Виноградов писал о Слове как загадочном памятнике,
«возникновение которого датируется XII–XV вв., а текст включает в себя элементы
позднейших наслоений (до конца XVIII в.)».[Виноградов В. В. Чтение древнерусского
текста и историко-этимологические каламбуры//ВЯ. 1968. № 1. С. 3. {См. также: Горский
А. А. Проблема даты создания «Слова о полку Игореве» //Исследования «Слова о полку
Игореве». Л., 1986. С. 29–37. Обзор различных точек зрения на дату написания «Слова»
см.: Дмитриев Л. А. Время создания «Слова»//Энциклопедия. Т. 1. С. 246–251.}]
Многослойным считает Слово О. Сулейменов, относя значительную часть его текста к
XVI в.[Сулейменов О. Аз и я. Алма-Ата, 1975. С. 21.] О возможности позднейших вставок
в текст Слова говорили В. Л. Янин и Н. Ф. Котляр.[Янин В. Л. Берестяные грамоты и
проблемы происхождения новгородской денежной системы XV в.//ВИД. Л., 1970. Сб. 3. С.
168–169; Котляр М. Ф. Чи мiг Роман Мстиславич ходити на половцiв ранiше 1187 р.? //
Украïнський iсторичний журнал. 1965. № 1. С. 117–120.] В статьях Д. Феннелла и А.
Данти приводятся новые данные в пользу более раннего сравнительно со Словом
происхождения Краткой Задонщины.[Fennell J. 1) The Slovo о polku Igoreve: The
Textological Triangle//Oxford Slavonic Papers. 1968. Vol. 1. P. 126–127; 2) The Recent
Controversy in the Soviet Union over the Authenticiti of the Slovo// Russia: Essays in History

and Literature / Ed. by L. H. Logteri. Leiden, 1972. P. 1—17; Fennell J., Stokes A. Early Russian
Literatur. London, 1974. P. 191–206; Danti A. Criteri e metodi nella edizione della
«Zadonśćina»//Annali della Facoltä di Littere e Filosofia della Universitä degli Studi di Perugia.
1968–1969. Vol. 6. P. 187–220.] Наконец, появляются и работы, в которых отстаивается
тезис о возникновении Слова в XVIII в.[Moser Ch. The Problem of the Igor Tale//Canadian-
American Slavic Studies. 1973. Vol. 7, N 2. P. 135–154; Trost К . Karamzin und das
Igorlied//Anzeiger für slavische Philologia. 1974. Bd 7. S. 128–145.]
Для решения вопроса о времени создания Слова о полку Игореве исследователи
анализировали содержание памятника, сопоставляя его с известиями об истории Руси X–
XII вв., содержащимися в других источниках. В самом деле, очень важно установить, был
ли автор Слова современником похода Игоря 1185 г. или брал сведения о нем из
письменных источников. Сторонники древнего происхождения Слова считают, что автор
этого произведения описывал события 1185 г. независимо от летописных записей. Если
будет доказано, что автор основывал свой рассказ на сведениях летописей или других
источников, то тогда следует поставить другой вопрос: когда он мог использовать тексты,
привлеченные им для создания своей Песни? Второе. Следует установить также, с какими
источниками по жанру и текстологически сходно Слово о полку Игореве, на какие
памятники письменности влияло оно и какие в свою очередь находят отзвук в его тексте.
Здесь в первую очередь встает вопрос о близости Слова к Задонщине и к приписке 1307 г.
псковского Апостола. Сторонники древнего происхождения Слова считают, что оба
памятника основаны на этой древнерусской Песни. Нужно тщательно взвесить все данные
в пользу этого предположения. Наконец, важнейшим датирующим элементом в
исследовании Слова является язык этого произведения. Поэтому необходимо разобрать
основные языковые особенности памятника и его так называемые темные (т. е. неясные)
места, по-разному толковавшиеся исследователями. Сторонники древнего происхождения
Слова считают, что памятник в целом сохранил черты древнерусского языка XII в., хотя
некоторые его элементы, возможно, восходят к поздним спискам (или списку) XV–XVI вв.
Особенно они обращают внимание на слова восточного происхождения, ибо некоторые из
них, по их мнению, сохранили черты половецкого языка.
В соответствии с этими тремя задачами и строится последующее изложение.
Слово о полку Игореве перекрещивается с несколькими дошедшими до нас
литературными памятниками, время написания которых хорошо известно. Речь идет о
Радзивиловской (Кенигсбергской) и Ипатьевской летописях, Задонщине и некоторых
других. Поэтому в первых четырех главах настоящей работы делается попытка определить
текстологические взаимоотношения между Словом о полку Игореве и связанными с ним
произведениями древнерусской литературы и фольклора, т. е. установить, влияли ли эти
памятники на текст Слова о полку Игореве или нет. Ответ на этот вопрос дает прочные
основы для определения времени написания Слова о полку Игореве. В главе III
рассмотрена также сама возможность принадлежности современнику этих событий
рассказа о походе русских князей на половцев 1185 г. в Слове о полку Игореве.
Большое значение для датировки и для определения автора любого литературного
произведения имеет его язык. Поэтому в главе V работы содержится попытка изучения
особенностей языкового строя и так называемых темных мест Слова о полку Игореве с
тем, чтобы выявить данные, говорящие о времени его составления и о предполагаемом
авторе.
В следующих двух главах (VI и VII) на основании известных ранее и новых
сведений, почерпнутых из архивов Москвы, Ленинграда, Киева, Минска, Чернигова и
Ярославля, восстанавливается биография и творческий путь первого владельца рукописи
Слова о полку Игореве Ивана (Иоиля) Быковского. Здесь же рассматриваем запутанные
обстоятельства издания Слова о полку Игореве А. И. Мусиным-Пушкиным.
Наконец, в последней (VIII) главе исследования автор рассказывает о судьбе Слова
о полку Игореве в научной литературе XIX–XX вв. и стремится показать, как постепенно

трудами многих поколений ученых накапливались данные для решения многих загадок,
связанных с этим выдающимся памятником русской литературы.
К работе приложены реконструкции архетипов Краткой и Пространной редакций
Задонщины и Слова о полку Игореве.
Советским историкам и литературоведам органически чуждо антинаучное деление
ученых на «скептиков» (сторонников позднего происхождения Слова о полку Игореве) и
«нескептиков» (защитников древнего происхождения памятника). Хорошо известно, что в
30—40-х гг. XIX в. царское правительство пыталось с помощью некоторых реакционных
ученых, защищавших древность Слова о полку Игореве, противоборствовать
представителям передового направления исторической и филологической наук.
Первый доклад с изложением своих взглядов на время создания Слова о полку
Игореве автор сделал на заседании Отдела древнерусской литературы Института русской
литературы (Пушкинского Дома) в Ленинграде в феврале 1963 г. Через год (в мае 1964 г.)
состоялось в Москве обсуждение первого (ротапринтного) варианта настоящей работы.
[Неподписанная хроника этого обсуждения («Обсуждение одной концепции о времени
создания „Слова о полку Игореве“»), опубликованная в журнале «Вопросы истории»
(1964. № 9. С. 121–140, авторы В. А. Кучкин, О. В. Творогов), не дает достаточно точного
представления ни о характере обсуждения, ни об аргументации, развивавшейся
отдельными участниками. В частности, использование этой хроники для представления об
аргументации автора, развивавшейся в его труде, и его заключительном слове совершенно
недопустимо. {О коллизиях, возникавших в связи с докладом А. А. Зимина в Пушкинском
Доме и с обсуждением его работы в Москве, см.: К истории спора о подлинности «Слова о
полку Игореве»: Из переписки академика Д. С. Лихачева (Публикация Л. В.
Соколовой)//РЛ. 1994. № 2. С. 232–268; № 3. С. 213–245; Спор о подлинности «Слова о
полку Игореве»: история одной неосуществленной публикации (по письмам из архивов Л.
А. Дмитриева и Д. С. Лихачева) /Подгот. текстов к печати, вступ. статья и коммент. Л. В.
Соколовой// ТОДРЛ. СПб., 2004. Т. 56. С. 385–422.}] За истекшее десятилетие появилось
много капитальных трудов по изучению Слова о полку Игореве. В частности, «Словарь-
справочник»,[Словарь-справочник «Слова о полку Игореве» / Составитель В. Л.
Виноградова. М.; Л., 1965; Л., 1978. Вып. 1–5. {В 1984 г. вышел последний, шестой
выпуск «Словаря» — Т — Я и дополнения.}] сборник статей о взаимоотношениях Слова,
Задонщины и Сказания о Мамаевом побоище,[ «Слово» и памятники.] монографии В. П.
Адриановой-Перетц о фразеологии Слова,[Адрианова-Перетц. «Слово» и памятники.] Б.
А. Рыбакова о Слове как памятнике XII в.,[Рыбаков. 1) «Слово» и современники; 2)
Русские летописцы.] Д. С. Лихачева о Слове как памятнике древнерусской культуры.
[Лихачев. «Слово» и культура.] Все они существенно продвинули вперед решение спорной
проблемы. Однако автор только укрепился в своих представлениях о времени создания
памятника. Поэтому ему пришлось значительно развить аргументацию и ответить на
возражения и доводы оппонентов. В результате объем монографии увеличился вдвое, и все
же настоящая работа не претендует на всестороннее рассмотрение Слова о полку Игореве.
В ней содержится лишь попытка решения вопроса об источниках, времени и авторе на
основании итогов более чем полуторастолетнего изучения исследователями его
исторического содержания, литературной формы и языкового строя.
Автор отдает себе полностью отчет в том, что многие стороны этой важнейшей
проблемы не могут быть решены в рамка\ одной монографии и для этой цели необходимы
совокупные усилия специалистов в разных областях науки. Но он считает, что изучение
Слова о полку Игореве находится сейчас на такой стадии, что коренные интересы
советской науки требуют постановки этих важнейших вопросов.
Пользуясь случаем, выражаю глубочайшую признательность акад. В. В.
Виноградову, который взял на себя труд ознакомиться с текстом книги в рукописи и сделал
автору много полезных замечаний. Дружескую помощь автору оказали в процессе
создания этой работы Д. А. Авдусин, С. Н. Азбелев (Ленинград), С. И. Бернштейн, Е.

Б. Бешенковский, М. Е. Бычкова, С. Н. Валк (Ленинград), Н. П. Визирь (Киев),
В. Б. Вилинбахов (Ленинград), Л. Н. Гумилев (Ленинград), А. Грицкевич (Минск), А. П.
Каждан, Т. Н. Каменева, С. М. Каштанов, A. И. Клибанов, В. Б. Кобрин, Б. А.
Колчин, Н. Ф. Котляр (Киев), B. Д. Левин, Ю. А. Лимонов (Ленинград), В. В. Лукьянов
(Ярославль), Я. С. Лурье (Ленинград), В. И. Малышев (Ленинград), А. Н. Мальцев, А. Ф.
Медведев, В. С. Мингалев, А. Л. Монгайт, В. Н. Новопокровская (Орел), А. С. Орешников,
В. Т. Пашуто, И. Плетнев (Чернигов), А. В. Позднеев, Б. Ф. Поршнев, В. Г. Смолицкий, И.
Г. Спасский (Ленинград), Т. А. Сумнико-ва, О. П. Суханова (Ленинград), Н. И. Толстой, А.
В. Храбровицкий, Л. В. Черепнин, М. М. Штранге и многие другие коллеги, в их числе
сотрудники научной библиотеки Института истории АН СССР и архивов Москвы,
Ленинграда, Киева и Чернигова. Всем им автор приносит искреннюю благодарность.
Глава I. КРАТКАЯ И ПРОСТРАННАЯ РЕДАКЦИИ ЗАДОНЩИНЫ
Слово о полку Игореве, как известно, имеет много точек соприкосновения с
древнерусской повестью о победе Дмитрия Донского в 1380 г. на Куликовом поле —
Задонщиной. Перед любым исследователем, который стремится выяснить время
происхождения Слова о полку Игореве, совершенно естественно встает вопрос о том,
повлияло ли это произведение на Задонщину или, наоборот, само было составлено по ее
образцу. От решения этого вопроса зависит и вывод о времени сложения Слова о полку
Игореве. В самом деле, если автор Слова пользовался текстом Задонщины, то он не мог
работать ранее 1380 г. Если же окажется, что Слово находилось в распоряжении
составителя Задонщины, то его нельзя будет датировать временем позднее конца XIV–XV
в.
До нас дошло четыре более или менее полных списка Задонщины, образующих две
группы. Одна представлена древнейшим из списков К-Б 70-х гг. XV в., другая — списками
XVI–XVII вв.: И1, У, С.[Здесь и далее обозначаем: К-Б — ГПБ, Кир. — Бел., № 9/1086; И1
—список ГИМ, Муз., № 2060; У — ГБЛ, собр. У идольского, № 632; С — ГИМ, Синод.,
№ 790. Сохранился также отрывок из предисловия Задонщины по списку Ж (БАН, 1.4.1),
близкому к И! и сходным, а также фрагмент текста Задонщины по списку И2, близкому к
тем же спискам (ГИМ, Муз., № 3045). {Списки «Задонщины» изданы в книге: «Слово» и
памятники. С. 535–556.}] Основное отличие между ними сводится к тому, что после
естественного конца списка К-Б (плач по погибшим воинам) в списках И1 и сходных
помещена вторая часть, возвращающая читателя к рассказу о Куликовской битве и к
победам русских воинов. Д. С. Лихачев пишет: «Говорить об особом виде (или особой
редакции) текста памятника на основании только одного списка всегда бывает очень
трудно для текстолога. Тем более это трудно в данном случае, когда текст списка не
подтвержден ни одним другим списком и когда отсутствие в нем целой части может быть
проще объяснено случайной дефектностью его протографа».[Лихачев. Изучение «Слова о
полку Игореве». С. 43. Позднее Д. С. Лихачев признал, что «текст списка К-Б
действительно можно считать особой редакцией» (.Лихачев. «Слово» и культура. С. 286).
{Сопоставляя список К-Б с Пространной редакцией Задонщины, Д. С. Лихачев далее
пишет: «В списке К-Б мы видим не случайные ошибки и описки, а вполне сознательные
сокращения и изменения. Это не дефектный список, а список, подвергшийся
целенаправленной редактуре, — следовательно, это редакция». Там же.}] Действительно,
наличие всего лишь одного списка затрудняет исследователя, определяющего его характер.
Впрочем, примеров можно привести вполне достаточно, чтобы поставить вопрос о
существе отличия списка К-Б от других.
«Редакции текста, — пишет Д. С. Лихачев, — являясь результатом сознательной
целенаправленной деятельности древних книжников, знаменуют собой этапы в развитии
текста».[Лихачев. Текстология. С. 124.] Д. С. Лихачев считает, что могут быть
идеологические, стилистические и фактологические редакции памятников. Если теперь

обратиться к списку К-Б, то вряд ли можно будет сомневаться, что перед нами особая
редакция Задонщины. Различны идеологические аспекты освещения Куликовской битвы:
только в списках И1 и сходных содержится развернутый панегирик победе русских
воинов. В списке К-Б, как будет показано далее, этого нет. Отличается и состав фактов в
обоих памятниках (иной перечень погибших воевод; в И1 и сходных много фактических
дополнений в других частях). Наконец, список И1 и сходные характеризует иная
стилистическая манера. Если К-Б близок к фольклорному протооригиналу памятника, то
для архетипа списков И1 и сходных характерна книжная манера повествования,
использование различных памятников древнерусской литературы. Говорить о
механическом сокращении текста в К-Б совершенно невозможно.
Итак, перед нами две редакции Задонщины. Одну мы условно назовем Краткой
(список К-Б), другую — Пространной (список И1 и сходные).[О Краткой и Пространной
редакциях Задонщины совершенно определенно писал уже B. Ф. Ржига (Повести о
Куликовской битве. М., 1959. С. 20), ср.: Ржига В. Ф. Слово Софония-ря-занца о
Куликовской битве («Задонщина»)//Учен. зап. МГПИ им. В. И. Ленина. М., 1947. Т. 43. C.
38. Не вполне ясна позиция Р. П. Дмитриевой. С одной стороны, она пишет: «Отличия К-Б
списка от остальных списков настолько велики, что вполне закономерным является
выдвигаемое в ряде исследований определение его как особой краткой редакции»
{Дмитриева Р. П. Приемы редакторской правки книгописца Ефросина//«Слово» и
памятники. С. 264). И в полном противоречии с этим в другой своей статье
исследовательница пишет: «Мы не можем употреблять названия „краткая редакция“ и
„пространная“, так как то, что понималось до сих пор под пространной редакцией, не
является единым текстом, противостоящим краткой редакции» {Дмитриева.
Взаимоотношение списков. С. 202). Но те отдельные чтения, которые связывают К-Б с С,
не могут быть сопоставлены по своему значению с кардинальными отличиями списка К-Б
от всех остальных списков, объединенных и композиционным, и идейным, и
стилистическим единством. Отличия С (и сходных мест К-Б) от И1 и У столь небольшие,
что их нельзя назвать редакционными (как это делает Р. О. Якобсон). Зато различия С и К-
Б настолько велики, что оба списка нельзя объединить в один извод (как это делает Р. П.
Дмитриева), ибо другой «извод» (в который Р. П. Дмитриева включает списки И1 и У)
окажется ему не «равновеликим»: ведь расхождения между списками И1 и У
«незначительны и существенных смысловых отклонений между ними нет» (Там же. С.
208). {См. также: Дмитриев Л. А. «Задонщина» // Словарь книжников и книжности
Древней Руси. Л., 1988. Вып. 2 (вторая половина XIV–XVI в.), ч. 1: А — К. С. 345–353;
Дмитриева Р. П. Задонщина//Энциклопедия. Т. 2. С. 202–211.}] Слово о полку Игореве
имеет прежде всего черты близости со списками И1 и сходными памятниками, хотя
отдельные его чтения созвучны и списку К-Б.
Наличие двух редакций Задонщины и особенно их отношения к Слову ставят перед
исследователями новую задачу. Выяснение взаимоотношений Слова и Задонщины
возможно только после предварительного рассмотрения трех вопросов:
1. Текстологических отношений Задонщины с другим произведением о
Куликовской битве — Сказанием о Мамаевом побоище, с которым обе редакции
Задонщины имеют черты сходства.
2. Истории текста Задонщины, т. е. выяснения того, какая из сохранившихся
редакций памятника может считаться первоначальной, а какая вторичной. Впрочем,
логически возможен вариант, когда обе редакции могут быть производными от архетипа,
имевшего черты и той и другой. В связи с этим необходимо восстановить первоначальный
архетип памятника, проследить дальнейшую его судьбу (попытаться установить время,
автора и источники каждой из редакций Задонщины).
В литературе было предпринято несколько попыток составления архетипа
Задонщины. Однако исследователи при этом исходили не столько из реального
соотношения дошедших до нас списков Задонщины, сколько из их отношения к Слову о

полку Игореве. Все чтения любого из списков, напоминающие Слово, возводились к
протографу повести о событиях 1380 г.{Подробнее об этом см. Приложения к настоящей
работе.} Но если считать вопрос о соотношении Задонщины и Слова еще требующим
разрешения, вряд ли такой путь реконструкции можно считать правильным.
3. Текстологической связи Слова с редакциями, видами и списками Задонщины с
тем, чтобы определить, чем объясняются совпадения отдельных чтений Слова с
различными текстами Задонщины. В самом деле, если будет доказано, что Слово
текстологически связано только с Пространной редакцией Задонщины, а последняя
восходит к Краткой и не имеет никаких других источников, которые могли быть
отождествлены непосредственно (или опосредованно) со Словом, то Песнь о походе Игоря
придется признать произведением вторичным, а Задонщину Пространной редакции
первичной.
Впервые текст Задонщины (по списку У) был издан в 1852 г., а через 7 лет
опубликован был и ее древнейший — Кирилло-Белозерский список. С тех пор вопрос о
соотношении списков памятника и о его первоначальном виде стал предметом длительных
споров. Еще И. И. Срезневский предположил, что Задонщина записывалась по памяти. А
раз так, то, очевидно, оба опубликованных списка по-разному передают не дошедший до
нас оригинал поэмы.[Срезневский И. И. «Задонщина» великого князя господина Дмитрия
Ивановича и брата его Володимира Ондреевича//ИпоРЯС. СПб., 1858. Т. 6, вып. 5. С. 337–
344.] Мнение Срезневского не было единственным. Так, А. И. Смирнов считал, что
«Писание Софония» (так он называл текст, положенный в основу списка К-Б) являлся
древнейшим, тогда как «Слово о великом князе Дмитрии Ивановиче» (так он называет
список У) всего-навсего его подражанием. В доказательство этого тезиса он ссылался на
то, что составитель последнего сочинения прямо называл своего предшественника («Яз же
помяну Рязанца Софония»). «Писание» (дошедшее до нас не в первоначальном виде) он
излагал по памяти, а не по какой-либо рукописи.[Смирнов А.И. О Слове о полку Игореве.
Вып. 2. Пересмотр некоторых вопросов. Воронеж, 1879, с.136, 170] Вывод А. Смирнова
разделял и С. П. Тимофеев. «Задонщина» Софония, по его мнению, сложилась в XV в. и
послужила основой для Слова о Дмитрии.[Тимофеев С. П. Сказания о Куликовской битве:
(Опыт историко-литературного исследования)// ЖМНП. 1885. Сентябрь. С. 26, 45.] О
«Кратком» (К-Б) и «Пространном» (У) видах Задонщины писал и Е. В. Барсов. Принимая
схему соотношения текстов, предложенную А. Смирновым, Е. Барсов вносил в нее
некоторые коррективы. Так, он считал, что «Писание Софония» (К-Б) «дошло до нас в его
первоначальном виде» и наряду со Словом о полку Игореве послужило источником Слова
о Дмитрии. «Предполагать, — писал он, — что была еще какая-то неизвестная
пространная поэма Софония, по отношению к которой дошедшее до нас его Писание есть
лишь сокращение и которая в свою очередь служила источником для Слова о Дмитрие, не
представляется, говорим, достаточных оснований».[Барсов. Слово. Т. 1. С. 438–439.]
Вывод Барсова о путях складывания Задонщины разделял позднее М. Н. Сперанский.[Об
этом см. главу VIII.]
Наиболее обстоятельную работу, посвященную Сказанию о Мамаевом побоище и
Задонщине, в дореволюционной литературе написал С. К. Шамбинаго.[Шамбинаго.
Повести.] Заслугой автора являлось прежде всего выявление редакций Сказания путем
широкого привлечения рукописной традиции. Им было установлено наличие первой (по
терминологии Л. А. Дмитриева: Киприановской) редакции, второй (Летописной), третьей
(Основной), четвертой (Распространенной) редакций. Существенно было также суждение
С. К. Шамбинаго о влиянии Задонщины на первичный текст Сказания и о вторичном
влиянии на отдельные списки этого памятника.
C. K. Шамбинаго исходил из тезиса о том, что в списке К-Б до нас дошел
сокращенный вариант первоначальной редакции Задонщины. Он ссылался на отсутствие в
К-Б «второй половины» Задонщины, в которой центральным героем выступает Владимир
Андреевич Серпуховской, тогда как в первой героем был один Дмитрий Донской. А так

как целью Задонщины явилось воздать похвалу и Дмитрию Донскому, и Владимиру
Серпуховскому, то, следовательно, вторая часть должна была содержаться в протографе
памятника.[Шамбинаго. Повести. С. 86. Этот вывод приняли А. А. Шахматов (Шахматов.
Отзыв. С. 180) и Д. С. Лихачев (Лихачев. Изучение «Слова о полку Игореве». С. 43).] С
этим трудно согласиться. Ведь уже в К-Б Дмитрий Донской и Владимир Серпуховской
выступают вместе. Зато во второй части Пространной редакции героем бесспорно
является великий князь Дмитрий Иванович. Владимиру Андреевичу посвящены лишь
одна общая фраза («гораздо скакаше по рати поганым, златым шеломом посвечиваше») да
обращение к своему «брату».
Второй аргумент С. К. Шамбинаго (наличие ошибок, пропусков в К-Б) в целом
справедлив, но он может быть отнесен к дефектам списка, а не к самой Краткой редакции.
Говоря об интерполяциях в К-Б, С. К. Шамбинаго правильно подмечает неудачное
дополнение «семтября 8 в среду на Рожество пресвятыя Богородица», разрывающее текст
повести. Но и оно могло быть вставкой составителя списка. Перечень убитых на
Куликовом поле, полагает С. К. Шамбинаго, вставлен из Синодика. Но такого перечня
погибших, как в К-Б, в Синодике нет. Фраза «от тоя рати и до Мамаева побоища» есть не
только в К-Б, но и в И1 и других списках.
Серьезные коррективы к схеме С. К. Шамбинаго взаимоотношения редакций
Сказания о Мамаевом побоище предложил А. А. Шахматов. Им, прежде всего, доказано
позднее происхождение Киприановской (первой, по С. К. Шамбинаго) редакции Сказания.
Он также высказал предположение о том, что уже в конце XIV в. возникло не дошедшее
до нас Слово о Мамаевом побоище, которое повлияло и на Летописную повесть, и на
Сказание, и на Поведание (Задонщину). В отличие от С. К. Шамбинаго, А. А. Шахматов
устанавливает, что на Задонщину не оказывала воздействия Летописная повесть о
Мамаевом побоище.[Шахматов. Отзыв. С. 182.] Не различая Краткую редакцию
Задонщины и Пространную, А. А. Шахматов писал, что «писание Софониево
представляется вообще памятником не живого, а книжного творчества».[Шахматов.
Отзыв. С. 183.] Этот вывод очень верен для Пространной редакции Задонщины. Ошибка
А. А. Шахматова состояла только в том, что он не рассматривал список К-Б как
самостоятельную редакцию. Поэтому к выделенному им Слову он относил общие места
Задонщины в целом, Сказания и Летописной повести. На самом деле, как мы можем
убедиться, на Сказание влияла Задонщина редакции, представленной списком К-Б. Все
другие общие места Сказания и Пространной редакции Задонщины легко объясняются
позднейшим влиянием первого памятника на второй. По существу говоря, А. А. Шахматов
подходил к выводу о влиянии Задонщины списка К-Б на Сказание.[Он писал также, что
сухое изложение Летописной повести Сказание украсило заимствованиями из Поведания
Софония (Там же. С. 186).] Говоря, что источником Задонщины было выделенное им
Слово (конец XIV в.), А. А. Шахматов был прав в той мере, в какой можно говорить о том,
что Сказание пополнено материалами Краткой редакции Задонщины. Сложение же самого
Сказания о Мамаевом побоище А. А. Шахматов относил к самому началу XVI в. Он
писал: «Я не сомневаюсь, что Сказание составлено в XVI веке лет через 100 с небольшим
после Куликовской битвы».[Шахматов. Отзыв. С. 177, ср. с. 204.]
Большой интерес представляет выявленный М. Н. Тихомировым Забелинский
список Сказания о Мамаевом побоище, доказывающий древность происхождения
сведений этой повести о Куликовской битве.[Повести. С. 464.]
Существенное значение для понимания Сказания о Мамаевом побоище имеют
исследования Л. А. Дмитриева, который придерживается мнения о более древнем
происхождении Основной (третьей, по С. К. Шамбинаго) редакции этого памятника. Л. А.
Дмитриев датировал ее 10-ми гг. XV в.[Дмитриев Л. А. 1) О датировке «Сказания о
Мамаевом побоище»//ТОДРЛ. М.; Л., Т.10, с. 185–199. 2) К литературной истории
Сказания о Мамаевом побоище//Повести. С. 406–448]

В результате исследований С. К. Шамбинаго, А. А. Шахматова, М. Н. Тихомирова и
Л. А. Дмитриева было установлено наличие нескольких редакций Сказания о Мамаевом
побоище, выявлено значительное число списков, опубликованы лучшие тексты, дающие
представление о редакциях памятника, высказаны соображения об их соотношениях.
Однако недостаточная изученность истории текста Сказания, отсутствие тщательного
обследования всех списков затрудняют работу исследователя. К сожалению, не сохранился
в полном виде текст первоначальной редакции Сказания. Тем не менее с оговорками на
предварительность выводов необходимо попытаться представить себе соотношение
Сказания и Задонщины.
Соотношению Краткой редакции Задонщины с Пространной редакцией посвящено
капитальное исследование Яна Фрчека, погибшего в застенках гестапо в 1942 г.[О нем см.:
Данилов В. В. Чешский славист Ян Фрчек//ТОДРЛ. М.; Л., 1956. Т. 12. С. 642–644.] Его
книга была напечатана посмертно в 1948 г.,[Frćek J. Zädonstina. Praha, 1948.] но, к
сожалению, фактически прошла мимо большинства исследователей Задонщины,
продолжавших придерживаться точки зрения С. К. Шамбинаго.[Ржига В. Ф. Слово
Софония-рязанца о Куликовской битве // Доклады и сообщения филологического
факультета МГУ. М., 1946. Вып. 1. С. 37–38; Адрианова-Перетц. Задонщина. (Опыт
реконструкции). С. 206. Взгляды Я. Фрчека целиком принял А. Мазон (Mazon А. 1) Le
Slovo. P. 8, 16, 34, 37; 2) La Campagne d’Outre-Don de 1380//Journal des savants. Paris, 1948.
Janvier — Juin. P. 15–25).] Выводы Яна Фрчека , сформулированные автором еще в 1939 г .,
[Frćek J. Püvodnf podoba staroruske Zädonstiny//III Medunarodni Kongres Slavista. Odgovori
na pitania. Dopune (supplement). Beograd, 1939. N 3. S. 94–96.] сохраняют большое научное
значение и до сегодняшнего дня.
На основании сличения всех сохранившихся списков Задонщины Ян Фрчек
установил, что версия К-Б Задонщины, оканчивающаяся плачем по русским воеводам,
погибшим на Куликовом поле, возникла по свежим следам событий, т. е. в конце XIV в.
Пространную редакцию Задонщины Ян Фрчек датировал концом XV в. и связывал ее с
падением татаро-монгольского ига на Руси.[Я. Фрчек понятий «Краткая» и «Пространная»
редакция не знает: он называл список К-Б Задонщины «редакцией Л» (Ленинградской), а
списки И1, У, С — «редакцией М» (Московской).] Эта редакция, кроме всего прочего,
содержала вторую часть, которая состояла из прямых заимствований, восходящих к
первой части памятника и Никоновской летописи. Эта часть возвращалась снова к
решительной битве на Куликовом поле, состоявшейся 8 сентября 1380 г., хотя и была
помещена после плача русских вдов в день «Иакима и Анны», т. е. 9 сентября. Вторичного
происхождения был также текст об участии в битве новгородцев, отсутствующий в К-Б
(новгородцы, как известно, в битве не участвовали). В работе Яна Фрчека не были
рассмотрены отношение Слова о полку Игореве к Задонщине и связь Задонщины со
Сказанием о Мамаевом побоище. Не пытался автор и реконструировать архетип обеих
редакций Задонщины, т. е. проследить историю текста памятников. Тезис о первичности
текста Задонщины по списку К-Б по сравнению с другими им обосновывался на
основании отдельных примеров.[О них см. далее при сопоставлении текстов Краткой и
Пространной редакций Задонщины.] Полного сличения текстов обеих редакций им
произведено не было. А. Мазон посвятил спискам Задонщины первую главу своего
исследования, причем только примерно половина ее относится к проблеме соотношения
списка К-Б с остальными.[Mazon. Le Slovo. P. 18–40.] Он в основном повторяет выводы Я.
Фрчека, расширяет тезис о Соломоне (р. 25–28) и добавляет несколько соображений о
стиле списков Задонщины. Текстологического сопоставления в полном смысле этого слова
у него нет. Автор свое внимание ограничивает разбором определенных эпизодов (заглавие,
участие новгородцев в Куликовской битве, плачи вдов и некоторые другие).
Близко к выводам Я. Фрчека, хотя и совершенно иными путями, подходил А. И.
Никифоров. По его представлению, Задонщина первоначально была устным
произведением. Возникла она в 80—90-х гг. XIV в. в Белозерском крае и представляла еще

собою «песнь-плач». Записан этот плач в 70-х гг. XV в. Софонием (отсюда список К-Б).
Затем уже в конце XV в. на основе первичной Задонщины формируется новая, московская
или героическая редакция, представленная списком У идольского.[Никифоров. Слово. C.
210–211, 213 и др.] А. И. Никифоров как фольклорист занимался движением сюжета и
приемами его устно-поэтического выражения. Он не учитывал судеб памятников как
произведений письменной литературы, но в целом его наблюдения заслуживают
внимания.
Работу Я. Фрчека продолжил А. Вайян. Он принял его основной вывод о
соотношении редакций памятника и попытался восстановить их архетипы. По мнению
Вайяна, Краткая Задонщина, близкая к произведениям фольклорного типа, составлена
была вскоре после 1406–1407 гг., а Пространная Задонщина — в начале XVI в.[La
Zadonśćina. Р. III–XIX.] А. Вайян датирует Краткую Задонщину на основании того, что в
списке К-Б после ее текста помещен краткий летописец, обрывающийся сведением
1406/7 г. Однако временная связь Краткой Задонщины и летописца А. Вай-яном не
доказана. А. Вайян объясняет отсутствие упоминания в К-Б Олега Рязанского обстановкой
времени княжения Василия I, когда Москва находилась с Рязанью в мирных отношениях.
Состоянием неуверенного равновесия во взаимоотношениях Москвы и Литвы в начале
XV в. объясняются, по мнению А. Вайяна, упоминания в К-Б о помощи Дмитрию со
стороны двух литовских княжичей. Вывод об устном происхождении Задонщины
принимает С. Н. Азбелев.[Азбелев. Текстологические приемы. С. 174.]
Уже после выхода в свет моих статей по текстологии Задонщины была
опубликована обстоятельная монография О. Кралика об архетипе этого памятника.
Разделяя в основном схему Я. Фрчека о соотношении редакций Задонщины, О. Кралик
внес в нее существенные изменения и дополнения. Так, он склонен считать, что архетип
Задонщины (в целом восходящий к списку К-Б) имел некоторые черты Пространной
редакции. Заслугой О. Кралика является то внимание, которое он уделил Синодальному
списку. Этот список, по его мнению, дает промежуточный текст как бы еще
«складывающейся» Пространной редакции памятника. Черты близости списка К-Б к С он
рассматривает «как рудимент более древнего этапа развития» или (теоретически, по его
мнению, и это возможно) того, что «рукопись С возникла путем контаминации обеих
редакций». Сказание о Мамаевом побоище Кралик считает источником Пространной
редакции Задонщины.[Krälik. S. 161–174.] К сожалению, автор не дал «законченной
текстологии» обеих редакций Задонщины, что придает его выводам иногда известную
неопределенность.
C. H. Азбелев считает Краткую редакцию Задонщины первоначальнее
Пространной, которая якобы основана на иной записи устного типа.[Азбелев.
Текстологические приемы. С. 180–181.]
Много сделали для изучения Задонщины В. П. Адрианова-Перетц[Адрианова-
Перетц. 1) Задонщина. С. 194–224; 2) Задонщина. (Опыт реконструкции). С. 201–255; 3)
«Слово» и «Задонщина». С. 131–168.] и В. Ф. Ржига.[Ржига В. Ф. Слово Софония-
рязанца… 1947; Повести.] Им принадлежат первоклассные издания текстов памятника,
первые в советской литературе попытки реконструкции его протографа, комментарии к
«темным местам» произведения и ряд других очень ценных наблюдений об авторе
Задонщины и фольклорном характере первоначального текста. В своих построениях они
исходили из тезиса о влиянии Слова о полку Игореве на Задонщину. Поэтому все чтения
любого из списков Задонщины, напоминавшие Слово, возводились В. П. Адриановой-
Перетц в архетип памятника (без выделения его редакций). Фактически никакого
текстологического сопоставления Краткой и Пространной редакций Задонщины
произведено не было. Тезис о том, что Краткая редакция «получилась в результате
сокращения» оригинала, который имел пространный характер, высказал В. Ф. Ржига.
[Ржига В. Ф. Слово Софония-рязанца… 1947. С. 12.] Близки к этому были и наблюдения

В. П. Адриановой-Перетц, положившей в основу реконструкции архетипа список И1,
представляющий Пространную редакцию.
В. П. Адрианова-Перетц поставила вопрос: «Все ли совпадения Задонщины и
Сказания должны рассматриваться как перенесение эпизодов Задонщины в Сказание? Не
повлияло ли оно само на какие-то версии Задонщины? Разобраться в этих вопросах можно
будет лишь после того, как будет пересмотрена литературная история текстов сказания».
[Адрианова-Перетц. Задонщина. (Опыт реконструкции). С. 204.]
На этот вопрос пытались дать ответ Л. А. Дмитриев[Дмитриев. Вставки из
«Задонщины». С. 385–439.] и Н. С. Демкова.[Демкова. Заимствования из «Задонщины». С.
440–476.] Работе Л. А. Дмитриева присущ априорный, если так можно выразиться, метод
исследования. Обнаружив следы близости между Сказанием и отдельными списками
Задонщины, автор делает два вывода: а) Задонщина является источником Сказания; б) в
первоначальной Задонщине были все те черты, которые можно обнаружить в общих
местах между Сказанием и дошедшими до нас ее списками. Оба эти вывода автором не
столько доказываются, сколько иллюстрируются многочисленными примерами. В самом
деле, из факта близости Сказания и списков Задонщины можно сделать различные
выводы, в частности и тот, что Сказание само было источником Задонщины. Однако этот
вариант Л. А. Дмитриев даже не рассматривает, что лишает его первый вывод
убедительности. Не более убедителен и второй вывод, ибо и он только прокламируется и
базируется не на генеалогии текстов Задонщины (что совершенно необходимо), а на факте
отражения разных чтений Задонщины в Сказании. Таким образом одно априорное
утверждение покоится на другом.
Положение Н. С. Демковой было еще более сложно, ибо история текстов
Распространенной редакции Сказания не изучена вовсе. Не прибавляет многого к этому и
сама Н. С. Демкова. Она выявила ряд списков Сказания, в которых есть следы влияния
Задонщины. Но вместо того чтобы установить генеалогическое соотношение текстов
Распространенной редакции Сказания, автор ограничивается констатацией близости
отдельных мест выявленных ею списков Сказания к разным спискам Задонщины с
самыми общими замечаниями о том, что они могли восходить к первоначальной редакции
этого памятника или к ее поздним вариантам.
Все это делает необходимым пересмотреть заново проблему соотношения Сказания
и Задонщины по основным группам сохранившихся списков Сказания.[ «Сказание о
Мамаевом побоище» издавалось неоднократно. А. А. Зимин цитирует его по книге
Повести, где оно опубликовано по списку Основной редакции РНБ, O.IV.22 (с. 43–75), по
списку ГИМ, Синодальное собр., № 485 Летописной редакции (с. 79—107), по списку
РНБ, собр. Погодина, № 1414 Распространенной редакции (с. 111–162) и по Забелинскому
списку — ГИМ, собр. Забелина, № 261 (с. 165–207). В книге «Сказания и повести о
Куликовской битве» (издание подготовили Л. А. Дмитриев и О. П. Лихачева. Л., 1982)
опубликовано «Сказание» по списку РНБ, O.IV.22 Основной редакции (с. 25–48), по
списку БАН, 32.4.8 Киприановской редакции (с. 49–72), по списку РНБ, О.XVII.223
Распространенной редакции (с. 73—102) и по списку РНБ, F.IV.228 Печатного варианта
Основной редакции (с. 103–127). В книге «Памятники Куликовского цикла» (составители
А. А. Зимин, Б. М. Клосс, Л. Ф. Кузьмина, В. А. Кучкин. СПб., 1998) «Сказание»
опубликовано по списку РГБ, собр. Ундольского, № 578 Основной редакции (с. 137–199),
по Ермолаев-скому списку (РНБ, F.IV.231) той же редакции (с. 226–250), по списку ГИМ,
собр. Уварова, № 116 (1386) (с. 251–302) редакции князя И. Ф. Хворостинина, в редакции
Синопсиса (с. 316–342) и в редакции Пантелеймона Кохановского по списку РНБ, F.IV.215
(с. 343–371).]
Несколько списков этого памятника сохранили несомненные следы влияния
Пространной редакции Задонщины.
Так, Румянцевский список самого конца XVII в. (ГБЛ, собр. Румянцева, № 378) и
сходный с ним Уваровский I XVII в. (ГИМ, собр. Уварова, № 544/1831) принадлежат к

Основной редакции Сказания. В них помещены плачи вдов погибших воевод.[Повести. С.
462–463; Шамбинаго. Повести. С. ИЗ—116.] Эти плачи даны в варианте списков
Пространной редакции Задонщины, но с рядом поздних напластований. Некоторые чтения
Румянцевского и Уваровского I списков близки к И2 и к С, т. е. к протографу Пространной
Задонщины.[Рум. 378 «жена Микулы Васильевича Марья», ср. С «Микулина жена Марья».
Рум. 378 «да Дмитреева жена Воложского Марья», ср. И2 «да Марья Дмитриева жена
Волыньского»; «рать прибила» близко к «раты прибыла» списка С. Рум. 378 «за святые
церкви и за землю Рускую, и за веру крестьянскую и за твою великую обиду» близко к С:
«от святыя божыя церкви за православную веру християнскую и за господаря великаго
князя».] Близок к этим спискам более поздний вариант плачей, помещенный в списках
Сказания конца XVII в. после перечня убитых: Уваровском II (ГИМ, собр. Уварова,
№ 492/1435, л. 69–69 об.), Погодинском (ГПБ, собр. Погодина, № 1555) и Музейном (ГБЛ,
Музейное собр., № 3123, с. 123–124).[Опубл. в кн.: Шамбинаго. Повести. С. 266. Согласно
этим спискам плачут Феодосья Микулина жена Васильевича и Мария Дмитриева жена
Валуевича.]
Особая редакция фрагментов о черной земле, разгроме татар и плачей помещена в
списке Сказания Распространенной редакции ГБЛ, собр. Тихонравова, № 238, л. 77–77 об.,
85 об. — 86 об.[Демкова. Заимствования из «Задонщины». С. 468–471.] После отрывка
«Черная земля… и езера потемнишася» здесь помещен текст Сказания: «и бежаша
татарове… съшел еси».[Повести. С. 150.] После этого идет переходная фраза: «И
возвратишася вспять, покрыта руками главы своя, горазда имь тоску подаваша и тугу».
Затем читается фрагмент в списке собр. Тихонравова, № 238: «Тут бо они разно
разлучишася… Уныша главы их» с отрывком о катунях, имеющимся только в Задонщине
по списку И2.
В середину этого отрывка после фразы о грозе вставлен мотив из Задонщины
(«Руския же сынове широкия поля кликом оградиша и злаченыя доспехи осветиша. Тогда
князи руския и воеводы крепкие полки поганове прогнаша»). После большого
заимствования из фрагмента Задонщины «Тут бо они…» в списке собр. Тихонравова,
№ 238 возобновляется основной текст Распространенной редакции Сказания («Многи бо
уязвени наших сыновь» и т. п.).
Второе большое заимствование из Задонщины — плачи вдов — помещено перед
рассказом Сказания о посылке Дмитрием Донским гонца к великой княгине.[Повести.
С.155] В нем есть несколько черт, сближающих его с ГБЛ, Музейное собр., № 3123 и
ГИМ, собр. Уварова, № 492. Это, во-первых, преамбула о том, что печальная весть о
погибших воеводах прибыла в Москву «на память преподоб-ныя матери нашия Феодоры
Александрийския к преосвещеному митрополиту Киприяну и к великой княгине Евдокии
и к воевотцким женам. Сказаша им, которыя побиты». Второй элемент сходства — это
фраза «прорыла еси горы и камение, течеши сквозь Половецкую землю» (Музейное собр.,
№ 3123: «протекла еси сквозе каменныя горы, а течеш в землю Половецкую»). Ср. собр.
Уварова, № 492 и собр. Погодина, № 1555. Предлога «сквозь» в списках Задонщины нет. В
остальном плачи списка собр. Тихонравова, № 238 близки к Пространной Задонщине
(нач.: «и воспеша, аки птицы жалостными песнями, гласы восплакалися княгини и
боярыни убиенных всех»). Как в списке С, здесь жена Микулы Васильевича верно названа
Марьей. Судя по этому, плачи списка собр. Тихонравова, № 238 восходят к одному из
списков Пространной Задонщины, близкому к ее архетипу. В пользу этого говорит и
отрывок «се уже веселие мое и слава пониче в славне граде Москве».[В К-Б «наша слава»,
в И1 и сходных «веселие мое».] Очевидно, плачи собр. Тихонравова, № 238 основаны на
тексте Пространной Задонщины, имевшем больше элементов Краткой, чем
сохранившиеся. В составе плачей собр. Тихонравова, № 238 нет фразы о диве. Плач
коломенских жен дан в сокращении: «восплакалися коломенския жены, княгини и
боярыни, а рекоша тако: «Уже бо мужей наших рать устыделася». И по всех многия жены
плакашеся горко».

Небольшой фрагмент Задонщины помещен в списке Сказания Распространенной
редакции ГБЛ, Музейное собр., № 2527, л. 185–185 об.[На это впервые обратила внимание
Н. С. Демкова (Демкова. Заимствования из «Задонщины». С. 442, 449, 461, 463). Близок к
этому тексту список ГПБ, Q.XVII, № 70 (Шамбинаго. Повести.)] Здесь рассказ о приезде
Ольгердовичей к Дмитрию Донскому начинается словами: «Дети есмя Олгердовичи, а
внуки Гедемонтовы. Зберем, брате, милую дружину, храбрую литву, удалых удальцов, а
сами сядем на добрыя кони да смотрим быстраго Дону, испием шоломы воды, поедем на
помощь к великому князю Димитрию Ивановичю Московскому».[Демкова. Заимствования
из «Задонщины». С. 471.]Текст близок к списку С Задонщины («испием шо-|ломы воды»,
«милую дружину», в И1—«братью милую», У — «брате милые»). Слово «дети» сближает
Музейное собр., № 2527 с К-Б (в И1 пропуск; У, С «сынове»). Но это совпадение вполне
может носить случайный характер, ибо в остальном Музейный список Сказания близок к
Пространной Задонщине.
В списке Оболенского (ЦГАДА, ф. 181, № 70/98, XVII в.) Распространенной
редакции Сказания помещены два отрывка: о «черной земле» на поле Куликове («черная
земля… потоки езера наполнишася») и о бегстве татар («И возвратишася вспят, покрыша
руками главы своя… уныша гласы их»).[Шамбинаго. Повести. С. 117–118.] Текст также
вторичен по сравнению с протографом Пространной редакции Задонщины. Он,
несомненно, более близок к спискам У, И1, И2, чем к С (есть чтения «разлучишася»,
бежали «неуготованными дорогами в Лукоморье» и др.). Наибольшее сходство
обнаруживается со списком И2 (есть слова «а катун… не просит»).
В Тихонравовском списке Распространенной редакции Сказания (ГБЛ, собр.
Тихонравова, № 337) после слов: «начаша одолевати… поганый» идет текст: «уже возлияс
хвала на хулу, и вержеся диво на землю».[См.: Шамбинаго. Повести. Тексты. С. 116.] В
Задонщине по списку И1 наиболее близкий текст: «уже Руской земли… възнесеся слава
руская на поганых хулу. Уже веръжено диво на землю». Повержение на землю дива в
Задонщине — естественный результат победы русских, по Тихонравовскому же списку
получается, что «див вержен», так как начали одолевать татары.
В том же списке Сказания есть текст о лисицах, которые брешут на «злащен-ны
доспехи», а не на кости, как в остальных списках Задонщины.[См.: Шамбинаго. Повести.
Тексты. С. 106.] Списки собр. Тихонравова, № 337 и сходный с ним — ЦГАДА, собр.
МГАМИД, № 71 появились в результате влияния на Сказание Распространенной редакции
особой версии Сказания Основной группы Основной редакции, представленной списками
ГИМ, собр. Уварова, № 802, ГПБ, F.IV.231, БАН, 21.3.14 и др. В этих списках уже
читаются упомянутые два отрывка Задонщины.[Подробнее см. главу III.]
Списки Печатной группы Основной редакции: Тимковского,[Опубл. И.
Снегиревым: Сказание о побоище великаго князя Димитрия Иоанновича Донского//
Русский зритель. М., 1829. Ч. 5. № 17–20. С. 3—68 и вторично: Поведание и сказание о
побоище великого князя Димитрия Донского, Слово о житьи и преставлении его, и Слово
о плъку Игореве // Русский исторический сборник. М., 1838. Т. 3, кн. 1. С. 1—80.] ГПБ,
F.IV.228; ГПБ, F.IV.231; ГПБ, Q.XV.70; ГПБ, собр. Погодина, № 1626; ГПБ, собр.
Помяловского, № 124; ГПБ, собр. Тиханова, № 205; БАН, 16.17.22. Все они не ранее конца
XVII в. В них использован текст Задонщины по варианту, близкому к протографу списков
И1, И2, У и С, т. е. Пространной редакции.
В Сказании Печатной группы заимствования из Задонщины выступают очень
выпукло. В распоряжении автора находился текст, имевший еще некоторые черты сходства
с К-Б, но в основном близкий к протографу И1, У и С.
Приведем общие места трех памятников.
Первый отрывок — сборы рати Дмитрия Донского.
Сказание Печатной группы (с. 16): Уже бо, братие, не стук стучит и не гром
гремит в славне граде Москве, стучит рать великаго князя…

К-Б : Уже бо, брате, стук сту-чить и гром гремить в славне городе Москве. То ти,
брате, не стук стучить, ни гром гремит, стучить силная рать великаго князя… {л. 125}.
Сказание Основной группы [Повести. С. 51.]: Ту же, братие, стук стучить и аки
гром гремить в славнем граде Москве, то идеть сильнаа рать великого князя…
Этот пример показывает отличие Сказания Печатной группы от Основной группы.
[В списках Печатной группы чтения ближе к Основной группе. Так, ГПБ, F.IV.228: «Уже
бо стук стучит, аки гром гремит» (л. 5); ГПБ, Q.XV.70: «Уже бо стук стучит и гром гремит»
(с. 30); ГПБ, собр. Тиханова, № 205: «Уже бо, братия, стук стучит и гром гремит» (л. 179).
В списке ГПБ, Q.XV.70 в конце этого отрывка есть дополнение: «руские удалцы стучат
кола(н)тыри злачеными со щиты черленыя».] Непосредственно с К-Б связывает Сказание
Печатной группы только отрицательный параллелизм.[По Л. А. Дмитриеву, отрицательное
сравнение, связывающее Печ. с К-Б и С, могло в Сказании появиться независимо от
Задонщины в результате фольклоризации текста (Дмитриев. Вставки из «Задонщины». С.
394). Но К-Б сходен с Печ. и в других случаях, а это не позволяет принять предложение Л.
А. Дмитриева.]
Второй отрывок отсутствует в К-Б и Сказании Основной группы:
Сказание Печатной группы (с. 23):
Воеводы у нас велми крепцы, а руские удалцы сведоми, имеют под собою борзы
кони, а доспехи имеют велми тверды, злаченные колантыри и булатныя байданы и
колчары фряйския, корды лятцкие, сулицы немецкие, щиты червеныя, копья злаченыя,
сабли булатныя, а дорога им велми све-дома, берези им по Оце изготовлены, хотят головы
своя сложити за веру християнскую…
И1 :
Воеводы у нас уставлены (С далее: крепкия. — А. 3.), дружина нам сведома, имеем
под собою боръзыя комони, а на себе золоченыя доспехы, а шеломы черкасьские, а щиты
московъскые, а сулицы ординские (У, С немецкие. — А. 3.), а чары франьския, мечи
булатныя. И молвяше (С двух слов нет. — А. 3): «Поганый путь им знаем вельми, а
перевозы им изготовлены, но еще хотят силно главы своя положити за веру крестьянскую»
{л. 219}.
Здесь интересно чтение «колчары (в F.IV.228 «конъчаны», собр. Тиханова, № 205
«комчары», БАН, 16.13.2, л. 78 «кончары») фряйския», в отличие от «чары франьския»
(И1), «кинжалы фряския» (У)> «кофыи фраския, кинжалы мисурскими» (С). В К-Б
встречались «калантари злачены», но в другом фрагменте. Выражение «руские удальцы»
есть выше в И1 и других в сходном контексте («гремят удальцы рускыя золочеными
доспехами»). Упоминание о «русских удальцах» и «калантырях» (редкое слово!) в Печ.
дает Л. А. Дмитриеву основание считать, что в Печ. отразились чтения как
«первоначального текста „Задонщины“, так и особенности, характерные только для списка
К-Б».[Дмитриев. Вставки из «Задонщины». С. 396; Ср.: Królik. S. 40.] Но
текстологического обоснования, как это отражение стало возможным, Л. А. Дмитриев не
дает.[Не доказала и Р. П. Дмитриева того, что в К-Б помещен вариант более поздний, чем в
Печ., во всяком случае наличие новых сказуемых при каждом виде оружия об этом не
свидетельствует (Дмитриева. Взаимоотношение списков. С. 228, ср. замечания О. Кралика
(Królik. S. 41–42); Дмитриева. Взаимоотношение списков. С. 229–230).]
Выражение «Дорога им… сведома» Печ. близко к С («дороги нам сведомо») и
является более первоначальным, чем чтение И1.
Третий отрывок — выезд Владимира Серпуховского:
Сказание Печатной группы (с. 26–27):
Хотят укупити чти и славнаго имяни… Дивно и грозно бо в то время слышати, а
громко в варганы бьют, тихо с поволокою ратные трубы трубят, многогласно и часто коне
ржут. Звенит слава по всей Руской земли, велико вечье бьют в Великом Новеграде. Стоят
мужи новъгородцы у святыя Софеи премудрости Божия, а ркучи межу собою таковое

слово: «Уже нам, братие, на помощь не поспети к великому князю Димитрию. Уже бо яко
орли слеталися со всей Руской земли, съехалися дивныя удалцы, храбрых своих пытати».
Не стук стучит, не гром гремит, по зоре стучат и гремят руские удалцы.
Князь Володимер Андреевич возится реку…
И1 :
На Москве кони ръжут.
Звенит слава руская по всей земли Руской. Трубы трубят на Коломне. В бубны бьют
в Серпохове (С: трубы трубят у Серпогове. Бубны бубнят на Коломне. Звинит слава по
всей земле Руской. — А. 3). Стоят стязи у Дону у великого на брези. Звонят ко-локолы
вечныа в Великом Новегороде.
Стоят люди (У, С мужи. — А. 3.) новгородцы у святой Софеи, а рькучи: «Уже нам,
братие, на пособе великому князю Дмитрию Ивановичи) не поспеть».
И как слово изговаривая, уже бо яко орлы слетешася, и выехали посадникы… То те
сьехалися вси князи руския… {л. 216 об.}.
К-Б :
Кони ржуть на Москве. Бубны бьють на Коломне.
Трубы трубят в Серпухове. Звенить слава по всей земли Русськой. Чюдно стязи
стоять у Дону великого. Пашутся хо-ригови берчати, светяться калантыри зачены. Звонят
коло-коли вечнии в Великом в Новегороде.
Стоять мужи наугородци у святыя Софии, а ркучи такову жалобу: «Уже намь, брате,
к великому князю Дмитрею Ивановичи) на пособь не поспети». Тогды, аки орли,
слетошася, со всея полунощныя страны. То ти не орли слетошася, съехалися все князи
русскыя…{л. 123 об. — 124}.
В Сказании Основной группы вместо этого текста: «хотять себе чьсти добыти и
славнаго имени. Ужо бо, братие, стук стучить и гром гремить по ранней зоре, князь
Владимир Андреевичь Москву-реку перевозится».[Повести. С. 56.] Основное отличие
Сказания Печатной группы от Пространной редакции Задонщины — отсутствие рассказа
об участии новгородцев в Куликовской битве. Текст, следовательно, ближе к К-Б («со всея»
и «дивные удальцы» в конце этого списка). Однако в этом случае не исключено, что текст
Пространной Задонщины об участии новгородцев в общерусской борьбе просто не был
помещен составителем Печатной группы (в соответствии с данными Сказания). Р. П.
Дмитриева обнаружила глухие следы Пространной редакции в Печ.: «Уже бо яко орли» (в
отличие от «тогды аки орли» К-Б). «Храбрых своих пытати» соответствует «храбрых
плечев испытати» из речи Дмитрия Донского Пространной Задонщины.[Дмитриева.
Взаимоотношение списков. С. 128. Слово «дивно» (или «градом диво» в других списках
Печ.) Л. А. Дмитриев и О. Кралик связывают с «учинит имам диво» С и сходным в К-Б
(Дмитриев. Вставки из «Задонщины». С. 405–406; Królik. S. 37). Р. П. Дмитриева сближает
между собою «таковое слово» (Печ.) с «такову жалобу» (К-Б). Сходство этих текстов
очень отдаленно. См.: Дмитриева. Взаимоотношение списков. С. 261.]
Четвертый отрывок — зловещие предзнаменования.[Повести. С. 61.] В Сказании
Печатной группы, в отличие от Основной группы, добавлено «лисици на кости брешут» (с.
40), в соответствии со списками И1, У, С Пространной редакции Задонщины, в отличие от
К-Б («лисици часто брешют»).[Об этом же см.: Krälik. S. 35, 36.]
Пятый отрывок — описание боя:
Сказание Печатной группы (с. 55, 57):
…крепко ступишася: треснута копия харалужная, звенят доспехи злаченныя, стучат
щиты черленыя, гремят мечи булатныя и блистаются сабли булатныя и много напрасно
бьющеся…
…не турове возревеша, возревеша мнози удалцы…
И1 :
…ударишася копии хара-ужничьными о доспехы татарскыа, възгремели мечи
булатныя о шеломы хиновския… {л. 219 об.}.

Не тури (не турове С. — А. 3.) возгремели на поле Куликове, побежени у Дону
великого {л. 220}.
К-Б :
Грянуша копия харалуж-ныя, мечи булатныя, топори легкие, щиты московьскыя,
шеломы немецкие… {л. 127}.
Не тури возрыкають на поле Куликове… взопаша избиении… {л. 128}.
В Сказании Основной группы вставки нет («крепко бьющеся, напрасно сами себе
стираху»).[Повести. С. 69.] Форма «не турове» связывает С с Печ.[Krälik. S. 39.] Сходство
К-Б с Печатной группой установить трудно.[О сходстве отрывка о копьях в К-Б с Печатной
группой писал Л. А. Дмитриев (Дмитриев. Вставки из «Задонщины». С. 414–415; Krälik. S.
37). В Морозовском списке (ГПБ, F.IV.228) — «стреснуша».] Однако последняя имеет
созвучие с Задонщиной, использованной в Псковской летописи под 1514 г. («треснули
копья московская и гремят мечи булатные о шеломы литовскиа»).[ПЛ. Вып. 1. С. 98.] Не
исключено, что в протографе Пространной Задонщины (с элементами Краткой) читалось
«треснута», а не «ударишся» копьи «хараужничьными».[В. С. Мингалев обратил наше
внимание на список Помяловского Печатной группы, где также есть текст «треснуша
копия харалужныя» (ГПБ, собр. Помяловского, № 124, л. 30).]
Шестой отрывок — притча о старых и молодых:
Сказание Печатной группы (с. 58):
…сладкого вина пити. Лепо
бо есть в то время и стару помо-лодитися, а молодому храбрости испытати.
К-Б :
Того даже было нелепо стару помолодитися… {л. 127–127 об.}.
И1 :
Добро бы, брате, в то время стару помолодится, а (С далее: молоду чести добывать
— А. 3.) удалым плечь по-пытати {л. 220}.
Сентенция о старых и молодых отсутствует в Сказании Основной группы.65 В
Печатной группе текст в первой половине фразы близок к К-Б (где только описка
«нелепо»), тогда как во второй — к И1, У и С (И1 в первой половине «добро бы», У
«надобно», С «добро»). Перед нами след близости Печатной группы к протографу
Пространной редакции Задонщины с элементами Краткой.[См. также: Krälik. S. 39, 40.]
Седьмой отрывок из Задонщины (о трофеях) помещен после рассказа о гибели
Мамая:
Сказание Печатной группы (с. 67–68):
…ту и убиен. Удальцы восплескаше в татарских узорочиях, везучи в землю уюсы, и
насычи, бугаи, коне и волы и вельблюды, меды и вина и сахари. Предьвознесеся слава
руская над поганых землею…
И1:
…рускиа сынове разграбиша татарская узорочья, доспехи и кони, волы и велблуды,
вино, са-харь, дорогое узорочие, камкы, насычеве везут женам своим. Уже жены рускыя
въсплескаша татарьским златом. Уже Руской земли простреся веселье, и възнесеся слава
руская на поганых хулу {л. 222 об. — 223}.
В К-Б и Сказании Основной группы этого отрывка нет.
Восьмой отрывок (хвала победе) помещен непосредственно после седьмого в
самом конце Сказания Печатной группы:
Сказание Печатной группы (с. 68):
…ревут рози великаго князя по всем землям, поиде весть по всем градом ко Орначу,
к Риму (в изд.: Криму. —А. 3.), к Кафе, к Железным вра-том, ко Царюграду на похвалу:
Русь поганый одолеша на поле Куликове, на речке на Непрядве. Воздадим хвалу Руской
земли!
И1:

Шибла слава к Железным вратом, к Риму и к Кафы по морю и к Торнаву и оттоле к
Царюграду на похвалу: Русь великая одолеша Мамая на поле Куликове (У далее: на речьке
Напряде. — А. 3.) {л. 219 об.}.
В Сказании Основной группы этого фрагмента нет. Совершенно иной он и в К-Б.
Слова «ко Орначу» перекликаются с «Ворнавичем» (С) и «к Каранаичи… и к Которнов»
(У). В К-Б помещен иной текст («воды возпиша, весть подаваша по… моремъ»). Наиболее
близок конец отрывка к С, где «Русь поганых одалеша».[Упоминания о «вести» и предлога
«по» в К-Б и Печ. недостаточно для установления между ними текстологической связи:
все остальные списки Задонщины этих особенностей не знают.] Слова «по всем градом»
близки «по всим землям» С и «по рожнымь землям» К-Б.
Итак, из восьми отрывков Задонщины, помещенных в Сказании Печатной группы и
отсутствующих в Основной группе, два (2, 7) отсутствуют в К-Б, но есть в И1 и сходных;
четыре (1, 4, 5, 8) есть в К-Б, но помещены в Печатной группе по Задонщине Пространной
редакции. И вместе с тем Задонщина имела еще некоторые черты Краткой (3, 6), которые
отсутствуют в списках И1, У, С, или чтения, имеющиеся как в К-Б, так и в С (в отличие от
позднейших И1 и У).[По Л. А. Дмитриеву, автор Печ. пользовался протографом К-Б, более
близким к авторскому тексту Задонщины, чем дошедшие до нас списки {Дмитриев.
Вставки из «Задонщины». С. 432). На наш взгляд, это был текст Пространной редакции
Задонщины, сохранивший еще некоторые черты Краткой, которые позднее в дошедших до
нас списках Пространной Задонщины уже отсутствуют. О близости Печатного извода к
списку С писал О. Кралик (Krälik. S. 35–36).]
Поэтому отдельные чтения Печатной группы Сказания можно использовать при
восстановлении архетипа Пространной Задонщины.
Сложнее выяснить отношение Пространной редакции Задонщины с группой
Ундольского Основной редакции Сказания о Мамаевом побоище. Эта группа представлена
ранним лицевым списком Ундольского (XVI в.)[ГБЛ, собр. Ундольского, № 578. Опубл.:
Шамбинаго. Сказание. С. 13–55.] и сходными с ним.[См.: Повести. С. 450; Шамбинаго.
Повести. С. 260–261. В списках этой группы плачут Федосья Микулина и Марья
Дмитриева жена, а их утешает Евдокия, в уста которой вложены причитания коломенских
жен. Близкий текст плача см. в списке ГИМ, собр. Уварова, № 492 (Царского, № 310)
(Шамбинаго. Повести. С. 266). К этой группе восходят списки: ГИМ, собр. Уварова,
№ 378, ГИМ, Музейское собр., № 2596, (40039), ГБЛ, Музейное собр., № 3155. Все они
конца XVII–XVIII в.] В ней, возможно, сохранились отдельные чтения, лучше Основной
группы передающие особенности данной редакции Сказания. Вместе с тем в группе есть и
следы влияния на нее Задонщины. Так, уже предисловие Задонщины Пространной
редакции (по спискам У, С, Ж) близко к этой группе Сказания. Здесь есть вставочная фраза
о том, что Дмитрий Донской «говорит у Микули у Василевича на пиру», как бы
перекликающаяся с началом Задонщины и Никоновской летописью.[Шамбинаго.
Сказание. С. 21; ср.: ПСРЛ. СПб., 1897. Т. 11. С. 51; Повести. С. 49.] Позднейший характер
этого текста в списке собр. Ундольского, № 578 явствует из несогласованности с
последующим: (говорит) «з братом с своим… и воеводами, здумаша, яко и сторожу
уготовати тверду в Поли». Вставка сделана в полном соответствии с контекстом
Никоновской летописи, хотя ее формулировка («говорит», а не «советовавше») имеет и
черты сходства со списком Задонщины («говорит князь великий»). В Никоновской
летописи и Сказании группы Ундольского есть сходные уточнения «на реци на Чюру на
Михайлови»[Шамбинаго. Сказание. С. 38; ср.: ПСРЛ. Т. 11. С. 58.] (в отличие от «межу
Чюровым и Михайловым» У).
В группе Ундольского есть две фразы о кованой рати, близкие к Задонщине
Пространной редакции: «Сказывают, вою с нами 400 кованой рати» и ниже: «вою с нами
седьмдесят тысящь кованой рати удалыя Литвы». Они явно разрывают целостный текст и
являются вставками. Только в группе Ундольского встречаем дополненный текст: «и
побегоша в поле неуготованными дорогами в Лукоморие, скрегчюща зубы своими, дерущи

лица своя» и «а река Мечь вся запрудилася трупом татарским».[Шамбинаго. Сказание. С.
28, 32, 45, 48.] В списке собр. Ундольского, № 578 и сходных нет ряда эпизодов, близких к
Задонщине (в том числе выезда Дмитрия — «стук стучит… в славнем граде Москвы»,
плача Мамая и др.). Возможно, это является результатом сокращения первоначального
текста. Некоторые тексты извода У, возможно, лучше сохранили чтения протографа
Основной редакции Сказания, а некоторые появились под влиянием Пространной
редакции Задонщины. Вопрос этот еще требует исследования.
В Летописной повести о Мамаевом побоище совпадений с Задонщиной нет.[М. А.
Салмина считает, что Повесть была источником Задонщины (Салмина М. А. «Летописная
повесть» о Куликовской битве и «Задонщина» // «Слово» и памятники. С. 376–383). Ее
доводы не убеждают нас. Так, «эпизод на костях» Задонщины близок не столько к
Повести, сколько к Сказанию Распространенной редакции. Рассказ о трофеях содержится
и в Никоновской летописи. Название литовских князей «Полоцким» и «Брянским»
встречается и в Сказании, и в Никоновской летописи. Элементы структурной близости
концовки списка С к Летописной повести (см.: Krälik. S. 15) нуждаются в специальном
изучении, но и они, очевидно, связаны не с Повестью, а с Никоновской летописью.]
Наиболее полно черты сходства с Задонщиной обнаруживаются в Основной и Летописной
редакциях Сказания. Общие места между этими памятниками, как правило, по стилю
резко отличаются от церковно-поучительного и чисто воинского описания событий в
Сказании, привнося в него черты эпического, народного повествования. Уже это наводит
на мысль о том, что одним из источников Сказания была Задонщина, причем в Краткой
редакции, где лирико-эпические места составляют основную ткань повествования. На этот
факт обратил внимание Л. В. Черепнин, считавший, что «в „Сказании“ достаточно сильны
религиозные мотивы. Но вставки из „Задонщины“, удачно вкрапленные в изложение,
придают ему характер бодрой, проникнутой оптимизмом, воинской повести».[Черепнин Л.
В. Образование Русского централизованного государства в XIV–XV веках. М., 1960. С.
593.] Л. А. Дмитриев также считает, что Сказание имело своим источником Задонщину,
причем первоначальной редакции, которой, по его мнению, свойственны были и черты К-
Б, и списков И1, У и С.[Дмитриев. Вставки из «Задонщины». С. 385 и след.] Вопроса о
том, что Сказание могло влиять на Задонщину, он даже не ставит, как и не дает
конкретного ответа о том, что же представляла собою первоначальная редакция
Задонщины. Посмотрим на соотношение общих фрагментов в Сказании и Задонщине
обеих редакций.
Первый общий фрагмент — обращение Дмитрия Донского к князьям:
Сказание: [Повести. С. 50, ср. с. 85, 124. В Летописной редакции «братия моя».]
Братие князи русские, гнездо есмя князя Владимера Святославича киевъского.
Краткая редакция: [Тексты Краткой редакции Задонщины даем по К-Б,
Пространной — по И1 с важнейшими вариантами по У и С.]
Братъеца моя милая, русские князи, гнездо есмя были едино князя великаго Ивана
Данильевича {л. 124–124 об.}.
Пространная редакция:
Братья и князи руския,[В С вместо четырех слов: князи смо руски.] гнездо есмя
великого князя Владимеры Киевъскаго {л. 217}.
Чтение К-Б «Ивана Данильевича» (как будет показано ниже) первично. Но если так,
то Задонщина Краткой редакции в данном случае явилась более ранним источником, чем
Сказание.[А. Вайян считает, что в данном случае Сказание использовало позднюю версию
Задонщины (Vaillant A. Les recits de Kulikovo: «Relation des Chroniques» et «Skazanie de
Mamai»//RES. Paris, 1961. T. 39, fase. 1–4. P. 87.] Второе общее место памятников говорит о
сборах рати Дмитрия Донского:
Сказание : [Повести. C. 51.]
…князь Дмитрей Ростовскый и иныа убо многые князи.[В Летописной редакции
далее — «и выехали посадники из Великого Новагорода, а с ними 7000 к великому князю

на помочь». Далее в Летописной редакции: «Убо, братия». В Распространенной редакции:
«Уж бо братиа». Рум. 378: «Ту уже, братия» (л. 91).] Ту же, братие, стук стучить и аки гром
гремить в славнем граде Москве, то идеть силнаа[В Летописной редакции вместо слов «то
идеть силнаа» — «стук стучит великая» (с. 86), в Распространенной— «стучит сильная»
(с. 125). В Печатной группе вместо всего фрагмента: «Уже бо, братие, не стук стучит и не
гром гремит в славне граде Москве, стучит рать великого князя Дмитрия Ивановича». В
Лондонском списке: «стучит сильная».] рать великого князя Дмитрея Ивановича, а гремять
русские сынове своими злачеными доспехы.[В Летописной редакции вместо слов «сынове
своими злачеными доспехы» — «удалцы злачеными шеломы и доспехи» (с. 86). В
Лондонском списке, как в Основной редакции.]
Краткая редакция:
Уже бо, брате, стук стучить и гром гремить в славне городе Москве. То ти, брате,
не стук стучить, ни гром гремит, стучить силная рать великаго князя Дмитрия Ивановича
(в ркп.\ Ивана Дмитриевича. — А. 3.), гремять удалци золочеными шеломы, черлеными
щиты {л. 125}.
Пространная редакция:
Ужо бо, брате, стук стучить, гром гримит в камене граде Москве [В С далее —
«то ти, брате, не стук стучит, ни гром гримит».]. Стучить силная рать великого князя:
гремят удальцы рускыя золочеными доспехы , черлеными щиты {л. 217 об.}.
Этот фрагмент резко разрывает текст Сказания. Перед ним в Сказании поименно
перечисляются белозерские князья, пришедшие на подмогу к Дмитрию Ивановичу. Затем
помещен эпический фрагмент о том, что «идеть сильнаа рать великого князя Дмитрия», и
наконец (как бы вторично), говорится: «князь же великий Дмитрей Иванович, поим с
собою брата своего, князя Владимера Андреевича, и вся князи русские, и поеде к
жывоначальной Троици». Разбираемый фрагмент не только выпадает из стилистического
строя Сказания, но и дублирует мысль автора о выезде войск Дмитрия Донского из
Москвы. В основных чертах это место близко к списку К-Б.[В списке собр. Уварова, № 802
Основной группы Сказания текст еще ближе к Задонщине: «Тоеж убо, братья, не стук
стучит и не гром гремит, стучит сильная рать» (л. 175). «Стучит» великого князя рать и в
списках Сказания Распространенной редакции ГПБ, собр. Погодина, № 1414; ГПБ,
Эрмитажное собр., № 526, л. 12 об. и др. (Демкова. Заимствования из «Задонщины». С.
445).] Так, именно в последнем читается «в славне граде» Москве (в отличие от «камене»
Пространной редакции Задонщины).[Л. А. Дмитриев считает, что список К-Б и Сказание в
данном случае сохранили первоначальный текст Задонщины (Дмитриев. Вставки из
«Задонщины». С. 394).] Возможно, в протографе Сказания стояло «удальцы» (так в
Летописной редакции, К-Б и У), а не «сынове». Весь фрагмент в Сказании явно
вторичного происхождения. Так, неожиданное обращение «братие» получилось из «брате»
Задонщины, т. е. из обращения Дмитрия Ольгердовича к брату Андрею. Первичен текст
Задонщины (так считает и Л. А. Дмитриев),[Дмитриев Л. А. Сказание о Мамаевом
побоище. Л., 1953 (рукопись канд. диссертации). С. 144. Ср.: Krälik. S. 36. Л. А. Дмитриев
считает, что текст Сказания «приспевшу же месяца септевриа в 8 день великому
празднику… въсходяшу солнцу» (Повести. С. 66) близок к списку К-Б («солнце ему на
въстоце сентября 8»). Но сходство тут очень отдаленно: в обоих произведениях говорится
о разных сюжетах, да в Сказании — 8 сентября «пяток», а в К-Б — «среда».] причем
Краткой редакции.[Появление «доспехов» в И1 и других (в К-Б «шеломы») является
результатом влияния Сказания на Пространную редакцию.]
Второму фрагменту Сказания Летописной редакции предшествует позднейшая
вставка, которая сближает ее с Пространной редакцией Задонщины («и выехали
посадники из Великого Новагорода, а с ними 7000 к великому князю на помочь»).
Вставочный характер фразы признают В. П. Адрианова-Перетц и В. Ф. Ржига, не включая
ее в свои реконструкции текста Задонщины.[Л. А. Дмитриев считает, что «в
первоначальном тексте памятника о новгородцах ничего не говорилось, но существовало

какое-то устное предание» об их участии в битве на Куликовом поле, которое и попало в
Задонщину и в Сказание (Дмитриев Л. А. Сказание о Мамаевом побоище. С. 143).] В
Лондонском списке Летописной редакции Сказания текста о новгородцах нет.[ПСРЛ. М.;
Л., 1959. Т. 26. С. 331.] Поэтому Л. А. Дмитриев считает, что он представляет собою
вставку «вторичного характера», сделанную в поздний вид Летописной редакции.
[Дмитриев. Вставки из «Задонщины». С. 419.] Вопрос не вполне ясен. Возможно, перед
нами просто пропуск в Лондонском списке.
Третий эпизод относится к выезду рати из Москвы:
Сказание: [Повести. С. 54, 89, 129.]
(Князь же великий въступив в златое свое стремя)[Так в Летописной редакции и
Лондонском списке (ПСРЛ. Т. 26. С. 333). В списке ГПБ, О.IV.22 Основной группы нет, в
Печатной: «Князь же великий… вступи во златокованное стремя». В Распространенной
редакции: «ступи в свое златое стремя». Рум. 378: «Князь же велики Дмитрей Иванович
вступи в златокованное свое стремя и всяде…» (л. 95).]… взыде[В Лондонском списке
«сед» (ПСРЛ. Т. 26. С. 333).] на избранный свой конь, и вси князи и воеводы вседоша на
коня своа.
Солнце ему на въстоце ясно сиаеть, путь ему поведаеть. Уже бо тогда, аки соколи
урвашася от златых колодиць[В Летописной редакции и Лондонском списке вместо
последующего текста: «а то рвахуся князи белозерские из камена града Москвы, выехали
своим полком», в Печатной группе: «выехали князи белозерскии ис каменна града Москвы
с своим полком», в Распространенной редакции: «ис каменнаго града Москвы виихали
князи белозерстии особно своим полком». Рум. 378: «ис каменна града Москвы, а князи
белозерсти особ своимя полки выехали» (л. 95).] ис камена града Москвы и възлетеша под
синиа небеса и възгремеша своими златыми колоколы и хотять ударитися на многыа стада
лебедины и гусины. То, брате, не соколи вылетели ис каменна града Москвы, то выехали
русскыа удалци с своим государем… Князи же белозерьскые особь своим плъком выехали.
Краткая редакция:
Тогда же соколи и кречати, белозерские ястреби позвонять своими злачеными
колоколци {л. 126}.
Тогда же князь великый Дмитрей Иванович ступи во свое златое стремя, всед на
свой борзый конь , приимая копие в правую руку. Солнце ему на встоце семтября 8 в среду
на Рожество пресвятыя Богородица ясно светить, путь ему поведаеть , Борис, Глеб
молитву творять за сродники свои {л. 126 об.}.
Пространная редакция:
А уже соколы , белозерския ястребы рвахуся от златых колодец ис каме/таго града
Москвы, возлетеша под сшши небеса, возгремеша золочеными колоколы на быстром Дону.
[С далее: «хотят ударити на многие стады гусиныя и на лебединыя, а богатыри, руския
удалцы, хотят ударити на великия силы поганого царя Мамая» {л. 38 об.}.]
Тогда князь великый въступи в златое стремя , взем свой меч в правую руку свою,
помоляся Богу и пресвятий Богородицы. Солнце ему ясно на въстоцы сияет,[У далее: «и
путь поведает», в С — «путь поведает».] а Борис и Глеб молитву воздает за сродникы {л.
218 об.}.
Первоначальный текст о выезде князей (не осложненный еще соколами и
ястребами) читается в Летописной (и Распространенной) редакции «князь же великий
въступив в златое свое стремя и седе на любезный свой конь»[Повести. С. 89.] (в
Основной редакции «взыде на избранный свой конь»). Этот текст соответствует списку К-
Б (в И1, У, С нет слов о коне).[Н. С. Демкова считает, что в данном случае упоминание о
коне в К-Б появилось в результате обращения составителя этого списка к Сказанию
{Демкова. Заимствования из «Задонщины». С. 448). По Л. А. Дмитриеву, слова о коне
(общие в К-Б и Сказании) «сохранили более близкое к первоначальному виду
„Задонщины“ чтение». Впрочем, допускает он возможность случайного совпадения ввиду

широкого употребления в древнерусской письменности формулы «всесть на конь»
{Дмитриев. Вставки из «Задонщины». С. 397).]
В другом сходном тексте Основной редакции сходство с К-Б еще ярче: «и всяде на
избранной свой конь и взем копие свое» (в Летописной редакции вместо этого текста:
«приим конь свой»).[Повести. С. 67.] «Копье» есть только в К-Б. К первоначальному
тексту Сказания, возможно, относится фраза «путь же ему поведают сродника его Борис и
Глеб» (Забелинский список),[Повести. С. 178.] имеющаяся во всех списках Задонщины.
Забелинский список, как показал М. Н. Тихомиров, в ряде случаев сохранил черты
первоначального текста Сказания о Мамаевом побоище.
В эпизоде можно обнаружить и несомненные следы близости со списками С, И1
Задонщины, объясняющиеся влиянием на них Сказания («рвахуся», «возгремеша»).[См.:
Królik. S. 60, 61.] Весь фрагмент (особенно связь соколов с князьями белозерскими)
сравнительно с Задонщиной, как предполагал С. К. Шамбинаго,[Шамбинаго. Повести. С.
106–107.] вторичного происхождения. Вероятно, фрагмент в первоначальной редакции
Сказания начинался словами «князь же великий въступив в златое свое стремя» (т. е. как в
Летописной редакции).[Повести. С. 89.] Этот текст есть в Задонщине.
Четвертый фрагмент Сказания говорит об унынии Русской земли после Калкской
битвы:
Сказание: [Повести. С. 55. В Распространенной редакции: «и от тоа бо Калскиа
рати до Мамаева побоища лет 157. И оттоля Рускаа земля унила» (с. 129). В Летописной
редакции вставлено еще: «от Батыя до Кальския рати и до Мамаева побоища лет 158» (с.
89). В Печатной группе: «От Калкинского побоища до Мамаевы рати 160 лет… От тое бо
рати Руская земля уныла». В Лондонском списке: «от Кальския рати до Мамаева побоища
(ле)т 100 и 60» (ПСРЛ. Т. 26. С. 333).]
От тоа бо галадцкыа беды и великого побоища татарского и Мамаева побоища и
ныне еще Рускаа земля уныла.
Краткая редакция:
От тоя рати и до Мамаева побоища {л. 123}.
Пространная редакция:
От Калагъския рати до Мамаева побоища лет 160 {л. 216}.
Слова «от тоа» в Основной редакции Сказания ближе к К-Б, хотя упоминание о
Калкской битве есть только в Пространной Задонщине.
Пятый фрагмент рисует выезд князя Владимира Серпуховского:
Сказание : [Повести. С. 56, 130. В Летописной редакции: «то ни гром, ни ветр, но
стук стучит и гром гремит по зоре по ранней: возится князь Володимер Ондреевич реку
Москву» (с. 90). В Печатной группе: «Не стук стучит, не гром гремит, по зоре стучат и
гремят русские удалцы». В Лондонском списке: «то не гром гремит на зоре ранней, то
князь Володимер возится реку» (ПСРЛ. Т. 26. С. 333).]
Ужо бо, братие, стук стучить и гром гремить по ранней зоре, князь Владимер
Андреевичь Москву-реку перевозится…
Краткая редакция:
Уже бо стук стучить и гром гремить рано пред зорею. То ти не стук стучить, ни
громь гремить, князь Володимер Ондреевич ведет вой свои, сторожевыя полкы быстрому
Дону… {л. 126–126 об.}.
Пространная редакция:
Что шумит, что гримит рано пред зарями? Князь Владимер полкы[В ркп.: пакы.]
уставливает и пребирает и ведет к Дону великому. И молвяше брату своему: «Князь
Дмитрей, не ослабляй, князь великый, татаром. Поганый поля наступают, отъимають
отчину нашу»… {л. 218 об.}.
Текст Основной редакции близок к К-Б («ужо бо, братие, стук стучить и гром
гремить по ранней зоре») и далек от И1 и сходных списков.

Отсюда заключаем: эпический эпизод читался первоначально в К-Б, затем попал в
Сказание, а потом из редакции, близкой к Летописной, попал в протограф Пространной
редакции Задонщины.
Л. А. Дмитриев отрицает обязательность «особой близости» К-Б со Сказанием на
том основании, что во втором фрагменте Сказания употреблен сходный оборот («ту же,
братие, стук стучит и аки гром гремит»), и усматривает в пятом фрагменте
«самоповторение или же перенесение в рассматриваемый пассаж сходной по смыслу
фразы из другого места „Задонщины“».[Дмитриев. Вставки из «Задонщины». С. 404.] Оба
допущения невозможны, ибо текст Сказания тесно связан с К-Б. В обоих случаях: а)
начинается с наречия «Уже бо» (а не с «ту же», как во втором фрагменте Сказания); б)
упоминается «по ранней заре» («рано перед зорею», а не «пред зарями», как в
Пространной редакции); в) говорится о Владимире Серпуховском.
Шестой фрагмент — зловещие предсказания:
Сказание: [Повести. С. 61, 95, 140.]
За многы же дни мнози влъци притекоша на место то, выюще грозно, непрестанно
по вся нощи, слышати гроза велика. Храбрым людем… ту слышав грозу, паче укротеша:
зане же мнози рати необычно събрашася, не умлъкающи глаголють, галици же своею
речию говорять, орли же мнози от усть Дону слетошася, по аеру летаючи, клекчють, и
мнози зве-рие грозно выють, ждуще того дня грознаго, Богом изволенаго, в нь же имать
пасти трупа человечя…
Краткая редакция:
Птици небесныя пасущеся то под синие оболока, ворони грають, галици свои речи
говорять, орли восклегчють, волци грозно воють , лисици часто брешють, чають победу на
поганых… {л. 126}.
…зогзицы кокують, на трупы падаючи {л. 127 об.}.
Пространная редакция:
А уже беды их пловуще: [У — «пасоша», С — «пашутся».] птица их крилати под
облакы летають, ворони грають, а галицы своею речью говорять , орлы крилатии
въсплещут ,[У — «хлекчють», С — «кличють».] а волци грозно воють , а лисицы на кости
брешут {л. 218–218 об.}.
…вороне грають трупу ради человечьскаго {л. 220 об.}.
Фрагмент настолько редакционно переделан в Сказании, что выяснить, к какой
редакции Задонщины он ближе, очень трудно. (Впрочем, выражение «пасти трупа
человечя» больше напоминает «на трупы падаючи» К-Б, но также и «трупу ради
человечьского» И1 и сходных списков.)[ «Своею речию» Сказание ближе к И1 и сходным
(в К-Б — «свои речи»), орлы «клегчють» ближе к У («хлехчють»).]
Седьмой фрагмент — «древа прекланяются и трава посьтилается» есть только в И1
и сходных. Однако в Сказании фрагмент естествен: «от… страха и грозы великыа древа
прекланяются»,[Повести. С. 61 (в Летописной и Распространенной редакциях нет).] в
Пространной Задонщине он вставлен явно неуклюже: «Грозно бо бяше и жалостъно тогда
слышати, зане трава кровью пролита, а древеса к земли тугою преклонишася, въспели
бяше птицы жалостные песни». Как можно «грозно слышати» (или «видети» в списке С),
остается неясным. Мотив «грозно бо бяше» навеян Сказанием («Грозно бо, братие»).
[Повести. С. 72.]
О. Кралик заметил, что весь эпизод с пролитой кровью и со склоненными до земли
деревьями более логичен в Сказании (а поэтому и первоначален), чем в Пространной
Задонщине.[Królik. S. 43–45, 169.]
Восьмой фрагмент: «пити общую чашу, межу събою поведеную» (в Основной
редакции: «Медвяныа чяши пити и сьтеблиа виннаго ясти, хотять себе чьсти добыта и
славнаго имени»)[Повести. С. 56.] встречается в Задонщине Пространной редакции («ис-
пити медовыа чары поведеные» И2, сходно У; в другом месте «ищут себе чести и славнаго
имени») совершенно в ином контексте. В Сказании Дмитрий Донской говорит, что эту

чашу придется испить «утре». В Задонщине он произносит эту фразу в разгар сражения,
когда уже час испытаний настал. В данном случае контекст Сказания первичнее.[См.
также: Królik. S. 45–47.]
Девятый фрагмент снова возвращает нас к предсказаниям воронов и волков.
Сказание : [Повести. С. 64, 97, 143.]
Стук велик и кличь и вопль, аки тръги снимаются, аки град зиждуще и аки гром
великий гремить. Съзади же плъку татарскаго волъци выют грозно вельми. По десной же
стране плъку татарскаго ворони кличуще и бысть трепет птичей, велик вельми, а по левой
же стране, аки горам играющим, гроза велика зело. По реце же Непрядве гуси и лебеди
крылми плещуще, необычную грозу подающе.
Краткая редакция:
Быти стуку и грому велику межю Дономь и Непромь, идеть хинела на Русскую
землю.
Серие волци воють , то ти были не серие волци, придо-ша поганые татарове, хотять
проити воюючи, взяти всю землю Русскую.
Тогда же гуси гоготаше, и лебеди крилы въсплескаша . То ти не гуси гоготаша, ни
лебеди крилы въсплескаша, се бо поганый Мамай приведе вой свои на Русь {л. 125 об. —
126}.
Пространная редакция:
Быти стуку велику … Уже бо въскрипели телегы меж Доном и Непром, идут хинове
в Руськую землю. И притекоша серые волцы от усть Дону и Непра, ставъши, воюют[У —
«воют», С — «выют».] на рецы на Мечи, хотят наступати на Рускую землю. То ти было не
серые волцы, но при-идоша погании татарове, приити[У, С — «проити».] хотят, воюючи, в
Рускую землю, погании татарове.
Тогда гуси возгоготаша на речкы на Мечи, лебеди крилы въсплескаша.[У —
«возплескаша», С — «возплескали», И1—«въслескаша».] Ни гуси возгоготаша, но
поганый Мамай на Рускую землю пришел, а воеводы своя привел {л. 218}.
Редакция этого фрагмента столь же неясна, как и шестого. Впрочем, в К-Б и
Сказании отсутствуют слова «от устья Дону и Непра, ставши», что показывает близость
этих текстов.
Н. С. Демкова обратила внимание на то, что в некоторых списках
Распространенной редакции Сказания есть тексты, еще более близкие к Пространной
Задонщине, например: «аки торги снимаются и яко в ограде голдяше и телези, аки трубы
гласят» (ГБЛ, собр. Беляева, № 1516, л. 365) или «яко град и телези ревуще» (ГПБ, Q.IV,
№ 354).[Демкова. Заимствования из «Задонщины». С. 453; «аки тръги снимаются, аки град
зиждуще» (Повести. С. 64); «аки торги силныя снимаются, они град зиздяшу и трубы
гласяще» {Шамбинаго. Повести. Тексты. С. 110).] Ввиду полной неизученности
генеалогии списков Распространенной редакции сказать о том, имелось ли упоминание о
телегах в архетипе Сказания или того текста, какой мог быть у автора Пространной
Задонщины, пока трудно.
Десятый фрагмент — предсказания Дмитрия Волынца:
Сказание : [Повести. С. 64–65.]
…чаю победы поганых татар.[Повести. С.65. Исправлено по Летописной редакции
и Лондонскому списку («чаю победы на поганых». Там же. С. 98, ср. с. 190; ПСРЛ. Т. 26.
С. 337). Исправление необходимо, ибо Дмитрий Волынец предсказывает победу, а на
Куликовом поле победили русские.] А твоего христотобиваго въиньства много падеть, нъ
обаче твой връх, твоа слава будеть…
Едина бо сь страна, аки некаа жена, напрасно плачущися о чадех своихь
еллиньскым гласом, Другаа же страна, аки некаа девица единою възопи вельми плачевным
гласом…
Краткая редакция :
…лисици часто брешють, чають победу на поганых … {л. 126}.

…восплакашася горко жены болярыни по своих осподарех… {л. 128}.
Пространная редакция:
…лисицы на кости брешут… {л. 218}.
…въсплакалися к ней болярыни избьенных, воеводины жены {л. 220 об.}. А уже
диво кличет под саблями татарскыми {л. 221}.
На сходство этого фрагмента Сказания с Краткой Задонщиной обратила внимание Р.
П. Дмитриева.[Дмитриева. Взаимоотношение списков. С. 260.]
Одиннадцатый фрагмент повествует о «кровавых зарях»:
Сказание : [Повести. С. 69.]
…силнии плъци съступишася. Из них же выступали кровавыа зари,[В Летописной
редакции вместо дальнейшего: «от мечнаго сияниа яко молниа блистают». В
Распространенной: «от облистаниа мечнаго, трепета сильнии молонии от копей ломлениа»
(Повести. С. 148). В группе Ундольского: «от облистания мечнаго». В Лондонском списке:
«от блистания мечнаго трепетали сильнии молонии» (ПСРЛ. Т. 26. С. 339).] а в них
трепета-лися силнии млъниа от облистаниа мечнаго…
Краткая редакция:
Уже бо всташа силнии ветри с моря, прилелеяша тучю велику на усть Непра, на
Русскую землю. Ис тучи выступи кровавым оболока, а из них пашють синии молньи {л.
125 об.}.
Пространная редакция:
Уже, брате, возвеяша силнии ветри по морю на усть Дону и Непра, прилелеяшася
великиа тучи по морю на Рускую землю, из них выступают кровавым зори, и в них
трепещуть силнии молнии {л. 217 об. — 218}.
Фрагмент в целом ближе к И1 и сходным («зори», а не «оболока», как в К-Б,
«силнии», а не «синии», «трепещуть», а не «пашють»). Этот фрагмент в И1 и сходных
помещен в контексте, подвергшемся редакции и дополнению. Поэтому считаем, что он
сам был переработан под влиянием Сказания.
Однако образ великих туч, из которых выступили кровавые облака с пашущими в
них синими молниями, естественнее и первичнее образа полков, из которых неожиданно
«выступали кровавыя зори». Составитель Сказания неудачно пытался приспособить образ
Задонщины по К-Б к основному тексту своего произведения, говорившему о том, что
«силнии пл ци съступишася».ѣ
Двенадцатый фрагмент рассказывает о «соколах»:
Сказание : [Повести. С. 71, 103.]
Единомыслении же друзи вы-седоша из дубравы зелены, аки[В Летописной
редакции вместо дальнейшего: «уношенныя соколы, и ударишася на многи стада гусиныя»
(с. 103), в Распространенной: «акы съколы искусни, и ударишася на многие стада
жаровлиные» (с. 150). В Лондонском списке: «аки соколы искушенные удариша на
жаро<влиные и гу>сины стада» (ПСРЛ. Т. 26. С. 340).] соколи искушеныа урвалися от
златых колодиц, ударилися на великиа стада жировины, на ту великую силу татарскую.
Краткая редакция:
Тогда соколи и кречати, белозерскыя ястреби борзо за Дон перелетеша, ударишася
на гуси и на лебеди {л. 127}.
Пространная редакция:
Уже бо те соколи[В ркп.: соволе.] и кречеты за Дон[У далее: «борзо перелетели и
ударилися о многие стада лебединые. То ти». С далее: «приле-теша и удариша на многия
стада гусиныя {испр. из сосилныя.—А. 3.) и на лебединыя. То ти».] перевезлися, и наехали
рустии сынове на силную рать татарьскою… {л. 219–219 об.}.
Фрагмент близок к третьему и связан со списками И1 и сходными.
Тринадцатый и четырнадцатый фрагменты относятся к побегу Мамая («И абие
побеже поганый Мамай… не видатися ни с князи, ни с алпауты»)[Повести. С. 71.] и
заключению Сказания («Стоял князь великий за Доном на костех… Чести есмя себе

доступили и славнаго имяни»).[Повести. С. 75. Особенно близко к Распространенной
редакции (Там же. С. 153–154)..] Они в значительной части дословно совпадают с
Пространной редакцией Задонщины.
В отличие от В. П. Адриановой-Перетц[Адрианова-Перетц. Задонщина. (Опыт
реконструкции). С. 203.] и Р. О. Якобсона,[Jakobson. Sofonija’s Tale. P. 16.] Л. А. Дмитриев
и Н. С. Демкова эпизод «став на костях» с перечнем погибших воевод считают вставкой в
Сказание, сделанной на материале Задонщины, а не наоборот.
Доводы Л. А. Дмитриева не могут считаться убедительными.[Дмитриев. Вставки из
«Задонщины». С. 424–427.] Ход его рас-суждений следующий. В Сказании по Основному
и Забелинскому вариантам Основной редакции — после сообщения о кн. Владимире
Серпуховском (он тоже стал «на костях», но об этом сказано выше разбираемого эпизода о
Дмитрии Донском) автор говорит: «Грозно, братие, зрети тогда, а жалостно видети и гръко
посмотрити человечьскаго кровопролитиа, аки морскаа вода, а трупу человечьа, аки
сенныа громады: борз конь не можеть скочити, а в крови по колени бродяху, а реки по три
дни кровию течаху».[Повести. С. 72, 198.] Этому отрывку соответствуют два разных места
Задонщины: первая часть читается в эпизоде «на костях» («Грозно бо, брате, и жалостно в
то время посмотрети иже лежат трупи крестьянские (в И1 далее: акы сенныи стоги.—А.
3.) у Дуная великого на брезе, а Дон река три дни кровию текла»), а вторая в другом месте
(«в трупи человечье борзи кони не могут скочити, а в крови по колено бродят» У). Считая,
что автор Основного и Забелинского вариантов объединил воедино два текста Задонщины,
Л. А. Дмитриев делает отсюда вполне логичный вывод, что в этом случае «эпизод на
костях» должен быть в Задонщине, которой пользовался автор этих вариантов Сказания.
Но беда Л. А. Дмитриева состоит в том, что свою первую посылку он не доказал: почему
автор Сказания пользовался в данном случае Задонщиной, а не наоборот? Этого мало. В
Ундольской группе Основной редакции и в Распространенной редакции Сказания слова
«Грозно бо, брате, в то время… трупом тотарским», т. е. при полном их совпадении с
текстом Задонщины, помещены в том же самом месте, как и в списках И1 и У Задонщины.
[Повести. С. С. 153; Шамбинаго. Сказание. С. 48; Шамбинаго. Повести. Тексты. С. 122.
Эпизод стояния на костях князя Владимира Андреевича мог читаться в архетипе Сказания
(хотя в Летописной повести его нет). В таком случае он мог повлиять на соответствующий
фрагмент Задонщины (об этом см. далее).] Следовательно, этот текст мог быть в архетипе
Сказания, а из Основного варианта (и Забелинского) он просто выпал. Таким образом,
текстологических препятствий для того, чтобы считать Сказание в эпизоде «на костях»
источником Задонщины, у нас нет.
Л. А. Дмитриев считает, что «делопроизводственные мотивы» присущи Задонщине
(упоминание о 70 000 воинов и т. п.). Но далее все эти мотивы есть только в Пространной
Задонщине и в свою очередь возводятся к Сказанию.
Среди погибших бояр Задонщины названы «70 бояринов рязаньских». По Л. А.
Дмитриеву, они опущены в Сказании, так как для его автора Олег Рязанский был
изменником. Но автор Задонщины мог просто вставить этих 70 бояр в первоначальный
текст, стремясь представить поход Дмитрия Донского общерусским делом. Л. А.
Дмитриеву кажется странным упоминание о гибели 30 посадников новгородских в
Сказании, так как в нем об участии новгородцев в Куликовской битве не говорится.
Сказание — памятник сравнительно поздний.[Этим обстоятельством может быть
объяснена и гиперболизация цифр в перечислении убитых.] Возник он на русском севере.
Не обладая сведениями об участии новгородцев в самой битве, его автор мог глухо
упомянуть о погибших новгородцах, не вдаваясь в какие-либо подробности. Упоминание о
новгородцах, серпуховичах, суздальцах и т. п. придавало Куликовской битве общерусский
характер. Впрочем, и сам Л. А. Дмитриев свои доводы не считает достаточными, говоря,
что его предположение просто «едва ли… менее обосновано», чем гипотеза В. П.
Адриановой-Перетц и Р. О. Якобсона.

Впрочем, по мнению Н. С. Демковой, «Л. А. Дмитриев убедительно показал
неорганичность эпизода с расчетом убитых в тексте „Сказания“».[Демкова. Заимствования
из «Задонщины». С. 458.]
По Н. С. Демковой, Сказание обращалось к Задонщине дважды: «в собственно
авторском тексте, создав на его материале сцену объезда великим князем поля боя, и
второй раз — использовав этот текст уже как самостоятельный эпизод повествования».
[Демкова. Заимствования из «Задонщины». С. 461.]Этот вывод она обосновывает
отсутствием стабильности в изложении завершающих эпизодов Сказания различными
редакциями и группами памятника, а также параллелизмом поступков князя. Вопрос о
взаимоотношении Киприановской редакции и группы У Основной редакции Сказания еще
остается спорным. А вот что касается параллелизма, то он, на наш взгляд, мнимый.
Вначале великий князь ездит по полю боя и слышит скорбные вести о гибели героев. При
этом Дмитрий Донской плачет и произносит ряд речей, обращенных к павшим и живым.
Затем он вопрошает, каковы общие потери воевод. Ему дают исчерпывающий ответ, и
тогда он произносит слово, обращенное к Творцу, вспоминая при этом погибших. Никаких
текстологических повторов здесь начисто нет.
Итак, эпизод «став на костях» в Сказании не может считаться вторичным: он
является органическим завершением воинской повести.
Если теперь обратить внимание на характер эпизодов Сказания, совпадающих с
обеими редакциями Задонщины, то можно прийти к следующим выводам. В списке К-Б
есть почти все устно-поэтические фрагменты Сказания, хотя в ряде случаев они
совпадают и со списками Пространной редакции.
Взаимоотношение Сказания с Пространной редакцией Задонщины иного характера.
Подавляющая часть рассказа во второй половине этой редакции не находит прямого
соответствия в Сказании. Зато его связывают со Сказанием общие образы и отдельные
выражения («конь не может скочити, в крови по колено бродят… ваши московъскыя
сладостные меды… испити медвеная чаша… Уныша… побежи поганый Мамай и от нас
по Задлешью» и др.). Два больших фрагмента Сказания (тринадцатый и четырнадцатый)
[С. К. Шамбинаго считал даже, что оба фрагмента не входят в первоначальную редакцию
Задонщины (Шамбинаго. Повести. С. 129–130). См. замечания В. П. Адриановой-Перетц
(Адрианова-Перетц. Задонщина. С. 222).] целиком есть в Задонщине. Их сугубо
фактический характер (перечисление погибших воевод и т. п.) вполне согласуется с
рассказом Сказания, которое и является, очевидно, в данном случае источником
Пространной редакции.[Ср.: Марков А. Рецензия на книгу С. К. Шамбинаго. Повести о
Мамаевом побоище//ЖМНП. 1908. Апрель. С. 441]
Отдельные черты фразеологического сходства есть уже между К-Б и Сказанием (см.
«шоломы злаченыя»[Повести. С. 62–63.] применительно к русским войскам). В К-Б
встречаем чтение: «пашутся хоригови берчати». В И1 и сходных текст более отдаленный:
«Пашут бо ся хорюгове, ищут себе чести и славнаго имени». Р. П. Дмитриева сопоставляет
еще «грозу велику подавающи»[Повести. С. 66.] с «воды возпиша, весть подаваша» К-Б.
[Дмитриева. Взаимоотношение списков. С. 261.] Но гораздо больше черт сходства со
Сказанием в Пространной редакции Задонщины, широко пользовавшейся этим
памятником. В И1 и сходных встречается слово «уныша» применительно к русским, в
Сказании — о татарах, а «велика бо туга» русских соответствует «тугою покрышася» (о
татарах) И1 и сходных: «стязи ревуть наволочены» (ниже «стязи золоченыа ревуть»)
[Повести. С. 56, 62.] есть только в И1 и сходных.
Итак, соотношение Сказания о Мамаевом побоище с обеими редакциями
Задонщины представляется нам в следующем виде. С Краткой редакцией Задонщины
Сказание о Мамаевом побоище сближают лирико-эпические места (зловещие
предсказания, полет соколов и кречетов и т. д.). Но так как эти места органически входят в
ткань повествования Задонщины, а вместе с тем являются как бы инородным телом в
суровом церковно-воинском повествовании Сказания, то отсюда с неизбежностью

вытекает вывод: Краткая Задонщина явилась источником Сказания о Мамаевом побоище.
[А. Вайян полагает, что источником Сказания была Задонщина версии XVI в., т. е.
Пространная редакция (Vaillant A. Les rćcits de Kulikovo… P. 88). Принимая его
наблюдения о сходстве Сказания со списками Задонщины XVI в., А. В. Соловьев
объясняет это сходство тем, что поздние списки Задонщины «сохранили отдельные черты
оригинала XIV в.» (Соловьев А. К вопросу о взаимоотношениях произведений
Куликовского цикла. («Задонщина», «Летописная повесть» и «Сказание о Мамаевом
побоище»)//РЛ. 1965. № 2. С. 244).] Были ли введены элементы Задонщины составителем
Сказания в текст какой-то ранней повести о Мамаевом побоище («Слова») или в
произведение, созданное им самим из разных источников, в настоящее время сказать
трудно. Вместе с тем Пространную Задонщину со Сказанием роднят кроме лирико-
эпических конкретные места и чтения, естественно входящие в ткань повествования
воинской повести о Мамаевом побоище. (Например, перечень погибших белозерцев,
новгородцев, рязанцев и т. п.) Поэтому Сказание явилось в свою очередь источником
Пространной редакции Задонщины.[О. Кралик также считал Сказание источником
Пространной Задонщины (Królik. S. 56–63, 169–170).] Конечно, текстологического
материала для окончательного вывода о взаимосвязи Сказания с обеими редакциями
Задонщины в распоряжении исследователя очень мало. Поэтому сделанный вывод носит
предварительный характер. Сопоставление Краткой Задонщины с Пространной должно
ответить на два важных вопроса проблемы: есть ли у исследователя достаточно данных
говорить о вторичном происхождении Краткой Задонщины по сравнению с Пространной и
можно ли обнаружить конкретные следы непосредственного использования Сказания в
тексте Пространной редакции Задонщины в отличие от Краткой? Только при условии
положительного ответа на оба вопроса можно будет считать нашу схему взаимоотношения
всех трех памятников доказанной.
Предшествующее исследование показало, что Пространная Задонщина имеет точки
соприкосновения прежде всего с Основной редакцией Сказания о Мамаевом побоище.
Сказать точнее, какой текст этого Сказания находился в руках ее составителя, в настоящее
время не представляется возможным. Текстологически списки Сказания еще не изучены,
контуры его архетипа не ясны. Л. А. Дмитриев считает Основную редакцию
первоначальной, а Летописную — ее переработкой только на основании упоминания в
первой Ольгерда как противника Дмитрия Донского, а во второй — Ягайлы.
Возникновение Сказания он относил к первой четверти XV в. (до смерти Ягайлы в
1434 г.).[Дмитриев Л. А. К литературной истории Сказания… С. 423.] Его доводы не могут
дать надежной опоры ни для соотношения редакций Сказания, ни для его датировки.[См.
также возражения по этому поводу, сделанные Ю. К. Бегуновым (Бегунов Ю. К. Об
исторической основе «Сказания о Мамаевом побоище»//«Слово» и памятники. С. 512–
513).]
Л. А. Дмитриев ссылается на два текста. В первом говорится, что Андрей и
Дмитрий Ольгердовичи «отцом своим князем Вольгордом ненавидими были, мачехи
ради» (Основная редакция) или «беста бо есми отцом и братом ненавидими»
(Летописная).[Повести. С. 58, 92.] В данном случае сам Л. А. Дмитриев признает, что
«наличие этого места закономерно и в Летописной редакции». И вместе с тем ему
«непонятно только, почему упоминается в ней отец, когда речь все время идет о Ягайле».
[Дмитриев Л. А. К литературной истории Сказания… С. 419.] Но Ольгерд был достаточно
одиозной фигурой в представлении русских людей XV в., чтобы приписать ему ненависть
к его православным сыновьям, и ничего противоестественного Летописная редакция не
содержит.
Во втором случае дело идет о грамоте Андрея Ольгердовича. В ней по Основной
редакции князь говорит, что «отец наш отвръже нас от себе, нъ Господь Бог, отец
небесный, паче възлюби нас». Близко к этому читается и в Летописной. Но дальше
говорится, что Дмитрию Ивановичу и всему православному христианству «велика бо туга

належыть», ибо к поганым приложились «еще и отець нашь и Олег резанскый» (по
Основной) или «еще и брат наш Ягайло» (по Летописной).[Повести. С. 59, 93.] Л. А.
Дмитриев считает чтение Основной редакции первоначальным, ибо оно координируется с
евангельским текстом, которым как бы оправдывается выступление княжичей против
своего отца. Но этот-то аргумент оборачивается как раз против Л. А. Дмитриева: в обеих
редакциях говорится словами евангелиста Луки: «предани будете родители и братиею и
умрътвитеся, имени моего ради». Упоминание «братиею» вполне осмысленно в
Летописной редакции, где мы находим и отца княжичей (Ольгерда), и их брата (Ягайлу), и
совершенно непонятно в Основной, где о Ягайле не говорится ни слова. Вряд ли при
жизни Ягайлы, когда прошло всего два-три десятилетия после Куликовской битвы, могли
забыть, что именно он был противником Дмитрия Донского в 1380 г., а не его отец.
Итак, пока в нашем распоряжении нет данных, говорящих о первоначальности
текста Основной редакции Сказания и о вторичности Летописной.[Первичность Основной
редакции Л. А. Дмитриев доказывает, между прочим, тем, что только в ней, как и в
Задонщине, правильно назван Яков Ослябятов в отличие от Якова Волосатого Летописной
редакции и Иакова Усатого Распространенной редакции (Повести. С. 50, 84, 120;
Дмитриев Л. А. Сказание о Мамаевом побоище. С. 130). Наблюдение очень интересное, но
само по себе недостаточное для решения всего вопроса в целом.] А проведенное В. С.
Мингалевым тщательное сличение этих редакций показывает, что как раз Летописная
лучше сохранила черты архетипа памятника.[Мингалев В. С. «Сказание о Мамаевом
побоище» и его источники. М., 1965 (рукопись дипломной работы, хранящаяся в
МГИАИ). {См. также: Мингалев В. С. «Сказание о Мамаевом побоище» и его источники:
Автореф. дис… канд. ист. наук. М.; Вильнюс, 1971.}]
После того как выяснено отношение Сказания о Мамаевом побоище к обеим
редакциям Задонщины, следует попытаться установить, как же складывалось это
последнее произведение о Куликовской битве. Для этой цели необходимо сопоставить
сохранившиеся списки Задонщины Пространной редакции со списком К-Б Краткой
редакции. Основной целью этого будет восстановление архетипа Задонщины, а также
выяснение причин, характера и источников его позднейших изменений. Ниже приводится
по фрагментам весь текст списка К-Б (Краткая редакция) и списки И1, У, С (Пространная
редакция) до прекращения их совпадения с К-Б (далее — один текст И1 с важнейшими
вариантами из У и С). При этом надо иметь в виду, что списки И1 и У составляют один
извод (Ундольского), а C — другой (Синодальный).[Об этом см. Приложения к настоящей
работе.] Исправляются только наиболее очевидные описки. Для наглядности выделяем
курсивом общие места списков К-Б и И1.[В фрагменте № 1 выделяем курсивом общие
места К-Б и У.]
Начнем сопоставление с заголовка. Два списка Задонщины (К-Б и С) в заголовке
памятника упоминают Софония как автора этого произведения: К-Б — «Писание Софониа
старца…», С — «Сказание Сафона старца…». В списках И1, у и С Софоний упоминается
и в тексте произведения как составитель общего их протографа (У: «Аз же помяну резанца
Софония», И1: «И я же помяну Ефония ерея резанца», С: «И здеся помянем Софона
резанца»). Получается вроде бы противоречие: или Софоний был составитель Задонщины
(так считают практически почти все исследователи), или его произведение было
источником этого памятника. Примирить эти два, казалось бы, противоречивых
упоминания о Софонии может только гипотеза о том, что Краткая редакция (К-Б)
принадлежала перу Софония (в списке нет упоминания о Софонии как авторе источника,
положенного в основу Задонщины), а в Пространной Задонщине (списки И1, У, С) Краткая
редакция использована как источник ее протографа.
Из трудного положения с упоминанием Софония как автора Задонщины (списки К-
Б, С) и составителя произведения, предшествующего тексту редакции, представленной
списками И1, У и С, Р. П. Дмитриева пытается выйти весьма своеобразно.[Дмитриева Р. П.
Был ли Софоний Рязанец автором Задонщины?//ТОДРЛ. Л., 1979. Т. 34. С. 18–25. (То же:

Дмитриева Р. П. Об авторе «Задонщины»//Сказания и повести о Куликовской битве. Л.,
1982. С. 360–368.)] Она считает, что «если признать упоминание о Софонии в самом
тексте Задонщины принадлежащим оригиналу, то это означает, что Софоний не мог быть
ее автором. Последний ссылается на него как на своего предшественника».[Дмитриева Р.
П. Был ли Софоний Рязанец… С. 20.] Это по меньшей мере не точно. Ведь если считать,
что список К-Б с заголовком, в котором указывается авторство Софония, представляет
собою первоначальную редакцию памятника, то упоминание Софония как составителя
текста, использованного в списках У, И1, С, означает, что это лицо он считал составителем
редакции памятника, которую он положил в основу своей (вторичной). Но Р. П. Дмитриева
даже не пытается оспорить такую возможность объяснения, которая ей хорошо известна
по литературе (на нее она даже в этой связи не ссылается). Она создает искусственное
построение, согласно которому Софонию приписывается некое не дошедшее до нас
поэтическое произведение о Куликовской битве, ссылаясь, в частности, на возможность
существования некоего общего источника Задонщины и Сказания, о чем вскользь писал А.
А. Шахматов («Слово о Мамаевом побоище»). Она обращает внимание на то, что имя
Софония встречается в некоторых списках Сказания, где в заголовке говорится также о
Дмитрии Донском и Владимире Серпуховском. Но это может означать и то, что Сказание
использовало Задонщину с упоминанием об авторстве Софония (скажем, в редакции,
близкой к К-Б). Наконец, Р. П. Дмитриева пытается подкрепить предположение об особом
произведении Софония ссылкой на небольшой фрагмент из Тверского сборника, близкий к
Сказанию.[См.: ПСРЛ. М.; Л., 1963. Т. 15. Стб. 440.] Она находит в нем также черты
близости к Задонщине, а озаглавлен он «А се писание Софониа резанца». Однако эти
черты сводятся к слову «ведомо» и к «Залесской земле» в зачеркнутой части фрагмента.
Ясно, что этого недостаточно для каких-либо определенных суждений. Предположение Р.
П. Дмитриевой, таким образом, оказывается чистой догадкой, не подкрепленной никакими
текстологическими данными.
Фрагмент № 1. Введение.
Краткая редакция:
Поидемъ, брате, в полуночную страну, жребий Афетов [В ркп.: Афетову.], сына
Ноева, от него же родися Русь преславная. Оттоле взыдемь на горы Киевьскыя [К-Б, л.
122–122 об.].
Пространная редакция:
И потом списах жалость и похвалу великому князю Дмитрию Ивановичю и брату
его князю Владимеру Ондреевичу.
Снидемся, брате и друзи, сынове рустии, съставим слово к слову и величим землю
Рускую, и веръжем печаль на въсточную страну всем в жребие, въздаюм ( надписано е.—А.
3.) поганому Мамаю победы и великому князю Дмитрию Ивановичю похвалу и брату его
князю Владимеру Ондреевичю.
Рци того лутче бо есть, брате, нача поведати инеми словесы о похвальных о
нынешних повестех от полку князя Дмитрея Ивановича и брата его князя Владимера
Ондреевича, правнука святого великого князя Владимера Киевскаго. Начата поведати по
делом по гыбелью (И1) {л. 215–215 об.}.
Князь великий Дмитрей Ивановичь с своим братом с князем Владимером
Андреевичем и своими воеводами были на пиру у Микулы Васильевича: «Ведомо нам,
[Рукопись повреждена, текст «ведомо нам» читается с трудом.] брате, у быстрого Дону
царь Мамай пришел на Рускую землю, а идет к нам в Залескую землю. Пойдем, брате,
тамо в полунощную страну, жребия Афетова, сына Ноева, от него же родися Русь
преславная. Взыдем на горы Киевския и посмотрим славнаго[В ркп.: сравнаго.] Непра и
посмотрим по всей земли Руской и оттоля на восточную страну жребии Симова, сына
Ноева, от него же родися Хиновя, поганые татаровя, бусормановя. Те бо на реке на Каяле
одолеша род Афетов. И оттоля Руская земля седит невесела, а от Калатьския рати до
Мамаева побоища тугою и печалию покрышася, плачющися, чады своя поминаюты. Князи

и бояря и удалые люди, иже оставиша вся домы своя и богатество, жены и дети и скот,
честь и славу мира сего получивши, главы своя положиша за землю за Рускую и за веру
християньскую. Собе бы чаем пороженых и воскормленых».
Преже восписах жалость земли Руские и прочее, от кних приводя. Потом же списах
жалость и похвалу великому князю Дмитрею Ивановичю и брату его князю Владимеру
Ондреевичю.
Снидемся, братия и друзи и сынове рускии, составим слово к слову, возвеселим
Рускую землю и возверзем печаль на восточную страну, в Симов жребий, и воздадим
поганому Момаю победу, а великому князю Дмитрею Ивановичю похвалу и брату его
князю Владимеру Андреевичю. И рцем таково слово: «Лудчи бо нам, брате, начати
поведати иными словесы от похвальных сих и о ны-нешных повестех похвалу великого
князя Дмитрея Ивановича и брата его князя Владимера Андреевича, а внуки святаго
великаго князя Владимера Киевскаго. Начаша ти поведати по делом и по былинам» (У) {л.
169 об. — 172}.
Говорит князь великий Дмитрей Иванович брату своему князю Володимеру
Ондреевичу, што ж деи «идет поганый царь Мамай в полунощную страну ,[В ркп.: стражу.]
в место Охмета сына Ноева, от него же родися Русь православная. Взыдем, брате, на
гору Киевския , посмотрим славнаго Днепра и во всю землю Роскую, иже жребие воздати
на силу поганого царя Момая. Се бо есмо чада благородныя».
Потом же написахом жалость и похвалу великому Дмитрию Ивановичу и брату его
князь Володимеру Ондреевичу.
Снидем, брате, сынове руския, составим слово ко слову, возвеселим[В ркп.:
возвелим.] Рускую землю, понеже печаль на восточную страну в сем жребие воздати
победу поганому царю Момаю.
Говорит князь великий Дмитрей Иванович брату своему князю Володимеру
Одреевичу: [В ркп.: Онреевичу.] «Скажи ми, брате, коли и мы словесы о похвалных сих о
нынешних повестех а полку великого князя Дмитрия Ивановича и брата его князя
Володимера Анъдреевича и правнуковы Володимера Киевского». Нача поведати по делом
былым (С) {л. 36 об. — 37]}
Во введении автор Задонщины говорит о своем стремлении приступить к рассказу о
славных победах Дмитрия Донского на Куликовом поле. Введение дано в первоначальном
виде в списке К-Б, т. е. в Краткой редакции. Наиболее полно и исправно Пространная
редакция введения представлена в списке У.[Ср.: Дмитриева. Взаимоотношение списков.
С. 207–208; Творогов О. В. О композиции вступления к «Задонщине» // «Слово» и
памятники. С. 526.] В списке И1 сохранился лишь его отрывок (ибо здесь Задонщина
слита с Летописной повестью о Мамаевом побоище), а в списке С — сокращенный
вариант. В. П. Адрианова-Перетц считает, что, возможно, введение Пространной редакции
не входило в состав произведения Софония, но воздерживается от окончательного
решения вопроса. По ее мнению, «в предисловии не оказывается ничего, что требовало бы
непременно знакомства его автора со Словом о полку Игореве»[Адрианова-Перетц.
Задонщина. С. 202.]. Н. К. Гудзий считает, что авторский текст Задонщины должен был
начинаться словами «Снидемся, братие и друзи». Эпическое произведение, каким является
Задонщина, по мнению Гудзия, едва ли могло начинаться сообщением о присутствии
великого князя Дмитрия Ивановича на пиру у Микулы Васильевича. К тому же ни это
начало, ни его продолжение «никак не связаны с последующим текстом».[Гудзий Н. К.
Рец. на кн. «Воинские повести Древней Руси»//Советская книга. М., 1950. № 3. С. 111.] Не
включает введение по списку У в свою реконструкцию текста Пространной редакции
Задонщины и В. Ф. Ржига (он дает по тексту И1: «Снидемся, братие…» и т. д.).[Повести.
С. 9. С. К. Шамбинаго начинает свою реконструкцию Задонщины словами «Лутче бо нам»
(Задонщина. Слово о великом князе Дмитрии Ивановиче и о брате его Владимире
Андреевиче, яко победили супостата своего царя Мамая. М., 1947. С. 7).] А. А.
Назаревский возводит его к авторскому тексту.

Список К-Б Задонщины начинается с широкого обращения («брате»)[О том, что
перед нами обращение к читателю, можно судить из аналогичного «снидемся, брате»
Пространной редакции.] к слушателю (читателю). Оно содержит призыв пойти «в
полуночную страну, жребий Афетову, сына Ноева, от него же родися Русь преславная».
Читателю сразу же сообщается о происхождении Руси от Афета,[ «Афетови же яся
полунощная страна… В Афетови же части седить Русь» (ПСРЛ. СПб., 1908. Т. 2. Стб. 3,
4).] в полном соответствии с обычным началом русских летописей.[Поэтому мы не видим
необходимости считать, что в первоначальной Задонщине «жребию Афетову» должен
быть противопоставлен «жребий Симов». Р. П. Дмитриевой также напрасно слово
«оттоле» К-Б кажется лишенным смысла (Дмитриева. Взаимоотношение списков. С. 252):
после того как направились в жребий Афета, оттуда нужно взойти на Киевские горы (ср.
«оттоля» на «восточную страну» и «оттоля Руская земля седит невесела» в У). Слова
«первее всех» означают «прежде всего» и вполне ясно передают мысль автора Задонщины
(о «первее всего» как «прежде» см.: Срезневский. Материалы. Т. 2. Стб. 1769). Впрочем,
«оттоле» могло означать и «после того» {Срезневский. Материалы. Т. 2. Стб. 819), и «с той
поры» {Даль. Толковый словарь. Т. 2. С. 762).]
После этого автор произносит похвалу Бояну, который пел славу первым русским
князьям (фрагмент № 2), и совершенно естественно переходит к Дмитрию Ивановичу,
ратный подвиг которого хотел воспеть автор Задонщины (фрагмент № 3). Все четко и
понятно.
Введение к Задонщине Пространной редакции по списку У лишено этой ясности.
Оно приобрело осложненную и не вполне оправданную структуру. Рассказ начинается
сразу же без какого-то приступа: Дмитрий Иванович на пиру у Микулы Васильевича
услышал о походе Мамая. Великий князь обращается к Владимиру Серпуховскому с
длинной речью, в которой призывает пойти «в полунощную страну жребия Афетова», и
рассказывает о прежних обидах, которые принесли Руси «хинове поганые», начиная со
времен битвы при Каяле. Структура более чем странная.[О.В. Творогов считает странным,
«почему, сообщив о приходе Мамая „к нам в Залесскую землю“, автор призывает
отправиться в „полунощную страну“ (к которой относится и Залесская земля), на горы
Киевские» {Творогов О. В. О композиции вступления… С. 526–527).] Казалось бы,
следовало рассказать о бедах Русской земли, а потом перейти к конкретно-историческому
рассказу о событиях 1380 г. Структурные несообразности обнаруживаются в Пространной
Задонщине и дальше. Поместив обращение Дмитрия Донского к Владимиру
Серпуховскому, автор неожиданно переходит к поэтическому зачину: «И потом (после
чего? — А. 3.) спи-сах жалость и похвалу великому князю… Снидемся, брате и друзи…».
Последнее обращение является парафразой начала Задонщины по К-Б («пойдем,
брате…»).[Исправление «брате» на «братие», предложенное О. В. Твороговым,
противоречит и текстологическим наблюдениям, ибо и ниже: «лудчи бо нам, брате».]
Затем автор сообщает о своем желании воздать «иными словесы» (не сообщив еще,
почему «иными», т. е. кто воспевал князей другими «словесы») похвалу Дмитрию и
Владимиру, затем вспоминает Бояна и его «славы» первым русским князьям и, наконец,
снова говорит о стремлении «похвалить» Дмитрия Донского, «возверзить» печаль на
«жребий Симов».
Компилятивность, искусственность структуры введения Задонщины по списку У
Пространной редакции вряд ли может быть оспорена.
Повторные вариации на мотивы текста Задонщины по К-Б (Краткой редакции),
отсутствие четкой логики развития сюжета подкрепляют эту нашу мысль.
Для того чтобы придать вводной части Задонщины хоть какую-то стройность, О. В.
Творогов производит явную вивисекцию текста. Он изымает из него кроме первой фразы
еще упоминание о Софонии («Аз же помяну… Владимера Киевского»). Текст «Снидемся,
братия… Ярославу Володимеровичю» он переставляет из середины введения в его начало,
объявляя, что «все известные нам списки» Задонщины восходят к дефектному экземпляру,

в котором «первый лист рукописи был переписан после второго листа».[Творогов О. В. О
композиции вступления… С. 529.] Отсутствие же Софония в К-Б О. В. Творогов объясняет
тем, что этот (уже второй) редактор выпустил о нем упоминание из-за боязни быть
отождествленным с предшествующим редактором.[Творогов О. В. О композиции
вступления… С. 531.]
Все эти сложные операции совершенно излишни ввиду того, что К-Б (структура
введения которого близка к другим спискам Задонщины) сохранил первоначальный и
вполне логичный зачин произведения.[Критику построений О. В. Творогова см. также:
Krälik. S. 99—106.]
В тексте введения, отсутствующем в К-Б («посмотрим славного Непра… помянем
первых лет времени и»), содержится ряд отрывков, взятых из основной части Задонщины
и из Сказания:


В Сказании о Мамаевом побоище Русская земля «уныла» со времен Калкской
битвы. В Пространной редакции Задонщины текст осложнен: «татаровя» родились от
Сима. При этом «те бо на реке на Каяле одолеша род Афетов. И оттоля Русская земля
седит невесела. А от Калатьския рати до Мамаева побоища тугою и печалию покрышася».
Как мы видим, в Пространной редакции появляется мотив о поражении на Каяле. Он
осложняет текст и делает ясную конструкцию Сказания в Задонщине рыхлой («седит
невесела» и «печалию покрышася» сходные мотивы). Концепция же автора Пространной
редакции понятна. В Краткой Задонщине перебрасывался мостик от поражения на Калке
1223 г. к победе на Куликовом поле 1380 г. (см. фрагмент № 4). Следы этого сохранились и
в Пространной Задонщине. Однако, вслед за литературой XIV–XV вв. отождествляя
половцев с татарами, ее автор началом бед, постигших Русскую землю от «Симовых»
потомков, стал считать не битву на Калке, а трагическое сражение при Каяле. События
1185 г. не были малозначительными, как то представляют некоторые исследователи.
[Лихачев. Когда было написано «Слово»? С. 142; Гудзий. По поводу ревизии. С. 129.]
Впервые в истории русско-половецких отношений столкновение со степью привело к
столь трагическому исходу. Поэтому, говоря о начале бед, постигших Русь в борьбе с
«половцами» — «татарами», автор имел все основания начать свой рассказ с битвы при
Каяле, известной ему по драматическому изложению Ипатьевской летописи. Ни о какой
«случайности» упоминания Каялы в Задонщине говорить нельзя.[Л. А. Дмитриев
допускает и то, что «Каяла» в Задонщине появилась в результате механической описки
(вместо Калки), и то, что составитель Задонщины просто «имел в виду и битву при Каяле,
воспетую „Словом о полку Игореве“, и битву на Калке, отождествив в своем произведении
эти реки». Но далее делает вывод, что в любом случае упоминание Каялы свидетельствует,
что в основе текста Задонщины лежит Слово (Дмитриев. Вставки из «Задонщины». С.
402). Но если «Каяла» — простая описка, то как же она может свидетельствовать о
влиянии Слова на Задонщину? Тезис о «Каяле» как об описке принимает Д. Феннелл
(Fennell. Р. 128). Критику этого предположения см. также: Лихачев. «Текстологический
треугольник». С. 299–301. Д. С. Лихачев, в частности, обратил внимание на сходство
выражений «на реке на Каяле» (У), «на реце Каялы» (Ип.) и «на реце на Каяле» (Слово),
где повторяется и упоминание о «реке».] Не видим мы здесь и сознательного
отождествления реки Каялы с Калкой, о которой писал Д. С. Лихачев.[Лихачев Д. С.
Национальное самосознание Древней Руси. М.; Л., 1945. С. 78.] Каяла ни в одном из
источников, кроме Пространной Задонщины, Ипатьевской летописи и Слова, не
упоминается. Название этой реки имеет, может быть, символическое или, возможно,
географическое происхождение.[Какую-то реку Куалу упоминает А. Курбский: «с Танаиса
и Куалы», а в глоссе к тексту: «Та измаилтеским языком Куала глаголется, а по словенскии
Медведица» (РИБ. Т. 31. Стб. 173). В переводе с тюркского «каяла» означает «скалистая»

(Menges. Р. 28, 29) {русский перевод: Менгес К. Г. Восточные элементы в «Слове о полку
Игореве». Л., 1979}; Фасмер. Этимологический словарь. М., 1967. Т. 2. С. 216. Л. А.
Дмитриев связывает название с глаголом «каять» — оплакивать, жалеть (Дмитриев Л. А.
Глагол «каяти» и река Каяла в «Слове о полку Игореве»//ТОДРЛ. М.; Л., 1953. Т. 9. С. 30–
38; Попов А. И. Заметки о «Слове о полку Игореве»//РЛ. 1969. № 4. С. 181–182; Рыбаков.
«Слово» и современники. С. 223–224). Некоторые исследователи производят Каялу от
«каять», отсюда «окаянный». Вопрос нуждается еще в доисследовании. {См. также:
Бобров А. Г. Каяла (Каялы) //Энциклопедия. Т. 3. С. 31–36.}] Права В. П. Адрианова-
Перетц, считающая, что упоминание о Каяле в Задонщине «может быть выведено из
летописи».[Адрианова-Перетц. Задонщина. (Опыт реконструкции). С. 202.]
О том, что рассказ о походе Игоря на половцев привлекал к себе напряженное
внимание читателя начала XVI в., свидетельствует очень интересный факт. Составитель
Никоновской летописи вводит в запись о побоище с половцами в 1185 г. сообщение:
«убиша же тогда и дивна богатыря Добрыню Судиславичя».[ПСРЛ. СПб., 1885. Т. 10. С.
13.] Причем другое сообщение о гибели богатырей (Александра Поповича и 70 русских
«храбров»), на этот раз на р. Калке, уже содержалось в московском летописании XV–
XVI вв. (в том числе с некоторыми вариантами в Никоновской летописи).[ПСРЛ. СПб.,
1885. Т. 10. С. 92. Подробнее см.: Лихачев Д. С. Летописные известия об Александре
Поповиче// ТОДРЛ. М.; Л., 1949. Т. 7. С. 17–51. Когда Р. П. Дмитриева, Л. А. Дмитриев и
О. В. Творогов говорят, что «в рассказ о поражении на Калке Никоновская летопись также
вставляет имена будто бы погибших там богатырей» (Дмитриева, Дмитриев, Творогов. По
поводу. С. 108), то они ошибаются: этот текст не вставка составителя Никоновской
летописи, ибо он имелся в ее источнике.] В сознании образованного книжника начала
XVI в. битвы на Каяле и на Калке связывались воедино трагической судьбой богатырей
земли Русской.
Ту же тенденцию объединить эти две битвы как символы бедствий, постигших
Русь, можно обнаружить и в Пространной Задонщине.
В XV в. в Краткой Задонщине, как и в московских летописях, отсчет начала
бедствий велся еще от битвы при Калке и только позднее к ней была «подключена» Каяла.
Л. А. Дмитриев предлагает четыре варианта соотношения рассказа о пире
Задонщины и Сказания, не отдавая какому-либо из них предпочтения:
1. Вставка из Задонщины имелась уже в первоначальном тексте Сказания.
2. Рассказ о пире — вторичное заимствование из Задонщины в Сказание.
3. Этот рассказ о пире восходит к устному преданию (или третьему источнику),
общему как для Задонщины, так и для Сказания.
4. Рассказ о пире попал из Сказания в Задонщину на позднем этапе ее истории.
[Дмитриев. Вставки из «Задонщины». С. 418–419.]
Все эти варианты нельзя принять по следующим причинам:
1. Рассказа о пире не было в первоначальном тексте Сказания, а в группу У
Основной редакции он попал из Никоновской летописи.
2. Никакого «третьего» источника о пире нам неизвестно.
3. Рассказ о пире неорганичен в Пространной Задонщине, а естествен
в Никоновской летописи. Поэтому и следует в последней видеть его первоначальный
вариант.
Фразы о пире у Микулы Васильевича в протографе Краткой редакции Задонщины
не было, ибо она отсутствует в К-Б и взята из Никоновской летописи. В самом деле: в
Задонщине фраза как бы повисает в воздухе, ибо она не связана с текстом введения (вслед
за нею идет длинная речь Дмитрия Донского о «невеселой године»), а в Никоновской
летописи ее контекст логичен: получив на пиру у Микулы Васильевича сведения о
движении Мамая, великий князь отдает распоряжение «сторожу уготовити крепку в поле».
[Очень глухо о пире говорится в Забелинском варианте Сказания: «Дмитрей Иванович у
собя на пиру» (Повести. С. 169), причем с ошибкой — «у собя», а не у Микулы.] Отрывок

Никоновской летописи соединен в Пространной редакции Задонщины с фрагментом
Краткой. Это видно при сопоставлении текстов:
Задонщина (по У):
Князь великий Дмитрей Ивановичь с своимими воеводами были на пиру у Микулы
Васильевича.
«Ведомо нам, брате, у быстрого Дону царь Мамай пришел на Рускую землю, а идет
к нам в Залескую землю. Пойдем, брате, тамо в полунощную страну, жребия Афетова,
сына Ноева, от него же родися Русь преславная. Взыдем на горы Киевския…» {л. 169
об. — 170}.
Источники:
…великому князю бывшу на пиру у Никулы Васильевичя тысяцкаго з братом своим
со князем Володимером Андреевичем и со всеми тогда пришедшими князи и воеводами, и
се паки начяша поновлятися вести, яко Мамай неотложно хощет ити на великаго князя
(ПСРЛ. Т. 11. С. 51).
Поидемь, брате, в полуночную страну, жребий Афетову, сына Ноева, от него же
родися Русь преславная. Оттоле взыдемь на горы Киевьскыя (К-Б) {л. 122–122 об.}.
Как мы увидим далее, близость к Никоновской летописи органична для всей
Пространной редакции Задонщины (в отличие от Краткой), поэтому мы не считаем
возможным изымать из ее архетипа начало памятника. Дальнейшее «Поидемь, брате»
также тесно связано с начальными словами, обращенными к Владимиру Андреевичу
«Ведомо нам, брате».
О книжных источниках пишет и сам автор Пространной редакции: «от кних
приводя. И потом списах жалость и похвалу», т. е. речь идет о Задонщине Краткой
редакции и книгах (Сказание, Никоновская летопись).[А. Мазон считает, что в данном
случае речь идет о первоначальном тексте Задонщины («Жалость»), к которому добавлена
вторая часть — «Похвала» (Mazon. Le Slovo. P. 20. Ср.: Krälik. S. 106). A. Вайян из слов
«преже восписах» делает заключение, что автор Пространной Задонщины когда-то, еще до
создания этого произведения, написал рассказ о страданиях Руси (La Zadonśćina. P. XIV).
По Р. О. Якобсону, соображения которого принял Д. С. Лихачев, «жалость» и «похвала»
были первичным сочетанием в Задонщине, своеобразным литературным «диптихом», при
этом «жалостью» автор Задонщины якобы называл Слово о полку Игореве (Jakobson R.
Wkład językoznawstwa do krytycznej analizy tekstu Slova o wyprawie Igora // Zeszyty naukowe
Uniwersytetu Jagiellónsckiego. N 24. Prace językoznawcze, zeszyt 3. Kraków, 1960. S. 302;
Лихачев. Изучение «Слова о полку Игореве». С. 43; Соловьев. Восемь заметок С. 382).]
Автор пишет «похвальную» повесть («о похвальных сих… повестех») «инеми словесы»,
т. е. отличными от тех, которыми писал Софоний Рязанец (точнее, от Краткой Задонщины).
Упоминание о «похвале», скорее всего, перенесено во вступление Задонщины из
заглавия Сказания о Мамаевом побоище. Из 54 списков Основной редакции (приведенных
Л. А. Дмитриевым в его обзоре рукописей памятника) в 17 есть заглавие «Сказание о
Мамаевом побоище и похвала великому князю Димитрию Иоанновичу Московскому» (см.
под № 19) или сходные. Только в 19 заголовки не содержат слова «похвала» (18 списков
или дефектны, или не имеют заголовка вообще). «Похвала» есть и в заголовках
большинства списков Сказания Распространенной редакции. Собираясь писать «инеми
словесы» о «полку» Дмитрия Ивановича, автор Пространной редакции хочет поведать «по
делом и по былинам» (У), т. е. в соответствии с делами и правдой, а не в поэтической
форме (как Софоний). И именно для этого он включает в свой рассказ фактические данные
из Никоновской летописи и из Сказания о Мамаевом побоище.
Фрагмент № 2. Зачин о Бояне и князьях.
Краткая редакция:
Первее всех вшед восхвалимь вещаго [В ркп.: вещагого.] Бояна в городе в Киеве,
гораздо гудца . Той бо вещий Боян, воскладая свои златыя персты на живыя струны,
пояше славу рускыимь княземь, первому князю Рюрику, Игорю Рюриковичю, Владимиру

Святославичю, [В ркп. вместо последних двух слов: Святославу Ярославичу.] Ярославу
Володимеровичю {К-Б, л. 122 об.}.
Пространная редакция:
Но потрезвимься мысльми и землями и помянем первых лет времена и похвалим
веща боинаго гораздаго гудца [В ркп.: гдуца.] в Киеве. Тот Боюн воскладше гораздыя своя
персты па живыа струны и пояше князем руским славы, первую славу великому князю
киевскому Игорю Рюриковичю , 2 — великому князю Владимеру Святославичю киевскому,
третюю — великому князю Ярославу Володимеровичю (И1) {л. 215 об. — 216}.
Не проразимся мыслию, но землями, помянем первых лет времена, похвалим
вещаннаго боярина, горазна гудца в Киеве. Тот боярин воскладоша горазная своя персты
на живыя струны[В ркп.: струпы.] пояша руским князем славу, первому князю киевскому
Игорю Рюриковичю[В ркп.: Бяриковичю.] и великому князю Владимеру Всеславьевичю
киевскому и великому князю Ярославу Володимеровичю (У) [л. 172–172 об.].
Не поразился мысленными землями, помянем первых лет времена, похвал вещаго
горазда гудца. Тот бо деи похвалы вещи буйный, накладает свои белыя руцы но злотый
струны, пояше руским князем похвалу: первому князю рускому на земли киевской Рурику,
великому князю Володимеру Светославычу, великому князю Ерославу Володимеровичу
(С) {л. 37}.
Во втором фрагменте Задонщины автор вспоминает о певце Бояне, певшем славу
киевским князьям.
Сейчас трудно сказать, существовал ли исторический прообраз Бояна и когда он
жил.[А. Вайян склоняется вообще к признанию Бояна мифической личностью (La
Zadonscina. Р. X, XI).] Отметим лишь, что среди можайских волостей, упомянутых в
духовной Дмитрия Донского (1389 г.), находится «Боянь».[ДДГ. № 12. C. 34. В 1505 г. в
разъезжей грамоте перечисляются земли можайской «Боннской волости» (Там же. № 96.
С. 400).] В 1300 г. в Новгороде «на Бояни улке» срубили церковь.[НПЛ. С. 91, ср. под
1326 г. (Там же. С. 97).] Имя «Боян» и «Боянова земля» встречаются и в более раннее
время[ «Землю Боянову» встречаем в граффити второй половины XII в. в киевской Софии
(Высоцкий С. А. Древнерусские надписи Софии Киевской XI–XIV вв. Киев, 1966. Вып. 1.
С. 60–61). Среди послухов рядной Тешаты (1266–1269 гг.) упоминается некий «Боян»
(Памятники русского права. М., 1953. Вып. 2. С. 278).] и среди полководцев времен
Чингисхана и Батыя.[Тизенгаузен В. Г. Сборник материалов. М.; Л., 1941. Т. 2. С. 35;
Насонов А. Н. Монголы и Русь: История татарской политики на Руси. М.; Л., 1940. С. 53.]
В 1533 г. казанский царевич Ислам прислал своего человека по имени Боян в Москву.
[ПСРЛ. СПб., 1904. Т. 13, 1-я половина. С. 69.]
В Краткой Задонщине гораздый гудец Боян[В К-Б описка «вещагого» (Бояна).
Аналогичные описки делает Ефросин и в Хождении Даниила, где пропущен предлог «до»
перед словом «добраго», а в этом последнем слове удвоено окончание («доброгаго»). См.:
Дмитриева. Взаимоотношение списков. С. 248. О. В. Творогов обратил внимание, что в К-
Б после слова «вещаго» стоит запятая. На этом основании он из следующей за ним описки
«го» восстанавливает слово «инаго» (Творогов. «Слово» и «Задонщина». С. 300). Но
запятая в К-Б ставится произвольно и нигде не означает рудимента каких-либо слов (ср. л.
124, 125 об., 126).] упомянут совершенно логично: Боян пел про старых князей, а автор
Задонщины хотел петь про новых князей — Дмитрия и Владимира. Оба поют, «вскладая
персты на струны», иначе говоря, «гуслеными словесы». В Пространной редакции текст
осложнился. Автору пришлось воспоминать не только Бояна, но и Софония, т. е. автора
предшествующей версии Задонщины. Текст получился витиеватый.
Слово «Боян» было не понято позднейшими переписчиками, а потому и
подвергалось деформированию.[См. об этом в Приложении. В списке К-Б есть не вполне
ясное чтение: «гораздо гудца». Возможно, Ефросин механически пропустил окончание
«го», тем более что следующее слово начинается теми же буквами: «го<удца>». В И1
«гораздаго», но в У «горазна», а в С «горазда». Поэтому не исключено, что в архетипе

Краткой Задонщины читалось «горазда» («гораздо»).] Образ певца, возложившего свои
персты на «живыя струны», взят автором Краткой Задонщины из Слова о воскрешении
Лазаря (время сложения его не вполне ясно, очевидно XIV в.).[
Воспоем, дружино, пес(н)ьми днесь,
А плач отложим, утешимся.
Удари, рече, Давид в гусли,
Възложи персты своа на живыя струны.
(Памятники старинной русской литературы. СПб., 1862. Вып. 3. С. 11). В списке
XIV–XV вв.: «на-кладая очитыя персты на живыя струны: Воспоим песни тихи и веселыя,
друзи мои» (Адрианова-Перетц. Фразеология и лексика. С. 29). В списке XVI в. ближе к
Задонщине. Образ восходит к стихире Романа Сладкопевца: «Възвышь гусли своя,
мысльныи отче, в щани, яко Давидъ богодъхновеныи удваряеши [ударяеши], скачаѣ
доброд телии св т мь» (Ягич И. В. Служебные минеи за сентябрь, октябрь, ноябрь. В
ѣ ѣ ѣ
церковнославянском переводе по русским рукописям 1095–1097 гг. СПб., 1886. С. 3). См.:
Рождественская М. В. 1) «Слово о Лазаревом воскресении» (характеристика редакций) //
ТОДРЛ. Л., 1969. Т. 24. С. 64; 2) К литературной истории текста «Слова о Лазаревом
воскресении»// ТОДРЛ. М.; Л., 1970. Т. 25. С. 53, 56, 59.]
В списке князей, которых восхвалял Боян, «Святославу Ярославичю» (К-Б)
исправляем на «Владимеру Святославичю» (И1): «Ярославичю» получилось, возможно, из
дублирования имени следующего князя — Ярослава Владимировича, а «Святославу» — из
отчества «Святославичу», которое находилось перед именем «Ярославу». Святослав
Ярославич перед Ярославом да еще при отсутствии Владимира выглядит весьма странно.
Когда К-Б говорит о Рюрике как о первом князе, то он дает первоначальный текст
памятника. В изводе Ундольского Рюрик опущен, а «первым великим князем киевским»
стал Игорь в полном соответствии с новгородской традицией.[Пропуск Игоря Рюриковича
в С, очевидно, вторичен. По мнению Р. П. Дмитриевой, редактор извода Син. (т. е. списков
К-Б и С, по ее представлению) включил имя Рюрика, решив «уточнить сведения о
князьях» {Дмитриева. Взаимоотношение списков. С. 215). Но этот вывод основан на ее
предположении о том, что первоначально в Задонщине речь шла о «первой славе» (как в
И1), а в дальнейшем — о «первом» князе. Однако «первого князя» мы находим в У, С и К-
Б, т. е. именно это чтение (а вместе с ним и Рюрик) архетипно. Н. И. Гаген-Торн считает,
что Софоний, «возможно, знал песнь об Игоре Рюриковиче», сочиненную Бояном (Гаген-
Торн Н. И. О филологическом и историческом анализе «Слова о полку
Игореве»//Советская археология. 1970. № 3. С. 286).] Это говорит о северно-русском
происхождении извода. В Пространной редакции, в отличие от К-Б, все князья называются
«великими». Чтение К-Б первично, ибо в этом списке, как в И1 и сходных, есть
обобщенное «русскыимь княземь», а не «великим князьям русским».[В фрагменте № 1
Пространной редакции Владимир, так же как и в К-Б, называется просто «князем».]
Вероятно, это было связано с тем, что к концу XV — началу XVI в. все отчетливее
проявляется тенденция к возвеличению предков князей московского великокняжеского
дома. Наряду с этим сохраненное в Пространной редакции выражение «князем руским
славу» противоречило новой титулатуре русских князей и явилось уже анахронизмом.
Фрагмент № 3. Похвала Дмитрию Донскому. Воспоминания о Софонии.
Краткая редакция:
Восхваляя их песми и гуслеными буйными словесы на русскаго господина князя
Дмитриа Ивановичя и брата его князя Володимера Ондреевичя, занеже их было
мужество и желание за землю Руссьскую и за веру христианьскую {К-Б, л. 122 об.}.
Пространная редакция:
И я же помяну Ефония ерея резанца в похвалу песньми и гуслеными и буяни
словесы и сего великого князя Дмитреа Ивановича и брата его князя Владимера
Ондреевича , правнука тех князей, занеже отпало мужьство их и пение их и князем
руским за землю Рускую и за веру крестьянскую (И1) {л. 216}.

Аз же помяну резанца Софония и восхвалю песнеми гусленными словесы сего
великаго князя Дмитрея Ивановича и брата его князя Владимера Андреевича, а внуки
святаго великого князя Владимера Киевского. И пение князем руским за веру
християньскую (У) {л. 172 об.}.
И здеся помянем Софона резанца, сего великого князя Дмитрея Ивановича и
правнука святого князя Володимера Киевского и брата его Володимера Андреевича. Их же
помянем и похвалим гуслеми и песнеми и буйными словесы, занюже отпало было
мужество князем руским (С) {л. 37}.
Третий фрагмент говорит о желании автора Задонщины воспеть князей Дмитрия
Ивановича и Владимира Андреевича. В Пространной Задонщине он осложнен
воспоминаниями о Софонии.
Я. Фрчек считал, что о Дмитрии Ивановиче пел еще Боян («восхваляя… Дмитриа
Ивановичя»).[Frćek. S. 79.] Но, возможно, в К-Б текст дефектен («восхваляя их песми и
гуслеными буйными словесы на русскаго господина князя Дмитриа»).[Форма «восхваляя»
могла появиться от механического повторения предшествующего «воскла-дая». См. также
соображения О. Кралика (Królik. S. 139–140).]
Поэтому при реконструкции Краткой редакции нами учитывается чтение списка У
(«аз… восхвалю… сего великого князя»).[А. Вайян считает, что после «словесы» в К-Б
лакуна (La Zadonśćina. P. 3).] Я. Фрчек антитезу Пространной Задонщины усматривает в
том, что Боян был слагателем песни, а Софоний — автором письменного произведения.
Но по смыслу речь идет о певцах, один из которых восхвалял древних, а другой —
«нынешних» князей.
Слова Пространной редакции о Софонии показывают, что он не был ее автором, а
ему приписывали какой-то предшествующий памятник. Эти слова, отсутствующие в К-Б,
мы, естественно, в архетип Задонщины не включаем.[Р. П. Дмитриева считает, что в
списке К-Б — пропуск, в его архетипе («изводе Син.») читалось имя Софония (Дмитриева.
Взаимоотношение списков. С. 253). Но в тексте К-Б Боян четко противопоставлен самому
автору Задонщины. В списках Пространной Задонщины, благодаря тому что внесено имя
Софония, это противопоставление нарушено. См. также наблюдение О. Кралика (Krälik. S.
141–142).] Задонщина Краткой редакции донесла до нас запись устно-поэтического текста.
Ведь его творец говорит, что будет восхвалять князя Дмитрия «песми и гуслеными
буйными словесы».
Фрагмент № 4. Переход к Мамаеву побоищу.
Краткая редакция:
…от тоя рати и до Мамаева побоища … {К-Б, л. 123}.
Пространная редакция :
… от Калагъския рати до Мамаева побоища лет 160 (И1) {л. 216}.
А от Калатьские рати до Момаева побоища 170 лет (У) {л. 172 об.}.
От Колонцыя роти лет 160 до Мамаева побоища (С) {л. 37}.
Фрагмент К-Б не вполне ясен. Реконструкцию его можно условно восстановить по
Сказанию («от Калагъския рати и до Мамаева побоища Русскаа земля уныла»). Для этого
основанием является вывод о том, что автор Сказания о Мамаевом побоище использовал
Краткую редакцию Задонщины. Гипотетическое чтение (вместо «лет 157»
Распространенной редакции Сказания и «лет 160» Пространной редакции Задонщины)
более соответствует контексту, в котором она находится в К-Б, и стилистически близко к
Задонщине.[В пользу этого предположения говорит и то, что в предисловии к
Пространной редакции Задонщины (где использованы отдельные мотивы Краткой
редакции) есть сходный контекст: «Оттоля Руская земля седит невесела, а от Калатьския
рати до Мамаева побоища тугою и печалию покры-шася». В нем «от тое бо рати Руская
земля уныла» [источник последней фразы неясен. Приведем чтения «Сказания»: Основная
редакция: «От тоя бо галадцкыа беды и великого побоища татарскаго и ныне еще Рускаа
земля уныла» (Повести. С. 55); Летописная редакция: «От Батыя до Кальския рати и до

Мамаева побоища лет 158» (С. 89); Распространенная редакция: «И от тоа бо Калскиа рати
до Мамаева побоища лет 157. И оттоля Рускаа земля унила» (С. 129). Текст «Оттоля
Руская земля седит невесела, а от Калатьския рати до Мамаева побоища тугою и печалию
покрышася» восходит к У].]
Впрочем, возможен и другой вариант реконструкции текста Краткой Задонщины.
Так как подсчет лет, прошедших с Калкской битвы до Мамаева побоища, дан в
Пространной редакции в обобщенной форме (160 лет), в отличие от Распространенной
{испр., у А. А. Зимина — Летописной} редакции Сказания, где находится точное число
прошедших лет (157), то не исключено, что в Краткой редакции Задонщины помещалось
чтение Летописной редакции (? — Ред.) Сказания: это чтение позднее могло быть
«округлено» составителем Пространной редакции Задонщины. Наконец, допустим и
третий вариант: речь идет о «той рати» как о битвах киевских князей. В этом случае
ничего добавлять к тексту не следует. Вопрос, как мы видим, остается не вполне ясным.
[Говоря о цифре «160 лет», М. Н. Тихомиров пишет: «Конечно, можно предполагать
ошибку в исчислении времени, но ничто не мешает нам видеть в этом и определенное
датирующее указание на время составления памятника, относящееся к 1384 году»
(Тихомиров. Средневековая Москва. С. 259). Поскольку Пространную редакцию мы
считаем позднейшей, основанной на Краткой и Сказании, где дается правильное
исчисление (157 лет), то определять по обобщенной цифре (160 лет) время написания
Задонщины нет никаких данных (см. также мнение А. Вайяна: La Zadonśćina. P. VIII).]
М. Н. Тихомиров пишет, что «автор „Задонщины“, взяв крылатые фразы из
„Слова“, даже не понимал, что он рассказывает о событии 1185 года, и думал, что в нем
говорится о битве при Калке 1223 года, считая годы „от Калатские рати до Мамаева
побоища“. Эта ошибка зависела от того, что Игорь был разбит на реке Калке, а битва 1223
года произошла на реке Каяле».[Тихомиров. Русская культура. С. 68. В приведенном тексте
описка: битва в 1185 г. была на Каяле, а в 1223 г. — на Калке.] Это заблуждение. В
фрагменте № 1 Пространной Задонщины битва на Каяле очень четко отличается от
«Калкской рати» и никакого смешения их нет: «на реке на Каяле одолеша род Афетов. И
оттоля Руская земля седит невесела, а от Калатьския рати до Мамаева побоища тугою и
печалию покрышася» (У).
Л. А. Дмитриев полагает, что пассаж с расчетом лет, прошедших с Куликовской
битвы, в Задонщине помещен не на месте: он, по его мнению, должен находиться во
вступлении к этому памятнику. Предполагаемая им перестановка произошла «в результате
механического дефекта»,[Дмитриев. Вставки из «Задонщины». С. 402.] т. е., очевидно, из-
за перебитых листов? И здесь, как и в случае с «перебитыми листами» введения (по
гипотезе О. В. Творогова), автор не подкрепляет свое предположение достаточными
текстологическими обоснованиями. Гораздо естественнее объяснить двойное упоминание
о Калкской битве в Пространной Задонщине (в отличие от Краткой) компилятивностью
происхождения этой редакции памятника.
Фрагмент № 5. Подготовка к выступлению в поход.
Краткая редакция:
Се аз князь великыи Дмитрий Иванович, и брат его князь Володимер Ондреевич
поостриша сердца свои мужеству , ставше своею крепостью, помянувше прадеда, князя
Володимера Киевьскаго , царя русскаго {К-Б, л. 123}.
Пространная редакция:
Сии бо князь великый Дмитрей Ивановичь и брат его, князь Владимер Ондреевич ,
помоляся Богу и пречистей Богородицы, стяжав ум свой крепостию, и поостриша сердца
своя мужеством , и наполнишася ратнаго духа, и уставиша себе храмныа полъкы в
Руськой земли, и помянута прадеда своего князя Владимера Ондреевича Киевьскаго (И1)
{л. 216}.
Се бо князь великий Дмитрей Ивановичь и брат его князь Владимер Андреевич
помолися Богу и пречистей его матери, ис-тезавше ум свой крепкою крепостью, и

поостриша сердца свои мужеством, и наполнися ратного духа, уставиша себе храбрыя
воеводы в Руской земле, и помянуша прадеда своего великого князя Владимера Киевскаго
(У) {л. 172 об. — 173}.
Се бо идет князь великий Дмитрей Ивановыч и брат его князь Володимер
Андреевич, помолився Богу и пречыстой ево матери, истежавше умы свои крепостею, и
поостри сердце свое мужеством, и наполнися роснаго духа, и вставиша собе хибрия
полтися[Так в ркп.] рускои, поменовыша прадида своего великого князя Володимера
Киевского (С) {л. 37}.
Источником фрагмента о подготовке к борьбе с Мамаем в Краткой редакции
Задонщины была «История Иудейской войны» Иосифа Флавия. Здесь есть сходные
литературные обороты «прием ум своею крепостию» и «поострите душа ваша на мьсти».
[Мещерский Н. А. История Иудейской войны Иосифа Флавия в древнерусском переводе.
М.; Л., 1958. С. 322, 331; ср. в псалмах: «истяжи мя» (Пс. 138: 24).] Чтение «своею»
крепостью К-Б лучше чтения «свой» (И 1, У, С), ибо данный текст восходит к Иосифу
Флавию.
Слова «Се аз» в К-Б считаем простой опиской вместо «Се бо» (так в У, С).[Наши
соображения кажутся спорными О. Кралику (Krälik. S. 145).] Этот оборот не только
обычен для актовых материалов XV в., но и дважды встречается в ефросиновском
сборнике, содержащем Задонщину (л. 106, 137).
Название Владимира Святославича «царем русским» не может считаться
неожиданным. Русские князья именовались «царями» уже в публицистике конца XV в.
[Термин «царь» в применении к князьям московского дома впервые употребил Пахомий
Серб, а вслед за ним «царем» назвало Василия Темного «Слово еже на латину» (1461 г.).
Иван III именуется «царем» в псковской Палее 1494 г. и новгородском Апостоле 1495 г.
(Соболевский А. И. Археологические заметки // Чтения в историческом обществе Нестора
летописца. Киев, 1892. Кн. 6. Отд. 2. С. 9).] Так, архиепископ Ростовский Вассиан
адресовал свое послание на Угру (1480 г.) Ивану III как «в царех пресветлейшему».[ПСРЛ.
СПб., 1859. Т. 8. С. 207. Ср. ниже: «храбрый царю… боголюбивый царю» (Там же. С. 210,
211).] Заметим, что Кирилло-Бело-зерский монастырь, в котором творил Ефросин
(составитель списка К-Б), входил, как известно, в Ростовскую епархию. С Владимиром
сравнивал Дмитрия Донского автор его Жития («умножишася слава имени его, яко святаго
великого князя Владимира»).[ПСРЛ. Т. 11. С. 109.]
Пространная редакция донесла до нас текст, дополненный церковнокнижными
вставками: [См.: Frćek. S. 86.]
а) «помоляся Богу и пречистой Богородицы». Этот текст считают вставкой В. П.
Адрианова-Перетц и В. Ф. Ржига. Он соответствует церковным мотивам, свойственным
именно Пространной редакции;
б) «и наполнишася ратнаго духа и уставиша себе храбрыя (так У. — А. 3.) полъкы
(У воеводы.—А. 3.) в Руськой земли». Выражение «воеводы у нас уставлены» есть в
фрагменте № 15 Задонщины Пространной редакции. Формула «на-полнися ратного духа»
встречается в русском летописании конца XV — начала XVI в. (в том числе в Никоновской
летописи), восходя к Иосифу Флавию («исполнъшимся ратнаго духа»).[Тохтамыш
«наполнився (в списке А «наполнися».—А. 3.) духа ратнаго» (ПСРЛ. Т. 26. С. 147).
Александр Невский «исполнишася духа ратнаго» (ПСРЛ. Т. 10. С. 126), в 1496 г. «князь
Юрьи Бабичь наполнился духа ратна» (ПСРЛ. СПб., 1901. Т. 12. С. 244). См. также: Królik.
S. 126.]
Фрагмент № 6. Обращение к жаворонку.
Краткая редакция :

Жаворонок птица , в красныя дни утеха , взыди под синие облакы, пой славу
великому князю Дмитрею Ивановичю u брату его Володимеру Ондреевичю. Они бо

взнялися как соколи со земли Русскыя на поля Половетцкия [В ркп.: половетция.]{К-Б, л.
123–123 об.}.

Пространная редакция:
О, жаворонок , летьняа птица, красных дней утеха , возлети под синии небеса ,
посмотри к сильному граду Москве, воспой славу великому князю Дмитрию Ивановичю и
брату его князю Владимеру Ондреевичю . Цег буря соколи [В ркп.: коли.] снесет из земли
Залетъскые в поле Половецкое (И1) {л. 216–216 об.}.
Оле[В ркп.: ое.] жаворонок, летняя птица, красных день утеха, возлети под синее
небеса, посмотри к силному граду Москве, воспой славу великому князю Дмитрею
Ивановичю и брату его князю Владимеру Андреевичю. Ци буря соколи снесет из земля
Залес-кия в поле Половетское[В ркп.: полотское.] (У) {л. 173–173 об.}.
А жаворонок[В ркп.: жаворок.] летъняя птица, красных дней втиха, возметы ж под
сылныя небеса, посмотри[В ркп.: посмарти.] ко славному городу Москви. А чили боре
соколом зонесет из земли Золеское в поле Половецкое (С) {л. 37–37 об.}.
В фрагменте о жаворонке Пространной Задонщины не можем считать
первоначальным прилагательное «летьняа» (сходный случай также в фрагменте № 9) —
лишнее определение,[В фольклоре есть обращение «младый жавороночик» (Песни,
собранные П. В. Киреевским. Первая серия. М., 1918. Вып. 2, ч. 1. С. 65; Азбелев.
Текстологические приемы. С. 167).]отсутствующее в К-Б. Слова «посмотри к силному
граду Москве» (нет в К-Б) также считаем дополнением Пространной редакции, ибо и
ниже в этой редакции роль Москвы усиливается (то же в фрагменте № 10).[Frćek. S. 81.]
Текст «Ци (так У. — А. 3.) буря {со}коли снесет» в И1 и сходных мало вразумителен,
сравнительно с ясным К-Б («они бо взнялися как соколи»).
Тюркоязычное население юга Руси, и в первую очередь половцы, ассимилировало
основную массу завоевателей. И «монголы» южнорусских степей XIV–XV вв. не в
меньшей мере являлись потомками половцев, чем наследники воинов Батыя. Поэтому в
литературе конца XIV — начала XV в. татары и половцы часто отождествляются. Это
встречаем в Повести о Митяе (1378 г.),[«…во Орду, в место Половецкое» (ПСРЛ. Т. 11.
Стб. 39).] Повести о Те-мир-Аксаке (1395 г.),[«…Темир бо зовется половецкым языком»
(ПСРЛ. Т. 15. С. 448).] Повести о нашествии Едигея (1409 г.),[«…половцы разсмотривше
русский наряд» (ПСРЛ. Т. 11. С. 207).] Житии Сергия Радонежского.[ «умея глаголати
русски, гречески, половецки» (Тихонравов Н. С. Древние жития Сергия Радонежского. М.,
1892. С. 163).] Половцами называются татары и в Сказании о Мамаевом побоище,[«…
испытавше оружие свое над погаными половци» (Повести. С. 74).] первоначальный текст
которого сложился к началу XVI в. О походе Мамая «с своею силою татарьскою и
половецкою» говорит Летописная повесть о Мамаевом побоище,[Повести. С. 29.] «Поля
Половецкие» упоминаются и в Краткой редакции Задонщины. Все это могло дать
отправной толчок составителю Пространной редакции Задонщины для
противопоставления поражения русских войск при Каяле от половцев победе над татарами
на Куликовом поле.
Фрагмент № 7. Сбор ратных сил.
Краткая редакция:
Кони ржутъ на Москве. Бубны бьють на Коломне. Трубы трубят в Серпухове.
Звенить слава по всей земли Русськой. Чюдно стязи стоять у Дону великого. Пашутся
хоригови берчати, светяться калантыри злачены.[В ркп.: зачены.] Звонят колоколи вечнии в
Великом в Новегороде. Стоять мужи наугородци у святыя Софии, а ркучи такову
жалобу: «Уже намъ, брате, к великому князю Дмитрею Ивановичю на пособь не
nocnemu» {К-Б, л. 123 об.}.
Пространная редакция:
На Москве кони рьжут. Звенит слава руская по всей земли Руской. Трубы трубят
на Коломне. В бубны бьют в Серпохове. Стоят стязи у Дону у великого на брези. Звонят

колоколы вечныа в Великом Новегороде. Стоят люди новгородцы у святой Софеи, а
рькучи: «Уже нам, братие, на пособе великому князю Дмитрию Ивановичю не поспеть»
(И1) {л. 216 об.}.
На Москве кони ржут. Звенит слава по всей земли Руской. В трубы трубят на
Коломне. В бубны бьют в Серпугове. Стоят стязи у Дунаю великого на брезе. Звонят в
колоколы вечныя в Великом Новегороде. Стоят мужи навгородцкие у Софеи премудрые, а
ркут тако: «Уже нам, брате, не поспеть на посопь к великому князю Дмитрею
Ивановичю»[В ркп.: Ивано.] (У) {л. 173 об. — 174}.
Кони ирзуть на Москве. Трубы трубят у Серпугове. Бубны бубнят но Коламне.
Звинит слава по всей земли Руской. Чудно стези стояти у великого Дону на берези. Звонят
вечныя колоколы у Великом Новегороде. Стоят мужи новгородцы у святое Софеи, рекут
так: «Уже нам, брате, не поспети на пособ государю нашему великому князю Дмитрию
Ивановичу и брату его князю Володимеру Андреевичу» (С) {л. 37 об.}.
Фрагмент сходно изложен в обеих редакциях. Однако фраза «звенит слава по всей
земли Руской» логичнее помещена в Краткой редакции: слава могла звенеть только после
того, как уже протрубили трубы и забили бубны, т. е. после начала сборов в поход.
Стройнее в Краткой редакции и ряд городов. Он как бы расходится кругами от центра
Русского государства, где собиралось в поход воинство: сначала упоминается Москва,
затем Коломна и Серпухов. Слава русского оружия гремит по всей Русской земле,
татарские стяги стоят на Дону, а в Новгороде все еще звонят в колокола.[Возражая против
подобного истолкования «стягов», О. В. Творогов ссылается на то, что эпитет «чудно»
употребляется «обычно с положительным значением» (Творогов. «Слово» и «Задонщина».
С. 320). Но у И. И. Срезневского можно найти «чудный» в значении «чуждый» (XI в.) и
выражение «содомьскымь чудьныим огньмь» отнюдь не с положительным значением
(Срезневский. Материалы. Т. 3. Стб. 1550). «Хоругвь» также необязательно означала
снаряжение русского воинства. Ср.: «хоругьв» адова (XI в.) (Там же. Стб. 1388).] В изводе
Ундольского эта стройность нарушена: за Москвой помещена Русская земля, за нею
Коломна, а всю цепь городов замыкает Серпухов.
В поэтической форме автор К-Б передает рассказ о походе русских войск к Дону.
Выйдя из Москвы, они двинулись к Коломне, оттуда 20 августа повернули по
направлению к Серпухову и у устья Лопасни 24 августа перешли через Оку. 8 сентября
произошла переправа через Дон и Куликовская битва.[Тихомиров М. Н. Куликовская битва
1380 г.//Повести. С. 365–366.]
В словах «стоят стязи у Дону у великого на брези» В. П. Адрианова-Перетц
усматривает вторичность Задонщины: Дон якобы здесь не на месте, так как «описываются
еще лишь сборы войска».[Адрианова-Перетц. «Слово» и «Задонщина». С. 140; Лихачев.
Черты подражательности «Задонщины». С. 96; Творогов. «Слово» и «Задонщина». С. 320.]
Но она исходит при этом из текста Пространной редакции памятника. Поэтический
замысел Задонщины по К-Б ясен: татарские стяги достигли уже берегов Дона, а в
Новгороде еще звонят в вечевые колокола.[Адрианова-Перетц. «Слово» и «Задонщина». С.
140; Лихачев. Черты подражательности «Задонщины». С. 96; Творогов. «Слово» и
«Задонщина». С. 320.] Именно поэтому новгородцы и говорят: «Уже намь… Дмитрею
Ивановичю на пособь не поспети» (К-Б).[В тексте «чюдно стязи стоять у Дону великого»
речь идет не о русских войсках, как думала В. П. Адрианова-Перетц, а о татарских. Об
этом прямо говорится дальше: «татарове… стоять межю Доном и Днепром». Это
соответствует и Летописной повести: «Мамай ста за Доном… и стоя 3 недели» (Повести.
С. 31).]
Слова «пашутся хоригови берчати» (К-Б), отсутствующие в списках Пространной
редакции, хотя и имеют соответствие в Сказании («хоругви, аки жыви, пашутся»),
[Повести. С. 62.] мы не считаем вставкой, ибо глагол «пахать» использован в Краткой
редакции и еще один раз (см. в фрагменте № 12 «пашють синие молньи»). К тому же

стяги, хоругви и калантыри образуют один образный ряд. Возводит к архетипу Задонщины
этот текст и Р. О. Якобсон.[Jakobson. Sofonija’s Tale. P. 30.]
Упоминание о «колоколах вечных» в Краткой Задонщине датирует этот памятник
временем во всяком случае до падения Великого Новгорода, т. е. до января 1478 г., когда
было установлено, что вечевому колоколу отныне в Новгороде не быть. В фрагменте
интересно стремление автора объяснить, почему новгородцы не участвовали в
Куликовской битве: они якобы узнали о продвижении войск Мамая слишком поздно. Это
объяснение (отсутствующее в Сказании) говорит о проновгородских симпатиях автора
Краткой редакции Задонщины.
Фрагмент № 8. Обращение воевод к Дмитрию Донскому. Обращение Дмитрия
Донского к князьям.
Краткая редакция:
Тогды, аки орли, слетоишся со всея полунощныя страны. То ти не орли слетошася,
съехалися все князи русскыя к великому киязю Дмитрию Ивановичю па пособь, а ркучи
так : «Господине князь великый, уже погании татарове на поля на наши наступають, а
вотчину нашю у нас отнимають, стоят межю Дономь и Днепромь, на рице на Мече.[В
ркп: Чече {см. также: Салмина М. А. «На риц на Чеч » в «Задонщине»//ТОДРЛ. Л., 1981.ѣ ѣ
Т. 36. С. 231–233}.] И мы, господине, поидемь за быструю реку Дон, укупимъ землямь
диво, старым повесть, а младымь память ».
Тако рече князь великый Дмитрие Иванович своей братии русскимь княземь:
« Братьеца моя милая, русские князи, гнездо есмя были едино князя великаго Ивана
Данильевичя. Досюды есмя были , брате, никуды не изобижены, ни соколу, ни ястребу, ни
белу креча-ту, ни тому псу поганому Мамаю » {К-Б, л. 123 об. — 124 об.}.
Пространная редакция:
И как слово изговаривая, уже бо, яко орлы слетешася , и выехали посадникы из
Великого Новагорода 70000 к великому князю Дмитрию Ивановичю и брату его князю
Владимеру Ондреевичю на пособе к славъному граду Москве. То те сьехалися вси князи
руския к великому князю Дмитрию Ивановичю и брату его князю Владимеру Ондреевичю,
а рькучи им таково слово : «У Дону стоят татарове поганыи , Мамай, на речкы на Мечи,
хотят брести и живот свой предати нашей славе».
И рече князь Дмитрей Иванович : «Пойдем тамо, укупим животу славу, старым
повесть, а молодым память , а храбрых плечев испытаем, а рьку Дон кровью прольем за
земълю Рускую и за веру крестьяньскую».
И рече им князь великый Дмитрей Иванович: «Братия и князи руския, гнездо есмя
великого князя Владимеры Киевъскаго. Ни в обиди есмя были ни кречету , ни черному
ворону, ни поганому Мамаю » (И1) {л. 216 об. — 217}.
И как слово изговаривают, уже аки орли слетешася. То ти были не орли слетешася,
выехали посадники из Великого Нова-города, 7000 войска к великому князю Дмитрею
Ивановичю и к брату его князю Владимеру Андреевичю.
К славному граду Москве съехалися вси князи руские, а ркут[В ркп: ркук.] таково
слово: «У Дуная стоят татаровя поганые и Момай царь на реки на Мечи, межу Чюровым и
Михайловым, брести хотят, а предати живот свой нашей славе».
И рекше князь великий Дмитрей Иванович: «Брате, князь Владимер Андреевич,
поедем тамо, укупим животу своему славы, а старым повесть, а молодым на память, а
храбрых своих испытаем, а реку Дон кровью прольем за землю за Рускую и за веру
крестьяньскую».
И рекше им князь великий Дмитрей Иванович: «Братия и князи руские, гнездо есмя
были великого князя Владимера Киевскаго, не в обиде есми были по рожению ни ястребу,
ни кречату, ни черному ворону, ни поганому сему Момаю» (У) {л. 174–175 об.}.
Як тые слова измовили, а уже как орли слетишася, выехали посадники все из
Великого Новогорода 70000 кованыя рати к великому Дмитрею Ивановичу, ко брату его
князю Володимеру Андреевичу на пособ ко славному граду Москве. У Дону великого

стоят татарове поганый, царь Мамой, на реце Мечне, межи Чудовым и Михайловым, хотят
брести к нам и предати живот свой на смерть нашей славе.
И рече князь великий Дмитрий Иваноч (так в ркп.—А. 3.) брату своему князю
Володимеру Андреевичу: «Пойдем, брате, тамо искупим животом славы, учинит имам
диво, старим повесть, а младым паметь за землю Рускую и за веру християнскую».
И рече князь Дмитрей Иванович брату своему: «Князи есмо[В ркп: емо.] рускии,
гнездо есмо[В ркп: емо.] князя Володимера киевского, руского царя. Доселя есмо были не
обижены ни от кого, ни ястребу, ни соколу , ни белоозерскому кречету,[В ркп: иречету.] ни
тому ж псу поганому царю Момаю » (С) {л. 37 об.}.
Текст Пространной Задонщины о выезде 70 000 новгородцев (в С — «кованыя
рати»)[Слова «кованыа рати» см. в Сказании (Повести. С. 155).] явно позднего
происхождения (в К-Б его нет): новгородцы в Куликовской битве не участвовали.[Mazon.
Le Slovo. P. 22; Тихомиров М. Н. Куликовская битва 1380 г. С. 357. См. также: La
Zadonśćina. P. IV; Krälik. S. 119–120. В последнее время С. Н. Азбелев высказывает мысль
о том, что новгородцы могли участвовать в Куликовской битве (Азбелев C. H. 1) Младшие
летописи Новгорода о Куликовской битве//Проблемы истории феодальной России. Л.,
1971. С. 110–117; 2) Сказание о помощи новгородцев Дмитрию Донскому//Русский
фольклор. Л., 1972. Т. 13. С. 77—102). Однако его наблюдения построены на поздних
летописных преданиях и фольклорных источниках. Доказательной силы они не имеют.]
Он взят из Сказания о Мамаевом побоище.[ «И выехали посадники из Великого
Новагорода, а с ними 7000 к великому князю на помоч» (Повести. С. 86. Ср. с. 134).]
Следы вставочного характера текста Пространной редакции в данном случае обнаружить
легко. Слова «то ти… съехалися все князи русскыя» естественны в Краткой редакции,
содержащей эпическое сопоставление русских князей с орлами («то ти не орли слетошася,
съехалися все князи русскыя»). В Пространной редакции, благодаря вставке, с орлами
сравниваются уже новгородские посадники, поэтому слова «то те сьехалися вси князи
руския» оказались стилистически не связанными со всем текстом.
Считая рассказ о новгородцах вставкой, С. Н. Азбелев пишет: «Если съезд князей
сравнивался со слетом орлов, то выезд посадников явно разрывает этот психологический
параллелизм».[Азбелев. Текстологические приемы. С. 180.]
По Л. А. Дмитриеву, в К-Б (или его протографе) «упоминание о выезде новгородцев
было опущено потому, что автор этой поздней переработки „Задонщины“ знал, что
новгородцы в битве на Куликовом поле участия не принимали».[Дмитриев. Вставки из
«Задонщины». С. 426.] Итак, получается странная нелепость: современник события
подробно рассказывает о новгородцах как участниках Куликовской битвы (хотя они в ней
не участвовали), а позднейший автор переработки конца XV в. знает о том, что их не было
на поле боя, и изымает текст, говорящий о них, из текста своей повести. По Р. П.
Дмитриевой, «относительно отсутствия в списке К-Б и Печатном варианте сообщения о
выезде новгородцев нельзя сделать окончательный вывод».[Дмитриева. Взаимоотношение
списков. С. 261. Вместе с тем Р. П. Дмитриева допускает, что рассказа о новгородцах могло
и не быть в изводе Син. (в этом случае список С включил бы эпизод под влиянием извода
Унд.) или его «исключили позже в общем источнике только списков К-Б и Печатного
варианта». Оба предположения являются чисто логическими выкладками, не
подкрепленными доказательствами.] Так презумпция о позднем происхождении Краткой
редакции Задонщины ставит в тупик даже серьезных исследователей.
Все исчисления войск в Задонщине Я. Фрчек считает позднейшими.[Frćek. S. 81.]
В. Ф. Ржига и В. П. Адрианова-Перетц в реконструкцию Задонщины текст
«выехали… Москве» не помещают. Обращает на себя внимание, что в Краткой редакции
князь Дмитрий упорно называется «господином» (в заглавии «великого князя господина
Дмитрия Ивановича»; князья говорят «господине князь великый, уже погании…
наступают», «господине князь Дмитрей, не ослабляй», фрагмент № 14). Во всех этих
случаях в Пространной редакции слово «господин» отсутствует. Новгородцы еще в 1477 г.

заявляли, что они «наперед того никоторого князя государем себе не зывали, но
господином звали».[ПСРЛ. М., 1962. Т. 27. С. 280.] Список К-Б, следовательно, сохранил
новгородскую традицию, существовавшую во всяком случае до 1477 г. В Пространной
редакции появляются также явные следы проновгород-ских симпатий ее составителя.
Однако «господина» в обращении князей к Дмитрию нет.[ «Господином» называют
Дмитрия только коломенские вдовы в новом по сравнению с К-Б фрагменте № 21
Задонщины Пространной редакции. Однако здесь же он по спискам И1 и У именуется
«государем» («можеши ли, господине князь великый… замъкни, государь князь
великый…»). «Господине» есть и в плаче Марьи Микулиной жены по списку У.] Это также
говорит в пользу вывода о позднейшем происхождении Пространной редакции
сравнительно с Краткой.
Повторяющийся рефрен «за землю Рускую за веру крестьянскую» добавлен в
Пространной редакции и отсутствует в К-Б. Такого же характера дополнение «к славному
граду Москве». В Пространной редакции неожиданно появление Владимира
Серпуховского, который по Краткой редакции входит в рассказ значительно позднее.
[Обращение «брате» в К-Б соответствует аналогичному обращению новгородцев «брате»
(фрагмент № 7), хотя в обоих случаях лучше было бы «братия».] Слова, вложенные в уста
русских князей, в Пространной редакции произносит Дмитрий Донской. Но получилась
неувязка: великий князь дважды выступает с обращениями: сначала к «брату» Владимиру,
затем вообще к «братьям» (слово «им» — след того, что первоначально обращения к
Владимиру Серпуховскому не было). Таким образом, разговор русских воевод с Дмитрием
Донским дан в К-Б в первоначальном виде (его вносят в свои реконструкции B. П.
Адрианова-Перетц и В. Ф. Ржига).
В Пространной редакции появляется фактическое уточнение: татары стояли
«между Чюровым и Михайловым». Источник его, скорее всего, Никоновская летопись.
[Местоположение «Чур-Михайловых» не установлено. Археологические данные о г.
Михайлов на Проне не восходят выше XIV в. Впервые он упомянут в «Списке городов
Русских» конца XIV–XV в. Некоторые исследователи связывают «Чур-Михайловы» с
городищем «Старым Михайловым» (25 км выше г. Данкова), другие ищут этот город у
верховья р. Кердь (приток Прони). Наконец, К. В. Кудряшов (Кудряшов. Половецкая степь.
С. 20) обращает внимание на р. Кочур (левый приток Дона) и на городище на этой реке.
Подробнее см.: Монгайт А. Л. Рязанская земля. М., 1961. C. 230–232.] В Хождении Пимена
в Царьград (1389 г.), помещенном в Никоновской летописи, автор рассказывает, что, после
того как были спущены судна на Дон, «в вторый день приидохом до Чюр Михайловых;
сице бо тамо тако нарицаемо есть место, некогда бо тамо и град был».[ПСРЛ. т. И. С. 95–
96.] Иначе это географическое наименование дается в Сказании о Мамаевом побоище.
Так, в Основной редакции — «на реце на Чурове», Летописной — «на реце на Чюре
Михайлове»,[Повести. С. 65, 98, 144. Ср. в Киприановской редакции: «На реце Чюре
Михайлове на крепкой стороже от татар» (ПСРЛ. Т. 11. С. 58).] в группе Ундольского
Основной редакции — «на реци на Чюру на Михайлови».[Шамбинаго. Сказание. С. 38.]
В связи с усилением мажорных мотивов «укупим землям диво» (удивим земли)
Краткой Задонщины в Пространной стало звучать иначе — «укупим животу славу,
учинить имам диво». Мотив «укупить животу славу» Пространной Задонщины близок к
Сказанию: «русские сынове… хотять себе чьсти добыта и славнаго имени».[Повести. С.
56. В списке ГИМ, собр. Уварова, № 802 еще ближе: «хотят себе чти укупити и славнаго
имени получити» (л. 181 об.).]
Обращаясь к русским князьям, отправляющимся в поход, Дмитрий Донской
говорит им, что они «досюды» (т. е. до сих пор) не были «изобижены» Мамаем. Это
совершенно точно передает общеполитическую ситуацию накануне Куликовской битвы:
Дмитрий Донской и его союзники не только ни разу не терпели поражения от Мамая (в
отличие от нижегородцев), но и выиграли в 1378 г. на р. Воже битву против мурзы Мамая
Бегича.

В К-Б встречаем неожиданное согласование глагола «изобидеть» с дательным, а не
с творительным падежом «не изобижены ни соколу ни ястребу». Р. П. Дмитриева считает,
что так как первая часть предложения в С (и К-Б) не согласована со второй, то чтение И1 и
У первично.[Дмитриева. Взаимоотношение списков. С. 211.] Но дательный падеж в
подобной позиции — особенность составителя Краткой Задонщины. В фрагменте № 5 он
согласует «поостриша… мужеству», а не «мужеством». Согласование из разбираемого
фрагмента перешло в Пространную редакцию (список С «не обижени ни ястребу») и в
исправленном виде в извод Ундольского («в обиде… ворону»).[См. также: Krälik. S. 77,
78.] Надо сказать, что и согласование в фразе «в обиди… кречету» (И1) также
грамматически неудачно. Что значит «в обиде» кречету? Первоначально, конечно, было
«изобижены» (К-Б, ср. «не обижены» С), а слова «в обиде» появились в результате
неудачной попытки составителя извода Ундольского исправить согласование с дательным
падежом «кречету».
В речи Дмитрия Ивановича первоначально стояло, очевидно, как в К-Б, «гнездо…
Ивана Данильевича», позднее переделанное на «князя Володимера киевского, руского
царя» (С). В самом деле: Иван Данилович Калита — дед Дмитрия Донского, а в обеих
редакциях Задонщины Ольгердовичи, отвечая московскому великому князю, говорят, что
они сыновья Ольгерда и внуки Гедимина. Значит, и московский князь должен был
говорить о своем деде. Замена Владимира Киевского Иваном Калитой была бы
необъяснима. Зато появление Владимира Киевского на смену Ивану Калите объясняется
укреплением престижа московского великого князя и той тенденцией установить
преемственность власти московских князей от киевских, которая характерна для
официальной идеологии конца XV — начала XVI в.[См. также наблюдения О. Кралика
(Królik. S. 81–84). Как в фрагменте № 14 (И 1, У), пропуск кречета с сохранением сокола.
Князь Владимир Святославич в Пространную редакцию попал из Сказания («братие,
князи русские, гнездо есмя князя Владимера Святославича Киевъского». Повести. С. 50).
Допуская эту возможность, О. Кралик не исключает и того, что князь Владимир мог
появиться в Пространной Задонщине и независимо от Сказания. Не исключает О. Кралик
и того, что архетип Сказания мог использовать Краткую Задонщину (Królik. S. 57, 59, 170).
Нашу точку зрения см.: Азбелев. Текстологические приемы. С. 180.] Иван Калита являлся
в глазах его правнуков как бы символом единства князей Московского дома. Когда
летописец сообщал о смерти Владимира Серпуховского, то он не преминул отметить, что
князь был внуком Ивана Даниловича.[ «Преставися князь Володимер Андреевич, внук
Иванов, правнук Данила» (ПСРЛ. Т. 11. С. 214).] Апелляция в Задонщине к Ивану Калите
имела тем больший политический смысл, что среди участников Куликовской битвы
находились только те русские княжата, которые входили в «гнездо Калиты». Это были
ярославские, белозерские князья и, по Сказанию о Мамаевом побоище, Дмитрий
Ростовский. А, как известно, у Ивана Калиты было три дочери: одна (Феодосья) была
выдана замуж за князя Федора Романовича Белозерского, другая (Марья) — за князя
Константина Васильевича Ростовского, третья (Настасья) — за князя Василия
Васильевича Ярославского.[Копанев А. И. История землевладения Белозерского края XV–
XVI вв. М.; Л., 1951. С. 25, 30, 34. Обращение Дмитрия Донского относится не «ко всем
русским князьям» (Дмитриева, Дмитриев, Творогов. По поводу. С. 109), а к участникам
Куликовской битвы.] Белоозеро перешло под московскую власть как раз при Иване
Калите, на дочери которого женился князь Федор Романович Белозерский.[Копанев А. И.
История землевладения… С. 25. Р. П. Дмитриева, Л. А. Дмитриев и О. В. Творогов пишут,
что «род собственно белозерских князей восходит по совершенно иной родословной
ветви, чем род московских князей, к Всеволоду Большое Гнездо. И только этот князь…
мог быть назван ближайшим общим предком московских и белозерских князей»
(Дмитриева, Дмитриев, Творогов. По поводу. С. 109), но они не замечают, что князь Федор
Белозерский женат был на дочери Ивана Калиты.]

Л. А. Дмитриев считает чтение Пространной редакции первичным, потому что
перед началом похода Дмитрий и Владимир, по К-Б, вспоминают также «прадеда, князя
Володимера Киевьскаго, царя русскаго».[Дмитриев. Вставки из «Задонщины». С. 393.]
Если Иван Калита находит параллель в словах Ольгердовичей из фрагмента № 10 «Сама
есма… внучата Едиментовы», то прадеду московских князей Владимиру соответствует
«прадед» литовских княжат некий Сколдимер («правнучата Сколдимеровы» К-Б, У
«Сколомендовы»).[Происхождение литовских княжат от Сколдимера не подтверждается
источниками и является, возможно, плодом истолкования сведений о Скомонде из
Ипатьевской летописи или каких-то неизвестных нам легенд. Е. Охманьский полагает, что
Сколоменд был отцом князя Пукувера (1291–1294), но оговаривает гипотетический
характер своего вывода (Охманьский Е. Гедиминовичи — «правнуки
Сколомендовы»//Польша и Русь. М., 1974. С. 358–364).] Этот стройный ряд совершенно
разрушен в Пространной редакции. Здесь Андрей и Дмитрий Ольгердовичи продолжают
ссылаться на своего деда и прадеда, однако им как бы противостоит в обоих случаях уже
один Владимир. Вряд ли литовские князья с гордостью («Сами есми… внукы») могли
противопоставлять князю Владимиру как прародителю русских князей своего деда
Гедимина. Когда Дмитрий Донской перед выступлением в поход на Мамая назвал
участников похода «гнездом Ивана Даниловича», это означало напоминание о единстве
происхождения русских князей.[См. также: Vaillant A. Les rócits de Kulikovo… P. 87.] По Р.
П. Дмитриевой, Иван Калита из списка К-Б всего-навсего след взаимосвязи этого текста со
списком С. Дело в том, что в фрагменте № 15 Задонщины (где К-Б параллели не дает)
Дмитрий Донской, по списку С, говорит: «Сынове есмо велико князя Ивана Данилевал-ча
Каметы, а внучата есмо великого князя Данилья Александровича» (в И1 нет, а в У «внуки
великаго князя Владимира Киевскаго»).
Правда, Р. П. Дмитриева в конечном счете пишет, что какой из списков (К-Б или С)
«оказал влияние на другой — решить трудно». Склоняется все же она к тому, что
составитель К-Б в силу интереса к историческим лицам поместил имя Калиты вместо
Владимира.[Дмитриева. Взаимоотношение списков. С. 216.] Но почему этот «интерес»
повлек замену имен князей, остается совершенно непонятным. Да и сам тезис о влиянии
протографа списка С на К-Б только прокламирован. Во всяком случае более чем
сомнительно, чтобы позднейший переписчик, живший в конце XV в., знал точнее
генеалогические взаимоотношения московских князей с белозерскими, чем современник
событий 1380 г. (Заметим, что взят был, по Р. П. Дмитриевой, не Даниил, а именно
Калита.) Не менее странно само «изъятие» Владимира как предка московских князей и
замена его Калитой.[О Калите в списке С см. подробнее: Приложения.] Моделью для
текста о Калите, по мнению О. Кралика,[Krälik. S. 82.] явился разговор братьев
Ольгердовичей.
Фрагмент № 9. Обращение к соловью.
Краткая редакция:
Славий птица, чтобы еси выщекотала сиа два брата , два сына Вольярдовы,
Андрея Полотцкаго,[В ркп.: половетцаго.] Дмитриа Бряньскаго, ти бо бяше сторожевыя
полкы, на щите рожены, под трубами поють, под шеломы възлелеаны , конець копия
вскормлены , с востраго меча поены в Литовьской земли {К-Б, л. 124 об.}.
Пространная редакция:
О, соловей летьняа птица, чтобы ты, соловей, выщекотал великому князю
Дмитрию Ивановичю из земли той всей и дву братов Олгердовичев, Ондрей да брат его
Дмитрей Олгердовичев, да Дмитрей Волынскый. Те бо суть сынове храбрии, кречати в
ратном времени, ведоми полковидцы, под трубами и под шеломы возлелияны в
Литовьской земли (И1) {л. 217}.
О, соловей, летняя птица, чтобы ты, соловей, вощекотал славу великому князю
Дмитрею Ивановичю и брату его князю Владимеру Андреевичи) и земли Литовской дву
братом Олгордовичем, Андрею и брату его Дмитрею, да Дмитрею Волыньскому. Те бо

суть сынове храбры, кречаты в ратном времени и ведомы полеводцы, под трубами, под
шеломы злачеными в Литовской земли (У) {л. 175 об. — 176}.
А соловей, летняя птица, красных дней втеха, што ж бы еси выщектали из земли[В
ркп.: змли.] Залеское двух брат Алгиродивичовы, князя Дмитрея Волынского, а князя
Ондрея Бранского.[В ркп.: Браского.] Тые ж бо ест сынове храбрии,[В ркп.: храбии.]
родишась в ратное време, под трубами нечистых кочаны, коней воскормлены , с коленых
стрел воспоены в Литовской[В ркп.: тивской.] земли (С) {л. 37 об. — 38}.
В обращении к соловью в Пространной редакции снова, как и в обращении к
жаворонку, присутствует вторичного характера пояснение — «летьняа птица». Соловей
теперь должен «выщекотать» не только Ольгердовичей, но и Дмитрия Волынского. Этот
князь появляется в Пространной редакции под влиянием Сказания, где он выступает
одним из главных героев Куликовской битвы. Глагол «поють» К-Б, возможно, появился в
результате простой описки (вместо «повиты»),[Так считают А. Вайян (La Zadonśćina. P. 4),
а также О. Сулейменов (Сулейменов О. Аз и я. Алма-Ата, 1975. С. 38), полагающие, что К-
Б ближе к оригиналу, чем остальные списки Задонщины.] ибо он противоречит
Пространной редакции и нарушает стройный ряд («повиты… возлелеаны… вскормлены…
поены»).
Одним из источников этого фрагмента Краткой редакции Задонщины был Иосиф
Флавий («под шеломом състаревшеся»).[Мещерский Н. А. История Иудейской войны… С.
353.]
Фрагмент № 10. Обращение Андрея Ольгердовича.
Краткая редакция:
Молвяше Андрей к своему брату Дмитрею: «Сама есма два брата , дети
Вольярдовы, внучата Едиментовы, правнучата Сколди-меровы. Сядемь, брате, на свои
борзи комони, испиемь, брате, шеломомь своим ь воды быстрого Дону, испытаемь мечи
свои булатныя {К-Б, л. 124 об. — 125].
Пространная редакция:
И молвяше Ондрей Олгердович брату своему Дмитрию: «Сами есми себе два
брата, а внукы есмя Едимаптовы . Изберем братью милую, пановей удалый Литвы,
храбрых удальцев, и сами сядем на борзыя своя комони , посмотрим быстрого Дону ,
изобьем шоломы мечи, испытаем мечев своих литовъскых о шеломы татарскыя, сулиц
немецъкых байданы бесерменьскыя» (ИI) {л. 217–217 об.}.
Молвяше Андрей Олгордович своему брату: «Брате Дмитрей, сами есмя собе два
браты, сынове Олгордовы, а внуки мы Доментовы, а правнуки есми Сколомендовы.
Зберем, брате, милые пановя, удалые Литвы, храбрых удальцов, а сами сядем на добрые
кони своя и посмотрим быстрого Дону, испытаем мечев своих литовских о шеломы
татарские, а сулиц немецких о боеданы бусорманские» (У) {л. 176–176 об.}.
И рече князь Ондрей Бранский[Так в ркп.] брату своему князю Дмитрею
Волынскому: «Княже Дмитрею, сами есмо собе два браты, сынове есмо[В ркп.: смо.]
Алгыродовы, а внучата есмо Гедымонтавы. Соберем собе милую дружину, храбрих панов,
а силных удалцах, а сами усядем на борздыя кони, посмотрим бистрого Дону, сопием
шеломом воды, испытаем мечов своих литовских, а шоломов татарских, солиц немецких, а
бонадов бесумерских» (С) {л. 38}.
Речь Андрея Брянского дана в первоначальном виде в списке К-Б. Здесь обычная
трехчленная структура: «Сядемь… испиемь… испытаемь», соответствующая и
поэтическому строю Задонщины, и логике похода. Очень близок к этому список С,
дающий, очевидно, чтение, восходящее к протографу Пространной Задонщины.
Фраза Пространной редакции «Изберем братью милую, пановей удалый Литвы,
храбрых удальцев» представляет собой добавление, появившееся под влиянием вставки в
фрагменте № 11 о 70 000 «храбрые Литвы». Позднейшего характера, очевидно,
дополнение «посмотрим быстрого Дону» (повторяется мотив о Доне) и окончание речи

Андрея, где дублируется мотив о шеломах («мечев своих литовъских о шеломы татарскыя,
сулиц немецъкых о (так У. — А. 3.) байданы бесерменьскыя»).
Немецкие сулицы появятся еще раз во вставном тексте Пространной редакции
(фрагмент № 15). Слова «байданы бесерменьские» встречаются в другом тексте К-Б,
который не вошел в Пространную редакцию (фрагмент № 16).[См.: «шеломы немецкие,
боданы бесерменьскыя». К-Б, л. 127.]
Фрагмент № 11. Обращение Дмитрия Ольгердовича.
Краткая редакция:
Уже бо, брате, стук стучить и гром гремить в славне городе Москве. То ти,
брате, не стук стучить, ни гром гремит, стучить силная рать великаго князя Дмитрия
Ивановича,[В ркп. описка: Ивана Дмитриевича.] гремять удалци золоченьши шеломы,
черленьши щиты. Седлай, брате Ондрей, свои борзи комони, а мои гото-ви напреди твоих
оседлани» [К-Б, л. 125].
Пространная редакция :
И рече ему Дмитрей: «Брате Ондрей, не пощадим живота своего за крестъяны и за
обиду великого князя Дмитриа Ивановича. Уже бо, брате, стук стучить, гром гримитъ в
камене граде Москве, стучить сильная рать великого князя, гремят удальцы рускыя
золочеными доспехы, черленьши щиты. Седлай, брате Ондрей, свои борзый комони, а мои
готовы , брате, на чистое поле. Посмотрим своих полъков. Только, брате князь Дмитрей, с
нами храбрые Литвы 70 000» (И 1) [л. 217 об.].
И рече ему Дмитрей: «Брате Андрей, не пощадим живота своего за землю за
Рускую и за веру крестьяньскую и за обиду великаго князя Дмитрея Ивановича. Уже бо,
брате, стук стучит, а гром гремит в каменом граде Москве. Что, брате, стучит великая
силная рать великаго князя Дмитрея Ивановича и брата его князя Владимера Андреевича.
Громят удалцы руские злачеными доспехи и черлеными щиты московскими. Седлай, брате
Андрей, свой доброй конь, а мой готов оседлан. Выедем, брате, в чистое поле и посмотрим
своих полков, колько, брате, с нами храбрые Литвы. А храбрые Литвы с нами 7000
окованые рати» (У) [л. 176 об. — 177].
И рече князь Дмтрей Волынский[В ркп.: волский.] брату своему князю Ондрею
Бранскому: «Не пощади, брате, живота своего зо землю Рускую и зо веру християнскую,
за обиду великого князя Дмитрия Ивановича и зо брата его князя Володимера Ондреевича.
Вжо, брате, стук стучит и гром гримит в камене граде Москве. То ти, брате, не стук стучит,
ни гром гримит, стучит раты великого князя Дмитрия Ивановича, гримят руская удалцы
золотыми доспехи и шеломы и черлеными считы. Седлай, брате Ондрей, свои кони, а мои
подеманы.[В ркп. можно прочесть: поделяны.] Выедем, брате, выедем, брате, в чистое
поле, посмотрим, брате, в чистое поле, посмотрим, брате, своих полков, колко с нами
удалых панов храбрие Литвы. Та поведают 70 тысещ кованыя раты» (С) {л. 38}.
В речи Дмитрия Ольгердовича Пространной редакции вставного характера слова о
70 000 «окованные рати» перекликаются с 70 000 новгородцев и предшествующим
фрагментом (текст, близкий к этому, есть в списке Сказания ГБЛ, собр. Ундольского,
№ 578). Ни Ф. Ржига, ни В. П. Адрианова-Перетц не помещают этого текста
в архетип Задонщины. В разговоре братьев Андрея и Дмитрия Ольгердовичей в К-Б
пропуск («И рече ему Дмитрей… Ивановича»), который подметил еще С. К. Шамбинаго.
[О том, что при переписке Ефросин иногда механически пропускал значительные части
текста, свидетельствует его список Александрии. Здесь, например, пропущен текст «и
епистолию к Дарью отписати повеле» (Александрия: Роман об Александре Македонском
по русской рукописи XV века. М.; Л., 1965. С. 17). См. также: Дмитриева Р. П. Приемы
редакторской правки книгописца Ефросина// «Слово» и памятники. С. 264–291.]
Восстанавливаем его по Пространной редакции. Впрочем, не уверен, что рефрен «за
землю за Рускую и за веру крестьянскую» читался в Краткой редакции: возможно, он
здесь, как и в других местах, вставлен автором Пространной редакции.[См.: Mazon. Le
Slovo. P. 23. О черленых щитах см.: Айналов Д. В. Двi замiтки до «Слова о полку Игореве»

// Записки Историчноï i фiлологiчноï секци Украïнського наукового товариства в Киïвi.
Киïв, 1918. Кн. 17. С. 92–97.] Формула отрицательного параллелизма «стук стучит… не
стук стучит» близка народным песням, что свидетельствует о фольклорной основе
Задонщины:
«Не шум шумит, не гром гремит,
Молодой турчин полон делит». [Киреевский. Песни. Приложение к вып. 7. № 2. С.
190–193; Смирнов А. О Слове о полку Игореве. Воронеж, 1879. Вып. 11. С. 164.]
Существенно было бы определить, является ли пропуск в К-Б результатом
сознательной переработки первоначального текста или дефектом списка. Мы склоняемся к
последнему. Ведь в настоящем виде текст в К-Б лишен смысла: «Молвяше Андрей…
седлай, брате Ондрей», т. е. князь Андрей Ольгердович как бы обращается сам к себе.
Вряд ли Ефросин мог сознательно опустить отрывок «архетипа» Задонщины, лишив
фрагмент всякого смысла. Поэтому мы склоняемся к тому, чтобы объяснить отсутствие
слов «И рече Дмитрей… Ивановича» в К-Б механическим пропуском составителя
дошедшего до нас списка Краткой редакции.[См. также: Krälik. S. 70.]
Начало фрагмента Пространной Задонщины восходит к Сказанию («Готови есми
умрети с тобою и главы своя положыти за святую веру христианскую и за твою великую
обиду»)[Повести. С. 50. Этот же текст (а не Задонщина, как думает Н. С. Демкова)
повлиял и на Распространенную редакцию Сказания (Повести. С. 124).].
Фрагмент № 12. Приход Мамая на Русь.
Краткая редакция:
Уже бо всташа силнии ветри с моря, прилелеяша тучю велику на усть Непра, на
Русскую землю. Ис тучи выступи кровавыя оболока, а из них пашють синие молньи. Быти
стуку и грому велику межю Дономь и Непромь, идеть хинела на Русскую землю. Серие
волци воють, то ти были не серие волци, придоша поганые татарове, хотять проити,
воюючи , взяти всю землю Русскую .
Тогда же гуси гоготаше, и лебеди крилы въсплескаша . То ти не гуси гоготаши , ни
лебеди крилы въсплескаша, се бо поганый Мамай приведе вои свои на Русь {К-Б, л. 125
об. — 126}.
Пространная редакция:
Уже , брате, возвеяша сильнии ветри по морю на устъ Дону и Непра, прилелеяишся
великиа тучи по морю на Рускую землю, из них выступают кровавыя зори, и в них
трепещуть силнии молнии. Быти стуку велику на речьки Направде, меж Доном и Непром,
пасти трупу человечью на поле Куликове, пролитися крове на речькы Направде.
Уже бо въскрипели телегы меж Доном и Непром, идут хинове в Руськую землю . И
притекоша серые волцы от усть Дону и Непра, ставъши, воюют на рецы на Мечи, хотят
наступати на Рускую землю. То ти было не серые волцы, но приидоша погании татарове,
приити хотят, воюючи, в Рускую землю погании татарове.
Тогда гуси возгоготаша на речкы на Мечи, лебеди крилы въсплескаша. Ни гуси
возгоготаша, но поганый Мамай на Рускую землю пришел, а воеводы своя привел (И1) {л.
217 об. — 218}.
Уже бо, брате, возвияли по морю на уст Дону и Непра, прилелеяша[В ркп:
прилеяша.] тучи на Рускую землю, из них же выступали кровавые зори, а в них
трепещутся силные молыньи. Быти стуку великому на речке Напряде, межу Доном и
Непром, пасти трупу человеческому на поле Куликове, пролится крови на речьке Напряде.
Уже бо скрипели телеги межу Доном и Непром, а идут хинове поганый к Руской
земли. И притекоша серые волцы от уст Дону и Непра и, ставши, воют на реке, хотят на
Мечи поступите в Рускую землю. И то были не серые волцы, приидоша поганые татаровя,
хотят пройти, воюючи, всю Рускую землю.
Тогды гуси возгоготали и лебеди возсплескаша крылами своими, но поганый
Момай пришел на Рускую землю и воеводы своя привел (У) {л. 177–178}.

Вжо, брате, возвеяша силныя ветри ко вусти Дона и Днепра, пролишася силныя
кровавыя[В ркп: кривавыя.] зори, в них же трепещут силния молниа. Быти ступу[В ркп:
утупу.] великому на реце Непрадене, меж Дона и Днепра, пасти великому трупу
человеческому но поли Куликове, пролити крови. Вжо, брате, воскрипели телегы
татарския межи Дона и Днебра, идут хинове и в Рускую землю. Притекоша ярия волцы но
вусти Дона и Непра, ставши, выют но реце но Мечи, хотят поити на Рускую землю. То ти
быша не серия волцы, проидоша поганыя татарове, хотят проити, воюючи, Рускую землю.
Тогда гуси возгагатали и лебеди возплескали крилами своими. Не гуси ж то
возгогатали, паганый царь Мамай пришел и воеводство привел (С) [л. 38–38 об.].
В предзнаменованиях победы русских войск составитель протографа списков У, С,
И1 использовал кроме Краткой редакции сходный текст Сказания (его влияние чувствуется
в образе «кровавых зорь», а не облаков).[ «Из них же выступали кровавыа зари, а в них
трепеталися силнии млъниа» (Повести. С. 69). В. П. Адрианова-Перетц пишет, что
«определение „синий“ в памятниках не соединяется со словом „молния“» (Адрианова-
Перетц. «Слово» и памятники. С. 89). «Синие» (молнии) К-Б явная описка. Надо —
«силнии» (как в И1, У, С). В пользу этого предположения говорило то, что надстрочную
«л» писец К-Б иногда пропускал (см.: «хараужныя» вместо «харалужныя»). Допустить, что
составитель Пространной Задонщины добавил «л», труднее, чем предположить, что автор
Краткой опустил эту выносную букву. В списках Задонщины «синими» называются не
молнии, а облака (К-Б) или небеса (фрагмент № 6). Путаница «сильные» — «синие»
встречается и в этом случае (С «силныя небеса» по образцу «сильных» молний). Все это
не позволяет согласиться с А. Вайяном, считающим «силние» (молнии) опиской (La
Zadonśćina. P. XIII). П. Я. Черных, а вслед за ним О. Сулейменов читают «синии молнии»
как блестящие молнии, ссылаясь на первоначальность значения термина «синий» как
«сияющий, яркий» (Преображенский А. Этимологический словарь. М., 1910–1914. Т. 1. С.
287; Черных П. Я. Очерк русской исторической лексикологии. М., 1956; Сулейменов О.
«Синяя мгла» и «синие молнии»//Простор. 1968. № 9. С. 87). Но в русских памятниках
«синий» такого значения не имеет (речь должна идти о праславянском языке). А. М.
Панченко склонен понимать «синие молнии» как черные, хотя не исключает
первоначальность чтения «сильные» (Панченко А. М. О цвете в древней литературе
восточных и южных славян//ТОДРЛ. Л., 1968. Т. 23. С. 4).] В Пространную редакцию
внесены мотивы «на усть Дону и Непра», «на речки Направде», «на Рускую землю», «меж
Доном и Непром», неоднократно повторяющиеся («на усть Дону и Непра прилелеяшася
великиа тучи на Рускую землю… на речьки Направде, меж Доном и Непром, пасти трупу
человечью на поле Куликове, пролитися крове на речькы Направде. Уже бо въскрипели
телегы меж Доном и Непром, идут хинове в Руськую землю» И1). Всех этих повторов
список К-Б лишен. В нем совершенно логично говорится, что стук и гром производила
идущая «хинела».[См. также: Krälik. S. 153–154. Р. П. Дмитриева считает, что в К-Б текст
сокращен (Дмитриева. Взаимоотношение списков. С. 254). След этого сокращения она
видит в несоответствии времен обоих предложений; первая фраза К-Б дана в будущем
времени («Быти стуку»), вторая — в настоящем («идеть хинела»). Впрочем, и сама Р. П.
Дмитриева колеблется: «Конечно, можно думать, что было распространено первое
предложение, но трудно представить (почему? — А. 3), что одновременно ко второму
предложению было добавлено начало» (Там же).] А по Пространной редакции этот стук
явился предвестником того, что прольется кровь. Чтение К-Б «идеть хинела» (а не «идут
хинове»), очевидно, было первоначальным, ибо оно соответствует летописному
обозначению народов (земигола, летьгола).[Термин производят от наименования гуннов.
См .: Moravcsik G. 1) Zur Frage der хинове im Igor-Lied//International Journal of Slavic
Linguistics and Poetics. 1960. Vol. 3. P. 69–72; 2) Byzantino-turcica. Berlin, 1958. Bd 2. S. 347;
Соловьев . Восемь заметок . C. 365–369. Крайне неудачна гипотеза Д. А. Расовского,
производившего «хинову» от г. Кинова, который арабский географ XII в. Идриси, по
мнению автора, помещал где-то в Половецкой земле (Расовский Д. А. Хинова//Seminarium

Коп-dakovianum. Praha, 1936. Т. 8. С. 301–306). «Кинов» Идриси Б. А. Рыбаков
отождествляет с Каневом (Рыбаков Б. А. Русские земли по карте Идриси 1154 г.//Краткие
сообщения ИИМК. 1952. Вып. 43. «Хинела» к Кинову этимологически не возводится.] В.
Ф. Миллер писал также, что окончание ла «напоминает обычные финские имена земель».
[Миллер В. Ф. «Хинова» «Слова о полку Игореве»//ИОРЯС. 1914. Кн. 1. С. 17. Ср.:
Фасмер. Этимологический словарь. Т. 4. С. 238. А. В. Соловьев пишет: «Странная форма
„Хинела“ в Краткой редакции „Задонщины“ могла появиться как контаминация имен
Хинова и Деремела» (Соловьев. Восемь заметок. С. 369). Построение чисто
умозрительное и потому искусственное.]
Замена «к» на «х» в слове «хинове» показывает, по мнению Л. Н. Гумилева, что это
слово было занесено на Русь монголами, у которых в языке нет звука «к».[Гумилев Л. H. 1)
Монголы XIII в. и «Слово о полку Игореве»//Доклады и сообщения Отделения этнографии
Географического об-ва СССР. Л., 1966. Вып. 2. С. 61; 2) Поиски вымышленного царства.
М., 1970. С. 313.] Не исключено, что название «хинела» Задонщины произошло от
наименования Китая — «Чин» (оно, кстати сказать, известно и Афанасию Никитину).
[Хожение за три моря Афанасия Никитина. М.; Л., 1958. С. 20. Сопоставление сделано И.
М. Кудрявцевым (Слово-1953. С. 256).] В польском произношении XVI–XVII вв. это
название звучало «Chiny» (Хины).[Соловьев. Восемь заметок. С. 367.] Именно поэтому в
Пространной Задонщине Мамай назван «хиновином».
Если «хинела» в конечном счете возводится к названию Китая,[Связь терминов
была опосредованной (через название «Золотая Орда»). Как назывался Китай в XIII–
XIV вв., сказать трудно. Для Афанасия Никитина Южный Китай — это «Чин (Чим) и
Мачин», а Северный — «Кытай» (Хожение… С. 20–22).] то перед нами сравнительно
поздний термин. Начало непосредственно русско-китайских отношений относится только
к XIII в. и связано с нашествием монголов.[Курц Б. Г. Русско-китайские сношения в XVI,
XVII и XVIII столетиях. Харьков, 1929. С. 4–5.] В китайских источниках имя Руси
впервые упоминается под 1330 г., когда в императорской гвардии был образован особый
русский полк. В 1334 г. знаменитый временщик Боян (bo-jen) назначен был командующим
гвардией, состоявшей из русских, монголов и половцев.[А. П. Китайские вести из
Рима//Духовная беседа. СПб., 1863. Т. 18. № 27. С. 370.]
Династия Цзинь (Кин), т. е. Золотая, правила в Китае в 1126–1234 гг. Под влиянием
ее названия и сложился термин «Великая Золотая Орда».[Греков Б. Д., Якубовский А. Ю.
Золотая Орда и ее падение. М.; Л., 1950. С. 60; Гумилев Л. Н. Поиски вымышленного
царства. С. 313–318.] Князь И. Ю. Патрикеев в своем завещании (1494–1499 гг.) упоминает
семью холопов, детей некоего Андрея «Хинского».[ДДГ. № 86. С. 346, 347. В Ярославле в
1501 г. была деревня Малая Хиновка (АСЭИ. М., 1964. Т. 3. № 221. С. 238–240).] Монголо-
татарское происхождение этого Андрея вполне вероятно. В Рязанской земле в 1567–
1568 гг. находилось сельцо Хиновское.[Писцовые книги Рязанского края XVI и XVII вв.
Рязань, 1900. Т. 1. вып. 2. С. 441.]
Выражение «пашют… молньи» (К-Б) соответствует терминологии Сказания
(«пламя огньное пашется»),[Повести. С. 63. Ср.: Срезневский. Материалы. Т. 2. Стб. 891.]
проще и ярче книжного «трепещуть» молнии Пространной редакции. Вставляется в
Пространной редакции «на реце на Мечи» (взятое из текста Задонщины Краткой
редакции) в связи с назойливым стремлением составителя уточнить место битвы. Зато
отсутствие в Пространной редакции слов «ни лебеди крилы въсплескаша» — явный
пропуск: ведь выше как в К-Б, так и в И1 и сходных говорится, что «гуси гоготаше и
лебеди крилы въсплескаша», поэтому логично включать и в антитезу не только гусей («ни
гуси возгоготаша»), но и лебедей.
В фрагменте № 12 К-Б довольно точно описан птичий мир, обитавший на верхнем
Дону. О множестве орлов, гусей, лебедей и журавлей в этих краях сообщает Пимен
(1389 г.),[ПСРЛ. Т. 11. С. 96.] да и поныне в районе Куликова поля водятся орлы и другие

дикие птицы.[Луцкий Е. А. Куликово поле //Учен. зап. МГПИ. М., 1941. Т. 2, вып. 1. С.
171.]
Выражения «пасти трупу человечью… пролитися крове» Пространной Задонщины
находятся в тесной связи с «трупу ради человечьскаго… трава кровью пролита» (фрагмент
№ 18), т. е. с другим новообразованием той же редакции, созданным по мотивам Краткой
(«на трупы падаючи»).
О вторичности образа «въскрипели телегы» писали Вайян и Кралик.[La Zadonśćina.
P. XVI; Królik. S. 96.]
Фрагмент № 13. Предзнаменования победы.
Краткая редакция:
Птицы небесныя пасущеся то под синие оболока, ворони грають, галици свои речи
говорять, орли восклегчють, волци грозно воють, лисици часто брешють , чають победу на
поганых, а ркучи так: « Земля еси Русская, как еси была доселева за царемь за Соломоном ,
так буди и нынеча за княземь великим Дмитриемь Ивановичемь» {К-Б, л. 126}.
Пространная редакция:
А уже беды их пловуще: птица их крилати под облакы летають, ворони грають , а
галицы своею речью говорять , орлы крилатии вьсплещут , а волци грозно воють ,[В ркп.:
воюють.] а лисицы на кости брешут . Русская земля то ти есть как за Соломоном царем
побывало (И1) {л. 218–218 об.}.
А уже беды их пасоша : птицы крылати под облак летят, вороны часто грают, а
галицы своею речью говорят, орли хлекчют, а волцы грозно воют , а лисицы на костех
бряшут.
Руская земля, то первое еси как за царем за Соломоном побывала (У) [л. 178 об. —
179].
Вжо победы их пашутся, а птицы под облаки летают. А ворони часто играют, а
галицы своею речью говорят, орли в гаму кличут, волцы грозно выют, а лисицы на костех
брешут. Земля, земля Резанская, теперь бо есть коко зо Соломоном царем побывали (С) [л.
38 об.].
Начало фрагмента в К-Б являлось как бы антитезой концу предзнаменования. Там
татарские вой сравнивались с гусями и лебедями (эпический мотив), здесь же птицы
небесные и звери предсказывают победу над погаными.[Р. О. Якобсону кажется
«литературной невидалью» тот факт, что победу по К-Б предсказывают дикие звери. Он
видит в словах «чають победу на поганых, а ркучи так» — «произвольную вставку
малоискусного переписчика» (Jakobson R. За шоломянем / За Соломоном Н Jakobson.
Selected Writings. P. 535, 536). Вряд ли, прежде всего, Ефросина можно считать
невежественным переписчиком. В К-Б фраза не «обессмысленна», как думает Якобсон, а
является антитезой (в фольклорном духе) предшествующему сравнению татарских воинов
с гусями и лебедями.] Это противопоставление видоизменено в Пространной редакции:
там беды подстерегают[О значении «пасти» как «стеречь» см.: Срезневский. Материалы.
Т. 2. Стб. 885.] воевод Мамая.[П. Бицилли чтения списков Пространной редакции кажутся
бессмысленными (Бицилли П. К вопросу о происхождении Слова о полку Игореве (По
поводу исследования проф. А. Мазона) // Заметки к Слову о полку Игореве. Белград, 1941.
Вып. 2. С. 16). Но список У сохранил чтение: «беды их пасоша: птицы… летят»,
прекрасно передающее смысл текста.] Образ этих «птиц» восходит к библейским притчам
Соломона (IX, 12): «иже утверждается на лжах, сей пасет ветры, той пожнет птицы
парящыя». Это изречение взято в форме, близкой к Пчеле («иже ся утверждается лъжею,
тот пасет ветры и птицы крылатыя»).[Ср.: Айналов Д. В. Замечания к тексту Слова о
полку Игореве//ТОДРЛ. М.; Л., 1935. Т. 2. С. 82 и след.] В К-Б глагола «летят» нет, что
приближает этот текст к Пчеле, т. е. дает более первичную форму.
В фрагменте Пространной редакции акцент сделан не на предзнаменовании победы
над «погаными» («чають победу на поганых», К-Б), а на грядущее поражение татар («А
уже беды их пасоша»). Но именно в предвидении победы был первоначальный смысл

предзнаменований (ведь и ниже князю Дмитрию предвещают успех сияние солнца, звон
соколиных колокольцев). В связи с изменением акцента рассказа и ясная фраза о Соломоне
из К-Б приобрела в И1 и сходных списках совсем темный смысл. Ранее она говорила о
том, что, как когда-то Русь была за царем Соломоном, так она будет и за Дмитрием
Ивановичем.[Р. О. Якобсон переводит текст иначе: «твое нынешнее положение схожее с
тем, что было при царе Соломоне» (Jakobson R. За шоломянем / За Соломоном. Р. 536). Но
этот перевод не только явно противоречит чтениям списков У («Русская земля…
побывала») и С («коко… зо Соломоном царем Теперь побывали»), но и списку И1,
дающему более дефектное чтение («побывало»), чем У (ср.: К-Б «была»). Тем более что
сам Якобсон выше спорит с А. Вайяном, отрицая возможность перевода выражения слов
«за царем» словами «во время», считая их обозначениями принадлежности, защиты и т. п.
(Там же. Р. 534). Д. С. Лихачев считает, что «текст „Задонщины“ и самая логика появления
этого места в „Задонщине“ без „Слова о полку Игореве“ остаются непонятными». Ведь
«по повести о граде Иерусалиме» имя Соломона отброшено в далекое прошлое, да и
Дмитрий находился на великом княжении немало лет» (Лихачев. Черты подражательности
«Задонщины». С. 98–99). Но и в Задонщине говорится, что, как Русская земля «была»
(когда-то) «за царем Соломоном», так и будет (единая и независимая) после победы над
татарами за князем Дмитрием]. Теперь же в Пространной редакции получалось, что Русь
переживала нашествие таких же врагов, каким был царь Соломон.[Поэтому М. Н.
Тихомиров считал, что «библейский царь Соломон здесь явно не подходит» и что речь
могла идти о Сулеймане (Соломоне) Челеби, сыне Баязида, разорившего Болгарскую
землю (Повести. С. 375). С Сулейманом (1402–1410) сопоставлял Соломона Задонщины И.
Свенциц-кий {Свеицщкий I. Русь i Половщ. Льв1в, 1939. С. 54). Но вряд ли этого
Сулеймана мог назвать автор Задонщины «царем», тем более что султаном в это время был
другой сын Баязида — Махмед I.] Но Мамай еще не вторгся в основные земли Руси, а
лишь собирался это сделать. Да и в царе Соломоне видеть предшественника Мамая по
меньшей мере странно. Первоначальный смысл фразы был непонятен позднейшему
компилятору. В легенде о Волоте Волотовиче, сложившейся в конце XV в., царь Давид
рассказывает царю Волоту о том, что ему приснился сон, как «моему сыну Соломону у
тебя на твоей дочери женитца и твоим царством ему владеть будет».[Буслаев Ф. И.
Исторические очерки русской народной словесности и искусства. Т. 1: Русская народная
поэзия. СПб., 1861. С. 462; Марков А. Повесть о Волоте и ее отношение к повести о св.
граде Иерусалиме//ИОРЯС. 1913. Т. 18, кн. 1. С. 49–86. В Голубиной книге Волот
отождествляется с князем Владимиром (Киевским). См.: Летописи русской литературы и
древности. М., 1859. Т. 2. Отд. 3. С. 66–68.] Дело происходит на Руси («будет на Руси град
Иерусалим начялный»). В этой же легенде мы встречаем кречета с золотым колокольчиком
(«у кречета колоколчик золотой»), совсем как в Краткой редакции Задонщины («как еси
была доселева за царем за Соломоном… Тогда же соколи и кречати, белозерские ястреби
позвонять своими злачеными колоколци»).[Подробнее см.: Gorlin М. Salomon et Ptolemće;
la legende de Volot Volotovic//RES. 1938. T. 18, fase. 1–2. P. 41–62. Ср .: Mazon. Le Slovo. P.
25–28. Ср .: Гудзий . По поводу ревизии . С . 87–88. Vaillant A. Za Salomonom carem// Прилози
за кн > жевност , je3HK, HCTopnjy и фолклор . Београд, 1960. Кн>. 26, св. 3–4. С. 272–274.]
Перед нами фольклорная обработка темы Русь — новый Иерусалим, известной литературе
XIV–XV вв. Уподобление русского князя Соломону встречается еще в «Повести о смерти
князя Андрея Боголюбского», помещенной в Ипатьевской летописи. Здесь, в частности,
говорится, что Андрей «вторый мудрый Соломон бяшеть»[ПСРЛ. Т. 2. Стб. 584.] или
«уподобися царю Соломану».[ПСРЛ. Т. 2. Стб. 581.] В летописи же под 852 г. он мог
прочесть и исчисление лет от Адама до первых русских князей, где упоминалось и царство
Соломона: «от Давида и до (в Хлебниковском списке «от».—А. 3.) начала царства
Соломона и до пленения Иерусалимова лет 448».[ПСРЛ. Т. 2. Стб. 13. На основании этого
текста (восходящего к Библии) А. Вайян выражение «за царем за Соломоном» (К-Б)
переводит «во время царствования Соломона», т. е. с тех пор, как появились цари

(библейские), в библейские времена..] Цикл легенд о Соломоне на Руси приобрел
особенную известность в конце XV в.
Легенды о Соломоне получили широкое распространение и в других европейских
странах. Так, в одном из немецких стихотворений, сохранившемся в рукописи XV в.,
Соломон выступает главою христианского мира, а его герои сражаются против
«неверных».[Пыпин А. Н. Старинные сказки о царе Соломоне//ИОРЯС. СПб., 1855. Т. 4.
С. 343.] Тема премудрого иерусалимского царя Саламана проникает и в былину о Василии
Окуловиче, навеянную событиями первой четверти XVI в.
А. Вайян дает другую интерпретацию рассуждению автора Задонщины о Соломоне.
Он считает, что его выражение должно иметь фигуральный смысл («с тех пор, как
повелись цари»), ссылаясь при этом на традицию, ассимилировавшую Соломона с
Владимиром Киевским.[La Zadonśćina. P. VIII.] Его построение отвергает Р. О. Якобсон,
ссылающийся на то, что конструкция «была за царем» употреблялась «единственно для
обозначения охраны, защиты».[Jakobson R. За шоломянем / За Соломоном. P. 534.] А. В.
Соловьев к этому добавляет, что «период царей» по Библии начинался с Саула, а Соломон
был только «четвертым царем в этом ряду». Поэтому интерпретация А. Вайяна не может
быть принята[Соловьев А. В. Шоломя или соломя//International Journal of Slavic Linguistics
and Poetics. 1968. Vol. 11. P. 108.].
В фрагменте легко обнаруживаются и другие фольклорные мотивы. Так, птицы,
слетающиеся на трупы, известны и народным сказаниям, и Библии.[ «Идеже бо аще будет
труп, тамо соберутся орли» (Мф. 24: 28).]
Наконец, с Краткой Задонщиной перекликается и Житие Дмитрия Донского, в
котором говорится, что «воскипе земля Русская в лето княжениа его».[ПСРЛ. Т. 11. С. 109.]
Фрагмент № 14. Выезд воевод из Москвы.
Краткая редакция:
Тогда же соколи и кречати, белозерские ястреби позвонять своими злачеными
колоколци .
Уже бо стук стучить и гром гремить рано пред зорею . То ти не стук стучить, ни
громь гремит, князь Володимер Ондреевич ведет вой свои, сторожевыя полкы, к быстрому
Дону , а ркучи так: «Господине князь Дмитрей, не ослабляй. Уже , господине, поганыя
татарове на поля на наши наступають , а вой наши отнимають ».
Тогда же князь великый Дмитрей Иванович ступи во свое златое стремя , всед на
свой борзый конь, приимая копие в правую руку. Солнце ему на встоце семтября 8 в среду
на Рожество пресвятыя Богородица ясно светить, путь ему поведаеть, Борис, Глеб
молитву творять за сродники свои {К-Б, л. 126–126 об.}.
Пространная редакция:
А уже соколы, белозерские ястребы рвахуся от златых колодец ис каменнаго града
Москвы, возлетеша под синии небеса, возгремеша золочеными колоколы на быстром Дону.
Тогда князь великый вьступи в златое стремя , взем свой меч в правую руку свою,
помоляся Богу и пресвятий Богородицы. Солнце ему ясно на въстоцы сияет, а Борис и
Глеб молитву воздает за сродникы.
Что шумит, что гримит рано пред зарями? Князь Владимер полкы [В ркп.: пакы.]
уставливает и пребирает и ведет к Дону великому . И молвяше брату своему: « Князь
Дмитрей, не ослабляй , князь великый, татаром. Поганыи поля наступают, отъимають
отчину нашу» (И1) {л. 218 об.}.
То уже соколи белозерстии и ястреби хваруются от златых колодиц ис камена града
Москвы, возлетеша под синее небеса, возгремеша злачеными колоколы на быстром Дону.
Тогда князь великий Дмитрей Ивановичь воступив во златое свое стремя и взем
свой мечь в правую руку и помолися Богу и пречистой его матери. Солнце ему на восток
сияет и путь поведает, а Борис и Глеб молитву воздают за сродники своя.
Что шумит и что гремит рано пред зорями? Князь Владимер Андреевич полки
пребирает и ведет к великому Дону. И молвяше брату своему великому князю Дмитрею

Ивановичю: «Не ослабливай, брате, поганым татаровям. Уже бо поганые поля руские
наступают и вотчину отнимают» (У) {л. 178 об. — 179 об.}.
То ти уж бо ястреби и соколи и белозерстии кречеты отривахуся от златых
колокоцы[В ркп. на поле: и кокодицы.] ис камени грады Москвы, обри-ваху шевковыя
опутины, возвиваючися под синия небеса, звоне-чи золотыми колоколы над быстрым
Доном, — хотят ударити на многие стады гусиныя и на лебединыя, а богатыри, руския
удалцы, хотат ударити на великия силы поганого царя Мамая.
Тогда князь великий Дмитрий заплакал гарко и рече: «Господи Боже мой, на тя
уповах, да не постыжуся во веки, на да посмеются врази мои». Втер слезы свои и
воступает во позло-щное свое стремя и взял меч свой во правую руку и помолися Богу и
пречистой его матери. Солнцо ему ясная сияет на востак, путь поведает, святыи Борис и
Глеб[В ркп.: леб.] молитву творит зо сродники своя.
Што пишут, што гримит, что гримит[В ркп.: грит.] рана пред зорами? Князь
Володимер полки перебираеть и ведет к быстрому Дону ко брату своему князю Дмитрию
Ивановичу. «Княже великий Дмитрий Иванович, не уставиумо великим полком. Не слухай
изменников, не услобляй поганым татаром. Уже бо поганый та-тарове поля наступают, а
хоробруя нашу дружину побивают» (С) [л. 38 об. — 39].
Эпизод с выездом из Москвы Дмитрия Ивановича изложен в К-Б ближе к
первоначальной версии. В Пространной редакции он подвергся влиянию Сказания
(«урвашася от златых колодиць ис камена града Москвы», а также в С: «хотят ударити на
многие стады гусиныя и на лебединыя»).[Ср.: Повести. С. 54, 129. По Р. П. Дмитриевой, в
К-Б текст сокращен. По ее мнению, в фразе о соколах должно быть упоминание о Москве,
ибо ниже говорится о выезде оттуда русских войск (Дмитриева. Взаимоотношение
списков. С. 254). Но в поэтических образах Задонщины географическая номенклатура
встречается не всегда (ср.: «тогда гуси возгоготали» У, то же в С, только в И1 добавлено
«на речкы на Мечи»). К тому же в К-Б соколы не вылетают из Москвы или откуда-либо, а
звонят колокольцами, как бы призывая русские войска выступить в поход. Упоминание о
Москве здесь излишне.]
Д. А. Авдусин обратил мое внимание на то, что в Краткой редакции Задонщины
речь идет о «славном» городе Москве, а в Пространной — о «каменном». Последнее
появилось, несомненно, под влиянием Сказания о Мамаевом побоище (см. третий общий
эпизод трех памятников, приведенный выше). Впервые каменный Кремль в Москве
сооружен был еще в 1367 г. Но как раз в конце XV в., когда составлялось Сказание о
Мамаевом побоище, происходило не только строительство нового Кремля (с 1485 г.), но и
соборов (Успенского, Благовещенского) и дворца (с 1487 г.). Именно это грандиозное
каменное строительство и дало основание автору Сказания, а вслед за ним и составителю
Пространной редакции Задонщины говорить о «каменном граде» Москве.
Добавление «на быстром Дону» в И1 и сходных соответствует аналогичному
дополнению в речи Андрея Ольгердовича. В обеих редакциях разная последовательность
событий. По Краткой сначала Владимир Серпуховской повел свои сторожевые полки к
Дону, а затем вышел из Москвы Дмитрий Донской. По Пространной в соответствии со
Сказанием сначала в поход отправился великий князь, а уже вслед за ним двинулся князь
Владимир.[По Р. П. Дмитриевой, в пользу вторичности последовательности эпизодов в К-
Б свидетельствует «упоминание даты — 8 сентября» (Дмитриева. Взаимоотношение
списков. С. 255). Это соображение отпадает, если считать дату в К-Б вставкой в список
памятника, отсутствовавшей в архетипе Краткой редакции. Ведь в сборнике Ефросина
есть заметка, что в «лето 6888 сеп. 8 в сред был бои за Доном», которая соответствует дате
в К-Б (Krälik. S. 68).]
В К-Б выезд Владимира Андреевича связан с фразой о звоне «колокольцев». Эта
связь в Пространной редакции нарушена. Риторический вопрос Пространной редакции
«что шумит, что гремит» близок к Слову о полку Игореве. Поэтому В. Ф. Ржига считает
его первичным, полагая, что в К-Б он заменен формулой отрицательного параллелизма

«стук стучит… не стук стучит» под влиянием народных образцов.[Ржига В. Ф. Слово
Софония-рязанца… 1947. С. 28.] Но та же формула встречалась в Задонщине выше (см.
фрагмент № 11), причем не только в К-Б, но на этот раз и в Пространной редакции.
Следовательно, можно полагать, что и на этот раз народная формула К-Б была первичной,
в Пространной редакции она была переделана.
Слова «семтября 8 в среду на Рожество пресвятыя Богородица» (К-Б) считаем
вставкой. Дата в записи говорит о времени Куликовской битвы, а не о выезде Дмитрия. К
тому же она разрывает текст («солнце ему на встоце… ясно светить»), ее нет и в данном
фрагменте Пространной редакции. В фрагменте № 16 Пространной редакции говорится о
битве в «субботу», а не в «среду», как в К-Б.
Судя по тому, что Ефросин любил хронологические выкладки, подобную запись о
«среде» мог сделать он.[Ср. на л. 263 об. сборника К-Б 9/1086: «В лето 6888 сеп. 8 в сред
был бои за Доном». Здесь та же ошибка в дате, что и в Задонщине. См. также
предложенное А. А. Шахматовым объяснение ошибки: «среда» — 28 августа (Шахматов.
Отзыв. С. 185).]
Формула «полки пребирает» И1 и сходных (см. аналогичную вставку «уставиша
себе храбрыа польки»)[В Сказании говорится о Дмитрии: «яко да переберу плъкы»
(Повести. С. 51).] более позднего характера сравнительно с «ведет вой свои, сторожевыя
полкы» (К-Б). Она близка к разрядной фразеологии конца XV–XVI в. О сторожевых
полках в списке К-Б уже говорилось (см. фрагмент № 9).
Текст «поганыя татарове на поля на наши наступають» (К-Б), конечно,
первоначальнее «поганые поля наступают». Этот мотив — эпическое повторение (см.
фрагмент № 8), напоминание о бедах, которые несут с собою «поганые». Сначала
съехавшиеся русские князья говорят о захвате татарами их вотчин, затем позднее
прибывший князь Владимир добавляет и то, что «поганыя… вой наши отнимають».[О
«воях» в связи с князем Владимиром говорится и выше в К-Б («Ведет вой свои»).] Автор
Пространной редакции оставил только один мотив, вложенный в уста князя Владимира.
Фрагмент № 15. Перечень воевод.
Пространная редакция:
Рече ему князь Дмитрей Иванович: «Брате князь Владимере Ондреевич, сами себе
есмя два брата, воеводы у нас уставлены 70 бояринов, князи крепъцы белозерскыи: Федор
Семенович, Семен Михайлович, Микула Василевич, два брата Олгердова, Дмитрей
Волынский, Тимофей Волуевич, Михайло Иванович. А воюют с нами 300 000 кованой
рати. Воеводы у нас уставлены, дружина нам сведома, имеем под собою боръзыя комони, а
на себе золоченыя доспехы, а шеломы черкасьские, а щиты московъскые, а сулицы
ординские, а чары франьския, мечи булатныя».
И молвяше: «Поганый путь им знаем вельми, а перевозы им изготовлены, но еще
хотят силно главы своя положити за веру крестьянскую. Пашут бо ся хорюгове, ищут себе
чести и славнаго имени» (И1) {л. 218 об. — 219}.
И говорит ему князь великий Дмитрей Ивановичь: «Брате Владимер Андреевичь,
сами есми, а внуки великаго князя Владимира Киевскаго. А воеводы у нас уставлены 70
бояринов, и крепцы бысть князи белозерстии: Федор Семеновичь, да Семен Михайловичь,
да Микула Васильевичь, да два брата Олгордовичи, да Дмитрей Волыньской, да Тимофей
Волуевичь, да Андрей Серкизовичь, да Михайло Ивановичь, а вою с нами триста тысящь
окованые рати. А воеводы у нас уставлены, а дружина сведана, а под собою имеем добрые
кони, а на собе злаченые доспехи, а шеломы черкаские, а щиты московские, а сулицы
немецкие, а кинжалы фряские, а мечи булатные, но еще хотят сильно головы своя
положить за землю за Рускую и за веру крещеную.
Пашут бо ся аки живи хоругови, ищут собе чести и славного имени» (У) {л. 179
об. — 180 об.}.
И рече князь Дмитрей великий Иванович брату своему князю Володимеру
Ондреевичу: «Брате милый, сами есмо собе два браты, сынове есмо великого[В ркп.:

велико.] князя Ивана Данилевалча Калиты,[В ркп.: каметы.] а внучата есмо великого князя
Данилья Александровича. А воеводы в нас воставлены крепкия 70 бояринов, а князи
белоузерстии Федор Семенович, два брата Олгиродовичи, князь Андрей Бранский, а князь
Дмитрей Волынский, а Тимофей Волоевич, Андрей Серкизович, а Михайла Иванович. У
боя нас людей 300 тисещ кованыя раты, а воеводы в нас крепкия, ведомоя дружина, а под
собою маем кони борздыя, но собе маем доспехи позлащенныя, а шоломы чиркаския, а
щити московския, а сулицы немецкия, а кофыи фразския, а кинжалы мисурскими, а мечи
булатныя, а дороги нам сведомо, а перевозы в нас[В ркп. далее повторено: в нас.]
вставлены,[В ркп.: втавлены.] но еще хощем силно главы свои положити за святыя Божия
церкви, за православную веру християнскую и за землю Рускую. Пашут бо кафир, ищут бо
собе чести и славы[В ркп.: лавы.] и великого имени» (С) {л. 39–39 об.}.
Весь отрывок с перечнем русских воевод («Рече ему князь великий… славного
имени»), помещенный в списках И1 и сходных, отсутствует в К-Б. Он явно позднего
происхождения и восходит в основной своей части к Никоновской летописи: его список
воевод соответствует перечню погибших военачальников, составленному по материалам
летописи (см. фрагмент № 19).[Ср.: Frćek. S. 109. (См. также: Петров A. Е. «Сказание о
Мамаевом побоище» как исторический источник: Автореф. дис… канд. ист. наук. М.,
1998.)] В него добавлены только Ольгердовичи и Дмитрий Волынский, о которых
говорилось в самой Задонщине выше. Некоторые выражения есть в других местах
Задонщины.[Так, перечень оружия («мечи булатныя», «щиты московъскые») является
парафразой текста К-Б о столкновении с татарами, помещенной вслед за рассматриваемым
эпизодом. Слова «дружина нам сведома» навеяны словами «ведоми полководцы», а
«седлай… свои борзый комони» — «сядем на борзыя своя комони».] К-Б этих повторов
лишен.
Пространная редакция :…сами себе есмя два брата, воеводы у нас уставлены…
Источники :…сами есми себе два брата… (Задонщина, фрагмент № 10)…урядиша
коемуждо плъку въеводу… (Повести. С. 56, 90 135, 180).[См. также: Królik. S. 126.]
Пространная редакция:…хотят силно главы своя положити за веру крестьянскую.
Источники:…уставиша себе храбрыа (испр. И1 храмныа) полъкы (Задонщина, фрагмент
№ 5)…готови…главы своя положыти за святую веру христианскую (Повести. С. 50).
Пространная редакция: Пашут бо ся хорюгове, ищут себе чести чести и славного
имени. Источники:…пашутся хоригви берчати… (К-Б, фрагмент № 7)…хотять себе
чьсти добыта и славнаго имени (Повести. С. 56).
В. П. Адрианова-Перетц и В. Ф. Ржига считают вставкой только перечень воевод
(«70 бояринов… воеводы у нас уставлены»). Но весь фрагмент не имеет новой смысловой
нагрузки: он является компиляцией из Сказания и других частей Задонщины.
В перечне русского вооружения Пространная Задонщина называет «шеломы
черкасьские» (И1, У, С). Скорее всего, речь идет о северокавказских (кабардинских)
доспехах.[ «Черкасами» в XVI в. назывались кабардинские и западноадыгейские племена.
О «черкасах» упоминается уже под 1532 г. в Никоновской летописи («Черкасы…
Астрахань взяли». ПСРЛ. Т. 13, 1-я половина. С. 62). E. Н. Кушева полагает, что речь шла о
кабардинцах (Кушева E. Н. Народы Северного Кавказа и их связи с Россией. Вторая
половина XVI—30-е годы XVII века. М., 1963. С. 93, 186–187). «Войлок черкаской»
упоминается в духовной 1482 г. (АСЭИ. М., 1952. Т. I. № 499. С. 377).] Кабардинское
оружие (в том числе числе и шлемы), славившееся далеко за пределами Северного
Кавказа, в XVI–XVII вв. проникло и на Русь.[Кушева E. Н. Народы Северного Кавказа…
С. 103.]
Фрагмент № 16. Куликовская битва.
Краткая редакция:
Тогда соколи и кречати, белозерскыя ястреби борзо за Дон перелетеша, ударишася
на гуси и на лебеди. Грянуша копия хара-лужныя, мечи булатныя , топори легкие, щиты
московьскыя, шеломы немецкие, боданы бесерменьскыя. Тогда поля костьми насеяны,

кровьми полиано. Воды возпиша, весть подаваша по рожнымь землямъ, за Волгу, к
Железнымь вратомь, к Риму , до черемисы, до чяхов, до ляхов , до Устюга поганых татар, за
дышущеем моремь. Того даже было лепо[В ркп.: нелепо.] стару по-молодитися {К-Б, л.
127–127 об}.
Пространная редакция:
Уже бо те соколе [В ркп.: соволе.] и кречеты за Дон перевезлися и наехали рустии
сынове на силную рать татарьскою, ударишася копии хараужничьными о доспехы
татарскыа, възгремели мечи булатныя о шеломы хиновския на поле Куликове на речки
Направде.
Черна земля под копыты, костьми татарскими поля насеяша, кровью земля
пролит а. Сильнии полкы съступалися вместо, про-топташа холми и лугы. Возмутися реки
и езера. Кликнуло диво в Руской земли, велит послушати грозъным землям . Шибла слава к
Железным вратом , к Риму и к Кафы, по морю, и к Торнаву, и оттоле к Царюграду, на
похвалу: Русь великая одолеша Мамая на поле Куликове (И1) [л. 219–219 об.].
Уже бо те соколы и кречаты за Дон борзо перелетели и ударилися о многие стада
лебединые. То ти наехали руские князи на силу татарскую и удариша копье фараужными о
доспехи татарские, возгремели о доспехи татарские, возгремели мечи булатные о шеломы
хиновские на поле Куликове на речке Напряде.
Черна земля под копыты, а костми татарскими поля насея-ша, а кровью их земля
пролита бысть. А силныи полки ступишася в место и протопташа холми и луги. И
возмутишася реки и потоки и озера. И кликнули быша дивы в Руской земли. А слава[В
ркп.: глава.] шибла к Железным вратам, ли к Караначи, к Риму и х Сафе по морю и к
Которнову, и оттоле ко Царюграду на похвалу руским князем. И одолеша рать татарскую
на поле Куликове на речьке Напряде (У) {л. 180 об. — 181 об.}.
Уже бо ястребы[В ркп.: ятреби.] и соколи и белоозерстии и кречеты прилетеша и
удариша на многия стада гусиныя[В ркп.: сосилныя.] и на лебединыя. То ти быша ни
соколи, ни крчеть, то то уже изъехалися удалныя люди князи руския, богатыры литовския
но великия силы татар-ския и удариша[В ркп.: удадариша.] кафыи фразскими, а даспехи
татарскими, возгримели мечи булатныя[В ркп.: бутныя.] абы шеломы бесурменския на
поли Куликове на реце Непродене.
Черная земля под копытами под костми татарскими носити кровью земля. Силныя
волцы изступишася в место, протекоша лугы и холмы кровию. Возмутишася реки и
потоки, езора. Кликнула диво по всим землям руским, велит грозна послушати. Шибла
слава к мору, и к[В ркп.: и.] Ворнавичом, и к Железным вратом, ко Кафе и к турком и
ко Царуграду, и што Русь[В ркп " ру.] поганых одалеша (С) {л. 39 об.}.
В рассказе о самой Куликовской битве в Пространной редакции встречаем слова
«ударилися о многие стада гусиные и лебединые» вместо «ударишася на гуси и на лебеди»
(К-Б).[Выражение «белозерскыя ястреби» (К-Б) первоначальнее «белозерских кречетов»,
ибо выше в фрагменте № 14 Пространной редакции белозерскими были именно ястребы.]
Источником этой правки было Сказание о Мамаевом побоище.[ «Ударилися на
великиа стада жеровины (в Летописной редакции: «стада гусиныя».—А. 3.), на ту великую
силу татарскую» (Повести. С. 71, 103).] Р. П. Дмитриева пишет, что в К-Б «нет ни одной
фразы, где бы сообщалось, чем кончилось сражение».[Дмитриева. Взаимоотношение
списков. С. 251.] Битва кончилась, по К-Б, посылкой радостной вести «по рожнымь
землям» о победе и плачем вдов по погибшим воинам. Все совершенно логично. Правда,
это известие дано в К-Б очень скупо, текстом Слова о погибели Русской земли.[«…до Угор
и до ляхов, до чахов, от чахов… до Устьюга, где тамо бяху тоймици погании и за
дышючим морем… до черемис» (Бегунов Ю. К. Памятник русской литературы XIII века
«Слово о погибели Русской земли». М.; Л., 1965. С. 157). Р. П. Дмитриева считает, что
первоначален текст списков Пространной Задонщины, где был употреблен предлог «к», а
в К-Б при использовании текста Слова о погибели с предлогом «до» стройность
нарушилась (Дмитриева. Взаимоотношение списков. С. 259). Действительно, с предлогом

«до» в К-Б взяты земли из Слова о погибели. Но это не значит, что они заменили текст
архетипа У, И1, С. Кстати, никакого единства в них нет: там говорится «к Кафы… к
Торнаву… к Царюграду», но «по морю». Критические замечания по адресу Дмитриевой
см.: Krälik. S. 148–153.] Распространялась радостная весть, по К-Б, с востока на запад, т. е.
так же, как в Житии князя Дмитрия («от востока и до запада хвално бысть имя его»).
[ПСРЛ. Т. 11. С. 109.] Тогда («Того», ср. «В то время») старым было «лепо» (в К-Б явная
описка: «нелепо») помолодиться.[В сходном (№ 17) фрагменте Пространной редакции
«добро» (И 1), «надобно» (У), «добре» (С), «лепо» в Печатной группе Сказания. См.
также: Krälik. S. 109–110.]
По А. Вайяну, говоря «было лепо старому помолодитися», Краткая Задонщина
имеет в виду Пересвета, старого боярина, который как бы снова вспомнил битвы своей
молодости, обрел бодрость юности.[La Zadonśćina. P. XII, XVI. А. В. Соловьев
предполагает, что ошибочная форма «нелепо» К-Б произошла под влиянием начала Слова
о полку Игореве («Не л по ли ны бяшеть»): в первоначальной Задонщине, по его мнению,ѣ
читалось так: «Нелепо бо нам, брате, начати поведать иными словесы» (Soloviev A. Le
rhapsode Bojan et le prince Igor’ dans le Dit d’Igor’ et la Zadonśćina//International Journal of
Slavic Linguistics and Poetics. 1964. Vol. 8. P. 59–60. А. Вайян ввел в свою реконструкцию
Краткой редакции чтение «лепо» (La Zadonśćina. P. 5).]
Но, может быть, выражение имеет и более широкий смысл.
В И1 и сходных списках можно обнаружить целый ряд неувязок, объясняющихся
неумелым редактированием текста. Так, в К-Б «поля костьми насеяны, кровьми полиано».
В И1 и сходных совершенно неудачно «черна земля под ко-пыты костьми татарскими поля
насеяша, а кровию земля полита». Добавление «черна земля под копыты» изменило фразу,
внесло в нее лишнее второе подлежащее. «Кости» стали только татарскими. В К-Б весть
подают «возопившие воды». Русская слава (а не просто «весть»), по Пространной
редакции, уже достигает Царьграда, Тырнова, Кафы и Рима. На основании упоминания
Тырнова М. Н. Тихомиров считал, что Задонщина написана до 1393 г., когда Тырнов взяли
турки.[Тихомиров. Средневековая Москва. С. 258–259. Впервые эта точка зрения
высказана А. И. Никифоровым (Никифоров. Слово. С. 210). Г. Н. Моисеева принимает
датировку М. Н. Тихомирова. Она ссылается при этом на упоминание «Орнача» (Ургенча)
в одном из списков Печатного извода Сказания. Ургенч был взят после походов Тимура
1372–1392 гг., и «было бы странным и неестественным, если бы автор Задонщины
упомянул Орнач… — город, который после 1392 г. не существовал» (Моисеева Г. Н. К
вопросу о датировке Задонщины//ТОДРЛ. Л., 1979. Т. 34. С. 225). Но нет никаких
текстологических оснований возводить упоминание «Орнача» к первоначальному тексту
Задонщины (в Пространной редакции вместо него «Торнав»), да к тому же считать это
упоминание отражением реального положения вещей (независимое существование
Ургенча), а не включение этого города в текст произведения под влиянием книжных
познаний составителя текста, в котором он помещен.] Но, судя по контексту, речь могла
идти вообще о землях, захваченных турками (Царьград, Тырнов), и звучать предвестием
грядущего освобождения их от ненавистного ига.[А. Вайян отвергает датирующее
значение Тырнова на том основании, что этот город упоминается в поздней версии
Задонщины (La Zadonśćina. P. IX).] В конце XV в. Русь вышла на мировую арену, и этому
подобал более широкий международный резонанс Куликовской победы. Поэтому
черемиса, Устюг и неопределенное «до чяхов, до ляхов» заменены Царь-градом, Тырновом
и Кафой.[Ю. К. Бегунов считает, что первоначально в Задонщине находился текст
Пространной редакции и лишь позднее составитель Краткой версии заменил перечень
народов отрывком из Слова и тем самым «расширил территорию распространения Слова о
битве русских с татарами» (Бегунов Ю. К. Памятник русской литературы XIII века… С.
136–137). Остается непонятным, как можно достигнуть «впечатляющего эффекта» (Ю. К.
Бегунов), заменив Царьград, Кафу и Тырнов — мордвой, черемисой и карелой. Ввиду
совпадения К-Б и И1 нельзя заменить «к Риму» на «к Крыму», к чему склоняется А. Вайян

(La Zadonśćina. P. V).] Появление Тырнова в поздней редакции Задонщины, возможно,
находится еще в связи с тем, что в Никоновской летописи (которой автор редакции
несомненно пользовался) наблюдается стремление прославить митрополита Киприана,
болгарина по происхождению, и это прославление, как показал А. А. Шахматов, ведет нас
к XVI в.[Шахматов. Отзыв. С. 156–157. Отсутствие Дуная и Тырнова в списке С И. Б.
Греков объясняет тем, что в Синодальном изводе «говорилось только об одном
антиордынском фронте», ибо антитурецкий фронт после Никопольского поражения 1396 г.
был уже неактуальным (Греков И. Б. Идейно-политическая направленность литературных
памятников феодальной Руси конца XIV в.//Польша и Русь. М., 1974. С. 408–409). Но в
списке С есть Царьград, что нарушает схему И. Б. Грекова. Отсутствие же Тырнова можно
отнести за счет чисто редакторской правки составителя списка С (название города,
возможно испорченное в протографе списка С, как и в других списках, показалось
странным и поэтому было опущено). Дуная же нет не только в списке С, но и в И1. Его
появление в списке У — результат позднейшей фольклоризации текста.]
Фрагмент о «возмутившихся реках» в списках И1 и сходных навеян Сказанием
(«рекы же выступаху из мест своих»).[Повести. С. 66, 99, 145.] Замечание Пространной
редакции о «потоках и озерах» выдает нам человека, не знавшего обстановки боя: на
Куликовом поле не было ни «потоков», ни озер.[Адрианова-Перетц. «Слово» и
«Задонщина». С. 151.] Текст о «потоках» навеян псалмами («расторг еси источники и
потоки… изсушил еси реки». Пс. 73: 15). Псалмы будут использованы в Задонщине
Пространной редакции и еще один раз (см. фрагмент № 24). В И1 вместо «вод» появляется
фраза о «диве», навеянная также Сказанием («аки некаа девица, единою възопи»)
[Повести. С. 64, 98, 143. Сходство Сказания с К-Б («девица… възопи» и «води возпиша»),
вероятно, объясняется тем, что автор Сказания переработал образ Краткой Задонщины.] и
отчасти предшествующим текстом («укупимь землямь диво» К-Б, «учинить имам диво»
С).
А. Вайян с достаточным основанием склоняется к тому, чтоб считать «дива» лишь
вариантом, производным от слова «диво» (чудо) К-Б.[La Zadonścina. P. XII–XIII.]
Вторичный характер списка К-Б Р. П. Дмитриева усматривает в том, что Ефросин
сочетал слово «боданы» с глаголом «грянуша», т. е. осмыслил его «как один из видов
холодного оружия», а на самом деле байданы — это рубахи из крупных колец. Лучше
понимал слово «байданы» писец списка У, в котором говорится об испытании «сулиц
немецких о боеданы бусурманские».[Дмитриева. Взаимоотношение списков. С. 247.] Но
упрек Ефросину в слабой осведомленности не достигает своей цели: им нарисована
картина, когда гремели не только копья, мечи и топоры, но и щиты, шеломы и байданы:
трем видам оружия как бы противопоставлены три вида защитного вооружения: щит,
шлем и кольчуга. Текст абсолютно ясный.[Сравнивая тексты К-Б с записью Псковской
летописи, и Р. П. Дмитриева отдает предпочтение последней, так как в ней «каждое
подлежащее сопровождено своим сказуемым» (Дмитриева. Взаимоотношение списков. С.
262). В данном случае разницу можно объяснить простым распространением лапидарного
текста К-Б.]
«Див» как чудище, возможно, известен памятникам XV в. (Курбский писал:
«другии был без ума и без памяти и безсловесен, тако же аки див якой родился»).
[Сочинение Андрея Курбского//РИБ. СПб., 1914. Т. 31. Стб. 291 (в одном из списков «див»
рассматривается как «чюдо»).]
В Пространной редакции фрагмент № 16 кончается двумя фразами о «молниях» и
сиянии доспехов, но они уже один раз встречались в тексте. Повторение указывает на
позднейшее происхождение отрывка.
Повторные фразы : Тогда бо сильнии тучи съступалися въместо, сильнии молнии,
громи гремели велице. То ти съступалися рускии сынове с погаными татары за свою
обиду, а в них сияють доспехы золочеными, гремели князи рускиа мечи о шеломы

хыновскыа (И1) {л. 219 об.} — Предшествующий текст Пространной редакции: Великиа
тучи… в них трепещуть силнии молнии. Быти стуку (фрагмент № 12).
Повторные фразы: На том поле силныи тучи ступишася, а из них часто сияли
молыньи и загремели громы велицыи. То ти ступишася руские удалцы с погаными
татарами за свою великую обиду, а в них сияли силные доспехи злаченые, а гремели князи
руские мечьми булатными о шеломы хиновские (У) {л. 181 об. — 182} —
Предшествующий текст Пространной редакции: …силнии полкы съступалися вместо…
(фрагмент № 16)…за обиду великаго князя Дмитриа Ивановича… (фрагмент № 11).
Повторные фразы: На поли Куликове тучи силныя изступишася, а[В ркп. виж ни
причем ни — выносная .] виж них[В ркп. виж ни причем ни — выносная .] сияли силныя
великия молныя, гримит гром силный. Та ти изступишася сынове руския с погаными
татари за свои обиды, а в них же сияли золотыя доспехи, гремели князей руских доспехи и
мечи[В ркп.: хечи.] булатныя и обышаки московския (С) {л. 40}. — Предшествующий
текст Пространной редакции: …гремят удальцы рускыя золочеными доспехы…
(фрагмент № 11)…ударишася… о шеломы хиновския (фрагмент № 16).
Вслед за этим во всех трех списках (И1, С, У) Пространной редакции находится
фраза о продолжительности битвы. В. П. Адрианова-Перетц и В. Ф. Ржига не помещают
ее в протографы Задонщины. Она навеяна Сказанием.
Пространная редакция: Из утра билися до полудни в субботу на Рожество святии
Богородицы (И1) — Источники: …рождеству святыа Богородица, свитающу пятку… утру
сущу… (Повести. С. 66, 99, 145).
Пространная редакция: А билися из утра до полудни в суботу на Рожество святей
Богородицы (У). И билися из утра до полудни в суботу на Рожество святыя Богородица
месяца сентебра во 8 ден (С) {л. 182}. — Источники: …приспе же осмый час (Повести. С.
70, 101–102, 149).
Куликовская битва происходила не в пятницу, как сообщено в Сказании, а в субботу,
как в Пространной редакции. Если б в данном случае Пространная Задонщина была
источником Сказания, то такая ошибка была бы невозможна. Зато уточнение
неправильной датировки Сказания в Пространной редакции Задонщины — вещь
совершенно естественная.
Фрагмент № 17. Пересвет и Ослябя.
Краткая редакция:
Хоробрый Пересвет поскакиваеть на своемь вещемь сивце, свистомь поля
перегороди, а ркучи таково слово: « Лучши бы есмя сами на свои мечи наверглися, нежели
нам от поганых поло-женым пасти». И рече Ослебя брату своему Пересвету : «Уже,
брате, вижю раны на сердци твоемъ тяжки. Уже твоей главе пасти на сырую землю, на
белую ковылу моему чаду Иякову » {К-Б, л. 127 об.}.
Пространная редакция:
Черньца Пересвета великому князю Дмитрию Ивановичю: « Луче бы посеченым
пасти, а не полоняным въспети от поганых ». Тако бо Пересвет поскакивает на борзе
кони, а злаченым доспехом посвечиваше. А иные лежат посечены у Дону на брези. Добро
бы, брате, в то время стару помолодится , а удалым плечь попытати.
И молвяше брат его Ослабе черънец: «Брате Пересвет, вижу на тели твоем раны.
Уже голове твоей летети на траву ковыль, а чаду моему Якову на ковыли земли не лежати
на поли Куликове за веру христьянскую и за обиду великого князя Дмитрия Ивановича»
(И1) {л. 220–220 об.}.
Пересвета чернеца, бряньского боярина, на суженое место привели. И рече
Пересвет чернец великому князю Дмитрею Ивановичю: « Лутчи бы нам потятым быть,
нежели полоненым от поганых татар». Тако бо Пересвет поскакивает на своем добре коне,
а злаченым доспехом посвельчивает. А иные лежат посечены у Дуная великого на брезе.
И в то время стару надобно помолодети, а удалым людям плечь своих попытать. И
молвяше Ослабя чернец своему брату Пересвету старцу: «Брате Пересвете, вижу на теле

твоем раны великия. Уже, брате, летети главе твоей на траву ковыль, а чаду твоему Иякову
лежати на зелене ковыле траве на поле Куликове на речьке Напряде за веру крестьянскую
и за землю за Рускую и за обиду великого князя Дмитрея Ивановича» (У) {л. 182 об. —
184}.
Пресвета чернца бранского[В ркп.: банского.] боярина привели но судное место.
Говорит Пересвет чернец великому князю Дмитрию Ивановичу: «Государь князь Дмитрей
Иванович, лучъжи ш бы нам, господине, посеченым быти, нижли полоненым быти от
паганых татар». То ж деи Пересвет чернець[В ркп.: чернц, но выносная р написана в виде
титла.] поскакивает на своем борз-дом кони, золотым доспехом посвещаючи. А многая
иная дружина лежит у великом Дону побита и постреляна.
И рече: «Добре тут, брате, стару помолодети, а молодому чести добыти, плечи
своих[В ркп.: свих.] испытати». Говорит У слабо чернец брату своему Пересвету чернцу:
[В ркп.: ченцу.] «Брате Якове, вижу на теле твоем многия раны. Пасти главе твоей на траву
ковылу, брате чадо Якове, но зелену ковылу зо землю Рускую и зо обиду великого князя
Дмитрея и зо брата его князя Володимера Ондре-евича» (С) {л. 40–40 об.}.
В рассказ Пространной редакции о Пересвете вставлена фраза о его «суженом
месте» («суженое место» добавлено и в фрагментах № 20, 27).[Источник сведений о том,
что Пересвет был брянским боярином, — Никоновская летопись («Пересвет… бывый
преже боярин Бряньскый». ПСРЛ. Т. И. С. 65). «Сужено место» есть также в Сказании
(Повести. С. 75).] Сюда же совсем неоправданно перенесена фраза «стару помолодится»
(см. фрагмент № 16), к которой к тому же прибавлено «а молодому чести добыти, удалым
плечь попыта-ти» (основано на материалах Сказания: «хотять себе чьсти добыта»).
[Повести. С. 56, 90, 130. Выше в И1 —«храбрых плечев испытаем» («храбрых своих
испытаем» У, в С нет). О месте фразы сходно с нами см.: Krälik. S. 111.] В К-Б эта фраза —
логическое следствие радостной вести о Куликовской битве. Фольклорный образ
Пересвета, который «поскакиваеть на вещем сивце», заменен в И1 и сходных «на борзом
кони, а злаченым доспехом посвечиваше», т. е. привычным литературным штампом.[Ср.:
La Zadonśćina. P. XVI, 28, 41; Krälik. S. 97. Сходные явления обнаруживаются ниже
(вместо «сырую землю» вторично — на траву «ковылу», вместо раны «на сердци твоем
тяжки» — «на теле твоем»).]
Призыв Пересвета «навергнутся на мечи» в Задонщине (казалось бы, странный для
монаха) навеян «Историей Иудейской войны» Иосифа Флавия. В ней Елеазар, обращаясь к
обреченным на гибель иудеям, произнес: «Потщимся добре умрети… донде же рукы наша
не связаны суть, а мечи в них, да послужать нам службу подобну. Да умремь не
поработившеся иноплеменником». В итоге «вси иссекоша своя, акы скоты… Потомь же
въгрузи мечь весь в чрево и приложися к своимь».[Мещерский Н. А. История Иудейской
войны… С. 462–463 (кн. VII, гл. 8–9). См. также: Krälik. S. 112–113.] Более отдаленную
параллель Краткой Задонщине можно найти в Повести о разорении Рязани. Здесь князь
Юрий перед гибелью в славной битве с татарами говорит: «Лутче нам смертию живота
купите, нежели в поганой воли быте».[Воинские повести. С. 11.] Мотив «нежели
полоненым быте» (И1) в устах воина, идущего на ратный подвиг, менее мотивирован, чем
«нежели от поганых положенным пасти» (К-Б). Скорее всего, «полоняным» появилось в
результате осмысления слова «положенным».[А. Вайян считает «положеным» опиской
вместо «полоненым» (La Zadonśćina. P. 6).]
В. П. Адрианову-Перетц смущает поведение Пересвета перед поединком, якобы
изображенное в Задонщине, «с полным забвением того, что он чернец». Но Пересвет был
не простой монах, а в прошлом брянский боярин. К тому же Задонщина — эпическо-
воинская повесть, а не хроникальная запись событий. В ней герои действуют сообразно
дружинным представлениям автора.
Н. К. Гудзий (а вслед за ним и В. П. Адрианова-Перетц) считает искусственной и
потому вторичной по сравнению со Словом («д ти б сови кликомь поля прегородиша»)ѣ ѣ
метафору К-Б «свистом поля перегороди».[Гудзий. По поводу ревизии. С. 100–101;

Адрианова-Перетц. «Слово» и «Задонщина». С. 155.] Но в данном случае в Краткой
редакции помещен вполне эпический образ богатыря, скачущего на «вещем сивце», в
Пространной редакции он перенесен в другое место и явно ухудшен: «русские сынове
поля… кликом огородиша» (фрагмент № 25). В Слове о полку Игореве изображение
сходно с Пространной редакцией. А какие чудеса совершал эпический герой своим
свистом, хорошо известно по былине о Соловье Разбойнике:
От него ли — то от посвисту соловьяго
…Что есть людей, то вси мертвы лежат.[Илья Муромец. М.; Л., 1958. С. 32.]
Этого мало. Соловей своим свистом преграждает «прямоезжую дорогу», как
Пересвет поле.[На это обстоятельство мое внимание обратил Б. Ф. Поршнев.]
Очень интересно наблюдение О. Г. Воронковой о том, что упоминаемая в К-Б
«белая» ковыль выдает нам южанина (Софония Рязанца), знающего, что к сентябрю уже
ковыль седеет.[Воронкова О. Г. Морфология Задонщины по спискам XV–XVII вв. Л., 1954
(кандидатская диссертация, рукопись). С. 36.] В И1 и сходных — ковыль «зеленая». Здесь
северянин заменил непонятное ему слово «белая» на привычное — «зеленая».[В
протографе Пространной редакции находилось чтение «на зелену ковылу» (в соответствии
с чтением «но зелену ковылу» С и сходным порядком слов в К-Б). Текст «на землине» (И1)
О. Кралик справедливо считает опиской (Krälik. S. 114).]
Но представим себе, что первоначально в Задонщине читалось «зеленая ковыль».
Тогда нам придется допустить, что автор этой повести и современник самой Куликовской
битвы механически перенес этот образ из Слова о полку Игореве («на канину зелену»),[О
сходстве контекстов «канины» Слова и «ковылы» Задонщины см. ниже, в главе II.] не учтя,
что в сентябре ковыль седеет. Одно допущение повлечет за собою и второе: нужно будет
предположить, что позднейший автор конца XV в., который не был участником Мамаева
побоища и жил не в Рязани, а где-то на Севере или на Северо-Востоке Руси, исправил
ковыль на «белую», ибо откуда-то узнал свойства этой травы. Подобное построение,
требующее целого ряда произвольных допущений, конечно, искусственно.[О. Кралик
отдает предпочтение чтению «белая ковыль», исходя из текстологических соображений
(неясное понятие заменяется трафаретным). См.: Krälik. S. 114–115.] Сам же образ тела,
лежащего на ковыли, встречается в Повести о Рязани.[ «Лежаша на земли пусте, на траве
ковыле» (Воинские повести. С. 15).] С традицией рязанской литературы связывает
Краткую Задонщину и выражение «з дивными удалци» (фрагмент № 21); «удальцов»,
«храбрых удальцов» хорошо знает та же Повесть о Рязани. В той же Повести рязанские
княжата рассматриваются как «государи рода Владимира Святославича».[Воинские
повести. С. 11, 14–16.] И здесь, следовательно, наблюдаются элементы сходства с Краткой
Задонщиной. Церковный характер Пространной редакции мог сказаться и на добавлении
слова «чернец» для Пересвета и Осляби, хотя Пересвет назван «чернецом» ниже в
фрагменте № 19 К-Б.
Принимая чтение списка И1 «на ковыли земли не лежати», М. Н. Тихомиров
считает, что оно понятно, так как «Яков Ослебятев остался в живых… Слова о Якове
Ослебятеве, что он не будет убит, указывают на определенную среду митрополичьих бояр,
во всяком случае на московскую, а не рязанскую среду».[Тихомиров. Средневековая
Москва. С. 263.] Чтение И1 явно дефектно, оно противоречит и общему смыслу
фрагмента, говорящего о предсказании гибели героев, и всем остальным спискам
Задонщины (К-Б, У, С). К сожалению, М. Н. Тихомиров не привел данных,
подтверждающих его мнение о том, что Яков Ослебятев остался в живых после
Куликовской битвы.
Отрывок «удалым плечь попытати» (отсутствующий в К-Б, фрагмент № 16),
возможно, является дополнением к ясному тексту о Пересвете и Ослябе как о пожилых
воинах.[См. также: Krälik. S. 110.]
Фрагмент № 18. Поле боя.
Краткая редакция:

Уже, брате, пастуси не кличють , ни трубы не трубять, толко часто ворони грають ,
зогзици кокують, на трупы падаючи {К-Б, л. 127 об.}.
Пространная редакция:
В то время по Резанской земли около Дону ни пастуси кличут , но одне вороне
грають, трупу ради человечьскаго. Грозно бо бяше и жалостъно тогда слышати, зане
трава кровью пролита, а древеса к земли тугою преклонишася (И1) {л. 220 об.}.
И в то время по Резанской земле около Дону ни ратаи, ни пастухи в поле не кличют,
но едины вороны грают, трупи ради человеческия. Грозно и жалостно в то время бяше
тогды слышати, занеже трава кровию пролита бысть, а древеса тугою к земли
приклонишася (У) {л. 184}.
В тоя ж время по Резанской земли ни ратой, ни постух не покличет, но толко часто
вороны играют, трупу человеческаго чают. Сего ради грозно, жалосно видети крови
християнское, зоне ж трава кровью полита, а древеса тугами приклонишася до земли (С)
{л. 40 об.}.
По К-Б, Ослябя, предсказав грядущую гибель Пересвета, как бы в подкрепление
своих предчувствий ссылается на то, что на поле боя уже «пастуси не кличють», а
«зогзицы» падают на трупы. Перед нами картина будущего, которая провиделась Ослябей.
В списках Пространной редакции текст о поле боя вынесен «за скобки» и дан от имени
автора. В него внесено уточнение, что «пастуси не кличут» не вообще, а именно «по
Рязанской земли», причем в «то время», т. е. после побоища.[См. дополнительные
соображения О. Кралика (Królik. S. 147).] Опустошение Рязанской земли было, как
подметил Д. С. Лихачев, «значительно раньше» (самой Куликовской битвы),[Лихачев.
Черты подражательности «Задонщины». С. 96, ср.: Królik. S. 115–116] и поэтому вряд ли
это несоответствие действительности было в первоначальной Задонщине.[Возможно,
упоминание о разорении Рязанской земли было сделано под влиянием рассказа о
«пленении Рязаньския земли от Мамаа», помещенного в Никоновской летописи (ПСРЛ. Т.
11. С. 43).]
В К-Б фраза о том, что «толко часто ворони грають», вложена в уста Осляби и
является как бы подтверждением его предсказания гибели Пересвета и Якова. В И1 она
значительно расширена и дана от имени автора. Материалом для вставок явилось
Сказание.[Слова «трава крови полита» взяты из более раннего «кровью земля полита» (см.
фрагмент № 16).]
Задонщина: Грозно бо бяше и жалостьно тогда слышати (С видети крови
християнское. — А. 3 .), зане трава кровью пролита, а древеса к земли тугою преклонишася
{л. 220 об.}.
Сказание: …древа прекланяются… (Повести. С. 61). Грозно, братие, зрети тогда, а
жалостно видети и гръко посмотрити человечьскаго кровопролитна (Повести. С. 72).
Зогзица «кокующая» — это не кукушка, а чайка. Она «кигикает» (укр.).[Шарлемань
Н. В. Из реального комментария к Слову о полку Игореве // ТОДРЛ. М.; Л., 1948. Т. 6. С.
115.] Выражение К-Б «на трупы падаючи» более точно передает суть дела (вместо «трупу
ради человечьскаго»): чайки садятся на падаль.[Воронкова О. Г. Морфология
Задонщины… С. 42. В данном случае текст Пространной редакции отредактирован по
Сказанию («трупу человечьа, аки сенныа громады». Повести. С. 72). О фрагменте также
см.: Królik. S. 98.] Чтение «пастуси не кличють» (К-Б) более первоначально; два
подлежащих (ратаи и пастухи) при одном сказуемом (кличут) необычны в структуре
фразы Задонщины.
Мотив зверей и птиц, питающихся трупами воинов, есть и в Библии: «Рече Давид…
Дам тело твое и телеса полка иноплеменнича в день сей птицам небесным и зверем
земным» (1 Царств. 17: 45–46).
Фрагмент № 19. Перечень погибших воевод
Краткая редакция :

Тогда же не тури возрыкають на поле Куликове на речке Непрядне, взопаши
избиении от поганых князи великых и боляр сановных, князя Федора Романовичя
Белозерского и сына его князя Ивана, Микулу Васильевича , Федор Мемко, Иван Сано,
Михайло Вренков, Иаков Ослебятин, Пересвет чернець и иная многая дружина {К-Б, л.
128}.
Пространная редакция:
Не тури возгремели на поле Куликове , побежени у Дону великого. То ти не туры
побежени, посечены князи рускыя и воеводы великого князя и князи белозерстии
посечени от поганых татар : Федор Семеновичь, Тимофей Волуевич, Семен Михайлович,
Микула Василевич , Ондрей Серкизович,[В ркп.: Серпизович.] Микула Иванович и иная
(И1) {л. 220}.
Не тури возгремели у Дунаю великого на поле Куликове. И не тури побеждени у
Дунаю великого, но посечены князи руские и бояры и воеводы великого князя Дмитрея
Ивановича, побеждени князи белозерстии от поганых татар: Федор Семеновичь, да Семен
Михайловичу да Тимофей Волуевич, да Андрей Серкизовичь, да Михайло Ивановичь, и
иная многая дружина (У) {л. 182–182 об.}.
Не турове рано возрули на поли Куликове,[В ркп.: кове.] возрули воеводы силныя,
бояре великаго князя Дмитрея Ивановича, вой и князя белоозерстии, побитыи и
посеченыи от паганых татар: Федор Семенович, Ондрей Серкизович, Михайло Иванович,
Семен Михайлович, Микула Васильевич, Тимофей Волуеч, иная многа дружина у Дона на
березе лежит побита и постреляна (С) {л. 40}.
Речи Пересвета и Осляби, а также картина боя (фрагменты № 17 и 18) в К-Б
предшествуют перечню погибших воевод, и это естественно: Ослябя предсказывает
гибель своего сына Якова, упоминаемого ниже.[Ю. К. Бегунов считает, что Андрей Ослябя
принял позднее постриг с именем «Иродион» (Бегунов Ю. К. Об исторической основе…
С. 504). Это ошибка. Андрей Ослябя и во время Куликовской битвы был монахом. Он с
тем же именем фигурирует как боярин митрополита Киприана в 1483 г. (АФЗХ. М., 1951.
Ч. 1. № 1. С. 24). Посланный в Царьград чернец Родион Ослебятин, бывший любутский
боярин, был просто родичем Андрея (ПСРЛ. М.; Л., 1963. Т. 28. С. 88; Веселовский С. Б.
Феодальное землевладение в Северо-Восточной Руси. М.; Л., 1947. Т. 1. С. 416–417).] Этот
порядок нарушен в списке И1 и сходных: здесь перечень погибших (фрагмент № 19) дан
ранее предсказания Осляби и картины поля боя (т. е. непосредственно перед фрагментом
№ 17).
Совершенно аморфны рассуждения Р. П. Дмитриевой, отстаивающей
первоначальность композиции списков Пространной редакции. Так, она считает, что
«эпизод о Пересвете и Ослябе не связан с окружающим его текстом, поэтому он мог быть
помещен и до перечисления убитых и после».[Дмитриева. Взаимоотношение списков. С.
256. Критику по адресу Р. П. Дмитриевой см. также: Krälik. S. 108.] Отнюдь нет. Эпизод —
органическая часть текста К-Б, где Яков Ослебятин и Пересвет упомянуты среди
погибших воинов. Да и вообще разговор Пересвета и Осляби мог состояться только до
того, как произошла битва и стали известны имена убитых. Для того чтобы согласовать
перечень и предсказание (перемещенное теперь после перечня погибших на Куликовом
поле), составитель Пространной Задонщины связал их с картиной поля боя (фрагмент
№ 18), изъял Якова и Пересвета из числа погибших и заменил список убитых новым,
который основан на Никоновской летописи.
Пространная редакция: Федор Семеновичь, Семен Михайлович, Микула
Васильевич, Тимофей Волуевич (Так У, И1 после Федора Семеновича. — А. 3.) Ондрей
Серкизович, Михайло (Так С, И1 Микула.—А. 3.) Иванович {Реконструкция. См. ниже. С.
447} — ПСРЛ. Т. II. С. 65: …Феодор Семенович… Семен Михайлович, Микула
Васильевич… Андрей Серкизов, Тимофей Васильевич Волуй Окатьевич, Михайло
Бренко…

В списках Пространной редакции порядок погибших воевод сбивчив. Но он без
труда восстанавливается по перечню воевод в фрагменте № 15, где он устойчив для всех
трех текстов (И1, У, С) и совпадает в своей основе с фрагментом № 19. В архетипе
Пространной Задонщины Тимофей Валуевич должен идти перед Андреем Серкизовичем,
а вместо «Микула» надо читать «Михаил». Наиболее близок к первоначальному порядок
воевод в списке У (там после Семена Михайловича только пропущен Микула
Васильевич).
Список погибших Никоновской летописи восходит к летописной повести о
Куликовской битве.[Повести. С. 37.] Источник его ясен — это синодик Успенского собора
(в митрополичьей канцелярии, где велась летопись, этот синодик был хорошо известен). С
синодиком сходен и состав погибших, и порядок их упоминания («Дмитрею
Манастыреву… князю Феодору Белозерскому и сыну его Ивану… Симеону Михайловичу,
Никуле Васильевичу, Тимофею Васильевичу {на полях: Валуеву. — А. 3.),[В примечаниях
к изданию Задонщины В. Ф. Ржига говорил, что в пергаменном синодике на полях
приписано «Валуевичу» (Повести. С. 224). Это ошибка. В синодике — «Валуеву».]
Андрею Ивановичу Серкизову, Михаилу Ивановичу и другому Михаилу Ивановичу, Лву
Ивановичу, Семену Мелику»).[Хрестоматия по истории СССР с древнейших времен до
конца XV века / Под ред. М. Н. Тихомирова. М… 1960. С. 524–526.] В конце списка
погибших Летописной повести есть прямо ссылка на синодик: «их же имена написаны в
книгах животных; зде же токмо написах князей и бояр старейших, воевод, а прочих
оставих множества ради».[ПСРЛ. Т. 28. С. 82, 245; Т. 27. С. 75.] Не мог ли этот синодик
явиться также источником Задонщины? Сомнительно. Дело в том, что с Никоновской
летописью в Пространной Задонщине совпадает и состав погибших воевод, и их порядок.
Список Пространной Задонщины восходит именно к Никоновской летописи, где в перечне
погибших упоминается «князь Феодор Семенович», а не к Летописной повести, где этого
князя нет.[Князь Федор Семенович упоминается в Сказании о Мамаевом побоище среди
убитых в другом контексте, откуда его имя и перенесено было в список погибших на поле
боя составителем Киприановской редакции Сказания, помещенной в Никоновской
летописи.] Отсутствует «Феодор Семенович» и в синодике, и в списке К-Б. Все это
подтверждает мысль о том, что Задонщина основана на Никоновской летописи, а не на
синодике. Использовав Летописную повесть о Мамаевом побоище со списком погибших
воевод, основанным на синодике, автор Сказания по Киприановский редакции
(Никоновской летописи) включил в список ряд имен, в числе которых были Федор
Семенович, Андрей Шуба и Тарас Шатнев. Если бы составители летописи и Задонщины
пользовались этим синодиком независимо друг от друга, то в Задонщине можно было бы
ожидать и других имен из синодика, которые не попали в летопись. Однако этого нет. Да и
вообще представить себе, что Рязанец в конце XIV в. пользовался текстом митрополичьего
синодика, весьма затруднительно. Практика рассылки синодиков на места известна в
XVI в., но чтобы подобное было в XIV в., нам неизвестно. К тому же местные синодики не
сохранили следов поминаний, восходящих к тексту синодика Успенского собора.
Отсутствие имени князя Федора Семеновича в Летописной повести, синодике и К-
Б не случайно: такого князя на Куликовом поле вовсе не было.[Бегунов Ю. К. Об
исторической основе… С. 493–494.] Тогда если считать список К-Б позднейшим
сокращением, то придется допустить, что его составитель лучше, чем современники, знал
об отсутствии среди погибших в Куликовской битве князя Федора. Удивительная
осведомленность!
Список погибших в К-Б первичен (хотя в согласовании имен допущена ошибка);[В
реконструкции текста принимаем чтение Я. Фрчека («Феодор Романович Белозерский и
сын его князь Иван»). Р. О. Якобсон объясняет ошибку в перечне К-Б зависимостью от
формулы синодика: «помянут… Федора Романовича» (Jakobson. Sofonija’s Tale. P. 31).
Сходно C. H. Азбелев считает, что упоминание в ином падеже белозерских князей и
Микулы Васильевича «вставлено, вероятно, на основании Синодика» (Азбелев.

Текстологические приемы. С. 174). Речь, конечно, не должна идти о синодике убиенных в
1380 г., а о формуле синодика вообще, т. е. списке типа «се аз» (см.: Krälik. S. 141–148). По
Р. П. Дмитриевой, составитель К-Б «корректировал» список убитых, известный ему по
протографу на основании синодика (Дмитриева. Взаимоотношение списков. С. 260). Но
именно вторая часть К-Б как раз и не совпадает с Пространной Задонщиной.] в нем
указаны некоторые лица, неизвестные летописям, однако, вероятно, участники битвы
(Федор Мемко, Иван Сано).[А. А. Шахматов предлагает расшифровать: Федор Малик и
Иван Александрович (Шахматов. Отзыв. С. 184).] Да и предваряющая список погибших
фраза в И1 и сходных несет груз приписок. Так, дополнение «побежены у Дону великого»
к «возрыкающим турам» не имеет никакого отношения. Выражение «великий Дон»
характерно для составителя Пространной редакции. Внесено в нее также дополнение
«воеводы великого князя и князи белозерстии», и дважды употреблено слово «посечени».
[М. А. Салмина допускает влияние Летописной повести на список погибших и «плач жен»
(Салмина М. А. «Летописная повесть» о Куликовской битве и «Задонщина» // «Слово» и
памятники. С. 382–383). Вопрос о влиянии Летописной повести на Краткую редакцию
Задонщины оставляем открытым ввиду того, что текстологического материала для его
решения в нашем распоряжении недостаточно.]
Фрагмент № 20. Плач вдов погибших воинов.
Краткая редакция:
Тогда же восплакашася горко жены болярыни по своих осподарех в красне граде
Москве. Восплачется жена Микулина Мария, а ркучи таково слово: « Доне, Доне, быстрый
Доне, прошел еси землю Половецкую, пробил ecu берези харалужныя,[В ркп.: хараужныя.]
прилелей моего Микулу Васильевичи…». Восплачется жена Иванова Федосия : «Уже наша
слава пониче в славне городе Москве » {К-Б, л. 128–128 об.}.
Пространная редакция:
Въспели бяше птицы жалостные песни, вси въсплакалися кнегини[В ркп.: кне.] и
болярыни избьенных, воеводины жены, Микулина жена Васильевича да Марья Дмитриева
рано плакашася у Москвы у брега на забралах, а ркучи: «Доне, Доне, быстрая река,
прирыла ecu горы каменныя, течеши в землю Половецкую [В ркп.: повецкую.]. Прилилей
моего государя к мне, Микулу Васильевича».
Тимофеева жена Волуевича Федосья тако[В ркп.: так.] плакася , а ркучи: « Уже
веселье пониче в славне гради Москве , уже не вижу своего государя Тимофея Волуевича в
животе ». Да Ондреева жена Марья да Михайлова Оксенья рано плакашася: «Се уже нам
обема солнце померкне на славне гради Москве. Припахнули к нам от быстрого Дону
полоняныа вести, носящу великую беду. Выседоша удальцы з боръзых коней на судное
место на поле Куликове».
А уже диво кличет под саблями татарскыми (И1) {л. 220 об. — 221}.
И воспели бяше птицы жалостные песни, восплакашася вси княгини и боярыни и
вси воеводские жены о избиенных. Микулина жена Васильевича Федосья да Дмитреева
жена Марья рано плакаша, у Москвы града на забралах стоя, а ркут тако: «Доне, Доне,
быстрая река, прорыла еси ты каменные горы и течеши в землю Половецкую. Прилелей
моего господина Микулу Васильевича ко мне». А Марья про сьвоего господина то же
рекла.
А Тимофеева жена Волуевича тако же плакахуся и рече тако: «Се уже веселие мое
пониче во славном граде Москве, и уже не ви<жу>[В ркп. стерта и вырезана часть текста.]
своего государя Тимофе<я Вол>уевича, в животе нету». А Ондреева жена Марья да
Михайлова жена Оксинья рано плакашася: «Се уже обемя нам солнце померкло в славном
граде Москве. Примахнули к ним от быстрого Дону поломянные вести, носяше великую
беду и сседша удальцы з добрых коней на суженое место на поле Кулико<в>е[В ркп.:
Куликое.] на речки Напряде» (У) {л. 184–185 об.}.
Воспели птицы жалосными песнями, восплакали кнегини и боярыни избиенных
мужей. Микулина жена Марья рано плакаше у Москве града но заборолех, а рекучы так:

«Доне, Доне, быстрая река, прорыла есть каменья горы, течешы в землю Половецкую,
прилелей моего господаря ко мне Микулу Васильевича».
Тимохвеева жена Настасья тако ж плакашеся рано, а рекучы: «Ужо веселие мое
пониче у славъном городе Москве. Уже государя моего Тимохвея в животе не вижу».
Андреева жена Марья да Михайлава жена Оксинья рано ж плакашеся: «Уже нам солнце
померкло во славном граде Москве. Припахнули нам от быстрого Дону поломяныя вести,
носяше великую беду, мужей нашых раты прибили. Изседоша удалцы из борздых коней на
судное место на поли Куликове, положыли головы своя от святыя Божыя церкви за
православъную веру християнскую и за господаря великаго князя Дмитрия Ивановича и
брата его князя Володимера Андреевича».
Вжо, брате, диво кличет под шаблею татарскою, а тым богатырем слава и честь и
вечная[В ркп.: вечя.] память от бога милость (С) {л. 40 об. — 41}.
Плачи — один из ярких элементов русских повестей XIV–XV вв. Хорошо известен,
например, плач княгини Евдокии над мертвым Дмитрием Ивановичем (Житие Дмитрия
Донского),428 плач Ингваря Ингваревича по убитым братьям из Повести о разорении
Рязани.
Плачи вдов погибших воинов в Пространной Задонщине резко отличаются от К-Б.
[Некоторые мотивы плачей взяты из фрагмента № 21 К-Б.] Прежде всего они искусственно
оторваны рассказом о Пересвете и Ослябе от текста о гибели мужей, по которым плачут их
вдовы. Число плачей увеличено, а имена вдов изменены в соответствии с новым списком
погибших. Так, в списке появились Тимофей Волуевич, Андрей Серкизович и Михайло
Иванович — одновременно их жены помещены среди плачущих. Причем если Федосия в
К-Б была вдовою неясного Ивана, то здесь она стала вдовою Тимофея Волуевича (в
отчестве Тимофея допущена неточность — у Тимофея Волуя отцом был Василий). В
плачах И1 и сходных заметны стилистические повторения (дважды употреблено
выражение «в славном граде Москве», восходящее к К-Б).
Обращаясь к Дону, жена Микулы Васильевича Марья говорит, что он пробил
«берези харалужныя» (К-Б). По мнению Н. К. Гудзия, это — «явно бессмысленное
выражение», ибо слово «харалужныя» «представляет собой противоестественный эпитет к
„берези“ и без понимания попало сюда из „Слова“, где идет речь о харалужных мечах».
[Гудзий. По поводу ревизии. С. 87. Д. С. Лихачеву также «что такое „берези хараужныя“
или „харалужные“ — совершенно неясно» (Лихачев. Черты подражательности
«Задонщины». С. 98).] Но чтение списка К-Б отнюдь не бессмысленно. «Берези
харалужные» следует переводить «берега гибельные» (от чагатайского «хараблиг»,
гибель).[Ржига В. Ф. Восток в «Слове о полку Игореве» // «Слово о полку Игореве». М.,
1947. С. 178–182; Mazon A. La Campagne d’Outre-Don de 1380. P. 25; См. также: Радлов В.
В. Опыт словаря тюркских наречий. СПб., 1899. Т. 2. Стб. 1667–1668. Пропуск
надстрочного «л» в слове «хара<л>ужные» списка К-Б — обычная описка в рукописях
XV–XVII вв., ср. там же: «копия харалужныя».] Именно из этого выражения произошли
«горы каменые» И1 и сходных (ведь создатель первоначальной Задонщины Софоний был
по происхождению выходцем из татарской среды[Седельников. Где была написана
«Задонщина»? С. 535–536; Ржига В. Ф. О Софонии Рязанце//Повести. С. 401–405.] и его
знакомство с восточными языками более чем вероятно). К тому же в обеих редакциях есть
выражение «копия харалужныя» (гибельные).[Наконечники копий XI–XIV вв., во всяком
случае в Прибалтике, делались из дамасской стали (Аптейп А. К. Наконечники копий из
сварочной узорчатой (дамасской) стали в древней Прибалтике//Советская археология.
1963. № 4. С. 167–178). Поэтому вряд ли можно считать (как это делает А. В.
Арциховский), что «копья харалужные» Задонщины «подозрительны» (Обсуждение одной
концепции. С. 138).] В К-Б оно координирует с харалужными берегами, а в списках
Пространной редакции как бы повисает в воздухе.
Чтение «берези харалужные» можно признать по сравнению с «горами каменными»
первичным и по текстологическим причинам. Д. С. Лихачев справедливо пишет: «В

текстологической практике более трудному чтению (lectio difficilio) приходится обычно
отдавать предпочтение, считая его более древним, так как естественнее допустить
образование легкого чтения из трудного, чем трудного из легкого».[Лихачев Д. С. К
вопросу о реконструкциях древнерусских текстов//Исторический архив. 1957. № 6. С.
164.]
Если считать, что «горы каменныя» в Задонщине появились под влиянием Слова о
полку Игореве и лишь позднее были заменены «харалужными берегами», то нам придется
столкнуться и еще с некоторыми трудностями. В самом деле, почему современник и
очевидец битвы 1380 г., упоминая о «горах каменных», обнаружил полное незнание места,
где происходило побоище? Зачем понадобилась позднейшему редактору замена понятного
образа «каменных гор» на столь вычурный, как «харалужные берега»? Но может быть,
замена была произведена для придания памятнику большей образности? Тоже
сомнительно. Откуда вообще автору могло быть известно значение столь редкого слова —
«харалужные»? Упоминание в Задонщине «харалужных копий» не дало бы ему прочной
опоры для создания образа «харалужных (гибельных) берегов». Словом, допущение
первичности чтения «горы каменные» ведет к стольким несуразицам, что от него
приходится отказаться.
«Горы каменыа» на Дону автор Пространной Задонщины ассоциировал с «берегами
харалужными» под влиянием Никоновской летописи, где он нашел это наименование в
Хождении Пимена (1389 г.) в Царьград при рассказе о путешествии его по Дону.[ПСРЛ. Т.
11. С. 96.] Мы помним, что в фрагменте № 8 также могут быть обнаружены следы
знакомства составителя Пространной Задонщины с этим Хождением («Межу Чюровым и
Михайловым»).
Глагол «прорыла» (И2, У, С) выводится из «пробила» (К-Б) палеографически: в
XVI–XVII вв. есть сходные начертания «б» и «р».[Черепнин Л. В. Русская палеография.
М., 1956. С. 362, 365. «Перемена „р“ на „б“, — пишет по другому случаю Д. С.
Лихачев, — легко оправдывается палеографически — особенно для скорописи» (Лихачев.
Текстология. С. 152). Возражения, сделанные Р. П. Дмитриевой, Л. А. Дмитриевым и О. В.
Твороговым, нам не представляются убедительными. Так, наши оппоненты считают
маловероятным совпадение палеографических описок «в четырех независимых друг от
друга списках» (Дмитриева, Дмитриев, Творогов. По поводу. С. 114). Ну почему же в
«четырех» — всего в двух текстах: К-Б и Слове. Замена грамматической формы
(«пробилъ» — «прорыла») объясняется не опиской, конечно, а изменением подлежащего
(вместо Дона — река), а совпадение — тождеством рода двух разных подлежащих (Дон в
К-Б и Днепр в Слове). Буква «б» не была «в выносном положении перед гласной», а
выносилась с нею (случаи вынесения согласной со следующей за ней «и» очень хорошо
известны). Далее, оппоненты считают, что тексты должны быть написаны «полууставом
или в крайнем случае беглым полууставом, в котором выносные „р“ и „б“ различались
довольно четко» (Там же). И опять презумпция: список, имевшийся в распоряжении
автора Слова, скорее всего, был поздний. Во всяком случае эту возможность отвергнуть
нельзя. Наконец, соображение Р. П. Дмитриевой о том, что в данном случае К-Б передает
первоначальное чтение, так как С мог подвергаться влиянию «извода Унд.» (Дмитриева.
Взаимоотношение списков. С. 114), не может приниматься во внимание, ибо сам тезис об
этом влиянии не доказан исследовательницей (см. Приложение).] Выражение «прилелей
моего государя ко мне» стилистически нескладно: речь идет о том, чтобы Дон приголубил
погибшего Микулу Васильевича (К-Б). Дон, кроме того, никак не мог доставить в Москву
тело убитого Микулы.[ «По Дону нет пути для возвращения в Москву» (Лихачев. Черты
подражательности «Задонщины». С. 97).] Формула «слава пониче» (К-Б) была заменена
словами «веселье мое пониче» (в другом случае «солнце померкло»). Фраза И1 и сходных
списков «въспели бяше птицы жалостные песни» повторяется еще раз ниже в фрагменте
№ 21 («Туто щурове рано въспели жалостные песни… то ти было не щурове рано въспеша
жалостныя песни»), а «суженое место» — в фрагментах № 17, 27 и Сказании.[ «вам,

братьа… сужено место лежати» (Повести. С. 75).] Наконец, фраза о диве навеяна
предшествующим текстом («кликнуло диво» в фрагменте № 16) и Сказанием о Мамаевом
побоище. В данном случае, как и в фрагменте № 16, «диво» выступает провозвестником
(«кличет») новостей, но на этот раз, как «девицы» Сказания, — печальных. По О. Кралику,
«диво» генетически связано с «дивными» (удальцами) из К-Б.[Krälik. S. 87.] «Под саблями
татарскими» погибли многие русские воеводы. Вместе с дивом жалостные песни поют и
«щурове» (маленькие пичужки).
Выражения «уже… в животе нету», «от быстрого Дону» Пространной редакции
восходят к фрагменту № 21 Краткой.
А. Вайян обратил внимание на то, что наречию «горко» К-Б соответствует «рано»
И1, У, С или, точнее, — «рамно». Он полагает, что в одном из списков XV в. в К-Б «горко»
было заменено словом «рамно», а уже это наречие в XVI в. (в протографе Пространной
Задонщины) дано как «рано».[Vaillant A. Jaroslavna rano plaćet//RES. 1949. Т. 25, fase. 1–4.
P. 106–108.] Действительно, в древнерусских текстах наречие «рамьно», «рамено» (сильно,
сурово) употребляется в сходных контекстах: «въскрича рамено» (Георгий Амартол,
рукопись XV в.), «Кличь рамня» (Ипатьевская летопись под 1174 г.), «рамяне глагола им»
(Златоструй XII в.) и др.[Срезневский. Материалы. Т. 3. Стб. 66.] Таким образом, «рано»
списков И1, У, С (и сходного контекста Слова о полку Игореве) следует считать вторичным
по сравнению с «горко» К-Б.[Кстати, «восплакашася горко» К-Б находит параллель и в
«прослезися горко» (И 1, И 2, У) или «заплакал горко» (С), а также «въсплакася горько»
Сказания (Повести. С. 67).] Вероятно, превращение «рамно» в «рано» произошло под
влиянием фольклоризации текста. Плач ранним утром хорошо известен в песенной
традиции[Jakobson R. За шоломянем / За Соломоном. Р. 538–539.].
Формула «вси въсплакалися кне<гини> и болярыни избьенных, воеводины жены»
(И1) или «вси княгини и боярыни и вси воеводские жены о избиенных» (У) восходит к
Сказанию: «княгини же великаа… с воеводскыми женами и з боярынями».[Повести. С.
55.]
Фрагмент № 21. Плач коломенских жен.
Краткая редакция:
Не одина мати чада изостала, и жены болярскыя мужей своих и осподарев остали,
глаголюще к себе: « Уже , сестрици наши, мужей наших в животе нету, покладоша головы
свои у быстрого Дону за Русскую землю, за святыя церкви, за православную веру з
дивными удалци , с мужескыми сыны» {К-Б, л. 128 об.}.
Пространная редакция:
Туто щурове рано въспели жалостные песни у Коломны на забралах на воскресение
на Акима и Аннин день.
То ти было не щурове рано въспеша жалостныя песни, все въсплакалися жены
коломенскыя: «Москва, Москва, быстрая река, чему еси у нас мужи наши залелеяла в
земълю Половецъкую?». А рькучи: «Можеши ли, господине князь великый, весла Непра
запрудити, а Дон шлемом вычерпати, а Мечю трупы татарскыми запрудити? Замъкни,
князь великый, от сих ворота, чтобы потом поганые к нам не ездили. Уже бо мужи наши
рати трудили» (И1) {л. 221–221 об.}.
И восплакалися жены коломеньские,[в ркп. бумага вырезана.] <а рку>т тако:
«Москва <Москва, бы>страя[в ркп. бумага вырезана.] река, чему еси залелеяла мужей
наших от нас в землю Половецкую?». И ркут тако: «Можешь ли, господине князь великий,
веслы Непр запрудить? Замкни, государь князь великий, Оке реке ворота, чтобы потом
поганые татаровя к нам не ездили. Уже мужей наших рать трудила» (У) {л. 185 об. —
186}.
Не щурове рано воспели в Коломных городах но заборолех но воскресение
Христово на Акыма и Анны днесь. То ти быша не щурове рано воспели, восплакалися
жены поломяныя. И рекучи так: «Москва, Москва, быстрая река, чему еси золелеела
мужей наших от нас в землю Половецкую? Государю княже великий Дмитрей Иванович,

можеши ли реку Дон зоградити и шеломы ичерпати, а реку Мечну трупы татарскими
зоградити? Замкни, государю великий княже Дмитрей Иванович, реце отчин ворота, што
ж бы тые поганые татарове и потом к нам не бывали. Уже бо мужей наших прибыла от
рати поганых татар» (С) {л. 41}.
…положыли головы своя от святыя Божыя церкви за православъную веру
християнскую и за господаря великого князя Дмитрея Ивановича и брата его князя
Володимера Андреевича (С) {л. 40 об.}.
Вместо краткого и выразительного плача «боярских жен», завершающего Краткую
редакцию Задонщины, в Пространной читается плач «коломенских жен». Коломенский
мотив навеян Сказанием, в котором говорится, что Дмитрий Донской отправляется на бой
через Коломну, а также Никоновской летописью, где сообщается о возвращении великого
князя в столицу через Коломну.[Повести. С. 56; ПСРЛ. Т. И. С. 67.] О. Кралик считает
дефектным начало отрывка по К-Б.[Krälik. S. 87–88. Изостать — уцелеть, остаться в
живых (Срезневский. Материалы. Т. 1. Стб. 1079).]
Пространная редакция сообщает, что о битве на Куликовом поле в Коломне стало
известно уже 9 сентября, т. е. на следующий день, причем «рано», т. е. утром.[Тихомиров.
Средневековая Москва. С. 259–260.] «Весть о битве, — пишет М. Н. Тихомиров, — могла
действительно прийти на Коломну уже 9 сентября, от гонцов великого князя. Кто мог
записать такую деталь, как не московский или коломенский житель».[Появление наречия
«рано» в фрагменте № 21 Пространной Задонщины соответствует замене «горко» — тем
же наречием в плаче из фрагмента № 20.] Это, на наш взгляд, вообще невероятно. Зная
маршрут движения войск Дмитрия Донского, можно установить, что гонцы должны были
проехать более 220 км за кратчайший срок — менее суток. Это практически невозможно.
В истории войн, пишет один из виднейших знатоков военного искусства, В. Г. Федоров,
«отмечаются исключительные случаи, когда при форсированном кратковременном марше
войска (речь идет о конных войсках.—А. 3.) проходили даже до 100 верст в сутки».
[Федоров В. Г. Кто был автором «Слова о полку Игореве» и где расположена река Каяла.
М., 1956. С. 41.] Но дневных переходов в 200 с лишним верст история не знает.
Конечно, можно при очень благоприятных условиях допустить, что гонцу все-таки
удалось проскакать за сутки 200–220 км. Но не менее вероятно и другое. Ведь рассказом о
плаче обрывается текст, общий для Краткой и Пространной редакций Задонщины. Тогда
добавление даты 9 сентября легче допустить, чем ее исключение: ее могли ввести, чтобы
связать рассказ с приписанной заново второй частью Задонщины. Таким образом, дата
могла и не иметь под собою реального содержания, а быть чисто литературного
происхождения: раз битва произошла 8 сентября, то плач по убитым воинам, полагал
составитель, должен быть на следующий день.[Гораздо более правдоподобно сообщение
Сказания по списку ГБЛ, Муз., № 3123 (л. 61). Здесь плачам вдов (заимствованным из
Задонщины) предпослано введение, сообщающее, что печальные вести достигли Москвы
на четвертый день после битвы («В то те время прииде весть к Москве в четверты день
после бою на память преподобныя Феодоры Александриския к великой княгине
Евдокие… и сказаша, кои побиты»). То же самое в списке ГИМ, собр. Уварова,
№ 492/1435, л. 69 об.]
Некоторые мотивы плача взяты из предшествующего текста Пространной редакции
Задонщины.
Пространная редакция по И1 : Туто щурове рано въспели жалостные песни…То ти
было не щурове рано въспеша жалостныя песни, все въсплакались жены коломенскыя:
«Москва, Москва, быстрая река… залелеяла…»…Дон шлемом вычерпати… —
Источники: …въспели бяше птицы жалостные песни, вси въсплакались княгини…
жены… а ркучи: «Доне, Доне, быстрая река… прилелей…» (Задонщина, фрагмент № 20)
…Посмотрим быстрого Дону, сопием шеломом воды (Задонщина, фрагмент № 10).
В соответствии с усилением роли Москвы вводится мотив обращения к Москве-
реке, подражающий обращению к Дону.[Mazon. Le Slovo. P. 33.] При этом смысл

фрагмента затемняется: если Дон, по К-Б, должен был «прилелеять» погибших на
Куликовом поле, то к Москве обращается неясный вопрос «чему от нас мужи наши
залелеляла в землю Половецькую». Как Дон не мог прилелеять погибшего Микулу в
Москву (фрагмент № 21), так же и Москва-река не «залелеивала» коломенских воевод на
Дон. В обращении коломенских жен к великому князю понятен призыв замкнуть реку Оку,
чтобы поганые не ездили на Русь.
Выражение «весла Непра запрудити» (И1, И2, У) вызывает недоумение Д. С.
Лихачева: «Это могущество московского князя на Днепре, — пишет он, — непонятно».
[Лихачев. Черты подражательности «Задонщины». С. 97.] Перед нами явное позднейшее
дополнение. Автор Пространной редакции, найдя «Непру» в Краткой Задонщине и зная о
Непрядве как месте Куликовской битвы, ассоциировал этот приток Дона с «Непрою». И
действительно все три названные им реки имеют прямое отношение к месту Мамаева
побоища: Дон, Меча, Непра (Непрядва).
Фрагмент № 22. Возвращение к Куликовской битве.
Пространная редакция : [Frćek. S. 87 и далее.] Того день святая Богородица
исекоша хрес-тьяне поганый полкы на поле Куликове на речки Направде (И1) {л. 221 об.}
— Источники: …септевриа в 8 день… Рождеству святыа Богородица, свитающу пятку
(Повести. С. 66, 99, 145).
Пространная редакция: …в суботу на Рожество святии Богородицы (И1) {л. 220}.
Того же дни в суботу на Рожество святыя Богородицы (У). Того дня в суботу на Рожество
святыя Богородици (С) — Источники:… утру свитающу месяца сентября в 8 день на
праздник Рожества пречистыа Богородицы (ПСРЛ. Т. 11. С. 58).
Уже Я. Фрчек доказал, что вторая часть Задонщины Пространной редакции,
отсутствующая в К-Б, является позднейшим дополнением.[Ibid.] Он обратил внимание на
то, что в этой части сюжет снова возвращается к Куликовской битве, хотя Русь уже ранее
«одолеша Мамая на поле Куликове». Плачи коломенских жен, которыми заканчивается К-Б
и первая часть И1 и сходных списков, были «на Акима и Аннин день», т. е. 9 сентября, а
вторая часть Задонщины Пространной редакции начинается сообщением о битве в
субботу на Рождество Богородицы, т. е. 8 сентября. Резкое нарушение хронологии рассказа
в Задонщине Пространной редакции начинается именно там, где кончается совпадение
текста этой редакции с Краткой. Это, конечно, является сильным аргументом в пользу
предположения, что Краткая редакция является источником Пространной.
Д. С. Лихачев одним из последствий закона цельности изображения считает
«однонаправленность художественного времени. Повествование никогда не возвращается
назад и не забегает вперед».[Лихачев. Поэтика. С. 258.] Следовательно, нарушение
хронологической перспективы в Пространной Задонщине нужно считать явлением
вторичным, неорганичным для первоосновы произведения.
Основной вывод Я. Фрчека — компилятивность второй части Задонщины, которая
во многом составлена по материалам первой части памятника и, добавим от себя, по
тексту Сказания о Мамаевом побоище. Во второй части Задонщины, как обратил
внимание Я. Фрчек, после падения татар, тема разгрома татар превращена в своеобразный
апофеоз победы русского оружия. Это, скорее всего, могло произойти уже после падения
татаро-монгольского ига в конце XV в.
Считая вслед за С. К. Шамбинаго, что «редакция текста (Задонщины. — А. 3),
представленная Кирилло-Белозерским списком, механически сокращена», Д. С. Лихачев
полагает, что в ней «описание битвы прервано на половине». Ведь автор Краткой
Задонщины не упоминает «ни выступления засадного полка, ни перелома в битве, ни
отступления татар после битвы».[Лихачев. Когда было написано «Слово»? С. 140. По Р. П.
Дмитриевой, также в К-Б «утрачена вторая часть произведения» (Дмитриева.
Взаимоотношение списков. С. 256). Полагая, что Ефросин передает только рассказ о
первой части битвы, Р. П. Дмитриева считает завершением списка К-Б краткий летописчик
о событиях конца XV в. (Там же. С. 251). Летописец мог быть присоединен к Задонщине

создателем списка К-Б, но это отнюдь не означало, что Ефросин «обратил внимание на
незавершенность» найденного им дефектного текста Задонщины. Источник этого
летописца обнаружила Р. П. Дмитриева (см.: Зимин А. А. Краткие летописцы XV–
XVI вв.//Исторический архив. М.; Л., 1950. Кн. 5. С. 25).]
Но Задонщина — не летописное произведение с тщательным и последовательным
изображением фактов Куликовской битвы, а их поэтический синтез, построенный по
законам устно-поэтического творчества.
Список К-Б рассказывает не только о первой (неудачной для русских войск) части
Куликовской битвы, ибо завершается перечнем погибших воевод и плачем по ним, т. е.
естественным концом битвы в целом. Он в поэтической форме воспевает победу русских
воинов («того даже было нелепо стару помолодитися»). Именно поэтому нет ничего
удивительного, что в самом начале списка К-Б приводятся приметы, предсказывающие
победу русского воинства.
В. П. Адрианова-Перетц в письме к Д. С. Лихачеву рассуждала: «Можно ли
представить себе такого средневекового писателя, который, рассказав о приметах, потом
показал бы, что они не оправдались? Если бы он не был уверен в том, что Куликовская
битва была победой русских, зачем же он именно так расставил бы в своем рассказе
приметы?».[Лихачев. Когда было написано «Слово»? С. 140–141.] «Если, — пишет Д. С.
Лихачев, — большой текст второй половины „Задонщины“ рассматривать как дополнение,
сделанное через сто лет после битвы, когда иго было официально свергнуто, то почему
именно в это время понадобилось умалять значение современности, бывшей у всех перед
глазами, и относить победу над татарами на сто лет назад?».[Лихачев. Когда было
написано «Слово»? С. 140.] Но воспоминание о победах русских войск над своим
многовековым врагом не было «умалением значения современности» в годы после победы
над татарами в 1480 г., ибо борьба продолжалась и в дальнейшем. Создание повестей,
прославляющих героизм русских воинов в прошлом, служило делу национального
сплочения и завершению борьбы с наследниками Орды.
Различие в идейной направленности Краткой и Пространной Задонщины для Р. П.
Дмитриевой, Л. А. Дмитриева и О. В. Творогова «не более чем фантазия».[Дмитриева,
Дмитриев, Творогов. По поводу. С. 111.] И вместе с тем они пишут, что в К-Б нет даже
упоминания о победе на Куликовом поле! Допустим, что Ефросин сокращал свой текст, но
тогда он произвел свою работу так, что исключил все сведения о славных подвигах
русских воинов. Даже Царьград и Тырнов в рассказе о том, куда долетела, по Пространной
редакции, «слава» о русской победе, он заменил «черемисой» и «мордвой» и простой
«вестью» о событиях. Вместо князя Владимира Святославича, введшего христианство на
Руси, родоначальником русских князей он сделал всего-навсего Ивана Калиту. Из
участников общерусского похода он исключил новгородцев. Это ли не было проявлением
определенной политической тенденции, которую не сведешь к чисто «механическому
сокращению», как то представляют названнные авторы?
Вторая половина Задонщины в Пространной редакции начинается словами: «…в
суботу на Рожество святей Богородици» (И2), «Того день святая Богородица» (И1), «Того
же дни в суботу на Рожество святыя Богородицы» (У), «Того дня в суботу на Рожество
святыя Богородици» (С). По текстологическим основаниям считаем первоначальной фразу
в У и С, ибо она повторяется в двух разных изводах. Вместе с тем в ней явная ошибка:
выше говорилось уже о воскресении, так что суббота не могла быть «того же дня»
(отсутствие этих слов в И2 можно считать результатом редакционной работы составителя
этого списка, заметившего несообразность в тексте). Перед нами еще одно свидетельство
шва, делящего первую и вторую части Задонщины.
Источником сведения о том, что Куликовская битва происходила на Рождество
Богородицы, было Сказание о Мамаевом побоище.[Это сведение перекликается и с
Краткой редакцией Задонщины. Но, возможно, в последнем случайно является вставкой,
характерной для списка К-Б, а не для всей редакции.] Аналогичная вставка сделана была в

Пространной редакции выше, после фрагмента № 16. День недели («в суботу») дан
правильнее именно в этой редакции.[Ср. в летописной повести о Мамаевом побоище
(Повести. С. 34).]
Дата Куликовской битвы в Сказании о Мамаевом побоище не точна: 8 сентября
приходится не на пятницу, а на субботу 1380 г.[См.: Рорре A. Z warsztatu staroruskiego
redaktora. Przyczynek do stutiów nad Zadonszczyn Słowianie w dziejach Europy. Poznań, 1974.
S. 175–182.] Но в Никоновской летописи дня недели нет. Поэтому верный день недели
Пространной редакции Задонщины мог появиться в результате хронологических расчетов
ее составителя.
Фрагмент № 23. Подвиг князя Владимира Андреевича.
Пространная редакция:
И нукнув князь Владимер, гораздо скакаше по рати поганым, златым шеломом
посвечиваше. Гремят мечи булатныа о шеломы хыновскые . Въсхваляа брата своего:
«Брате князь Дмитрей Иванович , что ти еси[В И1 слово повторено дважды. Р. П.
Дмитриева читала: «есть еси». См.: «Слово» и памятники. С. 544.] у зла времени железная
забрала. Не уставай , князь великый, с своими великими полкы, не потакай крамолником:
[У, С далее — «уже бо».] поганыя бо поля наша наступают, а храбрую дружину теряли,[И2
— «стреляли».] трупу человечью борз конь не может скочити, в крови по колено бродят .
Уже бо, брате, жалостно вибети крови крестьянской. Не уставай , князь великый с
своими бояры» (И1) {л. 221 об.}.
Источники:
Пересвет поскакивает… злаченый доспехом посвечиваше (Задонщина, фрагмент
№ 17).
Сияють доспехы золочеными, гремели князи руския мечи [У далее — «булатными»,
С — «булатныя».] о шеломы хыновскыа (Задонщина, фрагмент № 16).
… князь Дмитрей, не ослабляй , князь великый, татаром.[У далее — «уже».]
Поганыи поля наступают (Задонщина, фрагмент № 14), а хоробрую нашу дружину
побивают (Там же, список С).
Борз конь не можешь скочити, а в крови по колени бродяху (Повести. С. 72). Грозно
бо бяше и жалостъно тогда слышати,[С — «видити крови християнское».] зане трава
кровью пролита (Задонщина, фрагмент № 18).
Компилятивность этого фрагмента Пространной редакции очевидна. Узнав из
Сказания о Мамаевом побоище о ратных действиях Владимира Серпуховского,
составитель Пространной редакции не нашел там необходимого конкретного материала о
его подвиге и заменил его общими словами из имевшихся в его распоряжении источников.
Фрагмент № 24. Речи Дмитрия Донского.
Пространная редакция:
Рече князь великый своим бояром: «Братия бояре и воеводы и дети боярскые, то ти,
братие, ваши московъскыя сластныа меды и великия места себе, своим женам. Туто стару
помолодится, а молоду чти добыти». Рече князь великый: «Господи Боже мой, на тя
уповах, да не постыжуся в век, ни посмеють ми ся врази мои мне». И помоляся Богу и
святии Богородицы и всем святым, и прослезися [С — «заплакал».] горко и утер слезы.
И тогда яко орлы [В ркп.: рлы.] отлетеша на быстрый Дон . То те не орле полетеша
за быстрый Дон, поскакивает князь великый с своими полкы за Дон с всею силою: «Брате
князе Владимире, туто испити медвеная чаша .[И2, У — «медовыа чары поведеные».]
Наступаем, брате, с своими силными полкы на рать поганых» (И1) {л. 221 об. — 222}.
Источники:
Добро бы, брате, в то время стару помолодится , а удалым[С вместо двух
последних слов — «молодому чести добыти».] плечь попытати (Задонщина, фрагмент
№ 17).
Господи… Боже мой, на тя уповах, да не постыжуся во век, ниже да посмеют ми
ся врази мои (Пс. 24: 1). Соколи и кречеты за Дон перевезлися [У — «перелетели». С вместо

фразы — «ястреби и соколи и белозерстии кречеты прилетеша».]… (Задонщина, фрагмент
№ 16).
Пересвет поскакивает … (Задонщина, фрагмент № 17). Медвяныа чяши пити …
(Повести. С. 56, 90, 130)… пити общую чашу межу собою поведеную … (Повести. С. 64,
97, 142). Князь же великий… вьсплакася горько и рече … (Повести. С. 67, 146).
…восплакашася горко … (Задонщина по К-Б, фрагмент № 20).
Обращение Дмитрия Донского к воинам перед битвой навеяно Сказанием о
Мамаевом побоище. И там он говорил, что «гости наши приближилися и ведуть промеж
собою поведеную, преднии уже испиша».[Повести. С. 69, 101, 148.] Такого же
происхождения и мотив молитвы великого князя перед битвой. Однако текст в
Пространной редакции скомпилирован из разных источников — предшествующих
фрагментов Задонщины, Сказания и даже псалмов.
Фрагмент № 25. Описание битвы.
Пространная редакция:
Тогда князь великий поля наступает. Гремят мечи о шеломы хиновъския , поганыи
покрыша руками главы своа . Тогда погании отступиша назад. Стязи [Испр. в ркп.: ктязю.
У— «стези».] ревуть , отступишася от великого князя, погании бежать. Рускии сынове поля
широкыи кликом огородиша, золочеными шлемы осветиша. Въстал уже тур оборен.[И2
вместо фразы — «Уже стал во ту(р) на боронь».] Тогда князь великый поганых назад
победил и поворотил гораздо на них и бьет горко, тоску им подаваше. Князи их падошася
с коней к земли. Трупы татарскими поля насеяша, а кровью протекли рекы (И1) {л. 222–
222 об.}.
Источники:
Поганые поля наступают» (Задонщина, фрагмент № 14).
Гремели князи руския мечи булатными о шеломы хыновскыа (Задонщина, фрагмент
№ 16).
Покрыша кииждо главу свою (2 Царств. 15: 30)… стязи ревуть … (Повести. С. 56,
90, 134)… стязи… ревуть … (Повести. С. 62, 96, 141). (Пересвет) свистом поля
перегороди … (Задонщина, по К-Б, фрагмент № 17)[Об этом см.: La Zadonśćina. P. XII;
Królik. S. 97.].
Шоломы злаченыя… светящиеся … (Повести. С. 63). Злаченым доспехом
посвечиваше … (Задонщина, фрагмент № 17). Не тури возгремели… (Задонщина, фрагмент
№ 19).
… сынове же русскые … гоняще, сечаху их… (Повести. С. 71, 150).
… костьми татарскими поля пасеяша, кровию земля пролита… (Задонщина,
фрагмент № 16).
…река три дни кровью текла… (Задонщина, фрагмент № 27). Реки по три дни
кровию течаху … (Повести. С. 72).
Скомпилированный из Сказания о Мамаевом побоище и первой части Задонщины
фрагмент № 25 Пространной редакции, как и предшествующий, ничего нового не
сообщает о ходе Куликовской битвы по сравнению со Сказанием.[Мотив покрытия головы
— библейский («вси людие, иже с ним, покрыша кииждо главу свою». 2 Царств. 15: 30).]
Это говорит о его вторичности.
Фрагмент № 26. Бегство татар и Мамая.
Пространная редакция:
Туто ся погании разлучишася боръзо, розно побегоши неуготованными дорогами в
Лукоморье, а скрегчюще зубы своими и дерущи лица своа , а ркучи: « Уже нам, брате, в
земли своей не бывати, а детей своих не выдати [И2 далее — «а катун своих не трепати, а
трепати нам сыраа земля, а целовати нам зелена мурова».], а в Русь ратью не ходити, а
выхода нам у i руских князей не прашивати».
А уже бо въстонала земля Татарская, бедами и тугою покрышася . Уныша бо царем
их хотение и похвала на Рускую землю ходити. Веселие иже пониче. Уже рускиа сынове

разграбиша татарская узорочья, доспехи и кони, волы и велблуды , вино, сахарь, дорогое
узорочье, камкы, насычеве везут женам своим. Уже жены рускыя въсплескаша
татарьским златом . Уже Русской земли простреся веселье[У далее — «и буйство».] и
възнесеся слава руская на поганых хулу. Уже веръжено диво на землю.
Уже грозы великого князя по всей земли текуть. Стреляй, князь великый, по всем
землям, стреляй, князь великый, с своею храброю дружиною поганого Мамая хиновина за
землю Рускую, за веру христьяньскую. У поганых[У вместо последних двух слов — «уже
погании».] оружие свое поверъгоша, главы своя и подклониша под мечи руския. Трубы их
не трубять , уныша бо царем их хотение.[У вместо последних четырех слов — «гласи
их».]
И отскочи Мамай серым волком от своея дружины и притече к Кафы граду . И
молвяше ему фрязове: «Чему ти, поганый Мамай[У далее — «посягаешь».] на Рускую
землю? То ти была орда Залеская, времена первый. А не быти тебе в Батыя царя. Царь
Батый был[У вместо последних трех слов — «У Батыя царя было».] 400 000 вою, воевал
всю Рускую землю и пленил от встока и до запада. А казнил Бог Рускую землю за
съгрешение. И ты пришел, князь Мамай,[У — «царь».] на Рускую землю с многими
силами, с девятью ордами, с 70 князьями, а ныне бежишь сам девят в Лукоморье. В поле
тобя князи рускыя гораздо упилися? И[У вместо последних восьми слов — «Не с кем тебе
зимы зимовати в поле. Нешто тобя князи руские гораздо подчивали, ни».] князей с тобою
нет, ни воевод. Нечто гораздо упилися на поле Куликове, на траве ковыли . Побежи,
поганый Мамай, и от нас по Задлешью».
Нам земля подобна есть Руская милому младенцу, умрети (у матери У.—А. 3.), его
же мати тешить, а рать лозою казнит, а добрая дела милують его. И потешить Господь Бог
человеколюбец князи рускыя, великого князя Дмитрия Ивановича и брата его князя
Владимера Ондреевича (И1) {л. 222 об. — 223 об.}.
Источники:
Побеже поганый Мамай» в Лукоморие, скрегча зубы своими (ГБЛ, собр.
Ундольского, № 578: в поле иеуготованными дорогами, скречюще зубы своими, деруще
лица своя ), плачущи гръко, глаголя: « Уже нам, братие, в земли своей не бывати, а катун
своих не трепати, а детей своих не видати, трепати нам сыраа земля, целовати нам
зеленаа мурова » (Повести. С. 71, 197).
… побежим неготовыми дорогами … (ПСРЛ. Т. И. С. 64).
…Руская земля… тугою и печалию покрышася … (Задонщина, фрагмент № 1).
…пригнахом с собою многиа стада: кони, верблюды, волы … и оружие их и доспехы ,
и порты их… (ПСРЛ. Т. 11. С. 67).
Уже веселье пониче в славне гради… (Задонщина, фрагмент № 20).
…обогатеем русскым златом (Повести. С. 44).
Кликнуло диво в Русской земли, велит послушати грозным землям. Шибла слава к
Железным вратом… (Задонщина, фрагмент № 16).
…А уже диво кличет под саблями татарскыми (Задонщина, фрагмент № 20).
… веръжем печаль … (Задонщина, фрагмент № 1).
… грозу подающе… (Повести. С. 145, 66)…не и мать, где главу подклонити (Л к. 9:
54).
…ни трубы не трубят … (Задонщина, по К-Б, фрагмент № 18).
…Мамай… прибеже к граду Кафе … (Повести. С. 75, 107, 153).
… на траву ковыль … (Задонщина, фрагмент № 17).
Начало разбираемого фрагмента Д. Н. Альшиц использует для датировки всей
Задонщины. Он полагает, что памятник написан до похода Тохтамыша 1382 г. Ведь после
этого Русь снова была обложена данью, и Софоний «не стал бы рисковать
убедительностью своего труда и писать, что бегущие с Куликовского поля татары горюют
о том, что им не удастся больше ходить на Русь и брать с нее дань».[Альшиц Д. Н. Роль
Куликовской битвы в определении национального сознания русского народа//Учен. зап.

ЛГУ. № 36. Серия ист. наук. Вып. 3. Л., 1939. С. 121. К 1380 или 1381 г. относил
составление Задонщины и В. Ф. Ржига, основываясь на эмоциональном характере
произведения, который, по его мнению, говорит о составлении памятника современником
событий (Повести. С. 397).] Но в 1381–1382 гг. еще явно преждевременно было говорить о
том, что татарским ханам «уныша хотение и похвала на Рускую землю ходити», а
«выхода» у русских князей «не прашивати». Все это как нельзя лучше характеризует более
позднюю обстановку, сложившуюся после стояния на Угре в 1480 г., когда действительно
«Татарская земля» покрылась «бедами и тугою», а ее ханы уже больше не получали дани с
Русского государства. Фрагмент № 26 — одно из самых надежных свидетельств датировки
Пространной Задонщины временем не ранее 1480 г.
Мотив поверженного («верженного») дива создан на основе призыва «веръжем
печаль на въсточную страну» из фрагмента № 1. Русь победила, а ее врагов объяла печаль,
а еще недавно «диво» кликало под саблями татарскими, неся с собою смерть русским
воинам (см. фрагмент № 20).
По Сказанию о Мамаевом побоище и Летописной повести, Мамай был убит
жителями Кафы.[Повести. С. 107; ПСРЛ. Т. 11. С. 69.] По версии, помещенной в
Задонщине, кафинцы просто изгоняют Мамая. Мотив о «похвале» татар и «узорочьих» в
Задонщине представляет собою как бы ответ на рассказ Сказания о том, что перед походом
на Русь Мамай похвалялся: «обогатеем рускым златом», а литовские паны предлагали
передать ему «злато и сребро и все узорочие Московские земли».[Повести. С. 112, 113.]
Весь эпизод с бегством Мамая в Кафу после Куликовской битвы и его гибелью там
далек от точного изложения фактов. Как известно, русские войска преследовали Мамая
только до реки Мечи.[Повести. С. 36–37.] Мамай в Кафе погиб значительно позже
Куликовской битвы, уже после того, как потерпел новое поражение, на этот раз при Калке
от Тохтамыша (незадолго до выступления последнего в поход против Москвы в 1382 г.).
[См. об этом у А. Вайяна (La Zadonśćina. P. XVI).]
В. П. Адрианова-Перетц считала, что в основе рассказа Задонщины о побеге Мамая
лежат народные предания.[Адрианова-Перетц В. П. Историческая литература XI — начала
XV в. и народная поэзия // ТОДРЛ. М.; Л., 1951. Т. 8. С. 132.] Однако, по мнению Б. Н.
Путилова, его «трудно представить как народное предание». Это «просто одна из
многочисленных версий о судьбе татарского царя, разбитого на Куликовом поле».[Путилов
Б. Н. Куликовская битва в фольклоре//ТОДРЛ. М.; Л., 1961. Т. 17. С. 126.] Фрагмент о
бегстве Мамая основан в Пространной редакции на Сказании, но имеет и дополнения,
восходящие, очевидно, к преданию об обстоятельствах его гибели.
Отрывок о бегстве Мамая в Лукоморье в Сказании помещен в совершенно
естественном контексте: в нем говорится о бегстве Мамая с несколькими «мужами» и
делается логичное заключение «а с дружиною уже нам не видится».[Возможно, 400 000
воев Батыя навеяны летописным сведением о русских воинах: «было всех вяще
четырехсот тысящ» (ПСРЛ. Т. И. С. 65).] Этой смысловой нагрузки нет в Задонщине,
поэтому следует признать первичность текста Сказания.[Л. А. Дмитриев в данном случае
считает Задонщину источником Сказания (Дмитриев. Вставки из «Задонщины». С. 422–
423, ср.: Демкова. Заимствования из «Задонщины». С. 464). Критикуя эту точку зрения, О.
Кралик первичным считает вариант Задонщины У (Królik. S. 49–51).] Изменение,
возможно, произошло под влиянием Никоновской летописи («Мамаа оставиша отнюд в
мале дружине»).[ПСРЛ. Т. 11. С. 69.]
Татарская Орда в Пространной редакции называется «Залесской» («то ти была орда
Залеская», «Побежи» от нас по «Задлешью»). Это наименование не историческое, а
эпическое, вероятнее всего, севернорусского происхождения. Во введении к Задонщине
Пространной редакции «Залесской землей», как и в Сказании, называется Северо-
Восточная Русь («Мамай пришел на Рускую землю, а идет к нам в Залескую землю»).
«Залешанами» называли себя также жители «Залесья» или «Залесской волости»
Костромского уезда (в актах конца XV — нач. XVI в.).[АСЭИ. Т. 1. № 584–594; Шумаков

С. А. Обзор грамот Коллегии экономии. М., 1917. Вып. 4. С. 132, 185, ср. также: ДДГ. С.
76, 79.] Дворянин «Залешанин» — герой Сказания о киевских богатырях. Русский посол к
Менгли-Гирею 1578 г. Федор Волохов носил прозвище «Залешанин». В былинах «мужики-
залешане» входят в «заставу великую». Таким образом «Залесье» в последних случаях
связано с диким «полем».[Зимин А. А. Отголоски событий XVI в. в
фольклоре//Исследования по отечественному источниковедению. М.; Л., 1964. С. 404–
414.] Считая выражение «земля Русскыя» К-Б вторичным, а «земля Залесская»
первичным, Р. П. Дмитриева аргументирует это тем, что «едва ли стали бы в конце XV —
начале XVI в. менять название „Русская земля“… на название „Залесская“».[Дмитриева.
Взаимоотношение списков. С. 259.] Но эта замена легко могла произойти под влиянием
Сказания.[См. также: Królik. S. 47–48]
А. Вайян тонко подметил, что подчеркивание симпатий Кафы и Руси «удивительно,
если не думать о времени, когда крымский хан Менгли-Гирей был верным союзником
Москвы и участвовал вместе с Иваном III в разрушении Золотой Орды».[La Zadonśćina. P.
XIV.]
Фрагмент№ 27. Перечень погибших воинов.
Пространная редакция:
Меж Доном и Непром на поле Куликове, на речки Направде стал князь великый с
своим братом князем Владимером Ондре-евичем и с своими воеводами на костех. Грозно
бо, брате, в то время посмотрети: лежать трупы христианьскиа акы сенныи стоги, а Дон
река три дни кровью текла.[У далее — «И рече князь великий Дмитрей Ивановичь».]
«Считайтеся, братие, колких воевод нет, колько молодых людей нет». И говорит
Михайло Ондреевичь, московъскый боярин, князю Дмитрию Ивановичю: «Господине
князь великый Дмитрий Ивановичь, нету туто у нас сорока боярин больших
мосъковъских, да 12 князей белозерскых, да 30 бояринов посадников новгородцких, да 20
бояринов коломеньскых, да 40[У далее — «бояр серпуховских, да 30 панов литовских,
20».] бояринов переяславъских, да полу 30 бояринов костромскых, да пол 40 бояринов
володимеръских, до 50 бояринов суздальских, да 70 бояринов резаньских, да 40 бояринов
муромских, да 30 бояринов ростовъскых, да трех да 20 бояринов дмитровских, да 60[У
далее — «бояр можайских 30».] бояринов звенигородцких, да 15 бояринов углецъких. А
изгибло нас всей дружины пол 300 000.[У далее — «и три тысечи».] И помилова Бог
Рускую землю, а татар пало безчислено многое множество».[У вместо этой фразы —
«Слава тебе, Господи Боже нашь, помилуй нас».]
И князь великый Дмитрий Ивановичь говорит: «Братья и бояре, князи молодые,
вам, братье, сужено место межь Доном и Непра, на поле Куликове, на речьки Направде.
Положили есте головы за Рускую землю и за веру хрестьяньскую. Простите мя, братия, и
благословите в сем веци и в будущем»[В У далее вторая часть фрагмента, пропущенная в
И1: «И пойдем, брате князь Владимер Андреевич, во свою Залескую землю к славному
граду Москве, и сядем, брате, на своем княжение. А чести есми, брате, добыли и славного
имени. Богу нашему слава». Ср. в Сказании: «Поедем, братье, в свою землю Залесскую, к
славному граду Москве и сядем на своих вътчинах и дединах. Чести есмя себе доступили
и славнаго имяни» (Повести. С. 75, 154).] (И1) {л. 223 об. — 224 об.}.
Источники:
От слов «стоял князь великий за Доном» и до слов «и в будущем» (Повести. С. 75,
105, 106, 153–154).
Последний фрагмент Пространной редакции Задонщины буквально восходит к
Сказанию.[См. также: Krälik. S. 54–55. Между его двумя частями в Сказании помещен
текст: «И про-слезися на длъг час и рече князем и въеводам своим» (Повести. С. 75).
Отрывок: «Грозно, братие, зрети… кровию течаху» в изданном списке Основной редакции
помещен ранее (Повести. С. 72). В Летописной редакции его вовсе нет, в
Распространенной редакции и группе Ундольской Основной редакции он читается там же,
где и в Задонщине.] Поэтому В. П. Адрианова-Перетц даже не включает его в свою

реконструкцию первоначального текста Задонщины. Кстати, она исключает из
реконструкции также текст из псалмов (см. фрагмент № 24) и фразу о борзом коне
(фрагмент № 23).[Адрианова-Перетц. Задонщина. (Опыт реконструкции). С. 231–232.] Но
это излишне для протографа Пространной редакции, где есть и другие книжные
соответствия, и явно недостаточно для первоначального протографа Задонщины (Краткой
редакции), где таких совпадений нет.
Все цифры убитых, конечно, носят чисто эпический характер, что подтверждается
и упоминанием об убитых рязанских боярах, которые в Куликовской битве не участвовали.
[La Zadonśćina. P. XV.]
Как мы могли убедиться, вся вторая часть Задонщины Пространной редакции
позднейшего, книжного происхождения. Она восходит к первой части памятника,
Сказанию о Мамаевом побоище, Никоновской летописи и Псалтыри. В этом отношении
весьма показательны текстологические совпадения между первой и второй частями
Пространной редакции. Они обнаруживаются в местах, которые уже в первой части
показывают вторичное происхождение этой редакции по сравнению с Краткой. Но раз так,
то и сходные с ними тексты второй части Пространной редакции также могут
рассматриваться как позднейшие.
Еще А. А. Шахматов писал, что С. К. Шамбинаго не доказал зависимости
Задонщины от Летописной повести, не удалось этого сделать и М. А. Салминой.[Салмина
М. А. «Летописная повесть». С. 376–383. Исходя из композиции концовки, О. Кралик
говорит о близости к Летописной повести списка С (Krälik. S. 15–16). Но и эта структура
ближе к Никоновской летописи (подсчет трофеев ранее возвращения в Москву).]
Приведенные ею общие места между обоими памятниками могут быть без особого труда
объяснены тем, что источниками Пространной Задонщины были Никоновская летопись
(отрывок о конях, верблюдах и другие, а также наименование князей Андрея и Дмитрия
Полоцким и Брянским) и Сказание о Мамаевом побоище (фрагмент «став на костях» и
введение к Задонщине).
Можно еще обратить внимание на следующее обстоятельство: мрачный колорит,
присутствующий в обеих редакциях Задонщины, естествен в Краткой редакции,
возникшей еще в обстановке татарских набегов на Москву (сожжение Москвы
Тохтамышем в 1382 г.), и непонятен в Пространной, содержащей как бы апофеоз победам
русского оружия.
И. И. Срезневский выдвинул гипотезу, что Слово Софония «писано не с готового
извода, а по памяти… в Задонщине мы имеем образец особого рода народных поэм
литературного содержания».[ «Задонщина» великого князя господина Дмитрия Ивановича
и брата его Володимира Ондре-евича. СПб., 1858. С. 6–7.] В. Ф. Ржига подчеркивал
«преобладающий песенный характер» Задонщины. Он считал, что «одним из этапов,
предшествовавших появлению текста в рукописи Исторического музея, № 2060, была
запись его с голоса и по памяти».[Ржига В. Ф. Слово Софония Рязанца о Куликовской
битве (Задонщина) как литературный памятник 80-х годов XIV в. // Повести. С. 398–400]
Горячим сторонником устного происхождения и бытования Задонщины был А. И.
Никифоров.[Никифоров. Слово. С. 81, 210–211.] Ссылаясь на В. Ф. Ржигу, М. Н.
Тихомиров также пишет, что Задонщину «пели и записывали с голоса».[Тихомиров М. Н.
Русская культура. С. 69.]
Выводы В. Ф. Ржиги об устном (песенном) происхождении и бытовании
Задонщины поддержала В. П. Адрианова-Перетц в рецензии на академическое издание
повестей о Куликовской битве. Она писала, что «чрезвычайно плодотворным для
восстановления текста „Задонщины“ является утверждение В. Ф. Ржиги „о значительной
роли песенного начала“ (с. 398) в самом жанре произведения».[Адрианова-Перетц В. П.
Рец. на кн. «Повести о Куликовской битве»//ИОЛЯ. 1960. Т. 19, вып. 2. С. 158.]
B. П. Адрианова-Перетц считает, что «есть эпизоды в Задонщине, наводящие на
предположение, что в основе их лежат народные предания или песни».[Адрианова-Перетц

В. П. Историческая литература XI — начала XV в… С. 132.] Список К-Б для нее —
«запись, сделанная по памяти».[Адрианова-Перетц. Задонщина. (Опыт реконструкции). С.
221.]
Для А. В. Соловьева Задонщина — «поэтический ритмический эпос, похвальная
песня героям». «Наличие вариантов „Задонщины“, — по его мнению, — объясняется тем,
что некоторые из них были записаны с голоса». Это, в частности, он относит к тексту К-Б.
[Соловьев А. В. Автор «Задонщины» и его политические идеи//ТОДРЛ. М.; Л., 1958. Т. 14.
C. 188–189. В последнее время сторонником того, что Задонщина пелась, выступил А. В.
Позднеев. В Задонщине А. В. Позднеев обнаружил «попытки упорядочения кондакарного
стиха». Примеры он приводил из Краткой редакции (Позднеев А. В. Стихосложение
древней русской поэзии // Scando-Slavica. 1965. T. 11. S. 19).]
С другой стороны, Б. Н. Путилов утверждает, что «связи „Задонщины“ с
фольклором ограничиваются преимущественно стилистикой и, по-видимому, совсем не
касаются сюжетной и композиционной сторон».[Путилов Б. Н. Куликовская битва в
фольклоре. С. 125. Вывод Б. Н. Путилова повторил недавно Д. С. Лихачев, для которого
«ясно одно: при наличии отдельных фольклорных стилистических оборотов „Задонщина“
отнюдь не фольклорное произведение» (Лихачев. Черты подражательности «Задонщины».
С. 90). И в то же время для Д. С. Лихачева список К-Б «представляет собою запись по
памяти, сделанную Ефросином, любителем народных произведений» (Лихачев Д. С. О
названии «Задонщина» // Исследования по отечественному источниковедению. М.; Л.,
1964. С. 475).] Впрочем, этот вывод надо принимать с осторожностью, ибо он основан на
тезисе о происхождении поэтических мест Задонщины из Слова и на представлении о
первоначальном тексте Задонщины в рамках реконструкции В. П. Адриановой-Перетц,
т. е. в основном по Пространной редакции, где книжный элемент резко усилен.
Признание устного происхождения Задонщины[В последнее время об этом писал
С. Н. Азбелев (Азбелев С. Н. Литература периода национально-освободительной борьбы и
становления единого Русского государства // Русская литература и фольклор (XI–
XVIII вв.). Л., 1970. С. 65).] неизбежно влечет за собой вывод первичности Краткой
Задонщины, ибо Пространная редакция по своему содержанию чисто книжного
происхождения и содержит главным образом элементы фольклора в тех местах, которые
восходят к Краткой редакции.
Б. Н. Путилов обратил наше внимание на то, что в К-Б по сравнению с
Пространной редакцией Задонщины формула отрицательного параллелизма
выдерживается более последовательно (ср. фрагменты № 8, 14) и чаще выступает в его
трехчленной форме.[В. Ф. Ржига насчитал в Краткой редакции шесть случаев применения
формулы отрицательного параллелизма, относя ее к особенностям творчества самого
Софония (Ржига В. Ф. Слово Со-фония-рязанца… 1947. С. 34).] Да и вообще фольклорные
формулы в К-Б употребляются гораздо более строго и систематично, чем в каком-либо
отдельно взятом списке Пространной редакции.[Пользуясь случаем, благодарю Б. Н.
Путилова за его интересные наблюдения о стилистике списков Задонщины.] Это,
несомненно, говорит в пользу близости к фольклорным истокам стилистических
особенностей Краткой Задонщины.
Считая первичную Задонщину произведением устного творчества, трудно
объяснить ее текстуальную связь со Словом о полку Игореве, если отстаивать тезис о
первичности Слова. Представить себе, что Задонщина несколькими поколениями
исполнялась в течение почти 100 лет (с конца XIV до конца XV в.) и сохранила нюансы
текстологической зависимости от своего первоисточника, практически невозможно.
Интересными соображениями, делающими невозможность признания Слова
источником устной Задонщины, поделился с нами С. Н. Азбелев. Случаи влияния
памятников письменной литературы на устно-поэтические тексты известны истории
русского фольклора. Однако они почти всегда сводятся к сохранению содержания
литературного оригинала. «Фольклоризируются» в первую очередь изобразительные

средства. В Задонщине же обратная картина: содержание по сравнению со Словом о полку
Игореве иное, а изобразительные средства сходны с ним. Но такое использование
литературного произведения в фольклоре совершенно невозможно. Если же считать и
само Слово фактом устной поэзии, то пришлось бы допустить, что в Задонщине (т. е.
через два столетия устного бытования Слова) текст Слова с поразительной точностью
совпадал бы с другим его вариантом двухсотлетней давности, позднее изданным А. И.
Мусиным-Пуш-киным. Это означало бы, что устный текст Слова в течение 200 лет
практически не претерпел никаких изменений. Наконец, совсем невероятно, как считает
С. Н. Азбелев, и предположение о записи устного Слова одновременно с
появлением Задонщины. В этом случае странно было бы, почему традиция, породившая
Слово в XII в., не дала нам других («промежуточных») текстов. Необъяснимы были бы и
причины записи Слова в обстановке XIV или XV в. Наконец, устный текст XIV–XV вв. не
мог сохранить такого обилия верных исторических деталей, точной передачи имен
исторических деятелей, которые находятся в Слове о полку Игореве.
Трудно, справедливо полагает С. Н. Азбелев, допустить и то, что соответствия со
Словом внесены были не в устную Задонщину, а при ее литературной обработке. Ведь все
соответствия Слову настолько органичны в Задонщине, что при изъятии их памятник
полностью рассыпается. И этого мало. Устно-поэтическая стихия Задонщины проявляется
особенно ярко там, где Задонщина близка к Слову. Поэтому прав С. Н. Азбелев,
считающий невозможным, чтобы лицо, записывавшее и литературно обрабатывавшее
Задонщину, стремилось фольклоризовать устный оригинал по литературному памятнику.
Итак, сравнение Краткой и Пространной Задонщины привело нас к выводу, что
Задонщина Краткой редакции является памятником первоначальным, а ее Пространная
редакция — вторичным, появившимся на ее основе. Все отличия этого последнего
памятника от первого объясняются или влиянием Сказания о Мамаевом побоище, или
текстом Никоновской летописи, или преданием о бегстве Мамая в Крым, или чисто
стилистической правкой.
Д. С. Лихачев как-то писал: «Первоначальные редакции произведений, как правило,
менее литературны, менее „книжны“, чем последующие. История текста отдельных
произведений показывает, что произведение в движении текста усиливает свою
литературность».[Лихачев. Поэтика. С. 74.] История создания Пространной редакции
Задонщины на основе Краткой тому яркий пример.
Выяснение первичности Краткой редакции Задонщины по сравнению с
Пространной дает новые подтверждения гипотезы о том, что Сказание основано на
Краткой Задонщине и в свою очередь послужило источником Пространной: чисто
логически рассуждая, близость Задонщины к двум редакциям Сказания можно было бы
объяснить еще двумя путями. Во-первых, Сказание было источником первоначального
текста Задонщины — и только. Но это невозможно, ибо архетип Задонщины (Краткая
редакция) еще не имел всех черт Сказания. Надо допустить тогда влияние разных
эпизодов Сказания на две редакции Задонщины. Все построение невозможно уже потому,
что общие места Сказания и Задонщины по своему характеру в Сказании вторичного
происхождения. Во-вторых, Задонщина являлась источником Сказания. Этому допущению
также противоречит отражение в Сказании двух редакций Задонщины. Придется полагать,
что автор Сказания имел в своем распоряжении две Задонщины, в их числе Пространную,
возникшую (об этом см. ниже) только в 20-х и 30-х гг. XVI в., тогда как к концу XV —
началу XVI в. Сказание уже существовало. Вывод о первичности Краткой Задонщины,
следовательно, исключает все варианты взаимоотношения Сказания и Задонщины, кроме
того, что Краткая была его источником, а Пространная использовала его текст.
Итак, в конце XIV в. возникает устная Задонщина. Ее автором был, очевидно,
Софоний Рязанец, боярин князя Олега.[Гипотезу о возможности отождествления Софония
Рязанца с боярином рязанского князя Олега Софонием Алтыкулачевичем (Жалованная
данная и тарханная грамота Олега Ивановича 1321 г. //АСЭИ. М., 1964. Т. 3. № 322. С. 350)

высказали А. Д. Седельников (Седельников. Где была написана «Задонщина»? С. 535) и В.
Ф. Ржига (Ржига В. Ф. О Софонии Рязанце. С. 401–405).]
Задумываясь над общим мрачным колоритом Краткой редакции Задонщины, нужно
иметь в виду не только церковное происхождение Ефросина, обработавшего ее устную
версию, но прежде всего рязанское боярство самого автора — Софония. Мы можем
настороженно подходить к публицистической оценке Олега Рязанского московскими
летописцами как предателя общерусского дела во время Куликовской битвы. Вместе с тем
фактом остается, что Рязанская земля уже во время Тохтамышева нашествия 1382 г. на
Русь пережила страшный погром, который произвел огромное впечатление на
современников.[Тохтамыш «повоева и взя землю Рязаньскую и огнем пожже, а люди
посече, а инии разбе-гошася, а иныых в полон поведоша в Орду многое множество
рязанцев» (ПСРЛ. Т. 11. С. 80).] Сквозь эти-то трагические события, очевидно, и
воспринимал Софоний Куликовскую битву 1380 г.
Следовательно, у нас нет никаких данных считать, что обе Задонщины восходят к
какому-то особому архетипу, содержавшему черты обеих редакций. В тех нескольких
случаях, когда Пространная Задонщина лучше передает первоначальный текст Краткой,
дело объясняется лишь дефектностью списка К-Б: наличием в нем описок (типа «Ивана
Дмитриевича» вместо «Дмитрия Ивановича»), механического пропуска (начало речи
Дмитрия Ольгердовича), пояснительной вставки составителя списка (дата Куликовской
битвы).
Трагедийный конец столкновения героев с татарами не был индивидуальной
особенностью творчества автора Краткой Задонщины. Он бытовал и в фольклоре. Уже в
XV в. в летописании появляется запись о гибели богатырей во время Калк-ской битвы.
Сходные мотивы находим и в былине о Камском (т. е. Калкском) побоище. Об участии в
битве на Липице 6725 г. богатырей Добрыни и Александра Поповича сообщает впервые
свод 70-х гг. XV в., составленный, по наблюдениям Я. С. Лурье, в Кирилло-Белозерском
монастыре. В том же своде находилось и известие о гибели богатырей в битве «на
Калках», появившееся еще в летописном своде 1448 г.[Лурье Я. С. Источник
«Сокращенных летописных сводов конца XV в.» и Устюжского летописца//АЕ за 1971 г.
М., 1972. С. 122, 128, 129.]
Характер первоначальной Задонщины Софония представить себе трудно. Ближе
всего она была к песням-плачам, хорошо известным фольклору.[В последнее время тезис
об устном происхождении Задонщины развивается С. Н. Азбелевым. См.: Азбелев C. H. 1)
Устные героические сказания о Куликовской битве//Современные проблемы фольклора.
Вологда, 1971. С. 43; 2) Текстологические приемы. С. 63—190.] Автор ее — рязанец, а
близость памятника к рязанской литературе («Повесть о разорении Рязани Батыем») более
чем вероятна.[Мне представляется сомнительной догадка О. Сулейменова о том, что
прозвище Софония «Рязанец» следует сопоставлять с «резанцами», т. е. скопцами или
христианами, подвергшимися насильственной мусульманизации, т. е. обрезанию
(Сулейменов О. Аз и я. С. 13). Автор исходит только из бытующего в настоящее время
прозвища «резанцы», употребляющегося на Волге «по сю пору» для мусульман]
Д. С. Лихачев идет дальше этого вывода и находит в Задонщине следы прямого
влияния Повести о разорении Рязани. А так как эти следы отсутствуют в Слове, то отсюда
вытекает вывод о первичности Игоревой песни по сравнению с Задонщиной.[Лихачев Д.
С. «Задонщина» и «Повесть о разорении Рязани Батыем» // Древняя Русь и славяне. М.,
1978. С. 366–370.] Правда, он считает каждый из приводимых им примеров «ничтожным»,
но их совокупность (примеров всего 11) делает его вывод о знакомстве автора Задонщины
с Повестью «бесспорным». При этом влияние Повести «сказывается во всех списках
Задонщины», т. е. присутствовало в архетипе памятника.[Лихачев Д. С. «Задонщина» и
«Повесть о разорении Рязани Батыем» // Древняя Русь и славяне. М., 1978. С. 369.] Сразу
же замечу, что Д. С. Лихачев верен своей методике: он не допускает возможности других
объяснений указанных им соответствий. Да и сами соответствия встречаются далеко не во

всех списках Задонщины. Так, «похвала» есть только в списках Пространной Задонщины
и отсутствует в К-Б. А так как на Пространную Задонщину, по нашему мнению, влияло
Сказание о Мамаевом побоище, то появление этого слова может быть объяснено влиянием
заголовка Сказания, где оно встречается. «Внуки» и «внучата» и исчисление предков от
Владимира есть тоже только в Пространной Задонщине. Моделью же текста, как отметил
О. Кралик, является разговор братьев Ольгердовичей и (добавим) упоминание царя
Владимира в К-Б. Выражение «стоят татарове…» на речкы на Мечи» (И1 и сходные)
напоминает Д. С. Лихачеву выражение «Батый… ста на реце на Воронеже» из Повести. Но
сходства фразеологического здесь фактически нет. Выражение «испити медвяна чара» (У)
имеет более близкое соответствие, чем в Повести («изопью чашу смертную»), в Сказании,
а восходит оно к евангельскому образу чаши-судьбы. Д. С. Лихачев дважды приводит к
словам Повести «начаша сечи без милости» текст из У «нача… сечи горазно без милости».
Но в других списках слов «без милости» нет. В списке С и Повести встречается слово
«удальцы». Евпатий «сильные полкы татарьскыа проеждяя». Дмитрий Донской говорит
князю Владимиру по списку У «наеждяем (в других списках этого слова нет.—А. 3.),
брате, своими полки силными на рать татар поганых». Князь Ингварь говорит «со
слезами», и Дмитрий «утер слезы». Оба князя сходно молятся: «Господи Боже мой, на тя
уповах» (Повесть), «Господи Боже мой, на тя уповах» (И 1), ср.: «Ни да посмеють ми ся
врази твои мне» (И2) и «не посмеють ми ся врази твои мне» (Повесть).[В Повести цитата
не обнаружена. — Ред.] Наконец, выражение «сяде на столе отца своего» (Повесть)
напоминает Д. С. Лихачеву «сядем, брате, на своем княжение» (У). Вот и все. Несколько
трафаретных церковно-воинских штампов — и только. Отсутствие их в Слове ничего не
доказывает, ибо они могли быть особенностью отдельных списков, и в тексте, которым
располагал автор Игоревой песни, их просто могло не быть. К тому же в Повести (и
Задонщине) есть ряд образов, которые встречаются в Слове. Например, «честь и славу…
приимаста» (ТОДРЛ. Т. 7. С. 301), «многи туги и скорби» (с. 298), «братия моя милая»,
«милая моя братия и дружина ласкова» (с. 298), «лежаша… на траве ковыле» (с. 297). Так
что суждение Д. С. Лихачева о том, что Повесть была использована автором Задонщины
наряду со Словом (так как якобы в трех памятниках нет общих мест), просто не
соответствует фактам.
Около 70-х гг. XV в. в Кирилло-Белозерском монастыре большой знаток и
любитель светской литературы и фольклора старец Ефросин записывает и обрабатывает
Задонщину Софония. Большой разрыв во времени от создания устной Задонщины
Софонием до записи ее Ефросином и активное вмешательство последнего в его текст
объясняют отдельные дисгармоничные места в списке К-Б. Участие Ефросина в записи
этого памятника подтверждается целым рядом доказательств. Руку Ефросина выдают и
само заглавие памятника («Задонщина»), и формулировка даты побоища, и «белозерские
ястребы», и целый ряд церковновоинских оборотов в памятнике. Этого кирилловского
старца весьма волновала не только Задонщина, но и другие эпизоды борьбы с татарами, в
том числе «Тактамышевщина» и «За Доном Моматяковщина».[Лурье Я. С. Литературная и
культурно-просветительная деятельность Ефросина в конце XV в.//ТОДРЛ. М.; Л., 1961. Т.
17. С. 138; Лихачев Д. С. О названии «Задонщина». С. 474–475. Воздерживается от
окончательных суждений о характере редакторской деятельности Ефросина О. Коалик
(Królik. S. 69–71, 170).]
Как установил Я. С. Лурье, Ефросин чрезвычайно интересовался устным
творчеством, легендами о Соломоне, воинскими повестями, природными явлениями («егда
гром гремит») и «чудесными» предсказаниями. «Интерес к описанию природы и
животного мира, — пишет Я. С. Лурье, — вот та характерная для всех ефросиновских
сборников черта».[Лурье Я.С. Литературная и культурно-просветительная деятельность…
С. 147.] Все эти мотивы так или иначе находят отражение в Задонщине.[В «Пчеле» (по
списку ГИМ, Синод, собр., № 579, XV в.) приводится изречение Соломона: «иже он

утверждает лжою, то пасет ветры и птицы крылатые». Этот мотив весьма близок к
Краткой Задонщине.]
Краткая редакция Задонщины — небольшое по объему произведение — сохранила
следы разнообразных литературных влияний. В ней слышатся отзвуки библейских образов
легенд Соломонова цикла, Слова о погибели Русской земли (сохранился псковский список
XV в.), «Истории Иудейской войны»,[В Кирилло-Белозерском монастыре хранилось три
списка XV — нач. XVII вв. этого произведения (Мещерский Н. А. История Иудейской
войны… С. 18, 20). Список 1462 г. (К-Б, № 53.1130) содержит V и VI главы «Истории», как
и другой список конца XV в. вологодско-пермского епископа Филомел (ГБЛ, Музейное
собр., № 3271).] а также, возможно, Слова Адама во аде к Лазарю.
Слово о погибели оказало влияние и на жанровые особенности Задонщины, и на ту
«жалость» к Русской земле, которой проникнуто это произведение, и на его трагический
колорит. «Историю» Иосифа Флавия Ефросин не только прекрасно знал, но и сам
переписывал.[Лурье Я. С. Литературная и культурно-просветительная деятельность… С.
151.] Некоторые параллельные образы можно найти в Повести о разорении Рязани,
которая, по наблюдениям А. Г. Кузьмина, сложилась на основании более раннего Сказания
в начале XVI в.[Кузьмин А. Г. Рязанское летописание. М., 1965. С. 178–179.] Широта
привлечения литературного и фольклорного материала для создания Задонщины выдает
нам руку опытного книжника, каким был Ефросин.[Литературные параллели к Задонщине
см. также: Frćek. S. 117–130. В сборнике ГИМ, Синод, собр., № 836 содержится приписка
конца XV в. с заглавием Задонщины, начинающимся словами: «Сее слово съставлено
именемь Софониа резанца». Речь, следовательно, идет о том, что памятник (Задонщина)
написан от имени Софония, но не им самим] Но, в отличие от составителя Пространной
редакции, автор Краткой сохранил целиком эпическую основу Задонщины, которую он
органически сочетал с отдельными книжными мотивами.
Стремясь обосновать тезис о появлении списка К-Б в результате обработки
Ефросином текста первоначальной Задонщины (близкой к Пространной редакции), Р. П.
Дмитриева обратилась к изучению приемов редакторской правки Ефросином других
древнерусских памятников. Однако результаты ее наблюдений оказались совершенно
недостаточны для подтверждения этого вывода. Методически неверно уже то, что Р. П.
Дмитриева изучает не всю творческую лабораторию Ефросина, а только те приемы,
которые соответствуют ее представлению о характере работы этого книжника над К-Б.
Она даже не ставит вопроса о том, был ли Ефросин только переписчиком (как она
полагает) или он мог быть и автором тех или иных текстов. Далее она утверждает, что
«наиболее яркой и основной особенностью редакторской работы является его стремление
к краткости и лаконизму».[Дмитриева Р. П. Приемы редакторской правки книгописца
Ефросина. С. 290.] Об особой «склонности к лаконизму» Ефросина можно было бы
говорить, если б он систематически сокращал значительную часть памятников, которые
им переписывались. Однако Р. П. Дмитриева приводит лишь отдельные немногочисленные
примеры, которые вполне укладываются в манеру работы любого переписчика Древней
Руси и не могут считаться показателем «творческого почерка» Ефросина. Из факта
сокращения им некоторых текстов вывод о том, что он сократил и текст Задонщины, не
вытекает. Но дело даже не в этом. Сами приемы сокращения источников при их переписке
ни в коей мере не являются индивидуальной особенностью творчества Ефросина, а
представляют собою типичную черту работы многих древнерусских книжников. Это,
впрочем, вскользь отмечает и Р. П. Дмитриева. Ведь во всех случаях сокращения
«Сказания об Индийском царстве» (за исключением, быть может, одного) нельзя выяснить,
что они сделаны самим Ефросином. То же самое относится и к большинству купюр в
Хождении игумена Даниила.
Р. П. Дмитриева устанавливает три типа сокращений, которые она связывает с
творческим почерком Ефросина: а) простое изъятие текста, б) изъятие с переходными
фразами, в) сокращение с библиографической отсылкой (на тексты Священного Писания и

т. п.). Два первых из этих видов свойственны, по ее мнению, и работе Ефросина над
Задонщиной. Но все они хорошо известны в древнерусской письменности и не отражают
индивидуальной манеры Ефросина. Не являлось новшеством Ефросина и соединение двух
источников воедино. Гораздо важнее для нас другое обстоятельство. Если считать, что
Ефросин обработал первоначальный текст Задонщины, то он выступает перед нами
человеком с совершенно определенными приемами работы. Так, он вводит в свой текст
целые новые эпизоды и факты (плачи боярских жен, завершающие К-Б, посвист
Пересвета, ехавшего на «вещем сивце», имена погибших воевод и многое другое). Ничего
хоть сколько-нибудь аналогичного в работе Ефросина над другими памятниками Р. П.
Дмитриевой установить не удалось. Она ссылается лишь на фразу Ефросинова списка
«Истории Иудейской войны»: «с великаго же глада иудеи ядаху скотьскый гной», которой
нет в других текстах этого памятника. Но слова «скотьскый гной» есть в источнике
Ефросина. Поэтому его творчество здесь незначительно. Другой текст Р. П. Дмитриева
приводит из Хождения игумена Даниила: «Христа привели к Пилату жидове судити,
идеже Пилат руце умы пред народом». Но он имеет полное соответствие в памятнике:
«приведоша Христа к Пилату, и ту руце свои умы».[Дмитриева Р. П. Приемы редакторской
правки книгописца Ефросина. С. 287, 288.] То же самое относится и к словам «идеже
мылася Уриина жена» (ср. «видев ю, мыющюся в бани»). Р. П. Дмитриева ссылается на
особый вариант разговора Александра Македонского с рахманами, помещенный
Ефросином в одном из его сборников. Но исследователь этого памятника Я. С. Лурье не
рискнул связать текст о рахманах с деятельностью самого Ефросина (ведь сходный мотив
есть и у Низами).[Лурье Я. С. Средневековый роман об Александре Македонском в
русской литературе XV в. // Александрия: Роман об Александре Македонском по русской
рукописи XV века. М; Л., 1965. С. 165–166.]
Итак, Р. П. Дмитриевой не удалось доказать, что при переписке произведений
древнерусской литературы Ефросин «вольно» обращался с текстами, расширял и изменял
их по собственному произволу. А это лишает убедительности ее тезис о сходстве приемов
работы Ефросина над Задонщиной с принципами его подхода к другим памятникам.
Характер проблематичной обработки Задонщины книжником Кирилло-Белозерского
монастыря не имеет ничего общего с теми обычными средствами сокращения текста,
которые встречаются в других ефросиновских списках литературных произведений.
Другое дело, если видеть в Ефросине автора, который записал устный текст и создал на
основе его самостоятельное произведение.
Судьбы Задонщины Краткой редакции напоминают историю другого произведения,
сохранившегося в списке Ефросина. Речь идет о Повести о Дракуле. Изучение списков
этого памятника приводит к выводу, что все они так или иначе восходят в своей основе к
традиции Ефросина.[См.: Повесть о Дракуле / Исследование и подготовка текстов Я. С.
Лурье. М.; Л., 1964.] Ефросин мог сам записать это замечательное литературное
произведение со слов одного из участников русского посольства в Венгрию.
[Единственный признак вторичности ефросиновского списка Повести о Дракуле (пропуск
расстояния от Будина до Вышеграда) отсутствует в ряде других списков, восходящих к
традиции Кирилло-Белозерского монастыря.] Мог он занести в свой сборник и Повесть,
уже составленную ранее Федором Курицыным или кем-либо из его спутников. То, что
существовало два (а может быть, и больше) текста Задонщины, написанных Ефросином,
не может нас смущать. Писатели XV–XVI вв. охотно переписывали свои произведения.
Так, до нас дошли два списка Жития Кассиана Босого, выполненных его составителем
Вассианом Кошкой (ГИМ, Синод, собр., № 927 и ГБЛ, Музейное собр., № 1257). Сам
Ефросин в своих сборниках неоднократно возвращался к излюбленным им сюжетам,
помещая по нескольку раз одни и те же произведения и отрывки из них.[Лурье С.
Литературная и культурно-просветительная деятельность… С. 133, 138.]
У нас есть и прямые данные, подтверждающие мысль о Ефросине как о человеке
творческом. Я. С. Лурье установил большое своеобразие Александрии, представленной

списком Ефросина.[Ефросин составил особый вариант легенды о Соломоне и Китоврасе
(Lure J. S. Une legende inconue de Salomon et Kitovras dans un manuscrit du XV-e siecle//RES.
1964. T. 43. P. 7—11).] Так, он вставляет в текст сербской Александрии некоторые эпизоды
из хронографической редакции этого памятника, которую, кстати сказать, он также
переписывал (разговор Александра с рахманами).[Лурье Я. C. Средневековый роман об
Александре Македонском… С. 145–168.]
Интерес Ефросина к Куликовской битве вызывался не только его патриотическими
чувствами и литературными вкусами. Его усилили, возможно, и конкретные
обстоятельства, связанные с участием белозерских князей в Мамаевом побоище. Как
известно, у князя Романа Михайловича Белозерского было два сына: один из них, Федор,
погиб в 1380 г. на поле брани вместе со своим сыном Иваном, другой — Василий
Сугорский — стал владельцем Нагорной половины Белозерского княжества.[Копаиев А.
И. История землевладения Белозерского края XV–XVI вв. С. 39.] Один из сыновей
Василия, Афанасий, получив в наследие селение Шелешпань, сделался родоначальником
одной из ветвей белозерских княжат — Шелешпанских. Правнуком этого Афанасия
(сыном князя Юрия Ивановича) был старец Кирилло-Белозерского монастыря Галасия.
[Родословная книга князей и дворян российских. М., 1787. 4. 2. С. 170. Сведение
родословных книг о Галасии подтверждается актовым материалом (АСЭИ. М., 1958. Т. 11.
№ 288. С. 202).] В поземельных актах он упоминается уже в 70—80-е гг. XV в.[АСЭИ. Т.
11. № 327. С. 327.] и особенно часто в 1488–1492 гг.[АСЭИ. Т. 11. № 276, 277, 284, 286,
288.] В 1505 г. мы застаем его в должности келаря.[АСЭИ. Т. 11. № 310.] Если допустить,
что предание о Куликовской битве или устная Задонщина дошли до Ефросина через
Галасия, потомка одного из участников героической борьбы с полчищами Мамая, то вряд
ли эту запись можно отодвигать за пределы 70-х гг. XV в.[Эту мысль высказал в беседе со
мною Ю. А. Лимонов.]
Уже в Краткой Задонщине наряду с Дмитрием Донским главным героем выступает
Владимир Серпуховской. Серпухов играл существенную роль в междукняжеских
отношениях 60-х — начала 80-х гг. XV в. В 1461–1462 гг. Василий II завещал его своему
сыну Юрию, брату Ивана III.[ДДГ. № 61.] После смерти Юрия Васильевича (1472 г.)
Серпухов снова вошел в состав великокняжеских земель. Наследие князя Юрия в течение
нескольких лет являлось предметом спора Ивана III с его удельными братьями. В 1480 г.
великий князь даже предполагал отдать «Серпухов с волостьми» своему брату Андрею
Меньшому (Вологодскому).[ПСРЛ. Т. 26. С. 274.] Именно в это время документы
Владимира Андреевича Серпуховского (духовная и докончальные грамоты)
рассматриваются в великокняжеской казне вместе с документами Андрея Меньшого. Это,
по мнению Л. В. Черепнина, имело серьезные политические основания.[Черепнин Л. В.
Русские феодальные архивы XIV–XV веков. М.; Л., 1948. Ч. 1. С. 187.] Впрочем, проект
передачи Серпухова остался неосуществленным, а 5 июля 1481 г. Андрей Вологодский
умер. Возможно, роль Владимира Серпуховского подчеркнута в Краткой Задонщине,
создававшейся в Кирилло-Белозерском монастыре, в связи с интересом к судьбам
Серпухова в это время.
Сравнивая список К-Б с протографом Пространной редакции Задонщины, можно
прийти к выводу, что не дошедший до нас протограф Краткой редакции имел небольшие
отличия от К-Б (в нем не было вставочной даты битвы, возможно, иначе звучало заглавие
и т. д.). Записывая устную Задонщину «именем Софония», Ефросин сохранил, очевидно, в
одном месте прямое обращение первого автора («Я же восхвалю», испр. по И1; К-Б
«восхваляя»). Подобную же запись в первом лице можно найти и в ефросиновском тексте
Повести о Дракуле. Это — след литературной манеры древнерусских книжников (в
данном случае лица, записывавшего устные произведения), которые стремились сохранить
все стилистические особенности текстов, переписывавшихся в сборники.
Судьбы Повести о Дракуле и Задонщины пересеклись и еще один раз: оба эти
произведения находятся в сборнике ГБЛ, собр. Ундольского, № 632. Основное ядро этого

сборника составляют произведения, возникшие в конце XV в. (Повести о взятии
Царьграда, о Басарге, о Вавилоне граде) или переписанные Ефросином (Повесть об Акире
Премудром, Повесть о царе Давиде и Соломоне, Задонщина, Премудрость Соломона,
Повесть о Дракуле, Сны Шахаиши). Таким образом, вывод о зависимости списка
Ундольского Задонщины (точнее — Пространной редакции) от Кирилло-Белозерского
(точнее — Краткой редакции) находит подтверждение и в составе сборника Ундольского,
генетически связанного с традицией Ефросина. Что это так, видно и на судьбе Повести о
Дракуле, список Ундольского которой непосредственно восходит к ефросиновской
традиции.
Окружение древнейшего из списков Задонщины Пространной редакции (И2)
составляют памятники клерикальной литературы. Это ведет нас к церковной среде
составителя его протографа.
В конце XV в. на основе Задонщины (близкой к К-Б) и Летописной повести о
Мамаевом побоище возникает Сказание о Мамаевом побоище.[А. Вайян связывает
создание Сказания с появлением в России XVI в. переводных рыцарских романов (Vaillant
A. Les recits de Kulikovo… P. 88). Но их появление относится еще к концу XV в. Не могу
принять и довода Л. А. Дмитриева о том, что Сказание написано до 1456 г., т. е. до
заточения в темницу серпуховского князя {Дмитриев Л. А. К литературной истории… С.
421). Ведь сам же Л. А. Дмитриев пишет, что автор Сказания «преуменьшил роль
Владимира серпуховского в событиях 1380 г. Это объясняется публицистической
направленностью произведения» (Там же. С. 430). Поэтому в принципе мы можем
допустить, что Сказание возникло через несколько десятилетий после присоединения
Серпухова к Москве. {См. также: Петров А. Е. Анахронизмы «Сказания о Мамаевом
побоище»//Письменная культура: Источниковедческие аспекты истории книги. М., 1998.
С. 110–130.}] (Предшествовало ли Сказанию «Слово о Мамаевом побоище», лишенное
вставок из Задонщины, или нет, в настоящее время сказать трудно.) Возможно, этот
памятник имел какое-то отношение к Вологде или Белоозеру.[Эта мысль высказана была
мною еще в 1962 г. Не упоминая об этом, Ю. К. Бегунов также склоняется к признанию
автором Сказания выходца с Белоозера {Бегунов Ю. К. Об исторической основе… С.
506).] Во всяком случае М. Н. Тихомиров доказал, что в конце XV — начале XVI в. на
Вологде при дворе епископа Филофея была составлена Вологодско-Пермская летопись,
содержавшая одну из двух древнейших редакций Сказания — Летописную.[Тихомиров М.
Н. О Вологодско-Пермской летописи//Проблемы источниковедения. М.; Л., 1940. Сб. 3. С.
243.]
В пользу предложенной датировки Сказания, близкой к той, которая была дана А.
А. Шахматовым, говорит еще одно наблюдение. В Толстовском списке Сказания Основной
редакции среди погибших воевод названо «13 боаринов посадников новгородскых».
[Повести. С. 75.] Здесь явная описка. Цифру надо читать: «30 («тридесят» и
«тринадесят»)». Так в Распространенной редакции (в Летописной нет),[Повести. С. 106,
153.] в Ундольском виде Основной редакции,[Шамбинаго. Сказание. С. 49.] так, наконец, в
Пространной редакции Задонщины. 30 посадников читается также в списках Основной
редакции: ГПБ, Q.XVII.79; Погод., № 1553, Q.IV.342a; «13» (посадников) — в ГПБ, ОЛДП,
F.50, O.XVII.6, O.IV.22;[Сведения о ленинградских списках указаны С. Н. Азбелевым.]
ГБЛ, собр. ОИДР, № 224, л. 61; Музейное собр., № 3123, с. 119, Унд., № 236, л. 131 об. По
исследованию В. Л. Янина, до 1423 г. в Новгороде было всего 6 посадников, а 30–36
посадников стало лишь к третьей четверти XV в.[Янин В. Новгородские посадники. М.,
1962. С. 320.] Следовательно, Сказание не могло возникнуть ранее третьей четверти XV в.
[Проверка имен, встречающихся в Сказании, привела Ю. К. Бегунова к выводу, что этот
памятник не мог возникнуть ранее середины XV в. {Бегунов Ю. К. Об исторической
основе… С. 505–506) О. Кралик датирует Сказание временем около 1500 г. (Králik. S.
168).]

Составление Сказания о Мамаевом побоище можно поставить в связь с интересом
к теме борьбы с татарами, который усилился в годы, последовавшие за падением татаро-
монгольского ига. Ведь именно в Вологодско-Пермской летописи помещена особая
редакция повести о стоянии на Угре 1480 г.[Кудрявцев И. М. 1) «Угорщина» в памятниках
древнерусской литературы (Летописные повести о нашествии Ахмата и их литературная
история) // Исследования и материалы по древнерусской литературе. М., 1961. С. 46 и
след.; 2) Сборник последней четверти XV — начала XVI в. из Музейного собрания:
Материалы к исследованию//Зап. Отдела рукописей Государственной библиотеки им. В. И.
Ленина. М., 1962. Вып. 25. С. 220–288.]
Источником Пространной Задонщины была также Никоновская летопись. Из нее
попали в текст эпизод о пире у Микулы Васильевича, упоминания о каменных горах на
Дону, о Чурове и Михайлове, князь Федор Семенович в перечне погибших героев.[ПСРЛ.
Т. II. С. 51, 65, 58.]
Р. П. Дмитриева, Л. А. Дмитриев, О. В. Творогов считают, что «заявление А. А.
Зимина о влиянии Никоновской летописи на полные списки „Задонщины“ нельзя
принимать даже как простую гипотезу».[Дмитриева, Дмитриев, Творогов. По поводу. С.
113.] Ведь старший список Задонщины «датируется началом XVI века», а создание
Никоновской летописи «относится к 30—40-м годам XVI века». Вся эта цепь рассуждений
вызывает только чувство самого крайнего недоумения. Авторы статьи могли бы знать, что
сходство двух старейших списков Никоновской летописи (Патриаршего и Оболенского)
обрывается на известии 1520 г. На том же известии обрывается Иоасафовская летопись 20-
х гг. XVI в., с 1454 г. совпадающая с Никоновской. Это дало основание А. А. Шахматову
полагать, что «в древнейшем своем изводе Никоновская летопись доведена только до 7028
(1520) года».[Шахматов А. А. Иоасафовская летопись//ЖМНП. 1904. Май. С. 78.] А если
учитывать, что старейший список Задонщины (И2) датируется не «началом» XVI в., а 20—
30-ми гг. XVI в.,[Р. П. Дмитриева, Л. А. Дмитриев, О. В. Творогов указывают другие
филиграни: по Н. П. Лихачеву, № 1650 (1538 г.), 2970 (до 1515 г.), 2632 (1520–1535 гг.),
датируя весь список почему-то «началом XVI века» (Дмитриева, Дмитриев, Творогов. По
поводу. С. 112).] то использование текста Никоновской летописи составителем
Пространной Задонщины нельзя исключить по хронологическим соображениям.
[Последние исследования Б. М. Клосса датируют создание Никоновской летописи 20—30-
ми гг. XVI в. (Клосс Б. М. Деятельность митрополичьей книгописной мастерской в 20—
30-х гг. XVI века и происхождение Никоновской летописи//Древнерусское искусство:
Рукописная книга. М., 1972. Сб. I. С. 318–337).] Ссылки на близость списка убитых и
фразы о пире Никоновской летописи к Пространной Задонщине Р. П. Дмитриевой, Л. А.
Дмитриеву и О. В. Творогову кажутся «более чем странны».[Дмитриева, Дмитриев,
Творогов. По поводу. С. 112.] Фразу о пире Микулы Васильевича они находят в других
редакциях Сказания. С этим можно согласиться, но связь Никоновской летописи с
Пространной Задонщиной в данном случае может быть установлена только при условии,
что есть какие-либо совпадения между памятником в других фрагментах, не имеющих
параллелей в других источниках. Таковые, несомненно, имеются. Так, мои оппоненты
пишут, что имя князя Федора Семеновича «при упоминании погибших встречается во всех
редакциях» Сказания. Это по меньшей мере неточно. Да, в Сказании говорится, что «инии
же наехаша убитаго князя Федора Семеновича Белозерского».[Повести. С. 72.] Но в том-то
и дело, что в списке убитых, который есть лишь в летописной повести о Мамаевом
побоище Никоновской летописи (или, точнее, в особой редакции Сказания,
помещающейся только в этой летописи), Синодике и Задонщине, Федор Семенович
называется только в Никоновской летописи и Пространной Задонщине при полном
совпадении между ними самого порядка перечисления погибших воевод. Следовательно,
текстологическая связь между памятниками несомненна. Близость выражения «горы
каменные» на Дону Никоновской летописи с аналогичным Пространной Задонщины мои
оппоненты отводят, считая его «незначительным совпадением» в различных по характеру

текстах. Отвечать на это замечание, думаю, нет необходимости, ибо в других случаях
уважаемые оппоненты сами же выступают защитниками «микротекстологии».
В предисловии к Задонщине, возможно, появились отголоски рассказа Ипатьевской
летописи о битве при Каяле (один из ее списков был переписан в начале XV в. и позднее
находился в Костромском Ипатьевском монастыре).[Следы знакомства составителя
Пространной Задонщины с Ипатьевской летописью могут быть обнаружены в выражении
«скрипели телегы» («от гласа скрипания телег» 1240 г.: ПСРЛ. Т. 2. Стб. 784). В К-Б этого
нет. В Слове отдаленно: «крычать т л гы». «Шибла слава… к Риму» Пространнойѣ ѣ
редакции имеет соответствие с «славою великою к своим людем и ко всим странам
далним… До Рима» (1111 г.). В К-Б иначе: «весть подаваша». Во введении к Пространной
Задонщине после упоминания о Каяле и Калке говорится, что Русская земля «тугою и
печалью покрышася». В рассказе летописи под 1185 г. находим: «бысть печаль велика»,
«бысть скорбь и туга люта» (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 641, 645). В списке Ж есть обращение
«братия и дружины» (И1 —«брате и друзи», С — «брате», У — «братия и друзии»).
Параллелью к словам князя Святослава «отвориша ворота на Русьскую землю» (Там же.
Стб. 645) является текст У и сходных: «замкни, государь, князь великий, Оке реке ворота».
К выражению «солнце померкне» Задонщины есть также параллель («солнце померкшю»
под 1187 г.). Если на Задонщину Пространной редакции оказал влияние текст Ипатьевской
летописи, то, возможно, иная редакция речи Пересвета навеяна записью 1201 г.: «рче: да
луче есть на своей земле костью лечи и нели на чюже славну быти» (Там же. Стб. 716).
Составитель Краткой Задонщины не мог вычленить все общие места с Ипатьевской
летописью. Впрочем, все приведенные выше примеры не имеют решающей
убедительности. Дж. Феннел считает, что близости Задонщины к Ипатьевской летописи
нет (Fennell. Р. 126–137).] Надо иметь в виду также, что в XV в. в распоряжении
составителей общерусского летописания находился южнорусский летописный источник,
близкий к Ипатьевской летописи.[Подробнее см.: Насонов А. Н. Московский свод 1479 г. и
его южнорусский источник//Проблемы источниковедения. М., 1961. Сб. 9. С. 350–385.]
Самый старый из сохранившихся списков Пространной редакции Задонщины — И2 на
основании палеографических наблюдений М. В. Щепкиной не может быть датирован
ранее 20—30-х гг. XVI в. Примерно к этому же времени мы относим и составление
протографа этой редакции.
В 20—30-х гг. XVI в. в обстановке резкого обострения отношения Москвы с
Казанью и Крымом (нашествие в 1521 г. крымского хана на Москву, осада Казани и др.)
[Подробнее см.: Смирнов И. И. Восточная политика Василия III//ИЗ. 1948. Кн. 27. С. 18–
66.] в литературе увеличивается интерес к тематике русско-татарских отношений.[См.:
Зимин А. А. Повести XVI века в сборнике Рогожского собрания//Зап. Отдела рукописей
Государственной библиотеки им. В. И. Ленина. М., 1958. Вып. 20. С. 186–204.] В этой
связи и возникает Пространная редакция Задонщины, прославляющая победу Дмитрия
Донского над татарами.
В сборнике ГИМ, Музейное собр., № 2060, содержащем Задонщину по списку И1,
находится летопись, до 1514 г. близкая к Новгородской 4 летописи по списку Дубровского.
[Тихомиров М. Н. Краткие заметки о летописных произведениях в рукописных собраниях
Москвы. М., 1962. С. 106.] В последующем изложении, обрывающемся на 1535 г.,
обнаруживается заметный интерес к русско-татарским отношениям. Здесь под 1521 г.
рассказывается о походе на Русь «Ахмат-Кирея», под 1522 г. — о стоянии Василия III на
Коломне в ожидании «крымского царя», под 1523, 1524, 1530 гг. — о походах русских
войск к Казани. Это подтверждает предположение о связи Пространной редакции
Задонщины с интересом к русско-татарским отношениям в 20-х гг. XVI в.
Если попытаться рассмотреть состав исправлений, внесенных в список К-Б при
восстановлении протографа первоначальной или Краткой редакции, то выводы при всей
их условности будут очень наглядны. Всего потребовалось произвести 24 поправки, тогда
как для реконструкции протографа Пространной — около 280. Эта разница объясняется не

только более поздними списками Пространной редакции и индивидуализацией творчества
переписчиков в XVI–XVII вв. Дело прежде всего в том, что список К-Б очень близок к
протографу Краткой редакции. Это подтверждает и характер исправлений: 12 из них, т. е.
половина, только устраняют явные описки (№ 2, 3, 4, 5, И, 13, 14, 15, 16, 19, 23, 24). Одно
устраняет введенную Ефросином дату событий в дошедший до нас список (№ 20). Из
оставшихся 10 поправок одна (№ 18) восстанавливает пропуск, 3 (№ 6–8) исправляют
редакцию одной фразы, а еще 4 — две следующие за ней. Весь остальной текст остается
почти без каких-либо исправлений. Это, конечно, не означает, что протограф Краткой
редакции идеален с точки зрения композиции и стиля: перед нами обработка устно-
поэтического произведения, сложившегося еще в конце XIV в., т. е. бытовавшего уже
долгое время. Да и сам Ефросин внес в текст Задонщины свои индивидуальные черты,
вычленить которые не всегда удается. Но уже то, что для восстановления архетипа (при
наличии контролирующих текстов Задонщины Пространной редакции и Сказания о
Мамаевом побоище) необходимо лишь минимальное число исправлений, дает основания
считать Ефросина лицом, обработавшим устную Задонщину Софония.
Хронологическая близость Краткой редакции с Пространной и вероятная
непосредственная связь их с литературной традицией Кирилло-Белозерского монастыря
объясняют в какой-то степени отсутствие промежуточных звеньев между ними и их
тесную текстологическую взаимозависимость.
Решив вопрос о соотношении Краткой и Пространной редакций Задонщины,
[Сравнительный анализ синтаксических явлений в Задонщине привел Л. Матейку к
выводу об архаичности синтаксического строя текстов К-Б, чем этот список отличается от
всех других. Причем эта особенность не только связана с древностью списка, а с
архаичностью этого текста Задонщины, ибо сходные явления обнаружены Матейкой в
самом позднем списке (С), сохранившем черты, близкие к К-Б. Составленная автором
схема соотношения списков Задонщины совпадает с характеристикой редакций и изводов
памятника, являющейся результатом нашего исследования. (Matejka J. Comparative
Analysis of Syntactic Constructions in the Zadonśćina // American Contributions to the Fifth
International Congress of Slavists. Sofia, 1963. The Hague, 1963. P. 383–402).] можно перейти
к изучению их связей со Словом о полку Игореве.
Слово о полку Игореве не могло быть источником Краткой редакции Задонщины,
ибо все общие места этих памятников находятся в более близком текстологическом
соотношении именно с Пространной редакцией Задонщины. Иными словами, Слово
непосредственно связано с Пространной, а не с Краткой Задонщиной.
Текстологическую связь Слова с Пространной редакцией Задонщины можно было
бы объяснить лишь двумя путями: или к Слову обращались дважды (т. е. составители
Краткой[Поскольку было доказано, что Слово во всех фрагментах ближе именно к
Пространной редакции, то окончательный ответ на вопрос о возможности влияния Слова
на Краткую Задонщину должен быть решен при сопоставлении не с Краткой, а с
Пространной редакцией. (Об этом подробнее см. в главе II.)] и Пространной редакций),
или тем, что Задонщина Пространной редакции явилась источником Слова. Первый
случай, допустимый чисто логически, фактически исключен, ибо все отличия Задонщины
Пространной редакции от К-Б, как было показано, объясняются их происхождением от
Сказания о Мамаевом побоище и Никоновской летописи или редакционной переработкой
текста Краткой редакции. Никаких следов того, чтобы чтения, отличающие протограф У,
И1, И2 и С от К-Б, могли восходить к какому-либо другому источнику (т. е. к Слову о
полку Игореве), обнаружить не удается.
Из Никоновской летописи и Сказания о Мамаевом побоище мотивы Слова не могли
попасть в Задонщину. Отрывки из Никоновской летописи вообще не имеют черт близости
со Словом (они содержат подробности чисто фактического характера). Общих мест между
Сказанием, Словом и Задонщиной очень немного. Но и они говорят о близости Слова к
Задонщине, а не к Сказанию Основной редакции. Например: «древеса тугою к земле

преклонилися» (Задонщина), «древо с тугою къ земли преклонилось» (Слово), а в
Сказании — «древа преклоняются».
Есть в Пространной Задонщине и Сказании отрывки о «катунах» и о бегстве Мамая
«неуготованными дорогами», т. е. созвучные Слову о полку Игореве. Допустим, что в
Пространную Задонщину все эти элементы попали из Слова, а не из Сказания. Но тогда
получится, что и составитель Сказания обращался к Слову. Однако никаких других
параллелей, кроме отмеченных, между Словом и Сказанием Основной редакции нет.
Поэтому придется признать, что автор Сказания обращался к Слову только в тех местах,
которые привлекали и внимание составителя Задонщины. Такое «случайное» совпадение,
конечно, маловероятно.[Это соображение высказано С. Н. Азбелевым.] Поэтому следует
полагать, что не Слово, а именно Сказание влияло на Пространную Задонщину.
Вернувшись на некоторое время к фрагментам, в которых дано сравнение текстов
Краткой и Пространной редакций Задонщины, убедимся, что стилистические изменения
Пространной редакции по сравнению с К-Б соответствуют Слову. Но большее сходство
Пространной редакции Задонщины со Словом о полку Игореве появилось не за счет
каких-либо неизвестных нам источников, а в самой Пространной Задонщине в результате
редакционной работы ее составителя. Так, во втором фрагменте в К-Б читается
«воскладая», а не «воскладаше» (Слово) и «воскладоше» (И 1), «славу… княземь», а не
«князем… славу» (И1, Слово). В седьмом фрагменте «стязи стоят» К-Б соответствует
«стоять стязи» (И 1, Слово). В фрагменте десятом «сядем… на свои борзи комони» (К-Б)
противостоит «всядемъ… на свои бръзыя комони» (Слово) и близкому «усядем на борздыя
кони» (С). В двенадцатом фрагменте «всташа силнии ветры» К-Б дальше от Слова
(«в тры… в ють»), чем И1 («возвеяша силнии ветри»). Молнии в К-Б «пашють», а неѣ ѣ
«трепещуть», как в И1 и Слове. «Кровавым облакам» К-Б в двенадцатом фрагменте
противостоят «кровавые зори» И1 и Слова. В четырнадцатом фрагменте «ступи во свое
златое стремя» (К-Б) отлично от «въступи… въ златъ стремень» (Слово) и сходного
«въступи въ златое стремя» (И1); «рано пред зорею» (К-Б) отлично от «рано предъ
зорями» (Слово, У и близкие к У И1, С). Подобных случаев редакционных расхождений
К-Б, с одной стороны, и Пространной редакции Задонщины со Словом — с другой можно
было бы привести гораздо больше. Но их появление нельзя объяснить вторичным
влиянием Слова на Задонщину (в данном случае — на ее Пространную редакцию), а лишь
только переработкой Краткой редакции Задонщины в Пространную.
Трудно себе представить, чтобы автор Пространной редакции Задонщины
внимательно сравнивал Краткую Задонщину, где Слово было уже использовано, с
Игоревой песнью, выискивал в последней отрывки сходных фраз (что чрезвычайно трудно
даже для современного исследователя), вносил в свой текст исправления отдельных
оборотов, заменял одни слова другими и проделывал аналогичную работу редакционного
характера. Громоздкость и искусственность такого построения самоочевидны.[Логически
допустимый вариант: Краткая редакция Задонщины — основа Слова о полку Игореве, а
оба эти памятника использованы автором Пространной редакции, — невозможен по той
же причине, что и рассмотренный выше: характер отличий Пространной редакции от
Краткой таков, что не позволяет возводить их к Слову о полку Игореве.]
Такую работу еще можно было бы проделать с произведениями на сходную тему
(ее элементы обнаруживаются в переработке автором Пространной Задонщины своего
краткого прототипа под влиянием Сказания о Мамаевом побоище). Но исправлять текст —
грамматические и стилистические нюансы Задонщины по памятнику, написанному на
другой сюжет, находя в нем сходные созвучия, мог бы только высокообразованный
литературовед XIX–XX вв. Новые черты Задонщины Пространной (сравнительно с
Краткой) редакции, сближающие ее со Словом, объясняются, следовательно, не
привлечением каких-либо новых источников, а особенностями художественного
творчества составителя, его общественно-политическими представлениями,
порожденными обстановкой 20—30-х гг. XVI в. Но в таком случае текстологическая

близость между этими памятниками может быть объяснена только тем, что Слово о полку
Игореве имело своим источником Пространную редакцию Задонщины.
Задонщина явилась одним из основных источников поэтического вдохновения
автора Слова. Это могло произойти не только из-за близости сюжетов, но и из-за того, что
и Задонщина в своих источниках (особенно в Краткой редакции) была близка к
памятникам народного творчества. Она как бы знаменовала собою начало процесса
освоения былинного творчества письменной литературой. Слово о полку Игореве этот
процесс завершает. Лучшие страницы Слова (в особенности его вторая половина)
основаны не столько на Задонщине, сколько на многовековой традиции эпического
наследия, и прежде всего былинного.[Об этом подробнее см. главу IV.]
Но если Слово о полку Игореве основано на тексте Задонщины Пространной
редакции, то оно не могло появиться в дошедшем до нас виде ранее 20—30-х гг. XVI в.
Глава II. ЗАДОНЩИНА И СЛОВО О ПОЛКУ ИГОРЕВЕ
Итак, повторим, Краткая редакция Задонщины — памятник, записанный в 70-х гг.
XV в., а Пространная редакция возникла на основе Никоновской летописи и Сказания о
Мамаевом побоище в 20—30-х гг. XVI в. Слово о полку Игореве обнаруживает наиболее
разительное сходство с Синодальным списком Пространной редакции Задонщины. А так
как Пространная редакция целиком выводится из названных выше источников (с учетом
редакционной работы ее составителей) и не имеет среди источников Слова, то отсюда
естествен вывод о вторичном по сравнению с ней происхождении Слова о полку Игореве.
Но этот вывод может считаться окончательно доказанным лишь тогда, когда будет
установлено, что ни одно из общих мест Слова с Задонщиной по своему контексту не
может быть признано первичным для Игоревой песни и вторичным для произведения о
Куликовской битве.
Если в предшествующей главе сделана попытка объяснить происхождение всех
особенностей Пространной редакции из Краткой как естественный результат работы ее
составителя, то теперь следует установить, как соотносятся между собою общие места
Пространной редакции Задонщины и Игоревой песни. Сопоставление текстов должно
показать характер работы автора Слова, точнее — являются ли фрагменты, связывающие
Игореву песнь с Задонщиной, по своему происхождению вторичными или этого
утверждать нельзя. Даже в самом талантливом произведении, основанном на широком
привлечении памятника, принадлежавшего другому автору, следы инородных текстов
могут и должны быть обнаружены. Сопоставление это будет состоять из трех частей.
Прежде всего, будет произведено сравнение Слова с протографом Пространной
Задонщины,[Обоснование реконструкции дано нами в Приложении. {«Слово» цитируется
по реконструкции А. А. Зимина, «Задонщина» — по реконструкции ее Пространной
редакции. См. ниже с. 443–451 и 484–490.}] в основу которого положен список И1
памятника (с учетом особенностей остальных списков — прежде всего С и У).
Но необходимо не просто установить взаимоотношение обоих памятников, но и
проследить текстологическую связь Слова с каждым из списков Задонщины, дать
отчетливое представление о генеалогической схеме этих списков и отношении к ней
Игоревой песни. Это возможно уже на основе «микротекстологии», т. е. путем
систематического и всестороннего исследования всех словесных совпадений между
текстами.
Наконец, третья часть главы содержит постановку проблемы о взаимосвязи Слова и
Задонщины с точки зрения стилистических особенностей (звукопись и «поэтика
подражания»).[Проблема языковой связи Слова и Задонщины рассматривается в главе V.]
Фрагмент № 1. Зачин.
Слово:

Не л по ли ѣ ны бяшетъ, братие, начяти старыми словесы трудныхъ пов стий о ѣ
пълку Игорев , Игоря Святъславлича!
ѣ Начати же ся тьй п сни ѣ по былинамъ сего времени,
а не по замышлению Бояню.
Задонщина:
Лудчи бо нам (Так У. И1 Лутче бо) есть, братие, начати (Так У. И1 нача) поведати
инеми словесы о похвальных сих (Так У, С. И1 нет) о нынешних повестех о (Испр. И1 от.
С а) полку великого (Так У, С. И1 нет) князя Дмитрея… начати (Испр. И1 начаша)
поведати по делом по былым ( Испр. Вместо двух слов : И1 по гыбелью, С былым, У и по
былинам ).
Уже торжественное начало Слова и его заголовок («Слово о плъку», ср. У «Слово о
великом князе») настолько близки к Задонщине, что это может быть объяснено только
текстологической связью памятников.
Автор Игоревой песни начал с обращения к «братьям», говоря о своем желании им
поведать о «трудных повестях» (т. е. повести о ратных трудах).[Ср.: Ржига В. Ф.
Композиция Слова о полку Игореве//Slavia. 1925. Roć 4. Seś. 1. S. 46. Ср. ниже: «Почнемъ
же, братие, пов сть сию». В Ипатьевской летописи читаем: «Начнемь же сказати
ѣ
бещисленыя рати и великыя труды» (1227 г.), ср. еще: «А лепо ны было, братье… поискати
отець своих и дед своих пути и своей чести» (1170 г.). Ср.: ПСРЛ. СПб., 1908. Т. 2. Стб.
750 и 538.] «Лудчи бо нам есть» Задонщины заменено словами «не л по ли ны», близкими
ѣ
к былинному зачину, облеченному в текстовой материал Ипатьевской летописи. Но при
этом текст недостаточно согласован со второй фразой Слова, и вместо ответа на
риторический вопрос автор Игоревой песни в соответствии с Задонщиной поместил:
«Начати же… по былинамь…».
В первом фрагменте как-то необычно слово «песнь». В Древней Руси песнями в
духовной литературе обычно именовались церковные песнопения («Песни Моисеевы» и
др.), а иногда народные песни.[Срезневский. Материалы. Т. 2. Стб. 1787–1788.] Ни одного
светского литературного произведения Древней Руси, называющего себя песней, нам не
встретилось. Название Слова «песнью» навеяно народными представлениями и традицией
церковной ораторской литературы. По Ипатьевской летописи (1199 г.), игумен Моисей
говорил о своей рати: «пою ти песь победную».[ПСРЛ. Т. 2. Стб. 714.] По Задонщине,
Боян поет «славу» русским князьям, а по Слову — «п снь творити» или «п сь пояше».
ѣ ѣ
Выражение «инеми словесы» Пространной редакции Задонщины (позднейшее дополнение
сравнительно с Краткой) имеет совершенно определенный смысл: т. е. отлично от
Софония. «Старые словесы» Слова непонятны, если считать, что произведение написано в
XII в. (ведь автор обещает писать «не по замышлению Бояню»), но естественны, если
автор, живший в позднее время, облекает свое сочинение в архаичные формы.
В. П. Адрианова-Перетц считает, что «столетней давности язык для автора конца
XII в.» — уже «старые словеса».[Адрианова-Перетц. «Слово» и памятники. С. 49.] Но
изменения в языке Древней Руси протекали очень медленно. Язык конца XI в. и по
словарному составу, и по грамматическим формам ничем существенно не отличался от
языка конца XII в. Поэтому для певца времен Игорева похода он никак не мог казаться
«старым». Большинство исследователей видит в данном фрагменте размышления автора
Слова о стиле своего произведения: повести ли ему речь «старыми словесы» или «по
былинамь».[ «Автор Слова, — пишет Д. С. Лихачев, — отказывается начать свое
повествование в старых выражениях и хочет вести его ближе к действительным событиям
своего времени» (Слово-1950. С. 76). О позднейшем происхождении чтения «былинам» в
Задонщине см. Приложения к настоящей работе.] В. Г. Смолицкий заметил, что «в
подлиннике нет никаких колебаний, автор ничего не спрашивает, ни в чем не сомневается.
Перед нами типичный риторический вопрос».[Смолицкий В. Г. Вступление в «Слове о
полку Игореве»//ТОДРЛ. М .; Л ., 1956. Т . 12. С . 134. См . также : Müller L. Einige
Bemerkungen zum Igorlied // Die Welt der Slaven. 1965. Jhrg. 10, H. 3–4. S. 245–258.] Автор
Слова уверен, что лучше всего ему начать повествование именно «старыми словесы», т. е.,

конечно, старыми словами (сходно и в Задонщине: «Лудчи бо… начати поведати иными
словесы») и в то же время «не по замышлению Бояню». Писатель XII в. не мог сказать о
том, что он будет писать на старый манер и одновременно не так, как его давний
предшественник. Вместе с тем Слово не могло быть составлено фальсификатором.
Подделывателю вряд ли не пришло бы в голову, что «его противопоставление „старых
словес“ новым может дать повод заподозрить подлинность „Слова“».[Гудзий. По поводу
ревизии. C. 96.] Другое дело, если перед нами стилизация. Тогда совершенно естественно,
что уже в самом начале Песни автор стремится довести до читателя мысль о том, что он
пишет свое произведение «старыми словесы».[Б. А. Рыбаков пишет, что автор Слова
противопоставлял «свою поэзию „старым словесам“ Бояна» (Рыбаков Б. А. Древняя Русь:
Сказания. Былины. Летописи. М., 1963. С. 79). Но творец Игоревой песни сам собирается
писать «старыми словесы… по былинам сего времени, а не по замышлению Бояню».
Следовательно, отождествлять эти «словесы» с Бояновыми никак нельзя.] Вместе с тем он
хочет творить не так, как Боян (и как автор Задонщины).[О стремлении автора Слова как
бы «отмежеваться» от своего предшественника см.: Braun М. Literarische Polemik im Igor-
Lied//Orbis Scriptus. München, 1966. S. 141–144.] Н. К. Гудзий толкует выражение
«старыми словесы» как «в прежнем, привычном стиле, „в традиционной манере“
песенной речи Бояна».[Гудзий. По поводу ревизии. C. 96.] Но это толкование
противоречит тому, что автор Слова пишет «не по замышлению Бояню», т. е. как раз не в
манере Бояна. К тому же он вообще говорит не о стиле, а о «словесах» — словах. Что это
так, видно из самого текста Слова, где мы находим эти причудливые «старые» слова,
заимствованные по преимуществу из летописи. Поэтому прав Д. С. Лихачев, переводящий
«старые словесы» как «прежние», «отмененные слова» или «старые выражения».[Слово-
1950. C. 375; Лихачев. Слово-1955. С. 58. Считая, что ощущение разницы стилей
появилось только в начале XIX в., Д. С. Лихачев в последнее время отказался от своего
прежнего понимания «старых словес». «Старые» якобы не означает в Игоревой песни
«устарелые», а просто то, что «Боян был прежний певец и что он „пел“ по-иному»
(Лихачев. Поэтика. С. 22). Это совершенно невероятно. Если б речь шла об этом, то в
Слове мы бы нашли все те же «иные словесы», которые читаются в сходном месте
Пространной Задонщины. {См. также: Соколова Л. В. Зачин в «Слове» // Энциклопедия. Т.
2. С. 215–218.}] И вместе с тем нет никаких данных говорить и о существенном различии
словарного запаса XI и XII вв., тем более что в Слове «ветхих слов», отличающихся от
языка XII в., обнаружить не удается. Итак, автор Слова пишет языком XII в., который для
него не что иное, как «старые словесы». Следовательно, он творил уже много времени
спустя описанных им событий.
Фрагмент № 2. Песни Бояна.
Слово:
Боянъ бо в щий, ѣ аще кому хотяше п снь творити, то раст кашется ѣ ѣ мыслию
по древу, с рымъ вълкомъ
ѣ по земли , шизымъ орломъ подъ облакы.
Помняшетъ бо, реч (в изд.: речь),
ѣ първыхъ временъ усобиц . Тогда пущашеть 10 ѣ
соколовь на стадо лебед й, которой (в изд.: который) дотечаше, та преди п сь пояше
ѣ ѣ
старому Ярослову… Боянъ же, братие, не 10 соколовь на стадо лебед й
ѣ пущаще, нъ своя
в щиа
ѣ пръсты на живая струны въскладаше ; они же сами княземъ славу рокотаху.
Задонщина:
Но проразимся мыслию (Так У. И1 протрезвимься мысльми) по землям (Испр . И1 и
землями. У но землями. С землями) и помянем первых лет времена и похвалим вещаго
Бояна (Испр. И1 веща Боинаго), гораздаго гудца (Так У, С. И1 гдуца) в Киеве. Тот Боян
(Испр. И1 Боюн. С Бо) воскладоше гораздыя своя персты на живыа струны и пояше
князем руским славу , первому (Так У, С. И1 первую славу) великому князю киевскому Ру-
рику (Так С. И1 нет).

…птицы (Так У, С. И1 птица их крилати) под облакы летають … соколы и кречати,
белозерския ястребы… хотят ударити на многие стады гусиныя и на лебединыя (Так С.
И1, У девяти слов нет).
Фрагмент о Бояне в Слове наполнен фольклорно-летописными мотивами: здесь и
серый волк, и шизый орел.[Вопрос о чтениях «мысию» (белке) и «мыслию» решается
наличием «мыслию» в Задонщине. См. также: Шарлемань Н. В. Заметка к тексту
«раст кашется мыслiю по древу» в «Слове о полку Игореве»//ТОДРЛ. М.; Л., 1958. Т. 14.ѣ
С. 41–42; Лихачев. Текстология. С. 259; Чхаидзе Л. П. К толкованию одного места в
«Слове о полку Игореве»//Труды Тбилисск. гос. ун-та. Тбилиси, 1964. Т. 98. С. 271–276;
Колесов В. В. «Растекашется мыслiю по др ву»//Вестник ЛГУ. №
ѣ 2. История, язык,
литература. 1971. С. 138–139. (См. также: Соколова Л. В. Мысль//Энциклопедия. Т. 3. С.
293–296.)] Здесь и десять соколов, выпущенных на стадо лебедей (дважды), и, наконец,
летописный Мстислав, который «зарезал» Редедю. Весь зачин, несмотря на некоторые
стилистические дефекты, в Слове получился необычайно ярким. Торжественной
звучностью впечатляет и сочетание «славу рокотаху», отсутствующее в других
памятниках.
Обращает на себя внимание то, что Боян в Слове о полку Игореве выступает в
образе «п с(но)творца стараго времени», в то время как составитель Задонщины его
ѣ
поминает как «гораздаго гудца в Киеве». Хотя оба определения находятся в разных
контекстах, но их связь как по существу, так и грамматическая несомненна. Но в Древней
Руси сказители-музыканты назывались именно «гудцами» (так в Ипатьевской летописи
под 1201 г.).[ПСРЛ. Т. 2. Стб. 716. См. также: Срезневский. Материалы. Т. 1. Стб. 608;
Тихомиров. Русская культура. М., 1968. С. 67–68.] Правда, и «песнотворцы» встречаются в
древних памятниках (их упоминает Кирилл Туровский).[Срезневский. Материалы. Т. 2.
Стб. 1787.] Но это — термин церковный, причем хорошо известный и в XVIII в. (его,
например, находим в лексиконе 1704 г. Ф. Поликарпова).[См. также: Словарь
церковнославянского и русского языка. СПб., 1867. Т. 2. Стб. 1242.] Он вполне
соответствует и названию «П снь полку Игореву», которое давалось переводу Слова в
ѣ
XVIII в., и следам церковной лексики, обнаруживаемым в памятнике.[Об этом подробнее
см. главу V.]
В Слове вместо старого образа гудца дается изысканное сопоставление песен Бояна
с полетом лебедей. Фраза «не 10 соколовь на стадо лебедей пущаще, нъ», соотносящаяся с
уже упоминавшимися ранее лебедями, близка к другому тексту Задонщины. Вопрос о
первичном или вторичном происхождении текста о лебедях не имеет однозначного
решения (если брать его в отрыве от других). Но суровая и поэтическая простота
целостного основного фрагмента Задонщины делает вероятным предположение о ее
первичности.
Позднее, сравнительно со Словом о полку Игореве, происхождение Задонщины Т.
Чижевская усматривает в том, что в ряде списков имя Бояна читается неверно.[Cizevska Т.
A comparative Lexicon of the Igor’ Tale and the Zadonśćina//American Contributions to the
Fifth International Congress of Slavists. Sofia, 1963. The Hague, 1963. P. 322–323, 326.] Но все
построение Чижевской рушится, если считать Краткую редакцию Задонщины первичной.
Ведь в списке К-Б совершенно правильное чтение — «Боян».[Подробнее об этом см. в
главе I. Т. Чижевская находит «очень мало смысла» в эпитете «буйные» словесы (К-Б, С).
Но значение этого слова (смелый, могучий) вполне подходит к контексту, в котором оно
употреблено в Задонщине.]
Красочному образу «раст кашатся мыслию по древу… по земли» (Слово)
ѣ
соответствует туманное «проразимся мыслию по земли» (если мы верно реконструируем
текст Пространной редакции Задонщины). Впрочем, в недошедшем списке Задонщины,
находившемся в руках автора Слова, мог читаться текст, более близкий к сходному в
Игоревой песни.

Считая образы Слова по сравнению с Задонщиной первичными, Д. С. Лихачев
пишет, что в списках Задонщины «златыми и живыми… именуются то персты, то струны:
образ обессмыслен».[Лихачев. Изучение «Слова о полку Игореве». С. 55.] Это ошибка. Ни
в одном из текстов Задонщины персты не называются живыми. Весь же текст с «живыми
струнами» восходил к Слову о воскрешении Лазаря, взятому автором Пространной
Задонщины из Краткой (Задонщина, фрагмент № 2).
Фрагмент № 3. Формула героизма .
Слово:
Почнемъ же, братие, пов сть сию отъ стараго Владимера до нын шняго Игоря, ижеѣ ѣ
истягну умь кр постию своею, и поостри сердца своего мужествомъ, папльнився
ѣ
ратнаго духа , наведе своя храбрыя плъкы на землю Полов цькую за
ѣ землю Руськую .
Задонщина:
Истезавше (Так У. И стяжав их и) ум свой крепостию и поостриша (С поостри)
сердца своя мужеством , и наполнися (Так У, С. И1 наполнишася) ратнаго духа и
уставиша себе храбрыа (Так У. И1 храмныа) полъкы в Русъкой земли .
Если Задонщина начинается ссылкой на Бояна, певшего согласно летописям «от
Рюрика», то в Слове Боян поет про Ярослава, Мстислава и Романа Святославича, а сам
автор Слова собирается начать свою повесть «отъ стараго Владимера до нын шняго
ѣ
Игоря». Правда, свое обещание он не выполнил. О Владимире в Слове дальше не
говорится. Этот эпический князь, непременный герой былин киевского цикла, лишь
называется в Слове, но действующим лицом в нем не является, он привлечен как
необходимый элемент былинного рассказа.[Видя несоответствие упоминания Владимира
дальнейшему содержанию Игоревой песни, Р. О. Якобсон вставляет в реконструкцию
слова «зане же бол знь къняземъ о земли Русьскои» (далее «отъ стараго Владимира» и
ѣ
т. п.). Ссылается он при этом на Слово о погибели, где есть текст «в ты Дни болезнь
крестияном от великаго Ярослава» (Бегунов Ю. К. Памятник русской литературы XIII века
«Слово о погибели Русской земли». М .; Л ., 1965. С . 154; Jakobson R. La Geste du prince Igor
II Jakobson. Selected Writings. P. 150, 164). Конечно, это крайне субъективное дополнение
текста. Достаточных оснований говорить о влиянии Игоревой песни на Слово о погибели
нет. (Об этом см. ниже в главе IV.) Б. А. Рыбаков считает, что в Песни мог находиться
рассказ, близкий к Слову о погибели (Рыбаков. 1) «Слово» и современники. С. 68–85; 2)
Русские летописцы. С. 477–478).] К тому же Владимир в Задонщине дважды назван
родоначальником русских князей («помянута прадеда своего князя великого Владимира»,
«Гнездо есмя великого князя Владимира»).
Еще Н. Ф. Грамматин, ссылаясь на выражение «до нын шняго Игоря», считал, что
ѣ
Слово написано при жизни главного героя Песни. Однако и Пушкин начинал «Песнь о
вещем Олеге» словами «Как ныне сбирается вещий Олег», хотя жил отнюдь не в X в.
Поэтому автор Игоревой песни вполне мог говорить о «теперешнем» Игоре, т. е. о том, о
котором идет повествование.
Итак, начиная поход на половцев, Игорь «истягну умь кр постию своею». Слово
ѣ
«истягну» давно уже ставило исследователей в затруднительное положение. Большинство
их переводило его как «препоясав» (в соответствии с церковными текстами и Ипатьевской
летописью под 1289 г.: «крепостью препоясан»).[ПСРЛ. Т. 2. Стб. 924.] Но это толкование
делает непонятным весь контекст Слова: ведь в нем идет речь о том, что сердце закаляется
мужеством, а ум испытывается крепостью, твердостью. Глагол «препоясывается» вместо
«испытывается» был бы здесь неуместен. Поэтому «истягну» Слова является не чем иным,
как переработкой «истезавше» Задонщины. В определении Владимирского собора 1274 г.
термин «истязать» равнозначен «испытать» («епископи же, егда хотять поставити попа или
дьякона, да истяжють житье его», ср. ниже «хотящи поставлени быти да испытають их
потонку»).[РИБ. 2-е изд. СПб., 1908. Т. 6. Стб. 89, 90. В Написании о грамоте (конец
XV в.) встречаем выражения: «в разуме стяжают», «дав ему стяжателя разумного ум»
(Клибанов А. И. «Написание о грамоте»//Вопросы истории религии и атеизма. М., 1953.

Сб. 3. С. 377), ср. также замену: «истяжа мя» на «испытай мя» в переводах Псалтыри
(Перетц. Слово. С. 144).]
Далее, Игорь «поостри сердца своего мужеством». Если форма «поостриша
(поостри С) сердца своя мужеством» (князья Дмитрий и Владимир) в Задонщине
грамматически вполне оправданна, то этого нельзя сказать о соответствующем тексте
Слова. Выражение «поостри сердца своего» по меньшей мере странно (нужно было
«сердце свое»). Эта неправильность произошла, очевидно, при перенесении формы
«сердца» из Задонщины. Впрочем, такую же форму дает и М. Смотрицкий в своей
«Грамматике» для «солнце» с распространением ее на «сердце» и др.[Смотрицкий.
Грамматика. Л. 112 об.]
Нас должно насторожить и последнее выражение фрагмента «наведе своя храбрыя
плъкы на землю Половъцкую» Слова: ведь это выражение, как правило, применялось к
нашествию войск иноплеменников[ «Наводить Бог… иноплеменникы на землю» (НПЛ.
1238 г. С. 289) или «наводит бо Бог по-ганыя» (Там же. 1068 г. С. 186); в рассказе 1185 г.:
«наведе на ня (X, П ны) Господь гнев свои» (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 642–643).] или к беде
вообще, насланной Богом, т. е. слово имеет отрицательный смысл.
Фрагмент № 4. Обращение Игоря к воинам.
Слово:
Тогда Игорь възр на светлое солнце и вид отъ него тьмою вся своя воя прикрыты.ѣ ѣ
И рече Игорь къ дружин своей: «Братие и дружино!
ѣ Луце жъ бы потяту быти, неже
полонену быти. А всядемъ , братие, на свои бръзыя комони , да позримъ синего Дону».
Спала князю умь похоти, и жалость ему знамение заступи, искусити Дону великаго.
«Хощу бо, — рече, — копие приломити конець поля Половецкаго съ вами, русици. Хощу
главу свою приложити ,[Возможно, слово «приложити» — описка (вместо «положити»).] а
любо испиши шеломомь Дону».
Задонщина:
И рече Пересвет чернец (Так У. И1 четырех слов чет) великому князю Дмитрию
Ивановичу : « Луче бы нам(Так У, С. И1 нет) посеченым (У понятым) быть, нежели (Так У,
С. И1 вместо последних двух слов: пасти, а не) полоняным быти (Так У, С. И1 въспети) от
поганых»…
Те бо суть сынове храбрии, родишася в ратное время, под трубами повити (Испр.
по С. И1 вместо семи слов: кречати в ратном времени, ведоми полковидцы под трубами и
С родишася в ратное време под трубами нечистых), под шеломами возлелияны, конец
копия вскормлены (Испр . И1 нет трех слов. С кочаны коней воскормлены)…
…сами сядем на борзыя своя комони, посмотрим быстрого Дону, сопием шеломом
воды (Так С. И2, У последних трех слов нет), испытаем мечев своих…
…хотят силно главы своя положити за землю за Рускую (Так У, С. И1 последних
четырех слов нет).
Увидев дурное «знамение» («тьмою вся своя воя прикрыты»), Игорь обращается к
своей дружине с призывом, несмотря ни на что, продолжать задуманный поход. Все это
вполне логично. Но вот при чем тут фраза: «Луце жъ бы потяту быти, неже полонену
быти», совпадающая со словами Пересвета в Пространной Задонщине, где текст более
поздний, чем в Краткой (Задонщина, фрагмент № 17)? Ведь князь сам решил начать поход
против половцев, и не о плене ему, казалось, надо было думать.[Черных П. Я. О
выражении «за шеломянем» в «Слове о полку Игореве»//Учен. зап. Ярославск. гос. пед.
ин-та. 1944. Вып. 1. С. 56.] Мало того, Игорь призвал воинов лучше погибнуть, чем
попасть в плен, а потом как он сам, так и многие его воины оказались в плену. Такое
несоответствие[На это обратил внимание М. И. Успенский (ИРЛИ, ф. Успенского, д. 38).
Видя отмеченное выше несоответствие, Б. А. Рыбаков считает, что фраза о плене имела в
виду ситуацию в первые дни похода («Ясно, что речь идет не о том плене, который стал
жребием русских на Каяле, а о какой-то возможности плена здесь, на Донце, где
произносилась эта несколько высокопарная фраза». Рыбаков. «Слово» и современники. С.

239). Но это построение не меняет сути дела: русские воины все равно попали в полон,
несмотря на выспреннюю фразу Игоря. (Д. С. Лихачев иначе понимал это место: «Лучше
ведь зарубленным быть (в битве), чем плененным (бесславно дома)». Лихачев. Слово-
1982. С. 54.)] можно объяснить только тем, что автор Слова построил обращение Игоря по
имевшемуся в его распоряжении литературному материалу (Задонщина) и не согласовал
его с художественной логикой произведения.
Призывы, обращенные к воинам, хорошо известны литературе разных времен. Но
никогда они не вступают в разительное противоречие с поведением героя. Так, Святослав,
обращаясь к воям, говорил: «не посрамим земли Руские, но ляземы костью ту и мертьвы
бо сорома не имаеть, аще ли побегнем, то срам нам». В результате сечи «одоле
Святослав».[ПСРЛ. Т. 2. Стб. 58.] Когда в 1150 г. Изяслав решил дать бой в трудных
условиях своему противнику, он произнес: «Луче, братье, измрем еде, нежели сесь сором
възмем на ся».[ПСРЛ. Т. 2. Стб. 401.] Тогда «кияне» заявили: «поиде, княже, прочь»,
покинули Изяслава, чем вынудили князя отказаться от борьбы с Владимиром. Резкое
несоответствие слов Игоря результатам его похода могло быть продиктовано стремлением
автора показать легкомыслие князя. Однако весь тон оценки ратного подвига князя
противоречит этому допущению. Дело, следовательно, не в самой формуле обращения
Игоря к воинам, а в ее несогласованности с реальной судьбою новгород-северского князя.
Ведь пред нами не хроника, фиксирующая реальные события, а художественное
произведение, написанное по единому замыслу. В контексте же Задонщины все ясно:
поход Дмитрия вынужденный, на Русь надвинулись полки Мамая, и, если от них не
защитить землю, народ будет полонен. Инок-воин Пересвет действительно предпочел
гибель со славой бесславному плену. Все совершенно естественно. Дальнейшее
исследование покажет, связана ли речь князя Игоря в Слове с изменением представлений о
плене, происшедшим со времени создания Задонщины, или нет.
Призыв Игоря можно сравнить с репликой Пересвета из Краткой редакции, чтобы
убедиться в разнице отношения двух авторов к своим героям. Пересвет, поскакивая «на
вещем сивце», говорит, что лучше «навергнуться на свои мечи», т. е. погибнуть от своих
рук, чем «от поганых положеным пасти». Но самоубийство отнюдь не соответствовало
христианскому мироощущению, и поэтому Ослябя отвечает герою: «Уже, брате, вижю
раны на сердци твоемь тяжки. Уже твоей главе пасти на сырую землю». Так и произошло:
Пересвет погиб на поединке. В диалоге Пересвета и Осляби присутствует тот авторский
корректив к словам героя, которого нет в Песни о походе Игоря, где есть другое
необъяснимое расхождение между словом и делом героя.
Выражение Задонщины «главы своя положити» гораздо более правильно передает
образ, чем «главу свою приложите» Слова.
Л. В. Черепнин обратил внимание на то, что целью военной экспедиции 1185 г., по
Слову, было очищение Дона от половцев.[Черепнин Л. В. Слово о полку Игореве как
памятник публицистики XII в. (рукопись). С. 6–8.] Тринадцать раз в произведении
говорится о желании князя «испити шеломом Дон» и даже о том, что битва происходила
«на реце на Каяле, у Дону великого». Однако на Дону происходила Куликовская битва
1380 г., а сражение при Каяле, судя по летописным данным, тонко интерпретированным К.
В. Кудряшовым, разыгралось в районе Донца, т. е. вдали от течения Дона.[Кудряшов К. В.
1) «Слово о полку Игореве» в историко-географическом освещении//«Слово о полку
Игореве». М., 1947. С. 43–94; 2) Половецкая степь. С. 42–90; 3) Еще раз к вопросу о пути
Игоря в Половецкую степь//ТОДРЛ. М.; Л., 1958. Т. 14. С. 49–60. Подробнее см. главу III
настоящего исследования.] Перед нами, таким образом, еще одна неточность,
происшедшая от перенесения географических данных Задонщины в Слово.
Фрагмент № 5. Обращение к соловью.
Слово:

О Бояне, соловию стараго времени! Абы ты сиа плъкы ущекоталь , скача, славию , по
мыслену древу, летая умомъ подъ облакы , спивая (в изд.: свивая) славы обаполы сего
времени, рища въ тропу Трояню чресъ поля на горы.
Задонщина:
О, соловей, летьняа птица, чтобы ты соловей выщекотал из земли Литовской сиа
(Испр. И1 вместо двух слов : той всей, И, У Литовской) дву братов Олгердовичев… Боян…
пояше князем руским славу (Так У. И1 славы)… птицы (Так С. И1 птица их крилати. У
птицы крылати) под облакы летають…
Начав рассказывать о выступлении Игоря в поход, автор Слова совершенно
неожиданно для читателя возвращается к Бояну — «соловью», певцу старых князей,
предлагая ему «ущекотать» «сиа плъкы». В Задонщине соловей и жаворонок— верные
друзья автора. Первый должен воспеть славу князю Дмитрию, а второй призвать
Ольгердовичей на помощь великому князю из Литовской земли.
В данном случае текст Задонщины понятен: соловей должен «выщекотать» (этот
термин есть в фольклоре),[ «Стала тут сорока выщекатывать» (Гильфердинг А. Онежские
былины. 4-е изд. М.; Л., 1949. Т. 1. С. 128).] вызвать княжичей для участия в борьбе с
татарами. По Слову, соловей-Боян должен «ущекотать» (воспеть?)[По Р. О. Якобсону,
первичной была форма «въщекотал», т. е. «воспел соловьиным щекотом». Он сравнивает
ее с «вощекотал славу» по списку Ундольского Задонщины (Jakobson R. Ущекоталь
скача//Selected Writings. P. 603). Но это чтение — индивидуальное, особенность списка, в
отличие от «выщекотал» К-Б, И1 и С.] полки Игоря (подобная форма отсутствует в других
дошедших до нас памятниках). Хотя поэтическая красота обращения к соловью расцвела
новыми оттенками, смысл его усложнился.
Соловей-Боян летал умом под облаками, «свивал» славы «обаполы сего времени».
Ссылаясь на Задонщину, В. П. Адрианова-Перетц, а вслед за нею и Д. С. Лихачев
справедливо отвергают конъектуру Д. Дубенского и Ф. И. Буслаева — вторично «славию»
(вместо «славы»).[Адрианова-Перетц. Задонщина. (Опыт реконструкции). С. 219; Лихачев
Д. С. 1) Из наблюдений над лексикой «Слова о полку Игореве»//И ОЛЯ. 1949. Т. 8, вып. 6.
С. 54; 2) Текстология. С. 260. Видя, что чтение «свивая славы» создает для исследователя
чрезвычайные трудности, В. П. Адрианова-Перетц склоняется к чтению «свивая славию»
(Адрианова-Перетц. «Слово» и памятники. С. 60). Но в этом случае текст теряет уже
всякий смысл, ибо остается совершенно непонятным, что же «свивал» соловей «по обе
стороны времени».] Повторяющийся в Слове мотив «п ти п сь», «въсп ти» и т.ѣ ѣ ѣ п. при
«пояше… славу» Задонщины заставляет нас принять конъектуру Г. А. Ильинского
«спивая» (вместо «свивая») славы. Выражение «под облакы» есть и в Слове, и в
Задонщине. Но в сходном контексте его нет в притчах Соломона, к которым этот текст
восходит.[Ильинский Г. Несколько конъектур к Слову о полку Игореве: (По поводу труда
акад. В. Н. Пе-ретца)//Slavia. 1929. Roć. 8. Seś. 3. S. 651–652.]
Фрагмент № 6. Выступление в поход.
Слово:
П ти было
ѣ п сь Игореви, того (Олга) внуку: «Не ѣ буря соколы занесе чресъ поля
широкая, — галици стады бежать къ Дону великому». Чили въсп ти
ѣ было, в щей Бояне, ѣ
Велесовь внуче: « Комони ржутъ за Сулою, — звенишь слава въ Кыев .
ѣ Трубы трубять въ
Нов град , — стоять стязи
ѣ ѣ въ Путивл ». Игорь ждеть мила брата Всеволода. ѣ
Задонщина:
О, жаворонок, летьняа птица… воспой славу великому князю Дмитрию Ивановичю
и брату его, князю Владимеру Ондреевичю: «Чи ли(Так С. И1 Цег. У Ци), буря соколи (Так
У. И1 коли) зонесет (Так С. И1, У снесет) из земли Залеския в поле Половецкое». Кони
рьжут на Москве (Испр. И1 на Москве кони ръжут. С Кони ирзуть но Москве). Трубы
трубят на Коломне. Бубны (Так С. И1 В бубны) бьют в Серпухове. Звенит слава по всей
земли Руской. Чюдно стязи стоят (Испр. по С. И1 «звенит слава руская по всей земли

Руской, стоят стязи», причем «трубы… Серпухове» поставлено перед словом «звенит») у
Дону у великого на брези. Звонят колоколы вечныа в Великом Новегороде.
Певец размышляет, как бы ему воспеть поход князя Игоря, «того (Олга) внуку».
Будем ли мы считать слово «Олга» пояснением, сделанным издателями Песни, или
глоссой, имевшейся в тексте, — все равно выражение «того внуку» не прояснится.
Слово «того» будет неоправданно, ибо об Олеге Святославиче раньше не
говорилось. Следовательно, «Олга» в протографе Слова отсутствовало, а «того внуку»
имело в виду самого автора Песни, который как бы считал себя «внуком» Бояна: ведь к
соловью-Бояну он обращался и в предшествующем фрагменте, и во второй части
разбираемого.[Подробнее см. главу VII. А. В. Соловьев говорит о первичности этого
текста в Слове на том основании, что автор XVIII в. не мог бы из «многословия» любого
списка Задонщины отсеять 16 слов и расположить их «в стройном чеканном ритме
тридцати слов» (Соловьев А. В. «Комони ржуть за Сулою»//ТОДРЛ. Л., 1968. Т. 23. С. 334).
В данном случае у автора подход чисто вкусовой. Вопрос о том, мог или не мог автор
XVIII в. создать произведение «в стройном чеканном ритме», нельзя решать без анализа
всего литературного процесса.]
В. П. Адрианова-Перетц соотносит эту формулу с заглавием Игоревой песни,
которое упоминает Игоря как «внука Ольгова».[Адрианова-Перетц. «Слово» и памятники.
С. 61.] Но, во-первых, каков первоначальный текст заголовка, сама В. П. Адрианова-
Перетц точно не знает (она, например, допускает, что «Словом» Игореву песнь могли
назвать «поздние переписчики»).[Адрианова-Перетц. «Слово» и памятники. С. 45.] Во-
вторых, заглавие Слова отделено от разбираемого текста настолько, что автор Песни не
мог рассчитывать на то, что слушатель его произведения поймет «того внука» как внука
Олега Святославича.
Текст Пространной редакции Задонщины появился в результате редакционной
обработки Краткой, где с соколами сравнивались князья Дмитрий и Владимир («Они бо
взнялися, как соколи, со земли Русскыя на поля Половетц{к}ия»). Следы этого
сопоставления сохранились в Пространной редакции памятника. Автор Слова тонким
поэтическим чутьем понял слабость своего протооригинала и создал иной образ: не
соколы летели чрез поля, а галицы, ожидая трагического разворота событий.
Текст в Слове внутренне противоречив. В самом деле, соколы — князь Игорь с
воинами, галки — половцы.[См. мнение Д. С. Лихачева (Слово о полку Игореве. М.; Л.,
1961. С. 197).] Но ведь к Дону шли не половцы, а князь Игорь.
О. Сулейменов, стремясь выйти из этого круга противоречий, считает, что галками
автор Слова называл именно Игоря.[Сулейменов О. Аз и я. Алма-Ата, 1975. С. 167.] Он
неправ: ниже в Слове о половцах вторично говорится, что именно они идут к Дону
(«половци неготовами дорогами поб гоша къ Дону великому», фрагмент №ѣ 9). Но в
Задонщине речь идет о бегстве разбитых татар, т. е. текст абсолютно естествен, а в Слове
он получился искусственным. Итак, противоречие в Слове объясняется прямым влиянием
текста Задонщины.
Конструкция обращения к Бояну близка к спискам И1, У Задонщины, т. е. к
Ундольскому изводу («На Москве кони ръжут, звенит слава руская по всей земли Руской»),
который дает более позднюю последовательность городов, чем Краткая Задонщина и
список С (Задонщина, фрагмент № 7).
«На Москве» Задонщины соответствует «за Сулою» Слова, и здесь неясность: где
за Сулою? Если уже в поле Половецком, то оно появляется слишком рано, ибо русские
полки туда еще не дошли. Сама Сула взята из начала рассказа Ипатьевской летописи
1185 г. («Хоте же ехати полемь перек возле Сулу»).[ПСРЛ. Т. 2. Стб. 637.] Но возможно,
что автор Слова хотел сказать об отзвуках в Киеве русских побед над половцами за Сулою,
пограничной рекой.[Творогов. «Слово» и «Задонщина». С. 319.]
Вместо «земли Руской» Задонщины теперь речь идет о стольном граде Киеве.
Поэтический образ звенящей славы в Киеве вполне оправдан, хотя речь идет о выходе

войск Игоря из Новгорода-Северского. Вместо естественного звона вечевого колокола в
Новгороде (теперь это по смыслу Новгород-Северский) трубят в трубы (почему —
остается непонятным), а стяги стоят в Путивле, хотя Игорь ждал Всеволода не в Путивле,
а на р. Оскол.[ПСРЛ. Т. 2. Стб. 638.] Фрагмент в Слове приобрел гораздо большее
поэтическое звучание, но из-за следования тексту Задонщины кое-чего лишился в
смысловом отношении.
Н. В. Шарлемань отметил несообразность в Слове: если речь идет о начале похода,
когда «трубы трубять» в Новгороде-Северском, то получается, что войска растянулись
более чем на 100 км. Странным ему кажется и плач Ярославны в сожженном Путивле. Сам
Н. В. Шарлемань пытается выйти из затруднительного положения, считая, что речь идет о
«Путивске» (на Десне).[Шарлемань Н. В. Где был Путивль, упоминаемый в «Слове о
полку Игореве»?//ТОДРЛ. М.; Л., 1961. Т. 17. С. 327–328.] Речь, очевидно, должна идти
просто о неточностях, допущенных автором Слова о полку Игореве, а не о Путивске,
известном только одной новой туристской карте.[Ср. понимание этого места Д. С.
Лихачевым: «Трубы (еще только) трубят (созывая войска) в Новгороде (Северском), а
стяги (полки) стоят (уже) в Путивле (на пути к Половецкой степи)!» Лихачев. Слово-1982.
С. 55.]
Фрагмент Задонщины очень близок к Слову. Однако в последнем памятнике он
составляет как бы два пробных зачина Песни, обрамленных обращением к читателю и
Бояну (этой рамки в Задонщине нет). Но Задонщина Пространной редакции в данном
случае целиком основана на Краткой. Составитель этой переработки хотел сказать в духе
устно-поэтических оборотов: не буря занесла соколов в поле Половецкое, стоят стяги у
Дону. В Слове эта мысль разорвана на две, но следы ее происхождения из Задонщины
сохранились в обороте «не буря соколи занесе». Боянов зачин не имеет четкой границы,
отделяющей его от авторского изложения.[Некоторые исследователи кончают его словами
«въ Кыев ».] Мы его отграничиваем словами, совпадающими с Задонщиной, ибо ониѣ
представляют собой художественное единство. Автору Слова вообще была свойственна
манера вкладывать в уста героев цитаты из источников, которыми он пользовался. В
нашем фрагменте это сделано дважды — с фразой «не буря соколы…» и со словами
«комони ржуть…».[Если автор Задонщины обращается к жаворонку с просьбой воспеть
славу князьям-соколам, то в Слове говорится в общей форме «п ти было п сь» о соколах.]
ѣ ѣ
Ниже он приводит еще одну «прип вку» Бояна, которая навеяна пословицей о «хитре» и
ѣ
«горазде» (об этом см. в главе IV). Изяслав произносит цитату из Библии: «рек: „Дружину
твою, княже, птиць крилы приод , а зв ри кровь полизаша“». Изюминку обращения Игоря
ѣ ѣ
к дружине (фрагмент № 4) составляют слова Пересвета из Задонщины и т. д.
Фрагмент № 7. Обращение Всеволода к Игорю.
Слово:
И рече ему буй туръ Всеволодъ: «Одинъ брать, одинъ св тъ светлый — ты, Игорю,
ѣ
оба есв Святъславличя!
ѣ С длай, брате, свои бръзыи комони, а мои ѣ ти готови, ос длани ѣ
у Курьска напереди. А мои ти куряни свдоми къмети, подъ трубами повити, подъ шеломы
възлел яны, конець копия въскрьмлени, пути имь в доми
ѣ ѣ , яругы имъ знаеми, луци у нихъ
напряжени, тули отворени, сабли изъострени, сами скачють , акы с рыи влъци
ѣ въ пол , ѣ
ищучи себе чти, а князю славы (в изд.: слав ).
ѣ
Задонщина:
И молвяше Ондрей Олгердович брату своему Дмитрию: «Сами есми себе два
брата…». Седлай, брате Ондрей, свои борзый комони, а мои готовы напереди твоих
оседлали (Так К-Б. И1 трех слов нет. У оседлани. С подеманы).
Те бо суть сынове храбрии (И 1, У далее: кречати в ратнем времени ведоми
полковидцы), родишася в ратное время (Так С. И1 четырех слов нет), под трубами
повити (Испр. И1. У нет. С нечистых), под шеломы возлелияны, конец копия вскормлены
(Испр. И1 нет трех слов. С кочаны коней воскормлены)… в Литовъской земли.

…дружина нам сведома… мечи булатныя (Так С. И1 вместо трех слов: и молвяше:
поганый путь им знаем велми), а дороги нам сведомо…
…отскочи поганый Мамай серым волком…
…волцы грозно воют…
…ищут себе чести и славнаго имени.
Широко написанная картина обращения Всеволода к князю Игорю синтезирует
целый ряд фрагментов Задонщины, оставляя, впрочем, следы сшивок. Так, не вполне
удачно сочетание «одинъ братъ… оба есв ». Двукратное употребление Словомѣ
местоимения «ти» грамматически не оправданно (О. О. Гонсиоровский считает это
близким к польскому «ci»).[Гонсиоровский О. О. Заметки о «Слове о полку
Игореве»//ЖМНП. 1884. Февраль. С. 287.] Происхождение фрагмента из пяти отрывков
Задонщины видно из их стилистической своеобразности: в первом содержится обращение
к Игорю, во втором говорится о курянах («куряне» — подлежащее, «повити»,
«въскормлени», «възлел яны» — сказуемые), в третьем — фраза в страдательном залоге
ѣ
(«имь в доми», «знаеми», «отворени», «изъострени»), в четвертом опять дается сказуемое
ѣ
(«скачють») и в пятом — деепричастный оборот. Различные синтаксические элементы
фразы могут указывать на их происхождение из разных частей Задонщины.[О.
Сулейменов правильно полагает, что в XVIII в. вряд ли кто-нибудь мог найти
самостоятельно такой забытый термин, как «повиты» (Сулейменов О. Аз и я. С. 36), но не
учитывает, что он мог находиться в протографе Задонщины.]
Н. К. Гудзий тонко подметил нарушение логики в Слове, когда сначала Игорь велит
сесть дружине на коней, а затем через некоторое время то же самое ему предлагает сделать
Всеволод.[Гудзий Н. К. О перестановке в начале текста «Слова о полку Игореве»//Слово.
Сб.-1950.] Оба эти текста Слова есть и в Задонщине. Но там они помещены один вслед за
другим в естественном сочетании. Сначала Андрей Ольгердович предлагает своему брату
«сядем на борзыя своя комони», на что тот отвечает: «Седлай, брате Ондрей, свои борзый
комони, а мои готовы, напреди твоих оседлани».
Смысловой разрыв обнаруживается между фразой «Игорь ждетъ… Всеволода» и
словами самого Буй-тура о том, что его кони, оказывается, уже «готови, ос длани у
ѣ
Курьска напереди». Несообразие порождено здесь тем, что во втором случае использован
текст Задонщины, который не мог точно передать мысль автора Слова.
С серым волком половцы и Мамай сравниваются в Задонщине вполне в
фольклорном духе, а сопоставление курских кметей с волками впечатляет своей
неожиданностью. Подобное сравнение героев (отрицательных и положительных) с волком
типично для Слова о полку Игореве (с волками сравниваются Гзак, Всеслав, Игорь и
Овлур).
Фрагмент № 8. Новые предзнаменования.
Слово:
Тогда въступи Игорь князь въ златъ стремень и по ха по чистому полю.
ѣ Солнце
ему тьмою путь заступаше. Нощь стонущи ему грозою. Птичь убуди. Свистъ зв ринъ
ѣ
въста близ ( в изд.: зби). Дивъ кличетъ връху древа, велитъ послушати земли незнаем ,
ѣ
Влъз и Поморию, и Посулию, и Сурожу…
ѣ
Задонщина:
Тогда князь великый вьступи в златое стремя , взем свой меч в правую руку свою,
помоляся Богу и пресвятии Богородицы. Солнце ему ясно на въстоцы сияет и путь
поведает (Так У, С. И1 трех слов нет)…
Силнии полкы съступалися вместо… протопташа холми и лугы. Возмутися реки и
езера.
Кликнуло диво… велит послуишти грозъным землям. Шибла слава к Железным
вратом, к Риму…
В Задонщине описывается выезд князя из Москвы («князь великый въступи в
златое стремя» и т. д). В Слове это описание помещено в середине рассказа,[Мотив

«чистого поля», отсутствующий в Задонщине, фольклорного происхождения. В Слове о
полку Игореве «стремя» и «грозным» Задонщины заменены летописными терминами
«стремянем» и «незнаем». (Эти термины автор охотно использует и далее. Например,
«ступаетъ въ златъ стремень», «въ пол незнаем ».) а далее снова повторяется мотив оѣ ѣ
знамении, как бы возвращающий читателя к рассказу, прерванному большой вставкой из
Задонщины. Это-то и давало исследователям основание для того, чтобы произвести
перестановку в тексте Слова, предложенную еще А. И. Соболевским. В. П. Адрианова-
Перетц, стремясь ее подкрепить, ссылается на иную последовательность изложения в
Задонщине.[Адрианова-Перетц. Задонщина. (Опыт реконструкции). С. 218.]
Действительно, обращение к соловью в Задонщине помещено раньше призыва сесть на
«борзыя комони». Но, с другой стороны, непосредственно перед выездом Дмитрия в поле
(«въступи в златое стремя») помещен эпизод о волках («волци грозно воють»), а волков мы
находим в предполагаемой «вставке» перед аналогичным текстом в Слове. Следовательно,
Задонщина не дает достаточных оснований для перестановки фрагмента «О Бояне…
князю слав ».[О том, что предлагавшаяся А. И. Соболевским и Н. К. Гудзием
ѣ
перестановка текста противоречит Задонщине, писали Д. С. Лихачев («Слово о полку
Игореве». 3-е изд. Л., 1953. С. 238 (Библиотека поэта. Малая серия)), В. И. Стеллецкий
(см. его статью: К вопросу о перестановке в начале текста «Слова о полку
Игореве»//ТОДРЛ. М.; Л., 1955. Т. 11. С. 48–58), Б. И. Яценко (Солнечное затмение в
«Слове о полку Игореве» //ТОДРЛ. Л., 1976. Т. 31. С. 116–122) и др. {Литературу о
перестановках в «Слове» см.: Творогов О. В. Перестановки в тексте «Слова» И
Энциклопедия. Т. 4. С. 78–83.}]
Начало фрагмента в Слове противоречиво. Ведь, по летописи, Игорь ждал своего
брата у р. Оскол.[ПСРЛ. Т. 2. Стб. 638.] По контексту Слова, он также ждет его где-то
около «чистого поля». Но тогда прав Н. К. Гудзий, считающий, что «когда уже пройден
был большой путь в степь», тогда было уже поздно «думать о седлании коней,
символически означавшем именно лишь приготовление к походу».[Гудзий Н. К. О
перестановке в начале текста «Слова о полку Игореве». С. 253.] И вместе с тем события,
по Слову, происходят, скорее всего, в Путивле, откуда князь выступает в поход
(«въступи… въ златъ стремень», судя по порядку изложения, по прибытии туда
Всеволода). Мотив Задонщины о сияющем солнце в сочетании с летописными сведениями
дал основание для повторного упоминания о затмении, хотя об этом сказано было выше,
еще до отъезда Игоря. Эта нелогичность также, казалось бы, подкрепляла позиции тех, кто
считал фрагмент «О Бояне… князю слав » вставкой. Но даже если б мы это допустили, то
ѣ
все равно оказалось бы, что о затмении говорилось дважды (хотя разрыв между этими
двумя упоминаниями о мрачном предзнаменовании и сократится).
Соединение двух фрагментов Задонщины в один привело к ряду неловкостей. В
Задонщине див предсказывает победу, и это понятно. Но зачем разносить по всем рекам и
городам весть о походе Игоря, закончившемся поражением? Оправданием этому может
быть лишь сам образ дива как вещей птицы, предсказывающей будущее. Ее появление
вызывается только законами художественного творчества и пристрастием автора к
древнерусской мифологии.[Див хорошо известен в украинском фольклоре. См. проклятие,
бытовавшее в Киевском уезде: «щоб на тебе див прийшов» (Гринченко. Словарь. Т. 1. С.
381). Знали дива и в Белоруссии (Мачульсм. Да пытаньня. С. 112); ср.: Булаховский Л. А.
Лшгастичш уваги про м1фолопчш назви «Слова о полку Игореве»//Мовознавство. Кшв,
1959. Т. 15. С. 22. Возможно, «див» — ориентализм очень старого происхождения (от dev
— дьявол): Фасмер. Этимологический словарь. Т. 1. С. 512.]
Т. Чижевская считает зловещий облик дива в Слове о полку Игореве
свидетельством в пользу первичности этого памятника по сравнению с Задонщиной, где
его функции неясны, да и упоминается он в разных списках то в единственном, то во
множественном (в одном месте списка У) числе.[Cizevska Т. A comparative Lexicon… P.
324, 326–327.] Но мы уже писали, что в Краткой редакции Задонщины дива еще не было.

«Диво» появляется только в Пространной редакции под влиянием Сказания о Мамаевом
побоище. В одном случае «диво» предсказывает победу русским воинам и «кличет» под
татарскими саблями, а в другом оно «веръжено… на землю» русскими воинами. Его
функции действительно не выкристаллизовались. Следы двойственности «дива»
сохранились в Слове о полку Игореве. Но здесь он в одном случае предупреждает врагов о
походе русских войск, а в другом «връжеса… на землю» при победе половцев. Отдать
предпочтение диву Слова о полку Игореве очень трудно.
Весьма странен и набор земель, которые должны были слушать клик дива: здесь и
русское Посулье, и Сурож,[Судьба Сурожа в конце XII в. не вполне ясна. Ибн-ал-Атир
сообщает о нем в связи с нашествием татар 1223 г., что это город кипчаков (Васильевский
В. Г. Труды. Пг., 1915. Т. 3. C. CLXVIII). Ср.: Якобсон А. Л. Средневековый Крым: Очерки
истории и истории материальной культуры. М.; Л., 1964. С. 78). Когда и в какой форме
установилась власть в Суроже, нам неизвестно. Истолковывать «незнаемая» (земля) как
«утраченная» (см. у А. Л. Якобсона) нам кажется искусственным.] и половецкое Поморье.
Их объединяет только южное расположение, но почему они должны слушать дива, неясно.
Не менее удивительно название всех этих хорошо известных Руси XII в. краев «незнаемой
землей».
Фрагмент № 9. Поход к Дону.
Слово:
А половци неготовами дорогами поб гоша къ Дону великому. ѣ Крычатъ т л гы ѣ ѣ
полунощы, рцы лебеди роспужени. Игорь кь Дону вой ведешь. Уже бо б ды
ѣ его пасуть
птиць под облакы (в изд.: пасетъ птиць подобию). Вльци грозу въсрожатъ по яругамъ. Орли
клекшомь на кости зв ри зовутъ.
ѣ Лисици брешутъ на чръленыя щиты. О Руская земле!
Уже за шеломянемь еси! Длъго ночь мркнетъ. Заря св тъ запала. Мъгла поля покрыла.
ѣ
Щекотъ славий успе. Говоръ галичь убуди. Русичи великая поля чрьленьши щиты
прегородиша, ищучи себе чти , а князю славы.
Задонщина:
Туто ся погании разлучишася боръзо, розно побег- ши неуготованньши дорогами в
Лукоморье…
Князь Владимер полки ( Так У. И1 пакы) пребирает и ведет к быстрому Дону.
Уже бо въскрипели телегы меж Доном и Непром, идут хинове на Руськую землю.
А уже беды их пасоша (Так У. И1 пловуще. С пашутся): птицы (Так У, С. И1 птица
их крилати) под облакы летають, ворони часто (Так У. И1 нет) грають, а галицы своею
речью говорять, орлы восклегчють (Испр. И1 крылатии въсплещуть), а волци грозно воють
(Так У. И1 воюють), а лисицы на кости брешут. Земля Руская (Испр. (Так С. И1 то ти. У то
первое) есть как за Соломоном царем побывала.
Рускии сынове поля широкыи кликом огородиша, золочеными доспехи осветиша.
…гремят удальцы… черлеными щиты.
Пашут бо ся… хорюгове, ищут себе чести и славнаго имени.
Фрагмент Слова начинается «бегством» половцев к Дону. Глагол «побежать»
уместнее в Задонщине, где он употреблен для характеристики бегства татар, разбитых
Дмитрием Донским, чем в Слове, где говорится о движении половцев навстречу русским.
[Во всех дошедших до нас списках Задонщины говорится о «неуготованных дорогах»;
«неготовыми дорогами» бегут татары лишь в Никоновской летописи (ПСРЛ. СПб., 1897. Т.
11. С. 64) и в Летописной повести (Повести. С. 36). Но, может быть, в недошедшем списке
Задонщины стояло также «неготовыми». Вопрос остается неясным.] И в этом фрагменте
заметно стремление к поэтическому переосмыслению текста Задонщины. Так, телеги уже
не скрипят, а «крычать», подобно лебедям «роспущеным». Волки не просто воют, а «грозу
въсрожать по яругамъ». Лисицы брешут «на чръленыя щиты». В Задонщине лисицы «на
кости брешут». Это в общем понятно, хотя и не очень складно: лай лис предвещает
дурное, в данном случае гибель Мамая. Но вот в Слове лисицы «брешутъ на чръленыя
щиты». Это поэтически выразительно, но в смысловом отношении менее определенно,

чем в Задонщине.[О происхождении этого варианта «лая» лисиц см. главу III.] Впрочем,
«кости» в Слове остаются — «орлы клектомъ на кости зв ри зовутъ». И здесь ощущаетсяѣ
переделка первоначального текста. «Клекот» орла является дурным предзнаменованием
уже сам по себе, но почему он сделался призывным кличем для зверей (и каких)? Текст
Слова в данном отрывке может быть объяснен введением мотива о «черленых щитах»,
который разорвал фольклорную ткань Задонщины. Исследователи давно подметили, что
таких сочетаний, как лай лисиц на щиты и клекот орла для созыва зверей, ни устная, ни
письменная литература не знают.[Перетц. Слово. С. 179.]
Можно было бы утверждать, что мотив «черленых щитов» перенесен в Задонщину
из Слова, ибо он до сих пор в памятниках Древней Руси не был известен. Однако недавно
Б. М. Клосс обнаружил запись эпического сказания об Алеше Поповиче (в рукописи 60-х
гг. XVI в.). В нем упоминается «черлен щит».[Клосс Б. М. Новый памятник русского эпоса
в записи XVI века // История СССР. 1968. № 3. С. 156.] Следовательно, в литературе
XVI в. это выражение бытовало, а вот о литературе XII в. этого сказать нельзя.
Выражение «за Соломоном» Задонщины превратилось в «за
шеломянем»[ «Шеломя» также дважды встречается в Сказании о Мамаевом побоище
редакции Никоновской летописи.] (о том, что весь отрывок с Соломоном в Пространной
Задонщине вторичен по сравнению с Краткой редакцией, нам уже приходилось писать.
См. Задонщина, фрагмент № 13). Допустить же, что благочестивый автор Задонщины из
«шеломя» (холма)[По А. В. Соловьеву, «шеломянем» называли пограничный вал,
опоясывавший Русскую землю на юге (Соловьев А. В. Шоломя или соломя //Intertational
Journal of Slavic Linguistics and Poetics. 1968. Vol. 11. P. 100–109). Толкование очень
сомнительное, не подтвержденное дошедшими до нас источниками.] произвел имя
библейского царя, трудно. Зато иное соотношение текстов естественно. Дело в том, что в
рассказе Ипатьевской летописи по Ермолаевскому списку (текстом, близким к этому
списку, пользовался, как мы увидим далее, автор Слова) под 1184 г. встречается
выражение «по солъомину» (в Ипатьевском — «по шоломяни», в Хлебниковском и
Погодинском — «по солъмине»).[Контекст Ипатьевской летописи (ср.: «взиидоша на
шоломя… едуще по шоломени», см.: ПСРЛ. Т. 2. Стб. 635–636) не оставляет сомнения, что
речь идет о холме, а не о проливе («соломя»). См. под 1151 г.: «поиде Гюрги за шоломя (X,
П «соломя»)» (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 435).] Это давало основание автору отождествить
выражения Задонщины и летописи.[К тому же «шеломя» в значении горки, холма, кургана
знают северные говоры (Даль. Толковый словарь. Т. 4. С. 627).] А так как в Слове
встречается мена «ш» и «с» («шизый» вместо «сизый»), то и в данном случае выражение
«за шеломянем» вместо «за соломянем» можно объяснить тем же языковым явлением.[А.
В. Соловьев также считает, что «шеломянем» произошло от «соломянем» в результате
мены «с» на «ш» (Соловьев А. В. Шоломя или соломя. Р. 109).] Неясный текст
Пространной редакции Задонщины преобразился в поэтическую формулу, наполненную
лирическим раздумьем о родине. «Пасетъ птиц подобию», очевидно, недоразумение.
Вероятно, в протографе Слова, как и в Задонщине, стояло «пасут (т. е. стерегут; «у» в
белорусской скорописи XVIII в. похоже на « »)[Черепнин Л. В. Русская палеография. М.,
ѣ
1956. С. 385.] птицы («ц» надстрочное) под облакы»[Обоснование этого чтения см. в
статье: Айналов Д. В. Замечания к тексту Слова о полку Игореве //ТОДРЛ. М.; Л., 1935. Т.
2. С. 82–84. Выражение «подъ облакы» встречаем в Слове еще дважды («орломъ подъ
облакы», «умомъ подь облакы»).] (выносное «л» опущено, а надстрочное «к»
превратилось в «ю»). В Слове один и тот же образ и эпитет повторяются неоднократно.
Так, рефрен «ищучи себе чти, а князю славы» был уже в фрагменте № 7, «кликомъ поля
прегородиша» — в фрагменте № 12. К «Русской земле», которая «за шеломянемъ», автор
обращается в фрагменте № 11.
Фрагмент № 10. Ольгово гнездо.
Слово:

Дремлетъ въ пол Ольгово хороброе ѣ гн здо, ѣ далече залет ло. Не ѣ было н (в изд.: ѣ
нъ) в обидк порождено, ни соколу, ни кречету, ни теб ,
ѣ чрьный воронь, поганый
половчине! Гзакъ б житъ с рымъ
ѣ ѣ влъкомъ. Кончакъ ему сл дъ править къ Дону великому. ѣ
Задонщина:
Братия и князи руския, гнездо есмя князя Володимера Киевского… Доселя есмя
были не обижены ни ястребу, ни соколу (Так по С. И1, У вместо восьми слов: ни в обиде
есмя были. У ни в обиде есми были по рожению ни ястребу. С ни от кого ни ястребу ни
соколу), ни белоозерскому кречету, ни тому же псу (Так С. И1, У ни черному ворону)
поганому Мамаю.
…и отскочи поганый (Так У, С. И1 нет) Мамай серым волком…
В печатном тексте Слова искажено «небылонъ обид порождено». Надо читать «не
ѣ
было н в обид по рождению» («н» — выносное на конце слова). Правильное чтение
ѣ ѣ
восстанавливается по Задонщине. В Слове вводится поэтический образ далеко
залетевшего храброго гнезда Ольговичей.
Л. А. Дмитриев считает, что текст Слова ближе к Краткой редакции Задонщины.
{Эту мысль он высказал в своем выступлении по моему докладу о Слове о полку Игореве,
прочитанному 27 февраля 1963 г. в Институте русской литературы (Пушкинском Доме).} В
самом деле, Игорь был внуком Олега и Дмитрий Донской — внуком Ивана Калиты. Но это
соображение нельзя принять на том основании, что текстологически фрагмент Слова
совпадает с Пространной, а не Краткой редакцией Задонщины. «Внуками» и «дедами» в
Древней Руси часто называли предков, {В главе III будет показано, что автор Слова о
полку Игореве воспринял эту традицию из русских летописей.} и потому совпадение в
данном случае нехарактерно.
Фраза о том, что Ольгово гнездо не было рождено для обиды соколу, кречету и
ворону, может создать у читателя впечатление о непобедимости войск Игоря. Но его полки
были разбиты половцами. И здесь текст Задонщины недостаточно гармонично вошел в
поэтическую ткань Слова.
Отстаивая тезис о первичности Слова, Д. С. Лихачев говорит о естественности
фразы «не было… в обид порождено», ибо Игорь Святославич — первый русский князь,
ѣ
попавший в плен к степнякам. «Но то же самое сказать после полуторастолетнего еще не
кончившегося чужеземного ига о всех русских князьях было невозможно».[Лихачев.
Черты подражательности «Задонщины». С. 98.] Однако в речи Дмитрия Донского ничего
подобного нет. Обращаясь к русским князьям, Дмитрий говорит лишь о том, что они
(участники грядущего похода на татар) никогда не были «обижены» (т. е. разбиты)
Мамаем.[В битве на р. Пьяне (1377 г.) с Арапшою Дмитрий Донской непосредственно не
участвовал. По Ермолинской и Львовской летописям, ответственность за поражение в этой
битве перелагается на нижегородских князей (Черепнин Л. В. Образование Русского
централизованного государства в XIV–XV веках. М., 1960. С. 579).] Известно, что в 1378 г.
на р. Воже русская рать, возглавленная самим Дмитрием Ивановичем, даже разбила войско
Бегича, посланного на Русь Мамаем. Следовательно, текст Задонщины о том, что Дмитрий
Донской и его сподвижники не были «изобижены» Мамаем, точно передает положение
вещей накануне Куликовской битвы.
Фрагмент № 11. Новые предзнаменования.
Слово:
Другаго дни велми рано кровавых зори св тъ пов даютъ. Чръныя
ѣ ѣ тучя съ моря
идуть, хотятъ прикрыти 4 солнца, а в нихъ трепещуть синии[В оригинале Слова могло
читаться «силнии», как в Задонщине (выносная «л» в издании иногда пропускается]
млънии. Быти грому великому , итти дождю стрелами съ Дону великаго! Ту ся копиемъ
приламати, ту ся саблямъ потручяти о шеломы поло- вецкыя, на р ц
ѣ ѣ на Каял ѣ у Дону
великаго. О Руская земл ! Уже за (
ѣ в изд.: не) шеломянемъ еси! Се в mpu, ѣ Стрибожи внуци,
в ютъ съ
ѣ моря стрелами на храбрыя плъкы Игоревы! Земля тутнетъ. Р кы мутно текуть. ѣ
Пороси поля прикрываютъ.

Задонщина:
Уже, брате, возвеяиш силнии ветри с моря (Испр . И1, У по морю) на усть Дону и
Непра, прилелеяша великиа тучи на Рускую землю, из них выступают кровавыя зори , и в
них трепещуть силнии молнии. Быти стуку велику на речьки Направде меж Доном и
Непром…
…стоят стязи у Дону великого…
Тогда бо силнии тучи съступалися вместо… сияли молнии, громи гремели велице…
гремели князи рускиа мечи булатными о шеломы хыновскыа.
Первый и третий из приведенных отрывков Пространной Задонщины помещены в
ее второй части, отсутствуют в Краткой и являются позднейшим дополнением текста
памятника (см. Задонщина, фрагмент № 25).
В данном фрагменте, как и в ряде других, автор Слова синтезировал материал
сходных текстов Задонщины и создавал на этой основе яркую поэтическую картину.
Поэтические дополнения в Слове иногда разрывают текст его протооригинала. Это
относится и к фразе «хотять прикрыти 4 солнца» (т. е. четырех князей), она осложняет
следующее «а въ нихъ (т. е. в тучах) трепещуть синии млънии», но «молнии» отделяются
теперь от «туч» символикой четырех солнц. Ветры теперь становятся «Стрибожьими
внуками» и веют стрелами («стрелами» в Слове также идет и дождь). Стрибог вряд ли был
в древности богом ветров — перед нами образец поэтической фантазии автора.[Аничков
Е. В. Язычество и Древняя Русь. СПб., 1914. С. 339–340. А. Преображенский видит в
Стрибоге («сътьри-богъ») разрушающее начало (см.: Преображенский. Этимологический
словарь. Т. 2. С. 397–398; Булаховский Л. А. Лшгвютичш уваги… С. 23); М. Вей — «бога
неба» (Вей М. К этимологии древнерусского Стрибогъ//ВЯ. 1958. № 3. С. 96–99).
Наиболее убедительно истолкование Стрибога как «отца-неба», предложенное В. Н.
Топоровым (Топоров В. Н. Фрагмент славянской мифологии//Краткие сообщения
Института славяноведения. М., 1961. Вып. 30. С. 26). (См. также: Соколова Л. В.
Стрибог//Энциклопедия. Т. 5. С. 68–70.)]
Фрагмент № 12. Начало битвы. Обращение ко Всеволоду.
Слово:
Стязи глаголютъ: половцы идуть отъ Дона, и отъ моря, и отъ вс хъ странъ. Рус-ѣ
кыя плъкы отступиша. Д ти б сови
ѣ ѣ кликомъ поля прегородиша , а храбрим русици
преградиша чрълеными щиты.
Яръ туре Всеволод !
ѣ mouшu на борони, прыщеши на вой стрелами, гремлеши о
шеломы мечи харалужными! Камо, туръ, поскочяше, своимъ златымъ шеломомъ
посвечивая, тамо лежать поганыя головы половецкыя, поскепаны саблями калеными
шеломы оварьскыя отъ тебе, яръ туре Всеволоде!
Задонщина:
Гремят мечи булатные (Так У. И1 нет) о шеломы хиновъския, поганый покрыта
руками главы своа. Тогда погании… отступииш. Стязи ревуть (Так И2. И1 ктязю ревуть)
от великого князя… погании бежать. Рускии сынове поля широкыи кликом огородиша,
золочеными доспехи осветиша. Уже стал бо тур на боронь (Так И2. И1 вместо фразы .
Въстал уже тур оборен)… Тако бо Пересвет поскакивает на борзе кони, а злаченым
доспехом посвечиваше…
И нукнув князь Владимер Андреевич, гораздо скакаше по рати поганых татар,
златым шеломом посвечиваше. Гремят мечи булатныа о шеломы хыновскые.
Фрагмент чрезвычайно важен для понимания Слова. Образ тура, ставшего «на
боронь» в Задонщине, ассоциировался в представлении автора Слова с Владимиром
Серпуховским, так как этому князю в Слове параллелен образ Всеволода. К последнему и
было прибавлено определение «тур» или «буй-тур». Образ русичей, преградивших поле
«чрълеными щитами», уже был частично использован автором выше (см. фрагмент № 9).
Вообще мотив «чръленых щитов», навеянный Задонщиной, принадлежит к числу
излюбленных в Слове. Замена «отступиша» на «оступиша», которую делают некоторые

исследователи,[Слово-1950. С. 14; Адрианова-Перетц. «Слово» и памятники. С. 93.]
Задонщиной не подкрепляется.
Если Краткая редакция Задонщины дает первоначальный текст о свисте Пересвета
по сравнению с «кликом» русских сыновей Пространной редакции, то вариант Слова с
«кликом» половцев будет еще более поздний. Ведь Краткую и Пространную редакции
связывает сочувствие авторов Пересвету и русским сыновьям, а в Слове «кличут» уже
враги, т. е. потеряна общая нить, связывавшая ранее две редакции Задонщины. Впрочем,
следы старого образа сохранились во второй части фразы Слова («русици преградиша
чрълеными щиты»).
Д. А. Авдусин обратил наше внимание на то, что в этом фрагменте (как и ниже в
фрагменте № 14) «саблям» Слова соответствуют «мечи» Задонщины. Он считает, что
замена сабли стареющим видом оружия — мечом (после XIV в. сабля вытеснила меч)
маловероятна. Сабля впервые упоминается в вводной части Повести временных лет. Здесь
хазарские старцы говорят: «мы доискахомся ору-жьемь одиноя страны, рекше саблями, а
сих оружье обоюду остро, рекше мечи».[ПСРЛ. Т. 2. Стб. 12.] Под 968 г. печенежский
князь дал «Претичу конь, саблю, стрелы: он же дасть ему брони, щит, мечь».[ПСРЛ. Т. 2.
Стб. 55.] По наблюдениям А. А. Шахматова, первую запись сделал составитель Киевского
свода 1073 г. (или Начального 90-х гг. XI в.), а вторая появилась только в Начальном своде
90-х гг. XI в.[Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб.,
1908. С. 126–127, 426–427.] Следовательно, еще в конце XI в. сабля считалась оружием
хазарским и печенежским, а меч — русским.
В изображении событий XI в. сабля упомянута всего один раз под 1086 г., когда
Нерядец «саблею прободе» князя Ярополка.[ПСРЛ. Т. 2. Стб. 197.]
В Ипатьевской летописи при изложении событий XII в. — 30-х гг. XIII в. (до
нашествия татаро-монгол) сабля упоминается трижды. Однажды при нападении берендеев
«с саблями» (1146 г.), другой раз при нападении торков, когда Воибор Генечевич «сече по
главе саблею» князя Изяслава (1162 г.), и только однажды в описании событий
внутрирусских (убийство Андрея Боголюбского в 1175 г.).[ПСРЛ. Т. 2. Стб. 326, 518, 587.]
При этом меч в летописи упоминается двадцать раз. В Лаврентьевской летописи сабля
упомянута один раз (в событиях 1175 г.), а меч — девять. В Новгородской 1 летописи за
XII в. — 30-е гг. XIII в. сабли вовсе нет, а о мече говорится дважды.[Приведя некоторые из
указанных выше сведений, А. В. Соловьев не подвергает их источниковедческому анализу
и не сопоставляет их с упоминаниями летописи о мечах (Соловьев А. В. Копья
поют//Publications of the Modern Humanities Research Association. Leeds, 1970. Vol. 2. P. 247,
248).]
Таким образом, летопись практически до татаро-монгольского нашествия не знает
сабли как оружия русских воинов на поле битвы.[A. H. Кирпичников считает, что сабля в
XII–XIII вв. потеснила меч лишь в ближайших со степью местах (Кирпичников А. Н.
Древнерусское оружие. М.; Л., 1966. Вып. 1. С. 66). Даже на сравнительно поздних
миниатюрах Лицевого свода (XVI в.), «чем древнее изображаемые события, тем чаще
изображаются мечи» (Арциховский А. В. Древнерусские миниатюры как исторический
источник. М., 1944. С. 46). На миниатюрах Кенигсбергской летописи (XII–XV вв.)
изображено 220 мечей и только 144 сабли (Там же. С. 8, 20).]
Это соответствует и Задонщине, где мечи упомянуты восемь раз (у русских), а
сабля один раз (у татар). Замена же меча саблей в Слове легко находит объяснение.
Очевидно, позднейший автор не был достаточно осведомлен в специфике древнерусского
оружия и употреблял меч и саблю в одинаковом значении. Приведя фразу, близкую к
Задонщине («гремлеши о шеломы мечи»), он не хотел повторять тот же образ,
видоизменил его, сказав «поскепаны саблями калеными шеломы». Но все это лишний раз
подтверждает первичность текста Задонщины и вторичность Слова, автор которого не
знал, что в XII в. сабля на Руси была малоупотребительным оружием.[Поэтому вывод А.

В. Соловьева о том, что «автор Слова прекрасно разбирался в древнерусском оружии»
(Соловьев А. В. Копья поют. Р. 250), не соответствует действительности.]
Фрагмент № 13. Княжеские усобицы.
Слово:
Тъй бо Олегь… ступаетъ въ златъ стремень… Бориса же Вячеславлича слава на
судъ приведе и на Канину зелену паполому постла за обиду Олгову, храбра и млада князя…
Тогда по Руской земли р тко ѣ ратаев кикахуть, нъ часто врани граяхуть, трупиа ѣ
себ д ляче,
ѣ ѣ а галици свою р чъ говоряхуть, ѣ хотять полет ти на уедие. ѣ
То было въ ты рати и въ ты плъкы, а сицей рати не слышано!
Задонщина :
Тогда князь великый вступи в златое стремя… …чаду моему Якову на зелену
ковылу за землю Рускую (Испр. по С. И1 вместо шести слов : земли не лежати на поли
Куликове за веру хрестьянскую. С но зелену ковылу зо землю Рускую) и за обиду великого
князя Дмитрия Ивановичя.
В то время по Резанской земли около Дону ни ратаи (Так У. И1 нет. С. ни ратои) ни
пастуси не (Так У, С. И1 нет) кличут, но толко часто (Так С. И1 одне) вороне грають,
трупу ради человечьскаго…
…ворони часто (Так У, С. И1 нет) грають, а галицы своею речью говорять.
Нам уже приходилось писать, что весь контекст Пространной Задонщины с
«зеленой», а не белой ковылью вторичного происхождения сравнительно с Краткой (см.
Задонщина, фрагмент № 17).
В этом фрагменте Слова помещено лирическое отступление о княжеских усобицах
во время Олега Святославича. Отклонение навеяно рассказом Задонщины, где говорится о
разорении Рязанской земли князя Олега. Автор Слова перенес эту картину во времена
Олега Черниговского. Судя по композиции Песни, ее автор хотел сказать, что поражение
русских князей на Каяле объясняется их распрями. Но ничего подобного у него не
получилось. Рассказав текстом, близким к Задонщине, о гибели князя Бориса в битве на
Нежатиной ниве («паполома» — погребальное покрывало) и опустошении Русской земли,
он просто прибавляет: «так было во время тогдашних битв, а такой рати (как битва на
Каяле) даже и слышно не было». Трудно сказать, почему автор воздержался от, казалось
бы, естественного объяснения причин событий 1185 г.: то ли это вызывалось отсутствием
подходящего текстового материала, то ли другими обстоятельствами.
Многие исследователи, исходя из чтения Задонщины, предлагают конъектуру «на
ковылу»,[Это чтение дают Н. С. Тихонравов, В. Миллер, А. П. Кадлубовский, В. Яковлев,
П. Владимиров, И. Козловский, А. Обремска-Яблоньска и др. В последнее время его
поддерживали М. В. Щепкина из палеографических соображений (см. ее работу:
Замечания о палеографических особенностях рукописи «Слова о полку Игореве»//ТОДРЛ.
М.; Л., 1953. Т. 9. С. 22), В. Ф. Ржига («Слово о полку Игореве». М., 1961. С. 320), Р. О.
Якобсон (см. его статью: Изучение «Слова о полку Игореве» в Соединенных Штатах
Америки//ТОДРЛ. М.; Л., 1958. Т. 14. С. 106), а также отчасти Л. А. Булаховский (в статье:
О первоначальном тексте. С. 442).] считая «канин» опиской.
Другая группа исследователей (И. М. Снегирев, А. И. Соболевский, В. Н. Перетц,
Л. А. Дмитриев, Д. С. Лихачев и др.) считала, что в Слове упоминается речка Канин
(находится в Черниговщине), о которой говорится в Лаврентьевской и Радзивиловской
летописях под 1152 г.[ «Вси поидоша к Чернигову и перешедше Сновъ и сташа у Гуричева
близь города, перешедше Канинъ» (ПСРЛ. Л., 1927. Т. I, вып. 2. С. 338). См.: Дылевский Н.
«На Канину зелену паполому постла»//Известия на Института за българска литература.
София, 1955. Кн. 3. С. 102; Ангелов Б. Бележки върху «Слово о полку Игореве»//Там же.
София, 1957. Кн. 5. С. 459–460. В последнее время об этом также писали: Д. С. Лихачев
(Слово-1950. С. 112); Дылевский H. М. Лексические и грамматические свидетельства
подлинности «Слова о полку Игореве»//Слово. С6.-1962. С. 187–190; Попов А. И. «Каяла»
и «канина» в «Слове о полку Игореве»//РЛ. 1967. № 4. С. 217–218. По К. В. Кудряшову,

Канин-речка в 2 км к востоку от Чернигова (Кудряшов. Половецкая степь. С. 78). См.
также Салмина М.А. Канина//Энциклопедия. Т. 3. С. 9—11.]
Нам также представляется невозможным считать чтение «Канину» опиской, ибо эта
«описка» удивительным образом совпадала бы с географическим наименованием речки,
находящейся около Чернигова, т. е. как раз в том районе, где происходила битва на
Нежатиной ниве 1078 г., которую имел в виду автор Слова о полку Игореве. И вместе с тем
весь контекст фразы «На Канину зелену… за обиду» говорит о ее непосредственной связи
с Задонщиной. Поскольку в Задонщине фраза грамматически и в смысловом отношении
совершенно логична, а в Слове требует очень больших натяжек в объяснении (Канин —
мужского рода,[Поэтому некоторые исследователи считают, что речь идет не о речке, а о
«зеленом луге» Канин. Ведь речка «зеленой» вряд ли могла быть (Голубовский П. В.
Историческая карта Черниговской губернии//Труды XIII Археологического съезда. М.,
1908. Т. 11. С. 27; Насонов. «Русская земля». С. 228). («Зеленой» названа не речка, а
паполома. См.: Лихачев. Слово-1982. С. 60.)] а не женского), мы считаем чтение
Задонщины первичным. Следы того, что у автора Слова находился текст Задонщины с
«ковылой», можно обнаружить. Ведь «ковыль» встречается еще раз в Слове и в сходном
контексте (Ярославна сетует, что ветер ее «веселие по ковылию разв я», имея в видуѣ
гибель русских воинов).
Итак, автор Слова заменил «ковылу» своего источника «Каниным», взятым из
летописи,[В. П. Адрианова-Перетц считает, что «невозможно представить автора, который
поставит это загадочное название вместо простого „ковыль“» (Адрианова-Перетц.
«Слово» и «Задонщина». С. 153). Как мы видим, подобная замена была вполне возможна,
ибо «Канин» находился в том источнике (Радзивиловской летописи), которым широко
пользовался автор Слова (подробнее см. главу III).] согласовав его с прилагательным
«зелена». Л. А. Булаховский правильно писал: «„На Канину“ вместо „на Канин“ легко
могло возникнуть как описка под влиянием следующего „зелену“».[Булаховский. О
первоначальном тексте. С. 442. Это же см.: Дылевский H. М. Лексические и
грамматические свидетельства… С. 187.]
Так гипотеза о происхождении литературной формы Слова из Задонщины и
исторических сведений из летописи примиряет два чтения («ковылу» и «Канину») и
объясняет неясность сохранившегося текста Песни. Наконец, в Слове систематически
глагол «кликати» заменяется более поэтичным «кикать» (см. плач Ярославны): кичут
только птицы (столь излюбленные автором Слова).[О. В. Творогов видит первичность
Слова в том, что в Задонщине нарушена параллель «редко — часто», имеющаяся в
Игоревой песни (Слово-1967. С. 491). Но этой параллели первоначально могло не быть, а
«частое» граяние воронов просто противостояло кликам пахарей. Автор Слова мог
Добавить наречие «редко» с целью придать картине большее поэтическое звучание]
Фрагмент № 14. Завершение битвы.
Слово:
Съ зараниа до вечера, съ вечера до св та летятъ стр лы каленыя,
ѣ ѣ гримлють сабли о
шеломы , трещать копиа харалужныя въ пол
ѣ незнаем среди земли Половецкыи. ѣ Чрьна
земля подь копыты, костьми была пос яна, а кровию польяпа, тугою
ѣ взыдоша по Руской
земли.
Что ми шумить, что ми звенить давечя рано предъ зорями! Игорь плъкы
заворочаешь, жаль бо ему мила брата Всеволода. Бишася день, бишася другый. Третьяго
дня кь полуднию падоша стязи Игоревы. Ту ся брата разлучиста на брез быстрой Каялы.
ѣ
Ту кроваваго вина не доста. Ту пиръ докончаша храбрии русичи: сваты попоиша, а сами
полегоша за землю Рускую.
Ничить трава жалощами, а древо с тугою кь земли преклонилось…
А погании съ вс хъ странъ прихождаху съ победами
ѣ на землю Рускую…
Задонщина:

…треснута копия харалужная (Испр . И1 харауж- ничьными) о доспехы татарскыа,
вьзгремели мечи булатныя о шеломы хиновския на поле Куликове, на речки Направде.
Черна земля под копыты, костьми татарскими поля насеяша, а (Так У. И1 нет) кровию
земля полита (Испр. И1, У пролита).
Что шумит, что гримит рано пред зарями! Князь Владимер полки (Так У, С. И1
пакы уставливает и) пребирает…
…гремели князи рускиа мечи булатныя (Так С. И1 нет) о шеломы хыновскыа. Из
утра билися до полудни…
…князь великый… полки поганых вьспять поворотили и начя их бити гораздо,
тоску им подаваше. Князи их с коней спадоша (И1 далее : к земли), трупы татарскими поля
насеяша, а кровию протекли рекы. Tymo ся погании разлучишася боръзо, розно побегши…
…туто испити медвяная чаша…
Грозно бо бяше и жалостъно тогда видети… зане трава кровью полита , а древеса
тугою к земли (Так У. И1 к земли тугою) преклонишася.
…хотят наступати на Рускую землю.
Рассказ о битве с половцами и о попытке Игоря помочь Всеволоду в Слове состоит
из нескольких текстов, близких как к Задонщине, так и к Ипатьевской летописи.[Об
отношении Слова о полку Игореве к летописи см. главу III.] Сплав этих двух источников
привел к ряду несоответствий. Прежде всего искусствен переход в Слове от
предшествующего фрагмента Задонщины: «то было въ ты рати и въ ты плъкы, а сицей
рати не слышано: съ зарания до вечера, съ вечера до света летятъ стр лы каленыя». Вследѣ
за длинным лирическим отступлением о прошлых временах в Слове возобновляется
рассказ о сражении на берегах Каялы. Двучленное сопоставление (копья и доспехи, мечи и
шеломы) Задонщины более гармонично, чем перечень Слова, где находятся и
фольклорные каленые стрелы, не имеющие, однако, пары. Поэтический образ «туги»,
которая «взыдоша по Руской земли», имеет соответствие в летописном рассказе о походе
1185 г. («бысть скорбь и туга люта»).[ПСРЛ. Т. 2. Стб. 645.]
Рассказ о походе князя Владимира Андреевича к Дону близок к поэтическому
изложению попытки Игоря помочь князю Всеволоду. Это последнее событие произошло
якобы «рано предъ зорями», но еще до того, как «бишася день, бишася другый, третьяго
дни къ полуднию падоша стязи Игоревы». Однако, по летописи, «Игорь виде брата своего
Всеволода крепко борющася» лишь на третий день битвы («бысть же светающе неделе»).
[ПСРЛ. Т. 2. Стб. 641, 642.] Несоответствие со Словом налицо. Но летописная запись о
том, что решающая битва состоялась на рассвете, могла позволить автору Слова
воспользоваться поэтическим образом Задонщины («рано перед зарями»). Время конца
битвы 1185 г. и 1380 г. («полуднию»), казалось бы, неожиданно совпадает в Слове и в
Задонщине. Летописи о том, в каком часу закончилось сражение на Каяле, не сообщают,
хотя Сказание о Мамаевом побоище называет время окончания Куликовской битвы
совершенно определенно, причем в соответствии с Задонщиной.[ «Бьющим же ся им от 6-
го часа до 9» (Повести. С. 35), «приспе же осмый час дню» (Там же. С. 70). Между 23
августа и 7 сентября 7 ч дня по древнерусскому времени соответствовало 11 ч 30 мин, а
8 ч дня— 12 ч. 30 мин по нашему счету (Каменцева E. Н. Русская хронология. М., 1960. С.
55).] Но тогда если не приписывать все случайному совпадению, то вывод будет один:
Слово о полку Игореве в данном фрагменте основано на Задонщине.[О. В. Творогов
считает непонятным, почему князь Владимир ведет свои полки «рано пред зорями»
(Творогов. «Слово» и «Задонщина». С. 385). Это противоречит якобы Сказанию о
Мамаевом побоище, согласно которому князь Владимир перевозился через реку «по
ранней зоре». Но текст Сказания, по нашему мнению, вторичен: он сам основан на
Задонщине и не может корректировать этот памятник. Выражение «рано пред зорями»
(«зорею» К-Б) могло основываться на припоминании реальных событий 1380 г.]
В фрагменте прослеживаются особенности грамматического склада, характерные и
для других эпизодов Слова («ми шумить», «ми звенить»). Слово «давечя» в данном тексте

явно неуместно[Поэтому многие исследователи предлагают конъектуру «далече» (см.
Слово-1950. С. 16). Принять ее мешает трудность палеографического обоснования
перехода «далече» в «давечя».] (оно к тому же не книжного, а разговорного
происхождения).[Перевод Р. О. Якобсона «нынче до рассвета» не соответствует значению
слова «давечя» (Якобсон Р. О. Изучение… С. 118). Л. А. Булаховский производит «давечя»
от западноукраинского «давi» в значении «сегодня утром». Впрочем, его разбивка текста
«Что ми шумить, что ми звенить? Давеча рано пред зорями» и т. п. противоречит
конструкции фразы в Задонщине (Булаховский. О первоначальном тексте. С. 441).]
Выражение «туто ся погании разлучишася боръзо» нельзя вывести из «Ту ся брата
разлучиста на брез », но обратная зависимость текста, судя по характеру работы автораѣ
Слова, естественна.
Р. А. Симонов на основании изучения сходных грамматических структур в Слове
путем применения сложных математических подсчетов установил, что в оригинале Слова
должно было читаться «древо ся тугою къ земли преклонило», а не «древо с тугою»
(вероятность этого чтения по сравнению с текстом печатного издания превышает
отношение 300 к I).[Симонов Р. А. Применение теории вероятности к оценке конъектур в
историко-филологических исследованиях (рукопись). Выражаю благодарность Р. А.
Симонову, познакомившему меня с этим очень интересным исследованием.] Это его
наблюдение полностью подтверждается Пространной редакцией Задонщины, где читается
«тугою преклонишася» (И1). Однако в настоящее время трудно определить, с чьей
ошибкой мы имеем дело: автора Слова или переписчика экземпляра А. И. Мусина-
Пушкина. Поэтому в реконструкции текста Слова мы оставляем традиционное чтение.
Ремарка о жалости и деревьях повторяется в Слове дальше: «Уныша цв ты жалобою, и
ѣ
древо с тугою къ земли приклонило». Только в этом фрагменте добавлено слово «уныша»
(ср. в Задонщине «Тугою покрышася. Уныша бо царем их хотение», «уныша гласи их»).
Замечание Т.Чижевской о том, что в Задонщине «харалужные» мечи заменены
«булатными»,[Cizevska. Glossary. P. 324–325, 327.] односторонне: причудливое словечко
«харалужные» (копья), стоящее в одном фрагменте Задонщины с мечами, в той же мере
могло быть просто перенесено на мечи и автором Слова («ударишася копьи харалужными
о доспехы татарскыа, възгремели мечи булатныя о шеломы хиновския»).
Заметим, что в Задонщине двум глаголам («ударишася» и «возгремели»)
соответствуют два дополнения («о доспехы» и «о шеломы»). В Слове этот стройный
порядок нарушен: сабли гремят «о шеломы», а вот «копиа» оставлены без дополнения.
Ведь в Задонщине они ударялись о татарские доспехи, поэтому автор Песни о событиях
XII в. и опустил вовсе это дополнение.[Не вполне объяснимо совпадение «трещать» Слова
с «треснута» в Сказании Печатной группы и Псковской летописи. Этот глагол, очевидно,
был в протографе Пространной Задонщины (см. Приложения). Отсюда не исключено
наличие этого глагола в списке Задонщины, которым пользовался автор Слова. Но
возможно, что данный образ попал в Слово из Сказания (см. главу III).]
Вся картина княжеских распрей, якобы препятствовавших новому походу на
половцев, далека от действительности. По летописи, князья не возражали Святославу,
призывавшему их идти против половецких ханов.
Фрагмент № 15. Печаль Русской земли.
Слово:
А Игорева храбраго плъку не кр сити. За нимъ кликну Карна и Жля, поскочи по
ѣ
Руской земли, смагу м чючи
ѣ (в изд.: мычючи) въ пламян роз . ѣ ѣ Жены руския
вьсплакашась , а ркучи: «Уже намь своихъ милыхъ ладь ни мыслию смыслити, ни думою
сдумати. ни очима съглядати, а злата и сребра ни мало юго потрепати». А въстона бо,
братие, Киевъ тугою, а Черниговъ напастьми. Тоска разлияся по Руской земли…
Задонщина:
…выплакались жены коломенскыя, а ркучи таково слово: «Москва, Москва,
быстрая река, чему еси от нас мужи наши залелеяла в земълю Половецъкую?».

…а ркучи: «Уже нам, братие, в земли своей не бывати, а детей своих не видати (Так
И2. И1 выдати), а катун своих не трепати, а трепати нам сырая земля (Так И2. И1 катун…
земля нет)…».
А уже бо вьстонала земля Татарская, бедами и тугою покрышася.
Уже жены рускыя въсплескаша татарьским златом.
Все приведенные отрывки Пространной Задонщины отсутствуют в Краткой и
являются по сравнению с ней позднейшего происхождения (см. Задонщина, фрагменты
№ 21, 25).
Текст Слова не вполне ясный (как можно «трепать» золото?).[Сочетания «потрепать
золото» русская литература не знает (Перетц. Слово. С. 227). В. П. Адрианова-Перетц
ссылается на толкование С. Гординьского. Согласно последнему, на Украине подвесные
женские украшения называются «трепггок». Так как вдовы этих украшений не носили,
поэтому они и не могли «злата… потрепати» (Адрианова-Перетц. «Слово» и памятники.
С. 119).] Он находит свое объяснение только в том случае, если допустить, что его
источником была Задонщина. В последнем памятнике читаем: «Уже нам… детей своих не
видать, а катунь (т. е. возлюбленных.—А. 3.) своих не трепати (ласкать.—А. 3.)». Но этот
же текст находится в Сказании о Мамаевом побоище: «Уже нам… катун своих не трепати,
а детей своих не видати, трепати нам сыраа земля, целовати нам зеленаа мурова».
[Повести. С. 71.] В Сказании текст вполне естествен. Допустить же, что в его основу
положено Слово, не представляется возможным: из невнятного фрагмента Слова о
трепании золота ясного текста о женах вывести нельзя. К тому же в других местах
первоначальной редакции Сказания никаких следов влияния Слова нет.[Седельников. Где
была написана «Задонщина»? С. 527–528.] С другой стороны, известно, что в Задонщине
Пространной редакции использовано Сказание. Значит, и текст о женах в Задонщине
восходит к Сказанию. Но отсюда в свою очередь вытекает вывод, что в данном случае
нельзя Слово считать источником Пространной редакции Задонщины и что именно
последняя была использована автором Слова.
Второй из разбираемых текстов Задонщины следует прямо после рассказа о бегстве
татар «иеуготованными дорогами». Следы этой последовательности сохранились и в
Слове, где лишь добавлен повторяющийся рефрен о «туге» из Задонщины и дана яркая
картина княжеских крамол. «Мужья» Задонщины заменены эпическими «ладами»,
«видети» — поэтическим «очима соглядати». Глагол «трепати» дал целый букет
словообразований и в их числе неожиданные «потрепати золото», «притрепанъ мечи»,
«притрепетать полки». Ниже это будет «при-трепа славу д ду своему Всеславу, а самъѣ
подъ чрълеными щиты на кровав трав притрепанъ литовскыми мечи». Активное
ѣ ѣ
вмешательство автора в процесс словотворчества очевидно.
Фрагмент № 16. Хвала князю Святославу.
Слово:
Святъславь грозный великый Киевскый. Грозою бяшеть притрепаль (в
изд.: притрепеталъ) своими сильными плъкы и ха- ралужными мечи наступи на землю
Половецкую, притопта хлъми и яругы, взмути р ки и озеры,
ѣ иссуши потоки и болота, а
поганаго Кобяка изъ Луку моря отъ жел зныхь
ѣ великихъ плъковъ половецкихъ, яко вихръ,
выторже. И падеся Кобякъ въ град Киев въ гридниц Святъславли.
ѣѣ ѣѣ ѣ
Ту н мци и венедици, ту греци и морава поють
ѣ славу Святъславлю, кають князя
Игоря, иже погрузи жиръ во дн Каялы р кы половецкия, рускаго злата насыпаша.
ѣ ѣ
Задонщина:
Силнии полкы съступалися вместо, протопташа холми и лугы. Возмутишася (Так
У, С. И1 возмутися) реки и потоки (Так У, С. И1 и потоки нет) и езера. Кликнуло диво…
велит послушати грозъным землям. Шибла слава к Железным вратом, к Риму…
Весь отрывок Пространной Задонщины дан по сравнению с Краткой в позднейшей
редакции (см. Задонщина, фрагмент № 16).

В Слове вместо «Железных врат» появляются «жел зные плъки» Кобяка (см. ниже:ѣ
Ярослав «подперъ горы Угорскыи своими жел зными плъки»). Обратная текстологическая
ѣ
зависимость была бы невозможной (хорошо известное географическое наименование
трудно вывести из образа полков). Одним из источников появления «железных полков»
могла быть также «кованная рать», упоминавшаяся в Задонщине. Образ в Слове
впечатляющий, хотя «железные полки» в летописи встречаются лишь в связи с немецким
войском, закованным в броню.[нпл. С. 316.]
Слова «рускаго злата насыпаша» Б. А. Ларин считает позднейшей глоссой, ибо
русская дружина должна была рассыпать при отступлении не русское золото, а
половецкое.[Ларин Б. А. Очерки по фразеологии: (О систематизации и методах
исследования фразеологических материалов)//Учен. зап. ЛГУ. Серия филол. наук. Л., 1956.
Вып. 24. С. 216.] Но, возможно, автор Слова просто употребил понятие «русского злата» в
значении трофеев, т. е. золота, добытого русскими.
Текст об «иссушении» болот, потоков и другого добавлен в Слове из псалмов (73:
15): «изсушил еси реки Ифамскыя».
Фрагмент № 17. Пленение Игоря.
Слово:
Ту Игорь князъ выс д
ѣ ѣ изъ с дла злата, а въ с дло кощиево. ѣ ѣ Уныша бо градомъ
забралы, а веселие пониче.
Задонщина:
Выседоша удалцы з боръзых коней на суженое место на поле Куликове. А уже диво
кличет под саблями татарскыми…
…въстонала земля Татарская, бедами и тугою покрышася. Уныша бо царем их
хотение и похвала на Рускую землю ходити. Веселие уже (Так И2, У. И1 иже) пониче…
Оба отрывка Пространной Задонщины отсутствуют в Краткой и по сравнению с
ней позднейшего происхождения (см. Задонщина, фрагменты № 20, 26).
Обращает на себя внимание, что, начав тему о Святославе, автор Слова почему-то
прерывает ее и возвращается снова к Игорю. Князь пересел «въ с дло кощиево» «ту», т.
ѣ е.
тогда или тут (последнее невероятно), что является чисто поэтическим соответствием
начальному «въступи… въ златъ стремень» и «ту н мци и венедици». В последней фразе
ѣ
«бо» (ибо, же) явно не дает достаточно определенной связи с предыдущим. Зато в
Задонщине у ныли татарские цари (а не «забралы»), ибо татарскую землю постигли беды.
Еще один момент. Фрагмент № 16 и первая часть № 17 Слова соответствуют двум
отрывкам Задонщины, в которых говорится о «клике дива». Это можно объяснить или
случайностью, или тем, что автор Слова, выбирая необходимый ему литературный
материал, взял для своего текста из разных мест Задонщины отрывки, связанные темой
«дива».
Фрагмент № 18. Сон князя Святослава и его толкование .[См. также: Соколова Л.
В. Сон Святослава // Энциклопедия. Т. 5. С. 30–39.]
Слово:
Се бо два сокола сл т ста съ отня стола злата поискати града Тьмутороканя, а любо
ѣ ѣ
испиши шеломомъ Дону. Уже соколома крильца прип шали поганыхъ саблями, а самаю
ѣ
опуташа (в изд.: опустоша) въ путины жел зны. Темно бо б в 3 день: два
ѣ ѣ солнца
пом ркоста
ѣ , оба багряная стлъпа погасоста, и съ ними молодая м сяца, Олегъ и ѣ
Святъславъ, тьмою ся поволокоста. На р ц на Каял тьма св тъ покрыла.
ѣ ѣ ѣ ѣ По Руской
земли простроится половци, аки пардуже гн здо, и въ мор погрузиста, и великое
ѣ ѣ
буйство подасть хинови. Уже снесеся хула на хвалу. Уже тресну нужда на волю. Уже
връжеса дивь на землю. Се бо готския красныя д вы въсп ша на брез синему морю,
ѣ ѣ ѣ
звоня рускымъ златомъ , поютъ время бусово, лел ютъ месть Шароканю.
ѣ
Задонщина:
Се (Так У, С. И си) бо князь великый Дмитрей Ивановичь и брат его, князь
Владимер Ондреевич…

…посмотрим быстрого Дону, сопием шеломом воды (Так С. И1 изобьем шеломы
мечи)…
То уже соколы и кречати, белозерския ястребы рвахуся от златых колодиц ис
каменнаго града Москвы (С далее: обриваху шевковыя опутины)…
Се уже нам обема солнце померькло в славне гради Москве. Припахнули нам от
быстрого Дону поломянные (Так У, С. И1 полоняныа) вести…
…Уже жены рускыя въсплескаша татарьским златом. Уже бо по (Так У. И1 двух
слов нет) Руской земли простреся веселье и буйство (Так У. И1 и буйство нет) и
възнесеся слава руская на поганых хулу. Уже веръжепо диво на землю.
Два последних наиболее выразительных из приведенных отрывков Пространной
Задонщины отсутствуют в Краткой и появились только под пером позднейшего редактора
памятника (см. Задонщина, фрагменты № 20, 26).
По мере приближения к концу текста Задонщины этот книжный источник в Слове
все более заменяется народными образами и эпитетами.
Поэтический сон князя Святослава имеет глубоко народную основу, а небольшие
куски Задонщины в нем трансформированы до неузнаваемости. Фольклорные «шевковые
опутаны» превращаются в полукнижные «путины железны». Плач двух жен о
закатившихся (погибших) солнцах-мужьях превращается в текст о «померкших» солнцах-
князьях. А так как половцами в плен были взяты четыре князя, то к двум солнцам
Задонщины добавляются два месяца-княжича, хотя выше говорилось о четырех солнцах.
Если в Задонщине простирается по землям русская слава, то в Слове это же говорится о
половцах. Эффект от перемещения понятий получается чрезвычайный. Он усиливается
противопоставлением «пардужьего гнезда» (половцев) «хороброму гнезду» (Ольговичам).
Словарный материал летописи («пардус») и Задонщины (князья — «гнездо
Владимира») — только средство для достижения наибольшей поэтической
выразительности. Для придания стилю большей законченности и отточенности вводится
третий элемент к «хуле» и «диву»: «уже тресну нужда на волю». Здесь слово «нужда»
тоже употребляется в новом сочетании.
В. П. Адрианова-Перетц видит вторичность рассказа Задонщины в том, «что
„поломяные вести“ не могли еще прийти в столицу, так как… плач приурочен не к исходу
битвы, а лишь к одному ее моменту, когда казалось, что победа клонится на сторону
Мамая».[Адрианова-Перетц. «Слово» и «Задонщина». С. 158.] Но рассказ Задонщины
рисует финал битвы (воеводы уже погибли, по ним плачут вдовы). Другое дело, что вторая
половина памятника снова возвращается к решающей битве. Но эта несогласованность
текста Задонщины объясняется вторичным происхождением Пространной редакции по
сравнению с Краткой.[Возражает В. П. Адриановой-Перетц и О. В. Творогов, считающий
вполне допустимой условность изображения в Задонщине. К тому же «Святослав видит
вещий сон, вероятно, также в момент битвы» (Творогов. «Слово» и «Задонщина». С. 332).]
Слова «и въ мор погрузиста и великое буйство подасть хинове» логически оченьѣ
слабо связаны с текстом Игоревой песни. Неясно уже, что и как половцы «погрузили» в
море. Поэтому многие исследователи помещают эти слова после глагола «поволокоста»,
меняя «подасть» на «подаста».[Потебня. Слово. С. 93–94.] Р. О. Якобсон и О. В. Творогов
переносят только слова «и въ мор погрузиста».[La Geste. P. 154–155. {Слово-1967. C.
ѣ
501.}] По О. В. Творогову, в пользу этой перестановки свидетельствует Задонщина. Текст
Слова действительно противоречив. В Задонщине он целостен: распространилось веселье
и буйство русских. В Слове же эта картина изменена за счет мотива о море, который
совпадает с рассказом Ипатьевской летописи («в мор истопоша»). Считая Задонщину
ѣ
вторичным памятником, придется допустить у ее автора «сверхинтуицию»: он нашел в
Слове мотив Ипатьевской летописи и изъял его из произведения. Гораздо проще считать,
что автор Игоревой песни нарушил гармонию произведения, внеся в текст, навеянный
Задонщиной, летописный мотив, т. е. так же, как он поступил и несколькими строчками

выше.[ «Море» в Слове отнюдь не «символический образ», как думает О. В. Творогов, а
реальное озеро, в котором погибали русские воины согласно Ипатьевской летописи.]
Рассматривая термин «хинове», Т. Чижевская считает, что этот архаизм («гунны»)
естествен для Слова о полку Игореве и вторичен для Задонщины.[Cizevska Т. A
comparative Lexicon. P. 325–327.] Однако «хинове» в Слове упоминаются в очень неясном
значении. В одном месте они сопоставляются с половцами («прострошася половци…
великое буйство подасть хинови»), но в другом совершенно определенно различаются
(«многи страны— хинова, литва… и половци»). Совершенно неожиданно «хинова»
помещена рядом с «литвою» и «ятвягами», не говоря уже о том, что гуннов в XII в. давно
уже не существовало. Это несоответствие даже дало В. Миллеру видимое основание
отождествить «хинову» Слова с финнами. Зато контекст Задонщины предельно ясен:
«хинела» К-Б и «хинове» И1 и сходных отождествляются с татаро-монголами. Если
«хинове» — татары, то, возможно, реплика о половцах, которые как бы подают пример
«хиновам», имеет в виду татар (ср. «пророчество о татарах»).
Л. Мюллер считает, что первоначально слова «а любо испити шоломом Дону»
отсутствовали в Игоревой песни и были включены в нее под влиянием более раннего
текста (см. фрагмент № 4): «испить» Дон не является альтернативой «поискам»
Тьмутаракани, ибо последние не могли быть без первого.[Müller L. Einige Bemerkungen…
S. 256–257.] Соображения Л. Мюллера недостаточны для признания фразы о Доне
вставкой. Шероховатости стиля могли быть присущи архетипу Песни.
Фрагмент № 19. Обращение к Ярославу Черниговскому.
Слово:
А уже не вижду власти сильнаго, и богатаго, и многовоя (« в изд.: многовои) брата
моего Ярослава съ черниговьскими былями… Тии бо бес щитовь съ заса- пожникы
кликомь плъкы поб ждаютъ, звонячи въ прад днюю славу. Нъ рекосте: «Мужаимыся ѣ ѣ (в
изд.: Мужаим ся) сами преднюю славу сами похитимъ, а заднюю ся сами под лимъ!». А
ѣ ѣ
чи диво ся , братие, стару помолодити? Коли соколъ въ мытехъ бываетъ, высоко птицъ
възбиваетъ, — не дасть гн зда своего въ обиду. Нъ се зло — княже ми непособие: наниче
ѣ
ся годины обратиша.
Се у Рим
ѣ (в изд.: Уримъ) кричать подъ саблями половецкыми, а Володимиръ подъ
ранами.
Задонщина:
…уже не вижу своего государя Тимофея Волуевичя в животе…
Добро бы, брате , в то время стару помолодится , а молодому чести добыти ( Так С.
И1, У а молодому чести добыти нет)…
…учинить имам диво(Так С. И1, У трех слов нет), старым повесть, а молодым
память…
А уже диво кличет под саблями татарскыми, а тем рускым богатырем под ранами
(Так И2. И1 шести слов нет)…
«Золотое слово» Святослава, как и его сон, также принадлежит к запоминающимся
страницам произведения. И здесь его летописные мотивы и реминисценции из Задонщины
тонут в образах, навеянных народным творчеством. В данном случае вместо «диво
кличет» получилось «кричать начали у Рим » в соответствии с летописным рассказом о
ѣ
городе Римове.
После обращения к Ярославу в Слове помещен ряд сентенций, связь между
которыми очень искусственна. Так, перед афоризмом Задонщины о том, что «чи диво ся,
братие, стару помолодити», помещен призыв «преднюю славу сами похитим», а после —
сентенция о соколе «въ мытехъ», взятая из Повести об Акире Премудром. Логическая
связь между этими кусками текста очень слабая. В самом деле, автор спрашивает: не
лучше ли старому помолодеть? И отвечает: когда сокол линяет, то высоко птиц взбивает,
не даст своего гнезда в обиду. Ответ не вытекает непосредственно из вопроса. После этого

не менее неожиданен вывод из рассуждения о соколе: «Нъ се зло княже ми непособие:
наниче ся годины обратиша».
И еще один момент, на который наше внимание обратил С. Н. Азбелев. Фраза
«стару помолодитися» естественна в Задонщине, где она связана непосредственно со
старцем Пересветом (в Пространной редакции именно он произносит ее), и лишена этой
конкретности в Слове (если не относить ее непосредственно к самому Святославу).[Ведь
стариков среди князей — участников похода Игоря не было вовсе. Кому же из них
предлагал автор Слова «помолодитися»? Перед нами не вполне удачное подражание
Задонщине.]
Фрагмент № 20. Обращение к князьям.
Слово:
Ты бо можеши Волгу веслы раскропити, а Донь шеломы выльяти…
…не ваю ли злачеными шеломы по крови плаваша? Не ваю ли храбрая дружина
рыкають , акы тури , ранены саблями калеными на пол ѣ незнаем ? ѣ Вступита , господина,
въ злата стремень за обиду сего времени, за землю Русскую, за раны Игоревы…
…затворивъ Дунаю ворота, меча времены чрезъ облаки, суды рядя до Дуная.
Грозы твоя по землямъ текуть , отворяеши (в изд.: оттворяеши) Киеву врата, стрелявши
съ отня злата стола салтаня (в изд.: салтани) за землями. Стреляй , господине, Кончака,
поганого кощея, за землю Рускую, за раны Игоревы…
Половци сулици своя повръгоша, а главы своя подклониша (в изд.: поклониша) подъ
тыи мечи харалужныи…
Задонщина:
Можеши ли, господине князь великый, веслы Непра запрудити (С зоградити), а Дон
шеломы (Так С. И1 шлемом. И2 шоломы) вычерпати, а Мечю трупы татарскыми запрудити
(С зоградити). Замъкни, государь, князь великый, Оке реке (Так У. И1 от сих) ворота…
То ти съступалися рускии сынове с погаными татары за свою обиду , а в них сияють
доспехы золочеными…
Не турове возрыкають (Испр. И1 возгремели. С возрули) на поле Куликове,
побежени у Дону великого, взопиша (Испр . И1 то ти не туры) посечены князи рускыя…
Уже грозы великого князя по всей земли текуть. Стреляй , князь великий, по всем
землям. Стреляй , князь великый, с своею храброю дружиною поганого Мамая хиновина
за землю Рускую, за веру христьяньскую. Уже поганые (Так У. И1 поганых) оружие свое
поверъгоша, а (Так У. И1 нет) главы своя (Так У. И1 своя и) подклониша под мечи руския.
Первый и четвертый отрывки Пространной Задонщины принадлежат составителю
этой редакции и отсутствуют в Краткой (см. Задонщина, фрагменты № 21, 26).
Обращение к князьям написано так же, как сон и «Золотое слово» Святослава,
широкой поэтической кистью, причем текст Задонщины больше связывал автора, чем
помогал ему. И тем не менее автор стремился свободно использовать устно-поэтические
образы и словарный материал Задонщины. Так, созвучие названия реки Меча с
деепричастием «меча» могло дать ему толчок для образа Осмомысла, правящего, «меча
времены чрезъ облаки». Нет нужды говорить, что из деепричастия «меча» вывести Мечу, у
которой происходила Куликовская битва, невозможно.[О том, что фрагмент Слова с
текстом «меча времены» (некоторые дают конъектуру «бремены») соответствует отрывку
Задонщины с рекой Мечей, не является случайным созвучием, свидетельствует сходство
всего контекста (ср. «Затворив Дунаю ворота» Слова с «замъкни… Оке реке ворота»
Задонщины). Вольное использование автором словесного материала Задонщины нами уже
отмечалось (Железные ворота превращены у него в железные полки, Соломон в шеломя, а
в одном месте Див в диво и т. п.).] Кроме всего прочего, Меча входит в стройную формулу
Задонщины о реках, одна из которых запружена трупами, а другую следует замкнуть.
Аналогичную формулу («Непра запрудити», «Дон выльяти») автор Слова дополняет
противопоставлением действий князя Всеволода на воде (Волге) — сухопутным подвигам
(«посуху… стр ляти»). Отдельные стилистические неудачи (замена ясного «вычерпати»
ѣ

бледным «выльяти»)[Эта формула употреблена в Задонщине и далее: «Мечю…
запрудити», «замкни… Оке реке ворота».] не меняют общего впечатления о яркости языка
и внутренней творческой силе автора Слова о полку Игореве.
В плаче коломенских жен В. П. Адриановой-Перетц кажется вторичным выражение
«веслы Непра запрудити», ибо «веслом можно разбрызгивать воду, но не преграждать».
[Адрианова-Перетц. «Слово» и «Задонщина». С. 160. В формуле Задонщины О. В.
Творогову кажется необычным глагол «замкни» в отличие от Слова, где «затворив»
(Творогов. «Слово» и «Задонщина». С. 333). Но именно глагол «замкнути» употреблен в
Повести временных лет, когда говорится о Суде, константинопольской гавани.] Но на
ладье весло, поставленное против течения, как раз ему и противостоит. Таким образом,
здесь гиперболический образ, вполне естественный для героической повести. Выражение
«загородите полю ворота своими острыми стрелами» (Слово) близко к «замкни… Оке реке
ворота, чтобы потом поганые к нам не ездили» (Задонщина). Следы происхождения Слова
из Задонщины сохранились и в данном случае: вслед за «воротами» читаем «уже бо Сула
не течетъ… къ граду Переяславлю… подъ кликомъ поганыхъ». Заменив р. Оку «полем»,
составитель Слова ввел вместо нее реки Сулу и Двину. Чтение «по-клониша» Слова
вторично по сравнению с «подклониша» Задонщины.[Лихачев. Текстология. С. 260.
Ошибка получилась, очевидно, потому, что в полууставный Мусин-Пушкинский список не
была внесена надстрочная «д».]
Фрагмент № 21. Конец обращения к князьям. Воспоминания о половецких князьях.
Слово:
Донъ ти, княже, кличеть и зоветь князи на поб ду…ѣ
…не худа гнезда шестокрилци…
…загородите полю ворота своими острыми стрелами…
…онымъ грознымъ полочаномъ подъ кликомъ поганыхъ. Единъ же Изяславъ, сынъ
Васильковъ, позвони своими острыми мечи о шеломы литовския, притрепа славу д ду
ѣ
своему…
…унылы голоси. Пониче веселие. Трубы трубять городеньскии. Ярославли (в
изд.: Ярославе) и вси внуце Всеславли уже понизять (в изд.: понизить) стязи свои, вонзятъ
(в изд.: вонзить) свои мечи вережени…
На седьмомъ в ц Трояни връже Всеславъ жребий о д вицю себ любу. Тьй
ѣ ѣ ѣ ѣ
клюками подпръся, оконися ( в изд.: о кони) и скочи къ граду Кыеву…
…скочи отъ нихъ лютымъ зв ремъ въ плъночи…
ѣ скочи влъкомъ до Немиги…
Немиз кровави брез не бологомъ бяхуть пос яни,
ѣ ѣ ѣ поскяни костьми рускихъ сыновъ…
влъкомъ рыскаше… влъкомъ путь прерыскаше…
Задонщина:
…диво кличет под саблями татарскыми…
…гнездо есмя князя Володимера…
…Мечю трупы татарскыми запрудити (С зоградити) . Замъкни, государь, князь
великый, Оке реке ( Так У. И1 от сих) ворота, чтобы потом поганые к нам не ездили.
…князь Владимер Андреевич гораздо скакаше по рати поганых ( Так У. И1
поганым) татар, златым шеломом посвечиваше. Гремят мечи булатныа о шеломы
хыновскые.
Уныша бо царем нашим хотение и похвала на Рускую землю ходити. Уже веселие
пониче.
Уже веръжено диво на землю.
Уже поганые (Так У. И1 у поганых) оружие свое поверъгоша , а главы своя (Так У.
И1 своя и) подклониша под мечи руския. Трубы их не трубять. Уныша гласи их (Так У. И1
вместо двух слов бо царем их хотение). И отскочи поганый (Так У. С, И1 нет) Мамай
серым волком от своея дружины…
Черна земля под копыты, костьми татарскими поля насеяша…

Первые шесть (из семи) отрывков Пространной Задонщины (отсутствующие в К-Б)
появились только в результате переработки Краткой редакции (Задонщина, фрагменты
№ 20, 21, 23, 26).
Конец обращения к князьям и размышление о Всеславе Полоцком и его «внуках»
написаны энергично и вполне самостоятельно. Из палитры Задонщины автор берет те
краски, которые соответствуют его эпическим представлениям. Так, мотив о скачущем
сером волке, взятый из характеристики Мамая, в данном тексте Слова четырежды
варьируется, главным образом применительно к Всеславу (ведь автор знал былину о
«Волхе-Всеславиче», где он нашел образ оборотня-волка).[Об этом см. главу IV.] Он
свободно использует тему «клича». Див у него заменяется Доном, а «кличет под саблями»
превращается в поэтически оправданное «под кликом».
Если русские князья в Задонщине — «гнездо» князя Владимира, то и у автора
Слова Мстиславичи «не худа гн зда».ѣ
Контекст о трубах логичнее в Задонщине, где трубы не трубят, потому что «пониче
веселие» (ведь трубы радостно трубили при выезде русских князей в поход).
Противопоставление трубящих и безмолвствующих труб в Слове потеряно. Вместе с тем
создан необычный образ городенских труб, возвещающих о случившемся несчастии.
Нарушен привычный штамп воинских повестей, но достигнута большая эмоциональность.
Автор Слова возвращается к теме о необходимости загородить выход на Русь (ср. выше
«Затвори Дунаю ворота»), к формуле «за землю Рускую за раны Игоревы», к земле,
засеянной костьми (ср. выше «костьми была пос яна»). Сказывалось отсутствие в
ѣ
Задонщине другого поэтического материала, который теперь восполнялся даже не столько
книжными, сколько фольклорными образами. Глагол «притрепать» (приласкать), которым
широко и свободно пользуется автор Слова, встречается и в русском фольклоре.
[ «Притреплю я дубиной вязовою… притреплю я своей правой рученькой» (Шейн.
Великорус. Т. 1, вып. 1. С. 352). См. также: Наумов Д. К лексике «Слова о полку
Игореве»//РЛ. 1959. № 3. С. 181–183.]
Мотив «позвониша заутреннюю рано у святыя Софеи» (Слово), возможно, восходит
к «звонят колоколы… стоят мужи новгородцы у святой Софеи» (Задонщина). Форму «у
святыя Софеи» Л. А. Творогов считает псковизмом.[Творогов Л. Новое доказательство
псковского происхождения непосредственного оригинала Мусин-Пушкинского списка
текста «Слова о полку Игореве». Псков, 1949. С. 15–16. Недавно Л. А. Творогов
предложил еще два аргумента в пользу псковского происхождения рукописи Слова. Он
считает, что надо читать «друга его» вместо «другаго» (Всеволода). Эту «описку» он
сопоставляет с опиской «дружнаго» вместо «дружина его» из Жития Ефросина по
псковскому сборнику начала XVI в. (ГБЛ, собр. Ундольского, № 306). Но скорее в Слове
другая описка — Всеволода вместо Все-слава Васильковича. Тогда речь действительно
должна идти о «другом» Всеславе, ибо об одном из них говорилось выше [См. ниже].
Второй аргумент Л. А. Творогова не менее шаток. Он указывает на описку «селику»
вместо «велику» в том же Житии и принимает чтение Карамзина — «сечи» (Трояна)
вместо правильного «вечи» как ошибку в рукописи со Словом. Но доказать то, что в
рукописи Слова читалось именно «сечи», невозможно (Творогов Л. К изучению рукописи
Слова о полку Игореве//Псковская правда. 1963. 28 дек.).] Но ту же форму находим в
списках И1 и С Задонщины.
Фрагмент № 22. Плач Ярославны.
Слово:
Ярославнынъ гласъ слышится ( в изд.: слышитъ), зегзицею незнаем (
ѣ в
изд.: незнаемъ) рано кычеть… Ярославна рано плачешь въ Путивл
ѣ на забрал , ѣ а ркучи…
«Чему, господине, мое веселие по ковылию развъя?». Ярославна рано плачет в (в изд. нет)
Путивл город
ѣ ѣ (в изд.: Путивлю городу) на заборол , а ркучи: ѣ «О, Днепре Словутицю!
Ты пробиль ecu каменныя горы сквоз
ѣ землю Половецкую. Ты лел яль ѣ еси на себ ѣ
Святославли носады до плъку Кобякова. Вьзлел й,
ѣ господине, мою ладу къ мн …». ѣ

Ярославна рано плачешь въ Путивл ѣ на забрал , а ркучи… ѣ
Задонщина
…Марья ( Так С. И1 Микулина жена Васильевича да Марья Дмитриева) рано
плакашася у Москвы у града (Так И2, У, С. И1 брега) на забралах, а ркучи тако (Так У, С.
И1 нет): «Доне, Доне, быстрая река, прорыла (Так И2, У, С. И1 прирыла) ecu горы
каменныя , течеши в землю Половецкую (Так И2, У, С. И1 Повецкую), прилелей моего
государя к мне , Микулу Васильевичя».
Тимофеева жена Волуевичя Федосья тако же (Так У, С. И1 нет) плакася, а ркучи:
«Се (Так И2, У. И1 нет) уже веселье мое (Так У. И1 нет) пониче… Да Ондреева жена…
рано плакашася …»
… рано въспели жалостные песни… все вьсплакались жены коломенскыя, а ркучи
(Так И2. И1 ркучи нет)…
Последний из отрывков есть только в Пространной Задонщине, а все остальные
даны в поздней редакции (ср. «горы каменные» с «берези харалужныя» Краткой—
Задонщина, фрагменты № 20, 21).
Жемчужина Слова о полку Игореве — плач Ярославны глубоко народен по своей
основе. В памятниках древнерусской литературы XI–XVI вв. плачи как явление
поэтического восприятия мира — явление частое, но они связываются с причитанием жен
по погибшим мужьям, а не по живым (хотя бы и полоненным). Мотив Слова —
фольклорного, а не книжного происхождения. Задонщина дала ему только
художественную рамку и отправные мотивы для широкого лирического полотна. Впрочем,
следы происхождения этого плача из Задонщины сохранились. Разбивка единого плача на
четыре в Слове может быть объяснена наличием четырех плачей в Задонщине. При этом
зачин каждой из трех последних частей плача Ярославны дает в Слове повторяющийся
мотив в полном соответствии с эпической традицией.[Ср.: Якобсон Р. О. Композиция и
космология плача Ярославны//ТОДРЛ. М.; Л., 1969. Т. 24. С- 32–34; Боброва Е. И. К
новому истолкованию плача Ярославны//Там же. С. 35–37. (См. также: Соколова Л. В.
Плач Ярославны//Энциклопедия. Т. 4. С. 109–116.)] Неудачно вставлено «сквоз » (землю
ѣ
Половецкую): лучше было бы сказать «въ земл Половецкой». Река может течь «сквозь»
ѣ
землю, «в» земле, но «пробить горы каменные» сквозь Половецкую землю уже куда как
сложно.[Видя эту несообразность, О. В. Творогов полагает, что после «горы» в дошедшем
до нас списке пропущен глагол «течеши» (Творогов. «Слово» и «Задонщина». С. 306).]
Текст Задонщины гораздо яснее и грамматически правильнее, чем в Слове.
Еще E. Е. Голубинский обратил внимание на странность в плаче Ярославны. Дело в
том, что княгиня «лишилась не только мужа, но и сына, юноши в первой юности, и,
однако, плач ее ограничивается только мужем, ни словом не касаясь сына».[Голубинский
E. Е. История русской церкви. 2-е изд. М., 1901. Т. 1, первая половина. С. 865.] Н. К.
Гудзий склонен объяснить это обстоятельство тем, что «сын Игоря Владимир был не
родным сыном Ярославны, а ее пасынком».[Гудзий Н. К. Литература Киевской Руси и
древнейшие инославянские литературы. М., 1958. С. 63.] Но сведение о браке Игоря и
Ярославны в 1184 г. восходит к генеалогической литературе XVIII в., и гипотеза о
двукратной женитьбе Игоря не может быть подкреплена достоверными источниками.[Об
этом см. главу III.] Следовательно, соображение Н. К. Гудзия в данном случае не имеет
силы. Зато все станет на свое место, если вспомним, что в Задонщине плачут жены по
погибшим мужьям и никаких сыновей там нет. Следуя в данном случае Задонщине, автор
Слова и не упомянул о сыне.[По А. В. Соловьеву, княгиня «особенно беспокоится о муже,
услышав, что у него несколько ран… О Владимире же она знает, что он не ранен, что он
находится у невесты, ему хорошо, о нем волноваться нечего» (Соловьев. Восемь заметок.
С. 381). Здесь что ни слово, то бездоказательное допущение.]
В. Д. Кузьмина объясняет отсутствие упоминания в плаче Ярославны Владимира
тем, что он в Слове «не играет сколько-нибудь заметной роли. Игорь же — инициатор
неудачного похода».[Рыбаков, Кузьмина, Филин. Старые мысли. С. 163.] Но Ярославна

вспоминает Игоря не потому, что он «инициатор неудачного похода», а потому, что он
любимый ею муж. Поэтому мы вправе были бы ожидать и того, что княгиня станет
оплакивать своих сыновей. Этого, однако, в Слове нет.
Еще Р. О. Якобсон, доказывая первичность Слова по сравнению с Задонщиной,
обратил внимание на то, что Днепр мог «пробить горы каменные», так как на нем были
пороги. Однако на Дону порогов не было, поэтому он никак не мог «прорыть» каменных
гор.[La Geste. P. 323–324.] Этот аргумент повторили В. П. Адрианова-Перетц и Д. С.
Лихачев.[Адрианова-Перетц. «Слово» и «Задонщина». С. 157; Лихачев. Текстология. С.
176.] Но он не имеет никакой силы, если мы вспомним, что первичным был текст К-Б
«берези харалужные» (о нем Р. О. Якобсон умалчивает), а горы каменные появились
только в результате его осмысления в Пространной редакции. Это игнорирование
соотношения Краткой и Пространной редакций ввело в заблуждение Р. О. Якобсона.[Его
ученик Ж. Бланков повторяет фактически ту же ошибку, когда говорит, что мрачный
колорит в Задонщине по сравнению со Словом мало оправдан, ибо в Задонщине речь идет
о победе русских войск. Но это замечание, верное по отношению к Пространной
редакции, лишено всякого смысла по отношению к Краткой: там изложение завершается
не апофеозом, а плачем по погибшим и мрачный колорит вполне оправдан (Blankoff J. Les
presages dans le Dit d’Igor’ et la Zadonśćina// Annuaire de l’Institut de philologie et d'histoire
orientales et slaves. Bruxelles, 1960. T. 15. P. 192).] Но эта ошибка сопряжена и с другой:
горы произвольно отождествляются с порогами. Однако на севере Руси они означали
просто «высокие берега».[ «Приидоша варязи горою на мир» (НПЛ. С. 240, 1201 г.). См.:
Соловьев Р. //. Замечания по поводу опыта областного великорусского словаря. СПб., 1852.
Стб. 108; Даль. Толковый словарь. Т. 1. С. 375; Vasmer М. Russisches etymologisches
Wörterbuch. Heidelberg, 1953. Bd 1. S. 293. На значение этого слова мое внимание обратил
Н. И. Толстой, которого я сердечно благодарю.] Это, кстати говоря, объясняет, почему
харалужные «берега» Краткой редакции превратились в каменные «горы» Пространной, и
является новым подтверждением севернорусского происхождения Пространной редакции
Задонщины. Текст Пространной редакции Задонщины соответствует действительному
положению вещей: Дон «пробивает» («прорывает») в своем течении меловые горы.
Именно в этом смысле и употребляется глагол «прорыл» в народной поэзии.[ «Терек
„прорыл“ — прокопал горы крутые, леса темные» (Терские ведомости. 1868. № 44).]
Глагол «пробил» («прорыл») горы каменные (берега) гораздо более соответствует течению
реки, прошедшей между крутых берегов, меловых гор, чем «прорытию» порогов. Ни о
каких порогах, следовательно, говорить не приходится. Но и этого мало. В 1389 г. Пимен
во время плавания по Дону проезжал «горы каменыа красныа» (около позднейшей
станицы Кременской).[ПСРЛ. Т. И. С. 96; Кудряшов. Половецкая степь. С. 24.]
Р. О. Якобсон текст Задонщины считает вторичным еще и потому, что Дон не мог
доставить в Москву мертвого супруга Марьи.[La Geste. P. 323–324.] И это замечание по
меньшей мере неточно: действительно, «к мне» Пространной редакции Задонщины
бессмысленно, но ведь в Краткой редакции этого нет.[Об этом см. главу I.]
В. Н. Перетц и Д. С. Лихачев дают конъектуру «ся слышить». Предлагаемое чтение
«слышится» опирается на ряд сходных («раст кашется», «вьются»). Оно лучше объясняетѣ
описку «слышить» (в полууставном экземпляре не поставлена надстрочная буква «с»).
На плаче Ярославны, собственно говоря, и кончается сколько-нибудь значительное
сходство Задонщины со Словом (ср. также мотив «по ковылию»).[Это, в частности, и дало
основание А. И. Никифорову считать, что в XIV в. существовал вариант Слова без
радостного конца (без похвалы Игорю и князьям), который и был использован автором
Задонщины (Никифоров. Слово. С. 209).] В дальнейшем встречаются лишь дублирующие
предшествующий текст мотивы («поскочи горнастаемъ… скочи съ него босымъ влъкомъ…
влъкомъ потече… лел явшу князя на влънахъ, стлавшу ему зел ну траву»). Так, плач
ѣ ѣ
матери Ростислава повторяет плач Ярославны («Затвори, Дн прь, темн берез »).
ѣ ѣ ѣ
Знакомые мотивы слышны в выражении «древо с тугою къ земли приклонило». «Врани не

граахуть, галици помлъкоша» как бы антитеза более раннему «часто врани граахуть… а
галици свою речь говоряхуть». Если во втором случае говорится о мрачных
предзнаменованиях, то в первом об их отсутствии: недаром «соловии веселыми п сньмиѣ
св тъ пов даютъ».
ѣ ѣ
Фрагмент № 23. Концовка.
Слово:
…п вше п снь
ѣ ѣ старымъ княземъ, а потомъ молодымъ . П ти ѣ слава Игорю…
Задонщина:
…животу славу , учинить имам диво (Так С. И1, У трех слов нет ), старым повесть,
а молодым память…
«Повесть» Задонщины превратилась в Слове в «п снь», и весь фрагмент был
ѣ
решительно переработан.
Таким образом, и факт непосредственной связи Слова о полку Игореве с
позднейшей редакцией Задонщины, и характер взаимоотношения между этими
памятниками показывают позднейшее происхождение Песни о походе князя Игоря.
Можно обратить внимание еще на одно обстоятельство. Иногда одному фрагменту
Задонщины соответствуют четыре-пять микросочетаний Слова.
Слово: I….два солнца пом ркоста, оба багряная стльпа погасоста, и съ ними (в
ѣ
изд.: нимъ) молодая месяца, Олегъ и Святъславъ… ту Игорь князь выс д
ѣ ѣ изь с дла ѣ
злата, а въ с дло кощиево. Уныша бо градомъ забралы…дивъ кличетъ връху древа, велить
ѣ
послушати земли незнаем …се у Рим (в изд.: Уримъ)
ѣ ѣ кричать подъ саблями
половецкыми, а Володимиръ подъ ранами . Задонщина: Се уже нам обема солнце
померькло в (Так И2, У, С. И1 померкне на) славне гради Москве. Припахнули нам от
быстрого Дону поломянные (Так И2, У, С. И1 полоняныа) вести, носяще великую беду.
Выседоша удалцы з боръзых коней на суженое место на поле Куликове. А уже диво кличет
под саблями татарскыми, а тем рускым богатырем под ранами (Так И2. И1 шести слов
нет).
Слово: II….стязи глаголютъ: половци идуть отъ Дона, и отъ моря, и отъ вс хъ
ѣ
странъ. Рускыя плъкы отступиша . Д ти б сови
ѣ ѣ кликомъ поля прегородиша , а храбрии
русици преградиша чрълеными щиты. Яръ туре Всеволод !
ѣ Стоиши на борони , прыщеши
на вой стрелами… чръна земля подъ копыты, костьми была пос яна, а кровию
ѣ польяна,
тугою взыдоша по Руской земли. Задонщина: Тогда погании борьзо вспять отступиша.
Стязи ревуть (Так И2. И1 ктязю ревуть отступишася) от великого князя… погании бежать.
Рускии сынове поля широкыи кликом огородиша , золочеными доспехи осветиша. Уже
стал бо тур на боронь (Так И2. И1 Въстал уже тур оборен). Тогда князь великый…
поганых вьспять поворотили… тоску им подаваше. Князи их с коней спадоша, трупы
татарскими поля насеяша, а кровию протекли рекы.
Слово: …падоша стязи Игоревы. Ту ся брата разлучиста на брез быстрой Каялы.
ѣ
Ту кроваваго вина не доста. Ту пиръ докончаша храбрии русичи… Задонщина: Tyто ся
погании разлучишася боръзо.
Слово: …а половци неготовами дорогами поб гоша
ѣ къ Дону великому. Крычать
т л гы полунощи…
ѣ ѣ Задонщина: …розно побегши неуготованными дорогами …
Практически невозможно, чтобы автор конца XIV в. (если считать Пространную
редакцию Задонщины, лучше Краткой передающей протограф памятника) мог создать
целостные картины битвы (лишенные текстологических швов) из обрывков
разнохарактерных фраз памятника, относящегося к другой теме. Им в полном согласии с
литературной манерой того времени могли быть использованы только целостные
фрагменты. Зато если допустить, что Слово писалось в более позднее время, то его автор
мог перенести в свое творение литературные образы и словарный материал Задонщины,
произвольно комбинируя ее образы и словарный материал.
Для того чтобы проследить взаимосвязь Слова с конкретными списками
Задонщины, нужно представить себе генеалогию списков ее Пространной редакции. Они

распадаются на два извода — Ундольского (списки И1, И2, У) и Синодальный (С),
имеющий отдельные черты, сближающие его со списком К-Б. Это показывает, что
протограф С в ряде случаев лучше передавал чтения архетипа Пространной редакции (а
через него и Краткой), чем протограф извода Ундольского. Вот несколько примеров:
К-Б: князю Рюрику С .: князю… Рурику… И1: — У .: -
К-Б.: чюдно стязи стоять… С .: чу<д>но стези стояти… И1: стоят стязи… У .: стоят
стязи…
К-Б.: укупимь землямь диво… С .: искупим животом славы, учинит <и>мам диво…
И1: укупим животу славу… У .: укупим животу своему славы…
К-Б.: Досюды есмя были, брате, никуды не изобижены… С .: Доселя есмо были не
обижены ни от кого… И1: Не в обиде есмя были… У .: не в обиде есми были…
К-Б.: позвонять своими злачеными колоколци. С .: звонечи золотыми колоколы…
И1: возгремеша золочеными колоколы… У .: возгремеша злачеными колоколы…
К-Б.: молитву творять… С .: молитву творит… И1: молитву воздает… У .: молитву
воздают…
К-Б.: на белую ковылу… С .: но зелену ковылу… И1: на ковыли земли… У .: не на
зелене ковыле…
К-Б.: толко часто ворони грають… С .: толко часто ворони играють… И1: одне
вороне грають… У .: едины вороны грают…
Итак, список С имеет несомненные черты сходства с К-Б, в отличие от И1 и У (это
недавно отметили Р. Якобсон и Л. Матейка, Р. П. Дмитриева и О. В. Творогов).[Jakobson.
Sofonija’s Tale. P. 11–13; Mateika L. Comparative Analysis of Syntactic Constructions in the
Zadonśćina//American Contributions to the Fifth International Congress of Slavists. Sofia, 1963.
The Hague, 1963. P. 400–401; Дмитриева. Взаимоотношение списков. C. 199–263; Творогов.
«Слово» и «Задонщина». С. 292–343.] В списке С есть целый ряд наслоений, являющихся
результатом творчества его составителя (или одного из предшественников).[Подробнее
см.: Дмитриева. Взаимоотношение списков. С. 234–246.]
В изводе Ундольского (И1, У) также добавлено по сравнению с К-Б, С «а храбрых
плечев (У далее: своих) испытаем, а р ку Дон кровью прольем» (И 1, л. 217).ѣ
О соотношении списков Ундольского извода, близких друг к другу, говорить
трудно, ибо список И2 дошел до нас только в небольшом фрагменте, причем в большей
части за пределами общей части Пространной Задонщины с К-Б. И несмотря на это,
несколько соображений о его генеалогии высказать можно. Прежде всего он, скорее всего,
происходит не непосредственно от протографа Пространной редакции, а от текста,
имевшего уже вторичные отличия от К-Б — С, но близкие с У и И1. Вот два примера:
К-Б: восплакашася горко жены боярыни… С .: восплакали княгини и
боярыни… И1: въсплакалися к<няги>не и болярыни избьенных, воеводины жены… И2:
въсплакалися княгини и боярыни и воеводины жены… У .: всплакашася вси княгини и
боярини и вси воеводские жены.
В К-Б и С нет слов «воеводины жены». Они явно вторичны, нарушают стройную
гармонию Краткой редакции Задонщины. Впрочем, слова «воеводины жены» могли быть
простым пропуском в С. Следовательно, в данном случае отличие И1, И2 от С не имеет
решающей убедительности.
К-Б: Восплачется жена Микулина Мария… С.: Микулина жена Мария…
И1: Микулина жена Васильевича да Марья Дмитриева… И2.: Феодосьа Микулина жена
Васильевича да Марья Дмитриева жена Волынского… У.: Микулина жена Васильевича
Федосья, да Дмитреева жена Марья.
Здесь совпадение К-Б и С уже разительно. Все остальные тексты дают дефектный
вариант (обращение двух вдов к одному Микуле), но с повторяющимися элементами.
Допустить тут механический пропуск в С крайне трудно.
Первое чтение И2 отличается от первоначального «Микулина жена Мария» (С),
совпадающего с К-Б («жена Микулина Мария»). Близкое чтение к К-Б дает У: «Микулина

жена Васильевича Федосья, да Дмитреева жена Марья» (с пропуском «Волынского») и И1
«Микулина жена Васильевича да Марья Дмитриева» (пропущено еще «Федосья»).
Второе чтение: князь Владимир по списку С скачет «по рати поганых татар».
[Выражение «погаными татарами» есть в одном из мест И1, У, С (ср. «приидоша погании
татарове» И1, У, С), т. е. оно архетипного характера (ср. «от поганых татар» в И1, С).] Это
чтение было, очевидно, первоначальным. В изводе Ундольского, очевидно, читалось
близко к И2 «по рати в поганых половцех татарьских». Отсюда дефектное чтение У — «во
полцех поганых в татарских» (в связи с заменой «половцех» на «полцех» — «рати» как
дублирующее было опущено) и сокращенное в И1 «по рати поганом» («половцех
татарьских» как архаичное было опущено).
В списке И2 есть фрагмент «а катун своих не трепати, а трепати нам сырая земля, а
целовати нам зелена мурова», который отсутствует во всех остальных списках
Пространной редакции. Однако он несомненно был в ее протографе, ибо есть в фрагменте
Задонщины в Сказании о Мамаевом побоище по спискам Оболенского № 70/93 и
Тихонравова, № 238. Это могло бы означать, что у составителя И2 был текст Задонщины,
не имевший пропуска, характерного для трех отдельных списков (И1, У, С). Однако этот
вывод не единственно возможный, ибо в С вместо обычного «детей своих не видати» (И2,
И1, У) читаем «жон и детей не видати». Упоминание «жон» говорит за то, что в
протографе С текст о «катунах» мог читаться.[Р. П. Дмитриева фрагмент о «катунах»
возводит к первоначальному тексту Задонщины (Дмитриева. Взаимоотношение списков.
С. 206).] Список И2 в ряде случаев сохранил лучшие чтения архетипа извода Ундольского,
причем иногда совпадающие со списком С. Так, в И2 и С читается «припахнули нам» (в
отличие от И1 «припахнули к нам», У «примахнули к ним»). Чтению «А тым богатырем»
(С) соответствует «А тем рускым богатырем» (И2). Оно отсутствует в И1 и У. Чтения «не
щурове» (С) и «ни щурове» (И2) противостоят «щурове» (И1); в И2 и С нет вторичного
«жалостныя песни» (И1).[В У отрывка «А уже диво… жалостныя песни» (И1) нет.]
Выражение «погании потом» (И2) или «поганые татарове и потомъ» (С) отличается от
«потом поганые» (И1, У). «Златошна» (И2) и «злотошного» (С) отличны от «зла» (И1) и
дефектного «шна» (У). Общие чтения И2 и С архетипного происхождения. Несколько
чтений противоречат, казалось бы, предлагаемому соотношению списков. Наиболее яркие
из них: «соколи» И2 и «соколы» У при «рлы» И1 и «орли» С.[Ср. также: «суженое» место
И2, У, что отлично от «судное» место И1, С, и «злачеными доспехи» И 2, У в отличие от
«золочеными шлемы» (И1). Перед нами, скорее всего, случайные совпадения. Ведь в
фрагменте № 27 и в списке И1 и в У читается «суженое место» (так, очевидно, было и в
протографе). «Судное» (место) — особенность списка С (см. фрагмент № 20 о Пересвете),
где, к сожалению, список И1 не дает никакого чтения.] Но, возможно, первоначальное
«орлы» (в Пространной редакции)[О том, что первоначально читалось «орлы», говорит
фрагмент № 8 («яко орлы слетешася») как Краткой, так и Пространной редакции.] было
заменено независимо друг от друга двумя составителями списков на «соколы» в связи с
обычностью сравнения с соколами в Задонщине.
Итак, списки И1 и У образуют, в отличие от И2, особый (Музейный) вид
Ундольского извода. Гораздо труднее установить, к какой редакции и изводу принадлежал
тот список Задонщины, которым пользовался автор Слова.
Большинство общих мест Слова о полку Игореве с Задонщиной находит
соответствие в Пространной редакции этого памятника, причем некоторые чтения есть
только в списке С или списке У. Однако отдельные общие чтения связывают Слово со
списком К-Б Задонщины.
Все это дало И. Н. Голенищеву-Кутузову основание сомневаться в том, что
Задонщина могла быть источником Слова. Ведь, как думает И. Н. Голенищев-Кутузов,
автор XVIII в. должен был «иметь все дошедшие до нас рукописи „Задонщины“ или, по
крайней мере, все соответствующие этим редакциям списки… Из этих источников он
должен был составить довольно хитроумную мозаику, которая — как это ни странно —

составила более удовлетворительный текст, чем в любой из редакций „Задонщины“».
[Голенищев-Кутузов И. Н. «Слово о полку Игореве» и рукописи «Задонщины» // Заметки к
«Слову о полку Игореве». Белград, 1941. Вып. 2. С. 54.] Это, конечно, маловероятно.
Отсюда И. Н. Голенищевым-Кутузовым делался вывод о невозможности считать
Задонщину источником Слова.
Но можно ли сказать, что «в руках воображаемого позднего автора „Слова“ был
какой-то совсем особый, правильный текст „Задонщины“,[Лихачев. Когда было написано
«Слово»? С. 141.] в отличие от „неправильных“ сохранившихся списков»? Для ответа на
этот вопрос следует установить, чем объясняется близость Слова к целому ряду списков
Задонщины — тем ли, что Игорева песнь отразилась по-разному в различных текстах
произведения Софония Рязанца, или тем, что автор Слова имел в своем распоряжении
список Задонщины, который по самому своему положению на генеалогической схеме
текстов мог содержать особенности различных списков этого произведения.


Недавно Р. О. Якобсон предложил схему соотношения списков Задонщины и Слова
о полку Игореве, которая, по его мнению, объясняет происхождение общих мест между
ними на основе признания первичности Игоревой песни и вторичности повести Софония.
Элементы близости списков К-Б и С, согласно р. О. Якобсону, произошли потому, что оба
эти текста представляют одну редакцию (версию) Задонщины, тогда как списки И1 и У —
вторую.[Jakobson. 1) Sofonija’s Tale. P. 13; 2) Selected Writings. P. 546.]
Эта схема крайне удобна для доказательства первичности Слова о полку Игореве,
ибо она позволяет общие чтения списков С, И1, У (иными словами — Пространной
редакции) возводить к архетипу Задонщины. А именно с Пространной редакцией Игорева
песнь имеет больше всего точек соприкосновения. Однако предложенная Р. О. Якобсоном
схема не была текстологически обоснована, а только провозглашена. Поэтому при
восстановлении архетипа Задонщины он пользовался разными списками памятника,
подчас не считаясь со своей собственной генеалогией текста. Так, например, в списке И1
(в словах Осляби) читается «посеченым пасти», в У — «потятым быть», а в С —
«посеченым быти» (в К-Б иной текст). Следовательно, по схеме Р. О. Якобсона в архетипе
Задонщины должно было стоять «посеченым» (ибо это чтение находится в двух
независимых друг от друга списках разных изводов) и «быть» (по тем же причинам). А
между тем сам Р. О. Якобсон восстанавливает слова Осляби в своей реконструкции как
«потятым пасти». Чем же тогда объясняется совпадение С с И1 («посеченым») и У
(«быти»)? Как мы видим, при реконструкции архетипа Задонщины Р. О. Якобсон
отказывается от своей же генеалогии текстов.
Вообще же для Р. О. Якобсона характерно вольное, если так можно выразиться,
обращение с текстами. Составитель Пространной Задонщины, например, вспоминает
Софония Рязанца («я же помяну Ефония ерея резанца» — И1; «аз же помяну резанца
Софония» — У; «помянем Софона резанца» — С). Это означает, скорее всего, ссылку на
первоначальную, т. е. Краткую, Задонщину (ср. заголовок К-Б «Писание Софониа старца
рязанца»). Поскольку это противоречит представлению Р. О. Якобсона о К-Б как
позднейшем сокращении первоначальной Задонщины, он искусственно изменяет текст и
получает «Яз же помяну, Софония Рязанец», т. е. как бы речь идет от имени «Софонии».
Но так как чтение «Рязанца», а не «Рязанец» есть в четырех списках, представляющих все
версии Задонщины, делать это исправление Р. О. Якобсон, согласно его же схеме, не имел
никаких оснований.
Текстологическое соотношение списков, предложенное Р. О. Якобсоном, не может
быть принято по ряду причин. Главная из них та, что общие чтения
С, И1, И2 и У (т. е. Пространной редакции), которые, по схеме Р. О. Якобсона,
должны быть архетипными, оказываются вторичными по сравнению с К-Б (т. е. Краткой

редакцией).[Доказательству невозможности считать чтения Пространной Задонщины
первичными по сравнению с К-Б посвящена глава I настоящего исследования.] А именно
они ближе всего к Слову о полку Игореве.
Схема Р. О. Якобсона рушится и по другим причинам. Мы обнаружили в Сказании
о Мамаевом побоище следы влияния Краткой редакции Задонщины (К-Б), отличающие ее
от общих чтений И1, С, У. Вот эти восемь чтений:
Сказание: 1. в славнем граде Москве К-Б .: в славне городе Москве {л. 125} С .: в
камене граде Москве {л. 38} И1: в камене граде Москве {л. 217 об.} У .: в каменом граде
Москве {л. 176 об.}
Сказание: 2. И взыде на избранный свой конь и взем копие свое… К-Б .: всед на
свой борзый конь, приимая копие {л. 126 об.}. С .: взял меч {л. 39} от Колонцыя роти {л.
37}. И1.: взем свой меч {л. 218 об.}. У .: взем свой мечъ {л. 179}
Сказание: 3. от тоа бо Галадцкыа беды (Печ. вм. трех слов: рати). К-Б .: от тоя рати
{л. 123}. С .: золотыми доспехи {л. 38}. И1.: от Калагъския рати {л. 216}. У .: от
Калатьския рати {л. 170 об.}
Сказание: 4. шоломы злаченыя. К-Б .: золочеными шеломы {л. 125}. С .: — И1.:
золочеными доспехы {л. 217 об.}. У .: злачеными доспехи
Сказание: 5. Ужо бо, братие, стук стучит и гром гремить по ранней заре. К-Б .: Уже
бо стук стучить и гром гремить рано пред зорею {л. 126}. С .: Што пишут, что гримит рана
пред зорами {л. 39}. И1.: Что шумит, что гримит рано пред зарями?{л. 218 об.}. У .: Что
шумит и что гремит рано пред зорями {л. 179}
Сказание: 6. вльцы выют грозно вельми. К-Б .: волци грозно воють {л. 126}. С .:
ярия волцы но вусти Дона и Непра, ставши, выют {л. 38 об.}. И1.: серые волцы от усть
Дону и Непра, ставъши, воюют {л. 218}. У .: серые волцы от уст Дону и Непра, и ставши
воют {л. 178}.
Сказание: 7. грозу велику подаваще. К-Б .: воды возпиша, весть подаваша {л. 127}.
С .: — . И1.: — . У .: — .
Сказание: 8. чаю победы (на) поганых. К-Б .: чають победу на поганых {л. 126}. С .:
— . И1.: — . У .: — .
Семь случаев связывают текст Задонщины, использованный в Сказании по Печ., с
К-Б и С.
Печ. 1. Не стук стучит и не гром гремит в славне граде Москве. К-Б .: в славне
городе Москве. То ти, брате, не стук стучить, ни гром гремит… {. 125} С .: в камене граде
Москве. То ти, брате, не стук стучит, ни гром гримит {. 38} И1.: в камене граде Москве {л.
217 об.} У .: в каменом граде Москве {л. 176 об.}
Печ. 2. злаченые колантыри… колчары фряйския К-Б .: калантыри злачены {л. 123
об.}. С .: кофыи фразския, а кинжалы ми-сурскими {л. 39 об.}. И1.: чары франьския {л.
219}. У .: кинжалы фряские {л. 180 об.}
Печ. 3. слеталися со всей Руской земли. К-Б .: слетошася со всея полунощныя
страны {л. 123 об.}. С .: слетишася {л. 37 об.}. И1.: слетешася {л. 216 об.}. У .: слетешася
{л. 174}
Печ. 4. треснута копия харалужная. К-Б .: грянута копия харалужныя {л. 127}. С .:
удариша кафыи фразскими {л. 39 об.}. И1.: ударишася копии хараужничьными {л. 219
об.}. У .: удариша копье фараужными {л. 181}
Печ. 5. не турове возревеша, возревеша… К-Б .: не тури возрыкають… взопаша {л.
128}. С .: не турове рано возрули… возрули {л. 40}. И1.: не тури возгремели… то ти не
туры {л. 220}. У .: не тури возгремели… и не тури {л. 182 об.}.
Печ. 6. лепо… помолодитися. К-Б .: нелепо… помолодитися {л. 127 об.}. С .:
добре… помолодети {л. 40}. И1.: добро бы… помолодится {л. 220}. У .: надобно
помолодети {л. 183}

Печ. 7. по всем землям, поиде весть по всем градом. К-Б .: весть подаваша по
рожнымь землямь {л. 127}. С .: по всим землям руским {л. 39 об.}. И1.: в Руской земли {л.
219 об.}. У .: в Руской земли {л. 181 об.}.
По Р. О. Якобсону, в протографе Задонщины должны быть общие чтения И1, У и С.
Тогда как же объяснить близость Сказания к К-Б? Тем, что на Сказание влияли две
Задонщины? Случай невероятный. Тем, что автор К-Б правил свой текст по Сказанию? Не
менее странный вариант, ибо общие чтения Сказания и К-Б («славный», а не «каменный»
град Москва, «уже стук стучит» и др.) первичного происхождения, чтения И1 и других —
вторичного. Общие чтения К-Б и Сказания практически делают неприемлемой схему
взаимоотношения списков Задонщины, предложенную Р. О. Якобсоном.
Если первый, пятый и седьмой случаи не представляют трудности для схемы Р. О.
Якобсона (ибо К-Б совпадает с С), то остальные никак ею не могут быть объяснены: Печ.
и К-Б дают первичные чтения, которые, однако, ввиду совпадения И1, У, С не могут быть
возведены Р. О. Якобсоном в архетип Задонщины (К-Б в данных случаях должен был бы
давать поздний вариант). На наш же взгляд, составитель Печ. пользовался текстом
Пространной Задонщины, лучше, чем остальные списки этой редакции, сохранившим ее
архетип (отсюда близость к К-Б).
Итак, схема Р. О. Якобсона не может быть принята потому, что она не объясняет ни
наличия первоначальных чтений в К-Б (по сравнению с общими, но позднейшими
чтениями И1, С, У), ни близости К-Б к Сказанию о Мамаевом побоище и к Задонщине,
помещенной в Печатной группе Сказания, ни черт близости Слова к индивидуальным
чтениям У и С.
Схему Р. О. Якобсона в последнее время пытаются модифицировать Р. П.
Дмитриева и О. В. Творогов.[Эту схему принял И. Б. Греков. Он считает, что Задонщина
извода Унд. составлена в 1381 г. и якобы восходит к гипотетическому Сказанию о
Мамаевом побоище, созданному, по А. А. Шахматову, в это время. Извод Син., по его
мнению, возник в конце 90-х гг. XV в. (Греков И. Б. Идейно-политическая направленность
литературных памятников феодальной Руси конца XVI в. // Польша и Русь. М., 1974. С.
378–421). Положения И. Б. Грекова отличаются умозрительностью и отсутствием
текстологического обоснования.]


Отмечая текстологическую близость списков К-Б и С, с одной стороны, и И1 и У —
с другой, Р. П. Дмитриева (как и Р. О. Якобсон) объявляет первую пару списков
принадлежащей к одному (Синодальному) изводу, а вторую — к другому (Ундольского).
Но, как известно, сходство С с И1 и У неизмеримо больше, чем с К-Б: если в первом
случае совпадают и композиция текста, и лексика, и стиль, и содержание, то во втором
можно говорить только об отдельных словах и небольших оборотах. Поэтому сначала
должен быть рассмотрен вопрос, не представляет ли К-Б первоначальную письменную
(Краткую) редакцию памятника, а черты его сходства с С не объясняются ли тем, что этот
последний список в ряде случаев лучше сохранил черты архетипа новой (Пространной)
редакции, чем И1 и У. Этого, однако, Р. П. Дмитриевой не сделано.
Прокламировав, а не доказав, что Синодальный (К-Б и С) извод и извод
Ундольского восходят к архетипу Задонщины, Р. П. Дмитриева объявляет одну группу
индивидуальных чтений К-Б вторичной на том основании, что она отсутствует в списках
С, И1, У (вторичным она считает и факт отсутствия в К-Б второй части Пространной
Задонщины).[Дмитриева. Взаимоотношение списков. С. 249–250.] Другую группу
индивидуальных чтений К-Б она возводит к архетипу Задонщины. Чтобы обосновать это,
она допускает вторичное влияние на список С извода Ундольского (по списку, близкому к
И1), предполагая, следовательно, что некоторые общие чтения С со списком И1 появились
в результате позднейшей замены архетипных чтений К-Б. Таких чтений она приводит три:

«посеченым» (в отличие от «потятым» — У), «в Семъвъ» (И1) и «всем» (С) (в отличие от
«Симов» — У), также «от сих» (И1) и «реце отчин» (С) (в отличие от «Оке реке» У). Но
первый случай, как мы писали, индивидуальная правка списка У, во втором и третьем У
передает архетип Пространной Задонщины, а совпадения С с И1 просто нет («Семъвъ» и
«Симов» совпадают).[Справедливую критику построения Р. П. Дмитриевой см. также:
Творогов. «Слово» и «Задонщина». С. 307.]
Р. П. Дмитриева ссылается также на три пропуска в С и И1 (в отличие от У и К-Б):
речь идет об отсутствии слов «то ти были не орли слетешася» (совпадение И1 и С в этом
случае может быть объяснено тем, что составители отдельных списков Пространной
Задонщины часто сокращали троичную формулу отрицательного параллелизма; в И1 и У,
например, опущена фраза «то ти, брате, не стук стучить, ни гром гремит» С и К-Б),
«правнуки есми Сколомендовы» и «борзо» (во фразе «за Дон борзо перелетели»). Но
совпадения в пропусках могут носить случайный или стилистический характер. Довод же
Р. П. Дмитриевой, что в отдельных чтениях С ближе к И1, чем У, может свидетельствовать
только о том, что С и И1 лучше передают архетип Пространной Задонщины (в отличие от
У). Близость же первой части заголовка С («Сказание Сафона Резанца») к К-Б («Писание
Софониа старца рязанца»), а второй («Похвала великому князю Дмитрию Ивановичу и
брату его Володимеру Ондреевичу») к И1 («Похвала великому князю Дмитрию
Ивановичю и брату его князю Володимеру Ондрееви-чю») может быть объяснена тем, что
С лучше сохранил следы архетипа Пространной Задонщины, чем И1. Итак, тезис об
особой близости списков С и И1 (в отличие от К-Б и У) остается недоказанным. Слабость
своей аргументации чувствует и Р. П. Дмитриева, когда она пишет, что «всех этих
примеров может быть и мало для доказательства вторичного обращения списка С к изводу
Унд.».[Дмитриева. Взаимоотношение списков. С. 233.]
Подсобное значение в схеме Р. П. Дмитриевой имеет указание на обращение к
тексту Задонщины, сохранившемуся в Печатной группе Сказания. Исходя из факта
близости нескольких чтений Печатной группы к спискам К-Б и С (наряду с И1 и У), она
делает вывод, что составитель Задонщины, сохранившейся в извлечениях в этой группе,
пользовался Синодальным изводом. А дальше все та же методика: раз в Печатной группе
есть ответная речь Владимира Андреевича (соответствующая речи Дмитрия Донского), то
она была и в Синодальном изводе, а следовательно, ее отсутствие в К-Б вторично.
[Дмитриева. Взаимоотношение списков. С. 255–256. Ср. также установление
последовательности эпизодов в Задонщине, решение вопроса об участии новгородцев в
Куликовской битве и составе земель, по которым разнеслась весть о битве (Там же. С. 257,
259, 261).] И здесь недоказанным тезисом, что К-Б и С составляли один извод, автор
пользуется как средством решить другие текстологические трудности. Возможность
использования составителем Печатной группы Пространной Задонщины, лучше
сохранившей черты архетипа этой редакции (а отсюда — известная близость к К-Б), Р. П.
Дмитриева вовсе не учитывает.[Остается совершенно непонятным, на каком основании Р.
П. Дмитриева, Л. А. Дмитриев и О. В. Творогов считают, что «особенности Печатного
варианта „Сказания“ являются тем объективным критерием, который бесспорно
свидетельствует об общем происхождении списков „Задонщины“ К-Б и С, а
следовательно, о существовании извода Син. и о вторичном характере текста К-Б»
(Дмитриева, Дмитриев, Творогов. По поводу. С. 118).]
Заметим и внутреннюю противоречивость апелляции Р. П. Дмитриевой к С, И1 и У
для доказательства первичности их общих чтений, в отличие от К-Б. Ведь автор сама же
считает, что список С подвергся вторичному влиянию текста, близкого к И1. Поэтому,
принимая схему Р. П. Дмитриевой, вполне можно все чтения К-Б, отличные от остальных
списков Задонщины, возводить к архетипу извода Син., а отсюда — к протографу
Задонщины. Следовательно, ссылаться на общность С, с одной стороны, и И1 и У — с
другой как на доказательство первичности чтений Пространной Задонщины, в отличие от
Краткой, Р. П. Дмитриева не имеет никакого права, ибо она сама же допустила вторичное

влияние на С текста, близкого к И1, а отсюда первоначальными могли быть чтения К-Б,
т. е., по нашей терминологии, Краткой Задонщины.
Свою схему соотношения списков «Задонщины» Р. П. Дмитриева предлагает не
саму по себе, а как средство объяснения черт Слова, близких к К-Б, которые якобы в С
исчезли при вторичном влиянии извода У. Этих чтений четыре: «взыди под синии
облакы», «с моря», «синие молньи», «пробилъ еси берези». В последних двух случаях,
однако, речь идет о совпадении вследствие палеографических описок.[Надстрочная буква
«д» в К-Б пропускается и в слове «хараужные», аналогичные пропуски есть и в Слове
(«Вста близ» и др.). Следовательно, «синие» могло быть простой опиской (вместо
«силние») (наблюдение сделано нами еще в 1963 г. и использовано О. В. Твороговым без
упоминания им фамилии автора, см.: Творогов. «Слово» и «Задонщина». С. 308). В. П.
Адрианова-Перетц заметила, что «определение „синий“ в памятниках не соединяется со
словом „молния“» (Адрианова-Перетц. «Слово» и памятники. С. 89). Надстрочные буквы
«б» и «р» в скорописи почти неразличимы («пробилъ» — «прорыл»).] Второе место («с
моря») может иметь другое объяснение.[В списке С текста со словами «с моря» просто нет
(в И1 и У «по морю»), так что в архетипе Пространной Задонщины могло стоять и «с
моря».] А в первом какое-то недоразумение. Ведь в Слове дважды говорится, что Боян,
подобно соколу или соловью летал «подъ облакы». Эти тексты надо сравнивать не с К-Б,
где «под синие облакы», а с другим местом Пространной Задонщины: «птица их крилати
под облакы летаютъ» (И 1, сходно в У и С).[О. В. Творогов считает совпадение в словах
«под синие облакы» случайным (Творогов. «Слово» и «Задонщина». С. 308).]
Но схема Р. П. Дмитриевой совершенно игнорирует наличие «зегзицы» («зог-
зицы») в Слове и К-Б, причем в разных контекстах при отсутствии этого термина в С, И1 и
У. По схеме Дмитриевой, отрывок К-Б должен восходить к Слову, раз в нем есть
совпадающее с ним упоминание о «зегзице» («зогзице»),[«…пастуси не кличуть, ни трубы
не трубять, только ворони грають, зогзици кокують, на трупы падаючи» (К-Б).] а все
остальные списки Задонщины должны давать архетип извода Ундольского.[ «В то время
по Рязанской земли около Дону ни пастуси