А.К. Югов. Образ князя-волшебника и некоторые спорные места в _Слове о полку Игореве_

Формат документа: pdf
Размер документа: 0.59 Мб




Прямая ссылка будет доступна
примерно через: 45 сек.



  • Сообщить о нарушении / Abuse
    Все документы на сайте взяты из открытых источников, которые размещаются пользователями. Приносим свои глубочайшие извинения, если Ваш документ был опубликован без Вашего на то согласия.

АКАДЕМИЯ НАУК СССР
ТРУДЫ ОТДЕЛА ДРЕВНЕРУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
ИНСТИТУТА РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ XI
А. К. ЮГОВ
Образ князя-волшебника и некоторые спорные места
в „Слове о полку Игореве"
„Аще и вѣща душа въ друзѣ тѣлѣ, нъ часто бѣды страдаше",—
сказано в „Слове о полку Игореве" о князе Всеславе Полоцком.
В толковании выделенного мною слова „друзѣ" уже от самого обна­
родования памятника обозначались разногласия среди исследователей
и переводчиков. Не буду загромождать вопрос перечислением всех
оттенков этого разногласия. Основное — в том, что одни принимают
это слово так, как стоит оно и в Мусин-Пушкинском издании и в Ека­
терининском списке, т. е. „друзѣ", и переводят речение „въ друзѣ"
как „в другом, в ином". Другие же, не видя убедительного осмысле­
ния в таком переводе, считают необходимым исправление текста: вместо
„въ друзѣ тѣлѣ" они читают „въ дръзѣ тѣлѣ" („в дерзе теле") и пере­
водят как „в дерзновенном, в дерзком, в отважном теле".
Это последнее толкование, начиная, если не ошибаюсь, с Киевского
съезда, все больше и больше брало верх, а в наши дни стало обще­
принятым, „школьным", так сказать. „В друзе" всегда исправляют на
„в дерзе". В частности, твердо держится этого Д. С. Лихачев.
Мне же всегда казалось, что современные исследователи несправед­
ливо прошли мимо и предали забвению взгляды на этот предмет и
очень веские доводы в пользу „в друзе", которые неоднократно и
с глубоким убеждением высказывал Ф. И. Буслаев.
Как ведомо, Ф. И. Буслаев исходил из того, что Всеслав Полоц­
кий— волшебник, оборотень, перевоплощавшийся в разные тела. Тако­
вым этого князя изображает и летопись и „Слово". У Буслаева мы
находим в целом ряде его трудов обоснованные и всем нам привычные
сближения образа Всеслава и с Китоврасом и с Волхом Всеславичем.
„Другое тело, по-моему, — пишет Буслаев, — означает не другого
или какого-нибудь человека вообще, а именно другое тело, не свое
собственное, а волчье, которое надевал на себя герой, перерыскивая
путь великому Хорсу". 1
Это суждение повторено, с привлечением цитаты из летописи,
и в комментариях Ф. И. Буслаева к „Слову" в хрестоматии для сред­
них учебных заведений: „Перечень мифических превращений наши предки
находили в книгах, известных под именем чаровников, напр. «еще
есть сие: летают орлом, ястребом, вороном, дятлом, совою; рыщут
рысию, лютым зверем, зверем диким, волком; летают змием». Сравни
1 Ф. Буслаев. Исторические очерки русской народной словесности и искус­ ства, т. 1. СПб., 1861, стр. 391.

НЕКОТОРЫЕ СПОРНЫЕ МЕСТА В «СЛОВЕ О ПОЛКУ ИГОРЕВЕ» 15
в былине о Волхе Всеславиче, как он учился премудростям: «А и
первой мудрости учился»... «обертываться ясным соколом»; ко другой-
то мудрости учился он Волх «обертываться серым волком» и пр. —
Сама летопись дала повод к баснословному преданию о Всеславе, «его же
роди мати от волхвования...». Поэтому у Всеслава была душа
вещая и переходила она в чужое тело (в друзе теле: прилагатель­
ное в краткой форме вм. в другом теле...)". 1
Автору „Исторической грамматики русского языка" хорошо известны
были доводы противников его толкования, однако эти доводы ничуть
не убедили его. Высказав без колебаний свою аргументацию в пользу
„в друзе", он лишь мимоходом, исключительно в целях осведомления
учащихся, сообщает, что асть и другой взгляд: „Вместо въ друзѣ
тѣлѣ иные читают въ дръзѣ тѣлѣ, т. е. в дерзком или дерзновенном
теле". 2
Кто же прав? На чьей стороне истина? И можно ли в конце концов
договориться на едином для всех толковании этого спорного места?
Мне думается, что можно, но при одном непременном условии: рас­
сматривать его не обособленно, а в свете всего того, что сказано
в „Слове" о Всеславе Полоцком. Надо исходить из самого существа
этого образа. А в чем же оно состоит? Во-первых, в том, что этот
Всеслав-—волшебник, колдун, оборотень, перевоплощавшийся в иные
тела и передвигавшийся с невероятной быстротой; во-вторых, это князь,
захвативший на краткое время киевский престол. Волшебник и узурпа­
тор! Две стороны даны автором „Слова" в этом образе: мифологиче­
ская и историческая.
Отнюдь не одно речение „в друзе", („в дерзе") по-разному перево­
дится из текстов, относящихся к Всеславу, но и „клюками подпръся
о кони и скочи", и „ни хытру, ни горазду", и „обѣсися синѣ мьглѣ",
и „вѣща душа". Разногласия велики. Одни указывают на одно значение
древнерусского слова, другие — на другое. У каждого находится та
или иная опора в словаре. А между тем, как мне кажется, этих непло­
дотворных споров можно было бы избегнуть, если бы любое из этих
мест мы осмысляли не обособленно, а в свете единого образа — князя-
волшебника. „Комплекс Всеслава" (да будет разрешено мне сие необыч­
ное выражение) должен во всех этих спорах окончательно решить,
какое значение древнерусского слова надлежит нам принять и в том,
и в другом, и в третьем случае.
Памятуя об этом, приступим к разбору названных мест в произ­
вольном порядке. * * *
Вряд ли можно сомневаться, что в древнерусском языке и во вре­
мена „Слова о полку Игореве" слову „хытрый, хитрый" присуще было,
среди прочих, и то значение, которое близко стоит к современному,
особенно в живом языке древней Руси. Так что трудно оспорить только
на основе одних лексико-семантических соображений право некоторых
переводчиков „Слова" придавать слову „хытр" обычное житейское зна­
чение— „хитрый, лукавый". И. И. Срезневский к слову „хытрый" дает
множество значений, подкрепляя их соответственными текстами. 3 В его
1 Ф. Буслаев. Русская хрестоматия. Изд. 12-е, М., 1912, стр. 99—100. 2 Там же, стр. 100. 3 И. И. Срезневский. Материалы для Словаря древнерусского языка по письменным памятникам, т. I. СПб., 1893.

16 А. К. ЮГОВ
„Материалах" указываются: искусный, искусно сделанный, творческий,
художник (как существительное), знающий, сведущий, ученый, мудрый,
разумный, замысловатый, благопристойный. Не забыто и значение
обычное, житейское — „хитрый", „ловкий". Только вот что странно и
вызывает несогласие: как раз это простое, житейское значение слова
„хытрый." доказывается лишь одним единственным текстом и, как на
беду, относящимся именно к Всеславу, о котором и летопись и „Слово
о полку Игореве" держатся общего мнения, что это, дескать, человек
отнюдь не простой, не обычный, а волшебник, колдун. Несколько
удивляет, что И. И. Срезневский упустил указать, что слово „хытрый",
равно как „хытръ" и „хитрец", имеет доказанное, несомнительное зна­
чение — „к о л д у н", „в о л ш е б н и к", „веду н", — и при этом не только
в древнерусском языке, но и вплоть до наших дней — в изустном
народном творчестве, в сказках. В особенности такое значение, пови-
димому, присуще, когда слово сие выступает в форме субстантирован-
ного прилагательного „хытр", т. е. как в „Слове" и в некоторых сказ­
ках о колдунах и ведьмах.
В древнерусском тексте „Александрии" египетский царь-волшебник
Нектенав добывает престол не битвами и сражениями, а „волховной
хитростью". Неплодная царица Олимпиада просит его, чтобы он
„разрешил чрево" ей „хитростью" своею, т. е. несомненно чаро­
действом, волшебством, что явствует из всего смысла сказания.
Слишком очевидно сходство между способами, которыми добыли
себе престол египетский „хытрец" царь Нектенав и русский „хытр"
Всеслав Полоцкий, чтобы пренебречь таким сближением! „Сий Некте­
нав, Египетским странам царь, волховною хитростью и звездо-
четием царь беше... К бою и рати нейдеше... но на помощь себе
имаше волховную хитрость..." — сказано о царе Нектенаве.
Князь же Всеслав, согласно „припевке" Баяна, есть „хытр". А добыл
он киевский престол не как-либо, а „клюками": „клюками подпръся".
Ныне слово „клюка, клюки" уже никто, кажется, не решается пере­
водить, как переводили в старину — наивно и прямолинейно: клюка —
закомлястая изогнутая палка, клюшка и т. д. Нет надобности напоми­
нать здесь о всех заведомых несуразностях, которые проистекали
в прошлом из такого прямолинейного перевода слова „клюками".
Однако поучительно будет вспомнить два-три образчика.
Огоновский утверждал, что под „клюками" следует разуметь здесь
„ноги загнутые, кривые"; Кораблев — что Всеслав „поднялся на хит­
рость в конях"; Мей — „опираяся ходулями, из окна скакнул он к Киеву";
Гербель — „и не клюкой подпираясь, а сев на коня боевого"; Майков —
„перегнулся на седле, помчался"; Пожарскому же казалось, что „клю­
ками подперся о кони"— это значит „самострельными машинами укрепился
на лошадях", и т. д. и т. д.
Это явное нежелание переводчиков полюбопытствовать, в каком
значении находим мы слово „клюка" в древнерусских памятниках,
вызвало законное негодование Головина: „К досаде всех переводчи­
ков, — писал он, — Всеслав не употреблял ни самострельных снарядов,
ни клюк, ни костылей, чтобы овладеть престолом киевским, а овладел
им своими хитростями". 1
В наши дни окончательно принят перевод слова „клюками" как
„хитростями, через хитрости".
1 Цит. по кн.: Е. В. Барсов. „Слово о полку Игореве" как художественный памятник Киевской дружинной Руси, т. I. M., 1887, стр. 368.

НЕКОТОРЫЕ СПОРНЫЕ МЕСТА В «СЛОВЕ О ПОЛКУ ИГОРЕВЕ» 17
В самом деле, такие речения, как „переклюкала мя еси Ольга",
„клюки в нем (в князе,—А. Ю.) не бе", „клюкавый", и целый ряд
подобных речений не оставляют нам никакой возможности понимать
слово „клюками" в материально-вещественном смысле. Это, конечно,
„хитрости", но какие?—вот вопрос! В свете „комплекса Всеслава"
есть все основания думать, что здесь не простые хитрости в житей­
ском, в бытовом или даже в военном смысле, но хитрости волшеб­
ные, „волховные хитрости", — такие же, какими добыл себе
престол египетский „хытрец" царь Нектенав. Кстати, в Хронографе
XVI века есть выражение „чаровные клюки": „Великий святый царь
Костянтин бояшеся Максентиевых губительных клюк... чя ровными
клюками одолети". 1 Существенно, что и здесь идет речь о борьбе
за престол, и „клюки" здесь не какие-либо иные, а „волшебные", „кол­
довские", „чаровные".
Сильным подтверждением этому является и тот факт, что слово
„хытр", примененное в „Слове" к Всеславу Полоцкому, в русском
языке вплоть до наших времен имеет значение „колдун", „волшебник".
Особенно важно, что это прилагательное-существительное именно
в сказках о колдунах и колдуньях означает человека, наделен­
ного чародейной силой. Оно существует даже и в женском роде —
„хитра". Так, в сказке „Царевна-лягушка" (собрание А. Н. Афанасьева)
жены старших братьев говорят о жене Ивана, которая была чародейкой
и обладала способностью перевоплощаться в другое тело: „Нет, видно,
мы напрасно смеялись над женой Ивана-царевича: она не лягушка,
а кака-нибудь хитра". К этому слову „хитра" А. Н. Афанасьевым
сделана такая сноска: „т. е. чародейка". 2 Такое значение слова
„хитра" не одиночно, не случайно, а, напротив, очень устойчиво. При­
меры из других сказок: „Мальчик диву дался: «Вишь какая хитрая!
прямо колдунья!»". 3 „Ну, служивой! я много знаю об дочери моей,
и говорить нечего—больно хитра была; а ты, верно, и больше нашего
знаешь". 4
Здесь попутно стоит напомнить, что в народном языке и слова
„знать", „знает", применяемые без дополнения, означали не простое
знание, а именно ведовство, колдовство.
Еще пример из сказки о колдуне, откуда явствует, что слово „хит­
рец" в подобном контексте означало „колдун": „Весь народ из деревни
повыгнал, а такого хитреца, чтобы с ним сладил, еще не бывало". 5
И наконец, в былине о чародейке-Марине, которая обладала силою
перевоплощать людей в „другое тело", сказано, что она была „хитрой":
А и нет меня хитрея, мудрея, А и я-де обернула девять молодцов, Сильных могучих богатырей, Гнедыми турами.
Как видим, и слово „мудрая" в языке сказок и легенд приобретает
тот же оттенок смысла.
Итак, держа в памяти образ колдуна-оборотня, каким представлен
Всеслав и в летописи и в „Слове", мы рассмотрели речения: „в друзе
теле", „ни хытру" и „клюками подпреся". Теперь, кажется мне, не
1 И. И. Срезневский, ук. соч., слово „Клюка". 2 А. Н. Афанасьев. Народные русские сказки, т. IV. М., 1912, стр. 33. 3 Там же, т. V, стр. 37. * Там же, стр. 43. 5 Там же, стр. 23.
2 Древнерусская литература, т. XI

18 А. К. ЮГОВ
остается сомнений, что и „веща душа" мы должны переводить как
„колдовская душа".
В самом деле, хотя в „Материалах" И. И. Срезневского и указаны
при слове „вещий" значения „сведущий", „мудрый", „peritus", однако
тут же пояснено: „знающий то, что другим не дано знать, волшебник".
И. И. Срезневский приводит здесь общеизвестный текст из „Повести
временных лет": „Прозваша Олега вещий, бяху бо людие погани и
невеголоси". Уже из одного того, что летописец приписывает прозва­
ние Олега „вещий" язычеству и невежеству, с несомненностью выте­
кает, что „вещий" означает здесь „волхв", „чародей", „колдун". Далее
в „Материалах" приводится немало прямых доказательств этого. Так:
„В ѣ щ а я женка=колдунья, — «того же лета псковичи сожгоша 12 жонке
вещих». Псковск II л., 6919 г.—-Волшебный... «Хоробрый Пересвет
поскакивает на своем вѣщем сивце». Сл. о Задон.".
Далее значится: „Вѣщица — колдунья, maga: «Вещица, аще по­
кается (епитимий) лет ы, поклон ф». Дуб. Сб. XVI в.".
К этому можно добавить замечание Афанасьева: „Словенцы и ко-
шубы называют упырей вещими". 1
По-сербски колдун—„вештац", колдунья — „вештица".
* * *
Теперь нам остается, держа критерием все тот же образ колдуна-
князя, коснуться спора вокруг того, как надлежит переводить „обѣсися
синѣ мьглѣ". Я перевожу: „повиснул на синем облаке" или — что
то же — „обнял синее облако". Н. К. Гудзий не отвергает такого про­
чтения, несмотря на свои резкие замечания в отношении многих мест
моего перевода. Напротив, Д. С. Лихачев до сих пор настаивает на
другом прочтении, близком к традиционному: „«Синя мгла» — это мгла
ночи. «Обеситься» по-древнерусски означает «повиснуть» или «быть
обнятым» (в данном месте „Слова", конечно, последнее значение)",-—
пишет Д. С. Лихачев в комментарии своем к изданию „Слова" в малой
серии „Библиотеки поэта". 2
Перевод, на котором мне приходится настаивать, исходит из ниже­
следующих соображений семантико-лексического и грамматического
порядка. „Мьгла=мгла" здесь употреблено не в смысле мглы=„тумана",
а в значении „облака". В „Слове" встречается двоякое применение
„мглы". В одном случае это несомненно туман — „мьгла поля покрыла",
в другом же, где речь идет о бегстве Игоря и сказано „полетѣ соко-
ломъ подъ мылами", ■—столь же несомненно значение „под облаками".
Это столь бесспорно, что, кажется, никто от Мусина-Пушкина вплоть
до нашего времени иначе и не переводил. У Д. С. Лихачева — также:
„полетел соколом под облаками". Смею утверждать, что и в „обѣсися
синѣ мьглѣ" следует принять именно это значение „мглы". Для выбора
нашего здесь, во-первых, имеет огромное значение следующая лексико­
графическая справка под словом „мьгла", приводимая И. И. Срезнев­
ским: „Слово мгла, мьгла, мъгланеу одних чехославян, особенно
в горах, получило очень определенное значение — облака или облаков,
сохраняя вместе с тем и значение тумана вообще и соединенной с ним
тьмы". 3 Юго-западным славянам слово это так же знакомо, как и се-
1 А. Н. Афанасьев. Нарсдные русские сказки, т. V, стр. 206. 2 Слово о полку Игореве. Библиотека поэта, Малая серия, Изд. 3-е, Л., 1953, стр. 269. 3 И. И. Срезневский, ук. соч., слово „Мгла".

НЕКОТОРЫЕ СПОРНЫЕ МЕСТА В «СЛОВЕ О ПОЛКУ ИГОРЕВЕ» 19
веро-западным и русским. Вот между прочим примеры из болгарских
народных песен: „Пустите мои две тъги, я да станете две мьгли
че се високо двигните". Здесь „две мглы" ясно указывает на значе­
ние „два облака".
Перейдем к грамматическим доказательствам. Сказано, что Всеслав
„обѣсися синѣ мьглѣ". Подлежащее здесь Всеслав. Что сделал он?
Он, как сказано, „о бе с иле я", т. е. буквально „повесил себя". Где?
на чем? На это как раз и отвечает местный падеж, в котором
поставлено существительное женского рода—„мгла": „синѣ мьглѣ".
Решению нашему помогут другие примеры, где трудно, мне кажется,
не признать по существу аналогичной конструкции, хотя, ввиду того,
что речь идет на сей раз б предмете одушевленном, о лице, приходится
говорить, что существительное женского рода, связанное как дополне­
ние с глаголом „обѣсися", на сей раз стоит в дательном лица —
„Фекле"; „Труфена обѣсьшися Фекле" — текст, приводимый Срез­
невским к слову „обеситися", означает „Труфена обняла Феклу",
а не „обнятая Феклой". И другой пример: „Александр обесися ей на
распутий" — точно так же означает, что Александр обнял, а не его об­
няли; буквально говоря — „Александр повиснул на ее шее".
Мне кажется, что лексически и грамматически фразу „(Всеслав)
обѣсися синѣ мьглѣ" можно переводить только так: „обнял синее облако"
или „повиснул на синем облаке".
Но мало этого! Здесь на поддержку именно такого прочтения вы­
ступает и единый смысл образа Всеслава-колдуна, Всеслава-вол-
шебника.
Вряд ли кто станет оспаривать, что быстрота передвижений Все-
слава достаточно ярко означена в „Слове о полку Игореве". Быстро­
той своего исчезновения в канун битвы он поразил современников.
Вот ночью он еще в Белгороде (близ Киева), а на утро он уже „отвори
врата Новуграду", а дальше он уже и на Немиге, куда скакнул не
иначе как-либо, а „волком" (оборотничество, мифологический элемент
образа!). Да и далее этот момент сказочной быстроты Всеслава особо
подчеркивается: он до петухов успевал „дорискати" до Тмуторакани.
Вот почему и надо принять, что колдун Всеслав совершил свой
перелет от Киева до Новгорода на „мыле", т. е. на облаке, на
этом излюбленном, так сказать, „ковре-самолете" древнерусских вол­
шебников, да и не только волшебников, а и всех существ, обладающих
„сверхъестественными" силами.
Здесь нельзя не сопоставить с полетом на облаке князя Всеслава
такой же самый полет Исайи Ростовского. Памятник этот относят
к XII веку, т. е. к веку „Слова о полку Игореве". И с этим обстоя­
тельством нельзя не посчитаться!
В житии Исайи Ростовского рассказано, как киевский митрополит
Иоанн должен был безотлагательно святить церковь в Печерском мона­
стыре— „заутра в 14 день августа". А никого из иногородних еписко­
пов не было с ним, чтобы участвовать с ним в этом освящении. Киев­
ский митрополит скорбел об этом. Тогда к епископу Исайе, жившему
в Ростове, „внезапу уноша страшен предста во одежде светлей и гла­
гола ему: «заутра в 14 день августа свящается церкви монастыря
Печерского, и митрополит вас ради в велицей печали, и да будеши
тамо с ним на освещение»". 1 Получив такое грозное приказание, Исайя
1 Православный собеседник, издаваемый при Казанской духовной академии, Казань, 1858, март, стр. 439—441.
2*

20 А. К. ЮГОВ
вместе со своими спутниками на облаке был перенесен в Киев,
а по освящении церкви, опять-таки на облаке, обратно в Ростов.
Любопытно сопоставить рассказ об этом полете на облаке с поле­
том Всеслава на „синей мьглѣ". Есть даже и словесное совпадение,
а именно: в сказании, как и в „Слове", указано, что ночью человек,
о котором идет речь, находится еще далеко от места, в которое он
должен прибыть, а наутро он уже там, перенесенный со сверхъ­
естественной быстротой. Иными словами, в житии Исайи Ростовского,
так же как и в „Слове", намеренно подчеркивается эта быстрота пере­
мещения, ее чудесная природа. „Нощи же приспевши", сказано в жи­
тии ИсаЙи, святой был еще в Ростове и поучал людей, „еже с ним"
от „божественного писания", а „заутра вси со блаженным под
Киевом обретаются". 1
В „Слове о полку Игореве" князь-волшебник „въ плъночи изъ
Бълаграда обѣсися синѣ мьглѣ, утрѣ же... отвори врата Нову-
граду...".
Житие Исайи Ростовского объясняет его полет на облаке ссылкой
на то, что подвиг его был равноапостольный, что и спешить-то он
должен был на освящение не какой-либо иной церкви, а Успения,
а потому, дескать, и ему даны были те же чудесные средства к ско­
рому прибытию в Киев, какие некогда были даны апостолам для при­
бытия в Иерусалим, т. е. облако.
Известно, что полет двенадцати апостолов на облаке изображен
не только в древнерусских апокрифах, но даже нашел свое изображе­
ние и на древней иконе „Успение Богоматери". Икона эта из Десятин­
ного монастыря в Новгороде, ныне хранится в Государственной Третья­
ковской галерее. Каждый из апостолов изображен на ней на своем
облаке.
* *
Итак, в свете „комплекса Всеслава" мы видим возможность единого
осмысления всех спорных мест, относящихся к этому герою древне­
русской истории и древнерусской мифологии.
Подведем итоги. О Всеславе сказано в „Слове", что он „хытр",
т. е. волшебник, колдун; что у него „вещая", т. е. колдовская,
душа; что он добыл себе престол „клюками", само собою — „чаров-
ными клюками", раз он „хытр" и „вещий", т. е. чародей. И нако­
нец, он за одну ночь перенесся из-под Киева к Новгороду, „обѣсися
синѣ мьглѣ", что в свете всего цельного образа князя-волшебника
и исходя из лексики и грамматики было бы натяжкой переводить иначе,
как „повиснул на синем облаке".
В заключение скажем еще о некоторых разногласиях в толковании
я переводе некоторых мест, относящихся к Всеславу.
Речь идет о том, как следует переводить „скочи къ граду Кыеву"
и „о к о ни".
Мне кажется, что здесь глагол „скочити" применен опять-таки не
в прямом, буквальном смысле, а в политическом, как и применяла
его древняя Русь в тех случаях, когда рассказывалось о захвате
престола, об узурпации: „самовольно занять, захватить (о пре­
столе):— Бѣ бо преже того пискуп Асаф Вугровьскый, иже скочи на
стол митрофоличь и за то свержен бысть стола своего...". 2
1 Православный собеседник, издаваемый при Казанской духовной академии, Казань, 1858, март, стр. 442. 2 И. И. Срезневский, ук. соч., слово „Скочить, скочу. . .".

НЕКОТОРЫЕ СПОРНЫЕ МЕСТА В «СЛОВЕ О ПОЛКУ ИГОРЕВЕ* 21
В другом древнерусском памятнике говорится, что не подобает
епископу „скакати" на свой престол за мзду. Не на коне же скакал
епископ! Приходится допустить, что в подобных ситуациях глагол
„скочити" был термином. И поскольку Всеслав тоже захватил пре­
стол, то не лучше ли и здесь „скочи" понимать так же, как это „скочи"
применено к епископу Асафу в Галицко-Волынской летописи?
А тогда, как я и убежден, в „Слове" нет и никакого „коня", „коней"
или „хитростей, связанных с конями". Во всяком случае, глагол „око-
нитися" в смысле „сделать себя конным" как будто в древнерусских
памятниках не обнаружен. Зато существует в русском языке — и ко­
нечно, издревле, ибо и до сих пор уцелел в новгородской живой речи —
глагол „оконйть, оконити". „Толковый словарь живого великорусского
языка" В. И. Даля свидетельствует: „Оконйть что, нвг. докончить,
узаконить, уконить. Оконил в избе своей мир, покой".
Тогда „окони" есть аорист от глагола „оконити", третье лицо,
единственное число. Всеслав „оконил"-таки дело, к которому он стре­
мился, т. е. „в конце концов" (корень тот же!) достиг престола
киевского. Давно уже высказанная мною точка зрения. Но в последние
годы моей работы над „Словом" сильным соперником глаголу „око­
нити" в названном значении является для меня глагол „конйть", бы­
тующий в живом народном языке и относящийся до метания жребия.
А это очень важно, ибо ведь Всеслав „верже жребий". „Конаться,—
читаем мыв „Толковом словаре", — метать жребий... Конйть кого...
перекидывать, бросать далее...". Речение „всех оконйть"=„всех пере-
конать" означает „бросить счастливый жребий", „выиграть".
Но как бы там ни было, возможность выбора между ^оконйть"
в значении „достигнуть чего-либо в конце концов" и между „конйть,
оконйть" в значении „бросить счастливый жребий", „выиграть" не
играет решающей роли. И то и другое толкование хорошо связывается
с образом князя-волшебника, завладевшего престолом.
Колдовская была душа. И не в одном теле обитала...
Князь-колдун, летящий на облаке, — вот в чем видится мне
истинное осмысление всех мест в „Слове", относящихся к Всеславу
Полоцкому.
X