Мыслители XX века - Дьюи Дж. - Реконструкция в философии. Проблемы человека

Формат документа: pdf
Размер документа: 5.7 Мб





Прямая ссылка будет доступна
примерно через: 45 сек.



  • Сообщить о нарушении / Abuse
    Все документы на сайте взяты из открытых источников, которые размещаются пользователями. Приносим свои глубочайшие извинения, если Ваш документ был опубликован без Вашего на то согласия.

ISBN 5-250-01849-1 © Издательство «Республика», 2003
РЕКОНСТРУКЦИЯ
В Ф И Л О С О Ф И И
Д ь ю и д .
Реконструкция в философии. Проблемы человека / Пер. с
англ., послесл. и примеч. Л. Е. Павловой. — М.: Республика,
2003. — 494 с. — (Мыслители XX века).
ISBN 5-250-01849-1
Джон Дьюи (1859—1952)—самая крупная фигура в американской фи­
лософии первой половины XX столетия. Две книги, вошедшие в данное из­
дание, —«Реконструкция в философии» (1920; дополненное издание — 1948)
и «Проблемы человека» (1946) — относятся к зрелому и завершающему пе­
риоду его творческого пути. Они дают всестороннее представление как о
назначении философии в современном мире с точки зрения Дьюи, так и о
проблемах—философских, социальных, нравственных, педагогических, —
которые составляли круг его постоянных интересов. «Реконструкция в фи­
лософии» публикуется в новом переводе, книга «Проблемы человека» впер­
вые переведена на русский язык.
Для читателей, интересующихся историей современной философии и
американской культуры.
ББК87
Перевод с английского,
послесловие и примечания
кандидата философских наук
Л. Е. Павловой
Д92

ВВЕДЕНИЕ
В с п о с о б н о с т и с е г о д н я ш н е й ф и л о с о ф и и к о м п е т е н т н о р а з б и р а т ь с я в се-
рьезных вопросах дня убеждены лишь весьма немногие из ее представите-
лей. О слабости такой убежденности говорит интерес самих философов к
совершенствованию своих навыков и перелопачиванию старых систем. Но
что касается первого, то реконструкции нельзя достичь при исключитель-
ном внимании к форме в ущерб основному содержанию, а совершенствова-
ние навыков и есть не что иное, как развитие и оттачивание формальных
приемов с целью достичь какой-то большей степени их чистоты. Если гово-
рить о втором интересе философов, то реконструкция не сводится и к даль-
нейшему накоплению научных свидетельств о прошлом, которые не спо-
собны пролить свет на вопросы, волнующие человечество сегодня. Я не
преувеличу, если скажу, что доминирование этих двух вышеназванных за-
нятий у философов и все более очевидный уход философии с арены совре-
менной жизни в свою очередь являются признаками той степени беспоряд-
ка и неустроенности, которая отличает сегодня и другие аспекты человечес-
кого бытия. Конечно, можно пойти еще дальше и сказать, что в этом ее ухо-
де повинны именно те недостатки прошлых систем, вследствие которых
последние оказались не очень-то способными решать волнующие пробле-
мы современности. Например, такой недостаток, как характерный для этих
систем поиск чего-то настолько твердого и определенного, что могло бы
служить надежным прибежищем для всякого сомневающегося. Философии,
отвечающей современным условиям, пришлось бы иметь дело с такими про-
блемами, которые рождаются из перемен, происходящих все стремитель-
нее, охватывающих все новые области человеческой географии и все интен-
сивнее проникающих вглубь общества; данный факт -лишь одно из мно-
гих ярких указаний на то, что реконструкция философии должна в целом
проходить совершенно иначе, чем мы это сегодня себе представляем.
Поскольку точка зрения, которую я излагаю сейчас, возникла у меня еще
в п р е ж н и е в р е м е н а — ч т о , р а з у м е е т с я , о т р а ж е н о и в т е к с т е « Р е к о н с т р у к -
ции», —то ее уже однажды сочли, как сказал один из моих наиболее мягких
критиков, «злобным выпадом» против великих систем прошлого. К слову
сказать, в связи с темой необходимости реконструкции очень уместно отме-
тить, что моя негативная критика философии прошлого вызвана вовсе не
отношением этих духовных систем к интеллектуальным и нравственным
вопросам своего времени и пространства, а тем, насколько они соответству-
ют иной, уже сильно изменившейся человеческой ситуации. Собственно, те
же самые вещи, благодаря которым великие системы были объектами поче-
та и поклонения именно в социокультурном контексте прошлых эпох, се-
годня в значительной мере явились главными причинами падения их «акту-
альности», ведь основные черты мира изменились настолько, что последние
сто лет мы пользуемся такими понятиями, как «научная революция», «про-
мышленная революция» и «политическая революция». Насколько я пони-
маю, было бы неправомерно призывать к реконструкции, не уделив извест-
ного критического внимания тем исходным обстоятельствам, в которых она
должна проходить и которые должна менять. Подобное критическое внима-
ВЗГЛЯД НА РЕКОНСТРУКЦИЮ
ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ
I
Текст данного издания был написан около двадцати пяти лет назад, стало
быть, вскоре после Первой мировой войны: здесь он печатается без измене-
ний. Введение написано в том же духе, что и основной текст. И еще с твер-
дым убеждением, что благодаря событиям этих промежуточных лет воз-
никло такое положение вещей, при котором потребность в реконструкции
стала даже более насущной, чем в былые времена, когда над книгой только
шла работа. Точнее сказать, оно писалось с уверенностью, что нынешняя
ситуация уже с невероятно возросшей прямотой указывает нам, вокруг чего
должна концентрироваться необходимая реконструкция, где та точка, с ко-
торой следует начинать новые, конкретные разработки. Сегодня более уме-
стен заголовок «Реконструкция философии», нежели «Реконструкция в фи-
лософии». Ведь произошедшие за это время события ясно обозначили и
заострили основную мысль текста, а именно - что особые задачи, пробле-
мы и предмет философии рождаются из потрясений и трудностей обще-
ственной жизни, в обстоятельствах которой образуется та или иная форма
философии, и что, следовательно, ее специфические проблемы варьируют-
ся всякий раз, когда в человеческой жизни наступают перемены, а наступа-
ют они регулярно и время от времени создают кризис и поворотный мо-
мент в истории.
Первая мировая война явилась бесспорным крахом всей предшествую-
щей эпохи оптимизма с ее господством всеобщей веры в непрерывное по-
ступательное движение людей и классов к взаимопониманию и, стало быть,
в н е м и н у е м о е д о с т и ж е н и е г а р м о н и и и м и р а . С е г о д н я м ы п е р е ж и в а е м ш о к
невообразимо более глубокий. Опасности и распри стали настолько повсе-
местными, что нынче в обществе преобладает ощущение мрачной, пугаю-
щей неопределенности. Неясность того, что готовит нам будущее, бросает
свою тяжелую черную тень на все стороны настоящего.
4 5

ние, отнюдь не равное выражению непочтительности, явилось бы существен-
ным признаком нашей заинтересованности в развитии философии, способ-
ной в нынешнем времени и пространстве исполнить такую же роль, какую
исполнили великие учения прошлого в той культурной среде, которая их
взрастила.
Другие возражения моих оппонентов, однако похожие на приведенные
выше, состоят в том, что изложенная здесь точка зрения на дело и задачи
философии якобы основывается на романтическом преувеличении всевоз-
можных творений «интеллекта». Подобная критика была бы более чем спра-
ведливой, если бы это последнее слово служило у нас синонимом понятия о
«разуме» или «чистом разуме», характерного для одного из солидных уче-
ний прошлого. Но мы подразумеваем под ним нечто совершенно отличное
от того, что принято считать высшим органом или «способностью» пости-
жения предельных истин. Это рабочее обозначение великого и непрерывно
растущего множества приемов наблюдения, эксперимента и критического
осмысления, которые в чрезвычайно короткий срок революционизировали
физические, да в немалой степени и физиологические параметры жизни, но
еще не были подготовлены для приложения ко всему исключительно и су-
щественно человеческому. Даже для физической сферы исследования это
слово является новым; немудрено, что оно еще не заработало применитель-
но к многообразным аспектам человеческой жизни. Необходимая реконст-
рукция состоит не в том, чтобы использовать «интеллект» как нечто гото-
венькое. Реконструкция—это привлечение для всякого исследования гума-
нитарных и нравственных вопросов такого метода (наблюдения, создания
гипотез и опытной проверки), благодаря которому мы уже пришли к совре-
менному уровню понимания физической природы.
Теории познания, возникшие еще до появления научного исследования,
не могут служить моделью или образцом для теорий познания, основанных
на нынешнем, действующем механизме исследования; то же можно сказать
и о п р е ж н и х ф и л о с о ф с к и х с и с т е м а х , о т р а ж а ю щ и х и с к л ю ч и т е л ь н о д о н а у ч -
ные взгляды на природный мир, дотехнологический уровень производства
и д о д е м о к р а т и ч е с к и е ф о р м ы п о л и т и к и , х а р а к т е р н ы е д л я э п о х и , в к о т о р у ю
они сложились. Реальные условия жизни в Греции, особенно в Афинах, в те
времена, когда формировалась классическая европейская философия, при-
вели к резкому обособлению действия от познания, впоследствии доведен-
ному до абсолютного разрыва теории и «практики». Тогда это отражало эко-
номический порядок, в соответствии с которым всю «полезную» работу боль-
шей частью выполняли рабы, вследствие чего свободные люди были избав-
лены от необходимости трудиться, на основании чего и считались «свобод-
ными». Ясно, что такое положение-вещей было отнюдь не демократичес-
ким. Но даже после того, как инструменты и процессы производственной
деятельности уже стали непременной основой для организации наблюде-
ний и экспериментов, составляющих ядро научного познания, в вопросах
политики тем не менее философы еще долго потворствовали обособлению
теории от практики.
6
Вполне очевидно, что вопрос о теории познания является важнейшим
аспектом столь необходимой сегодня реконструкции. Радикальной переме-
ны требует сам предмет, на котором должна основываться эта теория; вмес-
то стремления удовлетворять неким априорно сложившимся взглядам на
способности органов познания, новой теории надлежит показывать, каким
образом происходит познание (или исследование, что, в сущности, одно и
то же). Реконструкция не сводится к простой замене понятия «разум» на
понятие «интеллект», смысл которого мы только что определили, хотя такая
замена и является существенным элементом назревших преобразований.
Ведь, отвергая каноны рационалистической школы, представители так на-
зываемых «эмпирических» теорий знания сосредоточивались лишь на соб-
ственных понятиях о необходимой и достаточной функции знания и подго-
няли под свои готовые идеи о «чувственном восприятии» всю теорию по-
знания, вместо того чтобы строить трактовку «чувственного восприятия»
на реалиях, имеющих место в процессе научного исследования
1 Именно такая неполнота психологических теорий сыграла свою роль в разви-
тии уже упомянутого формализма. Эта недостаточность могла бы стать хорошим
поводом для реконструкции психологической теории, но случилось, напротив, так,
что неверная концепция утвердилась в психологии, а в дальнейшем была использо-
вана в качестве основы «логической» теории познания, которая исключала любые
ссылки на фактологический путь умножения знаний.
7

сущностью, носящей то имя Бытия, то имя Природы или Вселенной, то Кос-
моса в целом, Реальности, Истины. Как бы ни звучали эти названия, все они
использовались для обозначения чего-то считавшегося устойчивым, незыб-
лемым и, следовательно, неподвластным времени, то есть вечным. Вечная
сущность, признаваемая к тому же универсальной и всеобъемлющей, как
бы стояла надо всеми изменчивыми явлениями космоса или покоилась за их
пределами. Так философы в обобщенной форме отражали распространен-
ные взгляды той эпохи, когда было принято думать, будто события протека-
ют в рамках времени и пространства, подобных своего рода универсальной
оболочке. Общеизвестно, что даже люди, ставшие родоначальниками рево-
люции в естественных науках, верили в независимость пространства и вре-
мени друг от друга, а также от существующих в них вещей и происходящих
в них с о б ы т и й . П о с к о л ь к у в н а у к а х «о п р и р о д е » в о з о б л а д а л о представление
об основополагающих и устойчивых реалиях, примером которых является
сущность пространства и времени и неделимых частиц, то вполне естествен-
но, что, приняв более обобщенную форму, оно стало фундаментом, на кото-
ром, как уверенно признала философия, должна строиться вся ее собствен-
ная структура. Философские доктрины, даже отличающиеся друг от друга
практически во всех вопросах, сходились в одном положении, согласно ко-
торому основной интерес философии—это поиск неизменного и абсолют-
ного, существующего всегда, безотносительно ко времени и пространству.
Данную ситуацию в естественных науках, равно как и в сфере нравствен-
ных норм и принципов, недавно всколыхнуло открытие того, что допуще-
ние чего-то неизменного противоречит самому развитию естествознания;
напротив, ради этого развития необходимо признать, что на самом деле для
характеристики процесса больше подходит понятие «универсального». Од-
нако философия, как и общественное мнение, по сей день считает этот но-
вый факт из сферы науки скорее вопросом техническим, нежели тем, чем он
является на самом деле, то есть наиболее революционным из всех когда-
либо сделанных открытий.
Но в современном естествознании уже не найдется опоры для неубеди-
тельного суждения, будто мораль нуждается в неизменных, вневременных
принципах, стандартах, нормах и целях, помимо которых ничто не способ-
но предотвратить нравственный хаос. Наука сегодня не даст добро на то,
чтобы оградить мораль (ее практику и теорию) от исследования в понятиях
конкретного времени и пространства, то есть как эволюционного процесса.
Несомненно, что эмоции, или чувства, какой-то части людей будут и далее
противиться принятию данного факта и восставать против того, чтобы мо-
раль рассматривалась как часть позиций и взглядов на мир, развиваемых
сегодня в естествознании. Но, так или иначе, наука и традиционная мораль
сложились совершенно отдельно друг от друга, и вещи, неизменные с точки
зрения первой, оказались чуждыми вещам, неизменным с точки зрения вто-
рой. Так и образовалась между естественным предметом науки и «неесте-
ственным» или даже сверхъестественным предметом морали эта глубокая,
непреодолимая пропасть. Должно быть, найдется немало мыслящих лично-
стей, которых настолько пугают неизбежные последствия такого разрыва,
что они с радостью ждут перемен в старом мировоззрении, вследствие чего
методы и выводы естествознания могут оказаться полезными и для теории,
и д л я п р а к т и к и м о р а л и . Н у ж н о , в с у щ н о с т и , н е м н о г о е — п р о с т о п р и з н а т ь ,
что сфера нравственности тоже обусловлена временем и пространством.
Сегодняшнее состояние морали сомнительно, авторитет ее упал, стало быть,
для тех, кто не руководствуется корпоративными институциональными ин-
тересами, эта непременная жертва вряд ли будет иметь опасные последствия.
Что касается философии, то ее функция и предметная область благодаря
обету данной дисциплины концентрироваться на вечном и неизменном и
являются тем, что создает больше всего поводов для растущего непочтения
и н е д о в е р и я п у б л и к и к з а м ы с л а м ф и л о с о ф о в . Ведь о н и т в о р я т п о д з н а к о м
того, от чего наука сегодня отказалась, и встречают ощутимую поддержку
исключительно в традиционных институтах, престиж, влияние и рост силы
которых зависят от сохранности старых порядков. Все это происходит в то
самое время, когда в человеческом существовании царят такая разруха и не-
устроенность, что оно еще настойчивее, чем в любую из прежних эпох, тре
бует своего рода всеобщего и «объективного» исследования, подобного ис-
торико-философскому. Поддержание веры в трансцендентный характер про-
странства и времени и, стало быть, умаление в правах всего «чисто» челове-
ческого выгодно корпоративному интересу—для него это неотъемлемое
условие сохранения своего авторитета, практическим следствием которого
является санкционированность сквозного—от и до—контроля за действи-
ями людей.
Однако бывает еще соответствующая моменту, то есть относительная,
универсальность. Реальные условия и обстоятельства человеческой жизни
очень различны по степени распространения вширь и укорененности вглубь.
Чтобы понять причины этих различий, нет нужды апеллировать к уже раз-
венчанным наукой теориям о внешнем и верховном влиянии самодеятель-
ных, произвольных сил. Напротив, в таких науках, как астрономия, физика,
физиология, теория в своих многочисленных и разнообразных аспектах ста-
ла что-то значить лишь с тех пор, как на смену этой тяге к догматизму при-
шло использование гипотез, позволяющих после опытных проверок объ-
единять конкретные факты в системы постоянно растущего пространствен-
но-временного диапазона. Универсальность как характеристика научных
теорий говорит не об имманентных чертах отражаемого наукой сущего, на-
деленного ими Богом либо Природой, а о масштабе приложения этих тео-
рий, то есть об их способности преодолевать видимую изоляцию явлений и
упорядочивать их в системы, которые, подобно любому живому существу,
доказывают свою жизненную силу такими изменениями, как рост. Для на-
учного исследования, которое проводят с мечтой о признании, самым фа-
тальным обстоятельством является претензия на окончательность его ре-
зультатов, поскольку окончательность означает неспособность к развитию
или к чему-то большему, нежели простое количественное расширение.
9

Как раз тогда, когда писалось это введение, я получил копию речи, толь-
ко что прочитанной выдающимся английским ученым. Говоря, между про-
чим, о науке, он заметил: «Научное открытие зачастую беспечно приравни-
вают к созданию некоего нового знания, которое можно приплюсовать ко
всей огромной массе старого. Это справедливо в отношении сугубо триви-
альных открытий. Но это не справедливо в случае с фундаментальными от-
крытиями, например, законов механики, химических соединений, законов
эволюции, от которых в конечном итоге зависит успех всей науки. Прежде
чем будет создано новое знание, всегда требуется разрушение или дезин-
теграция старого» 1. Д а л е е н а о т д е л ь н ы х п р и м е р а х о н п о к а з а л , к а к в а ж н о
подниматься над рутиной, в которую тяжелая артиллерия привычки готова
загнать всякую форму человеческой деятельности, не исключая духовного и
научного исследования: «Вовсе не случайно, что о бактериях первым узнал
проектировщик каналов, что свободный кислород был получен священни-
ком-унитарием, что теорию инфекций разработал химик, теорию наслед-
ственности —педагог монастырской школы, а теорию эволюции—чело-
век, который уж и вовсе не годился в университетские наставники по бота-
нике либо зоологии»**. В заключение он сказал: «Нам необходимо мини-
стерство помех—некий отлаженный податель раздражения, разрушитель
рутины, подрывник благодушия». Рутинность привычки склонна умерщв-
лять даже научное исследование; она стоит на пути о т к р ы т и я препят-
ствует энергичному труженнку от науки. Ведь исследование как род деятель-
ности —синоним первооткрывания. Н а у к а — э т о поиск, а не смирение пред
властью незыблемого; новые теории как источники мировоззрения куда до-
стойнее новшеств, лишь количественно приумножающих то, что у нас уже
имеется. Слова докладчика о том, что великие новаторы науки «больше всех
боятся своих открытий и сомневаются в них», также относятся к теме гос-
подства привычки.
Для меня лично здесь особенно интересно то, что все сказанное этим
ученым о людях науки применимо и к работе философа. В период начала
новых движений, в отличие от периода «технических внедрений и разрабо-
ток», обычно наступающего после того, как новому и революционному ми-
ровоззрению уже удастся снискать признание, граница между так называе-
мой гипотезой в науке и так называемой (обычно с оттенком пренебреже-
ния) спекуляцией в философии бывает тонкой и едва различимой. Если мы
рассмотрим гипотезы, которые были выдвинуты людьми, известными ныне
как великие философы, в контексте соответствующей культуры, то увидим,
что от «спекуляций» авторов самых грандиозных (и «разрушительных»)
новшеств в науке их отличает более широкий спектр связей и возможных
применений, а также то обстоятельство, что они претендуют не на «специ-
фичность», а на глубокую и всецелую гуманитарность. Поначалу никогда
1
Лекция С. Д. Дарлингтона* о конфликте общества и науки на чтениях памяти
Конвэй (London: Watts & Co., 1948); в тексте курсива нет.
* Звездочками обозначены отсылки к примечаниям, помещенным в конце кни-
ги. — Ред.
10
нельзя с уверенностью сказать, где скорее всего возобладает новый способ
видения и толкования вещей — в науке или в философии. Позже сделать
такую оценку бывает несколько легче. Если сфера применения нового мето­
да столь специфична, столь четко очерчена, что его путь к ней сравнительно
прям, — хотя само его появление подчас вызывает бурю эмоций, как, ска­
жем, в случае с теорией Д а р в и н а , — т о мы имеем дело с новшеством «на­
уки». Но если, напротив, сфера его применения так всеобща, что он не мо­
жет непосредственно принять надлежащие форму и содержание и стать, та­
ким образом, полезным для какого-то конкретного процесса исследования,
то мы назовем его «философским». Данный факт не говорит о тщетности
нового метода; напротив, для того чтобы структура нынешней культурной
ситуации долго оставалась в силе, было, к примеру, необходимо развивать
гипотезы, которые могли бы служить непосредственными ориентирами для
всех конкретных наблюдений и экспериментов, по сути своей тесно
связанных с фактами и составляющих поэтому область науки.
Обращаясь к истории научных изысканий, мы отчетливо видим: форму
дискуссии исследование приняло только в «современном» периоде этой ис­
тории. Однако в научном смысле дискуссия отнюдь не была бесполезной
или формальной, поскольку, согласно этимологии данного понятия, дискус­
сия имела эффект встряски, возбуждения умов, от которого ослабла прежде
твердая власть космологии над наукой. С этой эпохи дискуссии и ее подрыв­
ного влияния на устои и началось незаметное вытеснение того, что по сей
день квалифицируется как «философия», тем, что лишь недавно стало ква­
лифицироваться как «наука» 1. Т а к н а з ы в а е м о е « с о с т о я н и е о б щ е с т в е н н о г о
мнения» зависит не только от черт самого предмета мнения; оно зависит от
культурных традиций, определяющих интеллектуальные, а также чувствен­
ные и волевые наклонности человека. Сделанное теми людьми, чьи имена
теперь чаще встречаются в истории философии, чем науки, сыграло большую
роль в создании благоприятной атмосферы для научных движений, которые
увенчались астрономией и физикой, потеснившими старую онто­логическую
космологию.
Даже не имея семи пядей во лбу, можно понять, что в свое время эта новая
наука воспринималась как злонамеренный удар по религии, да и по морали, тесно
связанной с западноевропейской религией той эпохи. Подоб­ные же обвинения
выпали на долю революции, начавшейся в XIX веке в биологии. Как
свидетельствуют исторические факты, дискуссии, так и не давшие конкретных
научных результатов, в силу того, что они охватывали сразу многие стороны жизни
и проникали на все ее уровни, тем не менее сделали дело, без которого наука
никогда не стала бы тем, чем она является сегодня.

III
Однако из того, что мы обсудили выше, самым главным является вовсе
не вопрос о ценности философских учений прошлого. Его уместно коснуть-
ся в данном введении лишь постольку, поскольку он связан с реконструкци-
ей деятельности и предмета философии, необходимой для того, чтобы фи-
лософия вновь обрела такую жизненную силу, которая когда-то давно уже
была присуща ее учениям. События на заре истории науки являлись доста-
точно серьезными для того, чтобы речь могла идти о «войне между наукой и
религией». Но все же по сравнению с тем, что происходит сегодня, когда
наука более полно вошла в нашу жизнь, масштаб явлений, в то время об-
значавшихся понятием «война», кажется нам ограниченным, почти узкоспе-
циальным. Сегодняшний успех и скачок той области, которая прежде счита-
лась наукой, потрясает основы всех сторон современной жизни, начиная от
состояния семейных отношений и положения женщин и детей, от процесса
и п р о б л е м о б р а з о в а н и я , искусства и п р о и з в о д с т в а до политических и э к о н о -
мических отношений внутри сообществ общенационального и интернацио-
нального значения. Успехи науки так разнообразны и многочисленны и яв-
ляются миру с такой частотой, что уже не укладываются в общепринятые
характеристики. Более того, ее свершения проливают свет на столь многие и
серьезные практические вопросы, требующие немедленного внимания, что
люди в силу своей занятости обычно не успевают обращаться к каждому из
них в отдельности, чтобы затем свести их в какую-то общую или мыслен-
ную картину. Успехи науки, подобно ночному вору, сваливаются на наши
головы в тот момент, когда мы абсолютно беспомощны.
Соответственно первейшим условием реконструкции является форми-
рование гипотезы о том, как такие серьезные перемены могли произойти
столь повсеместно, столь глубоко и столь молниеносно. Мы предлагаем сле­
дующую гипотезу. Все, вместе взятые, неурядицы, образовавшие кризис,
который затронул людей во всех частях света и во всех аспектах их жизни,
были вызваны тем, что в повседневное течение человеческих дел вклини-
лись процессы, материалы и цели, относящиеся к работе физиков-испыта-
телей в сравнительно чуждых и далеких от живой жизни технических уч-
реждениях, известных как лаборатории. На сей раз пошатнулись уже не
религиозные убеждения и порядки, а все институты, которые возникли до
расцвета современной науки всего несколько веков назад. Былая «война»
закончилась не полной победой одной из сторон, но компромиссом, состо-
явшим в разделе областей и юрисдикции. Старине уступили приоритет в
вопросах нравственных и духовных, и прежняя их форма осталась практи-
чески неизменной. Когда применение новых научных знаний во многих об-
ластях жизни стало давать многообещающие результаты, с новой физикой и
физиологией все еще мирились лишь потому, что по-прежнему считали их
сферой низменных материальных интересов, которым не дозволялось втор-
гаться в высшее духовное «царство» бытия. Такой «порядок», образован-
ный посредством разделения, лег в основу ряда дуализмов — ведущих ин-
12
тересов «современной» философии. В свете реального прогресса, высшая
точка которого пришлась на жизнь ближайшего поколения, порядок, осно-
ванный на делении территорий и юрисдикции, оказался совершенно несос-
тоятельным практически. Об этом говорит мощная и агрессивная нынеш-
няя кампания, организованная приверженцами дуализма «материального»
и « д у х о в н о г о » , к о т о р ы е к т о м у же с ч и т а ю т , ч т о п р е д с т а в и т е л и естествозна-
ния превысили свои полномочия и теперь в повседневной практике, а не-
редко и в теории посягают на всегдашнее право «верховной» власти опре-
делять направления и процедуры деятельности. Отсюда, по их мнению, про-
истекают и нынешнее состояние беспорядка, неуверенности и нестабильно-
сти, и такие неизбежные их спутники, как волнения и конфликты.
Для меня не столь важно спорить непосредственно с данной точкой
зрения. На самом деле ее даже можно принять, поскольку она служит ин-
дикатором ключевых проблем, связанных с реконструкцией в философии.
Ведь она как бы от противного указывает нам единственное в современных
условиях направление, открытое для интеллектуальных и нравственных
изысканий. Для всех считавших, что естествознание есть fons et origo 1 н е -
преодолимых и тяжких зол нашего времени, абсолютный вывод состоит в
необходимости подчинить науку какому-то специально установленному «ав-
торитету». Альтернативой такому выводу является реконструкция, всеоб-
щая и столь фундаментальная, что ее началом должно быть признание сле-
дующего факта: если все зло, происходящее сегодня якобы от вмешатель-
ства «науки» в наш общепринятый образ жизни, совершенно непреодоли-
мо, то это лишь потому, что до сих пор никто не предпринял сколько-ни-
будь системных попыток подвергнуть «мораль», лежащую в основе ста-
рых, законоподобных устоев, научному исследованию и анализу. Именно
этот материал ждет реконструктивной работы, которую следует совершить
философии. Чтобы исследование вторглось в сферу человеческих дел и,
стало быть, в сферу морального, ей предстоит проделать то же самое, что
совершили философы нескольких последних веков для проникновения на-
учного исследования в область физических и физиологических условий и
аспектов человеческой жизни.
Предлагая вашему вниманию данный взгляд на то, что же требуется
философии для соответствия современным проблемам человека и восста-
новления ее иссякающей жизненности, мы вовсе не намерены отрицать, что
внедрение науки в сферу деятельности и интересов человека имеет и разру-
шительный аспект. На самом деле вышеизложенные соображения о назрев-
шей реконструкции в философии основаны на том, что такое вторжение,
поскольку оно уже приняло характер воинственной угрозы старым поряд-
кам, является одним из основных факторов формирования нынешней чело-
веческой ситуации. И хотя на долю науки как стороны ответственной и ви-
новной выпадает чудовищно односторонняя критика, которая подчеркивает
1
источник и начало (лат.). Здесь и далее перевод иноязычных слов и выраже-
ний осуществлен для настоящего издания. — Ред.
13

только сопутствующие разрушения и отрицает все богатство ее многочис-
ленных и великих преимуществ для человека, эту проблему, безусловно,
нельзя разрешить при помощи одного лишь сравнительного перечня потерь
и о б р е т е н и й ч е л о в е к а , в к о т о р о м , к а к хочется в е р и т ь , п о с л е д н и е о к а ж у т с я в
большинстве.
На самом деле все гораздо проще. Выпады против науки нынче осно-
вываются на мнении, будто старые, закоренелые привычки, включая тради-
ционные верования, содержат некий здравый и, разумеется, окончательный
критерий для определения ценности последствий, рождаемых деструктив-
ным влиянием науки. Те, кто придерживаются этого мнения, упорно отка-
зываются видеть, что в создании нынешней плачевной ситуации у науки
имеется сообщник. Достаточно одним глазом взглянуть на факты и понять,
что она действует не в одиночку и не в пустоте, а в рамках устоявшегося
порядка вещей, возникшего еще в донаучный период,—порядка, который
без всяких научных изысканий увенчался нравственными принципами, сло-
жившимися именно в то время и, возможно, соответствовавшими ему.
Об ошибках и искажениях, вытекающих из понимания науки как чего-
то обособленного, говорит один простой пример. Неисчерпаемым кладезем
поводов для упреков науке стало деструктивное значение расщепления атом-
ного ядра. Критики как будто не видят и даже не допускают, что негативные
последствия этого явления проявились не просто во время войны, а вслед-
ствие того, что была война и что война с незапамятных времен предшеству-
ет возникновению на арене человеческой истории всего, хотя бы отдаленно
напоминающего научное исследование. В данном случае деструктивные по-
следствия непосредственно обязаны предшествующим, сложившимся, вне-
шним обстоятельствам—это более чем очевидно и не требует доказательств.
Отсюда не следует, что то же самое верно для любого случая и во все време-
на, но это говорит об опасности безответственного и неразборчивого догма-
тизма, владеющего умами сегодня. Это явно дает нам повод вспомнить, в
каких ненаучных условиях обрела свою форму и свое содержание теорети-
ческая и практическая нравственность. Необходимость привлечь внимание
к д а н н о м у н е п р е л о ж н о м у , н о п о с т о я н н о и г н о р и р у е м о м у ф а к т у п р о д и к т о в а -
на отнюдь не пустым, совершенно не относящимся к делу стремлением оп-
равдать работу научных исследователей в целом или в каких-то отдельных
случаях. Наша цель—вызвать интерес к обстоятельству выдающегося ин-
теллектуального значения. Научное исследование не развилось еще до ста-
дии зрелости; оно еще не вышло за пределы чисто физических и физиологи-
ческих аспектов человеческой сферы, интересов и задач. Поэтому его ре-
зультаты либо половинчаты, либо чрезмерны. Устоявшаяся среда, в кото-
рую оно попадает и которая определяет его последствия для человека, ни-
когда еще не удостаивалась серьезного, системного изучения, заслуживаю-
щего определения «научное».
Значение данного положения вещей для состояния современной фило-
софии и необходимой для нее реконструкции является темой и главным те-
зисом нашего введения. Прежде чем продолжить непосредственно эту тему,
1 4
я н е м н о г о с к а ж у о с о в р е м е н н о м с о с т о я н и и н р а в с т в е н н о с т и . Н а п о м н ю , ч т о в
это понятие входит и мораль как практическое социокультурное воплоще-
ние понятий о хорошем и дурном, о добре и зле и как теория о целях, нор-
мах, принципах, в свете которых принято рассматривать и оценивать реаль-
ное положение вещей. Сегодня уже совершенно очевидно: любое исследо-
вание всего, что глубоко или частично затрагивает человеческие интересы,
невольно вторгается в особую сферу нравственности. Это происходит неза-
висимо от того, имеет ли исследование подобную цель, и даже от того, учи-
тывается ли в нем вообще возможность подобного вторжения. Когда из сфе-
ры «социологической» теории исключаются основные интересы, связи, ак-
тивные движущие цели человеческой культуры на том основании, что «цен-
ности» —штука сложная и, если исследование «научно», то оно не имеет к
ценностям никакого отношения,—это неизбежно приводит к тому, что ис-
следование человеческой сферы, сколь бы ни были впечатляющими его тех-
нические приемы, ограничивается поверхностными и сравнительно баналь-
ными выводами. С другой стороны, если когда-либо и где-либо исследова-
ние в полном смысле слова человеческого вопроса стремится принять сколь-
ко-нибудь критический характер, то оно упирается в стену предубеждений,
традиций и устоявшихся норм, которые консолидировались и окрепли еще в
донаучную эру. Ведь утверждение, будто мораль, как это сейчас принято
объяснять и доказывать, во всех своих значениях донаучна, поскольку сло-
жилась в эпоху, предшествующую подъему науки, является простой тавто-
логией, а вовсе не знаменует какого-то открытия или ценного вывода. А быть
вне науки в наши дни, когда так масштабно и детально изменились челове-
ческие проблемы,—значит препятствовать тому, чтобы в сферу морали про-
никли исследовательские методы, и тем самым вести существующую мо-
раль, в тех же двух ее значениях, к полной антинаучности.
Положение несколько упростилось бы, будь к нашим услугам уже гото-
вая точка отсчета, перспектива или то, что в философии зовется «категори-
альным аппаратом», то есть некий инструментарий исследования. Но при-
знать, что все это есть у нас под рукой, — значит согласиться с тем, что
интеллектуальные достижения, соответствующие характеру человеческих
проблем, забот, интересов и целей донаучной эпохи, вполне пригодны и для
приложения к сегодняшней человеческой ситуации, все более значительная
часть которой является постоянным побочным продуктом современной на-
уки. Одним словом, это было бы равноценно решению смириться с царя-
щей сегодня атмосферой пассивности, нестабильности и неопределеннос-
ти. Если предыдущие положения будут поняты читателем именно в том смыс-
ле, который я в них вложил, то и вся предлагаемая здесь точка зрения на
реконструкцию в философии станет для него более отчетливой. Согласно
избранной нами позиции задача реконструкции ничуть не меньше задачи
развития, формирования или—в буквальном смысле слова — производ-
ства интеллектуального инструментария, способного неуклонно направлять
исследованиям области глубоко и всецело человеческих, а стало быть, мо-
ральных событий сегодняшней эпохи и сегодняшней ситуации.
1 5

Первым шагом, или предпосылкой всех дальнейших шагов на этом об-
щем направлении, должно быть осознание того факта, что, объективно го-
воря, наличная человеческая ситуация, к добру это или не к добру, во благо
или во вред, является такой, какова она есть, именно благодаря тому, что,
как уже говорилось, в наш повседневный и общественный (в смысле про-
стой и совместный) образ действий входит нечто имеющее истоки в сфере,
подлежащей физическому исследованию. Методы и заключения науки бо-
лее не томятся в границах «науки». Даже те, кто видит в науке замкнутую,
самодостаточную, независимую и обособленную сущность, не могут отри-
цать, что на практике она уже не такова. Чтобы видеть в науке «сущность»,
подобно людям, считающим ее fons et origo* сегодняшних злоключений че-
ловека, надо теоретически хотя бы отчасти разделять мифологию анимиз-
ма. Наука, проложившая себе столь широкую дорогу в область реальных
забот человеческого существования, вместе с тем еще половинчата и несо-
вершенна: она компетентна в отношении физических, а теперь еще все бо-
лее физиологических параметров бытия (о последнем свидетельствуют не-
давние достижения в медицине и санитарии), но бессильна в решении воп-
росов первостепенной для человека важности—тех самых, которые каса-
ются только его, необходимы только ему, задаются только им самим. Ни один
из разумных способов проанализировать и попытаться понять все, что чело-
век имеет сегодня, не оставит в стороне факт ошеломляющей раздвоеннос-
ти жизни, происходящей от абсолютной несовместимости деятельности по
пропаганде и увековечению морали донаучной эры, и бурной деятельности
в т о й ч а с т и ч е л о в е ч е с к о г о т е а т р а , к о т о р а я в н е з а п н о , с о г р о м н о й б ы с т р о т о й
и б е з о с т а т о ч н ы м в с е п р о н и к н о в е н и е м , с т а л а р е а л ь н о п р е д о п р е д е л я т ь с я н а у -
кой, все еще половинчатой, несовершенной и не по своей вине односторон-
ней в своем действии.
IV
Ранее я уже несколько раз заводил речь о том, как известные представи-
тели человечества, именуемые философами, в XVII, XVIII и XIX веках по-
трудились над тем, чтобы разрушить основания космологических и онтоло-
гических руин, которые эмоционально и интеллектуально питали весь ук-
лад и способ существования западной культуры. Никто не заявлял тогда,
будто научные исследования, которые неслыханно революционизировали аст-
рономию, физику (включая физическую химию) и физиологию, своей доб-
рой репутацией обязаны философам. Последние выполнили задачу, которая
в к у л ь т у р н о м к л и м а т е т о й э п о х и и п р и т о г д а ш н е й и н е р т н о с т и о б щ е п р и н я -
тых норм являлась необходимой предпосылкой всех последующих действий
людей от науки. Это—запротоколированный исторический факт. К данно-
му обстоятельству и его значению для реконструкции философии надо еще
*источником и началом (лат.).
1 6
добавить, что в ходе своего специфического труда ученые выработали ме-
тод исследования самого обширного диапазона и глубокого проникновения
в п р е д м е т , м е т о д , с т о л ь у н и в е р с а л ь н ы й и л е г к о р а с п р о с т р а н и м ы й , ч т о о н
помог им создать некий образец или модель, допускающую, провоцирую-
щую и даже требующую такой формулировки, которая является уже функ-
цией философии. Это метод познания, способный самокорректироваться в
действии, извлекающий из собственных ошибок не меньше пользы, чем из
успехов. Ключевым аспектом данного метода является открытие того, что
исследование само по себе равноценно открытию. В рамках специальной,
сравнительно технической сферы естествознания этот процесс открытия,
обнаружения нового и опережения старого — обычное дело. Однако, не-
смотря на его центральное значение и для любой другой интеллектуальной
области, нам еще долго придется ждать того радостного момента, когда его
повсеместно признают. Дело в том, что одна лишь мысль об открытии в
области проблем, находящихся под эгидой «духовного», или «идеального»,
и сугубо н р а в с т в е н н о г о , п р о с т о ш о к и р у е т б о л ь ш и н с т в о тех, к т о в своей соб-
ственной узкоспециальной деятельности допускает его как нечто вполне
ординарное. Все знают, что открытие, если это открытие научное и теорети-
ческое, на практике венчается изобретением и что для множества физичес-
ких аспектов человеческих проблем уже сейчас существует универсальный
метод «изобретения новшеств». В чисто гуманитарной сфере изобретения
появляются редко, и то только под давлением чрезвычайных обстоятельств.
В к о н т е к с т е ч е л о в е ч е с к и х п р о б л е м и о т н о ш е н и й , к о т о р ы е о х в а т ы в а ю т ши-
рокие массы людей и имеют глубокие корни, одна только идея изобретения
вызывает ужас и страх, признается опасной и деструктивной. Этот факт,
который, несмотря на важность, редко удостаивается внимания, обычно свя-
зывают с самой природой и сущностью морали как таковой. Данный факт
свидетельствует и о том, что настало время для реконструкции, и о том, то
всякая попытка осуществить ее будет даваться нам крайне непросто.
Средством, которое в конце концов смягчило прежний разлад между
наукой и общепринятыми, устоявшимися нормами, стало, скорее, их вре-
менное перемирие, даже отдаленно не напоминающее интеграцию, которая
избавила бы нас от этого разлада раз и навсегда. Такой механизм был фак-
тически полной противоположностью интеграции. В основе его лежало же-
сткое и прочное разделение интересов, связей и целей человеческой дея-
тельности на два «царства», или, пользуясь более строгим языком, на две
«сферы» — но отнюдь не полусферы. Одну посчитали «высшей» и, следо-
вательно, имеющей более важную юрисдикцию, чем другая, по определе-
нию «низшая». Ту, что выше, обозначили понятием «духовной», идеальной
и о т о ж д е с т в и л и с м о р а л ь ю . В т о р а я б ы л а о б ъ я в л е н а «физической», с о г л а с н о
стилю новой науки о природе. Низшая—стало быть, материальная; все ее
методы подходили только к чему-то вещественному, к миру чувственного
восприятия, а не разума и откровения. Новому естествознанию неохотно
предоставили право на действие, к тому же на условиях, что оно не станет
выходить за пределы своей компетенции и будет интересоваться только соб-
1 7

ственными внутренними проблемами, круг которых для него уже опреде-
лен. Тем фактом, что для философии это обернулось целым скопищем и клуб-
ком дуализмов, которые в совокупности и сформировали так называемые
«современные» философские «проблемы», мы обязаны тогдашним культур-
ным условиям, ответственным за фундаментальный раскол между нравствен-
ным и физическим. Все сказанное фактически призывает нас к тому, чтобы
постараться достичь тех же реальных преимуществ легкости, комфорта, удоб-
ства и мощи, которые повлекло «использование» новой науки для решения
рядовых жизненных проблем, но не посягая при этом на высокий авторитет
старины в пресловутых вопросах высшей нравственности, называемых «ду-
ховными». Самыми надежными союзниками людей, которые создали но-
вый способ революционного изменения взглядов на природу как на космос,
прежде считавшихся научными, оказались главным образом материалы но-
вой науки и ее практическая полезность, а не нечто вроде признания интел-
лектуальной, не говоря уже о моральной, важности нового метода.
Перемирие продлилось недолго. Было явно непросто удерживать рав-
новесие, достигнутое с его помощью. Это ведь все равно что, поедая пиро-
жное, беспокоиться о том, как бы его сохранить. Перемирие было нашей
попыткой вкусить материальные и практические, или утилитарные, преиму-
щества новой науки, в то же время не допуская, чтобы она серьезно влияла
на старые, устойчивые, привычки, включая верования, которые считались
основой норм и принципов морали. Иначе пресловутое деление утратило
бы свою жесткость. В целом без помощи каких-либо сил (хотя и при некото-
ром явном подталкивании со стороны «продвинутых» мыслителей от фило-
софии) эффект очевидной полезности новой науки распространился и на
сферу деятельности и ценностей, номинально присущих «духовному». Вол-
ны от этого проникновения произвели так называемую секуляризацию—
движение, которое по мере его развития все больше отождествляли с ко-
щунственной профанацией неприкосновенности духовной сферы. Даже се-
годня найдется немало людей, хотя и не имеющих никакого реального отно-
шения к старым церковным порядкам или основанной на них метафизике,
но упоминающих эту секуляризацию с сожалением или в лучшем случае
примирительно. Впрочем, единственная возможность сделать метод (и дух)
науки как исследования поистине универсальным, то есть тем, чем он обя-
зан быть,—первооткрыванием, в котором старые позиции и заключения
нашего ума неуклонно отступали бы перед новыми и непривычными, —
состоит также в своего рода открытии того, как придать факторам секуляри-
зации форму, содержание и авторитет, которые, будучи номинально прису-
щи морали, практически уже не были бы свойственны нравственности, до-
ставшейся нам от донаучной эпохи. Утрату ее авторитета подтверждает се-
годняшнее оживление старой доктрины о той неизбывной порочности чело-
веческой природы, в силу которой, собственно, авторитет морали и не мо-
жет не падать, а также широкое распространение пессимистических идей о
будущем человека. До тех пор, пока мы считаем действующие официальные
нормы и принципы донаучной эры окончательными и неизменными, все эти
жалобы и сомнения нам гарантированы. Но в них есть и польза: они
подталкивают нас к созданию такой теории морали, которая сможет дать
позитивное интеллектуальное направление для развития практической, то
есть по истине действующей, нравственности, способной призвать себе
на службу все имеющиеся у нас ресурсы, с тем чтобы внести порядок и
стабильность в процессы и планы человеческой жизни — не только там,
где царит смятение, но и так повсеместно, как никогда прежде.
У н а и б о л е е г р о м к о з в у ч а щ и х с е г о д н я з а я в л е н и й и с е т о в а н и й п о э т о м у
поводу есть три тесно связанные друг с другом особенности. Во-первых,
все они направлены против естествознания; во-вторых, они основываются
на учении, согласно которому человек внутренне настолько порочен, что из-
за этого невозможно сформировать мораль, имеющую опору в стабильнос-
ти, равенстве и истинной свободе и не нуждающуюся в ссылках на внечело-
веческий, внеприродный авторитет; и в-третьих, в них обычно слышится
уверенность представителей некоторых традиционных учреждений, что толь-
ко они одни в состоянии сделать все необходимое. Я говорю об этих вещах
не для того, чтобы прямо подвергнуть их критике. Я говорю о них, так как
они представляют собой позицию столь общую, что в ее свете отчетливо
виден путь, по которому философия сможет уйти от своей апатии неприка-
янности. Резко «от противного» данная позиция указывает нам другое рус-
ло возможного развития философии—русло неиссякаемого стремления ви-
деть и констатировать, что революция, инициированная новой наукой, име-
ет созидательное значение для будущего человека (при условии, что мы
проявим твердый здравый смысл, развивая систему принципов и позиций,
или философию, на заданных нам сегодня основаниях).
Актуальный вопрос, возникающий из нападок на новую науку и их плод

вершили такое полезное и необходимое дело, как поддержка научных ис-
следований, их сегодняшние преемники имеют возможность и стимул для
того, чтобы проделать подобную же работу в целях продвижения нравствен-
ных изысканий. Сами по себе результаты этих изысканий не могут привести
к с о з д а н и ю к а к о й - т о с о в е р ш е н н о й м о р а л ь н о й т е о р и и и действующей н а у к и ,
имеющей исключительно человеческое содержание, подобно тому как пред-
шествующие им научные исследования физических и физиологических па-
раметров человеческого бытия не сделали это бытие более ясным и полно-
кровным. Однако нравственные исследования могли бы играть активную
роль в созидании (construction) гуманитарной моральной науки, которая не-
пременно должна предшествовать .пересозданию (reconstruction) реальных
обстоятельств человеческой жизни, ведущему к порядку и условиям иной,
более полноценной жизни, чем та, которая когда-либо была дана человеку.
Скрупулезное разъяснение того, каким образом, где и почему филосо-
фия, отвечавшая условиям античности и Средневековья и тех нескольких
веков, которые завершились появлением на сцене человеческого театра ес-
тественных наук, сегодня стала столь неуместной, что уже служит препят-
ствием для нормальной умственной деятельности, есть важнейшая интел-
лектуальная задача. Как отмечалось ранее, заниматься реконструкцией—
не значит искать виноватых или просто ворчать на прошлое. Это строго ин-
теллектуальный труд, требующий от нас самой широкой осведомленности
как о связях прошлых систем с культурными условиями, в которых роди-
лись их основные проблемы, так и знаний о науке сегодняшнего дня, несво-
димых к «популярно» изложенным. А чтобы реализовать этот негативный
аспект интеллектуальной деятельности, необходимо постоянно анализиро-
вать ценности всего самого нового в научных, технологических и полити-
ческих направлениях ближайшего прошлого и современности, ценности, уже
свободные от мрачной печати устоев, сложившихся в донаучную, доиндуст-
риально-технологическую и додемократическую эпохи.
Сегодня мы находим немало свидетельств того, как нарастает отрица-
тельная реакция на точку зрения, согласно которой наука и новые техноло-
гии ответственны за все зло наших дней. Сегодня все признают, что это —
мощнейшие средства, способные дать нам весьма ценные новые возможно-
сти. Несомненно, что теперь нам необходимо столь же эффективное нрав-
ственное обновление, в результате которого эти средства стали бы служить
истинным человеческим целям. По сравнению с простым обвинением на-
уки и технологии ради того, чтобы отвести им специальное место в иерар-
хии общественных институтов, такая позиция, конечно, является заметным
достижением. Ее стоит приветствовать хотя бы потому, что самым важным
вопросом в ней признается нравственный, или человеческий. Но она стра-
дает и серьезным недостатком — по крайней мере повсюду, где я сталкивал-
ся с ней. Дело в том, что она содержит допущение, будто мы уже обладаем,
так сказать, готовой нравственностью, определяющей те цели, для достиже-
ния которых должны использоваться все великие и постоянно умножающи-
еся запасы средств. Эта позиция игнорирует тот факт, что на практике до-
20
вольно затруднительно поставить радикально новые средства на службу це-
лям, сложившимся в такие времена, когда в распоряжении были совсем иные
средства. Но для теории или для философии куда большее значение имеет
следующее. Данная позиция оставляет неизменной разъединенность так
называемых средств и «только средств», с одной стороны, и целей и «един-
ственных целей» — с другой, происходящую из их особой сущности или
внутренней природы. В результате, хоть и помимо нашей воли, пагубно за-
малчивается та достаточно серьезная проблема, которая и является поисти-
не нравственной.
Подобно тому как обособление неких целей-в-себе от неких средств-в-
себе, диктуемое самой природой тех и других, досталось нам от эпохи, ког-
да «полезной» признавалась только деятельность, больше способствовав-
шая физиологической, нежели нравственной эволюции, деятельность, кото-
рая осуществлялась рабами или слугами людей свободных, не имевших нуж-
ды заниматься примитивным, физическим трудом,—так и первостепенная
значимость нового положения, когда все количественное и качественное
многообразие ресурсов оказывается к нашим услугам, предполагает форми-
рование (под стать нашим новым средствам) новых целей, идеалов и норм.
И м о р а л ь н о , и л о г и ч е с к и н е д о п у с т и м о , ч т о б ы о с н о в а т е л ь н о и з м е н и в ш и е с я
типы средств использовались для достижения целей, вся новизна которых в
лучшем случае будет состоять в том, что они окажутся более легко достижи-
мыми. Кардинальная секуляризация средств и возможностей, начавшаяся
отнюдь не сегодня, произвела такие революционные перемены в способе
жизни, что по сути полностью сломала старый порядок. Ничто так не беспо-
лезно в интеллектуальном отношении (и к тому же нереализуемо практи-
чески), как мысль о том, что гармонии и порядка можно достичь без предва-
рительного приведения новых целей и норм, новых принципов к известной
степени ясности и системности.
Короче говоря, под каким бы углом мы ни смотрели на проблему рекон-
струкции в философии, всегда оказывается, что ее начало—это стремление
понять, к какому логическому концу следует привести новые тенденции на-
уки и связанных с ней производственных и политических аспектов нашего
существования—тенденции, пока еще сумбурные и невразумительные. Ведь
о т а к о й р е а л и з а ц и и , к о т о р а я о т в е ч а л а б ы и х с о б с т в е н н о м у п о д л и н н о м у н а -
правлению и импульсу развития, можно говорить только в понятиях столь
отличительно человеческих целей и стандартов, что они составляют уже со-
всем новый нравственный порядок.
В б у д у щ е м н а м п р е д с т о и т п р о в е с т и о т д е л ь н ы е , н о т а к ж е и м е ю щ и е ф и -
лософский аспект реконструкции, необходимые на пути к осуществлению
всего, что мы пока исполнили лишь частично. В целом нам рано думать
даже о сколько-нибудь удовлетворительном перечне философских проблем
данного процесса, пока философское развитие в этом направлении хоть в
чем-то не выйдет за пределы достигнутого. И все же один выдающийся эле-
мент такого перечня уже удостоился беглого внимания — это искусствен-
ный разрыв простых средств и целей-в-себе, являющийся своего рода тео-
21

ретическим аналогом отчетливого деления людей на свободных и рабов, гос-
подствующих и подавляемых. Действующая наука, наука практическая, со-
вершенно отказалась от всех этих разделений и обособлений. Научное ис-
следование возвысило деятельность, материалы и инструменты, прежде счи-
тавшиеся чисто практическими, или низменно утилитарными; оно сделало
их частью собственного бытия. Об этом свидетельствуют работы, ведущие-
ся в любой астрономической обсерватории мира, равно как и в любой физи-
ческой лаборатории. Теория, заключенная в формальных положениях, тоже
пока еще сильно проигрывает теории, реализованной в научной практике.
Теория как факт, или как участница процесса научного исследования, утра-
тила свою абсолютность. Теории превратились в гипотезы. Философии ос-
тается освещать общие и частные последствия данного факта для нравствен-
ности. Ведь мораль до сих пор отождествляется с незыблемым, неизмен-
ным, сонным царством, хотя даже теоретики морали и догматики посвящен-
ных ей учреждений совершенно расходятся друг с другом в том, какие же
именно цели, нормы и принципы являются столь неизменными, вечными и
универсально применимыми. В науке набор фиксированных сущностей уже
необратимо перетек в порядок связи как процесса. Постоянное взаимодей-
ствие с человеческими процессами является одним из первейших принци-
пов философской реконструкции в развитии эффективных инструментов для
изучения человеческих, или нравственных, реалий.
Ранее мы мимолетно коснулись некоторых современных превратных
мнений о той позиции, которая будет развита в последующем тексте. В зак-
лючение я лишь более четко обозначу вопрос, удостоенный на протяжении
всей этой вводной статьи неоднократного упоминания. Меня упрекали в том,
что люди, разделяющие изложенные здесь взгляды на задачи и предметную
область философии, тем самым якобы равняют философию с трудом тех,
кого восторженно либо пренебрежительно зовут «реформаторами». Слова
«ре-форма» и «ре-конструкция» имеют схожие буквальные значения. Но в
данном контексте речь строго идет о реконструкции или реформе теории
такого типа, которая ввиду широкого охвата явлений может быть только фи-
лософией. Одним из действий, которые предстоят нам в рамках реконструи-
рованной философии, является сбор и предоставление доводов, говорящих
о т о м , ч т о б а р ь е р о в , к о г д а - т о у ч р е ж д е н н ы х между т е о р и е й и п р а к т и к о й , бо-
лее не существует; поэтому такой человек, как судья Холмс*, может сказать,
что теория, будь то к худу или добру, является самой практической вещью в
мире. Можно с уверенностью полагать, что описанное здесь теоретическое
мероприятие принесет и добрые практические плоды. Но так будет лишь в
том случае, если человек приложит к этому свои человеческие, а не просто
исключительно профессиональные способности.
Джон Дьюи
Нью-Йорк
Октябрь 1948г.
ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ
Будучи приглашен для чтения лекций в Японском Императорском уни-
верситете в Токио в феврале и марте текущего года, я попробовал проанали-
зировать реконструкцию идей и способов мышления, происходящую сегод-
ня в философии. Хотя в лекциях неизбежно проступают черты личного
мировоззрения автора, моя цель скорее заключалась в том, чтобы предста-
вить в общем виде контраст между старыми и новыми типами философских
проблем, нежели в том, чтобы фанатично агитировать за какое-то одно кон-
кретное их решение. Я старался главным образом выделить те факторы, ко-
торые делают интеллектуальную реконструкцию неизбежной, и обозначить
кое-какие пути для ее осуществления.
Каждому, кто имел счастье убедиться в неподражаемом японском гос-
теприимстве, приходилось испытывать непреодолимое смущение от невоз-
можности ответить на проявленную к нему доброту какой-нибудь равнове-
ликой благодарностью. И все же я должен хотя бы самым скромным спосо-
бом, черным по белому, выразить свое чувство признательности хозяевам
и, в частности, засвидетельствовать неизгладимые впечатления от любез-
ности и поддержки, оказанных мне сотрудниками философского факульте-
та Токийского университета и моими дорогими друзьями д-ром Оно и д-ром
Нитобе*.
Дж.Д.
Сентябрь 1919 г.

Глава I
И З М Е Н Е Н И Я В П О Н Я Т И И Ф И Л О С О Ф И И
Человек отличается от низших животных тем, что он хранит свой прош-
лый опыт. То, что случилось в прошлом, снова оживает в его памяти. А над
происходящим сегодня витает облако идей о подобных событиях, которые
свершились в уже минувшие дни. В случае с животными опыт умирает, как
только появляется, и каждое новое действие или страдание всегда единич-
но. Человек же живет в мире, где каждое явление окутано отзвуками и вос-
поминаниями о прошедшем, где любое событие намекает на многие другие.
Стало быть, он живет не среди одних физических сущностей, подобно зве-
рю в поле, а в мире знаков и символов. Камень в этом мире не просто нечто
тяжелое, обо что можно споткнуться, а еще и памятник на могиле покойно-
го предка. Пламя не только горит и согревает, оно еще и символ прочного
домохозяйства, неизменного начала доброго здравия, питания и жилья, в
которое человек возвращается из всех своих случайных странствий. Это не
просто проворный язычок огня, способный больно обжигать, а домашний
очаг, который чтут и за который сражаются. И все это, составляющее разни-
цу между животностью и человечностью, между культурой и чисто физи-
ческой природой, связано со способностью людей запоминать, сохранять и
передавать собственный опыт.
Однако отпечатки в памяти редко бывают точными. Мы легко запоми-
наем то, что нам интересно, причем именно потому, что это интересно. Мы
вспоминаем прошлое не как таковое, а лишь в связи с тем, что оно может
добавить к настоящему. Таким образом, жизнь нашей памяти является преж-
де всего эмоциональной, а не интеллектуальной и практической. Пещер-
ный человек вспоминал вчерашнюю битву со зверем не для того, чтобы
научным образом исследовать его свойства или рассчитать, как лучше биться
с н и м з а в т р а , а ч т о б ы в о л н е н и я в ч е р а ш н е г о д н я п о м о г л и ему з а б ы т ь о скуке
дня сегодняшнего. Память воссоздает весь трепет битвы, но без ее опасных
и у с т р а ш а ю щ и х ч е р т . О ж и в и т ь е е и н а с л а д и т ь с я е ю — з н а ч и т о б о г а т и т ь
настоящий момент каким-то новым смыслом, отличным от того смысла,
который на самом деле присущ данному моменту либо прошлому. Память
—это заместительный опыт, в котором присутствуют все эмоциональные
достоинства реального опыта, но отсутствуют его напряженность, его пре-
вратности и проблемы. Победивший в схватке, вспоминая сцены борьбы,
переживает свою славу даже более остро, чем в момент победы; осознан-
ный и поистине человеческий опыт охоты приходит тогда, когда ее обсуж-
дают и воспроизводят в памяти у бивачного костра. В это время все внима-
ние еще направлено на практические детали и полно неопределенности.
Лишь позднее детали соединяются в картину и цементируются единым зна-
чением. На стадии практического опыта человек живет от одного мгнове-
ния до другого, будучи всецело поглощен задачей мгновения. Едва он начи-
нает отслеживать все эти мгновения мысленно, драма его жизни обретает
24
истоки, кульминацию и тенденцию к величайшей победе либо величайше-
му поражению.
Поскольку человек оживляет свой прошлый опыт затем, чтобы в свобод-
ные минуты скрасить его интересностью пустоту сегодняшнего дня, то работа
памяти в основном скорее подобна фантазии и воображению, нежели точ-
ному воспроизведению фактов. В конце концов помнятся лишь те истории и
переживания, которые имеют для нас какое-то значение. Память отбирает
только такие случаи, которые обладают эмоциональной ценностью для на-
стоящего и способны обогатить историю сегодняшнего дня, чтобы сделать
ее достойной нашего воображения или способной заворожить слушателя.
Все, что не усиливает острых ощущений борьбы и не является фактором
успеха либо поражения, отбрасывается. События перекраиваются до тех пор,
пока они не начнут удовлетворять напряженной атмосфере повествования.
Таким образом, древний человек, оставаясь наедине с собой, когда не было
непосредственной нужды бороться за выживание, пребывал в таком мире
воспоминаний, который, скорее, являлся миром представлений. Представ-
ление отличается от восстановления фактов тем, что его не пытаются прове-
рить на истинность. Корректность представления - вопрос сравнительно
несущественный. Так, глядя на облако, можно представить, что это верблюд
или человеческое лицо. Мы не могли бы представить эти вещи, не будь у нас
хоть мало-мальски действительного, буквального знания о верблюде или
лице. Но буквальное подобие в данном случае не имеет значения. Здесь гла-
венствует эмоциональный интерес, состоящий в том, чтобы увидеть очерта-
ния верблюда или проследить метаморфозы «лица», которое то проявляет-
ся, то исчезает.
Исследователи первобытной истории человечества отмечают, что в ней
огромную роль играют вымыслы о животных, мифы и культы. Порой в этом
историческом факте видят некую тайну, поскольку он будто бы доказывает,
что первыми людьми руководила иная психология, нежели та, которая оду-
хотворяет все человечество сегодня. Но я думаю, что это можно легко объяс-
нить. До развития сельского хозяйства и сложных производственных навы-
ков долгие периоды пустого безделья чередовались со сравнительно крат-
ковременными усилиями по добыче еды или защите от внешнего врага. В
силу собственных привычек мы, как правило, представляем себе людей ра-
ботающими или занятыми—если не каким-то делом, то хотя бы мыслями
или планами. Но в те времена человек был занят только тогда, когда уча-
ствовал в охоте, рыбной ловле или боевой операции. В то же время сознание
в с о с т о я н и и б о д р о с т и д о л ж н о и м е т ь н е к о т о р о е н а п о л н е н и е ; о н о н е м о ж е т
быть в буквальном смысле слова пустым, даже если тело праздно. А какие
мысли могли роиться в сознании человека, кроме опыта взаимодействия с
животными, — опыта, столь измененного под действием жажды впечатле-
ний, что рядовые события охоты становились ярче и связанней, чем на са-
мом деле? Из-за того, что люди в своих фантазиях вновь и вновь пережива-
ли наиболее интересные моменты реальной жизни, животные неизбежно
становились персонажами этой драмы.
25

Они были настоящими dramatis звучны ли они господствующим ожиданиям и отражают ли традиционные
надежды и страхи сообщества? Если мы склонны относиться к слову «гре-
зы» с некоторой долей терпимости, то не преувеличим, сказав, что человек,
кроме тех особых периодов, когда он действительно трудится и сражается,
живет скорее в мире грез, чем в мире фактов, — в мире грез, построенном на
желаниях, успех или крушение которых и определяет его содержание.
Поэтому расценивать первые верования и традиции человечества как
попытки научного объяснения мира, но попытки ложные и бессмысленны

дению прежде спонтанных и подвижных верований воедино. Помимо есте-
ственного согласования и ассимиляции убеждений ввиду общения их носи-
телей и потребности взаимопонимания консолидирующую роль зачастую
играет и политическая необходимость, побуждающая лидера централизо-
вать традиции и взгляды, с тем чтобы расширить и укрепить свой престиж и
авторитет. Иудея, Греция, Рим и, я полагаю, все остальные государства с
долгой историей являют собой такие примеры продолжительного приспо-
собления древних локальных ритуалов и доктрин к интересам больших со-
циальных образований и более глобального политического могущества.
Прошу вас согласиться с предположением, что именно таким образом воз-
никли величайшие космогонии и космологии человечества, равно как и ве-
личайшие этические традиции. Не обязательно исследовать, а тем более де-
монстрировать на примерах, до какой степени это положение верно. Для
нашей цели достаточно и того обстоятельства, что социальные факторы при-
вели к закреплению и обустройству доктрин и культов, из-за чего в свою
очередь воображение приобрело некие общие черты, а поведение—общие
правила, и что подобная консолидация является необходимым преддверием
формирования любого рода философии в нашем понимании этого слова.
Однако, будучи необходимым преддверием философии, подобная орга-
низация и соответствующее обобщение идей и принципов веры все же не
единственный и достаточный ее генератор. На данной стадии пока еще не
существует никаких стимулов для создания логической системы и интел-
лектуального доказательства. Можно предположить, что их должна вызвать
к ж и з н и п о т р е б н о с т ь в с о г л а с о в а н и и н р а в с т в е н н ы х с т а н д а р т о в и и д е а л о в ,
зашифрованных в традиции, с постепенно набирающим рост «прозаичным»
положительным знанием. Ведь человек не может оставаться исключитель-
но фантазирующим и воображающим созданием. Проблемы его длительно-
го бытия неизбежно привлекают некоторое внимание к реальным событиям
мира. В то же время удивительно, как мало требует от человека окружаю-
щая среда за творчество идей: нет ни одного абсурднейшего понятия, не
разделяемого хоть несколькими людьми; правда, среда все же вносит некий
минимум корректив, не давая вымереть человеческому роду. То, что какие-
то вещи являются пищей, что их следует добывать в известных местах, что
вода течет, огонь горит, острое колет и режет, тяжелое без опоры падает, что
существует определенная закономерность в смене дня и ночи и переходе
горячего в холодное, жидкого в твердое,—подобные прозаические факты
навязывают себя даже самому ленивому вниманию. Некоторые из них столь
очевидны и столь важны, что не сочетаются ни с каким фантастическим
контекстом. Огюст Конт сказал где-то, что ему не доводилось слышать о
пещерных людях, которые поклонялись бы богу веса*; но при этом они мог-
ли обожествлять любые другие природные качества либо силы. Постепенно
формируется комплекс простых обобщений, сохраняющих и передающих
мудрость рода, извлеченную из наблюдаемых фактов и природных явлений.
Это знание имеет особую связь с производством, навыками и ремеслами, в
рамках которых знание материалов и процессов необходимо для успешнос-
28
ти действий и где определенные операции должны быть настолько непре-
рывными и регулярными, что судорожные магические приемы становятся
здесь неуместными. Чересчур фантастические представления отмирают, по-
скольку не выдерживают соприкосновения с тем, что происходит на самом
деле.
Моряку больше пристало иметь суеверия, чем, скажем, ткачу, поскольку
его деятельность более зависима от внезапных перемен и непредвиденных
ситуаций. Но даже моряк, который, допустим, считает, что ветер—это спон-
танные проявления капризов великого духа, тем не менее должен быть осве-
домлен о каких-то чисто механических принципах управления судном, па-
русами и веслами при ветре. Огонь можно представить как мистического
дракона, поскольку время от времени быстрое, яркое и алчное пламя вызы-
вает в нашем сознании образ молниеносного и опасного змея. Но хозяйке,
которая смотрит за огнем и сосудом, пока готовится еда, тем не менее при-
ходится наблюдать и известные механические процессы тяги и усиления
огня, а также перехода древесины в золу. Рабочий по металлу аккумулирует
еще больше достоверной информации об условиях и последствиях опера-
ций с нагревом. Для особых и ритуальных обстоятельств он может прибе-
речь свои традиционные взгляды, но повседневное привычное пользование
пламенем исключает такие понятия из его основного обихода, в рамках ко-
торого огонь ведет себя всегда одинаково и прозаично, подчиняясь объек-
тивным законам причины и следствия. С развитием и усложнением навыков
и ремесел н а р а с т а е т с у м м а п о з и т и в н ы х и д о с т о в е р н ы х з н а н и й , и с п е к т р на-
блюдаемых явлений становится сложнее и шире. Технологии этих ремесел
дают общие знания о природе, являющиеся истоками науки. Они не просто
образуют коллекцию непреложных фактов, но и способствуют компетент-
ному пользованию материалами и инструментами и обеспечивают развитие
исследовательского склада ума, поскольку ремесло может больше не руко-
водствоваться одними стандартами.
Образное поле верований, тесно связанных с нравственными привычка-
ми общественной группы, а также ее эмоциональными привязанностями и
утешениями, долгое время успешно соседствует с растущим комплексом
вопросов фактического знания. Там, где это возможно, они переплетаются.
В о с т а л ь н о м и х н е с о в м е с т и м о с т ь н е д о п у с к а е т в з а и м о п р о н и к н о в е н и я , н о
тогда они функционируют порознь, как бы в различных средах. Поскольку
одно поле наслаивается извне на другое, их несовместимость не чувствует-
ся и потребности в согласовании нет. В большинстве случаев эти два вида
духовной продукции существуют параллельно, ибо оказываются принадлеж-
ностью разных общественных классов. Религиозные и поэтические пред-
ставления, наделенные известным социальным и политическим смыслом и
соответствующей функцией, находятся в ведении высшего класса, который
непосредственно солидаризируется с правящими элементами общества. Ра-
бочие и ремесленники, поглощенные прозаическими вопросами знания, ос-
нованного на фактах, как правило, занимают низкое социальное положение,
и и н ф о р м а ц и я , к о т о р о й о н и р а с п о л а г а ю т , характеризуется невысокой обще-
29

ственной оценкой работников физического труда, деятельность которых
полезна только телу. Бесспорно, что именно в силу этого обстоятельства
Древняя Греция, несмотря на всю проницательность наблюдений, необы-
чайную мощь логического доказательства и величайшую свободу суждений,
достигнутые афинянами, так запоздала с применением всеобщих и систе-
матических экспериментальных методов. Поскольку цеховой работник в
общественной иерархии следовал непосредственно за рабом, присущий ему
вид знания и тот метод, благодаря которому это знание прирастало, были
лишены всякого престижа и уважения.
Тем не менее наступил момент, когда основанное на фактах знание вы-
росло до таких размеров и масштабов, что оно стало противоречить не толь-
ко деталям, но и всему духу и характеру традиционных и надуманных воз-
зрений. Не углубляясь в нерешенный вопрос о том, как и почему это про-
изошло, можно уверенно считать, что именно это и случилось с так называ-
емым софистическим направлением в Греции, в рамках которого родилась
философия в точном западном понимании данного слова. Тот факт, что со-
фисты имели дурную репутацию, созданную им Платоном и Аристотелем,
репутацию, расстаться с которой они так и не смогли, означает, что при со-
фистах противостояние двух типов веры стало заметным явлением, и этот
конфликт оказал возмущающее влияние на традиционную систему религи-
озных воззрений и связанный с ней нравственный кодекс поведения. Хотя
Сократ был, бесспорно, искренне заинтересован в примирении двух сторон,
то обстоятельство, что он подходил к вещам с позиций метода, основанного
на изучении фактов, признавая приоритет его канонов и критериев, оказа-
лось достаточным, чтобы ему вынесли смертельный приговор как хулителю
богов и растлителю юношества.
На примере судьбы Сократа и дурной славы софистов можно постро-
ить предположение о некоторых разительных контрастах традиционной,
эмоционально комфортной веры, с одной стороны, и прозаического знания
фактов—с другой. Цель этого сравнения—показать, что если все преиму-
щества так называемой науки принадлежат знанию фактов, то привилегии
социально-культового и влиятельного объекта, дающего близкую связь с
тем, что сообщает жизни ее основные ценности, относятся к традиционной
вере. Судя по всему, узкое и точное знание об окружающем мире имело
тогда лишь ограниченный и специальный диапазон применимости. Оно
было связано с ремеслами, а цель и смысл труда мастерового в общем и
целом не отличались высоким полетом. Они были производными, почти
рабскими. Кто поставит ремесло сапожника на одну ступень с искусством
управления государством? Кто оценит даже высокий труд врача, исцеляю-
щего тело, выше труда священника, врачующего душу? Именно так Платон
постоянно выражает этот контраст в своих диалогах*. Сапожник способен
оценить добротную пару ботинок, но совершенно не может судить о более
важном вопросе — о том, когда и где пристало носить ботинки; врач спосо-
бен верно судить о здоровье, но о том, хорошо это или плохо — здравство-
вать или же лучше умереть, — он ничего не знает. Ремесленник, будучи
30
экспертом там, где возникают совершенно конкретные технические вопро

новению в согласии с политически сильными мира сего. Что же следовало
сделать? Следовало развить метод рационального изучения и доказатель-
ства, благодаря которому важнейшие элементы традиционной веры обрели
бы непоколебимую основу; выработать метод мышления и познания, кото-
рый в ходе очищения традиции оставил бы в полноте и сохранности нрав-
ственные и социальные ценности; более того, очистив их, он добавил бы им
силы и веса. В двух словах это звучит так, что вещи, основанные на обычае,
подлежали бы реставрации, после которой они были бы основаны уже не на
стандартах прошлого, а непосредственно на метафизике Бытия и Вселен-
ной. Метафизика потеснила обычай как источник и гарант высших мораль-
ных и общественных ценностей и стала основным предметом европейской
классической философии, начинающейся с Платона и Аристотеля, филосо-
фии — не будем этого забывать, — восстановленной и снова взятой на во-
оружение христианскими мыслителями средневековой Европы.
В с о з д а в ш е й с я т а к и м о б р а з о м с и т у а ц и и , н а с к о л ь к о я п о н и м а ю , и в о з -
никли все традиционные представления о функции и задаче философии, ко-
торыми до самого недавнего времени руководствовались системные и кон-
структивные философии западного мира. Если я прав в своем основном те-
зисе, что начала философии состоят в попытках примирить два разных типа
духовной продукции, то, стало быть, теперь мы знаем, как подступиться к
основным характеристикам последующей философии, по крайней мере в
той ее части, которая не была воззрением негативного, еретического толка.
Во-первых, надо сказать, что философия отнюдь не развивалась беспечно из
открытого и первозданного первоисточника. Задачи ей были ясны с самого
начала. Для нее уже была определена миссия, которую ей предстояло испол-
нить и которой она авансом присягнула. Философии надлежало извлечь ра-
циональное нравственное зерно из пошатнувшихся традиционных верова-
ний прошлого. Дальше—больше: эта работа была критической и отвечала
требованиям самого истинного консерватизма, то есть такого, который обе-
регает созданные человеком ценности и не бросается ими понапрасну. В то
же время философия предопределялась к тому, чтобы добывать эту нрав-
ственную суть в манере, конгениальной духу прошлых верований. Их слиш-
ком многое связывало с воображением и общественными авторитетами, что-
бы можно было основательно разрушить эту связь. Не представлялось воз-
можным постичь сущность социальных институтов в форме, радикально
отличной от той, которая была им свойственна в прошлом. Разумное обо-
снование если не формы, то духа общепринятых верований и традицион-
ных порядков стало задачей философии.
В и т о г е из-за р а з н и ц ы ф о р м ы и м е т о д а ф и л о с о ф и я н а ч а л а к а з а т ь с я сред-
нему афинянину довольно радикальной и даже опасной. Радикальной она
была в том смысле, что сметала наслоения и устраняла факторы, которые в
сознании всякого гражданина ассоциировались с первоосновными верова-
ниями. Но, если принять во внимание исторические судьбы этой филосо-
фии и сравнить ее с иными, отличными способами мышления, которые сло-
жились позднее и в других социальных средах, становится легче понять,
32
насколько гениально Платон и Аристотель выразили значение древнегре-
ческих традиций и устоев. Знакомство с их сочинениями наряду с опусами
великих драматургов остается лучшим способом донести до учащегося со-
кровенные идеалы и стремления, характерные именно для греческого обра-
за жизни. Без греческой религии, греческого искусства, греческого граждан-
ского бытия их философия была бы невозможна, а влияние науки, которым
больше всего гордились эти философы, оказалось поверхностным и незна-
чительным. Подобный примирительный дух философии становится еще
более выраженным примерно в XII веке, когда средневековое христианство
занялось поисками своего системного рационального представителя и ис-
пользовало классическую философию, в особенности аристотелевскую, что-
бы придать себе разумные основания. Немногим отличная от этого ситуа-
ция характеризует и ведущие философские системы Германии начала
XIX века, когда Гегель взял на себя задачу обосновать с точки зрения раци-
онального идеализма те учения и институты, которые могли бы пострадать
от нового подъема науки и идей народовластия. В результате великие систе-
мы оказались несвободными от некоторого духа предвзятости, выражавше-
гося в верности предписанным понятиям. Но поскольку они одновременно
претендовали на абсолютную интеллектуальную независимость и разум-
ность, философии в конечном итоге слишком часто бывал присущ элемент
неискренности, коварство которого усугублялось тем, что люди, интересу-
ющиеся философией, совершенно не замечали его.
Это приводит нас ко второй черте философии, связанной с ее истоком.
Так как ее задачей было разумное объяснение вещей, ранее принимавшихся
на веру ввиду их соответствия эмоциональным потребностям людей и тре-
бованиям социального престижа, то философии предстояло изрядно пора-
ботать над механизмом разумения и доказательства. Из-за отсутствия внут-
ренней рациональности вопросов, с которыми приходилось работать, она
бросилась в другую крайность - начала, как говорится, щеголять логичес-
кой формой. Имея дело с вопросами фактическими, можно прибегнуть к
самым простым и грубым способам демонстрации. Достаточно задать воп-
рос о факте, а затем указать на него - вот основная форма демонстрации.
Но когда дело идет о том, чтобы убедить людей в истинности доктрин, кото-
рые нельзя принимать на основании лишь обычая и общественного автори-
тета и которые также не подлежат эмпирической проверке, нет иного выхо-
да, как только преувеличить заметные в них признаки точного мышления и
строгого доказательства. Так рождается феномен абстрактного определения
и у л ь т р а н а у ч н о й а р г у м е н т а ц и и , к о т о р ы й с т о л ь м н о г и х л ю д е й о т т а л к и в а е т
от философии, но в глазах ее приверженцев становится одним из важней-
ших ее достоинств.
Самым большим злом было то, что философия тем самым свелась к па-
раду отточенной терминологии, педантичной логике и надуманной заинте-
ресованности в чисто внешних формах всеобъемлющей и детальной нагляд-
ности. Ну а меньшим злом - то, что ради собственного блага она тяготела к
излишней преданности системе и крайне амбициозным притязаниям на не-
33

сомненность. Епископ Батлер* провозгласил, что вероятность есть учитель
жизни, но нашлось несколько достаточно храбрых философов, которые от-
крыто заявили, что философия не может довольствоваться чем-то лишь ве-
роятным. Привычки, подкрепленные традицией и желанием, претендова-
ли на конечность и неизменность. Они хотели диктовать нам четкие и не-
зыблемые законы поведения. В самом начале своей истории философия тоже
притязала на подобную окончательность, и кое-что от ее тогдашнего харак-
тера унаследовали все классические философии. Они стояли на том, что яв-
ляются более научными, чем науки, и что философия, разумеется, была не-
обходима, так как специальные науки в конце концов всегда оказываются
неспособными достичь последней и абсолютной истины. Было и несколько
раскольников, которые, подобно Уильяму Джеймсу* *, отваживались гово-
рить, что «философия — это видение» и что ее главная функция состоит в
освобождении человеческого ума от уклонов и предрассудков и расшире-
нии их понятий об окружающем мире. Но в основном философия выдвига-
ла куда более честолюбивые претензии. Откровенное признание в том, что
философия не может предлагать ничего, кроме гипотез, и что ценность ги-
потез зависит от того, насколько они помогают человеческой душе стать более
чувствительной к жизни вокруг, выглядело бы тогда как отрицание самой
философии.
В-третьих, комплекс верований, связанных с пожеланиями и фантазия-
ми и благодаря всеобщей поддержке развившихся в авторитетную тради-
цию, отличался детальным и исчерпывающим характером. Он был, так ска-
зать, всеприсутствующим, пронизывал все детали группового существова-
видимо, закономерно, что конкурирующий принцип, принцип рефлектив-
ного мышления, стремился к такой же универсальности и всеобщности. Он
должен был стать столь же емким и далеко идущим метафизически, как тра-
диция была емкой и далеко идущей социально. И теперь существовал толь-
ко один путь воплощения этой его претензии наряду с притязанием на со-
вершенную логическую систему и несомненность.
Все философии классического типа делали жесткое и фундаментальное
различие между двумя сферами бытия. Соответственно одна из н и х — э т о
набожный и сверхъестественный мир народной традиции, в метафизичес-
ком выражении ставший миром высшей и совершенной реальности. Если
первоисточником и поддержкой всех важных истин и правил действия в об-
щественной жизни являлись возвышенные и неоспоримые религиозные ве-
рования, то абсолютная и верховная философская реальность предоставля-
ла исключительно твердую гарантию истинности эмпирических знаний и
была единственным разумным наставником в сфере справедливых обще-
ственных норм и личного поведения. Этой абсолютной и ноуменальной ре-
альности, постичь которую можно только путем системного изучения соб-
ственно философии, противостоял обыденный эмпирический, реальный
лишь относительно, феноменальный мир повседневного опыта. Именно с
этим миром были связаны практические дела и утилитарные цели человека.
34
Именно к этому несовершенному и обреченному миру имела отношение
сухая позитивистская наука.
Данная черта, на мой взгляд, наиболее глубоко повлияла на классичес-
кое понятие о сущности философии. Философия самонадеянно приписала
себе задачу доказывать существование трансцендентной, абсолютной или
внутренней реальности и выявлять для человека природу и черты этой окон-
чательной и высшей реальности. На таком основании она провозгласила,
что владеет высшим органом познания по сравнению с тем, которым пользу-
ются позитивная наука и обыденный практический опыт, и что она наделена
высшей доблестью и значением. Подобное притязание неотделимо от фило-
софии, если она ведет человека к доказательному и интуитивному постиже-
нию Реальности, превосходящей ту, которая открыта для нашей повседнев-
ной жизни и специальных наук.
Данную претензию, конечно, время от времени опровергали различные
философы. Но большей частью это были возражения агностического или
скептического толка. Философы соглашались с утверждением, будто абсо-
лютная и предельная реальность выше человеческого понимания. Однако
они не брали на себя смелость предположить, что такая реальность могла
бы быть отличным полем для совершенствования философского познания,
если признать ее все же доступной человеческому интеллекту. Т о л ь к о срав-
нительно недавно возникло иное понимание истинной задачи философии.
Данный курс лекций и имеет целью раскрыть это другое понятие филосо-
фии, указав на его основные расхождения с тем, что в нашей первой лекции
определяется как классическая философия. Отныне мы станем упоминать о
классической философии только для противопоставления и беглым обра-
зом. Она будет сквозить в концепции начал философии, сложившейся на
фоне власти традиции, которая когда-то была навеяна человеческим вообра-
жением, приводимым в действие любовью и ненавистью и интересами эмо-
ционального возбуждения и комфорта. Элементарная честность требует от
нас заявить, что подобное объяснение начал философии, претендующей на
методическое знание об абсолютном Бытии, было дано не без коварного
умысла. Мне кажется, что такой правдивый генетический подход способен
более основательно подорвать данный тип философского теоретизирования,
чем любая из попыток его логического ниспровержения.
Если эта лекция окажется успешной, посеяв в ваших умах как разумную
гипотезу мысль о происхождении философии не из интеллектуального, а из
социального и эмоционального материала, то, значит, она будет плодотвор-
ной и в том смысле, что оставит вас с переменившимся отношением к тра-
диционным философиям. Они повернутся к вам новыми гранями и предста-
нут в новом свете. Вокруг них возникнут новые вопросы, и новые критерии
будут предложены для их оценки.
Если вы безоговорочно полагаете, что изучать историю философии сле-
дует не как обособленный предмет, а как главу в развитии цивилизации и
культуры; если вы связываете историю философии с исследованиями ант-
ропологии, первобытной жизни, историей религии, литературы и обществен-
35

ных институтов, то можно с уверенностью сказать, что вы придете к соб-
ственному независимому мнению о ценности предложенного нами сегодня
подхода. История философии, рассмотренная с этих позиций, обретает но-
вое значение. То, что упустили подходы витающей в облаках науки, возвра-
щается на свое законное место благодаря точке зрения человечности. Вмес-
то разногласий оппонентов по вопросу о природе реальности нам открыва-
ется арена действительных столкновений человеческих интересов и чаяний.
Вместо немыслимых усилий, направленных на то, чтобы выйти за пределы
опыта, мы находим важнейшие свидетельства человеческих попыток сфор-
мулировать те аспекты опыта, в которых люди наиболее глубоко и страстно
заинтересованы. Вместо безучастных и чисто спекулятивных стремлений
подобно внешнему наблюдателю всматриваться в сущность совершенных
вещей-в-себе мы теперь созерцаем живую картину того, как вдумчивые люди
сами определяют, какой должна быть их жизнь и на какие цели следует на-
строить мыслительную деятельность.
Любой из тех, кто придет к подобной точке зрения, обязательно полу-
чит вполне определенное представление об области и задачах будущего фи-
лософствования. Он неизбежно будет склоняться к убеждению, что то, чем
философия была неосознанно, не ведая и не желая того и, так сказать, не­
зримо, впредь должно стать открытым и произвольным. Поскольку мы уже
признали, что, прикрываясь маской интереса к абсолютной реальности,
философия фактически занималась благородными ценностями, закреплен-
ными в социальных традициях, и что она вытекает из столкновения обще-
ственных целей и конфликта унаследованных институтов с современными
полемическими тенденциями, то становится ясным, что задачей философии
в б у д у щ е м является у т о ч н е н и е человеческих п р е д с т а в л е н и й о с о ц и а л ь н о й и
нравственной борьбе своего времени. Ее целью будет стать инструментом
взаимодействия с такими конфликтами, насколько это по-человечески воз-
можно. То, что, будучи выраженным в метафизическом разграничении, пре-
тендовало на статус сверхреального, в соединении с драматической борь-
бой общественных верований и идеалов преисполняется особого значения.
Философия, которая откажется от своей несколько бессмысленной монопо-
лии на связь с Окончательной и Абсолютной Реальностью, восполнит эту
пустоту освещением нравственных сил, управляющих человечеством, и со-
действием человеческим стремлениям к достижению более подлинного и
разумного счастья.
Глава II
НЕКОТОРЫЕ ИСТОРИЧЕСКИЕ ФАКТОРЫ
ФИЛОСОФСКОЙ РЕКОНСТРУКЦИИ
Фрэнсис Бэкон, представитель елизаветинской эпохи*, явился великим
предвестником духа современности. Недостаточно энергичный по части ис-
полнения намеченного, он как пророк новых тенденций оказался выдаю-
щейся фигурой мировой интеллектуальной жизни. Подобно многим другим
пророкам, Бэкон грешил досадным смешением старого и нового. Все самое
значительное в нем более или менее раскрылось лишь благодаря последую-
щему развитию событий. Но каждая страница его трудов полна вопросов,
относящихся к прошедшему времени, хотя Бэкон и полагал, что ушел от
него. По этим двум причинам, объясняющим некоторую недооценку его твор-
чества, Бэкону неохотно воздают почести как подлинному основателю со-
временного стиля мышления, но зато приписывают заслуги, на самом деле
вряд ли ему принадлежащие; например, авторство специфического метода
индукции, которому следует наука. Мы помним Бэкона благодаря тому, что
ветры, веющие из нового мира, нашли и наполнили его паруса, подвигнув
капитана на поход в новые моря. Сам он так и не открыл обетованную зем-
лю, но провозгласил новый курс и, вдохновленный своею верой, сумел раз-
личить вдалеке очертания этой земли.
Основные особенности его мышления открывают нашему взору важ-
нейшие черты новой духовности, которые подготовили интеллектуальную
реконструкцию. Они показывают нам, какие социальные и исторические
силы привели к рождению нового духа. Наиболее известный афоризм Бэко-
на гласит, что знание—сила. Руководствуясь этим прагматическим крите-
рием, Бэкон забраковал огромную массу ученых знаний, которая стала с тех
пор считаться .до-знанием, псевдо- и якобы знанием. Ведь оно не давало силы,
было тщетным и недействительным. В самых широких дискуссиях Бэкон
делит ученое знание своего времени на три группы: искусное, фантастичес-
кое и спорное**. К искусной учености он относил литературную эрудицию,
которая в связи с оживлением древних языков и литератур играла столь важ-
ную роль в интеллектуальной жизни эпохи Возрождения. Оценки Бэкона
были тем влиятельней, что сам он мастерски разбирался в классике и во
всех церемониях и тонкостях, которые должны соблюдаться в литературном
исследовании. По существу, он предвосхитил большинство тех обвинений,
которые реформаторы от образования, начиная с его эпохи, стали предъяв-
лять односторонней литературной культуре. Она создавала не столько силу,
сколько орнамент и декор, и являла собой показуху и роскошь. Под фантас-
тической ученостью Бэкон имел в виду квазимагическую науку, столь рас-
пространенную по всей Европе в XVI веке, — бурное развитие алхимии,
астрологии и т. д. На нее он излил самый сильный свой гнев, так как считал
искажение добра худшим из зол. Искусная ученость была праздной и тщет-
ной, а фантастическая ученость подражала форме истинного знания. Она
37

ухватилась за верный принцип и цель знания — власть над природными
силами, но отказалась от условий и методов, при которых такое знание толь-
ко и может быть достигнуто, и таким образом намеренно увела людей с пра-
вильного пути.
Для наших целей, однако, наиболее важно то, что Бэкон говорит о спор-
ной учености, поскольку под ней он подразумевает традиционную науку,
сохранившуюся, естественно, в ущербном и превратном виде с античных
времен и пережившую эпоху схоластики. Спорной ее можно назвать как из-
за характерного логического метода, так и из-за той цели, для достижения
которой он применялся. В некотором смысле ее целью была сила, но это—
сила подавления одних людей в интересах другого класса, группы или лич-
ности, а не сила как власть над природными факторами в интересах всех
людей. Убежденность Бэкона в несколько вздорном, саморазоблачительном
характере ученого знания, дошедшего из античных времен, разумеется, ос-
новывалась не столько на самой греческой науке, сколько на уродливом схо-
ластическом наследии XIV века, когда философия оказалась в руках любя-
щих дебаты теологов, занятых мелочной аргументацией, игрой слов и раз-
ными хитростями, которые помогали им одерживать победы над кем бы то
ни было.
Однако упреки Бэкона распространялись также и на сам аристотелевс-
кий метод. В строгой форме этот метод стремился к наглядности, а в смяг-
ченном варианте — просто к убедительности. Но и наглядность, и убеди-
тельность данного метода скорее были необходимы для власти над умами,
чем для покорения природы. Более того, две его формы как бы договори-
лись между собой о том, что одной из них уже дана власть над истиной или
верой, и единственная проблема состоит в том, чтобы навязать или препо-
дать их кому-то еще. Напротив, новый метод Бэкона строился на чрезвычай-
но неопределенном мнении относительно размеров уже существующей ис-
тины и давал живое чувство величины и важности истин, которые еще пред-
стоит открыть. Он должен был стать логикой открытий, а не логикой аргу-
ментов, доказательств и убеждений. Старая логика даже в лучшей ее части
представлялась Бэкону логикой обучения тому, что уже известно, а обуче-
ние в свою очередь — внушением идей, подчинением порядку. Согласно
аксиоме Аристотеля, то, что уже кому-то известно, только и может быть изу-
чено, и прирост знания заключается в простом сведении воедино всеобщих
истин разума и единичных истин ощущения, которые прежде констатирова-
лись раздельно. В любом случае обучение означало прирост знания, а рост
есть нечто из разряда становления, изменения, и как таковой он, согласно
философии античности, значит меньше, чем обладание знанием в результа-
те самодостаточных силлогистических манипуляций над тем, что уже изве-
стно, —то есть доказательства.
В п р о т и в о п о л о ж н о с т ь т а к о й п о з и ц и и Б э к о н г о р я ч о о т с т а и в а л м ы с л ь о
превосходстве открытия новых фактов и истин над доказательством истин
старых. Существует только один путь к открытиям — это исследование, глу-
боко проникающее в тайны природы. Научные принципы и законы не лежат
38
на поверхности природы. Они укрыты в природе, и их надо добыть у нее
при помощи энергичных и искусных приемов исследования. Ни рассужде-
ние по правилам логики, ни пассивное накопление какой-то суммы сведе-
ний, которое древние называли опытом, неспособны за них ухватиться. Ак-
тивное экспериментирование должно втиснуть очевидные факты природы в
формы, отличные от тех, в которых они, как правило, предстают перед нами,
и т а к и м о б р а з о м з а с т а в и т ь их г о в о р и т ь п р а в д у о самих себе, п о д о б н о мучи-
телю, способному вынудить упирающегося свидетеля раскрыть то, о чем он
умалчивает. Чистый разум как средство приближения к истине похож на
паука, выплетающего свою паутину из самого себя. Паутина регулярна и
искусна, но она всего лишь ловушка. Пассивное накопление опыта—тра-
диционный эмпирический метод—напоминает работу муравья, озадачен-
но снующего по кругу, собирая и громоздя горы всяческих материалов. Ис-
тинный метод, тот, которому стал бы следовать Бэкон, сравним с действия-
ми пчелы, которая берет вещества из внешнего мира, подобно муравью, но,
в о т л и ч и е о т э т о г о у с е р д н о г о с о з д а н и я , к р у ш и т и в и д о и з м е н я е т д о б ы т ы й
материал, чтобы заставить его отдать таящиеся в нем сокровища.
Противопоставляя власть над природой подавлению умов и возвеличи-
вая метод открытия над методом доказательства, Бэкон одновременно ут-
вердился во мнении, что прогресс является целью и критерием истинного
познания. Согласно его критическим взглядам, классическая логика, даже в
аристотелевской форме, неизбежно играет на руку косному консерватизму,
поскольку, приучая мышление воспринимать истину как нечто уже извест-
ное, она тем самым постоянно отбрасывает людей к интеллектуальным дос-
тижениям прошлого, которые им приходится усваивать без критического
осмысления. Не только средневековое, но и ренессансное сознание тяготело
к н о с т а л ь г и и п о а н т и ч н о с т и к а к з о л о т о м у веку п о з н а н и я — п е р в о е о с н о в ы -
валось на священных текстах, а второе на произведениях светской литера-
туры. И хотя нельзя возлагать всю вину за эту их склонность на одну лишь
классическую логику, Бэкон полагал—и справедливо,—что любая логика,
отождествляющая приемы познания с демонстрацией истин, уже данных
нашему сознанию, тем самым притупляет дух исследования и ограничивает
мысль кругом традиционных ученых понятий.
Заметными особенностями такой логики не могли не стать определение
того, что уже известно (или считается известным), и включение этого эле-
мента в систему согласно признанным канонам ортодоксии. Логика откры-
тия, напротив, устремлена в будущее. Добытую истину она критически трак-
тует как нечто нуждающееся в проверке посредством нового опыта, а от-
нюдь не как то, что подлежит догматическому навязыванию и безропотному
принятию. Даже в сфере наиболее тщательно проверенного старого знания
ее основным интересом является та польза, которую она может принести в
ходе дальнейших исследований и открытий. Главная ценность старых ис-
тин это их помощь в выявлении новых. Анализ самим Бэконом природы
индукции был крайне несовершенным. Но его верное понимание того, что
наука есть скорее вторжение в мир неизвестного, чем воспроизводство в ло-
39

гической форме уже узнанных вещей, тем не менее делает его отцом индук-
ции. Бесконечное и упрямое открывание доселе незнакомых фактов и прин-
ципов — такова подлинная суть индукции. Непрерывный прогресс позна-
ния является единственным надежным средством уберечь старое знание от
вырождения в догматические принципы, основанные на авторитете, или от
незаметного скатывания к суевериям и сказкам старых ведьм.
Вечный спиралевидный прогресс, по Бэкону, есть одновременно оправ-
дание и цель истинной логики. Где же, где они—наработки и плоды старой
логики?—постоянно взывает Бэкон. Что она сделала для умаления зол на-
шей жизни, для исправления ее недостатков, совершенствования ее усло-
вий? Где те нововведения, которые дают ей право заявлять о власти над ис-
тиной? Оставив в стороне победу человека над человеком в судах, в сфере
дипломатии и политического управления, мы увидим, что ее нововведения
просто ничтожны. Чтобы узнать, каковы же результаты, плоды, последствия
желанной для человечества власти над природными силами, следует пере-
вести взгляд с почтенной «науки» на презренные ремесла. Это при том, что
прогресс ремесел скачкообразен, прерывист, случаен. Истинная логика или
техника исследования могла бы сделать поступательное развитие промыш-
ленных, сельскохозяйственных и медицинских навыков непрерывным,
комплексным и осознанно системным.
Обратившись к предлагаемой сумме готового знания, на которое с безу-
частной покорностью опирались ученые мужи и цитировали его, подобно
хору попугаев, мы найдем, что оно состоит из двух частей. Одну из них
образуют ошибки наших предков, отдающие затхлым антикварным духом и
посредством классической логики объединенные в псевдонауку. Подобные
«истины» фактически и являют собой не что иное, как систематизирован-
ные ошибки и предрассудки наших предшественников. Многие из них воз-
никли по чистой случайности, а многие — из классовых интересов и при-
страстий, в силу чего они были увековечены ссылками на авторитет,—имен-
но на данном соображении впоследствии основывались нападки Локка на
учение о врожденных идеях* . Другая часть общепринятых убеждений вос-
ходит к инстинктивным тенденциям человеческого сознания, которые, не
будучи уравновешены разумной и критической логикой, придают этой час-
ти верований опасный характер.
Сознание человека непроизвольно допускает гораздо большую степень
простоты, подобия и единства явлений, чем все это им на самом деле прису-
ще. Оно следует поверхностным аналогиям и легко перескакивает к выво-
дам, упуская из виду многообразие деталей и возможные исключения. Та-
ким образом, оно плетет свою паутину из чисто внутреннего источника и
затем набрасывает ее на окружающий мир. То, что в прошлом называлось
наукой, представляло собой эту созданную человеком и наброшенную на
мир паутину. Люди взирали на работу своего разума и мышления и видели
реалии природы. Именуя это наукой, они поклонялись идолам, которых со-
творили сами. Так называемые наука и философия состояли из подобных
«предвидений» природы. И самое худшее, в чем можно обвинить традици-
40
онную логику,—это то, что вместо ограждения человека от естественного
источника ошибок она, хоть и навязывала природе ложную рациональность
единства, простоты и общности, по сути все же благословляла этот источ-
ник заблуждения. Делом новой логики должна была стать защита мышле-
ния от него самого: ей предстояло настроить его на смиренное и долгое при-
норавливание к факту с его бесконечным разнообразием и спецификой —
подчиняться природе интеллектуально, с тем чтобы руководить ею практи-
чески. Таким и стало предназначение новой логики—нового инструмента
или органона исследования, названной так, чтобы подчеркнуть ее противо-
положность органону Аристотеля.
Новая логика содержит и некоторые другие важные отличия. Аристо-
тель представлял себе разум способным на особую общность с рациональ-
ной истиной. Вдобавок к прославленному высказыванию о том, что человек
есть политическое животное, он еще выразил мысль, согласно которой Ин-
теллект, Нус не имеет ни животных, или человеческих, ни политических
корней. Он божественно уникален и самодостаточен. По Бэкону, ошибки
порождаются и подкрепляются социальными влияниями, и истину следует
открывать при помощи социальных механизмов, приспособленных для этой
цели. Индивид, предоставленный самому себе, может сделать мало или не
сделать ничего; обычно он запутывается в сети ложных понятий собствен-
ного изготовления. Поэтому крайне необходимо организовывать коллектив-
ные исследования, в ходе которых люди атакуют природу сообща, и эстафе-
та исследования постоянно подхватывается каждым новым поколением. Бэ-
кон даже склонялся к довольно абсурдному понятию столь совершенного
метода, при котором можно было бы не учитывать различия природных спо-
собностей людей и все их в равной степени задействовать в производстве
новых фактов и новых истин. Впрочем, эта нелепость была не более чем
обратной стороной его великого оптимистического пророчества об объеди-
ненном и коллективном научном поиске, который характерен для наших дней.
Обозревая набросанную им в «Новой Атлантиде» картину Государства, орга-
низованного для коллективных исследований, мы с готовностью прощаем-
ему все передержки.
Власть над природой должна была стать не индивидуальной, а коллек-
тивной: как говорит Бэкон, Царством Человека над Природой взамен Цар-
ства Человека над Человеком. Воспользуемся суждениями самого Бэкона с
их обилием красноречивых метафор: «Люди стали стремиться к эрудиции и
знанию... редко руководствуясь искренней целью задействовать свой разум-
ный дар по-настоящему, с выгодой и пользой для человечества, а скорее так,
словно в знании они искали пристанища своему любопытству и способнос-
ти удивляться; словно видели в нем террасу для вольготного взлета и паде-
ния изумленной и переменчивой мысли; или башню, на которую вознесется
их гордый разум; или крепость и командный плац для борьбы и споров; или
лавку для прибыли и продаж; но отнюдь не богатейшую кладезь, умножаю-
щую славу Творца и облегчающую удел человека». Когда Уильям Джеймс
сказал о прагматизме, что это «новое имя для старых способов мышления»*,
41

я н е з н а ю , д у м а л л и о н т о г д а и м е н н о о Б э к о н е , н о в т о м , ч т о к а с а е т с я д у х а и
атмосферы стремления к знанию, Бэкона можно счесть провозвестником
прагматической концепции познания. Мы сумели бы избежать многих не-
верных представлений об этой атмосфере поиска, если бы уделяли более
пристальное внимание его акценту на социальной детерминации как цели,
так и результате познания.
В э т о т н е с к о л ь к о д л и н н о в а т ы й о б з о р б э к о н о в с к и х идей не вошел а н а л и з
их в исторической ретроспективе. Пусть вкратце, но он нужен для того, что-
бы нашему внутреннему взору предстал подлинный документ новой фило-
софии, благодаря которому, возможно, более рельефно проступят социальные
причины интеллектуальной революции. Здесь мы можем позволить себе
сделать это лишь схематически, но и такой путь окажется в некотором смысле
полезным, хотя бы в самых общих чертах напомнив вам о тенденциях тех
индустриальных, политических и религиозных перемен, в полосу которых
вступала Европа.
Если взять их индустриальный аспект, то, я думаю, невозможно пере-
оценить значение путешествий, исследований и новой коммерции, которые
напитали романтическим приключенческим духом все новое, ослабили узы
традиционных верований, навеяли яркие предчувствия новых миров, жду-
щих открытия и покорения; способствовали созданию новых методов про-
изводства, торговли, банковской и финансовой деятельности и повсюду ак-
тивизировали изобретательство и внедрение в науку точного наблюдения и
энергичного экспериментирования. Крестовые походы, оживление мирско-
го интереса к античности и успехи в исследовании магометанства, развитие
торговли с Азией и Африкой, изобретение линз, компаса и пороха, открытие
и о с в о е н и е С е в е р н о й и Ю ж н о й А м е р и к и — б о л е е г р о м к о и м е н у е м ы х Но-
вым Светом—все это отдельные примеры очевидных внешних фактов. Раз-
личия прежде обособленных народов и рас, я полагаю, всегда оказываются
наиболее полезными и существенными для перемен, когда психологичес-
кие и производственные изменения дополняют и усиливают друг друга.
Порой с людьми в результате общения совершаются такие эмоциональные
перемены, которые даже можно назвать переменами метафизическими. Из-
меняется глубинный строй сознания, особенно его религиозный аспект. В
иных случаях происходит оживленная смена вещей, а также адаптация к
новым приспособлениям и инструментам, подражание чужому стилю в одеж-
де, обустройстве жилья и производстве товаров. Перемены первого типа име-
ют, так сказать, слишком внутренний, а другого—слишком внешний харак-
тер, чтобы способствовать какому-то колоссальному интеллектуальному раз-
витию. Но если появление новой духовной склонности совпадает с глобаль-
ными материальными и экономическими изменениями, то случается нечто
значительное.
Насколько я понимаю, подобное сочетание двух типов перемен было
отличительной чертой новых связей в XVI и XVII веках. Знакомство с обы-
чаями и традиционными верованиями других народов избавляло людей от
инертности и вялости мысли, вызывало оживленную заинтересованность в
42
новых идеях. Реальные впечатления от путешествий и узнанного потеснили
в д у ш а х с т р а х перед ч у ж д ы м и неизвестным; о с в а и в а я н о в ы е т е р р и т о р и и —
в г е о г р а ф и ч е с к о м и к о м м е р ч е с к о м с м ы с л е , — л ю д и о с в а и в а л и и с о б с т в е н -
ную ментальность. Новые контакты порождали стремление к еще больше-
му количеству контактов; аппетит к новизне и первооткрытиям рос по мере
его утоления. Консервативная приверженность старым верованиям и путям
неудержимо таяла с каждым новым вояжем в новые дали и каждым новым
известием о чужой стороне. Разуму стали привычны исследования и откры-
тия. В поисках нового и диковинного разум находил удовлетворение и инте-
рес, которых для него больше не было в том, что устарело и стало обыден-
ностью. Более того, сам акт исследования, экспедиции, процесс подготовки
к п у т е ш е с т в и я м в д а л е к и е к р а я в ы з ы в а л и о с о б у ю р а д о с т ь и т р е п е т .
Эта психологическая перемена сыграла существенную роль в зарожде-
нии нового подхода в науке и философии. Правда, сама по себе она вряд ли
создала бы новый метод познания. Но положительные сдвиги в обычаях и
целях жизни объективно облегчали и ускоряли изменения в сфере духа. Они
к т о м у же о п р е д е л я л и и те п у т и , на к о т о р ы х н о в ы й д у х н а х о д и л себе п р и м е -
нение. Недавно открытые источники благосостояния, золото двух Америк и
новые возможности потребления и обладания начали отвлекать людей от
углубленных раздумий над вопросами метафизического и теологического
свойства, ставя на их место вновь пробудившийся интерес к радостям при-
роды и самой жизни. Новые материальные ресурсы и новые рынки Амери-
ки и Индии ослабили традиционную зависимость человека от домашнего
хозяйства и ручного производства, ориентированного на ограниченный ме-
стный рынок, и вызвали к жизни серийное крупномасштабное производ-
ство с использованием паровой энергии, необходимое для внешних и посто-
янно растущих рынков. За этим последовало развитие капитализма, быст-
рых перемещений в пространстве и производство продукции ради обмена
на деньги и получения прибыли, а не ради обмена продукта на продукт и
безостаточного потребления, как прежде.
Это краткое и поверхностное упоминание крупных и сложных событий
может навести на мысль о тесной взаимозависимости научной революции и
промышленной революции. С одной стороны, в современной промышлен-
ности и впрямь довольно широко применяются научные достижения. Са-
мое сильное желание делать деньги или наслаждаться новыми видами благ,
самые мощные приложения деловой энергии и предприимчивости не могли
привести к экономической трансформации, характерной для нескольких
последних веков и поколений. Ее предпосылками были успехи математи-
ческой, физической, химической и биологической наук. Деловые люди при
содействии разного рода инженеров застолбили свои права на новейшие
Догадки ученых относительно сокрытых природных энергий и обратили их
на пользу своему бизнесу. Современная шахта, завод, железная дорога, па-
роход, телеграф, все производственные приборы и оборудование, весь транс-
порт основаны на научных знаниях. В случае даже самого что ни на есть
Радикального усиления одних только денежных мотивов развития экономи-
43

ческой сферы вся эта техника осталась бы вне прогресса. Короче говоря,
лозунг Бэкона «Знание—сила» и его мечта о нескончаемой, опирающейся
на естествознание власти человека над силами природы с развитием изоб­
ретений претворились в жизнь. Промышленная революция, основанная на
применении пара и электричества, служит подтверждением бэконовского
пророчества.
С д р у г о й с т о р о н ы , в е р н о и т о , ч т о п о т р е б н о с т и с о в р е м е н н о й и н д у с т р и и
явились колоссальными стимулами для научного исследования. Задачи про-
грессивного развития производства и транспорта породили новые пробле-
мы исследования; процессы, применяемые в промышленности, предполага-
ли научную разработку новых экспериментальных приборов и операций;
капитал, занятый в бизнесе, частично отвлекался на поощрение научных
исследований. Беспрерывная и повсеместная взаимосвязь научного откры-
тия и его промышленного использования принесла свои плоды и в науке, и в
производстве, подтолкнув современные умы к признанию того факта, что
смыслом научного знания является контроль над естественными энергия-
ми. Эти четыре силы—естествознание, экспериментирование, контроль и
прогресс—оказались неразрывно связаны воедино. То, что до сегодняшне-
го дня применение новых методов и результатов научной деятельности вли-
яло главным образом на средства, а не на цели существования или, точнее
сказать, то, что человеческие цели до сих пор подвергались скорее случай-
ным, нежели разумно направленным воздействиям, означает, что все проис-
ходившие изменения носили больше технический, чем гуманный и нрав-
ственный характер, что они имели в основном экономическое, а не подлин-
но социальное свойство. Выражаясь языком Бэкона, это значит, что, хотя мы
и д о б и л и с ь о щ у т и м ы х успехов в з а в о е в а н и и к о н т р о л я н а д п р и р о д о й посред-
ством науки, сама наша наука еще не готова к тому, чтобы подобный конт-
роль мог систематически и преимущественно использоваться для облегче-
ния человеческого существования. Такое применение конечно же имеет ме-
сто и в огромном множестве ситуаций, но оно носит случайный, отрывоч-
ный и внешний характер. И этот недостаток определяет в настоящее время
специфическую проблему философской реконструкции, поскольку он ста-
вит акцент на основных социальных несовершенствах, требующих вдумчи-
вой диагностики и характеристики целей и методов.
Вряд ли, однако, стоит напоминать, что указанные политические пере-
мены произошли уже вслед за приходом новой науки и ее промышленного
применения и что поэтому некоторые тенденции социального развития для
них уже были по крайней мере намечены. Появление новых навыков произ-
водства повсеместно влекло за собой падение феодальных институтов, со-
циальные модели которых формировались под влиянием преимущественно
сельскохозяйственной деятельности и военных целей. Повсюду, где стал
развиваться бизнес в современном понимании этого слова, начался переход
власти и влияния от землевладения к финансовому капиталу, от деревни к
городу, от фермы к заводу, от общественного права, основанного на личной
зависимости, трудовой повинности и покровительстве, к правам, основан-
ным на собственности на труд и товарообмене. Перенос политического цен-
тра тяжести способствовал освобождению индивида от уз принадлежности
к классу и т р а д и ц и и и ф о р м и р о в а н и ю т а к о й п о л и т и ч е с к о й о р г а н и з а ц и и , ко-
торая все меньше определялась верховным авторитетом и все больше—доб-
ровольным выбором. Иными словами, современные государства в меньшей
степени принято считать божественными и в большей степени человечески-
ми творениями, чем раньше; в них все меньше видят неотвратимые прояв-
ления неких высших и всеподавляющих принципов и все больше — замы-
сел мужчин и женщин, который поможет им осуществить свои желания.
Теория происхождения государства как общественного договора—из
разряда тех, чью ошибочность можно легко доказать и философски, и исто-
рически. Тем не менее данная теория имела широчайшее хождение и огром-
ное влияние. Формально в ней утверждалось, что в прошлом люди добро-
вольно объединились друг с другом, согласившись блюсти определенные
законы и подчиняться известному авторитету и таким образом построив го-
сударство и отношения господства и подчинения. Как это свойственно мно-
гим явлениям в философии, теория, никчемная с точки зрения фактической
достоверности, может быть тем не менее полной смысла, поскольку она го-
ворит о векторе человеческих стремлений. Данная теория свидетельствова-
ла о крепнущей вере в то, что государство призвано удовлетворять челове-
ческие потребности и может менять свою форму по желанию и воле людей.
Теория Аристотеля, согласно которой государство существует от природы,
не подходила к образу мыслей людей XVII века, поскольку трактовка госу-
дарства как продукта природы, по-видимому, исключала, что оно может быть
сформировано по человеческому усмотрению. Не менее существенным в
рамках теории договора было и допущение того, что индивиды, принимая
самостоятельное решение, как бы реализуют свои собственные желания дать
государству жизнь. Быстрота, с которой эта теория завладела умами во всей
Западной Европе, говорит о том, до какой степени в ту пору ослабились
путы традиционных установлений. Как свидетельствует такая быстрота,
люди были уже столь далеки от растворения в больших группах, что в дос-
таточной степени осознавали себя в качестве личностей, имеющих право на
собственную позицию, а не просто принадлежащих к тому или иному клас-
су, гильдии или социальному слою.
Бок о бок с подобным политическим индивидуализмом шел индивиду-
ализм религиозный и нравственный. Философской поддержкой политичес-
кой и духовной догматики являлось метафизическое учение о приоритете
рода над индивидом и незыблемого всеобщего над изменчивым частным.
Вселенская церковь служила основой, целью и пределом всех убеждений и
действий личности в духовной сфере, подобно тому как феодальная иерар-
хическая система была фундаментом, законом и жесткими рамками поведе-
ния в миру. Северным варварам не пришлось в полной мере испытать на
себе влияние классических идей и устоев. Тевтонская Европа позаимствова-
ла ив той или иной степени присоединила к себе извне то, что больше было
свойственно жизни, изначально определенной римскими корнями. Конец
45 44

господства римско-католических идей формально обозначил протестантизм.
Он ускорил эмансипацию индивидуального сознания и склонности от конт-
роля со стороны официальных институтов, притязающих на вечность и уни-
версальность. Ошибочно предполагать, что новое религиозное движение с
самого начала достигло чего-то существенного в обеспечении свободы мыс-
ли и суждения или в отказе от понятия некоего верховного авторитета, на
абсолютную связь с которым был обречен индивидуальный разум. В первое
время оно не слишком далеко зашло и в стимулировании терпимости и ува-
жения к различиям моральных и религиозных взглядов. Но оно действи-
тельно способствовало дезинтеграции одиозных устоев. Умножая число сект
и ц е р к в е й , о н о в е л о х о т ь и к н е о д о б р и т е л ь н о м у , но все же с м и р е н и ю с п р а -
вом индивидов самостоятельно судить об абсолютных сущностях. Порой у
людей рождались и отчетливые убеждения в сакральности личностного со-
знания и праве на свободу мнения, веры и культа.
Нет необходимости останавливаться на том, как распространение по-
добных убеждений повлияло на рост политического индивидуализма или
ускорило стремление людей поставить под вопрос уже известные идеи на-
уки и философии — обдумать, рассмотреть и самостоятельно поэкспери-
ментировать с ними. Религиозный индивидуализм служил необходимой под-
держкой для инициативы и независимости мышления в любой сфере, даже
там, где религиозные движения официально встали против такой свободы,
превысившей допустимый предел. Однако величайшим следствием протес-
тантизма явилось развитие идеи о том, что внутренняя цель всякого челове-
ческого существа есть его собственная личность. Когда людей сочли спо-
собными непосредственно общаться с Богом, без помощи какой-либо орга-
низации вроде Церкви, и драма греха, искупления и спасения стала разыг-
рываться в самых потаенных глубинах личных душ, а не в границах рода,
подневольным элементом которого являлся индивидуум, всем учениям, вну-
шавшим мысль о производной сущности личности, был нанесен роковой
удар—удар, породивший долгое политическое эхо в истории развития де-
мократии. Ведь как только в рамках религии была провозглашена идея о
собственной ценности индивидуальной души как таковой, эту идею стало
трудно удерживать от, скажем так, выплеска в сферу мирских отношений.
Очевидно, что нелепо пытаться охарактеризовать в нескольких абзацах
тенденции развития производства, политики и религии, влияние которых
по-прежнему далеко не исчерпано и о которых написаны сотни и тысячи
томов. Но, рассчитывая на ваше снисхождение, я напомню, что излагаю здесь
все эти вопросы исключительно для того, ч т о б ы представить вашему вни-
манию кое-какие факторы, под влиянием которых сложились отправные ка-
налы для новых идей. Это, во-первых, смещение интересов с вечного и уни-
версального на изменчивое и особенное, конкретное—движение, которое
на практике выразилось в переносе акцентов внимания и мышления с иного
мира на этот мир, в смене интереса к сверхъестественному, отличающего
Средние века, на увлечение естественными науками, естественной деятель-
ностью и естественными взаимоотношениями. Во-вторых, это постепенное
46
падение авторитета незыблемых институтов, классовых различий и связей
и р а с т у щ а я вера л ю д е й в м о г у щ е с т в о и н д и в и д у а л ь н о г о с о з н а н и я , в о о р у ж е н н о г о
методами наблюдения, эксперимента и рефлексии на пути к истинам,
которыми необходимо вооружаться в жизни. Приемы и результаты естественного
исследования отвоевали престиж и власть у принципов, внушаемых высоким
авторитетом.
Затем для оценки принципов и дорогих сердцу истин стали все чаще
применяться такие критерии, как их происхождение из опыта и их счастли-
вые и трагические последствия для опыта, и все реже такие, как возвышен-
ная укорененность этих истин в чем-то выходящем за рамки повседневного
опыта или независимость от опытных результатов. Теперь этого уже недо-
статочно, чтобы считать принцип высоким, благородным, универсальным и
освященным временем. Он должен предъявить нам свое свидетельство о
рождении, показать, в каких, собственно, обстоятельствах человеческого опы-
та он появился на свет, и подкрепить себя своими воплощениями, нынешни-
ми и возможными. Таково глубинное значение сегодняшних апелляций к
опыту как абсолютному критерию ценности и весомости знания. В-треть-
их, колоссальный резерв несет в себе идея прогресса. Будущее владеет во-
ображением в большей степени, нежели прошлое. Золотой век нам еще пред-
стоит, он не остался позади. Всюду манят, взывают к нашей отваге и пред-
приимчивости новые возможности. Великие французские мыслители XVIII ве-
ка подхватили эту идею Бэкона и развили ее в учение о бесконечной спо-
собности земных людей к совершенствованию. Человек—могучее суще-
ство, он только должен проявлять смелость, разумность и предприимчивость,
необходимые в строительстве его судьбы. Физический мир не воздвигает
для него каких-либо непреодолимых барьеров. На четвертом месте стоит
терпеливое экспериментальное познание природы, приводящее к изобрете-
ниям, посредством которых мы получаем возможность управлять природой
и о б р а щ а т ь е е с и л ы н а п о л ь з у с о ц и у м у , — т а к о е п о з н а н и е есть м е т о д , п р и
помощи которого осуществляется прогресс. Знание — это сила, а чтобы
добыть знание, мысль должна брать уроки у природы, постигая процессы ее
изменений.
Вряд ли я смогу найти лучший способ закончить эту лекцию, как и
предыдущую, если просто н а п о м н ю о новых обязанностях, возлагаемых на
философию, и новых возможностях, открытых для нее. В целом до сего дня
величайшим следствием этой новизны была замена Идеализма, основанного
на метафизике классической древности, на Идеализм, основанный на
гносеологии, или теории познания

нали обретать подлинную власть над природой. С другой стороны, положе-
ние о том, что мир, как он есть, служит воплощением неизменного и всеоб-
щего Духа или Разума, не устраивало тех, кто был обеспокоен главным об-
разом несовершенствами мира и мерами по его исцелению. Следствием
объективно-теологического идеализма, выросшего из идеализма классичес-
кого, метафизического, могло быть только покорное, уступчивое сознание.
Новый индивидуализм страдал от тесных рамок, определенных для него
понятием всеобъемлющего разума, который создал природу и судьбу однаж-
ды и навсегда.
Отмежевавшись от античного и средневекового строя мысли, новое мыш-
ление вначале соответственно продолжило старую традицию, связанную с
понятием Разума, который творит и образует мир, но в сочетании с пред-
ставлением о том, что этот Разум действует посредством человеческого со-
знания, индивидуального или коллективного. Такова общая нота идеализма,
озвученная всеми философами XVII и XVIII веков, принадлежавшими и к
британской школе Локка, Беркли и Юма, и к континентальной школе Декар-
та*. В Канте, как всем известно, два этих положения и вовсе соединились, и
возникла отчетливая тема конституирования мира, познаваемого посредством
мышления, принадлежащего именно человеку как субъекту познания. Иде-
ализм перестал быть метафизическим и космическим и мог отныне стать
гносеологическим и личностным.
Очевидно, что данное достижение характеризует не более чем переход-
ную стадию. В конце концов это была всего лишь попытка разлить новое
вино в старые бутыли. Ее целью не являлось формирование у людей свобод-
ного и непредвзятого представления о том, какую власть над природными
силами дает познание,—иными словами, целенаправленная опытная акция
по преобразованию верований и устоев. Античная традиция все еще остава-
лась достаточно мощной для того, чтобы подспудно влиять на способ мыш-
ления человека, затрудняя и сдерживая проявление поистине новых сил и
стремлений. Серьезная философская реконструкция представляет собой по-
пытку задать прогрессивным факторам и результатам познания путь, сво-
бодный от ненужных им наследственных влияний. В ее контексте разум дол-
жен рассматриваться не как творец первой формы и последняя причина ве-
щей, а как целеустремленный и энергичный преобразователь тех сторон
природы и жизни, которые препятствуют социальному благоденствию. Она
возвышает личность, но не в качестве преувеличенно самоценного Эго, тво-
рящего мир каким-то мистическим способом, а как ответственную силу, по-
средством инициативы, изобретательности и разумно управляемого труда
изменяющую мир и превращающую его в орудие и объект интеллекта.
Таким образом, длинная цепь идей, порожденных бэконовским утверж-
дением «Знание—сила», в то время не удостоилась свободного и прямого
выражения. Все они безнадежно переплелись с принципами и предубежде-
ниями, воплощенными в общественной, политической и научной традиции,
абсолютно с этими идеями несовместной. Неясность и замешательство со-
временной философии являются следствием подобной попытки объедине-
48
ния двух вещей, которые, возможно, просто несоединимы — ни с логичес-
кой, ни с моральной точки зрения. Поэтому на данном этапе философская
реконструкция должна быть направлена на устранение этой путаницы, с тем
чтобы замыслы Бэкона смогли наконец проявиться свободно и беспрепят-
ственно. В следующих лекциях мы рассмотрим, как надлежащая реконст-
рукция повлияет на определенные классические философские антитезы,
например антитезы «опыт и разум», «реальное и идеальное». Но сначала мы
должны проанализировать, какой преобразовательный эффект оказали на
философию изменения в концепции природы, живого и неодушевленного -
изменения, которыми мы обязаны научному прогрессу.

Глава III
НАУЧНЫЙ ФАКТОР
В Р Е К О Н С Т Р У К Ц И И Ф И Л О С О Ф И И
Философия начинается с некоторого глубокомысленного и расплывча-
того способа реакции на те проблемы, которые ставятся перед нами жиз-
нью, но развивается она, только овладевая материалом, придающим ее прак-
тическому ответу осознанность, выразительность и способность к распрос-
транению в массах. Параллельно с экономическими, политическими и ре-
лигиозными изменениями, упомянутыми в нашей предыдущей лекции, со-
вершалась научная революция - огромная по масштабу и не оставлявшая
без изменений почти ни одного фрагмента верований о природе, физичес-
кой и человеческой. Частично эта научная трансформация была непосред-
ственно вызвана переменами в практическом мировоззрении и темперамен-
те ученых. Но по мере собственного прогресса она подкрепляла эти пере-
мены соответствующим словарем, конгениальным их требованиям, и при-
давала им большую четкость. Успехи науки в области как более широких,
чем ранее, обобщений, так и скрупулезной детализации фактов обеспечили
именно ту интеллектуальную вооруженность идеями и конкретными факта-
ми, которая была необходима для формулировки, кристаллизации, распрос-
транения и пропаганды нового мировоззрения. Сегодня нам соответственно
предстоит иметь дело с теми противоположными понятиями структуры и
конституции природы, которые, будучи освящены авторитетом науки (при-
писываемым ей либо подлинным), образуют интеллектуальный каркас фи-
лософии.
Мы выбрали для анализа противоположные концепции древней и со-
временной науки. Дело в том, что я не вижу никакого иного способа оце-
нить поистине философское значение картины мира, набросанной совре-
менной наукой, кроме представления ее в контрасте с той прежней карти-
ной, которая служила интеллектуальной подпоркой и оправданием класси-
ческой метафизики. Мир, которому когда-то доверились философы, был
замкнутым миром, внутренне представлявшим собою конечный набор
неизменных форм и имевшим четкие внешние очертания. Мир современ-
ной науки - это открытый мир, неограниченный в своих изменениях, не
позволяющий задать пределы своему внутреннему содержанию, мир, про-
стирающийся сверх всяких положенных внешних границ. Кроме того, мир,
с к о т о р ы м с в я з ы в а л и свое б ы т и е с а м ы е р а з у м н ы е л ю д и д р е в н е й ш и х времен,
был миром неизменным, царством лишь таких перемен, которые имели место
внутри неподвижных границ спокойствия и постоянства, и миром, где фик-
сированное и недвижимое, как мы уже отмечали, превосходило своим ав-
торитетом и качеством подвижное и изменчивое. И в-третьих, мир, который
люди однажды видели собственными глазами, запечатлевали в своем вооб-
ражении и воспроизводили в планах своих действий, был миром конечного
числа классов, типов, родов и форм, различавшихся по качеству (как и дол-
50
я с н ы р а з л и ч а т ь с я т и п ы и р о д ы ) и с т р у к т у р и р о в а н н ы х в и е р а р х и ч е с к о м п о -
рядке господства и подчинения.
Довольно непросто воссоздать образ вселенной, лежащий в основе все-
мирной традиции. Несмотря на драматические, в духе Данте*, интерпрета-
ции, несмотря на диалектические разработки Аристотеля и святого Фомы* *
и н е с м о т р я н а т о т ф а к т , ч т о , и с к л ю ч а я п о с л е д н и е т р и с т а л е т , э т а т р а д и ц и я
владела умами людей, а ее низложение повлекло религиозные сдвиги, се-
годня она туманна, бесцветна и далека от нас. Не так-то просто воссоздать
ее даже в качестве отдельного и абстрактного элемента теории.
Ввиду того что эта традиция пронизывает, оплетает собою все детали
рефлексии и наблюдения, все планы и правила действия, невозможно вос-
создать ее в памяти в чистом виде. И все же мы можем добиться наилучше-
го результата, вообразив себе абсолютно замкнутый универсум, нечто зас-
луживающее имени вселенной в буквальном и зримом значении - с Землей
как фиксированным и неизменным центром и фиксированной же перифери-
ей, по которой протянулась небесная арка из неизменных звезд, движущих-
ся в вечном круге божественного эфира, окаймляющего все сущее, содержа
его в единстве и порядке. Земля, хоть и находится в центре, является все же
самой низменной, плотной, наиболее материальной, наименее значимой и
благой (или совершенной) частью закрытого мира. Это сфера максималь-
ной неустойчивости и непостоянства. Она наименее разумна, а стало быть,
наименее примечательна, или постижима; наше созерцание она вознаграж-
дает минимально, вызывает в нас минимум благоговения и дает минимум
руководства для действия. Между этим громоздким материальным центром
и н е м а т е р и а л ь н ы м и , д у х о в н ы м и в е ч н ы м и н е б е с а м и п р о с т и р а ю т с я к о н е ч -
ные вереницы лунных, планетарных, солнечных и прочих сфер, каждая из
которых обладает тем большим значением, ценностью, разумностью и под-
линностью существования, чем дальше отстоит она от Земли и чем ближе к
божественным небесам. Каждая из таких сфер содержит свою долю земли,
воды, воздуха и огня в предназначенной ей пропорции - таковы они до
самого небесного свода, который превыше всех этих пропорций и элемен-
тов, поскольку составлен, как я уже говорил, из нематериальной неизмен-
ной энергии, называемой эфиром.
Внутри такой компактной и запертой изнутри вселенной, разумеется,
происходят свои изменения, однако все они сводятся к небольшому числу
неизменных видов и происходят лишь в фиксированных рамках. Каждому
типу вещества в этом универсуме присущ особый характер движения. Зем-
ные сущности по природе своей тяжелы, ибо плотны, следовательно, они
стремятся долу. Огонь и высшие сущности легки и потому устремляются
вверх, как им и надлежит; воздух поднимается только над поверхностью
планет, принимая затем горизонтальное движение, совершенно естествен-
ное для него, о чем свидетельствуют явления ветра и дыхания. Эфиру, кото-
рый является высшей из всех физических сущностей, свойственно исклю-
чительно круговое движение. Суточное вращение неизменных звезд есть
точнейшее из возможных подобий вечности, а также самопроизвольного
51

оборота сознания вокруг собственной идеальной оси разума. На Земле вви-
ду достоинств самой земной природы - или, скорее, отсутствия у нее всяких
достоинств - располагается область простейших изменений. Простой по-
ток, лишенный цели и значения, не имеет ни начальной точки, ни конечно-
го пункта и ни к чему не ведет. Чистые количественные изменения, все про-
стые механические сдвиги относятся к этому роду преобразований. Они
подобны перемещениям песчинок под действием морских волн. Их можно
почувствовать, но нельзя «отследить» или понять; они лишены неизменных
границ, к которым направлялись бы их движения. Они достойны презрения.
Это непроизвольные движения, игрушка случая.
Лишь изменения, ведущие к каким-то определенным или фиксирован-
ным последствиям для формы, имеют известную ценность или могут быть
наделены известной ценностью - известным логосом или смыслом. Рост
растений и животных служит примером изменений самого высшего типа,
который возможен в подлунной или земной сфере. Эти изменения происхо-
дят от одной постоянной формы к другой. От дубов рождаются только дубы,
от устриц только устрицы, от человека только человек. Здесь работает и ма-
териальный фактор механического производства изменений, но его участие
носит эпизодический характер и способствует предотвращению полного ис-
чезновения какого-то биологического вида и внесению незначительных от-
клонений, благодаря которым разнообразные дубы или устрицы становятся
отличными друг от друга; либо он действует в экстремальных ситуациях,
производя уродцев, несуразных существ, монстров, трехруких либо четы-
рехпалых людей. Помимо случайных и нежелательных отклонений разли-
чия между индивидами проявляются и в том, что каждый из них строит
себе определенную карьеру, избирает определенные траектории для своих
путешествий. Понятия, которые звучат вполне современно, подобно таким
словам, как потенциал и развитие, изобиловали в учении Аристотеля, и кто-
то ошибочно усмотрел в его идеях современные значения. Но значение этих
слов в классическом и средневековом мышлении строго определялось кон-
текстом. Так, считалось, что развитие состоит исключительно в ряде изме-
нений, происходящих в пределах отдельного элемента рода. Это лишь имя
предопределенного движения от желудя к дубу как дереву. Оно имеет место
не в вещах вообще, а только в каком-нибудь отдельно взятом скромном эле-
менте из бесчисленного рода дубов. В отличие от контекста современной
науки развитие, эволюция означает здесь вовсе не зарождение новых форм,
отклонение от старого вида, а монотонное воспроизводство уже сложивше-
гося цикла перемен. Поэтому здесь, в отличие от контекста современной
жизни, в понятии потенциала заключена отнюдь не вероятность новизны,
изобретения, радикального отклонения, а только тот самый принцип, по-
средством которого желудь становится дубом. Выражаясь формально, это
способность движения от противоположности к противоположности. Толь-
ко холодное может стать горячим, только сухое может стать влажным, толь-
ко ребенок может стать человеком, семя - стать полноценным злаком и так
далее. Вместо того чтобы подразумевать под потенциалом возникновение
52
чего-либо нового, в данном случае под ним имеют в виду лишь такую спо-
собность, благодаря которой в отдельной вещи возобновляется присущий
ей регулярный процесс, что делает ее, таким образом, особым случаем веч-
ных форм, в которых и посредством которых творятся все вещи.
Несмотря на фактически бесконечное число различий среди индивиду-
умов, существует лишь ограниченное количество родов, видов и типов. Мир
по сути своей является миром, подразделяющимся на виды; он изначально
разбит на различные классы. Более того, подобно тому как мы, повинуясь
естественным принципам, делим растения и животных по родам, ранжи-
рам и степеням от низшего к высшему, точно так же мы поступаем и со
всеми другими сущностями во вселенной. Различные классы, к которым
вещи принадлежат по самой своей природе, образуют иерархическую орга-
низацию. В природе существуют своеобразные касты. Вселенная создана
по аристократическому - воистину говоря, феодальному - плану. Роды, виды
не перемешиваются и не перекрывают друг друга, исключения здесь редки
и о б я з а н ы с л у ч а ю и л и х а о с у . И н а ч е г о в о р я , все з а р а н е е о т н е с е н о к о п р е д е -
ленному классу, а этот класс занимает свои фиксированные позиции в иерар-
хии бытия. Вселенная, таким образом, представляет собой безупречный
уголок, чья чистота нарушается только теми нерегулярными переменами в
индивидуумах, которые связаны с наличием какой-то упрямой субстанции,
мешающей им всецело подчиниться закону и форме. Другими словами, это
вселенная, в которой всему отведено постоянное место и где все знает свое
место, положение и класс и придерживается их. Поэтому то, чему придает-
ся особое значение конечных и формальных причин, относится к разряду
причин высших, в то время как действующие причины занимают низшую
ступень. Так называемая конечная причина есть просто наименование того
факта, что существует некая неизменная форма, характерная для класса или
типа вещей, управляющая всеми происходящими в них переменами таким
образом, что все они направлены к ней как к своему результату и цели, как
к в о п л о щ е н и ю с в о е й п о д л и н н о й с у щ н о с т и . Н а д л у н н а я с ф е р а есть р е з у л ь -
тат или конечная причина надлежащих перемещений воздуха и огня; земля
- р е з у л ь т а т д в и ж е н и я г р у б ы х , т я ж е л ы х с у щ н о с т е й ; д у б - р е з у л ь т а т п р е в р а -
щений желудя, а всякая зрелая форма - результат изменения формы заро-
дышевой.
«Действующая причина», которая вызывает и провоцирует движение,
представляет собою лишь некоторое внешнее изменение, поскольку слу-
чайно сообщает своего рода толчок незрелому, несовершенному созданию и
служит началом его движения к усовершенствованной или полноценной
форме. Конечная причина является совершенной формой, на которую ссы-
лаются как на объяснительный принцип или основание всех предшествую-
щих изменений. В тех случаях, когда она берется не в отношении к завер-
шенным и взявшим тайм-аут переменам, а сама по себе, как таковая, она
оказывается «формальной причиной»: внутренней природой, сущностью или
характером, которые «образуют» или конституируют в вещи то, чем она
является в своей истинной ипостаси, точнее говоря, чем она является, когда
53

с ней не п р о и с х о д я т н и к а к и е и з м е н е н и я . Л о г и ч е с к и и ф а к т и ч е с к и все в ы ш е -
перечисленные черты взаимосвязаны. Подвергая сомнению одну из них, вы
подвергаете сомнению все. Если любая из них разрушается, разрушаются
все остальные. Именно по этой причине интеллектуальные преобразова-
ния, имевшие место на протяжении нескольких последних веков, поистине
могут быть названы революцией. Благодаря им создалась концепция мира,
который изменчив в каждой собственной точке. Не столь важно, с какой
точки вы начинаете отслеживать изменение, - все равно вам суждено ока-
заться в каждой из них.
Вместо замкнутой вселенной наука отныне дарит нам мир, бесконеч-
ный в пространстве и времени, не имеющий границ - ни ближних, ни даль-
них, ни с той, так сказать, стороны и ни с этой и такой же беспредельно
сложный по своей внутренней структуре, как беспредельный в своем протя-
жении. Следовательно, это к тому же открытый мир, бесконечно разнород-
ный, мир, который едва ли можно назвать вселенной в старинном значении
данного слова; мир, столь многообразный и обширный, что его невозможно
объять, охватить какой-то единственной формулой. И теперь уже не непод-
вижность, а скорее изменчивость является мерой «действительности» или
энергии бытия; изменчивость повсеместна. Законы, интересующие совре-
менного человека науки, - это законы движения, зарождения и последую-
щего развития. Он говорит о законе там, где древние говорили о роде и сущ-
ности, поскольку то, что он ищет, - это взаимозависимость изменений, воз-
можность определять, как одно изменение происходит в связи с другими.
Он не пробует обозначить и ограничить то, что сохраняется постоянным в
процессе изменения Он старается описать постоянный порядок самого из-
менения. И хотя слово «постоянный» присутствует в обоих данных предло-
жениях, значение его оказывается не одним и тем же. В первом случае мы
имеем дело с чем-то постоянным в бытии, физическом либо метафизичес-
ком; во втором случае - с чем-то постоянным в функции и действии. Первое
постоянство есть форма независимого существования; второе служит фор-
мулой описания и расчета взаимозависимых изменений.
Вкратце повторим, что классическое мышление основывалось на фео-
дальной модели порядка классов или видов, при котором каждый «полу-
чал» от высшего и передавал к низшему руководство для действия и служ-
бы. Подобная черта отражает и наиболее точно копирует общественную си-
туацию, которую мы уже рассматривали. У нас имеется довольно отчетли-
вое представление об обществе, организованном на феодальной основе. Се-
мейный принцип, принцип родства здесь крайне силен, и это суждение ока-
жется особенно верным, как только мы обратимся к социальным верхам.
В н и ж н и х с л о я х о б щ е с т в а и н д и в и д ы б о л е е и л и менее с л и в а ю т с я с м а с с о й .
Когда все люди принадлежат к одной стае, нет никаких оснований разли-
чать их по происхождению. Совсем иначе обстоят дела в привилегирован-
ном и господствующем классе. Родовые связи изначально определяют здесь
внешние границы группы людей, сообщая им отличие от других, и способ-
ствуют внутренней спайке членов группы друг с другом. Родство, род, класс,
54
происхождение - синонимичные понятия, берущие истоки в социальном и
конкретном и восходящие к специальному и абстрактному. Поэтому родо-
вые связи являются символом общей природы, символом чего-то универ-
сального и постоянно воспроизводящегося в отдельных индивидах, прида-
ющего им подлинное и объективное единство. В силу принадлежности тех

ся, что это следует понимать так: явления были бы предельно дезорганизо-
ваны, если бы не законы, удерживающие их в границах порядка. Подобный
способ мышления является пережитком традиции усматривать в природе
подобие социальных взаимоотношений, причем не обязательно феодальных,
но всегда отношений господства и подчинения, суверена и объекта его воли.
Закон ассоциируется с командой или порядком. Если устранить такой фак-
тор, как личная воля (присущий лучшим образцам древнегреческой идеоло-
гии), то значение направляющей и руководящей силы, оказывающей давле-
ние сверху на то, что ей естественным образом подчинено, останется только
в идее з а к о н а и л и у н и в е р с а л ь н о г о . У н и в е р с а л ь н о е в л а с т в у е т н а д о всем к а к
предмет стремления и модель, подобно тому как проект, существующий в
голове художника, «управляет» каждым его движением. Средние века до-
полнили эту греческую идею контроля понятием о принуждении, исходя-
щим от верховной воли, и, следовательно, представлением о том, что акты
природы являются как бы исполнением задач, которые поставил некто рас-
полагающий достаточным авторитетом для управления всяким действием.
Набросок картины природы, созданный современной наукой, отчетли-
во контрастирует с вышеописанной ситуацией. Первые шаги новой науки
состояли в том, что дерзкие астрономы отказались от противопоставления
высших, возвышенных и идеальных сил, действующих в небесной сфере,
низшим и материальным силам, управляющим земными событиями. Было
отвергнуто предположение о разнородности субстанций, заполняющих про-
странство между небом и землей. Было признано, что повсеместно дей-
ствуют одни и те же законы, что все вещества и процессы однородны, в
какой бы части природы они ни встречались. Далекое и чувственно недося-
гаемое приговорили к научному описанию и объяснению в понятиях при-
вычно знакомых явлений и сил. Больше всего мы уверены в материалах,
доступных нашему использованию и наблюдению; они лучше всего нам
знакомы. Пока мы не сведем более сложные и поверхностные представле-
ния о далеких сущностях небесной сферы к элементам, идентичным с ве-
щами, которые у нас всегда под рукой, они останутся для нас темными и
непонятными. Вместо того чтобы убеждать нас в своей верховной ценнос-
ти, они создают нам одни проблемы. Они не становятся средством просве-
щения, а остаются неразрешимой задачей. Земля - явление вовсе не выс-
шего ранга, чем солнце, луна и звезды, - она равноценна им по достоин-
ству, и все происходящее на ней дает ключ к пониманию небесной области
бытия. Будучи близкими нам, все это же может стать подвластно нашим
рукам; всем этим можно манипулировать, ломать, разделять на части, кото-
рыми станет возможно управлять, по желанию создавая из них старые или
новые формы. Практически полезным следствием данного процесса, я ду-
маю, без всякого преувеличения можно назвать замену феодальной систе-
мы иерархической градации больших и неравных классов демократией ин-
дивидуальных и равнозначных фактов.
Одним из важных эпизодов в развитии новой науки стало развенчание
идеи о том, что Земля есть центр вселенной. Как только идея фиксированно-
56
центра прекратила свое существование, вместе с ней пришел конец идее
замкнутой вселенной и окаймляющих ее небесных границ. В древнегречес-
ком понимании конечное было совершенным именно потому, что в тогдаш-
ней теории п о з н а н и я ц а р с т в о в а л и эстетические критерии. К о н е ч н о е вос-
принималось буквально - как законченное, пришедшее к последнему пунк-
ту исполнившееся, не имеющее неровных краев и неучитываемых прояв-
лений. Бесконечное или беспредельное было по сути своей неполноценным,
поскольку не имело конца. Будучи всем, оно являлось ничтожеством. Оно
было неоформленным и хаотичным, неконтролируемым и беззаконным, ис-
точником бессчетных отклонений и случайностей. Н а ш и сегодняшние ощу-
щения, в которых бесконечность ассоциируется с безграничной силой, со
способностью к экспансии, которая не знает рамок, с наслаждением от про-
гресса, не имеющего внешних пределов, б ы л и бы н е о п р а в д а н н ы , если бы
их подоплекой не являлась смена эстетического интереса практическим -
интереса к созерцанию гармоничной и завершенной к а р т и н ы интересом к
преобразованиям картины негармоничной. Достаточно прочесть кого-нибудь
из авторов переходной эпохи, скажем Джордано Бруно, чтобы понять, какое
удушающее чувство замкнутого пространства вызывала в них идея закры-
той, конечной вселенной и какое ощущение радости, простора и безгранич-
ных возможностей они испытывали при мысли о мире, беспредельно протя-
женном во времени и пространстве и включающем в себя бесчисленное
множество бесконечно малых элементов. Перед тем, что с ненавистью от-
вергли греки, новые авторы распахнули дверь, движимые просветленным
интересом к неизвестному. Бесконечное, как ему и следовало, стало озна-
чать нечто вовеки необъятное даже для мысли и, стало быть, вовеки недо-
ступное познанию, каковы бы ни были успехи в его изучении. Но это «вове-
ки непознаваемое» больше не расхолаживало, не отталкивало; отныне оно
служило вдохновенным призывом к вечно возобновляющемуся исследова-
нию и заставляло верить в неисчерпаемые возможности прогресса.
Каждому студенту-историку прекрасно известно, что греки совершили
большой прогресс в области науки механики, а также геометрии. На пер-
вый взгляд кажется странным, что при таких успехах механики столь мало
было сделано в направлении, ведущем к современной науке. Этот видимый
парадокс заставляет нас подумать над тем, отчего же так получилось, что
механика осталась изолированной наукой, почему она не была использова-
на при описании и объяснении природных явлений, подобно тому как это
сделали Галилей и Н ь ю т о н . Ответ содержится в той общественной анало-
гии, к которой мы уже обращались. В социальном аспекте м а ш и н ы и инст-
рументы являлись приспособлениями, которые использовались мастеровы-
ми. Науке механике приходилось иметь дело с вещами, применяемыми ме-
ханиками-людьми, а механики были парнями простыми, не благородными.
Они находились на низшем делении социальной шкалы - так могли ли исхо-
дить от них сведения о небесном, о высшем? К тому же, чтобы применять
соображения механиков при объяснении природных феноменов, надо было
испытывать интерес к практическому контролю над явлениями и практи-
57

ческому же их использованию, что было бы абсолютно не совместимо с тем
колоссальным значением, которое придавалось в то время конечным причинам как
неизменным вершителям судеб природы. Все научные реформаторы XVI и XVII
веков были поразительно единодушны в том, что учение о конечных причинах
само являлось конечной причиной несостоятельности н а у к и .
унизительного для нее материализма. Поэтому многие из них посредством
анализа процесса познания, или гносеологии, пытались вновь прийти к вере
в п р и о р и т е т И д е а л ь н о г о Б ы т и я , к о т о р о й в д р е в н о с т и с л у ж и л а о п о р о й т о г

ческую энергию в тепло и электричество, а затем вновь в механическую
энергию, человек обрел власть, которая позволила ему манипулировать при-
родой. Прежде всего эта власть дана ему для того, чтобы разрабатывать
новые планы и цели и добиваться их реализации в границах упорядоченной
системы. Только бесконечная заменяемость и превращаемость всех качеств
делает природу управляемой. Механизация природы - необходимое условие
осуществления практического и прогрессивного идеализма.
Таким образом, получается, что эти старые-престарые боязнь и неприя-
тие материи, которая противоположна сознанию и угрожает ему, материи,
которую необходимо удерживать в узких границах признания ее бытия; а
также как можно решительнее отвергать, чтобы она, не дай бог, не посягну-
ла на идеальные цели и не вытеснила их в конце концов из реального мира,
- с т о л ь ж е а б с у р д н ы п р а к т и ч е с к и , к а к б е с п о м о щ н ы и н т е л л е к т у а л ь н о . Если
судить о материи строго с научной точки зрения - то есть судить о том, что в
ней делается и как она функционирует, - становится ясно, что материя озна-
чает условия. Чтить материю - это все равно что чтить условия движения к
цели; условия, которые мешают и препятствуют этому, надлежит изменить;
условия, которые этому помогают и способствуют, следует использовать для
преодоления препятствий и достижения целей. Только научившись выка-
зывать искреннее и настоятельное почтение к материи, к условиям, которые
отрицательно либо позитивно отражаются на успехе всякого стремления,
люди тем самым продемонстрировали свое искреннее и крайне полезное
для них почтение к целям и результатам. Если вы признаете, что имеете
некую задачу, а затем отвергаете средства ее исполнения, то вы впадаете в
самообман наиболее опасного сорта. Образование и мораль обнаружат, что
вы ступили на ту же дорогу к успеху, которую, скажем, найдут для себя
химическая промышленность и медицина, когда и они в совершенстве ус-
воят урок искреннего и неустанного внимания к условиям и средствам, то
есть ко всему тому, что человечество столь долго презирало как материаль-
ное и механическое. Принимая средства за цели, мы неизбежно впадаем в
нравственный материализм. Но, рассматривая цели вне их отношения к сред-
ствам, мы скатываемся к сентиментализму. С именем идеального на устах
мы возвращаемся назад - к упованию на удачу, шанс и магию, на проповедь
и м о л и т в у и л и , ч е г о д о б р о г о , н а ф а н а т и з м , к о т о р ы й з а с т а в л я е т п р е д н а ч е р -
танные цели осуществляться любой ценой.
В э т о й л е к ц и и я п о в е р х н о с т н о к о с н у л с я м н о г и х в е щ е й , х о т я з а д а ч а
передо мной стояла только одна. Революция в нашем понимании природа и
в н а ш и х м е т о д а х д о б ы ч и з н а н и й о н е й п р и в е л а к н о в о м у с к л а д у в о о б р а ж е -
ния и стремления. Она подкрепила новое отношение к миру, рожденное эко-
номическими и политическими переменами. Она обеспечила данному от-
ношению определенный интеллектуальный материал, с помощью которого
его можно формулировать и обосновывать.
В п е р в о й л е к ц и и б ы л о о т м е ч е н о , ч т о в ж и з н и д р е в н и х г р е к о в п р о з а и -
ческие вопросы факта или эмпирического знания по ценности чрезвычайно
проигрывали образным верованиям, связанным с особыми институтами и
60
нравственными обычаями. С тех пор это эмпирическое знание настолько
выросло, что вышло за пределы своей прежней, малой и ограниченной об-
ласти применения и признания. Оно само по себе стало предметом, стиму-
лирующим воображение новыми идеями бескрайних возможностей, беско-
нечного прогресса, свободного движения, равных шансов, не ведающих о
фиксированном пределе. Оно преобразовало общественные институты и тем
самым создало новую нравственность. Оно приблизилось к идеальным ценно-
стям, стало легко преобразуемым в творческую и конструктивную философию.
Однако скорее именно стало преобразуемым, чем уже преобразовалось.
Если мы посмотрим, как глубоко, оказывается, коренится классическая
философия в нормах мышления и поведения и насколько созвучна она са-
мым спонтанным человеческим представлениям, то перестанем удивляться
тем мукам, которыми сопровождалось рождение новой философии. Скорее
следует удивляться тому, что на долю столь взрывного, столь поворотного
мировоззрения не выпало больших гонений, препон и страданий. И конеч-
но, нас не поражает тот факт, что так надолго было отложено его полное и
целостное выражение в словаре философии. Основные усилия мыслите-
лей, разумеется, направлялись на то, чтобы свести к минимуму сокруши-
тельный эффект перемен, умерить напряжение перехода, все примиряя и
согласовывая. Оглянувшись практически на любого мыслителя XVII или
XVIII века, на всех, кроме откровенных скептиков и революционеров, мы
поразимся тому, в какой степени традиционные темы и метода владели даже
теми, кто считался тогда самым продвинутым. Люди не в силах запросто
покончить со старыми привычками мышления и никогда не будут в силах
отвергнуть их все в одночасье. Развивая, внушая и принимая новые идеи,
мы вынуждены пользоваться старыми как инструментами понимания и об-
щения. Только по крупицам, шаг за шагом, можно постичь все значение но-
вой науки. Грубо говоря, XVII век увидел, каково оно в области астрономии
и общей к о с м о л о г и и ; X V I I I век о т к р ы л е г о д л я н а с в о б л а с т и ф и з и к и и хи-
мии; в XIX веке была предпринята его экстраполяция на область геологии и
биологических наук.
Ранее уже говорилось, что теперь нам крайне затруднительно восстано-
вить взгляд на мир, который был повсеместно признан в Европе до XVII ве-
ка. Но в конце концов достаточно просто обратиться к додарвиновской на-
уке о растениях и животных и к идеям, которые даже сейчас преобладают в
моральной и политической области, и мы увидим, что старинная система
понятий все еще в полной мере властвует над общественным сознанием.
Пока господствовала догма о фиксированных неизменных типах и видах, об
отнесении всего к классам высшим и низшим, о подчинении преходящего
индивидуума всеобщему, или роду, и ее власть над наукой о жизни не была
основательно поколеблена, новые идеи и методы не имели шансов полно-
Ценно прижиться в общественной и нравственной жизни. Так не кажется
ли вам, что интеллектуальная задача XX столетия состоит в осуществлении
этого последнею шага? Когда подобный шаг будет сделан, круг научного раз-
вития замкнется и реконструкция философии станет свершившимся фактом.

Глава IV
ИЗМЕНЕНИЯ В КОНЦЕПЦИЯХ
ОПЫТА И РАЗУМА
Что есть опыт и что есть разум, сознание? Какова сфера опыта и где ее
пределы? В какой степени он является твердым основанием веры и надеж-
ным руководством для действия? Можем ли мы доверять опыту в науке и в
поведении? Или это болото, в котором мы вязнем, пытаясь выйти за преде-
лы немногих низших материальных интересов? Настолько ли он сомните-
лен, изменчив и неглубок, что вместо того, чтобы давать нам твердую почву
под ноги, гарантированную дорогу к полям изобилия, он сбивает нас с тол-
ку, обманывает и попусту забивает нам голову? Необходимо ли, чтобы ра-
зум, внешний или высший по отношению к опыту, обеспечивал твердые прин-
ципы для науки и поведения? С одной стороны, эти вопросы предполагают
знакомство со специальными проблемами самой мудреной философии; с
другой стороны, они связаны с глубочайшими из возможных изысканий, ка-
сающихся развития человека. Они относятся к критериям, на которые чело-
век опирается, формируя свои убеждения; к принципам, при помощи кото-
рых он управляет собственной жизнью, и к целям, к которым он ее направ-
ляет. Должен ли человек возноситься над опытом посредством какого-то
уникального по природе органа, доставляющего его прямиком в сферу над-
опытную? И если так не случается, должен ли он пребывать в состоянии
скепсиса и разочарования? Или же человеческий опыт сам по себе ценен
своими внутренними целями и способами направлять наши действия? Мо-
жет ли он самоорганизовываться в незыблемую последовательность или его
надо подкреплять таковой извне?
Нам известно, как отвечает на это традиционная философия. Не все ее
ответы тщательно согласованы между собой, но в основном они сводятся к
тому, что опыт никогда не поднимается над уровнем отдельного, случайно-
го и вероятного. Лишь та сила, которая в соответствии со своим источником
и н а з н а ч е н и е м п р е в о с х о д и т л ю б о й и в с я к и й в о з м о ж н ы й о п ы т , с п о с о б н а до-
стигать всеобщего, необходимого и несомненного авторитета и направле-
ния. Даже сами эмпирики признавали правильность подобных высказыва-
ний. Но при этом они говорили, что, поскольку человечество не располага-
ет способностью чистого разума, нам следует стремиться ввысь при помо-
щи того, что мы имеем, - опыта - и извлекать из него максимум возможно-
го. Они довольствовались скептическими нападками на трансценденталис-
тов и определением того, как наилучшим образом научиться постигать зна-
чение и пользу прошедшего мгновения; либо, подобно Локку, утверждали,
будто это последнее мгновение вовсе не является только границей нашего
опыта, а несет в себе свет, необходимый для того, чтобы мы могли напра-
вить свои стопы на путь благопристойного поведения. Они подтверждали,
что авторитетное управление, отчужденное в пользу высшей инстанции,
фактически тормозит человеческое развитие.
62
Задача данной лекции заключается в том, чтобы показать, каким обра-
зом и почему мы теперь имеем возможность заявлять об опыте как нашем
проводнике в науке и нравственной жизни, чего не сделали и не могли сде-
лать для него эмпирики прошлого.
Как это ни забавно, но ключ к данному вопросу можно увидеть в том
факте, что старое понятие опыта само по себе являлось плодом опыта - един-
ственного типа опыта, доступного тогда людям. Если сегодня возможна иная
концепция опыта, то это исключительно потому, что качество опыта, кото-
рый нам случается переживать теперь, претерпело колоссальные обществен-
ные и интеллектуальные видоизменения по сравнению с опытом предыду-
щих эпох. Взгляд на опыт, который мы находим у Платона и Аристотеля, -
это взгляд на реальный опыт древних греков. Последний очень сильно пере-
кликается с тем, что современному психологу известно как познавательный
метод проб и ошибок, отличный от метода усвоения готовых идей. Люди
пробовали предпринимать определенные усилия, они подвергались опреде-
ленным ответным воздействиям и переживали определенные страсти. Все
подобные проявления, имевшие место в ту эпоху, были обособлены друг от
друга, разрознены, и им соответствовали мимолетные склонности и мимо-
летные чувства. Но память хранит и накапливает такие отдельные случаи.
По мере того как они потихоньку громоздятся друг на друга, их периодичес-
кие отличия аннулируются, общие черты сортируются, усиливаются и объе-
диняются. Постепенно складывается поведенческая привычка, в соответ-
ствии с которой формируется некоторая обобщенная картина объекта либо
ситуации. Мы приходим к знанию или обозначению не просто этого отдель-
ного, которое, являясь отдельным, не может быть в строгом смысле познано
вообще (поскольку то, что не классифицировано, нельзя охарактеризовать и
идентифицировать), а к признанию чего-либо человеком, деревом, камнем,
кожей, то есть индивидом определенного рода, отличающимся определен-
ной универсальной формой, характерной для всех вещей данной категории.
С р а з в и т и е м п о д о б н о г о о б щ е з н а ч и м о г о з н а н и я в о з н и к а е т и и з в е с т н а я у п о -
рядоченность поведения. Его особые проявления сплавляются в нечто еди-
ное, и в итоге складывается такой способ действия, каждый элемент которо-
го носит общий характер. Развиваются навыки, которые демонстрируют нам
художник, сапожник, плотник, гимнаст, врач, то есть все те, кто владеет фор-
мальным способом справляться с какой-то ситуацией. Эта формальность,
разумеется, символизирует то, что особый случай рассматривается не как
изолированная частность, а как элемент рода и поэтому для него требуется и
Действие определенного рода. На множестве встреченных в его практике
отдельных заболеваний врач, привыкая классифицировать их как наруше-
ния пищеварения, тем самым научается трактовать особые случаи класса в
общей или общепринятой манере. У него формируется порядок рекоменда-
ций по тем или иным диетам и предписаний по тем или иным лекарствам.
В с е э т о с о с т а в л я е т т о , ч т о м ы н а з ы в а е м с о б с т в е н н ы м о п ы т о м . К а к в и д н о и з
примера, его итогом становится определенная привычная интуиция и опре-
деленная систематическая способность действия.
63

Но нет нужды настаивать на том, что обобщенность и организованность
ограниченны и чреваты ошибками. Они, как это любил подчеркивать Аристо-
тель, имеют силу обычно, в большинстве случаев, как правило, но их сила
не является универсальной, необходимой или подобной принципу. Врач об-
речен на совершение ошибок, поскольку индивидуальные случаи обречены
на бесчисленное разнообразие - такова, собственно, их природа. Конкрет-
ный ложный опыт не представляет собой трудности, так как его можно ис-
править и получить какой-то лучший опыт. Опыт ущербен сам по себе, как
таковой, поэтому его ошибочность неизбежна и неисцелима. Универсаль-
ность и определенность существуют в единственной сфере - над опытом, в
сфере разумного и понятийного. Подобно тому как особенное вымостило
собою дорогу к образу действия и привычке, всеобщее и определенное мог-
ли бы стать каменным мостиком, ведущим к концептам и принципам. Но
последние оставляют опыт позади и не соприкасаются с ним; их не беспоко-
ит необходимость его исправления. Таково безнадежно устарелое понятие
о п р о т и в о п о л о ж н о с т и « э м п и р и ч е с к о г о » и « р а ц и о н а л ь н о г о » , к о г д а м ы , на-
пример, говорим, что тот или иной архитектор или врач действует как опыт-
ный человек, но не как ученый. Но на отличие современного понятия опыта
от классического все-таки указывает тот факт, что сегодня вышеприведен-
ное высказывание звучит как обвинение, унизительный упрек, брошенный
конкретному архитектору либо врачу. При Платоне, Аристотеле и схоластах
это было обвинение профессии в целом, поскольку она представляла собой
вид опыта. Это был обвинительный приговор всякому практическому дей-
ствию, разительно отличному от концептуального умозрения.
Философ нового типа, который заявлял о себе как эмпирик, - это, как
правило, был человек, преследовавший определенную критическую цель.
Подобно Бэкону, Локку, Кондильяку и Гельвецию*, ему приходилось сосу-
ществовать с комплексом представлений и системой институтов, в которых
он основательно разуверился. Его проблемой была проблема сопротивле-
ния этому совершенно мертвому, бесполезному грузу, ломавшему и искрив-
лявшему хребет человечества. Самым очевидным способом подорвать и раз-
рушить данную ситуацию для него служила апелляция к опыту как конеч-
ной проверке и критерию. Активные реформаторы всякий раз являлись «эм-
пириками» в философском значении слова. Это стало делом их жизни - по-
казывать, что некоторые текущие верования или существующие институты,
провозгласившие, будто на их стороне врожденные идеи или необходимые
концепты, либо что их источник - авторитетные откровения разума, в дей-
ствительности имеют источник пониже, а именно - опыт, и прочность свою
обретают случайно - благодаря классовому интересу или предвзятому от-
ношению властей.
Философский эмпиризм, инициатором которого выступил Локк, был
намеренно дезинтеграционным. В его рамках оптимистически принимался
за основу тот факт, что, стоит только положить конец бремени слепой при-
вычки, навязанного авторитета и необоснованных связей, как тотчас же сам
собою начнется прогресс науки и общественного устройства. Роль эмпириз-
64

Результатом развития биологии стала противоположная картина. Всю-
ду, где существует жизнь, есть поведение, активность. Для того чтобы жизнь
продолжалась, эта деятельность должна быть непрерывной и адаптирован-
ной к окружающей среде. Более того, процесс адаптации не является абсо-
лютно пассивным; он не сводится к простому обтесыванию организма сре-
дой. Даже моллюск воздействует на среду и в какой-то степени изменяет ее.
Он отбирает вещества для питания и строительства раковины, которая его
защищает. Он реагирует на среду так же, как она реагирует на него. Живой
твари не свойственно такое явление, как простой конформизм с условиями,
хотя паразитические формы жизни порой примерно этим и ограничивают-
ся. В интересах поддержания жизни происходит трансформация некоторых
элементов в окружающей обстановке. Чем выше форма жизни, тем более
существенную активную перестройку среды она производит.
Это возрастание контроля над средой можно проследить, сравнив пе-
щерного человека с цивилизованным. Представьте себе, что они оба живут
в а б с о л ю т н о д и к и х у с л о в и я х . П е щ е р н ы й ч е л о в е к о к а ж е т с я м а к с и м а л ь н о
приспособленным к заданным обстоятельствам, но проявляющим минимум
того, что мы бы назвали «отдачей». Примитивные люди воспринимают вещи
«как они есть» и, используя пещеры и коренья, а также случайно найденные
водоемы, обретают свой скудный и рискованный опыт. Цивилизованный
человек взбирается на высокие горы и ставит преграды водным потокам. Он
строит бассейны, роет каналы и проводит воду туда, где была пустыня. Он
исследует мир, чтобы найти новые растения и животных - все, что способ-
но обильно плодоносить. Он берет растения у природы и совершенствует
их путем отбора и перекрестного опыления. Он использует механизмы для
вспахивания почвы и заботы об урожае. При помощи всех этих средств он
может добиться таких успехов, что все дикое будет цвести, как роза.
Подобные примеры трансформаций так хорошо знакомы нам, что мы не
придаем им должного значения. Мы как-то не помним о том, что в них отра-
жается внутренняя сила жизни. Посмотрим, какие перемены в традицион-
ном понятии опыта влечет за собой данная точка зрения. Опыт становится
делом первостепенной важности. Организм не ждет, подобно Микоберу*,
пока что-нибудь случится само по себе. Он не ждет пассивно и безвольно,
когда что-то извне окажет воздействие на него. Организм сам действует на
свое окружение в соответствии с собственной, простой или сложной, струк-
турой. В свою очередь изменения, произведенные им в среде, сказываются
на организме и его деятельности. Живое создание подвергается влиянию,
страдает от последствий своего собственного поведения. Эта тесная связь
действия и страдания, или подверженности действию, и образует то, что мы
называем опытом. Ни изолированное действие, ни изолированное страда-
ние не представляют собою опыта. Предположим, что спящего человека за-
стиг пожар. Его тело частично подверглось ожогам. Ожог ни из каких его
видимых действий не следовал. Здесь нет ничего такого, что наглядным
образом напоминало бы опыт. Впрочем, здесь есть серии простых действий,
например спастические подергивания мышц. Эти движения ни к чему не
66
приводят, жизненных последствий они не имеют; если же имеют, то эти последствия
не связаны с первичным действием огня. Здесь нет опыта, нет обретения знаний, нет
процесса их накопления. Теперь представьте себе, что беспокойное дитя сует свой пальчик
в огонь; это действие наобум, без цели, без намерения или рефлексии. Но оно имеет
последствия. Ребенок испытывает жар, он страдает от боли. Действие и переживание,
прикосновение и ожог взаимосвязаны. Оказывается, что одно из них предполагает и
означает другое. Стало быть, это и есть опыт в его живом и важнейшем значении.
Отсюда следуют некоторые важные для философии выводы. Прежде всего
взаимодействие организма и окружающей среды, которое приводит к некоторой
адаптации организма, облегчающей ему пользование благами среды, есть первичный
факт, основная по важности категория. Знание ото-двигается на позиции производные,
вторичного происхождения, даже при том, что своей значимостью, однажды проверенной,
оно затмевает все ос-тальное. Знание не есть нечто отдельное и самодостаточное, оно
включено в процесс, которым поддерживается и изменяется жизнь. Чувства утрачивают
роль ворот знания, чтобы выполнять свою надлежащую функцию стимулов к
действию. Для животного впечатление глаза или уха не является пустым фрагментом
информации о чем-то индифферентно протекающем во внешнем мире. Это -
приглашение и побуждение к действию надлежащим способом. Это путеводная нить
поведения, направляющий фактор в приспособлении жизни к ее окружению. Их следует
квалифицировать не как познавательные, а как побудительные явления. Все противоречия
между эмпиризмом и рационализмом по вопросу об интеллектуальной ценности ощущений
демонстрируют свою необычайную ветхость. Ощущения должны рассматриваться в
рамках проблемы непосредственных стимулов и реакций, а не проблемы знания.
'C2AB2> :<04
30>: >A>7=0205<K

Однако правильнее было бы считать, что этот факт относительности
ощущения вообще не связан со сферой познания. Ощущения данного типа
носят характер скорее эмоциональный и практический, нежели познава-
тельный и интеллектуальный. Это шоки от перемен, вызванные заминками
в п р о ц е с с е п е р в и ч н о г о п р и с п о с о б л е н и я . О н и п р е д с т а в л я ю т с о б о й с и г н а л ы
к п е р е н а п р а в л е н и ю д е й с т в и я . П о з в о л ь т е м н е п р и в е с т и т р и в и а л ь н ы й п р и -
мер. Человек, делающий заметки, «берущий что-то на карандаш», не ощу-
щает давления своего карандаша на бумагу или на свою руку до тех пор,
пока карандаш служит как надо. Ощущение играет роль простого стимула к
быстрому и эффективному приспособлению. Наша сенсорная активность
автоматически, неосознанно вызывает надлежащий моторный ответ. Здесь
есть заранее сложившаяся физиологическая связь, диктуемая привычкой, но
в ц е л о м в о с х о д я щ а я к п е р в о н а ч а л ь н ы м с в я з я м н е р в н о й с и с т е м ы . Е с л и г р и -
фель карандаша сломается или слишком затупится и привычный процесс
письма нарушится, то возникнет осознанное потрясение: появится чувство,
что что-то случилось, что-то происходит не так. Это эмоциональное изме-
нение служит стимулом к необходимому изменению в действии. Человек
посмотрит на свой карандаш, заточит его или достанет другой карандаш из
кармана. Ощущение действует как отправной момент для нового приспосо-
бительного поведения. Оно знаменует остановку в первичном, гладком про-
цессе писания и начало какого-то другого образа действия. Ощущения «от-
носительны» в том смысле, что ими обозначаются переключения поведен-
ческих привычек - переходы от одних к другим способам поведения.
Таким образом, рационалист был прав, отказывая ощущениям как тако-
вым в статусе подлинных элементов познания. Но все основания, которые
он подвел под данное резюме, и следствия, которые он из него вывел, непра-
вильны. Ощущения не являются частями какого-то знания, плохого либо
хорошего, высшего либо низшего, неполноценного либо совершенного. Они,
скорее, провокации, побуждения, призывы к акту исследования, которое дол-
жно завершиться знанием. Они не являются такими способами познания
вещей, которые по ценности ниже способов рефлективных, способов, ха-
рактерных для рассуждения и умозаключения, поскольку они вообще не
способы знания. Они - стимулы к рефлексии и умозаключению. Как оста-
новки, перерывы в пути, они вызывают вопросы: Что означает данное по-
трясение? Что происходит? В чем дело? Как нарушены мои отношения с
окружающей средой? Что нужно делать с этим? Как мне следует изменить
способ действий в соответствии с изменениями, произошедшими во внеш-
ней среде? Как мне приспособить к ним свое поведение? Поэтому ощуще-
ние действительно, как заявляли сенсуалисты, служит началом знания, но
только в том смысле, что переживаемое потрясение от перемен является
необходимым мотивом к исследованию и сопоставлению, которые в конеч-
ном счете рождают знание.
Если опыт ставится в ряд с самой жизнью как процессом, а ощущения
рассматриваются как отправные точки новых приспособлений организма к
среде, то больше нет смысла говорить об атомизме ощущений. С отказом
68
от него отпадает и надобность в синтетической способности сверхопытно-
го разума связывать ощущения. Философия больше не сталкивается с без-
надежной проблемой поиска метода, которым разрозненные крупинки песка
можно было бы соткать в прочную, последовательную нить, - либо иллю-
зию такой нити, либо претензию на нее. Как только изолированные и про-
стые сущности Локка и Юма напрочь перестают казаться исключительно
эмпирическими, а воспринимаются как соответствие определенным требо-
ваниям их теории сознания, так сразу исчезает необходимость в хорошо
продуманной кантианской и посткантианской схеме априорных понятий и
категорий, которая связывала бы ждущий того поток опыта. Подлинным
«потоком» опыта признаются процессы адаптивных действий, привычки,
активные функции, связи действия и страдания, сенсорно-моторные коор-
динации. Опыт в самом себе несет принципы связи и организации. Эти
принципы ничуть не хуже от того, что они жизненные и практические, а не
гносеологические. Некоторая степень организованности не чужда и низ-
шим уровням жизни. Даже амеба в своей активности должна располагать
некоторой длительностью времени и некоторым образом пространствен-
ного приспособления к среде. Ее жизнь и опыт, возможно, не могут состо-
ять из моментальных, атомических и самодостаточных ощущений. Ее ак-
тивность сопряжена с ее средой, с тем, что находится перед нею и позади
нее. Эта организация, присущая жизни внутренне, делает ненужным
сверхъестественный, надэмпирический синтез. Она предоставляет основу
и м а т е р и а л д л я п о з и т и в н о й э в о л ю ц и и и н т е л л е к т а к а к о р г а н и з у ю щ е г о ф а к -
тора в рамках опыта.
Мы не слишком существенно отступим от темы, если определим, в ка-
кой степени общественная, равно как биологическая, организация участву-
ет в процессе формирования человеческого опыта. Вероятно, единственное,
что могло укреплять мысль о том, будто душа в процессе познания исклю-
чительно пассивна и восприимчива, - это наблюдения беспомощности че-
ловеческого младенца. Но та же самая картина побуждает нас мыслить и в
весьма отличном направлении. Ввиду физической зависимости и немощ-
ности маленького ребенка его контакты с природой опосредствованы дру-
гими людьми. Мать и няня, отец и старшие дети определяют, какой опыт
ребенку стоит иметь; они постоянно инструктируют его о важности всего,
что он делает или переживает. Понятия, социально принятые и значимые,
становятся для ребенка принципами толкования и оценки задолго до того,
как он начинает самостоятельно и свободно управлять своим поведением.
Вещи предстают перед ним в одежде из слов, а не в своей физической наго-
те, и этот их коммуникативный покров помогает ребенку разделить пред-
ставления тех, кто его окружает. Эти представления, которые он получает,
как и множество фактов, формируют его сознание; из них складываются
Центры, вокруг которых концентрируются персональные реакции и пер-
цепции малыша. Здесь к нашим услугам «категории» связи и унификации,
столь же значимые, как аналогичные категории у Канта, но только эмпири-
ческие, а не мифологические.
69

От этих элементарных, но несколько специальных соображений мы об-
ратимся к изменениям, которым подвергся сам опыт с переходом от антич-
ности и Средневековья к современной жизни. Для Платона опыт был равно-
значен рабской связи с прошлым, с привычкой. Опыт был почти тождествен
непреложным обычаям, сформированным не разумом и не под интеллекту-
альным контролем, а благодаря повторениям и слепому правилу большого
пальца*. Только разум способен возвысить нас, павших ниц перед случай-
ностями прошлого. Переходя к Бэкону и его преемникам, мы застаем про-
тивоположную картину. Разум с его гвардией общих понятий теперь высту-
пает как фактор консервативный, гнетущий для духа. Опыт же оказывается
освободительным фактором. Опыт означает нечто новое, то, что велит нам
отбросить приверженность прошлому, то, что вскрывает новые факты и ис-
тины. Вера в опыт рождает не верность обычаю, а устремленность к про-
грессу. Это различие в склонностях тем более важно, что прежде его столь
бездумно принимали как данность. В рамках реального опыта по мере его
проживания должны происходить какие-нибудь конкретные и жизненно важ-
ные изменения. Ведь учение об опыте в конце концов следует опыту и мо-
делируется в соответствии с опытом, который реально переживается.
Хотя математика и другие рациональные науки развивались и в эпоху
древних греков, научные истины не оказывали обратного воздействия на их
повседневный опыт. Они оставались обособленными, далекими и навязан-
ными откуда-то сверху. Медицина была таким ремеслом, в котором пози-
тивное знание, возможно, накопилось в наибольшем количестве, но она не
удостаивалась чести называться наукой. Она так и оставалась ремеслом. Более
того, в области практических навыков не велось сознательных разработок
нового или целенаправленного совершенствования старого. Работники сле-
довали образцам, которые спускались им сверху, в то время как отступления
от установленных стандартов и моделей обычно заканчивались производ-
ством некачественной продукции. Усовершенствования происходили либо
за счет медленного, постепенного и никем не замечаемого накопления изме-
нений, либо благодаря тому, что кого-то посещало внезапное вдохновение,
разом приводившее к установке нового принципа. Не являясь плодом при-
менения какого-либо осознанного метода, улучшения смиренно приписы-
вались воле богов. Что касается сферы социальных навыков, то такой ради-
кальный реформатор, как Платон, предполагал, что все зло, существующее
в мире, с в я з а н о и м е н н о с отсутствием н е и з м е н н ы х о б р а з ц о в , п о д о б н ы х тем,
на которые ориентировалось ремесленное производство. Этический смысл
философии состоял в том, чтобы обеспечить появление таких образцов, а
когда они в один прекрасный день будут созданы, их должна будет освятить
религия, им станет служить искусство, их внушением займутся структуры
образования, а укреплением - судьи; словом, изменение их станет делом
уже невозможным.
Нет необходимости вновь говорить о том, на чем мы и так столь часто
останавливались, - об эффекте опытных наук, от которого в свою очередь
усиливается эффект свободного контроля человека над окружающей сре-
70
дой. Но поскольку влияние этого контроля на традиционное понятие опыта
редко принимают в расчет, то мы должны подчеркнуть, что, когда опыт пе-
рестал быть эмпирическим и стал экспериментальным, случилось нечто ра-
дикальное по своему значению. В старину человек применял достижения
своего первоначального опыта только для того, чтобы выработать опреде-
ленную норму, которой в дальнейшем всегда будут слепо следовать либо
слепо же ее нарушать. А теперь старый опыт стал использоваться для пред-
положений о целях и методах развития нового и улучшенного опыта. Сле-
довательно, опыт с этих пор оказывается в конструктивном смысле самоуп-
равляемым. То, что Шекспир так многозначительно сказал о природе, будто
она «совершенствуется при помощи средств, доставляемых ею же самою»*,
становится верным относительно опыта. Нам не следует просто повторять
прошлое или ждать, что какая-то случайность вызовет перемены в нас. Мы
используем свой прошлый опыт, чтобы в будущем строить опыт новый и
лучший. Иными словами, сама реальность опыта предполагает в нем такой
процесс, который устремлял бы его к собственному совершенствованию.
Наука, «разум», стало быть, не являются тем, что накладывается на опыт
свыше. Предполагаемые и проверяемые в ходе опыта, они также в качестве
изобретений используются для того, чтобы тысячами путей обогатить и рас-
ширить опыт. Хотя, как уже довольно часто повторялось, эти само-творче-
ство и само-регуляция опыта по-прежнему имеют больше технический, не-
жели поистине художественный или человеческий аспект, и все же то, что
уже достигнуто, несет в себе гарантированную возможность интеллекту-
ального управления опытом. У опыта есть нравственные и интеллектуаль­
ные границы, но они обусловлены только недостаточностью нашей доброй
воли и знания. Они не являются метафизически присущими самой природе
опыта. Сегодня мы начинаем поражаться тому, насколько «разум» как спо-
собность, изолированная от опыта, открывающая нам высшую область уни-
версальных истин, далек, неинтересен и не важен для нашей жизни. Разум
как описанная Кантом способность привносить в опыт обобщенность и за-
коносообразность все больше и больше шокирует нас своей ненужностью -
до чего же излишне это творение людей, приверженных традиционному фор-
мализму и строгой терминологии. Его роль с лихвой выполняют конкрет-
ные предположения, которые возникают на основе прошлого опыта, разви-
ваются и вызревают в свете потребностей и несовершенств настоящего, при-
меняются в качестве целей и методов специфической перестройки знания и
проверяются успехом или поражением в реализации задачи нового приспо-
собления человека к миру. Таким эмпирическим предположениям, которые
в к о н с т р у к т и в н о й м а н е р е п р и м е н я ю т с я д л я д о с т и ж е н и я н о в ы х целей, и д а н о
носить название «интеллект».
Подобное признание места активного и планирующего мышления внутри
самого процесса опыта радикально изменяет традиционный статус специ-
альной проблемы особого и всеобщего, чувства и разума, восприятия и по-
нятия. Но это изменение имеет отнюдь не только специальный смысл. Ведь
разум - это экспериментальный интеллект, который используется в созда-
71

нии социальных навыков аналогично тому, как он работает в науке; в этой
сфере ему тоже есть чем заняться. Он освобождает человека от оков прош-
лого благодаря невежеству и случайности ставших прочными нормами его
жизни. Он строит планы на лучшее будущее и помогает человеку в их осу-
ществлении. Вместе с тем его действия всегда подвержены проверке в ходе
опыта. Планы, которые формируются, принципы, которые человек предла-
гает в качестве руководства реконструктивной деятельностью, не являются
догмами. Это - гипотезы, которые ждут разработки на практике, а также
отвержения, исправления и расширения в зависимости от того, насколько
удачно либо неудачно обеспечивают они нашему современному опыту то
руководящее начало, которое ему требуется. Мы можем называть их про-
граммами действия, но так как они служат для того, чтобы в будущем наши
действия были менее слепы, более целенаправленны, то они являются гиб-
кими. Интеллект - это не то, что дается нам в собственность однажды и
навсегда. Он находится в постоянном процессе формирования, и для его
сохранения необходимы постоянная склонность наблюдать за последствия-
ми, непредвзятое стремление к познанию и готовность к новой адаптации в
изменяющихся условиях.
Надо сказать, что, в отличие от связанного с экспериментальной дея-
тельностью и перестраивающегося интеллекта, разум в значении, харак-
терном для исторического рационализма, был склонен к равнодушию, са-
монадеянности, безответственности и непреклонности, - короче говоря, к
абсолютизму. Известная школа современной психологии использует поня-
тие «рационализация» для обозначения тех ментальных механизмов, при
помощи которых мы бессознательно стремимся представить свой опыт или
поведение в лучшем свете, чем на то указывают факты*. Мы сами себя оп-
равдываем, когда привносим цель и порядок в то, чего тайно стыдимся. По-
добным образом и исторический рационализм всегда тяготел к тому, чтобы
использовать разум в качестве инстанции оправдания и апологетики. Со-
гласно ему, недостатки и пороки реального опыта исчезают в «разумной це-
лостности» вещей; вещи оказываются порочным исключительно ввиду
фрагментарной, неполноценной сущности опыта. Как заметил Бэкон, «ра-
зум» предполагает фальшивую простоту, однообразие и всеобщность и от-
крывает перед наукой воображаемо легкий путь. Итогом подобного курса
являются интеллектуальная безответственность и нигилизм: безответствен-
ность - потому, что, согласно основному допущению рационализма, кон-
цепты разума настолько самодостаточны и так сильно вознесены над опы-
том, что они не нуждаются ни в каком опытном подтверждении и не могут
его иметь; нигилизм - потому, что то же допущение делает человека безраз-
личным к конкретным наблюдениям и экспериментам. Неуважение к опыту
трагически отозвалось в самом опыте; оно выросло в пренебрежение факта-
ми, а платой за это стали неудачи, разочарование и война.
О д о г м а т и ч е с к о й с т р о г о с т и р а ц и о н а л и з м а л у ч ш е всего с в и д е т е л ь с т в у -
ют результаты кантовской попытки подпереть опыт чистыми понятиями, ко-
торый в их отсутствии якобы хаотичен. Поначалу Кант заявил о себе по-
72
хвальной попыткой не дать непомерным претензиям разума распростра-
ниться на область опыта. Он называл свою философию критической. Но в
силу того, что, согласно его учению, для понимания используются неизмен-
ные, априорные концепты, благодаря которым в опыт привносится связан-
ность, тем самым делая познаваемые объекты возможными (то есть ста-
бильными, упорядоченными отношениями качеств), он породил в немецкой
мысли небывалое презрение к живому разнообразию опыта и столь же не-
бывало преувеличенное представление о ценности системы, порядка, зако-
носообразности. Причины же более практического характера довершили
эту работу по культивированию характерного германского почтения к мушт-
ре, дисциплине, «порядку» и послушанию.
Но задача философии Канта состояла в том, чтобы обеспечить этой под-
чиненности индивидов неизменным и готовым универсалиям, «принципам»,
законам интеллектуальное оправдание, или «рациональную обоснован-
ность». Разум и закон считались синонимами. И подобно тому как разум
вторгался в опыт извне и свыше, закон должен был приходить в жизнь из
какого-то внешнего или верховного авторитетного источника. На практике
абсолютизм проявляется строгостью, жесткостью, негибкостью нрава. Ког-
да Кант учил, что некоторые понятия, причем самые важные, априорны, что
они не возникают из опыта и не могут быть удостоверены или испытаны в
нем, что без таких готовых добавок к опыту тот остается неуправляемым и
хаотичным, он тем самым поощрял дух абсолютизма, даже несмотря на то,
что формально отрицал возможность абсолютов. Его преемники оказались
более верны его духу, нежели букве, и принялись исповедовать абсолютизм
как систему. То, что немцам со всей их научной компетенцией и технологи-
ческой грамотностью суждено было прийти к трагически жесткому и «над-
менному» образу мысли и действия (трагическому, так как подобный образ
мысли вверг их в неспособность к пониманию мира, в котором они живут),
служит достаточным уроком, свидетельствующим о том, к чему может при-
вести систематическое отрицание экспериментального характера интеллек-
та и его понятий.
По всеобщему признанию, от английского эмпиризма веяло скептициз-
мом, в то время как от немецкого рационализма - апологетикой: первый
развенчивал то, что подтверждал второй. Там, где эмпиризм выявлял те
случайные связи, которые под влиянием личных и классовых интересов
трансформировались в обычаи, немецкий рационал-идеализм находил
выдающиеся значения, порожденные необходимым порядком развития аб-
солютного разума. Новому миру пришлось не сладко, потому что в качестве
ответов на столь многие вопросы философия лишь деспотично навязывала
ему дилемму жестких и стойких противоположностей: разъединяющий ана-
лиз -или непреклонный синтез; абсолютный радикализм, отрицающий и
критикующий историческое прошлое как тривиальное и вредоносное, - или
абсолютный консерватизм с его идеализацией общественных институтов как
воплощений вечного разума; разложение опыта на простейшие элементы,
которые не могут служить опорой никакой устойчивой организации, - или,
73

напротив, крепкое сжатие всего опыта воедино скобами неизменных катего-
рий и необходимых понятий. Таковы альтернативы, представленные конф-
ликтующими школами.
Они являются логическими итогами традиционной оппозиции чувства
и м ы с л и , о п ы т а и р а з у м а . З д р а в ы й с м ы с л о т к а з а л с я п о с л е д о в а т ь т е о р и я м
обоих типов до их логического конца и был вынужден вновь положиться
на веру, интуицию или безотлагательные требования практических комп-
ромиссов. Но философия, развиваемая профессиональными интеллектуа-
лами, слишком часто препятствовала здравому смыслу и запутывала его,
вместо того чтобы просвещать и ориентировать. Когда люди, отступающие
на позиции «здравого смысла», желают получить от философии некую об-
щую путеводную нить, они рискуют снова оказаться в атмосфере рутины,
единоличной власти, лидерства «крепкой руки» или зависимости от сию-
минутных обстоятельств. Трудно оценить тот ущерб, которым обернулось
отсутствие у либерального и прогрессивного движения XVIII и начала ХГХ ве-
ка метода интеллектуального самовыражения, соответствующего его прак-
тическим намерениям. Сердце его билось в правильном ритме. Цели дви-
жения были гуманными и социальными. Но его конструктивной энергии
недоставало теоретического инструментария. У него была крайне несо-
вершенная голова. Слишком часто проповедуемые им идеи влекли почти
антисоциальные логические последствия из-за их акцента на атомистичес-
ком индивидуализме и антигуманные - из-за чрезмерной привязанности к
простейшему ощущению. Эти недостатки движения играли на руку реак-
ционеру и мракобесу. Та невообразимая концепция опыта, которую лелея-
ли и пропагандировали официальные эмпирики от философии, служила
веским поводом для апелляции к неизменным принципам, покоящимся за
пределами опыта, к догмам, не подлежащим экспериментальной проверке,
- о н а с л у ж и л а в е с к о й п р и ч и н о й д л я т о г о , ч т о б ы п р и з ы в а т ь а п р и о р н ы е к а -
ноны истины и нравственные стандарты, а не опираться на плоды и по-
следствия опыта.
Философская реконструкция, которая призвана освободить людей от
обязанности выбирать между жалким и ущербным опытом, с одной сторо-
ны, и искусственным и бессильным разумом - с другой, способна тем са-
мым освободить человеческое стремление от тяжелейшего интеллектуаль-
ного бремени, которое оно вынуждено нести. Она положит конец делению
людей доброй воли на два враждующих лагеря. Она позволит сотрудничать
тем, кто чтит все прошлое и основополагающее, с теми, кто заинтересован
в з а л о ж е н и и о с н о в д л я более с в о б о д н о г о и с ч а с т л и в о г о б у д у щ е г о , и б о о н а
задаст те условия, при которых фундаментальный опыт прошлого и изоб-
ретательный разум, устремленный в будущее, смогут эффективно взаимо-
действовать. Она даст человеку возможность гордиться притязаниями ра-
зума, в то же время не впадая в паралитическое смирение перед надопыт-
ным авторитетом или в агрессивную «рационализацию» привычных вещей.
Глава V
ИЗМЕНЕНИЯ В КОНЦЕПЦИЯХ
ИДЕАЛЬНОГО И РЕАЛЬНОГО
Как уже отмечалось, человеческий опыт становится человеческим бла-
годаря наличию в нем ассоциаций и воспоминаний, которые фильтруются
сквозь сеть воображения в соответствии с определенной эмоциональной
потребностью. По-человечески интересная жизнь - это жизнь, в которой,
как бы нам ни твердили об умерщвлении плоти, пустоту свободного време-
ни заполняют образы, волнующие человека и отвечающие его нуждам.
Именно поэтому в человеческом опыте поэзия исторически предшествует
прозе, религия предваряет науку, а орнаментальное и декоративное искусст-
во, которым вначале не могло быть присуще утилитарное значение, рано
достигло непропорционально высокого развития по сравнению с навыками
практической направленности. Для того чтобы предположения, вытекаю-
щие из прошлого опыта, доставляли нам удовлетворение и удовольствие,
чтобы они питали переживаемую эмоцию и придавали потоку сознательно-
го существования глубину и цвет, они обрабатываются таким образом, что
неприятные моменты этого опыта сглаживаются, а радостные усиливаются.
Некоторые психологи полагают, что здесь есть нечто, называемое ими есте-
ственной склонностью к забвению неприятного, ибо люди уклоняются от
непривлекательного в мышлении и воспоминании, подобно тому как они
избегают чего-то неприемлемого в действии. Каждый серьезно настроен-
ный индивидуум знает, что плодотворность усилий, которых требует соблю-
дение нравственного порядка, зависит от того, насколько смело он готов
признавать неприятные последствия собственных прошлых и нынешних
действий. Мы изворачиваемся, хитрим, ускользаем, скрываемся, прячем-
ся, находим себе оправдания и смягчающие вину обстоятельства - в общем,
стараемся мысленно сделать ситуацию более благоприятной для себя. Ко-
роче говоря, наши спонтанные представления имеют тенденцию к идеали-
зации опыта, к приданию его мыслимому значению тех качеств, которых он
не имеет в действительности. Время и память - подлинные художники: они
формируют реальность согласно шаблону, наиболее близкому к велениям
сердца.
По мере того как воображение становится все более свободным и все
менее подконтрольным конкретным реалиям, эта идеализирующая тенден-
ция совершает все более высокие полеты, не ограниченные пространством
прозаического мира. Самые яркие вещи в воображении, которое по-новому
выплавляет опыт, - это вещи, отсутствующие в действительности. Насколь-
ко безмятежна и легка наша жизнь, настолько же инертно и медлительно
воображение. Насколько жизнь оказывается непростой и проблемной, на-
столько же бурной становится наша фантазия, способная создавать картины
совершенно противоположного положения вещей. Познакомившись с харак-
терными особенностями любого из построенных человеком воздушных зам-
75

ков, вы сможете проницательно догадаться о его тайных желаниях, которые
в р е а л ь н о й ж и з н и б ы л и п о д а в л е н ы . Т о , ч т о в д е й с т в и т е л ь н о й ж и з н и п р е д -
ставляет трудность и ведет к разочарованию, в мечтах превращается в яркое
достижение и триумф; то, что в реальности имеет негативное значение, в
образе, сотворенном фантазией, получает значение положительное; непри-
ятные последствия того, как мы ведем себя наяву, отчетливо компенсируют-
ся в идеализирующем воображении.
Данные соображения работают и за пределами сферы психологии лич-
ности. Они имеют решающее значение для одной из самых заметных черт
классической философии; ее концепции абсолютной верховной реальности,
неизменно идеальной по своей природе. Историки не раз проводили нагляд-
ную параллель между развернутым олимпийским пантеоном греческой ре-
лигии и идеальной реальностью платонической философии. Боги, каковы
бы ни были их происхождение и первоначальные черты, оказываются идеа-
лизированными проекциями особых мужественных достижений, к которым
древние греки стремились всеми силами своих смертных Я. Боги были по-
добны смертным, но только смертным, живущим той жизнью, которой меч-
тал бы жить любой человек, то есть когда и силы его многократно умноже-
ны, и красота совершенней, и мудрость взрослей. Когда Аристотель крити-
ковал теорию идей своего учителя Платона и говорил, будто идеи - это в
конце концов просто увековеченные чувственные объекты, то в итоге он при-
шел к мысли о параллели между философией, с одной стороны, и религией
и и с к у с с т в о м - с д р у г о й , на к о т о р у ю и мы т о л ь к о ч т о у к а з а л и . И р а з в е в
отношении форм Аристотеля - кроме аспектов исключительно техническо-
го значения - не справедливо совершенно то же самое, что он сам говорил
об идеях Платона? Что же они представляют собой, эти формы и сущности,
которые столь грандиозно, на многие века повлияли на развитие науки и
технологии, если не объекты обыденного опыта, в которых устранены недо-
статки, ликвидированы несовершенства, округлены угловатости, реализо-
ваны предположения и намеки? Короче говоря, что же они такое, как не
объекты повседневной жизни, обожествленные лишь потому, что идеали-
зирующее воображение переиначило их под стать тем запросам нашей меч-
тательной личности, на которые реальный опыт ответил одними разочаро-
ваниями?
Тот факт, что Платон, да и Аристотель - в несколько отличной манере, а
также Плотин и Марк Аврелий, и святой Фома Аквинский, и Спиноза, и
Гегель - все они проповедовали, что абсолютная реальность либо совер-
шенно идеальна и разумна по своей природе, либо абсолютная идеальность
и р а з у м н о с т ь я в л я ю т с я ее н е о б х о д и м ы м и с в о й с т в а м и , х о р о ш о известен изу-
чающему философию. Здесь нет нужды излагать эти идеи. Но нелишне ука-
зать на то, что подобные великие системные философии определяли совер-
шенную идеальность в понятиях, выражающих нечто противоположное тем
вещам, от которых жизнь становится неполноценной и полной трудностей.
Какова основная причина неудовлетворенности поэта и моралиста благами,
ценностями и пользой опыта? На то, что эти блага, ценности и прочее не
76
существуют, они сетуют редко; их огорчает тот факт, что, хотя эти вещи и
существуют, они мимолетны, преходящи, текучи. Они не задерживаются в
мире; в худшем случае они приходят только затем, чтобы раздражать и драз-
нить нас поспешным и ускользающим образом того, как все могло бы про-
исходить; а в лучшем случае они приходят только затем, чтобы вдохновлять
и поучать н а с м г н о в е н н ы м н а п о м и н а н и е м о более истинной р е а л ь н о с т и . Э т о
общее место у поэта и моралиста, касающееся непостоянства не только чув-
ственного удовольствия, но также и славы и гражданственных ценностей,
нашло заметное выражение в трудах философов, в особенности Платона и
Аристотеля. Плоды их мышления вплелись непосредственно в ткань за-
падных идей. Время, изменение, движение являются признаками того, что
так называемое греками не-бытие каким-то образом разъедает подлинное
бытие. Сегодняшней философии чужда подобная фразеология, но и многие
из современников, которые высмеивают понятие не-бытия, воспроизводят
аналогичный ход мысли под эгидой своего конечного или несовершенного.
Повсюду, где есть изменение, есть неустойчивость, а неустойчивость
служит доказательством чего-то материального, доказательством несуще-
ствования, недостаточности, неполноты. Такова логика связи между изме-
нением, становлением и умиранием, с одной стороны, и не-бытием, конеч-
ностью и несовершенством - с другой. Полная и подлинная реальность, сле-
довательно, должна быть неизменной, бесповоротной, столь преисполнен-
ной бытия, чтобы оказываться способной всегда и во веки веков поддержи-
вать себя в состоянии незыблемой устойчивости и покоя. Как сформулиро-
вал эту доктрину Брэдли*, наиболее диалектичный и оригинальный абсо-
лютист наших дней, «ничто совершенно реальное не движимо». И если Пла-
тон, для сравнения, имел пессимистический взгляд на перемены как оче-
видные грехопадения, а Аристотель благодушно считал их тенденцией к
какой-то реализации, все же Аристотель не менее Платона был уверен в
том, что полностью осуществленная реальность, божественная и всеобъем-
лющая, является неизменной. Хотя он называл ее деятельностью или энер-
гией, эта деятельность не знала изменения, а энергия ни к чему не прилага-
лась. Это была деятельность армии, вечно топчущейся на месте и никогда
никуда не выступающей.
Из данной противоположности непреложного с преходящим вытекают
и другие ч е р т ы , о т л и ч а ю щ и е а б с о л ю т н у ю р е а л ь н о с т ь от н е с о в е р ш е н н ы х ре-
альностей практической жизни. Повсюду, где есть место изменению, обяза-
тельно есть место и численной множественности, многообразию, а из раз-
нообразия следует противоположность, борьба. Изменение есть переиначи-
вание, или «переход в другое», который ведет к разнородности. Разнород-
ность означает разрозненность, а разрозненность означает, что есть две
стороны и конфликт между ними. Мир преходящий не может не быть ми-
Ром разлада, поскольку, не предполагая стабильности, он не предполагает и
Управления от лица чего-то единого. Если бы единство властвовало безраз-
дельно, мир оставался бы не изменяющимся целым. То, что меняется, со-
стоит из частей и частиц, которые, не признавая единого руководства, тем
77

самым утверждают собственную независимость и превращают жизнь в аре-
ну напряженности и разногласий. Абсолютное и подлинное бытие, с другой
стороны, являясь неизменным, в то же время является целым, всеобъемлю-
щим и единым. Так как оно единое, то ему известна только гармония, и поэто-
му оно наслаждается полным и вечным благом. Оно - самосовершенство.
Степени познания и истины последовательно отражают степени реаль-
ности. Чем выше и полнее реальность, тем более истинно и значительно
знание, которое к ней относится. Поскольку в мире становлений, истоков и
гибелей подлинного бытия недостаточно, то он и не может быть познан в
лучшем смысле этого слова. Знать его равнозначно тому, чтобы отрицать
его текучесть и изменчивость и открывать в нем какие-то постоянные фор-
мы, служащие границами для процессов, изменчивых во времени. Желудь
подвергается серии изменений; узнать о них можно только путем сопостав-
ления с фиксированной формой дуба, которая одинакова для всего рода ду-
бов, несмотря на большую численность разнообразных деревьев в рамках
этого рода. Более того, данная форма ограничивает поток роста с обеих сто-
рон - появление желудя из дуба, равно как и превращение желудя в дуб.
Там, где нельзя обнаружить подобных унифицирующих и ограничивающих
вечных форм, существует просто бесцельное варьирование и колебание, и о
знании не может быть речи. С другой стороны, с появлением объектов, в
которых нет вообще никакого движения, знание становится более нагляд-
ным, определенным, совершенным, то есть чистой и беспримесной исти-
ной. Небеса можно знать более истинно, чем землю, а Бога как неподвижно-
го двигателя - еще более истинно, чем небеса.
Из этого факта вытекает превосходство созерцательного знания над прак-
тическим, чистой теоретической спекуляции - над экспериментированием
и н а д л ю б ы м т и п о м з н а н и я , к о т о р о е з а в и с и т о т и з м е н е н и й в в е щ а х и л и в ы -
зывает изменения в них. Чистое знание есть чистое созерцание, видение,
констатация. Оно само в себе полно. Оно не ориентируется на что-либо вне
самого себя; у него нет недостатков и, следовательно, никакой цели и зада-
чи. Оно несет в себе самое многозначительное оправдание собственного су-
ществования. И разумеется, чисто созерцательное познание в такой степе-
ни и столь подлинным образом являет собой самозамкнутый и самодоста-
точный феномен вселенной, что оно и есть тот наивысший и, безусловно,
единственный атрибут, который можно приписать Богу, высшему бытию в
градации всего бытия. Сам человек в исключительные моменты бывает по-
добен Богу - когда он возвышается до самодостаточных, чисто теоретичес-
ких прозрений.
По сравнению с подобным знанием так называемое знание ремесленни-
ка является низменным. Ремесленнику приходится вызывать изменения в
вещах, в дереве или камне, и этот факт красноречиво свидетельствует о том,
что его материал страдает недостаточностью бытия. Еще сильнее пригвож-
дает его знание к позорному столбу то обстоятельство, что этому знанию не
свойственна гордая незаинтересованность. Оно связано с результатами, ко-
торые ожидается получить, с проблемой питания, одежды, крыши над голо-
78
вой и прочего. Оно соотносится с вещами, которые смертны, - с телом и его
нуждами. Поэтому всегда можно найти его мотив, что само по себе указыва-
ет на несовершенство. Ведь хотение, желание, страсть всякого рода говорят
об отсутствии чего-либо. Если где-то есть нужда и желание - как в случае со
всем практическим познанием и деятельностью, - то, значит, там есть не-
полноценность и недостаточность. Хотя гражданское, политическое либо
моральное знание котируется выше понятий ремесленника, но если рассмот-
реть его по существу, то окажется, что оно также низкого и неистинного
типа. Моральное и политическое действие является практическим, то есть
оно предполагает наличие потребностей и усилий по их удовлетворению.
Его конечная цель лежит вне его рамок. Более того, сам факт связи указыва-
ет на отсутствие такой черты, как самодостаточность; он указывает на зави-
симость этого знания от других факторов. Одно лишь чистое познание обо-
соблено и может протекать в условиях абсолютной, самодостаточной неза-
висимости.
Короче говоря, мерой ценности знания, согласно Аристотелю, чьи взгля-
ды здесь и были воспроизведены в общем виде, является степень его чистой
созерцательности. Высшей степени удостоено знание абсолютного идеаль-
ного бытия, чистого разума. Это - идеал, форма форм, поскольку оно лише-
но недостатков, потребностей и не подвержено изменениям или разнообра-
зию. У него нет никаких желаний, так как все желания в нем завершаются.
Раз это совершенное бытие, то это совершенное сознание и совершенное
блаженство, то есть высшая точка разумности и идеальности. И еще один
момент, без которого изложение сути концепции будет неполным. Родом зна-
ния, чей интерес лежит в сфере такой абсолютной реальности (которая
также есть абсолютная идеальность), является философия. Стало быть,
философия - это последнее и высшее понятие в чистом созерцании. Не знаю,
как насчет других родов знания, но такая философия определенно замыка-
ется на себе. Вне собственных рамок ей нечего делать; у нее нет цели, зада-
чи или функции, кроме как быть философией, то есть чистым, самодоста-
точным созерцанием абсолютной реальности. Существует еще, правда, та-
кая вещь, как философское исследование, которое страдает недостатком по-
добного совершенства. Ведь там, где есть изучение, там есть изменение и
становление. Но, согласно учению Платона, функция исследования и изуче-
ния философии заключается в том, чтобы отвлечь взор души от довольного
созерцания образов вещей, низших реальностей, которые рождаются и увя-
дают, и заставить его прозревать высшее и вечное бытие. От такого прозре-
ния сознание познающего трансформируется. Оно ассимилируется с пред-
метом своего знания.
Многообразными каналами, в особенности благодаря неоплатонизму и
святому Августину*, данные идеи влились в христианскую теологию; и ве-
ликие мыслители-схоласты стали учить, что конечной целью человека явля-
ется познание истинного бытия, что знание есть созерцание, что истинное
бытие - это чистый внематериальный разум и познать его равноценно тому,
чтобы обрести блаженство и спасение. Хотя такого знания нельзя достичь в
79

земной жизни, а также без помощи свыше, но если уж оно дается, то упо-
добляет человеческое сознание божественной сущности, в чем и заключает-
ся феномен спасения. Поскольку понятие о знании как созерцании воцари-
лось в господствующей европейской религии, под его влияние попали мас-
сы людей, абсолютно не посвященных в теоретическую философию. Ко
многим поколениям мыслителей в качестве неопровержимой аксиомы пе-
решла по наследству идея о том, что знание по существу есть простое созер-
цание или видение реальности, то есть наблюдательская концепция позна-
ния. Данная идея так глубоко засела в умах людей, что доминировала еще
многие века, после того как благодаря прогрессу науки стало очевидным,
что знание является силой, способной преобразовывать мир, и еще многие
века после того, как в практике эффективного познания нашел применение
метод экспериментирования.
Теперь ненадолго отвлечемся от концепции о мере истинного знания и
природе подлинной философии и обратимся к существующей практике по-
знания. Сегодня дело обстоит так, что если человек, скажем физик или хи-
мик, хочет что-то узнать, то созерцание - это самое последнее, к чему он
прибегнет. Он не станет смотреть на объект каким бы то ни было долгим и
пристальным взглядом, поскольку понимает, что подобным образом не выя-
вит его неизменную и характерную форму. Он не надеется на то, что хоть
малая мера такого отстраненного, пусть и внимательного, исследования по-
может ему открыть некие тайны. Он предпочитает делать что-то, отдавать
некоторую энергию, смотреть, как она действует на объект и как он реаги-
рует; он помещает объект в необычные условия, с тем чтобы вызвать в нем
какие-то изменения. Хотя астроном не в силах изменить далекие звезды, но
даже он сегодня не просто разглядывает их с изумлением. Если он не в
силах изменить сами звезды, то с помощью линз и призм он по крайней
мере может изменить свет, идущий от них на поверхность Земли; он может
использовать различные приспособления для обнаружения изменений, ко-
торые в противном случае остались бы незамеченными. Вместо того чтобы
испытывать неприязнь к изменениям и отказывать в них звездам вследствие
их божественности и совершенства, он неустанно и бдительно стоит на стра-
же, стремясь заметить некие изменения, при помощи которых можно было
бы делать выводы об образовании звезд и звездных систем.
Короче говоря, в изменении больше не видят нарушений приличий,
отхода от реальности или признака несовершенства бытия. Современная
наука уже не стремится найти за каждым процессом изменения некую фик-
сированную форму или сущность. Скорее, наоборот, экспериментальный
метод пытается нарушить очевидно неизменное и вызвать в нем измене-
ния. Форма, которая остается недоступной ощущению, форма семени либо
дерева, рассматривается не как ключ к познанию вещи, а как стена, препят-
ствие, которое необходимо сломить. Поэтому человек науки эксперимен-
тирует с тем или иным фактором, применяя его в тех или иных условиях до
тех пор, пока не начнет что-то происходить, пока, как говорится, не будет
что-нибудь делаться. Он допускает, что данное изменение совершается по-
80
стоянно, что внутри всякой вещи происходит движение, даже когда она ка-
жется покоящейся; и поскольку этот процесс недоступен непосредствен-
ному ощущению, способ познать его состоит в помещении вещи в новые
обстоятельства до появления видимых перемен. Если это сформулировать
кратко, то нам следует принимать и удостаивать вниманием не просто вещь,
которая дана изначально, а то, что с ней происходит в огромном множестве
разнообразных условий, созданных нами с целью узнать, как она в них себя
поведет.
Сегодня такой подход знаменует гораздо более глубокие перемены в че-
ловеческих склонностях, чем, возможно, нам на первый взгляд представля-
ется. Он как минимум говорит о том, что мы принимаем либо соглашаемся
считать мир или любую часть его, какими бы они ни являлись нам в данное
время, всего лишь материалом, подлежащим изменению. Мы воспринима-
ем его точно так же, как, скажем, плотник воспринимает вещи, которые
попадаются ему на глаза. Он не был бы плотником, если бы рассматривал
их как объекты для самодостаточных наблюдений и констатации. Он на-
блюдал бы, описывал, фиксировал структуры, формы и изменения, являе-
мые ему в вещах, и этим бы ограничивался. И если какое-то изменение в
них неожиданно одарило бы его крышей над головой, что ж, то было бы его
счастье. Но строителем плотник является только при том условии, что он
видит вещи не как объекты-в-себе, а с учетом того, что ему хотелось бы
причинить им и сделать с ними с учетом конечной цели, которую он имеет в
виду. Пригодность для произведения определенных, особенных перемен, ко-
торые он хотел бы видеть осуществленными, - вот что интересует плотника
в н а б л ю д а е м ы х и м древесине, к а м н е , м е т а л л е . Е г о в н и м а н и е п р и к о в ы в а ю т
изменения, которым они подвергаются, и изменения, которым они вынуж-
дают подвергаться другие вещи, - это поможет ему выбрать комбинации
изменений, способные привести к желанному результату. Только посредством
подобных процессов активного манипулирования с вещами, приводящего к
осуществлению его цели, он открывает для себя свойства вещей. Отрезав
себе путь к собственной цели и отказавшись, во имя скромного и покорного
служения вещам «как они есть на самом деле», подчинить своей личной
цели вещи «как они есть», он не только никогда эту цель не осуществит, но
и н и к о г д а н е у з н а е т , ч т о ж е т а к о е есть с а м и в е щ и . О н и есть т о , д л я ч е г о о н и
годятся и что можно сделать с ними, то есть все то, что можно узнать о них
в процессе с в о б о д н о г о э к с п е р и м е н т и р о в а н и я .
Плодом этой идеи о верном пути познания станет грандиозное преоб-
разование человеческого отношения к природному миру. В различных об-
щественных обстоятельствах старая, или классическая, концепция вызыва-
ла то смирение и поклонение, то протест и желание устраниться, а порой,
что особенно видно из примера с древними греками, почтительное эстети-
ческое любопытство, которое проявлялось в точном подмечивании всех черт
заданного объекта. На самом деле в самой основе всей концепции знания
как созерцания и усматривания лежит идея, тесно связанная с тем фактом,
что если среда прекрасна, а жизнь безоблачна, то мы испытываем эстети-
81

ческое наслаждение и удовлетворенность, а если жизнь трудна, а природа
груба и сурова, то мы питаем по отношению к ним эстетическое отвращение
и н е д о в о л ь с т в о . Н о п о м е р е т о г о к а к у м а м и о в л а д е в а е т а к т и в н а я к о н ц е п -
ция знания, а среда начинает рассматриваться как нечто подлежащее изме-
нению в целях истинного познания, люди все больше преисполняются отва-
гой или тем, что можно назвать почти агрессивным отношением к природе.
Последняя в этом случае оказывается податливой, пригодной к подчинению
человеческим целям. При этом нравственное отношение к изменению су-
щественно отличается от прежнего. Изменение утрачивает свой пафос и
больше не вызывает меланхолии, так как не предполагает отныне упадка и
поражения. Оно обретает особую значимость благодаря новым возможнос-
тям и целям, которые оно помогает достичь; теперь оно возвещает о лучшем
будущем. Изменение ассоциируется скорее с прогрессом, чем с отклонени-
ем и неуспехом. И так как изменения происходят во что бы то ни стало,
самое главное - это достаточно знать о них, чтобы руководить ими и направ-
лять в соответствии с нашими пожеланиями. Нельзя бежать от обстоятельств
и с о б ы т и й , а т а к ж е п а с с и в н о м и р и т ь с я с н и м и ; их н а д о и с п о л ь з о в а т ь и на-
правлять. Они либо мешают нам идти к своим целям, либо являются сред-
ствами для их достижения. Величайший смысл знания состоит теперь в
том, что оно больше не ограничивается созерцанием и становится практи-
ческим.
К с о ж а л е н и ю , л ю д и , в о с о б е н н о с т и о б р а з о в а н н ы е и р а з в и т ы е , все е щ е
так упорно пребывают во власти старых понятий об отстраненном и само-
довлеющем разуме и познании, что не желают осознать смысл данной док-
трины. Им верится, что, разделяя традиционную философию интеллектуа-
лизма, то есть знания как чего-то самодостаточного и замкнутого, они тем
самым выступают в пользу бесстрастного, бескомпромиссного и незаин-
тересованного отражения. Но если смотреть правде в глаза, то интеллектуа-
лизм прошлого, наблюдательская концепция знания - это доктрина чисто
компенсаторная, которую не могли не выдумать люди интеллектуального
склада, чтобы не расстраиваться по поводу практического и социального
бессилия избранной ими профессии мыслителя. Стесненные условностями
и н е с у м е в ш и е о т н е д о с т а т к а с м е л о с т и п р е в р а т и т ь с в о е з н а н и е в ф а к т о р ,
определяющий ход событий, они искали источник спокойствия в идее о
том, будто знание - это слишком утонченная штука, чтобы марать себя гряз-
ными связями с вещами изменчивыми и практическими. Они подменили
знание морально безответственным эстетизмом. Истинность доктрины об
оперативном, или практическом, характере знания, разума является объек-
тивной. Это значит, что структуры и объекты, противопоставленные наукой
и ф и л о с о ф и е й в е щ а м и с о б ы т и я м к о н к р е т н о г о п о в с е д н е в н о г о о п ы т а , не об-
разуют отдельной области, которой могло бы умиротворенно довольство-
ваться разумное созерцание; это значит, что они представляют собой осо-
бые препятствия, материальные средства и идеальные методы для задания
направления тем изменениям, которые бы в любом случае непременно про-
изошли.
82
Подобные перемены в позиции человека по отношению к миру вовсе не
означают, что человеку больше не свойственны идеалы или что он больше
не является существом воображающим. Но что они действительно означа-
ют, так это радикальную перемену в характере и функции области идеаль-
ного, которую человек формирует по своему усмотрению. В классической
философии идеальный мир по существу есть приют, где человек находит
отдохновение от бури жизни; это - пристанище, в котором он укрывается от
проблем существования, питая безмятежную уверенность, что лишь оно одно
в в ы с ш е й с т е п е н и д е й с т в и т е л ь н о . К а к т о л ь к о ч е л о в е к о м о в л а д е в а е т убеж-
дение, что познание активно и оперативно, царство идеального перестает
быть потусторонним и изолированным; теперь оно скорее представляет со-
бой то собрание воображаемых возможностей, которое побуждает человека
к н о в ы м у с и л и я м и с в е р ш е н и я м . П о - п р е ж н е м у в е р н о т о , ч т о т р у д н о с т и , ко-
торые переживает человек, - это силы, заставляющие его проектировать образ
более совершенного положения вещей. Но образ лучшего будущего имеет
форму и поэтому может служить инструментарием для действия, в то время
как в классическом мировоззрении идея завершена и как таковая остается в
мире ноуменальном. Стало быть, она является всего лишь объектом покло-
нения либо средством утешения, тогда как для современного взгляда идея
есть предположение о каком-либо действии или способе действия.
Разницу между двумя позициями, возможно, прояснит следующий при-
мер. Дистанция есть препятствие, источник затруднения. Она разделяет дру-
зей и пресекает их взаимодействие. Она изолирует и тем самым делает про-
блематичным общение и взаимное понимание. Подобное положение вещей
вызывает неудовлетворенность и беспокойство, оно побуждает воображе-
ние строить картины иного положения вещей, при котором человеческому
общению не грозит досадное вмешательство пространства. Теперь у нас есть
два выхода из такой ситуации. Первый состоит в том, чтобы перейти от од-
них лишь мечтаний о какой-то небесной области, где расстояния упраздня-
ются и все друзья, как по волшебству, обретают возможность вечного и
беспрепятственного общения, перейти, я бы сказал, от некоего тщетного
прожектерства к философской рефлексии. Тогда мы сможем заявить, что
пространство, расстояние чисто феноменальны, или, по более новой вер-
сии, субъективны. Они не являются реальными в метафизическом смысле.
Поэтому и помехи, и проблемы, которые оно создает, тоже, как следствие,
не «реальны» в метафизическом понимании реальности. Чистые мысли, чи-
стые духи не живут в пространственном мире, для них не существует рас-
стояний. Их отношения в истинном мире всегда независимы от какого-либо
специального угла рассмотрения. Их взаимное общение непосредственно,
свободно, не имеет препятствий.
Не содержит ли данная иллюстрация карикатуру на стили философ-
ствования, с которыми мы все хорошо знакомы? Даже если описанная кар-
тина не является нелепой карикатурой, то разве она не намекает на то, что
большая часть философских учений касательно идеального и ноуменально-
го или в высшей степени реального мира в конечном счете есть не более чем
83

отливка мечты в совершенную диалектическую форму с использованием
надлежащей научной терминологии? На практике сама трудность, пробле-
ма остается неразрешенной. Практически, хотя, возможно, и «метафизи-
чески», пространство по-прежнему реально: оно определенным неприят-
ным образом напоминает о себе. И человек снова мечтает о каком-то луч-
шем положении вещей. Убежище от проблематичных фактов он находит в
фантазии. Но на этот раз его убежище не остается вечным и уединенным
приютом.
Теперь идеальное, идея становится той позицией, с которой можно ис-
следовать наличные обстоятельства и посмотреть, нет ли среди них чего-
либо намекающего на возможность осуществления общения на расстоя-
нии, чего-либо способного служить в качестве посредника в разговоре уда-
ленных друг от друга субъектов. Предположение либо фантазия, несмотря
на по-прежнему идеальную сущность, трактуются как возможность, кото-
рая способна осуществиться я конкретном естественном мире, а не в выс-
шей действительности, отгороженной от этого мира. В этой своей ипостаси
они служат базой для внимательного исследования природных явлений. Рас-
сматриваемые с точки зрения такой возможности, вещи открывают нам свои
до сих пор не выявленные свойства. В свете этих открытий идея о некото-
ром посреднике в речи на расстоянии кажется менее смутной и расплывча-
той, она принимает позитивную форму. Подобные действия и реакции про-
исходят и далее. Возможность или идея используются как метод для наблю-
дения за реально существующим; и в свете того, что открывается нашему
взгляду, возможность принимает форму конкретно действительного. Она все
в м е н ь ш е й с т е п е н и о к а з ы в а е т с я п р о с т о и д е е й , ф а н т а з и е й , в ы д а ч е й ж е л а е -
мого за действительное и все в большей степени - реальным фактом. Чело-
век принимается за изобретательство, и в конце концов мы имеем телеграф,
телефон, сперва кабельные, а затем и не нуждающиеся в вещественном по-
среднике. Конкретные элементы внешней среды изменяются в желаемом
направлении; теперь эти изменения можно идеализировать как свершив-
шийся факт, а не просто в воображении. Будучи примененным как инстру-
мент или метод наблюдения, апробирования, отбора и комбинации конкрет-
ных естественных операций, идеал воплощается в жизнь.
Прервемся и подведем кое-какие итоги. Разделение мира на два разряда
бытия, один из которых высший, доступный только разуму и идеальный по
сути, а другой - низший, материальный, изменчивый, эмпирический, дос-
тупный чувственному наблюдению, неизбежно оборачивается идеей о том,
что знание по природе своей созерцательно. Это разделение предполагает и
противоположность теории и практики, причем совершенно не в пользу пос-
ледней. Но современный ход развития науки привел к колоссальным изме-
нениям в жизни. Когда чисто диалектическая практика познания сменилась
на экспериментальную, изменения составили основной предмет познания,
а к р и т е р и е м з н а н и я в с в о ю очередь с т а л а его с п о с о б н о с т ь в ы з ы в а т ь опреде-
ленные изменения. Познание с точки зрения экспериментальной науки рав-
нозначно некоторому типу разумно управляемого действия; оно больше не
84
является созерцательным и становится в истинном смысле практическим. А
из этого вытекает, что философия, если только она не собирается порвать
всякую связь с официально господствующим духом научности, должна так-
же изменить свою сущность. Ей следует принять характер практический,
стать оперативной и экспериментальной. И еще мы выяснили, какую огром-
ную перемену влечет за собой подобная трансформация философии в двух
понятиях, сыгравших величайшую роль в истории философствования, - в
понятиях «реального» и «идеального» соответственно. Первое из них боль-
ше не является готовым и окончательным; оно становится понятием о том,
что следует считать материалом для преобразования и рассматривать как
препятствие либо средство для совершения некоторых особых, желаемых
изменений. Идеальное и рациональное также перестают означать какой-то
отдельный и ставший мир, непригодный к использованию в качестве рыча-
га для преобразования мира реального, эмпирического, они перестают быть
простым укрытием от эмпирических зол. Отныне они представляют собой
интеллектуально проработанные возможности, имеющие отношение к дан-
ному миру, - возможности, которые надо использовать в качестве методов
его преобразования и совершенствования.
Переход от созерцательного познания и философии к оперативным, дей-
ственным их видам вносит великие изменения в философию в целом. Этот
переход вовсе не означает того, что достоинство философии пало с заоблач-
ных высот на уровень грубого утилитаризма. Из него следует, что главной
функцией философии является рационализация возможностей опыта., осо-
бенно коллективного человеческого опыта. Чтобы осознать масштаб этого
изменения, надо представить себе, насколько мы далеки от его окончания.
Несмотря на наличие изобретений, которые помогают человеку использо-
вать энергию природы в его собственных целях, мы еще по-прежнему дале-
ки от того, чтобы привычно считать познание методом деятельного контро-
ля над природой и опытом. Мы скорее склонны воспринимать его подобно
зрителю, рассматривающему законченную картину, чем подобно художни-
ку, который эту картину творит. Поэтому у нас и возникают все те вопросы
из области гносеологии, которые так хорошо знакомы любому студенту,
специализирующемуся по философии, и которые сделали в особенности со-
временную философию столь далекой от понимания повседневных задач
человека, а также результатов и процессов науки. Ведь эти вопросы вытека-
ют из допущения о чисто созерцательном характере мысли, с одной сторо-
ны, и чужеродности, отдаленности объекта наблюдения и комментирования
- с д р у г о й . Э т о в о п р о с ы о т о м , к а к с о з н а н и е и м и р , с у б ъ е к т и о б ъ е к т , с т о л ь
взаимно обособленные и независимые, могут каким-либо образом всту-
пить в такие отношения друг с другом, чтобы истинное знание стало воз-
можным. Если бы у нас выработалась привычка понимать знание как актив-
ное и оперативное, по аналогии с экспериментом, который руководствуется
гипотезой, или с изобретением, которое следует представлению о какой-то
возможности, то нам не казалось бы преувеличением, что это первым делом
ведет философию к освобождению от всех гносеологических головоломок,
85

усложняющих ее в наши дни. Дело в том, что все эти головоломки возника-
ют из такой концепции отношений сознания и мира, субъекта и объекта в
процессе познания, в соответствии с которой знать - это пользоваться лишь
тем, что уже существует.
Современное философское мышление в столь значительной степени
поглощено подобными шарадами гносеологии, а также спорами реалистов
с и д е а л и с т а м и , ф е н о м е н а л и с т о в с а б с о л ю т и с т а м и , ч т о м н о г и е с т у д е н т ы и
представить себе не могут, останется ли что-нибудь на долю философии,
если лишить ее как метафизической задачи разграничения ноуменального и
феноменального миров, так и гносеологической задачи объяснения того,
каким образом изолированный субъект может знать независимый объект.
Но разве избавление философии от этих традиционных проблем не позво-
лит ей посвятить себя более плодотворной и более нужной цели? Не подвиг-
нет ли это философию к тому, чтобы смело смотреть на главные социальные
и н р а в с т в е н н ы е н е д о с т а т к и и т р у д н о с т и , от к о т о р ы х с т р а д а е т человечество,
и с к о н ц е н т р и р о в а т ь свое в н и м а н и е на п р о я с н е н и и п р и ч и н и т о ч н о й с у щ н о -
сти подобных зол, а также на выработке отчетливой идеи либо идеала, кото-
рые, вместо того чтобы отражать представления об ином мире или некой
далекой и неосуществимой цели, будут использоваться в качестве метода
понимания и излечения конкретных социальных недугов?
Эти положения сформулированы неопределенным, вопросительным об-
разом. Но в первую очередь имейте в виду, что подобная концепция надле-
жащих задач философии, очищенной от пустой метафизики и праздной гно-
сеологии, вполне соответствует происхождению философии, кратко опи-
санному в течение первого часа. А во вторую очередь учитывайте и то, на-
сколько глубоко нуждается современное общество, весь мир в более общих
и о с н о в а т е л ь н ы х ф о р м а х п р о с в е щ е н н о с т и и п у т е в о д н ы х н а ч а л , п о с р а в н е -
нию с теми, которыми он располагает сегодня. Я попытался показать, что
радикальная перемена спекулятивной концепции знания на деятельную яв-
ляется неизбежным итогом того пути, по которому идут сегодня исследова-
ние и изобретение. Н о , делая подобные заявления, необходимо также осоз-
навать, или, скорее, оговаривать, что до сих пор изменения в основном затра-
гивали только более узкие стороны человеческой жизни. Науки создали но-
вые методы производства. Физическая власть человека над природными
энергиями возросла до неопределенных масштабов. Он установил свой кон-
троль над источниками материального благополучия и процветания. С тем,
что когда-то относилось к области чудес, отныне ежедневно справляются
пар, уголь, электричество, ветер и человеческие усилия. Но едва ли найдет-
ся много людей, достаточно оптимистичных для того, чтобы считать, будто
сколько-нибудь подобная власть установлена и над силами, определяющи-
ми социальное и нравственное благосостояние человека.
Где же тот моральный прогресс, который соответствовал бы нашим эко-
номическим свершениям? Последние являются прямым результатом рево-
люции, произведенной в сфере физических наук. Но где же тогда соответ-
ствующие человеческие науки и умения? Дело не только в том, что усовер-
86
шенствования метода познания до сих пор принадлежат исключительно
сфере специальных и экономических вопросов, но и в том,

успели на поприще экспериментальной науки и применения ее для руко-
водства природой. Мне кажется, не будет совершенно невероятным пред-
положение о том, что в обычаях жизни последних воплотился их более со-
зерцательный, эстетический и спекулятивно религиозный склад, в то время
как в обычаях первых - более научный, индустриальный и практический.
Это и другие различия, выросшие из него, составляют одно из препятствий
для налаживания взаимного понимания и один из источников взаимного не-
понимания. Поэтому философия, которая делает серьезную попытку по-
стичь эти симметричные склонности в их отношениях друг к другу и над-
лежащем равновесии, вряд ли потерпит фиаско в своем стремлении научить
людей видеть обоюдную пользу в опыте тех и других народов и более эф-
фективно взаимодействовать в решении задач плодотворной культуры.
Действительно, трудно поверить в то, что вопрос об отношении «реаль-
ного» и «идеального» когда-либо мог считаться проблемой, принадлежащей
исключительно сфере философии. Сам факт, что этот наиболее серьезный
из всех человеческих вопросов оказался в ведении философии, просто лиш-
ний раз свидетельствует о том, к каким печальным последствиям приводит
понимание знания и интеллекта как чего-то самодостаточного. Никогда «ре-
альное» и «идеальное» не заявляли о себе с таким напором и шумом, как в
настоящее время. И никогда в мировой истории они не были столь далеки
друг от друга. Мировая война вершилась в чисто идеальных целях: ради
человечности, справедливости и равной свободы для сильных и слабых. И
велась она с использованием очень реальных плодов прикладной науки: де-
тонирующей взрывчатки, самолетов-бомбардировщиков и изощренных ме-
ханизмов блокады, разрушающих мир почти до руин, так что серьезные
люди уже задумываются о том, насколько вечны те отборные ценности, ко-
торые мы вкладываем в понятие цивилизации. Теперь нас громко призыва-
ют к мирному решению споров, апеллируя к идеалам, будоражащим наибо-
лее глубокие эмоции человека, но при этом питая самый реалистический
интерес ко всем деталям экономической выгоды, которую принесут даль-
нейшие беспорядки и которая распределяется между людьми согласно их
физической власти.
Неудивительно, что некоторые приходят к пониманию любого идеализ-
ма как не более чем дымовой завесы, за которой можно более результативно
изыскивать материальную выгоду, и переходят в ряды материалистических
интерпретаторов истории. «Реальность» в свою очередь рассматривается
ими как физическая сила и как ощущение силы, пользы и удовольствия; вся-
кая политика, принимающая в расчет иные факторы, если она не использует
их в качестве элементов хитроумной пропаганды и для контроля за челове-
ческими созданиями, которые чужды такой реалистической просвещеннос-
ти, по их мнению, основана на иллюзии. Но зато все другие как один увере-
ны в том, что, как реально продемонстрировала война, вступив на путь куль-
тивирования физических наук и применения плодов науки для совершен-
ствования средств жизни, то есть производства и торговли, человечество
сделало свой первый неправильный шаг. Они вот-вот начнут вздыхать о воз-
88
врате тех дней, когда огромные массы людей умирали, как и рождались,
подобно животным, но несколько избранных, несмотря на это, посвятили
себя не науке и проблемам материально достойного и комфортного суще-
ствования, а «идеальным» сущностям, сущностям духа.
Хотя самым очевидным образом из всего вышеизложенного, вероятно,
следует вывод о бессилии и вредоносности любого и всякого идеала, кото-
рый объявляется монолитным и абстрактным, то есть, подобно вещи-в-себе,
удаленным от частных, подробных существований, движущие возможнос-
ти которых воплощаются в нем. Истинная мораль войны, по-видимому,
заключается в усилении трагедии такого идеализма, которым является вера
в д у х о в н ы й м и р , с у щ е с т в у ю щ и й с а м по себе и по с о б с т в е н н ы м п р а в и л а м , а
также в драматичной необходимости самого реалистического изучения сил
и последствий, к о т о р о е в е л о с ь бы в б о л е е т о ч н о й и п о л н о й с н а у ч н о й т о ч к и
зрения манере, чем исследования в рамках мнимо реальной Real-politik*.
Ведь это так далеко от подлинного реализма и научности - бросать беглый
взгляд, жертвовать будущим ради непосредственно актуального, игнориро-
вать факты и силы неблагоприятного свойства и восхвалять устойчивые свой-
ства всего, что отвечает сиюминутной потребности. Неправда, что бедствен-
ность нашего положения происходит от отсутствия идеалов; она вытекает
из неправильных идеалов. А эти неверные идеалы в свою очередь коренятся
в о т с у т с т в и и в сфере с о ц и а л ь н ы х п р о б л е м т а к о г о м е т о д и ч е с к о г о , с и с т е м а -
тического, бесстрастного, критического, пытливого исследования «реаль-
ного» и той рабочей атмосферы, которые мы в совокупности называем нау-
кой и которые в пределах технической сферы позволили человеку обрести
власть над физическими энергиями.
Скажем еще раз, что философия не может «решить» проблему отноше-
ний идеального и реального. Ведь это основополагающая проблема жизни.
Но философия может, по крайней мере, ослабить бремя человечества, перед
которым данная проблема стоит, посредством того, что освободит людей
от ошибок, ранее только усугублявшихся самой философией, - это идеи о
существовании условий, реально чуждых всякому движению к новому и
различному, а также о существовании идеалов, духа и разума, независимых
от возможностей материального и физического. Ведь до тех пор, пока чело-
вечество будет верно этому крайне обманчивому предубеждению, ему при-
дется идти вперед ослепленным и закованным в цепи. Но философия, если
она захочет, сможет поставить перед ним нечто более достойное, чем эта
отрицательная задача. С философией человечеству может быть легче делать
правильные шаги в его действиях; для этого она должна показать ему, что
пытливый и цельный разум, предназначенный для наблюдения и понима-
ния конкретных общественных событий и сил, способен строить такие иде-
алы, то есть цели, которые не являются ни иллюзиями, ни простыми чув-
ственными компенсациями.

Глава VI
ЗНАЧЕНИЕ
Л О Г И Ч Е С К О Й Р Е К О Н С Т Р У К Ц И И
Логика, как, собственно, и философия, подвержена занятным колебани-
ям из крайности в крайность. Она была возведена в ранг высшей и законода-
тельной науки только для того, чтобы впоследствии скатиться на примитив-
ный уровень блюстительницы такой формы суждений, как А есть А, и свес-
тись к шпаргалкам схоластов о правилах силлогистики. Сперва она притя-
зает на право устанавливать законы абсолютной структуры вселенной на
том основании, что имеет дело с законами мышления, - они же суть законы,
в с о о т в е т с т в и и с к о т о р ы м и Р а з у м п о с т р о и л м и р . З а т е м о н а о г р а н и ч и в а е т с я
только претензией на законы правильного обоснования - правильного даже
тогда, когда оно не приводит ни к чему фактически истинному, ни к чему-то
фактически ложному. Современный объективный идеалист видит в ней
адекватную замену древней онтологической метафизики; другие же трак-
туют ее как отрасль риторики, обучающую приемам аргументации. В тече-
ние какого-то времени в ней господствовало похожее на поверхностный ком-
промисс равновесие, - когда логика формального доказательства, в Средне-
вековье позаимствованная из учения Аристотеля, была дополнена индук-
тивной логикой открытий истины, позаимствованной Миллем из практики
ученого люда. Но студенты, изучающие немецкую философию, математику
и п с и х о л о г и ю , к а к б ы н и б ы л и г о р я ч и и х с п о р ы д р у г с д р у г о м , с о о б щ а
ополчались против ортодоксальной логики как дедуктивного обоснования,
так и индуктивного поиска.
Логическая теория представляет собой сферу хаоса. В отношении ее
предмета, владений и цели особого согласия не достигнуто. Это не просто
формальный или номинальный разброд, он отражается на трактовке любо-
го вопроса. Возьмем такой элементарный пример, как природа суждения.
Именем почтенного авторитета можно производить любые возможные пе-
рестановки в доктрине. Суждение занимает в логике центральное положе-
ние, но суждение - отнюдь не логическое явление, а личностное и психо-
логическое. Если оно - логическое явление, то это первичная функция, от
Которой должны быть производными и понятие, и умозаключение; на са-
мом же деле оно вытекает из них. Выделение в суждении субъекта и пре-
диката считается необходимым, но оно абсолютно не имеет отношения к
жизни; или можно сказать так, что, хотя в некоторых случаях их определя-
ют, большого значения они все рано не имеют. Среди тех, кто придержива-
ется мнения, будто субъектно-предикатные отношения существенны, одни
полагают, что суждение есть анализ чего-то первичного по отношению к
нему, а другие считают, что это синтез первичного в нечто новое. Некото-
рые полагают, что реальность всегда составляет предмет суждения, а иные
- ч т о п о н я т и е « р е а л ь н о с т и » н и к а к н е о т н о с и т с я к л о г и к е . И з тех, к т о о т р и -
цает то, что суждение есть отнесение предиката к субъекту, и считает его
90
взаимоотношением элементов, одни полагают это отношение «внутрен-
ним»,

тупик и которые, напротив, доказали свою эффективность. В рамках каждой
из наук - от математики до истории - можно продемонстрировать типичные
ложные методы и типичные действенные методы, примененные ко всем их
специальным предметам. Таким образом, перед логической теорией всегда
открыто большое, практически неисчерпаемое поле для эмпирического ис-
следования.
Расхожее мнение о том, что опыт лишь показывает нам, как люди мыс-
лили или мыслят, в то время как логика связана с нормами, то есть способа-
ми надлежащего мышления, является до смешного нелепым. Как свиде-
тельствует опыт, некоторые виды мышления вообще никуда не ведут или,
того хуже, ведут к систематической лжи и заблуждению. Другие ясным
образом доказали на опыте свою способность вести к плодотворным и весо-
мым открытиям. Исключительно в опыте разнообразные последствия раз-
нообразных методов исследования и логического рассуждения характери-
зуются самым убедительным образом. Методично твердить о противопо-
ложности между эмпирическим описанием того, что есть, и нормативным
понятием о том, как должно быть, - значит попросту отрицать самую удиви-
тельную особенность мышления, выявленную эмпирически, а именно -
наглядность, с которой в нем обнаруживаются случаи поражения и успеха,
иными словами, случаи плохого и хорошего мышления. Каждый, кто по
достоинству оценит это явление эмпирической демонстрации, не станет со-
жалеть о том, что для создания регулятивного искусства данный материал
недостаточен. Чем больше внимания мы уделим эмпирическим хроникам
действительной мысли, тем более очевидной для нас станет взаимосвязь
специфических черт мышления, от которых зависит его поражение либо ус-
пех. Из этого отношения причины и следствия, установленного опытным
путем, и развиваются нормы и правила искусства мышления.
О м а т е м а т и к е ч а с т о г о в о р я т к а к о п р и м е р е ч и с т о н о р м а т и в н о г о м ы ш л е -
ния, зависимого от априорных канонов и сверхопытного материала. Но едва
ли можно представить себе студента, который, не будучи чуждым истори-
ческого подхода к вопросам, тем не менее не пришел бы к выводу, что у
математики такой же эмпирический статус, как у металлургии. Люди стали
считать и измерять вещи, одновременно начав их плющить и обжигать. Ос-
новательно закрепляясь в народной речи, одно вело к другому. Некоторые
способы счета оказались успешными, и не только в непосредственно прак-
тическом смысле, но и в том смысле, что они были интересными, привлека-
ли внимание, побуждали к попыткам усовершенствовать их. Специалист по
математической логике сегодня волен втолковывать нам, будто вся структу-
ра математики в одно мгновение родилась из мозга Зевса*, а анатомией это-
го мозга была чистая логика. Но, как бы то ни было, сама данная структура
является продуктом долгого исторического развития, на протяжении кото-
рого реализовывались разные виды опыта и одни люди продвигались в од-
ном направлении, а другие - в другом; и одни попытки и процедуры вели к
неопределенности, а другие - к триумфальной ясности и плодотворному
развитию; эта структура есть продукт истории, в которой предмет и методы
92
постоянно подвергались отбору и проработке, критерием которых была эм-
пирическая эффективность либо несостоятельность.
Структура пресловутой нормативной, априорной математики на самом
деле представляет собой венец многовекового и многотрудного о п ы т а . Ме-
таллург, заинтересованный в том, чтобы работать с золотом наиболее высо-
коразвитым способом, разумеется, не прибегнет ни к какому иному. Он тоже
будет о т б и р а т ь , ш л и ф о в а т ь и у п о р я д о ч и в а т ь способы действия, к о т о р ы е в
прошлом уже доказали свою способность вести к максимальным достиже-
ниям. Логика имеет величайшее человеческое значение именно потому, что
она вытекает из опыта и находит экспериментальное применение. П р и по-
добном подходе проблема логической теории оказывается не чем иным, как
проблемой возможности развития и использования разумного метода в ис-
следованиях, способствующих всесторонне продуманной реконструкции
опыта. Поэтому, добавив, что поскольку подобная логика разрабатывалась
в связи с м а т е м а т и к о й и ф и з и ч е с к и м и н а у к а м и , то в в о п р о с а х н р а в с т в е н н ы х
и п о л и т и ч е с к и х н а м п р е д с т о и т е щ е д о л г и й п о и с к и н т е л л е к т у а л ь н о й м е т о -
дики, логики, мы просто в более конкретной форме выразим то же самое, о
чем до сих п о р г о в о р и л и в общем.
Итак, приняв без возражений такую идею логики, перейдем к рассмот-
рению одной из главных ее черт. В первую очередь следует сказать, что сами
истоки мышления обязывают логику к тому, чтобы служить методом разум-
ного руководства опытом. Всему, что уже говорилось об опыте как сфере
прежде всего поведения, сфере сенсорно-моторной, отвечает и тот факт, что
мышление берет начало в особых конфликтных моментах опыта, порожда-
ющих замешательство и проблемы. В нормальном состоянии люди не мыс-
лят, если им не надо справляться с проблемами, преодолевать какие-то труд-
ности. Ж и з н ь беспечная, удающаяся без особых усилий, была бы жизнью
совершенно бездумной, и такой же была бы жизнь, в которой нам от рожде-
ния давалось бы всемогущество. Существа мыслящие - это существа, в жизни
которых столько преград и ограничений, что череда собственных действий
не служит им прямой дорогой к победному концу. Также люди не склонны
думать, когда их действия в затруднительной ситуации диктуются им ка-
ким-то авторитетом. У военных бывает множество трудностей и стесняю-
щих обстоятельств, но qua

93

их настигла волна неурядиц и конфликтов. Согласно современной психоло-
гии, многие системные заблуждения и психические нарушения, а возмож-
но и истерия как таковая, зарождаются как механизмы обретения свободы
от проблемных, конфликтных ситуаций. В свете подобного рода соображе-
ний более отчетливыми становятся те черты мышления, которые существен-
ным образом характеризуют его как способ реакции на затруднение. Скорые
«решения», о которых шла речь, не освобождают человека от конфликтов и
проблем; они освобождают его только от ощущения их. Они прячут его со-
знание от этих проблем. Из-за того, что в действительности конфликт оста-
ется, а в мыслях он избегается, и возникают ментальные неполадки.
Поэтому первая отличительная характеристика мышления заключается
в т о м , ч т о о н о и с х о д и т и з ф а к т о в , я в л я е т с я и с с л е д о в а н и е м , б ы с т р ы м и ш и -
роким «охватом» реальности, наблюдением. Ничто не причинило больше-
го вреда успешному ходу такого смелого начинания, как мышление (и логи-
ке, которая отражает и формулирует ход этого начинания), чем привычка
считать наблюдение чем-то внешним и первичным по отношению к мышле-
нию, а мышление - чем-то способным идти впереди и не включать в себя
наблюдение новых фактов как неотъемлемую часть. Всякое приближение к
такому «мышлению» на самом деле приближает нас к только что описанно-
му способу ухода от реальности и самообману. Оно подменяет исследова-
ние тех черт ситуации, которые порождают проблему, эмоционально прием-
лемой и рационально согласованной цепью значений. Оно ведет к тому типу
идеализма, который метко называют интеллектуальным сомнамбулизмом.
Оно создает класс «мыслителей», далеких от практики и, стало быть, от того,
чтобы испытывать собственные идеи на предмет их реальных последствий,
-социально самонадеянный и безответственный класс. Таковы условия,
при которых возникает трагическое разделение теории и практики и кото-
рые ведут к непомерному возвеличению теории в глазах одних и непомер-
ному презрению к ней со стороны других людей. В этих условиях закрепля-
ется понимание практики как сферы дремуче-звериного и безнадежно-ру-
тинного именно потому, что мышлению и теории при этом отводится осо-
бая, благородная область. Идеалист, таким образом, присоединяется к мате-
риалисту - в его тайном замысле законсервировать современную жизнь в
состоянии нищеты и несправедливости.
Изоляция мышления от контакта с фактами играет на руку такому спо-
собу наблюдения, который состоит в простом накоплении зримых фактов,
старательно погружается только в детали, но никогда не исследует их значе-
ния и последствий, то есть является довольно безопасным занятием, посколь-
ку в ходе его никогда не становится виден тот вклад, который могли бы вне-
сти обозреваемые факты в планы по изменению ситуации. Мышление, яв-
ляющееся методом реконструкции опыта, напротив, основывается на на-
блюдении фактов как неотъемлемой ступени в определении проблем, выяв-
лении трудностей, форсировании определенного - взамен простого безот-
четно-интуитивного - понимания существа проблем и их средоточия. На-
блюдение не бесцельно, не беспорядочно, не хаотично, а целенаправленно,
94
специфично и ограничено характером исследуемой проблемы. Цель его со-
стоит в таком прояснении хаотичной и запутанной ситуации, за которым
могло бы последовать предложение разумных способов ее разрешения. Бы-
вает, что человек науки наблюдает за чем-то без всякой цели, но это лишь
потому, что он настолько обожает проблемы как источник и ведущую силу
исследования, что старается откопать проблему даже там, где на первый
взгляд никакого затруднения не оказывается; он, можно сказать, охотится за
проблемой ради того удовольствия, которое испытает, когда справится с ней.
Поэтому особое и полное наблюдение за конкретными фактами всегда
есть взаимодействие не только со смыслом проблемы или затруднения, но и
с н е к и м н е я с н ы м с м ы с л о м п о с л е д с т в и й т р у д н о с т и , т о е с т ь т о г о , ч т о о н а
несет в себе или означает для дальнейшего опыта. Это своего рода предвос-
хищение или прогноз того, что еще только будет происходить. Мы вполне
обоснованно толкуем порой о неминуемых неприятностях и, наблюдая зна-
ки того, что представляют собой эти неприятности, мы одновременно пред-
чувствуем, предсказываем, короче говоря, формируем понятие, идею о них,
все четче осознаем, ч т о о н и значат. Если неприятность не т о л ь к о неизбежна,
но уже абсолютно актуальна, действительна, то мы пребываем в полнейшем
унынии. Нам тогда не до размышлений, и мы отдаемся на волю депрессии.
Проблемы, заставляющие думать, - это проблемы из числа нереализован-
ных и становящихся, в данном случае то, что мы уже застаем существую-
щим и что может использоваться только как знак, по которому мы вольны
определять, что именно нам угрожает. В процессе осмысленного наблюде-
ния мы в одно и то же время, скажем так, стремимся понимать и понимаем.
Мы на страже того, что все еще только может случиться. Любопытство, ис-
следование, узнавание поистине в равной степени направлены и на то, что
уже произошло, и на то, что собирается произойти в свою очередь. Осмыс-
ленный интерес к первому связан с возможностью получить свидетельства,
индикаторы, симптомы приближения второго. Наблюдение—это диагнос-
тика, а диагностика предполагает заинтересованность в предвидении и под-
готовке. Оно заранее мобилизует нашу способность реагирования, чтобы
ничто не застигло нас врасплох.
То, чего еще нет в наличии, то, что только предвидится и может после-
довать из другого, наблюдению недоступно. Его статус-это не статус фак-
та, чего-то данного, исходного, а статус значения, идеи. Если идеи не явля-
ются фантазиями, созданными эмоциональной памятью и помогающими
нам бежать и прятаться от реальности, то они определенно служат предпо-
ложениями о чем-то грядущем и возникают при рассмотрении обстоятельств
развития ситуации. Кузнец следит за своим железом, его цветом и структу-
рой, чтобы уловить в них признаки того состояния, в которое это железо
готовится перейти; врач наблюдает пациента с целью выявить симптомы
изменений его здоровья в каком-нибудь определенном направлении; внима-
ние ученого постоянно приковано к лабораторным данным в надежде, что
они дадут ему ключ к пониманию того, что будет происходить при опреде-
ленных условиях. То обстоятельство, что наблюдение является не само-
95

целью, а поиском свидетельств и знаков, говорит о его тесной связи с заклю-
чением, или предупредительным прогнозом, - короче говоря, с идеей, МЫС­
Л Ь Ю и л и к о н ц е п ц и е й .
В б о л е е с п е ц и а л ь н о м к о н т е к с т е н е м е ш а л о б ы р а с с м о т р е т ь , к а к э т а
логическая сопряженность наблюдаемых фактов и прогностических идей
или значений может повлиять на понимание традиционных философских
проблем и загадок, включая проблему субъекта и предиката в суждении,
объекта и субъекта в познании, «реального» и «идеального» в целом. Но в
настоящий момент мы вынуждены ограничиться подчеркиванием того, что
данное понятие о соотносительности происхождения и роли наблюдаемого
факта и идеи-прогноза обязывает нас к кое-каким чрезвычайно значимым
выводам, касающимся природы идей, значений, концепций и всего прочего,
что используется в качестве понятия об исключительно психической фун-
кции. Являясь предположениями о чем-то, что может случиться или воз-
никнуть, эти выводы, как мы убедились на примере идеалов вообще, слу-
жат основанием для нашей реакции на происходящее. Человеку, понимаю-
щему, что причина его проблемы есть автомобиль, несущийся прямо на него,
сохранность уже не гарантирована; видимо, он слишком запоздал с этим
наблюдением-прогнозом. Но если его предвидение-понимание рождается
вовремя, то у него есть основание для того, чтобы что-нибудь предпринять
и отвести у г р о з у к а т а с т р о ф ы . Б л а г о д а р я п р е д в и д е н и ю н е о т в р а т и м о г о по-
следствия он способен сделать нечто такое, что заставит ситуацию разре-
шиться каким-то иным образом. Всякое понимающее мышление ведет к
возрастанию свободы действия, освобождению от власти случайного и фа-
тального. «Мысль» заключает в себе предложение совсем иного типа реак-
ции, нежели тот, который последовал бы в том случае, если осмысленное
наблюдение не привело бы нас ни к какому выводу относительно будущего.
Таким образом, способ действия, модель реакции, направленные на до-
стижение определенного результата, - то есть позволяющие кузнецу придать
определенную форму расплавленному металлу, врачу - лечить пациента так,
чтоб обеспечить его выздоровление, ученому-экспериментатору-делать вы-
воды о том, что будет происходить во всех подобных ситуациях, - ввиду
специфики обстоятельств, остаются пробными и неокончательными до тех
пор, пока не будут проверены своими последствиями. Далее мы рассмот-
рим, каково значение данного факта для теории истины. А пока достаточно
отметить, что понятия, теории, системы, вне зависимости от того, насколько
хорошо они проработаны и внутренне согласованы, должны считаться не
более чем гипотезами. В них следует видеть основания для действий, в ходе
которых они будут опробованы, но отнюдь не нечто самодостаточное. Осоз-
нав справедливость данного положения, мы изгоним из нашего мира стро-
гие догмы. Мы тем самым признаем, что понятия, теории и мыслительные
системы всегда открыты развитию, которое стимулируется их применени-
ем. Мы тогда прочнее усвоим урок, состоящий в необходимости столь же
неустанно быть готовыми к тому, чтобы увидеть приметы грядущих собы-
тий, на основании которых можно будет менять эти события, сколь и к воз-
96
можности принять их такими, как есть. Понятия, теории, системы - это
инструменты. Их ценность, как ценность любых инструментов, заключена
не в них самих, а в их способности к работе, выявляемой в последствиях их
применения.
Тем не менее исследование протекает свободно только в том случае, когда
познавательный интерес настолько высоко развит, что он несет в себе и не-
что стоящее для самого мышления, нечто вроде его собственного эстетичес-
кого и морального интереса. Именно потому, что знание не замкнуто на
самом себе и не окончательно, а имеет инструментальное значение для ре-
конструкции обстоятельств, всегда есть опасность, что оно станет следо-
вать неким неистинным целям или предубеждениям. Полноценная рефлек-
сия в этом случае не нужна, ее приходится ограничивать. Обязанная увен-
чаться каким-то конкретным результатом, рефлексия не является бескорыст-
ной. Одно дело утверждать, что всякое знание имеет цель, лежащую вне
его пределов, а другое, совершенно противоположное - утверждать, что у
познавательного акта есть особая цель, к достижению которой оно пред-
назначено изначально. Гораздо менее верно, что из инструментальной при-
роды мышления следует, будто оно дано нам для обретения каких-то част-
ных, однобоких преимуществ, в которых мы якобы сердечно заинтересова-
ны. Всякое ограничение в отношении цели мышления равнозначно ограни-
чению самого мыслительного процесса. Это значит, что в такой ситуации
оно не реализует всех своих возможностей развития и свободы, оказываясь
стиснутым, сдерживаемым, контролируемым. Самому полноценному раз-
витию познания способствует только такая ситуация, когда цель его опреде-
ляется в процессе исследования и проверки.
Поэтому, если исследование не заинтересованно и беспристрастно, это
вовсе не означает, что знание безответственно и замкнуто на самом себе.
Это лишь означает, что у него нет никакой особенной цели, заранее задан-
ной таким образом, чтобы отныне подспудно присутствовать в актах на-
блюдения, формирования понятий и прикладной деятельности. Исследова-
ние тем самым получает свободу. У него есть стимул затрагивать каждый
факт, важный для выявления какой-либо проблемы или потребности, и сле-
довать за каждым предположением, сулящим разгадку. Препятствия на пути
свободного исследования настолько многочисленны и серьезны, что чело-
вечество впору поздравить с тем фактом, что этот процесс и сам способен
становиться прекрасной и захватывающей целью, способен возбуждать
спортивные инстинкты человека.
Ровно в той степени, в какой мышление больше не стеснено целями,
закрепленными социальной нормой, возрастает общественное разделение
труда. В жизни некоторых людей исследование становится доминирующим
занятием. Однако данный факт только поверхностным образом подтверж-
дает идею о том, что теория и знание - это цели в себе. Они, к слову сказать,
являются целью в себе лишь для этих немногих людей. Но эти люди есть
зеркало общественного разделения труда; и их специализацию можно при-
нять всерьез только в том случае, если ничто не мешает им сотрудничать с
97

людьми других профессий, если они чувствительны к проблемам других и
делятся с ними своими результатами, способствуя более широкому их при-
менению на практике. Когда подобные социальные связи между людьми,
профессионально занимающимися познавательной деятельностью, преда-
ются забвению, а классы становятся обособленными, исследование утрачи-
вает всякие стимул и цель. Оно деградирует в бесплодную узкую специали-
зацию - разновидность интеллектуального труда, осуществляемого соци-
ально невменяемыми людьми. Его мелочные достижения, накапливаясь, по-
лучают имя науки, после чего происходит заумная диалектическая разра-
ботка системы. Позднее данное занятие «рационализируют», горделиво на-
зывая его служением истине во несомненное ее благо. Но стоит науке вер-
нуться на истинный путь, как все это сметается на обочину и забывается.
Тотчас обнаруживается, что это была всего лишь забава тщеславных и без-
ответственных личностей. Единственной гарантией беспристрастного, не-
заинтересованного исследования может служить социальная чуткость ис-
следователя к потребностям и проблемам тех, кто с ним солидарен.
Поскольку инструментальная теория только способствует глубокой при-
влекательности непредвзятого и бескорыстного исследования, то в ней воп-
реки впечатлениям некоторых ее критиков большое значение придается
аппарату дедукции. Ведь странно думать, что если кто-либо говорит, будто
познавательная ценность концепций, определений, обобщений, классифи-
каций, а также развертывания последовательных импликаций не сосредото-
чена в них самих, то тем самым он выражает невысокое мнение о дедуктив-
ной функции или отрицает ее плодотворность и необходимость. Инстру-
ментальная теория только пытается указывать с известным тщанием, где
именно можно обрести ценность, и предостерегает от поиска ценности в
неверном месте. Она утверждает, что познание начинается со специфичес-
ких наблюдений, которые помогают определить проблему, и кончается спе-
цифическими наблюдениями, которые проверяют гипотезу ее решения. Но
тот факт, что идея, значение, подсказываемые первичным наблюдением и
проверяемые конечным, сами по себе также требуют тщательного изучения
и п р о д о л ж и т е л ь н о й р а з р а б о т к и , э т а т е о р и я о т в е р г н е т п о с л е д н и м . С к а з а т ь ,
что локомотив есть звено, посредник между потребностью, возникшей в
опыте, и ее удовлетворением, не значит принизить значение кропотливого
и п р о д у м а н н о г о с т р о и т е л ь с т в а л о к о м о т и в а и л и п о т р е б н о с т и в о в с п о м о г а -
тельных средствах и процессах, направленных на введение усовершенство-
ваний в его структуру. Скорее, надо было бы говорить, что поскольку локо-
мотив - это среднее звено в опыте, а не первичное или конечное, то, сколько
бы мы ни уделяли внимания его конструктивным усовершенствованиям, оно
никогда не будет чрезмерным.
Такая дедуктивная наука, как математика, является примером совер-
шенствования метода. Тот факт, что метод должен казаться заинтересован-
ным в нем людям некой самодостаточной целью, не более удивителен, чем
то, что для создания каждого инструмента нужен свой специфический труд.
Редко одни и те же люди изобретают и совершенствуют инструмент, а по-
98
том применяют его. Между физическим инструментарием и интеллекту-
альным есть, конечно, одно разительное отличие. Разработка последнего
существенно отстает от непосредственного, видимого применения. Худо-
жественный интерес к совершенствованию метода ради метода бывает очень
силен - средства, характерные для какой-нибудь цивилизации, п о р о й ста-
новятся образцами высокого искусства. Но с практической точки зрения
это отличие свидетельствует о том, что преимущество, или инструменталь-
ный успех, - на стороне интеллектуального метода. Именно потому, что он
формируется без какого-либо специального прикладного намерения, имен-
но потому, что он является высоко генерализованным инструментом, ему
свойственна гибкая приспособляемость к непредвиденным утилитарным
целям. Им м о ж н о пользоваться, взаимодействуя с теми проблемами, кото-
рые никто не предусмотрел. Сознание заранее готовится к разного рода
интеллектуальным неожиданностям, и всякий раз, как только возникает
новая проблема, ему не приходится ждать, когда в его распоряжении ока-
жется пригодный инструмент.
Выражаясь языком более точным, абстракция необходима в том случае,
когда плоды одного опыта предполагается использовать в ходе другого. Вся-
кий конкретный опыт уникален в своей тотальности; он один такой, непов-
торимый. Взятый в своей чистой конкретности, он не дает никаких инст-
рукций, ни на что не проливает свет. То, что мы называем абстракцией, оз-
начает, что мы выделяем из опыта некоторую его фазу, имея в виду ту по-
мощь, которую она может оказать в постижении чего-то иного. Взятая в от-
дельности, она представляет собой просто рваный фрагмент, убогую замену
живого целого, из которого извлечена. Но с телеологической либо практи-
ческой точки зрения она отражает тот единственный способ, к о т о р ы м один
опыт становится сколько-нибудь ценен для другого, - единственный способ,
который обеспечивает опыту хоть какую-то поучительность. При абстраги-
ровании, называемом нами ложным или порочным, функция обособленно-
го фрагмента предается забвению и отменяется, и фрагмент поэтому при-
знается как нечто самодостаточное, нечто высшего порядка по сравнению с
путаной и бессистемной сферой конкретного, из которой он вырван. С точ-
ки зрения функции, а не структуры и статики абстракция означает, что мы
высвободили нечто из одного опыта для перевода в другой. Абстракция есть
освобождение. Чем теоретичней, абстрактней абстракция или чем более
далека она от всего того, что мы переживаем в конкретности, тем она более
пригодна для нашего взаимодействия с любой из всех бесчисленно разно-
образных вещей, которые могут явиться нам в следующее мгновение. Древ-
ние математика и физика были г о р а з д о ближе к гуще конкретного опыта,
чем современные. И м е н н о по этой п р и ч и н е они б ы л и менее с п о с о б н ы обес-
печить какое-либо понимание таких конкретных реалий, которые предста-
вали перед исследователями в новой и неожиданной форме, и соответству-
ющий контроль над ними.
Абстракцию и обобщение всегда принимали за родственные понятия. Можно
сказать, что это отрицательные и положительные аспекты одной и
99

ний мог быть легким и экономным, мы должны иметь возможность быстро
и четко м е н я т ь о д н о средство а т а к и н а них н а д р у г о е . И н ы м и с л о в а м и , н а ш и
различные типы и классы сами должны быть сведены в последовательные
группы с возрастающей специализацией. Должны быть не просто улицы, а
карта улиц, призванная облегчить переход с одной улицы на другую. Клас-
сификация преобразует стихийный путь напролом, познанный кем-то на
собственном опыте, в хорошо организованную систему дорог, облегчающую
перемещение и сообщение в ходе исследования. Как только люди начнут
заглядывать в будущее и заранее готовить себя к эффективной и успешной
встрече с ним, дедуктивные операции и их последствия станут еще более
важными. Каждое практическое мероприятие связано с созданием каких-
нибудь благ, и здесь особенно дорого все, что снижает затраты материала и
обеспечивает экономию и эффективность производства.
У н а с о с т а л о с ь с о в с е м м а л о в р е м е н и н а т о , ч т о б ы п о г о в о р и т ь о в о з з р е -
ниях на природу истины, связанных с экспериментальным и функциональ-
ным типами логики. Но сожалеть здесь не о чем, так как эти воззрения
целиком и полностью являются следствием из понимания природы мышле-
ния и идей. Еслиэта природа понимается правильно, то концепция истины
естественным образом складывается сама. Если это понимание неверно, то
и всякая п о п ы т к а п р е д с т а в и т ь т е о р и ю и с т и н ы будет о б р е ч е н а н а т о , ч т о б ы
не иметь никакого толка, а сама теория истины - чтобы казаться надуман­
ной и абсурдной. Если идеи, значения, концепции, понятия, теории, систе-
мы служат инструментами активного переустройства заданной внешней сре-
ды, устранения какой-то специфической проблемы или замешательства, то
их тестом на прочность и ценность является завершение этой работы. Если
они успешно справляются с данной задачей, то они надежны, значимы, ве-
сомы, пригодны, верны. Если они не помогают развеять заблуждение, изба-
виться от дефектов, если они только усугубляют путаницу, неопределен-
ность и проблему в тот момент, когда мы пытаемся ее разрешить, то они
оказываются ложными. Подтверждение, подкрепление, удостоверение зак-
лючены в работе, в последствиях. Судят не по словам, а по делам. По пло-
дам их да узнаем их. То, что нас верно ведет, и является истинным - именно
доказанная способность вести таким образом есть значение истины. Наре-
чие «верно», «истинно» является более фундаментальным, чем прилагатель-
ное «истинный» или существительное «истина». Наречие отражает путь,
способ действия. Поэтому идея или концепция есть призыв, или предписа-
ние, или план действовать определенным образом как способ добиться про-
яснения специфической ситуации. Когда мы действуем согласно призыву,
претензии или плану, они направляют нас истинно либо неистинно; они
ведут нас к нашей цели или уводят в сторону от нее. В их активной, дина­
мичной функции состоит все их значение, а в качестве стимулируемой ими
деятельности заключена вся их истинность либо ложность. Гипотеза, кото­
рая работает, есть истинная гипотеза; истина же есть абстрактное имя, при­
менимое к набору случаев, реальных, предвидимых и желательных, и полу­
чающее подтверждение в их действии и последствиях.
102
Ценность данной концепции истины столь всецело зависит от правиль­
ности первичной точки зрения на мышление, что более целесообразно рас­
смотреть, почему ее воспринимают как оскорбление, чем объяснить ее внут-
реннюю логику. Частичным объяснением того, почему данную концепцию
нашли настолько неприемлемой, без сомнения, служит ее новизна и кое-
какие упущения в ее постановке. Например, слишком часто, когда истину
приравнивали к удовлетворению, то имели в виду только эмоциональное
удовлетворение, личный комфорт, соответствие исключительно частной по­
требности, в то время как удовлетворение, о котором следовало бы вести
речь, означает удовлетворение требований и условий проблемы, порождаю­
щей идею, цель и метод действия. Сюда входят условия всеобщие и объек­
тивные. Удовлетворение не есть диктат чьей-то прихоти или личных осо­
бенностей. Когда же истине отказывают в родстве с полезностью, то под
полезностью часто подразумевают нечто важное для чисто личных целей,
некую выгоду, в которой сердечно заинтересован отдельный индивидуум.
Концепция истины, в которой истина является инструментом для утоления
частных амбиций и жажды величия, до того отвратительна, что странно, как
это критики вообще приписывают подобные представления людям вменяе­
мым. На самом деле под истиной как полезностью имеется в виду услуга
идеи либо теории, состоящая именно в таком их вкладе в реорганизацию
опыта, способность к которому и была в них заявлена. Полезность большой
дороги не измеряется степенью того, насколько она подходит разбойнику.
Она измеряется тем, насколько дорога действительно служит в качестве
дороги, как средство для простых и эффективных перевозок и сообщений.
То же самое можно сказать и о пригодности идеи или гипотезы как мере
истины.
Отвлекаясь от таких довольно поверхностных ложных истолкований,
мы обнаруживаем основное, как я полагаю, препятствие к восприятию дан­
ного представления об истине, заключенное в наследстве классической тра­
диции, которое уже слишком прочно внедрилось в человеческое сознание.
Совершенно сообразно тому, как существование было разделено на две
сферы - высшую сферу безупречного бытия и низшую сферу видимой, фе­
номенальной, неполноценной реальности, - истина и ложность тоже стали
рассматриваться как неизменные, законченные, статичные свойства собствен­
но вещей. Верховная реальность есть подлинное бытие, низшая и несовер­
шенная реальность есть ложное бытие. Последнее выдвигает необоснован­
ные претензии на статус более высокой реальности. Оно обманчиво, веро­
ломно и по самой природе своей не достойно доверия и надежды. Верова­
ния якобы ложны не потому, что сбивают нас с толку; сами по себе они не
есть ошибочные способы мышления. Они ложны потому, что допускают су­
ществование ложных сущностей и адресуются им. Другие же представле-
ния истинны именно оттого, что имеют дело как раз с истинным бытием - с
полной и абсолютной реальностью. Такое представление заложено в под­
сознании любого, кто хотя бы косвенно усвоил античную и средневековую
традицию. Прагматическая концепция истины бросает радикальный вызов
103

подобным взглядам, и невозможность примирения или компромисса, я ду-
маю, и служит причиной шока, произведенного новой теорией.
Эта противоположность, однако, в равной степени сообщает важность
новой теории и вызывает бессознательное нежелание ее принимать. Итогом
старой концепции практически явилось отождествление истины с автори-
тетной догмой. Общество, которое превыше всего боготворит порядок и на-
ходит всякий рост травматичным, а изменение вредоносным, непременно
озаботится поиском фиксированного свода верховных истин, на который оно
могло бы положиться. Оно обращается в прошлое, к чему-то уже существу-
ющему в надежде обрести источник истины и ее поддержку. За подкрепле-
нием оно откатывается назад, к предшествующему, первичному, изначаль-
ному, априорному. Мышление, обращенное вперед, к возможному, к по-
следствиям, создает затруднения и тревогу. Оно губительно для ощущения
покоя, сопутствующего идеям о неизменной, уже существующей истине.
Оно налагает на нас тяжелое бремя обязанности уделять все силы поиску,
неослабным наблюдениям, скрупулезным разработкам гипотез и тщатель-
ной их проверке. В вопросах физических люди хоть и не сразу, но привыкли
к тому, ч т о и с т и н н о с т ь всех в е р о в а н и й э т о й с ф е р ы р а в н о з н а ч н а их п о д т в е р -
жденности. Но они по-прежнему не решаются признать последствия данно-
го тождества и вывести из него определение истины. Ведь, хотя все уже
номинально согласны с тем фактом, что определения скорее должны выте-
кать из конкретных и особых случаев, чем браться из воздуха и затем при-
меняться к особенному, у людей тем не менее странным образом не наблю-
дается склонности действовать по тому же принципу в определении исти-
ны. Расширение этого согласия и признание того, что истинный означает
проверенный и ничего более, возлагает на людей обязанность отказаться от
политических и моральных догм и подвергнуть свои самые любимые пред-
рассудки испытанию последствиями. Подобные перемены включают в себя
колоссальные изменения в статусе авторитета и методах принятия решений
в о б щ е с т в е . Н е к о т о р ы е и з н и х , к а к и п е р в ы е п л о д ы н о в о й л о г и к и , м ы р а с -
смотрим в следующих лекциях.
Г л а в а V I I
РЕКОНСТРУКЦИЯ
В О Б Л А С Т И М О Р А Л Ь Н Ы Х П О Н Я Т И Й
В ц е л о м в л и я н и е и з м е н е н и й в м е т о д а х н а у ч н о г о м ы ш л е н и я н а н р а в -
ственные идеи очевидно. Блага, цели становятся многообразными. П р а в и -
ла смягчаются до принципов, а принципы превращаются в способы пони
мания. У древних греков этическая теория началась с попытки найти регу-
лятор образа поведения, так как последнее должно не просто основываться
на обычае, а иметь разумные базис и цель. Но к разуму как заменителю
обычая перешло и обязательство такового, состоящее в том, чтобы обеспе-
чивать человеку столь же незыблемые объекты и законы. С тех пор этичес-
кая теория всегда пребывала в своеобразной гипнотической одержимости
понятием о том, что ее задача состоит в открытии неких конечных целей
или благ либо некоего абсолютного и верховного закона. Это общий элемент
всего р а з н о о б р а з и я п о д о б н ы х теорий. О д н и п о л а г а л и , ч т о т а к о й ц е л ь ю яв-
ляется верность и л и повиновение в ы с ш е й силе л и б о авторитету, и в чем
только они ни видели выражения этого высшего принципа: то в Божествен-
ной воле, то в воле светского властителя, то в поддержке институтов, воп-
лощающих цели высочайших инстанций, то в разумном понимании долга.
В этом т е о р и я м п о з в о л я л о с ь р а з н и т ь с я д р у г о т д р у г а , п о с к о л ь к у б ы л о д и н
пункт, в к о т о р о м они абсолютно сходились: это положение о том, что ис-
точник закона един и абсолютен. Другие утверждали, что нельзя сводить
мораль к покорности законодательной силе и что ее следует искать в сфере
целей, являющихся благими. К т о - т о усматривал нравственное благо в са-
мореализации, кто-то - в святости, кто-то - в счастье, кто-то - в полнейшей
из возможных совокупности удовольствий. Но все эти школы тоже верили
в т о , ч т о есть б л а г о е д и н с т в е н н о е , н е и з м е н н о е и о к о н ч а т е л ь н о е . И х в з а и м -
ные разногласия были возможны только благодаря этому общему для всех
основанию.
Тогда возникает вопрос: может быть, чтобы найти выход из данной не-
определенности и противоречий, нам следует вернуться к самим корням про-
блемы и поставить под сомнение этот общий для всех ш к о л элемент? Не
является ли вера в единственное, конечное и абсолютное (что бы под н и м ни
понималось - благо или всесильный закон) интеллектуальным продуктом
той феодальной организации, к о т о р а я уже изживает себя исторически, а
также того представления о связном, упорядоченном космосе, где покой пре-
выше движения, которое и вовсе исчезло из естественных наук? Мы не раз
высказывали предположение, согласно которому своей нынешней ограни-
ченностью интеллектуальная реконструкция обязана тому факту, что ее
задачи еще не прилагались всерьез к сфере нравственных и общественных
Дисциплин. Т а к , может быть, ее дальнейшие приложения требуют от нас
именно того, ч т о б ы мы поспешили поверить в многообразие изменчивости,
Движения, индивидуализированных целей и благ, а также в т о , что п р и н ц и -
105

пы, критерии, законы суть интеллектуальные инструменты, необходимые
для анализа индивидуальных, уникальных ситуаций?
Безапелляционное заявление о том, что всякая моральная ситуация есть
уникальная ситуация, которой соответствует определенное незаменимое бла-
го, на первый взгляд может показаться не просто безапелляционным, но и
абсурдным. Ведь, как учит общепринятая традиция, именно ввиду нерегу-
лярности специфических случаев и возникает потребность во власти уни-
версалий над поведением; и суть добродетельного нрава заключается в
готовности подвергнуть всякий особенный случай суду с точки зрения неиз-
менного принципа. А из этого вытекает, что, напротив, постановка всеоб-
щей цели или закона в зависимость от конкретной ситуации ведет к полней-
шей путанице и беспредельной распущенности. Давайте, однако, последу-
ем прагматическому правилу и, чтобы выявить значение этой идеи, подума-
ем о ее последствиях. Как мы с удивлением обнаружим, первостепенная зна-
чимость уникального и нравственно абсолютного характера конкретной си-
туации состоит в том, что вся тяжесть и бремя нравственности в ней ложат-
ся на интеллект. Ответственность при этом никак не страдает; напротив,
нам становится яснее, в чем она состоит. Нравственная ситуация - это си-
туация, в которой суждение и выбор должны предварять прямое действие.
Практическое значение ситуации, или, что то же самое, действие, требуе-
мое для ее разрешения, не является самоочевидным. Его необходимо ис-
кать. Есть конфликтующие желания, есть альтернативные и несомненные
виды блага. Все, что здесь требуется, - это избрать надлежащий способ дей-
ствия, надлежащее благо. Итак, предмет исследования уточняется: надо де-
тально обозреть, как построена ситуация; проанализировать ее разнообраз-
ные факторы; прояснить, что именно является невразумительным; не дове-
рять тому, что более всего бросается в глаза и отвлекает внимание; рассмот-
реть последствия самых различных способов действия, которые только при-
ходят в голову; считать достигнутое решение гипотетическим или пробным
до тех пор, пока предвидимые или предполагаемые последствия, из-за кото-
рых оно было принято, не совпадут с последствиями актуальными. Такое
исследование и есть разумное понимание. Н а ш и моральные поражения вос-
ходят к известным слабостям наших характеров, к некоторому недостатку
сочувствия, к известной односторонности пристрастий, которым мы обяза-
ны неосторожностью либо ошибочностью своих суждений по каждому кон-
кретному случаю. Сопереживание всем сердцем, проницательная чувстви-
тельность, принципиальность по отношению к тому, с чем мы не согласны,
уравновешенность интересов, позволяющая нам осмысленно действовать
при анализе и решении, - вот черты воистину нравственные, вот добродете-
ли и моральные совершенства.
Стоит еще раз отметить, что основополагающим моментом здесь в ко-
нечном счете является все то же самое, что мы уже прояснили на примере
физического исследования. Там нам тоже слишком долго казалось, что до-
биться рациональной обоснованности и наглядности знания мы сумеем толь-
ко в том случае, если начнем с универсальных понятий и подведем под них
106
все особые с и т у а ц и и . Л ю д и , в п е р в ы е п р и м е н и в ш и е те м е т о д ы исследова-
ния, которые сегодня уже повсеместно признаны, в свое время были совер-
шенно чистосердечно объявлены ниспровергателями истин и врагами на-
уки. И если в конце концов они выиграли, то это л и ш ь потому, ч т о , к а к уже
было подчеркнуто, метод универсалий поддерживал предрассудки и санк-
ционированные идеи, получившие распространение независимо от степени
доказательности, в то время как перенос изначальных и конечных акцентов
на индивидуальные случаи послужил стимулом для кропотливого исследо-
вания фактов и испытания принципов. В итоге потерю вечных истин более
чем сполна к о м п е н с и р о в а л п р и р о с т о б ы д е н н ы х ф а к т о в . У т р а т а системы
высших и неизменных дефиниций и видов также с лихвой была восполнена
растущей системой гипотез и законов, применяемых для классификации фак-
тов. Так что в конце концов мы ратуем лишь за укоренение в сфере мораль-
ной рефлексии т о й же логики, которая уже доказала свою способность строго,
веско и п л о д о т в о р н о облекать в суждения физические феномены. П р и ч и н ы
наших забот все те же. Старый метод, несмотря на всю его связь с номи-
нальным и эстетическим культом разума, расхолодил и изнежил разум,
поскольку препятствовал проведению скрупулезного и настойчивого иссле-
дования.
Скажем более определенно: как только бременем нравственной жизни
становится не обязанность следовать правилам или стремиться к незыбле-
мым целям, а необходимость выявлять болезни, требующие конкретного
лечения в каждом конкретном случае, и создавать планы и методы взаимо-
действия с ними, то исчезают причины, из-за которых нравственная теория
столь долго оставалась не более чем предметом дискуссий и оберегалась от
плодотворных контактов с практической надобностью. Теория незыблемых
целей н е о т в р а т и м о з а в о д и т м ы ш л е н и е в б о л о т о споров, к о т о р ы е н е в о з м о ж -
но уладить. Если есть только одна summum
107

иной цели? Или нам следует потрудиться над тем, чтобы расставить их все
по степеням - от наивысшего блага к наименее драгоценному? Итак, мы
снова оказываемся в гуще непримиримых споров без всяких намеков на
выход из этого положения.
А м е ж д у т е м с п е ц и ф и ч е с к и е д и л е м м ы м о р а л и , т р е б у ю щ и е п о м о щ и р а -
зума, так и остаются непроясненными. Мы не можем желать или обретать
здоровье, богатство, ученость, справедливость или доброту вообще. Дей-
ствие всегда особо, конкретно, индивидуально, уникально. Следовательно,
и с у ж д е н и я д л я н а д л е ж а щ и х д е й с т в и й д о л ж н ы б ы т ь т а к и м и ж е с п е ц и ф и ч -
ными. Сказать, что человек ищет здоровья или справедливости, - значит ска-
зать, что он просто хочет жить здраво или справедливо. Это понятия при-
знанные, как «истинно», «верно». Они видоизменяют действия в каждом
конкретном случае. Каким образом можно жить здраво или справедливо -
это вопрос, который каждый человек понимает по-своему. Все зависит от
его прошлого опыта, его возможностей, от свойственных его темпераменту
или приобретенных слабостей и способностей. Быть здоровым стремится
не человек вообще, а конкретный человек, страдающий от конкретной не-
мощи, и поэтому здоровье для него не может значить в точности то же са-
мое, что для любого другого смертного существа. Жизнь в здравии не есть
то, что достигается как самоцель, вне связи с иными сторонами жизни. Че-
ловеку нужно быть здоровым в своей жизни, а не отдельно от нее, а что
означает жизнь как не совокупность его целей и деятельности? Человек, стре-
мящийся к здоровью как особой цели, становится мнительным типом, либо
фанатиком, либо машиной для выполнения упражнений, либо атлетом, столь
сосредоточенным на развитии тела, что от его усилий страдает сердце. Если
стремление реализовать так называемую цель не умеряет и не окрашивает
все другие виды деятельности человека, жизнь его распадается на лоскуты
и ф р а г м е н т ы . О п р е д е л е н н ы е д е я н и я и с р о к и п о с в я щ а ю т с я п р и о б р е т е н и ю
здоровья, другие - углублению в религию, третьи - получению знаний, ис-
полнению обязанностей добропорядочного гражданина, общению с высо-
ким искусством и так далее. Такова единственно логичная альтернатива тому,
чтобы подчинить все цели осуществлению какой-нибудь одной, - альтерна-
тива фанатизму. Сегодня подобный принцип не в моде, но кто знает, в какой
мере наша несконцентрированность, расточительность в жизни, ее тягост-
ная и мучительная неумолимость являются следствием подобной челове-
ческой неспособности осознать, что у каждой ситуации есть своя уникаль-
ная цель и что вся личность должна быть связана с ней без остатка? Итак,
воистину несомненно, что, стремясь к здоровью, человек просто хочет жить
здраво, и этот результат так влияет на всю остальную деятельность в его
жизни, что здоровье никак нельзя выделить из нее и считать отдельным и
независимым благом.
Тем не менее общие понятия здоровья, недуга, справедливости, худо-
жественной культуры чрезвычайно важны, однако не потому, что тот или
иной случай мы можем исчерпывающе отнести к одной такой рубрике, от-
казывая ему в чертах специфических, а потому, что наука обобщений позво-
108
дяет человеку - и врачу, и художнику, и гражданину - ставить необходимые
вопросы, делать необходимые исследования и помогает ему понять значе-
ние того, что он видит. Именно от той степени, в какой врач в своей деятель-
ности подобен художнику, зависит, насколько полно он использует свою на-
уку, какой бы пространной или точной она ни была, для того, чтобы опре-
делиться с инструментами исследования, подходящими к индивидуально-
му случаю, а также с методами прогноза того, каким методом в свою оче-
редь следует справиться с ним. Сколь бы ни были велики его познания, но
ровно в той мере, в какой он строго подводит определенный случай под
некую классификацию болезней и некую общую схему лечения, он опус-
кается на уровень простого мастерового. Его интеллект, его действия ста-
новятся жесткими, догматичными, а должны были бы быть гибкими и сво-
бодными.
Нравственные блага и цели существуют только там, где необходимо
что-нибудь сделать. Сам факт, что следует что-то делать, доказывает нали-
чие каких-то упущений, зол в наличной ситуации. Данная болезнь есть про-
сто данная специфическая болезнь и ни в коем случае не точная копия чего-
то еще. Поэтому благо ситуации следует искать, предполагать и достигать,
исходя из точно известного недостатка и той проблемы, которую надо ре-
шить. Никаким мыслимым способом это благо не может быть привнесено в
ситуацию откуда-либо еще. Правда, для того чтобы сравнивать разные слу-
чаи, собирать вместе те недуги, от которых страдает человечество, и объе-
динять соответствующие блага в классы, требуется некоторая мудрость. Здо-
ровье, богатство, прилежание, сдержанность, дружелюбие, обходительность,
ученость, эстетические способности, инициатива, смелость, терпение, пред-
приимчивость, скрупулезность и множество иных обобщенных ценностей
являются общепризнанными благами. Но ценность всякой систематизации
носит интеллектуальный или аналитический характер. Классификации пред­
полагают, что при изучении отдельного случая следует ждать каких-то оп-
ределенных черт; они предопределяют методы действия, которые необходи-
мо испробовать для устранения возможных причин зла. Они суть орудия
интуиции; их ценность состоит в обеспечении особого ответа на особую
ситуацию.
Мораль - это не каталог мер или свод правил, которым надо следовать так
же, как инструкциям аптекаря или кулинарным рецептам. Потребность в
морали есть потребность в специфических методах исследования и приспо-
собления к ситуации. Речь идет о методах исследования, позволяющих оп-
ределить локализацию трудностей и зол; о методах приспособления, позво-
ляющих строить планы, которые в качестве рабочих гипотез будут исполь-
зованы для их разрешения. Прагматическое значение логики индивидуаль-
ных ситуаций, у каждой из которых свои неповторимые благо и принцип,
заключается в переключении интересов теории, озабоченной общими поня-
тиями, на проблему выработки действенных методов исследования.
Особо следует сказать о двух этических эффектах величайшего значе-
ния. Вера в неизменные ценности привела к разделению целей на имманен-
109

тные и инструментальные - на те, подлинная ценность которых заключена
в н и х с а м и х , и т е , к о т о р ы е в а ж н ы л и ш ь к а к с р е д с т в а , в е д у щ и е к и м м а н е н т -
ным целям. Немудрено, что проведение такого различия нередко принима-
ется за само начало мудрости, нравственной проницательности. Это разли-
чие кажется интересным и вполне безобидным с точки зрения диалектики.
Но его воплощение на практике имеет поистине трагические последствия.
В п р о ш л о м о н о с л у ж и л о и с т о ч н и к о м и о п р а в д а н и е м ж е с т к о г о и р е ш и т е л ь -
ного разграничения идеальных благ, с одной стороны, и материальных - с
другой. В настоящее же время деятели, считающие себя либералами, пони-
мают внутреннее благо скорее как по сути своей эстетическое, нежели как
исключительный объект религиозной веры либо интеллектуального созер-
цания. Но последствия здесь те же. Так называемые внутренние блага, будь
они религиозные либо эстетические, совершенно расходятся с теми интере-
сами повседневного существования, которые в силу своего постоянства и
актуальности составляют предмет основных забот огромной людской мас-
сы. Аристотель использовал это деление для обоснования своего тезиса о
том, что рабы и работники, несмотря на их необходимость для государства,
для общего блага, не являются составляющими последнего*. То, чему отво-
дится всего лишь инструментальная роль, должно походить на изнуритель-
ный труд; оно не способно снискать интеллектуальное, художественное либо
нравственное внимание и уважение. Все, в чем усматривают недостаток внут-
ренней ценности, оказывается и вовсе нестоящим. Поэтому люди с «иде-
альными» интересами в основном избрали путь отказа и уклонения от «низ-
менных» целей. От их актуальности и давления они загородились щитом из
любезных им условностей либо отвели им место в жизни низшего класса
смертных, чтобы немногим свободным было легче достичь тех благ, кото-
рые реально или внутренне чего-нибудь стоят. В результате этого разрыва,
совершенного во имя возвышенных целей, на долю основной массы чело-
вечества, и особенно людей энергичных, «практических», остались одни
простейшие виды деятельности.
Вряд ли кому-то под силу измерить, до какой степени невыносимый ма-
териализм и звериный характер нашей экономической жизни обязаны тому
факту, что экономические цели считаются всего лишь инструментальными.
Если мы признаем, что в своей области они имманентны и абсолютны, как и
любые другие цели, то окажется, что у нас есть прекрасная возможность
идеализировать их, и если мы хотим видеть в жизни какой-нибудь смысл,
то нам следует все-таки приписать им эту идеальную и внутренне прису-
щую ценность. Эстетические, религиозные и иные «идеальные» цели се-
годня худосочны и бессодержательны либо пусты и праздны в своей обо-
собленности от «инструментальных» или экономических целей. Только в
неразрывной связи с последними они могут быть вплетены в ткань повсед-
невной жизни и стать значительнее и глубже. Не стоит закрывать глаза на
то, что ценности, просто провозглашенные абсолютными и не служащие в
свою очередь средствами для обогащения остальных сфер жизни, тщетны и
безответственны. Но сегодня доктрина о «высших» целях еще обеспечивает
110
помощь, удобство и поддержку всякому социально изолированному и соци-
ально безответственному ученому, специалисту, эстету и теологу. Она ук-
рывает от взглядов других и от него самого суетливый и безответственный
характер его притязаний. Эти притязания морально ущербны, но она дает
людям повод считать их достойными уважения и награды.
Другой коренной перелом заключается в том, чтобы раз и навсегда от-
казаться от традиционного разграничения между моральными благами -
такими, как добродетели, - и естественными благами - такими, как здоро-
вье, экономическая стабильность, искусство, наука и тому подобное. Об-
суждаемая нами точка зрения - не единственная позиция, порицающая это
строгое разделение и стремящаяся к его устранению. Некоторые школы
зашли так далеко, что даже стали считать моральные успехи и черты харак-
тера ценными лишь в той мере, в какой они способствуют достижению ес-
тественных благ. С позиций же экспериментальной логики, перенесенной в
сферу морали, положительное значение всякого качества определяется его
вкладом в облегчение бремени наличных проблем. Тем самым эксперимен-
тальная логика усиливает нравственное звучание наук о природе. Если в
русле критики сегодняшней социальной ущербности уже сказано и сделано
все, что следовало сказать и сделать, то настало время поинтересоваться, не
лежит ли корень этих трудностей в разделении естественных и моральных
наук. Когда физика, химия, биология, медицина внесут свой вклад в опреде-
ление конкретных человеческих бед, а также в выработку планов по их уст-
ранению и облегчению человеческой участи, они станут нравственными на-
уками, станут принадлежностью механизма этического исследования или
науки. Последняя в свою очередь утратит налет дидактики и педантизма -
свой чрезмерно морализаторский и менторский тон. Она лишится расплыв-
чатости и назойливости, равно как и неопределенности. Она выберет себе
средства поэффективнее. Но этот выбор отразится не только на науке о нрав-
ственности. Естественные науки аннулируют свой разрыв со всем челове-
ческим; они сами станут человечными по существу. Это - качество, которо-
го следует добиваться не каким-то техническим и специальным путем от-
крытия так называемой истины ради истины, а путем осознания его обще-
ственного значения, его неотъемлемо интеллектуального характера. Подоб-
ный путь является специальным только в том смысле, что он обеспечивает
нас приемами общественного и морального обустройства.
Когда все сознание науки напитается сознанием человеческой ценнос-
ти, тот величайший дуализм, под грузом которого сегодня сгибается чело-
вечество, - пресловутый раскол между материальным, механическим, науч-
ным и моральным и идеальным - будет разрушен. Человеческие силы, не-
уверенные в себе вследствие такой разобщенности, будут объединены и
Умножены. До тех пор, пока цели не рассматриваются как индивидуально
привязанные к особым нуждам и возможностям, сознание привычно доволь-
ствуется абстракциями, а для морального или социального применения ес-
тественных наук и исторических данных недостает адекватного стимула.
Но если наше внимание концентрируется на разнообразных частностях, то
111

непременно возникает необходимость обратиться к интеллектуальному ма-
териалу, способному прояснить конкретные ситуации. В то же самое время,
когда мораль оказывается в фокусе осмысления, интеллектуальная сфера
обретает моральный характер. Трениям и напрасным конфликтам между на-
турализмом и гуманизмом приходит конец.
Мы можем развить эти общие соображения следующим образом. Во-
первых, исследование, открытие занимают в морали то же самое место, ко-
торое им удалось занять в науках о природе. Подкрепление, доказательство
становятся делом опыта, вопросом последствий. Разум, это всегда почитае-
мое в этике понятие, находит воплощение в методах, посредством которых
детально исследуются требования и условия, помехи и ресурсы ситуации и
вырабатываются продуманные планы по ее исправлению. Далекие от жизни
и а б с т р а к т н ы е о б о б щ е н и я п о з в о л я ю т н а м д е л а т ь поспешные в ы в о д ы , «пред-
восхищать природу». О плохих последствиях в этом случае сожалеют, спи-
сывая их на счет своенравной природы и несчастливой судьбы. Напротив,
вследствие перевода акцента на анализ специфической ситуации становит-
ся необходимым исследование этой ситуации и совершенно обязатель-
ным - внимательное наблюдение. При обосновании нового хода действий
больше не приходится целиком полагаться на прошлые решения и на ста-
рые принципы. Никакое количество усилий, направленных на формирова-
ние цели в каждом определенном случае, не может быть окончательным;
последствия этих усилий должны тщательно фиксироваться, а цель следует
считать не более чем рабочей гипотезой до тех пор, пока результаты не под-
твердят ее правильность. Ошибки больше не могут рассматриваться как не-
избежные неприятности, о которых остается только сожалеть, или как мо-
ральные грехи, подлежащие искуплению и прощению. Они служат нам
уроками, говорящими о неверных методах применения интеллекта, и указа-
ниями на лучший способ действия в будущем. Они свидетельствуют о необ-
ходимости ревизии, развития, исправления. Цели становятся все более раз-
витыми, схемы решений - более совершенными. Человек обязан развивать
свои самые прогрессивные правила и идеалы точно так же, как он обязан
добросовестно пользоваться теми, которыми уже владеет в полной мере. Это
удерживает нравственную жизнь от скатывания к формализму и некрити­
ческому копированию, придает ей гибкость, жизненность, способность к
развитию.
Во вторую очередь следует отметить, что всякий случай, требующий
нравственного действия, обретает моральную важность и актуальность, равно
присущую любому другому подобному случаю. Если нужды и недостатки
специфической ситуации диктуют, что целью и благом на данном этапе дол-
жно являться улучшение здоровья, то в рамках этой ситуации мы будем
считать здоровье благом абсолютным и наивысшим. Здесь оно не есть сред-
ство для достижения чего-то иного. Оно представляет собой конечную и
самостоятельную ценность. То же самое верно относительно совершенство-
вания экономического статуса, добывания средств к существованию, сосре-
доточенности на бизнесе, относительно семейных потребностей, то есть
112
всего т о г о , ч т о в т е н и вечных целей о б л а д а е т в т о р и ч н ы м и не более чем
инструментальным достоинством и потому кажется сравнительно низмен-
ным и маловажным. Все, что бы то ни б ы л о в конкретной ситуации целью и
благом, имеет равные ценность, категорию и достоинство с л ю б ы м другим
благом, соответствующим другой ситуации, и в той же мере заслуживает
осмысленного внимания.
И т р е т и й р е з у л ь т а т , к о т о р ы й м ы в и д и м , - э т о п о д р ы в к о р н е й ф а р и с е й -
ства. Мы так п р и в ы к л и р а с ш и ф р о в ы в а т ь фарисейство как сознательное
лицемерие, что нас уже не заботят его интеллектуальные предпосылки. К о н -
цепция, согласно которой цели действия нужно формировать, исходя из об-
стоятельств наличной ситуации, не станет предлагать один и тот же крите-
рий суждения для всех случаев. Если одним из факторов ситуации является
человек с соответствующей умственной подготовкой и богатым арсеналом
ресурсов, то мы вправе ждать большего, чем в ситуации с человеком нераз-
витого ума и недостаточного опыта. Н а м будет совершенно очевидна неле-
пость применения т о г о же стандарта м о р а л ь н о г о суждения к д и к и м людям,
что и к цивилизованным. О любом индивиде или группе следует судить не
по тому, насколько им удается достичь какого-то фиксированного результа-
та, а по тому, в к а к о м направлении они изменяются. П л о х о й человек - это
тот, кто, как бы он ни был хорош, вдруг начинает портиться, деградировать
в своем х о р о ш е м качестве. Х о р о ш и й человек - э т о тот, к т о , к а к б ы о н н и б ы л
нравственно низок, меняется в лучшую сторону. Подобная концепция зас-
тавляет индивида строже судить самого себя и гуманнее судить других. Она
не допускает той надменности, которая всегда сопутствует суждению, опи-
рающемуся на степень приближенности индивида к незыблемой цели.
В-четвертых, отныне становится значимым процесс роста, улучшения и
прогресса, а не статичный выход и результат. Не здоровье как раз и навсегда
зафиксированная цель, а необходимые улучшения в сфере здоровья, то есть
непрерывный процесс, являются целью и благом. Цель больше не служит
окончанием или пределом, которых требуется достичь. Это активный про-
цесс п р е о б р а з о в а н и я н а л и ч н о й с и т у а ц и и . Н е у с о в е р ш е н с т в о в а н и е к а к к о -
нечная цель, а вечно длящийся процесс совершенствования, созревания,
обогащения как смысл существования. Честность, прилежание, сдержан-
ность, справедливость, подобно здоровью, богатству и учености, являются
не теми благами, которыми надлежит овладеть потому, что они воплощают
в себе некие в о ж д е л е н н ы е в е ч н ы е ц е л и . О н и п р е д с т а в л я ю т с о б о й н а п р а в л е -
ния изменений в к а ч е с т в е о п ы т а . Р о с т к а к т а к о в о й есть е д и н с т в е н н а я мо-
ральная «цель».
Связь данной идеи с проблемой зла и противоположностью оптимизма
и пессимизма с л и ш к о м о г р о м н а , ч т о б ы о б с у ж д а т ь е е здесь, н о , в о з м о ж н о ,
стоит коснуться ее хотя бы поверхностно. П р о б л е м а зла перестает б ы т ь ис-
ключительно теологической и метафизической и воспринимается отныне
как практическая проблема уменьшения, смягчения и, насколько это вооб-
ще возможно, устранения всяких зол жизни. Философия более не обязана

мость, что оно не реально, или разрабатывать схемы для его оправдания
либо, хуже того, обоснования его правоты. Теперь она берет на себя иное
обязательство: вносить, пусть робко, свою долю в создание методов, кото-
рые помогут нам вскрывать причины человеческих несчастий. Пессимизм -
это доктрина парализующая. Заявлением о том, что мир есть сплошное зло,
он сводит на нет все наши усилия по поиску преодолимых причин конкрет-
ного зла и тем самым на корню пресекает любую попытку сделать мир луч-
ше и счастливее. Однако и тотальный оптимизм как следствие стараний по
оправданию зла представляет собой не меньшее исчадие ада.
В к о н ц е к о н ц о в о п т и м и з м , с о г л а с н о к о т о р о м у н а л и ч н ы й м и р у ж е есть
самый лучший из всех возможных миров, можно истолковать как наиболее
циничный вид пессимизма. Если это лучший из возможных миров, то как
бы тогда выглядел мир, в корне скверный? Мелиоризм*, стремление к со-
вершенствованию - это убеждение в том, что особые условия, существую-
щие в данный момент, будь они относительно хороши или относительно
плохи, в любом случае подлежат улучшению. Он вдохновляет разум на
изучение положительных средств достижения блага и препятствий для его
осуществления, а также на умножение стараний по созданию лучших усло-
вий. Он рождает иную уверенность и более оправданные надежды, чем это
делает оптимизм. Ведь предпосылка оптимизма, согласно которой благо будто
бы уже реализовано в абсолютной реальности, чревата тем, что мы можем
неверно истолковывать зло конкретное, существующее. Оптимизм с чрез-
вычайной готовностью избирают в качестве своего кредо те, кто живет ком-
фортно, без напряжения, те, кто успешно добивается всех наград этого мира.
Люди, исповедующие оптимизм, с чрезвычайной легкостью становятся чер-
ствы и невосприимчивы к страданиям людей менее удачливых или с готов-
ностью списывают причины чужих несчастий на личные недостатки тех, с
кем они происходят. Тем самым оптимизм оказывается ничем не лучше пес-
симизма - несмотря на то, что, по определению, они абсолютно противопо-
ложны, - поскольку точно так же притупляет в нас способность к сочув-
ственному пониманию и осмысленным попыткам изменения мира. Он ма-
нит нас из мира относительности и изменчивости в тишь да гладь абсолют-
ного и вечного.
Значение многих перемен в моральной позиции сосредоточено в идее
счастья. Счастье нередко становилось для моралистов объектом презрения,
хотя даже наибольшие аскеты среди моралистов, как правило, воссоздавали
идею счастья под именем чего-то иного, скажем блаженства. Добропоря-
дочность без счастья, добродетель и доблесть без удовлетворенности, цели
без ощутимого удовольствия их достижения - все это столь же невыносимо
практически, сколь противоречиво в понятии. Счастье, однако, не тожде-
ственно простому обладанию; оно не является незыблемым приобретени-
ем. Такое счастье - это либо недостойное человека самолюбование, столь
резко порицаемое моралистами, либо - даже под именем блаженства - бес-
смысленная скука, золотая пора легко дающейся свободы от всякой борьбы
и т р у д а . О н о у с т р о и л о б ы р а з в е ч т о с а м ы х и з н е ж е н н ы х с л а б а к о в . Все видят
114
счастье только в успехе; но успех означает преуспевание, достижение чего-
нибудь, продвижение вперед. Это активный процесс, а не пассивная дан-
ность. Он соответственно включает преодоление препятствий, устранение
источников несовершенства и недуга. Эстетическая восприимчивость и на-
слаждение являются существенной составляющей всякого достойного рода
счастья. Но эстетическая удовлетворенность, абсолютно не связанная с ду-
ховным обновлением, с творческой перестройкой мышления и очищением
эмоций, есть нечто слабое и болезненное, обреченное на скорую смерть от
истощения. Тот факт, что обновление и перестройка происходят неосознан-
но, а не по заданной программе, делает их лишь более истинными.
В ц е л о м и м е н н о у т и л и т а р и з м о б о з н а ч и л л у ч ш и й с п о с о б п е р е х о д а о т
классической теории целей и благ к той, которая больше соответствует на-
шему времени. Утилитаризм имел определенные заслуги. Он настаивал на
отказе от туманных обобщений и возврате к особенному и конкретному. Он
поставил закон в зависимость от человеческих свершений, а не человече-
ство в зависимость от внешнего закона. Он учил, что институты созданы
для человека, а не человек для институтов; он активно подготавливал все
аспекты реформы. Он сделал нравственное благо естественным, гуманным,
сопряженным с естественными благами жизни. Он выступил против всякой
неземной и прочей глобальной морали. Более того, благодаря ему в нашем
воображении прижилась идея о социальном благополучии как высшем уни-
версальном критерии. Однако в основных своих пунктах он еще находился
под колоссальным влиянием старых стилей мышления. Он никогда не ста-
вил под вопрос идею неизменной, окончательной и высшей цели и только
сомневался в верности текущих представлений о ней. В конце концов он
протащил на позиции незыблемой цели удовольствие и полнейшую из воз-
можных совокупностей такового.
В свете т а к о й т о ч к и з р е н и я к о н к р е т н ы е в и д ы д е я т е л ь н о с т и и с п е ц и а л ь -
ные интересы трактуются как значимые сами по себе либо как компоненты
счастья, но в любом случае как средства достижения отнюдь не в них самих
заключенного удовольствия. Приверженцы старой традиции могли, таким
образом, запросто обвинить утилитаризм в превращении не только добро-
детели, но и искусства, поэзии, религии и самого государства во всего лишь
вспомогательные средства для испытания чувственных удовольствий. Удо-
вольствие признавалось итогом, результатом, ценным само по себе, незави-
симо от активных процессов, которые приводят к нему; счастье было обла-
данием, успокоением на достигнутом. Приобретательские инстинкты чело-
века преувеличивались к ущербу для творческих. Производство станови-
лось важным не в силу собственной ценности изобретения нового и преоб-
разования мира, а в силу объективных результатов, дающих пищу для удо-
вольствия. Подобно любой теории, устанавливающей неизменные и конеч-
ные цели, утилитаризм, для которого цели также пассивны и притягатель-
ны, трактует все активные операции как чистые инструменты. Труд превра-
щается в неизбежное зло, которое необходимо минимизировать. Главной
практической ценностью оказывается стабильность обладания. Материаль-
115

ный комфорт и легкость жизни ставятся много выше страданий и рисков
экспериментального творчества.
Подобные недостатки в неких воображаемых условиях могли бы остаться
сугубо теоретическими. Но настроения того времени и интересы людей,
пропагандировавших идеи утилитарного толка, сделали эти идеи социаль-
но опасными. Несмотря на то что новые взгляды могли противостоять
старым видам общественных зол, это учение включало в себя элементы,
чреватые новыми социальными несправедливостями либо непосредствен-
но содействующие их возникновению. О реформаторских попытках утили-
таристов свидетельствовала критика ими тех зол, которые достались
обще-ству в наследство от классовой системы феодализма, - зол
экономических, юридических и политических. Но новый экономический
порядок капита-лизма, шедший на смену феодальному, нес с собой новые
социальные про-
блемы и недуги, и некоторые из этих недугов утилитаристы были склонны
покрывать и отстаивать. В свете сегодняшних непомерных стремлений к
богатству и тем удовольствиям, которые обеспечивает богатство, их акцент
на одержимость удовольствиями приобретает совершенно
непривлекатель-ный вид.
Хотя утилитаризм не являлся активной поддержкой нового экономичес-
кого материализма, он не располагал и какими-либо средствами борьбы про-
тив него. Общая направленность утилитаризма - подчинение производствен-
ной деятельности ее чистому результату- косвенно способствовала уста-
новлению откровенно торгашеской атмосферы. Несмотря на его озабочен-
ность всем комплексом общественных целей, он более всего лелеял новый
классовый интерес, а именно интерес капиталистических собственников,
впрочем, наживавших свою собственность исключительно в ходе свобод-
ной конкуренции, а не благодаря покровительству властей предержащих.
Особым упором на стабильность, который делал Бентам, как бы подтверж-
далось, что законный институт частной собственности свят, - правда, при
том условии, что он не оставляет места определенным правонарушениям,
связанным с приобретением и передачей собственности. Веаti
116
ми разнообразных человеческих нужд и действий, не позволила утилита-
ризму стать адекватным выражением современной духовности. Эту этику
необходимо реконструировать, очистив ее от элементов дурного наследства.
Если мы добавим несколько слов по теме образования, то только для
того, чтобы подкрепить наше предположение о том, что образовательный
процесс по сути полностью совпадает с моральным, так как последний со-
стоит в непрерывном развитии опыта от худшего к лучшему. Образование
традиционно рассматривалось как подготовка, как обучение, знакомство с
определенными вещами, поскольку они пригодятся впоследствии. Цель
далека, а образование состоит в обретении готовности, оно предваряет не-
что более важное, обещающее случиться позднее. Детство - это только под-
готовка к взрослой жизни, а взрослая жизнь - подготовка к жизни иной. В
образовании всегда было значимым будущее и никогда настоящее: приобре-
тение знания и н а в ы к о в для будущего применения и удовольствия; ф о р м и -
рование привычек, которых от нас потом потребуют бизнес, добропорядоч-
ное гражданство и занятия наукой. О б р а з о в а н и е считается т а к ж е чем-то
необходимым для некоторых людей просто-напросто потому, что они черес-
чур зависимы от других. Мы рождаемся на свет невежами, неискушенными,
неумелыми, неопытными и поэтому находимся в положении социально за-
висимых существ. Обучение, тренировка, нравственная дисциплина - это
процессы, в ходе которых зрелые, взрослые люди постепенно поднимают
на ноги беспомощное дитя до того момента, когда оно само сможет позабо-
титься о себе. Смысл детства заключается в развитии человека до состояния
независимого взрослого под руководством людей, уже достигших этого со-
стояния. Таким образом, процесс образования как основной смысл жизни
достигает своей цели тогда, когда молодой человек избавляется от социаль-
ной зависимости.
Две эти идеи, всеми принимаемые, но редко удостаиваемые серьезного
осмысления, идут вразрез с той концепцией, согласно которой прирост или
непрестанная реконструкция опыта является нашей единственной целью.
Если человек, в к а к о м бы он ни был периоде жизни, всегда находится в
процессе развития, то образование, за исключением своих промежуточных
результатов, вовсе не служит подготовкой к чему-то тому, что случится по-
зднее. Степень и тип развития человека, к о т о р ы е мы о б н а р у ж и л и у него в
настоящий момент, и есть его образование. Это постоянная функция, она не
зависит от возраста. Лучшее, что можно сказать о каком-то специальном
процессе образования, например об образовании периода начальной шко-
лы, - это то, что оно подготавливает субъекта к дальнейшему образованию,
Делая его б о л е е ч у т к о р е а г и р у ю щ и м н а у с л о в и я с в о е г о р а з в и т и я и с п о с о б -
ным извлечь из них большие преимущества. Получение навыков, овладе-
ние з н а н и я м и , о б р е т е н и е к у л ь т у р ы не я в л я ю т с я целями: это - свидетель-
ства роста и средства его продолжения.
Распространенное представление о контрасте между периодом образо-
вания, соответствующим возрасту социальной зависимости, и периодом зре-
лости, то есть социальной независимости, является пагубным. Мы без кон-
117

ца повторяем, что человек есть общественное животное, а затем ограничи-
ваем значение этого положения сферой, в которой социальность как раз
наименее очевидна, - политикой. Подлинной сердцевиной человеческой со-
циальности является образование. Идея образования как подготовки и идея
зрелости как фиксированного предела роста - это две стороны одного и
того же пагубного заблуждения. Если нравственная задача взрослого, рав-
но как и юного, человека состоит в росте и развитии опыта, то уроки, кото-
рые преподает социальная зависимость и взаимозависимость, важны для
взрослого в той же степени, что и для ребенка. Нравственная независимость
взрослого равнозначна прекращению роста, изоляция от других равнозна
на очерствению души. Мы преувеличиваем интеллектуальную зависимость
детства и слишком крепко держим детей на привязи, а впоследствии пре-
увеличиваем независимость взрослой жизни от тесных контактов и челове-
ческого общения. Признав, что нравственные процессы идентичны про-
цессам конкретного роста, мы увидим, что осмысленное и правильное об-
разование детей есть самое экономичное и эффективное средство обще-
ственного прогресса и реорганизации; нам также станет очевидным, что
критерием ценности всех институтов взрослой жизни является то, как они
способствуют дальнейшему, не прекращающемуся образованию. Власть,
бизнес, искусство, религия - все социальные институты имеют свое значе-
ние, цель. Их цель состоит в освобождении и развитии индивидуальных
человеческих способностей без учета расового, полового, классового или
экономического статуса человека. И это согласно с тем утверждением, что
их ценность зависит от того, дают ли они каждой личности такое образо-
вание, которое полностью отвечает ее возможностям. У демократии много
значений, но если у нее есть и нравственное значение, то искать его нужно
в р е ш е н и и , с о г л а с н о к о т о р о м у в ы с ш и м т е с т о м д л я всех п о л и т и ч е с к и х и н ­
ститутов и производственных формирований будет их вклад во всесторон-
нее развитие каждого члена общества.
Г л а в а V I I I
КАК РЕКОНСТРУКЦИЯ ПОВЛИЯЕТ
Н А С О Ц И А Л Ь Н У Ю Ф И Л О С О Ф И Ю
Каким образом философские изменения могут серьезно влиять на со-
циальную философию? Если мы обратимся к ее основам, то увидим, что
все в о з м о ж н ы е т о ч к и зрения на них и все в о з м о ж н ы е к о м б и н а ц и и взглядов
уже с ф о р м у л и р о в а н ы . Общество состоит из индивидов - этот очевидный
и о с н о в о п о л а г а ю щ и й ф а к т н и к а к а я ф и л о с о ф и я , с к о л ь к о н и п р е т е н д у й о н а
на новизну, не способна подвергнуть сомнению или отменить. Поэтому су-
ществуют только три альтернативы: 1) общество должно существовать во
благо индивидов; 2) или у индивидов должны быть такие цель и образ жиз-
ни, которые для них установило общество; 3) или же общество и индивиды
- э т о с о о т н о с и м ы е с у щ н о с т и , о н и о р г а н и ч н о п о д х о д я т д р у г к д р у г у , и п р и
этом общество требует от индивидов служения и подчинения себе, но в то
же время существует для того, чтобы служить им. Все, что отличается от
этих трех взглядов, не представляется н а м возможным логически. Более
того, хотя каждый из трех типов воззрений допускает еще множество про-
изводных и различных вариаций, нам уже, кажется, сообщили о столь бе-
зусловном окончании всех изменений с ними, что отныне возможны разве
что совсем незначительные вариации.
Это особенно справедливо в отношении «органической» концепции*,
которая снимает все возражения, адресованные индивидуалистическим и
радикально социалистическим теориям, избегая ошибок, свойственных и
Платону, и Бентаму. Именно вследствие того, что общество состоит из ин-
дивидов, логично предположить, что индивиды и отношения ассоциации,
которые удерживают их вместе, должны иметь равную важность. В отсут-
ствие сильных и конкурентных индивидов не на чем было бы держаться
узам и связям, о б р а з у ю щ и м общество. Вне объединения друг с другом ин-
дивиды являются изолированными, они блекнут либо начинают враждовать
друг с другом, и конфликт между ними пагубно сказывается на их развитии.
Закон, государство, церковь, семья, дружба, производственные союзы - эти
и д р у г и е и н с т и т у т ы и о р г а н и з а ц и и н е о б х о д и м ы и н д и в и д а м д л я р о с т а и оп-
ределения своих уникальных способностей и задач. Без их помощи и под-
держки человеческая жизнь, как сказал Гоббс, подобна жизни животного,
одинока и отвратительна**.
Утверждая, что все эти различные теории страдают общим недостат-
ком, мы смотрим в самый корень вопроса. Все эти теории обязаны логике
общих понятий, под которую надлежит подводить специфические ситуации,
в т о время к а к н а м хотелось б ы о с в е т и т ь т у и л и и н у ю группу и н д и в и д о в , т о
или иное конкретное человеческое создание, тот или иной особый институт
или социальную организацию. Подобная же традиционно принятая логика
исследования подменяет собой определение значения понятий и их диалек-
тической связи друг с другом. Обсуждение по ее канонам протекает в тер-
119

минах государства как рода, индивида как рода; сущности институтов как
таковых, общества в целом.
Чтобы распутывать конкретные сложности обыденной жизни, нам не-
обходима некая путеводная нить, но в качестве таковой нам предлагаются
лишь диссертации о семье либо утверждения о неприкосновенности инди-
видуального Я. Нам нужны представления о ценности института частной
собственности, который функционирует при данных условиях, в конкрет-
ном времени и пространстве. Но мы вынуждены довольствоваться ответом
Прудона*, будто собственность вообще-это воровство, либо ответом Геге-
ля, согласно которому реализация воли есть цель всех институтов, а частное
владение как признак господства личности над физической природой явля-
ется неотъемлемым составляющим подобной реализации. В известной сте-
пени каждый из этих ответов может иметь отношение к конкретному слу-
чаю. Но предлагаются нам данные концепции отнюдь не как средства, по-
могающие разобраться с отдельными историческими явлениями. Это об-
щие ответы, претендующие на универсальное значение, под которое подпа­
дает и которому подчиняется все специфическое. Это готовые принципы,
которые следует применять к частностям для определения их природы. Они
говорят нам нечто о государстве как явлении, в то время как нам нужно зна-
ние о конкретном государстве. Но из них следует, что все касающееся госу-
дарства как явления достаточно распространить на любое государство, о
котором нам однажды захочется что-то узнать.
Перенося акцент с конкретных ситуаций на дефиниции и концептуаль-
ные заключения, теории - особенно органическая теория - выполняют та-
кую роль, как обеспечение механизма интеллектуального оправдания уста-
новленного порядка вещей. Те, кто был наиболее заинтересован в практи-
ческом социальном прогрессе и избавлении одних общественных групп от
гнета других, оказывали органической теории прохладный прием. Следстви­
ем, если не целью, немецкого идеализма в сфере социальной философии
было обеспечение бастиона, который помог бы политическому статус-кво
вынести натиск радикальных идей, доносящихся из революционной Фран-
ции. Хотя Гегель отчетливо выразил мысль о том, что конечная цель инсти-
тутов и государств заключается в осуществлении свободы для всех, из его
философии вытекало, что Прусское государство священно, а бюрократи-
ческий абсолютизм должен быть сохранен. Случайна ли такая апологети-
ческая тенденция, или она обусловлена чем-то связанным с логикой поня-
тий, которые использовал Гегель?
Несомненно, что верно второе. Если мы толкуем о государстве вообще
и о б и н д и в и д е в о о б щ е , в м е с т о т о г о ч т о б ы г о в о р и т ь о т о й и л и и н о й п о л и т и -
ческой организации и той или иной группе нуждающихся и страдающих
человеческих существ, это чревато тем, что тень очарования и престижа,
значения и ценности, приписываемых общему понятию, падет и на конк-
ретную ситуацию, заслонив собою ее недостатки и скрыв во мгле настоя-
тельную потребность в серьезных реформах. Значения, усматриваемые в
общих понятиях, придаются и частностям, которые под них подпадают. А
120
иначе и быть не может, если мы однажды приняли на веру логику жестких
универсалий, под которые надлежит подводить все конкретные случаи, что-
бы понять их и объяснить.
Итак, органическая точка зрения имеет тенденцию к умалению важно-
сти конкретных конфликтов. Поскольку индивид и состояние обществен-
ного института есть не что иное, как две стороны одной и той же реально-
сти, поскольку они уже сосуществуют друг с другом в принципе и в кон-
цепции, их конфликт во всяком отдельном случае будет всего лишь види-
мостью. Если в теории индивид и государство равно необходимы и полез-
ны друг другу, то стоит ли уделять слишком много внимания тому факту,
что в данном государстве целая группа индивидов страдает от его душной,
деспотической атмосферы? В «действительности» интересы этой группы
не могут противостоять интересам государства, к которому она принадле-
жит; ее оппозиция чисто поверхностна и случайна. Капитал и труд не спо-
собны «реально» конфликтовать, поскольку каждый из них органически
важен для другого, а оба они органически важны для упорядоченного со-
общества как целого. «Реально» не могут существовать какие-либо про-
блемы полов, поскольку мужчины и женщины неразрывно связаны друг с
другом и с государством. Немудрено, что Аристотель в свою эпоху исполь-
зовал логику общих понятий, стоящих над частностями, с целью показать,
что институт рабства отвечает интересами государства, и класса рабов.
Даже если в его задачи не входило оправдание существующего порядка,
эффект этой логики состоял в отвлечении внимания от особенных ситуа-
ций. Рационалистическая логика сначала лишила людей способности ви-
деть конкретное в области философии природы. Теперь благодаря ей тор-
мозятся и сдерживаются наблюдения в сфере социальных феноменов. Со-
циальный философ, ограниченный рамками своих понятий, «решает» про­
блему посредством выявления связи идей, вместо того чтобы помогать че-
ловеку в решении его проблем, предлагая гипотезы, которые он мог бы при-
менять и испытывать в проектах реформ.
Тем временем конкретные беды и неприятности, разумеется, никуда не
деваются. Они не исчезают из жизни каким-то чудесным образом только
потому, что теоретически общество органично. Область конкретных труд-
ностей, в которой более всего необходима помощь разумного метода при
составлении возможных планов экспериментального действия, оказывается
именно тем местом, где разум оперировать не способен. В этой области осо-
бого и конкретного люди вынуждены отступать на позиции примитивного
эмпиризма, недальновидного оппортунизма и обращения к грубой силе. В
теории можно изящно распорядиться любой частностью - отнести ее к со-
ответствующей статье либо категории; дать ей ярлык и поставить на очеред-
ную полку в систематическом каталоге материалов, озаглавленную «поли-
тические науки» или «социология». Но в эмпирической действительности
они остаются запутанными, сумбурными и неупорядоченными, какими и
были до этого. Таким образом, с ними разбираются даже не просто без вся-
кой попытки использования научного метода, а с помощью одного бездум-
121

ного правила большого пальца, ссылки на прочие прецеденты, учета немед-
ленной выгоды, стрижки всего под одну гребенку, грубого подавления и
противостояния личных амбиций. Мир, однако, все еще жив и даже кое-что
приобрел, поэтому бесполезно в нем столь многое отрицать. Метод проб и
ошибок, а также конкуренция самолюбивых эго так или иначе привели к
многочисленным улучшениям. Но социальная теория по-прежнему больше
напоминает бесполезную роскошь, нежели ведущий метод исследования и
планирования. Значение философской реконструкции коренится скорее в
вопросе о методах, связанных с реконструкцией конкретных ситуаций, чем
с к а к и м - л и б о о б о г а щ е н и е м о б щ и х п о н я т и й о б и н с т и т у т а х , и н д и в и д у а л ь н о -
сти, государстве, свободе, законе, порядке, прогрессе и прочем.
Рассмотрим понятие индивидуального эго. Индивидуалистическая школа
Англии и Франции* в XVIII и XIX веках была сознательно эмпирической.
Свой индивидуализм в философском плане она основывала на убеждении,
согласно которому только индивиды реальны, а классы и организации суть
вторичные, производные от них понятия. Они искусственны, в то время как
индивиды естественны. Так что же сделало индивидуализм достойным той
критики, которая вскоре последовала? Мнение о том, что недостаток этой
школы состоял в ее невнимании к связям между людьми, являющимся эле-
ментом конституции всякого индивидуума, истинно в известных пределах;
но, к сожалению, оно нередко бывает продиктовано такой целью, как огуль-
ное оправдание всех институтов, отвергаемых сторонниками индивидуали-
стического движения.
На самом деле проблема заключается в том, что индивид здесь тракту-
ется как нечто данное, нечто уже предстающее перед нами, а следователь­
но, все, что мы можем сделать, - это только стараться ему угодить, усилить
его удовольствия и умножить его владения. Когда индивид берется как не-
что уже наличное, все, что можно с ним или для него сделать, находится
исключительно в сфере внешних впечатлений и собственности: ощущений
страдания и удовольствия, комфорта и безопасности. Да, более верно счи-
тать, что общественные устроения, законы и институты созданы для чело-
века, чем то, что человек создан для них; это скорее они являются средства-
ми и посредниками в достижении человеческого благосостояния и прогрес-
са. Но они - не средства добывания чего-либо для индивидуумов, даже не
средства добывания счастья. Они-средства сотворения индивидуумов. В
индивидуальности можно видеть какую-то оригинальную изначальную дан-
ность только в физическом смысле, ибо всякое физическое тело мы ощуща-
ем как обособленное. В социальном и нравственном смысле индивидуаль-
ность есть нечто такое, что подлежит разработке, развитию. Индивидуаль-
ность - это инициативность, изобретательность, умение использовать все
разнообразие возможностей, нести ответственность за выбор убеждений и
поступков. Все это не дары судьбы, а личные достижения. И, как у всяких
достижений, их ценность не абсолютна, а относительна и определяется той
пользой, которую из них можно извлечь, а польза эта варьируется по мере
того, как изменяются обстоятельства.
122
Значение данной концепции станет понятней, если взглянуть на ту
участь, которая постигла идею эгоистического интереса. Все приверженцы
эмпирической школы делали акцент на этой идее. Данный интерес всегда
был единственной движущей силой человечества. Люди добывали себе нрав-
ственные заслуги, занимаясь благотворительностью, но в то же время имея
в виду и к а к у ю - н и б у д ь п о л ь з у д л я себя; р е ф о р м а т о р ы всегда х о т е л и и з м е -
нить социальные механизмы таким образом, чтобы наш эгоизм совпадал с
альтруистическими соображениями других людей. Моралисты оппозици-
онной школы не медлили с ответом и указывали на вредный характер вся-
кой теории, которая сводила и мораль, и политическую науку к средствам,
работающим на эгоистический интерес. Естественно, что они выбросили за
борт все представления об интересе как нетерпимые для морали. Следстви-
ем подобной реакции стало укрепление позиций авторитета и политическо-
го обскурантизма. Что же еще остается, когда уничтожена игра интересов?
Какие другие конкретные движущие мотивы можно найти? Те, кто отожде-
ствлял эго с чем-то самодостаточным, а его интерес - со стремлением к
удовольствиям и выгоде, прибегли к самому эффективному из всех возмож-
ных способов, чтобы восстановить в правах логику абстрактных понятий
закона, справедливости, независимости, свободы и прочего, - каждой из этих
смутных общих идей, при всей их кажущейся строгости, способен манипу-
лировать любой хитроумный политик для оправдания своих нововведений
и п р и д а н и я л у ч ш е г о в и д а с а м ы м п е ч а л ь н ы м я в л е н и я м . И н т е р е с ы о с о б е н н ы
и д и н а м и ч н ы ; д л я в с я к о й к о н к р е т н о й о б щ е с т в е н н о й м ы с л и о н и - естествен-
ные понятия. Но отождествление с атрибутами мелочного эгоизма для них
равноценно вечному проклятию. Ими можно пользоваться как понятиями
жизненно важными только в том случае, если смотреть на эго как на про-
цесс, в котором интерес служит именем для того, что способствует его
дальнейшему движению вперед.
По той же логике развивался и старый диспут о том, с чего должны
начинаться реформы - с индивида или с институтов. Когда эго трактуется
как нечто самодостаточное, то сам бог велел отстаивать взгляд, согласно
которому в рамках генеральной реформы важны лишь этические корректи-
вы в рамках личности. Институциональные изменения относятся к разряду
чисто внешних. Они могут прибавлять удобства и комфорта в жизни, но не
в силах о б е с п е ч и т ь н р а в с т в е н н ы й п р о г р е с с . В р е з у л ь т а т е б р е м я с о ц и а л ь н о -
го совершенствования перекладывается на свободную волю, хотя оно ей
меньше всего по силам. Более того, такая ситуация благоприятствует обще-
ственной и экономической пассивности. Индивидам предписывают зани-
маться сосредоточенным нравственным самоанализом собственных добро-
детелей и заслуг, игнорируя при этом специфику внешней среды. Мораль
прекращает свои активные отношения с конкретными экономическими и
политическими условиями. Будем же внутренне совершенствоваться, и пе-
ремены в обществе сами произойдут в должное время - вот суть этого уче-
ния. И пока святые увлечены самоанализом, землю заставляют вращаться
крепкие телом грешники. Если же эго понимается как активный процесс, то
123

сразу становится очевидным, что социальные преобразования - единствен-
но возможные средства добиться изменений и в сфере индивидуальности. В
этом случае институты оцениваются с точки зрения их образовательного
эффекта, а именно со ссылкой на то, какие типы личности они способны
взрастить. Индивидуальная заинтересованность в личном нравственном со-
вершенствовании совпадает с заинтересованностью общества в объектив-
ном изменении экономических и политических условий. Вместе с тем ис-
следование значений социальных механизмов обретает определенные цель
и н а п р а в л е н н о с т ь . Н а м т е п е р ь п р и х о д и т с я с т а в и т ь в о п р о с о т о м , к а к о й осо-
бый стимулирующий, воспитательный и поучительный эффект может иметь
каждое конкретное общественное устроение. Это в корне ликвидирует изо-
ляцию политики от морали, характерную для старых времен.
Поэтому мы не можем довольствоваться общим положением о том, что
общество и государство органично связаны с индивидом. Это вопрос осо-
бых причинно-следственных отношений, вопрос о том, какую реакцию по-
родит и как будет влиять именно данное общественное устройство на тех-
чья жизнь проходит в его условиях. Раскрепощает ли оно способности че-
ловека? Если да, то на многих ли это распространяется? Только ли на неко-
торых, при неизбежном подавлении остальных, или данное свойство режи-
ма отражается на всех и в равной степени? Направляется ли также та спо-
собность, которая получает свободу, в какое-нибудь светлое русло, чтобы
превратиться в реальную силу, или ее проявления являются спастическими
и н е п о с т о я н н ы м и ? П о с к о л ь к у здесь в о з м о ж н ы с а м ы е р а з н о о б р а з н ы е в а р и -
анты ответов, то исследование данных вопросов должно быть детальным и
конкретным. Становятся ли чувства людей более деликатными, тонкими и
избирательными, или они притупляются и тускнеют в условиях той или иной
формы социальной организации? Мудреют ли их головы настолько, что и
руки становятся более ловкими и искусными? Пробуждается или увядает
их любознательность? Какого она характера - чисто эстетическая и касает-
ся только поверхностей и форм вещей или является также осмысленным
интересом к их значениям? Подобные вопросы (как и более очевидные - о
чертах, условно относимых к моральным) становятся отправными пункта-
ми для исследований каждого института сообщества, если индивидуаль-
ность признается не первозданным фактом, а явлением, формирующимся
под влиянием ассоциированного образа жизни. Как и утилитаризм, такая
теория подвергает всякую форму организации непрерывному и глубокому
изучению и критике. Н о , в отличие от первого, она не побуждает нас интере-
соваться тем, как эта форма влияет на переживание страданий и удоволь-
ствий уже сформированными индивидами, - она озабочена тем, что делает-
ся для раскрепощения конкретных человеческих способностей и согласова-
ния их друг с другом как прообразов эффективных общественных сил. Ин-
дивиды какого рода создаются в итоге - вот в чем ее главный вопрос.
Тратить духовную энергию на ведение дискуссий о социальных пробле-
мах с использованием концептуальных обобщений противоестественно. Как
далеко зашел бы в своих успехах биолог или врач, если бы при рассмотре-
124
нии вопроса о дыхании дискуссия специалистов свелась к обмену понятия-
органа и организма, - когда одна сторона, например, полагает, будто ды-
хание можно познать и осмыслить, если настаивать на том, что оно присуще
индивидуальному телу и поэтому есть феномен «индивидуальный», в то вре-
мя как противная сторона упорствует в том, что дыхание - это просто одна
из функций во взаимодействии одного организма с другими, и потому ее
можно познать и осмыслить только относительно всех иных функций, тол-
куемых в столь же общей или огульной манере? О б а этих предположения
одинаково верны и одинаково бессмысленны. Поистине же насущными яв-
ляются конкретные исследования всего множества конкретных структур и
взаимодействий. От формального многократного воспроизведения катего-
рий индивидуального и организованного или социального целого эти опре-
деленные и детальные исследования не только не продвигаются ни на шаг,
но и сдерживаются. Оно запирает мысль в границах помпезных, звонких
обобщений, в которых противоречия столь же неизбежны, сколь неразреши-
мы. Да, довольно справедливо то утверждение, что, если бы клетки энер-
гично не взаимодействовали друг с другом, между ними не возникали бы ни
конфликт, ни сотрудничество. Но факт наличия «органичной» обществен-
ной группы, сам по себе также не вызывая никаких вопросов, просто указы-
вает нам на т о , ч т о вопросы следует ставить, а именно: какие к о н ф л и к т ы и
какое сотрудничество имеют место и каковы их особые причины и послед-
ствия? О д н а к о вследствие т о г о , ч т о в с о ц и а л ь н о й ф и л о с о ф и и п р е о б л а д а е т
порядок идей, заимствованный у натурфилософии, даже социологи прини-
мают конфликт или сотрудничество за общие категории, пригодные в каче-
стве о с н о в а н и й д л я их науки, и снисходят до эмпирических ф а к т о в т о л ь к о
тогда, когда нуждаются в иллюстрациях. К а к правило, их основополагаю-
щая «проблема» носит чисто диалектический характер и прячется под тол-
стенным покровом цитат из опыта антропологии и истории: как индивиды
объединяются для построения общества? как индивиды управляются обще-
ством? И эта п р о б л е м а заслуженно именуется диалектической, поскольку
она вытекает из прежних понятий «индивидуального» и «социального».
Как «индивидуальное» не есть нечто физически ощутимое, а представ-
ляет собою всеобъемлющий термин для колоссального разнообразия отдель-
ных реакций, привычек, склонностей и потенций человеческой п р и р о д ы ,
которые рождаются и крепнут под влиянием совместной жизни, так и по-
нятие «социального»: общество - это только слово, но подразумевается под
ним бесконечно многое. Оно включает все способы, которые люди, объе-
динившись, используют для обобществления опыта и выработки общих ин-
тересов и целей: уличные шайки, ш к о л ы будущих грабителей, кланы, соци-
альные клики, профессиональные союзы, акционерные компании, городки
и м е ж н а ц и о н а л ь н ы е а л ь я н с ы . Э ф ф е к т н о в о г о м е т о д а с о с т о и т в з а м е н е о ф и -
циозных манипуляций с общими понятиями исследованием конкретных,
непостоянных и относительных фактов (относительных, так как они связа-
ны с проблемами и целями, а не релятивны, не относительны в метафизи-
ческом понимании).
125

Как ни странно, но в качестве примера нам очень подходит современная
концепция государства, поскольку одним из прямых последствий класси-
ческого порядка неизменных родов, построенных по иерархическому прин-
ципу, является попытка немецкой политической философии XIX века опре-
делить некоторый набор институтов, каждый из которых имеет свое глубо-
кое и незыблемое значение; и перечислить эти институты в порядке «эво-
люции» достоинства и ранга соответствующих им значений. Национальное
государство помещалось на самый верх как завершение и кульминация, а
также основа всех других институтов.
Гегель - выдающийся столп такого строительства, но он далеко не един-
ственный. Многие из тех, кто горячо спорил с ним, имели просто слегка
отличные взгляды на «эволюцию» или на то, какие особые значения долж-
ны быть приписаны в качестве неотъемлемых
126
винций, княжеств, против распределения власти между феодальными л о р -
дами в некоторых странах против претензий церковного руководства. «Го-
сударство» представляет собой яркую кульминацию великого движения к
социальному единству и солидарности, происходящего на протяжении не-
скольких последних веков и получившего небывалое ускорение благодаря
концентрации и сочетанию энергий пара и электричества. Естественно, что
внимание студентов, изучающих политические науки, неизбежно было по-
глощено этим величайшим историческим феноменом, и вся их интеллекту-
альная деятельность направлялась на формулировку системных положений
о нем. В в и д у т о г о ч т о с м ы с л н о в о г о п р о г р е с с и в н о г о д в и ж е н и я с о с т о я л в
учреждении объединенного государства в противовес инертным мелким со-
циальным единицам и в пику амбициям борцов за власть, политическая те-
ория выработала догму о суверенитете национального государства, сувере-
нитете внешнем и внутреннем.
Однако, когда процесс интеграции и консолидации достигает своей выс-
шей точки, в о з н и к а е т в о п р о с о т о м , не является ли н а ц и о н а л ь н о е г о с у д а р -
ство, уже стоящее на прочных позициях и б о л ь ш е не ведущее б о р ь б у с могу-
чими силами зла, только инструментом для обеспечения и защиты других,
более д о б р о в о л ь н ы х начал связи людей, чем верховная цель-в-себе. В п о д -
крепление утвердительного ответа м о ж н о указать на два актуальных явле-
ния. П а р а л л е л ь н о р а з в и т и ю более крупной, более полной и более единой
государственной организации происходит эмансипация индивидов от огра-
ничений и рабства, которые ранее диктовались обычаем и классовым стату-
сом. Н о , освобожденные от внешних и вынужденных связей, и н д и в и д ы не-
долго остаются в изоляции. Социальные молекулы тотчас соединяются в
новые организации и ассоциации. Принудительные связи вытесняются доб-
ровольными, а жесткая организация людей - согласно раз и навсегда сде-
ланному выбору и назначенной цели - организацией, в которой воля людей
более непосредственна и подвижна. Т о , ч т о , с о д н о й с т о р о н ы , н а п о м и н а е т
тенденцию к индивидуализму, на деле оказывается движением к несметно-
му разнообразию видов и вариаций общественных связей: политических
партий, производственных корпораций, научных и художественных органи-
заций, профессиональных союзов, церквей, школ, клубов и обществ без чис-
ла, лишь бы культивировались все мыслимые интересы, которые объединя-
ют людей. По мере того как они прирастают числом и значением, государ-
ство тяготеет к тому, чтобы все больше и больше играть роль их регулятора
и п р и м и р и т е л я , о п р е д е л я я г р а н и ц ы д л я и х д е я т е л ь н о с т и , п р е д у п р е ж д а я и
улаживая конфликты.
Его «верховенство» подобно функции дирижера оркестра, который сам
по себе не «делает» музыку, но приводит к гармонии действия тех, кто ее
извлекает и тем самым совершает нечто поистине самоценное. Государ-
ство остается по-прежнему крайне в а ж н ы м , но эта важность все б о л ь ш е
зависит от его способности стимулировать и координировать деятельность
Добровольных формирований. В любом современном сообществе оно лишь
Номинально служит целью, ради которой существуют все иные объедине-
127

ния и организации. Формирования, обеспечивающие поддержку для самых
различных дорогих людям ценностей, становятся подлинными социальны-
ми ячейками. Они встают на место, отводимое в традиционной теории то
просто обособленным индивидуумам, то верховной и уникальной полити-
ческой организации. Плюрализм на роду написан современной политичес-
кой практике и требует поправок к иерархической и монистической теории.
Любое сочетание человеческих сил, способное внести в жизнь свой соб-
ственный ценный вклад, обладает на данном основании неотъемлемым уни-
кальным и абсолютным достоинством, которое недопустимо умалять, счи-
тая его только средством возвеличения государства. Одной из причин нара-
стающей деморализации в период войны является тот факт, что война воз-
водит позиции государства на немыслимую высоту.
Другой конкретный факт - это противоречие между претензией на не-
зависимость и самоопределение как условие существования территориаль-
ного национального государства и ростом международных и так называе-
мых транснациональных интересов. Счастье и горе всякого современного
государства связано с состоянием всех других государств. Пределы слабос-
ти, беспорядка, лживых принципов, характеризующих какое-либо государ-
ство, не совпадают с границами его территории. Они распространяются
далее и поражают другие государства. То же самое верно и в отношении
экономических, культурных и научных достижений. Более того, и границы
добровольных объединений, о которых мы только что говорили, тоже не рав-
нозначны границам политическим. Ассоциации математиков, химиков, аст-
рономов, предпринимательские корпорации, рабочие организации, церкви
- все о н и т р а н с н а ц и о н а л ь н ы , п о с к о л ь к у в н и х п р е д с т а в л е н ы и н т е р е с ы все-
мирного значения. В этом русле интернационализм оказывается не предме-
том стремления, а сбывшимся фактом, не сентиментальной идеей, а реаль-
ной силой. Однако традиционная доктрина особого национального сувере-
нитета пресекает подобные интересы, отключает им кислород. Именно стиль
и д у х п о д о б н о й д о к т р и н ы , и л и д о г м ы , п р е д с т а в л я е т с о б о й с е р ь е з н е й ш и й
барьер для дела эффективного развития интернационального сознания, един-
ственно согласного с движущими силами современного труда, торговли, на­
уки, искусства и религии.
Общество, как уже было сказано, - это множество ассоциаций, а не един-
ственная организация. Общество и значит ассоциация, вступление всех во
всеобщие взаимные отношения и действия, направленные на более успеш­
ную реализацию любой формы опыта, значимость которой прирастает и
укрепляется от того, что это - опыт, разделяемый многими людьми. Следо-
вательно, существует столь же много ассоциаций, сколько видов благ, тем
более несомненных, что по их поводу люди друг с другом общаются и в них
принимают участие. Эти блага буквально неисчислимы. Разумеется, их спо-
собность выдерживать публичность, быть предметом общения есть тот тест,
на основании которого можно решить, является ли заявленное благо истин-
ным или поддельным. Моралисты всегда настаивали на том обстоятель-
стве, что добро универсально, объективно, а не исключительно лично, осо-
128
бенно. Но слишком часто, подобно Платону, они довольствовались метафи-
зическим понятием универсального либо, подобно Канту, логическим по-
нятием такового. Общение, разделение мнений, совместное участие суть
единственные реальные пути к универсализации моральных законов и це-
лей. В течение последнего часа мы настаивали на уникальном характере
всякого внутреннего блага. Но в унисон этому допущению звучит и мысль
о т о м , ч т о о б с т о я т е л ь с т в а , в к о т о р ы х б л а г о о с о з н а н н о реализуется, н е я в л я -
ются фантомом скоротечных чувств или плодом личных предпочтений; это
- о б с т о я т е л ь с т в а у ч а с т и я и о б щ е н и я , т о е с т ь о н и я в л я ю т с я п у б л и ч н ы м и ,
социальными. Даже отшельник беседует с богами и духами; даже неудач-
ник любит компанию; и самый отпетый эгоцентрик имеет толпы последо-
вателей или партнера по добыче благ для себя. Универсализация означает
социализацию, увеличение охвата и диапазона людей, разделяющих одни и
те же ценности.
Все более глубокое осознание того факта, что ценности существуют и
выстаивают только благодаря тому, что люди передают их друг другу в про-
цессе общения, и что ассоциация есть механизм совместного участия, ле-
жит в основе современного смысла гуманности и демократии. В этом спаси-
тельный смысл альтруизма и филантропии, которые при отсутствии данно-
го фактора деградируют в моральное снисхождение и грубое нравственное
вмешательство, принимая форму попыток улаживать дела других людей,
руководствуясь собственным пониманием того, что для них будет благом,
или предоставляя им какие-либо права так, словно это благотворительный
дар. Отсюда следует, что организация никогда не является целью в себе. Она
лишь средство обеспечения связи, умножения полезных точек соприкосно-
вения людей, наставления их взаимоотношений на путь величайшей резуль-
тативности.
Тенденция интерпретировать организацию как самоцель ответственна
за появление всех напыщенных теорий, согласно которым индивиды подчи-
нены некоему институту, удостоенному благородного имени общества. Об-
щество есть такой процесс ассоциирования, при котором опыт, идеи, эмо-
ции, ценности передаются и становятся общими. И индивидуума, и инсти-
туциональные формы организации поистине можно считать подчиненны-
ми этому активному процессу. Индивид подчинен ему потому, что только в
общении и посредством передачи опыта от других и другим он может не
быть бессловесным, просто воспринимающим, примитивным животным.
Только в ассоциации с себе подобными он становится сознательным субъек-
том опыта. Организация, как она в целом подразумевалась в традиционной
теории под понятиями общества или государства, также подчинена этому
процессу, поскольку она становится статичной, жесткой и застывшей в ин-
ститутах во всех тех случаях, когда не служит облегчению и обогащению
контактов между человеческими созданиями.
Долго царившее противоречие прав и обязанностей, закона и свободы
представляет собой другой вариант борьбы между индивидом и обществом
как незыблемыми понятиями. Свобода для индивида означает его развитие,
129

готовность к изменению там, где это необходимо. Она понимается как ак-
тивный процесс - процесс освобождения способностей от всего, что пре-
пятствует их проявлению. Однако, поскольку общество может развиваться
только благодаря тому, что в его распоряжение поступают все новые ресур-
сы, нелепо предполагать, будто свобода имеет позитивное значение для лич-
ности, но при этом негативное для общественных интересов. Общество яв-
ляется крепким, могучим, устойчивым к игре случая только при том усло-
вии, что все его члены могут функционировать, максимально используя
собственные способности. Такого функционирования нельзя добиться, если
не предоставить опыту некоторую свободу выходить за пределы официаль-
но дозволенного. Известная степень явного замешательства и беспорядка,
по-видимому, неизбежно будет сопутствовать отведению дополнительного
поля для проявлений свободы, без которой способности человека не найдут
себе применения. Но в социальном, как и в научном, плане самым главным
является не избежание ошибок, а возможность делать их в таких условиях,
которые позволят обратить их на пользу и более разумно действовать в бу-
дущем.
Если британская либеральная школа социальной философии* была склон-
на в присущем ей духе атомистического эмпиризма представлять свободу и
реализацию прав как цели в себе, то это не значит, что за противоядием нам
следует обращаться к философии фиксированных обязательств и авторитет-
ных законов, характерной для немецкой политической мысли. Последняя,
как это подтвердили реальные события, опасна тем, что несет в себе угрозу
для свободного самоопределения некоторой части общественных групп. Но
она еще и внутренне слаба, о чем говорят ее конечные следствия. Питая
враждебное отношение к свободному экспериментированию и власти и воле
индивидуума в определении общественной ситуации, она стремится огра-
ничить способности многих, если не большинства, индивидов к эффектив-
ному взаимодействию в социальных процессах и, таким образом, не позво-
ляет обществу получить полноценный вклад со всех его членов. Лучшей
гарантией коллективной работоспособности и могущества является свобо-
да и участие всего разнообразия индивидуальных способностей в проявле-
нии инициативы, планировании, предвидении, энергичном действии и тер-
пении в реальном деле. Личность должна быть образованной, но она не мо-
жет быть образованной, если ее функции ограничены чем-то техническим и
специальным либо какой-то малозначительной для жизни формой отноше-
ний. Полноценная образованность находит место только в том случае, когда
каждая личность принимает ответственное, сообразное своим способнос-
тям участие в формировании целей и политики социальной группы, к кото-
рой она принадлежит. В этом факте зафиксировано все значение демокра-
тии. Демократию нельзя воспринимать как явление сектантское или расо-
вое, а также как освящение некоторой формы правления, законность кото-
рой уже подтверждена конституцией. Демократия есть не более чем имя для
того факта, что человеческая природа способна к развитию только тогда,
когда ее элементы задействованы в работе над вещами общественного
130
значения, ради которых мужчины и женщины объединяются в группы: се-
мьи, производственные компании, правительства, церкви, научные обще-
ства и так далее. П р и н ц и п д е м о к р а т и и действует в рамках не более чем од-
ной конкретной ф о р м ы ассоциации, - скажем, промышленной и торговой,
равно как и организации правительственной. Отождествление демократии с
политическим демократическим режимом, с чем связана большая часть ее
поражений, обязано, впрочем, традиционным идеям, превращающим ин-
дивида и государство в готовые, неизменные сущности-в-себе.
Найдя адекватное воплощение в общественной жизни, идеи вольются в
некий моральный фундамент, вследствие чего идеи и верования станут бо-
лее г л у б о к и м и , н а ч н у т передаваться и п о д д е р ж и в а т ь с я бессознательно. О н и
обогатят воображение, но умерят желания и аффекты. Они не составят ком-
плекс идей, к о т о р ы е следует разъяснять, оправдывать и доказательно отста
ивать, а будут представлять собой непринужденный способ видения жиз-
ни. Впоследствии они станут своего р о д а религиозными ценностями. Воз-
родится дух религиозных верований, так как теперь он придет в гармонию
с н е о с п о р и м о й в е р о й л ю д е й в н а у ч н ы е п о л о ж е н и я и и х о б ы ч н о й , п о в с е -
дневной социальной активностью. Будет отнюдь не обязательным вести ти-
хую, почти незаметную и как бы смиренную жизнь, непрерывно вгрызаясь
и углубляясь с а н а л и з о м в т о л щ у н а у ч н ы х и д е й и убеждений. И д е и и в е р о в а -
ния станут глубже и интенсивнее, но не таким путем, а вследствие того, что
их будут питать человеческие эмоции и преломлять образное видение и
возвышенное искусство, в то время как сейчас они держатся только на бо-
лее или менее с о з н а т е л ь н о м усилии, ц е л е н а п р а в л е н н о й рефлексии и осмыс­
лении. Они узкоспециальны и абстрактны, потому что пока еще не стали
привычным объектом чувств и воображения.
Мы начали с указания на то, что европейская философия возникла в тот
момент, когда интеллектуальные методы и научные результаты отмежева-
лись от социальных традиций, закреплявших и воплощавших в себе п л о д ы
спонтанных желаний и представлений. Мы отметили, что с тех пор перед
философией всегда стояла проблема примирения сухого, скудного и пост-
ного научного мировоззрения с упрямо напоминавшим о себе горячим и щед-
рым потоком образных верований. Понятия возможности, прогресса, сво-
бодного движения и бесконечно богатого выбора ввела в обиход современ-
ная наука. Но до тех пор, пока они изолированы от воображения, наследие
неизменных, раз и навсегда упорядоченных и систематизированных идей о
веществе и механизме будет, словно мертвый груз, давить на эмоции, па-
рализуя религию и извращая искусство. Как только освобождение челове-
ческих способностей перестанет казаться угрозой для организации и сло-
жившихся институтов, чем-то практически неотвратимым и к тому же мо-
гущим нарушить консервацию самых дорогих ценностей прошлого, как толь-
ко оно начнет действовать в качестве творческого социального фактора, ис-
кусство больше не будет казаться р о с к о ш ь ю , чем-то чуждым в м о р е повсед-
невных забот о д о б ы ч е насущного хлеба. Если перевести это на язык эконо-
мики, добыча средств к существованию окажется заодно с достижением та-
131

кой жизни, которая стоит того, чтобы жить. И как только мы сможем не-
принужденно ощутить всю эмоциональную, а кто-то, возможно, скажет «ми-
стическую», силу общения - этого зеркала совместного существования и
совместного опыта, - то всю тяжесть и грубость современной жизни иску-
пит такой благодатный свет, который еще никогда не сиял над землей или
морем.
Поэзия, религия, искусство - это великие ценности. Их нельзя сохра-
нить, задержавшись в прошлом и тщетно пытаясь реставрировать то, что
было сломлено всем ходом событий в сфере науки, производства и полити-
ки. Они представляют собой цвет мыслей и желаний, которые незаметно
вследствие многих и многих тысяч повседневных ситуаций и контактов
составляют ресурсы воображения. Не следует ждать, что они встретятся в
опыте; их нельзя заставить реализоваться. Дух дышит, где хочет*, и к
царству Божию в таких вещах ведет не наблюдение. Но если нельзя сохра-
нять или возвращать к жизни посредством осознанной воли те источники
религии и искусства, доверие к которым было утрачено, то вполне осуще-
ствимо такое развитие живых и насущных истоков религии и искусства,
которое только можно себе представить. Конечно, не посредством каких-то
действий, прямо направленных на их производство, а благодаря вере в ак-
тивные тенденции нового дня, которая должна прийти на смену боязни и
неприятию таковых, а также благодаря решимости разума следовать за со-
циальными и научными переменами, куда бы они нас ни вели. Сегодня мы
еще очень слабы в идеальной сфере, потому что наш разум не в ладу со
стремлениями. Грубое давление обстоятельств заставляет нас идти вперед
в к а ж д о й д е т а л и о б ы д е н н ы х в е р о в а н и й и п о с т у п к о в , н о н а ш и г л у б и н н ы е
мысли и желания при этом обращены к прошлому. Стоит философии сооб-
разоваться с ходом вещей и сделать для нас ясным и связным значение каж-
дого конкретного факта, как наука и эмоция проникнут друг в друга, практи­
ка и воображение сольются в объятии. Поэзия и религиозное чувство станут
живыми цветами жизни. В том, чтобы способствовать такому прояснению и
выявлению смыслов текущего хода вещей, и заключается основная задача и
проблема философии в дни перелома.
ПРОБЛЕМЫ
ЧЕЛОВЕКА

ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ
Введение, следующее сразу за этими замечаниями, было написано спе-
циально для данного издания и ранее нигде не публиковалось. Другие ста-
тьи книги являются перепечатками из периодических изданий, в которых
они вышли впервые. Многие из них появились совсем недавно, о чем сви-
детельствуют даты в оглавлении тома. Правда, одна статья была написана
полвека назад и не переиздавалась до сего дня. Моя позиция по различным
философским вопросам конечно же несколько менялась с течением лет. И
само собой разумеется, что именно статьи последнего времени наиболее
точно отражают мои нынешние воззрения. Но, окинув взглядом ушедшую
эпоху, я подумал, что кое-какие из старых эссе тоже стоят переиздания, по-
скольку они предваряют тот путь, по которому я шел все текущее пятидеся-
тилетие.
Несколько включенных сюда статей носят столь специальный характер,
что, казалось бы, они не могут иметь отношения к труду, озаглавленному
«Проблемы человека». Тем не менее им отведено место в томе, поскольку
они воспроизводят разные стороны той работы по самоанализу и самоочи-
щению, которую, как я показал во Введении, должна совершить философия,
если она готова в современных обстоятельствах исполнить роль, ей, строго
говоря, и предписанную.
Дж.Д.
В В Е Д Е Н И Е
П Р О Б Л Е М Ы Ч Е Л О В Е К А И Т Е К У Щ Е Е С О С Т О Я Н И Е
Ф И Л О С О Ф И И
Недавно вышел в свет отчет Комитета Американской философской ас-
социации* —организации, члены которой имеют непосредственное отно-
шение к преподаванию и развитию философии. Ей было заказано «исследо-
вать современное состояние философии и роль, которую философия могла
бы играть в послевоенной действительности». Заказ исходил и финансиро-
вался из непрофессионального источника — Ф о н д а Рокфеллера. Д а н н о е
обстоятельство говорит о том, что тема имеет не только узкоспециальный,
но и общественный интерес. На это указывает и фраза, раскрывающая по-
ставленную перед Комитетом задачу. Комитет попросили исследовать «фун-
кцию философии... в создании свободной и вдумчивой жизни людей в со-
обществе», а также рассмотреть «роль философии в гуманитарном образо-
вании». Книга вышла под заголовком «Философия в американской системе
образования».
Судя по заголовку, Комитет ограничился выполнением самой узкой из
двух возложенных на него задач. Т а к о е чувство, за редкими исключениями,
создается в процессе чтения всей книги. Начавшись с вопросов «Что мы
пытаемся делать? Куда, как нам кажется, мы идем?», введение к докладу
продолжается словами: «В современных обстоятельствах не существует ка-
кой-то официально принятой основы для доктрины по имени «философия»
—основы, отстаивать которую имели бы право избранные для такого дела
ораторы. Есть философия и есть философы, и все они философски р а с х о -
дятся во взглядах именно на те вопросы, которые, собственно, и призваны
рассматривать». И с к р е н н о с т ь ю э т о г о п р и з н а н и я К о м и т е т с н и с к а л п о л н о е

двух поставленных задач, воспроизводят в интеллектуальной форме заблуж-
дения и конфликты, раскалывающие общество в целом. Прежде чем обви-
нять философов в отсутствии единства, мы должны постараться понять, что
согласие между ними в современном мире верней всего указывало бы на то,
как формальна философия, как всецело удалена она от проблем и вопросов
реальной жизни.
Поэтому я предлагаю рассмотреть современную ситуацию в филосо-
фии с точки зрения ее важности для человека. Законное место тех расхожде-
ний в выводах, на которых строятся всяческие системы и «измы», — это
среда профессиональных философов, это стены учебных заведений, где пре-
подается философия. Для общественности же они куда менее значимы, чем
вопрос о том, что пытаются сделать философы и что они могли бы сделать,
если бы имели на это решимость. Людей интересуют в основном вопросы
такого рода: что представляют собой особая цель и круг занятий всякой фи-
лософии? как они соотносятся с теми делами и заботами, из которых скла­
дывается сегодня сфера проблем человека?
I
Начнем, пожалуй, с того, что в настоящий момент у нас все еще суще-
ствует одна-единственная философия, которая гордится принадлежащим ей
«официально принятым сводом идей» и штатом «строго избранных орато-
ров», приставленных для обнародования ее сути. Адепты философии дан-
ного типа не фигурируют в докладе Комитета, что само по себе уже указы-
вает на глубокий раскол в современной жизни. Ведь эта философия принад-
лежит системе, претендующей на божественное происхождение и постоян-
ные поддержку и наставление свыше. Ее идеи имеют авторитет просто по-
тому, что их источник—божественное откровение. Те философы, чьи пози-
ции отражены в докладе, формулируют положение, согласно которому фи-
лософские доктрины должны строиться на основах, независимых от боже-
ственного откровения и не нуждающихся в том, чтобы их органом был ка-
кой-то особый институт. Философия божественного и теология сложились
в п е р и о д С р е д н и х в е к о в , в т о в р е м я к а к ф и л о с о ф с к и е в о з з р е н и я , п р е д с т а в -
ленные в Докладе, возникли на иных направлениях и большей частью воп-
реки тем интересам и склонностям, под влиянием которых шло формирова-
ние старой философии.
Грубо говоря, эта рознь в сфере философии воспроизводит реальный
раскол современной жизни—раскол между ее старыми и новыми движу-
щими силами, между божественным и всем тем, что, напротив, может назы-
ваться светским. Она отражает общественные условия, более чем целое поко-
ление назад приведшие Мэтью Арнольда* к мысли, что современный человек
... скитается меж двух миров: один отжил свое,
другой не в силах народиться.
Тем не менее исследование современного состояния философии наверняка
покажет нам, что в том единственном и главном вопросе, который касается ее
цели и назначения, философия теологического типа и по крайней мере
несколько философий светских вполне согласны друг с другом. А вот
отрицание божественных начал и оснований, разумеется, порождает огромную
пропасть между ними. Однако многие, хотя и не все, философские доктрины,
представленные в Докладе, склоняются к тому, что первейшая цель философии
есть знание о бытии или «реальности» куда более общее, фундаментальное
и п р е д е л ь н о е , чем з н а н и е , к о т о р о е н а м м о г у т о б е с п е ч и т ь инструменты и
методы, находящиеся в распоряжении «специальных» наук. Поскольку все науки,
возможно, за исключением математики, согласно этому взгляду имеют дело с
вещами временными, изменчивыми, случайными, тогда как философия стремится
к з н а н и ю всего в е ч н о г о и внутренне н е о б х о д и м о го, з н а н и ю с т о л ь первичному
и о к о н ч а т е л ь н о м у , ч т о т о л ь к о о н о о д н о м о ж е т служить т в е р д ы м о с н о в а н и е м
для претензий на истинность, отстаиваемых низшими формами знания.
Для нас важен именно сам факт глубоких расхождений во взглядах фи-
лософов, а не вопрос о том, кто прав, кто виноват. Разлад в самой жизни,
проявляющийся новомодными отклонениями и отказом от былых обычаев и
догм, столь всеобъемлющ, что буквально невозможно указать на то, чего бы
он еще не затронул. Политически он выразился в таких движениях, которые
почти в каждой стране привели к отделению церкви от государства.
Вследствие развития промышленности и торговли над всей когда-то вполне
стабильной средой, в которой прежде царила традиция, установилась
власть непостоянства. Стали культивироваться новые интересы и удоволь-
ствия, отличные от тех, к о т о р ы м в средневековую эпоху власти духовенства
приписывалась высшая ценность. Ч т о же до естественно-научного и истори-
ческого познания, то развитие новых методов исследования основательно
потрясло астрономию, физику, биологию, антропологию, а также изучение
истории, считавшееся прерогативой теологической философии. Раскол между
теологией и позитивными науками, между мирским и небесным, между це-
лями преходящими и так называемыми вечными в результате породил не-
кие специфические расхождения, к о т о р ы е , п р и н я в ф о р м у «дуализмов», о б о -
значили проблемы исторически «новой» философии.
Все же с а м о е у д и в и т е л ь н о е в н о в ы х ф и л о с о ф с к и х т е ч е н и я х — э т о соче-
тание сильного акцента на важности перемен, произошедших в политике,
промышленности и науке уже после Средних веков, с нежеланием отринуть
старое классическое мнение, будто главная задача ф и л о с о ф и и — э т о поиск особой
реальности, куда более фундаментальной и абсолютной, чем это может быть
свойственно или уже свойственно фактам, открываемым наукой

кой, главной «проблемой» философии стала сама «возможность знания»
вопрос об условиях познания, задаваемых до того, как собственно знание
возымеет место. Чем пышнее цвело древо фактического знания, тем более
всецело погружались оппонирующие друг другу философии в строитель-
ство «основ познания» — вместо того, чтобы обратиться к уже имеющему-
ся знанию и использовать его для выявления и решения своих философских
задач. Труд, давший когда-то имя философии—Поиск мудрости,—отошел
на задний план. Ведь мудрость, в отличие от знания, использует информа-
цию для разумного ведения человеческих дел. Трудности философии воз-
никли потому, что, несмотря на стремительный рост всей массы наличного
знания, она столь же стремительно углублялась в решение задач, уже не на-
сущных для человека.
Действительные же проблемы, столь глубоко человеческие, что их мож-
но назвать нравственными символами нашей эпохи, тем временем умножи-
лись и усугубились. Они проникли почти во все сферы современной жизня
—быт, производство, политику. И именно в тот период, когда все это про-
изошло, философия отвела большей части данных проблем второстепенную
роль—роль дополнения к общепринятым проблемам познания. С другой
стороны, реальное знание и прикладная наука — изобретения, совершен-
ствование технологий—достигли сегодня такого уровня, что извечная про-
блема их оснований и проблема возможности знания вызывают в настоящее
время лишь узкий профессиональный интерес. Жалкий остаток философии,
утратившей внимание к поистине насущным вопросам и занятой предмета-
ми, далекими от реальных человеческих интересов, теперь вполне оправды-
вает то недоверие людей, которым она постепенно себя окутывала. И эта
нелестная репутация в свою очередь решающим образом сказывается на оп-
ределении ее роли в мире.
В с а м о м деле, н а ч т о с п о с о б н а ф и л о с о ф и я , к о т о р а я , в м е с т о т о г о ч т о б ы
изменять ситуацию в сфере науки и важнейших для человека вещей, упрямо
исследует вопрос об условиях знаний , и г н о р и р у я п р и э т о м н а с у щ н у ю п р о -
блему его реальных или возможных последствий! Т о л ь к о исследование, цель
которого состояла бы в систематическом выявлении последствий развития
науки, в ответе на вопрос, почему они такие, а не иные, в разъяснении тех
особых ситуаций, когда научный метод влияет на обстоятельства жизни лишь
посредством каких-то норм, не подлежащих научному анализу,—только
такое исследование могло бы р ассчитывать на некоторую общественную роль,
на известное участие в формировании у членов общества либеральных, про-
веренных временем и обоснованных фактами убеждений.
II
В с о в р е м е н н о м м и р е н а у ч н ы е м е т о д ы в л и я ю т н а ф о р м и р о в а н и е к о н к -
ретных экономических условий, в которых живут массы людей. Но в сво-
бодном, органичном определении необходимых человеку нравственных ори-
ентиров они не участвуют, там все зависит от доминирующих условий жиз-
138
нии актуальной иерархии целей и ценностей. Судьбу этих самых важных
вещей поэтому решают привычки, предрассудки, классовый интерес и тра-
диции, закрепленные в институтах, плоды которых некая верховная сила
предназначила большей частью их же управителям. В связи с этим особого
упоминания заслуживает одно из последних течений в философии. Оно по-
прежнему верно идее о том, что основной интерес философии адресован
некой сверхреальности, направление поиска которой задают главным обра-
зом математика и подобная ей символика; но при этом оно совершенно нис-
провергает аспект философии, всегда именовавшийся «поиском мудрости»,
фактический уход современной философии от политических и нравствен-
ных тем данное течение возводит в официальный идейный отказ от всякой
целесообразности разумного внимания к ним. Оно зиждется на том взгляде,
что практические действия людей, будучи, конечно, полны великой и глубо-
чайшей важности, все же представляют собой продукт мнений и ценностей,
а следовательно, п о с а м о й с в о е й п р и р о д е о н и н е п о д в е р ж е н ы суду и н т е л -
лекта, равно как и осуждению либо признанию, построенным на каких-то
разумных основаниях. Данное движение в самой пламенной форме привер-
жено идее древних греков, согласно которой «теория», по существу, первич-
на по отношению к любой разновидности практического интереса, интере-
са к вещам, которые меняются и текут, создавая своеобразный резонанс с
вечностью Бытия. Кое в чем, однако, это течение даже «превосходит» клас-
сическую доктрину. В рамках этой доктрины практическая деятельность счи-
талась материалом для высших форм знания. Согласно современному на-
правлению, нравственные деяния с их спецификой—«внутренними» цен-
ностями, или «самоцелями», ни с какой из возможных форм познания вооб-
ще не могут соприкасаться.
Один яркий представитель этой школы современной мысли недавно
написал, что «действия людей в бесчисленном множестве важных аспектов
всегда зависели от представлений самих людей о мире и человеческой жиз-
ни, равно как и о том, что есть добро и зло». Но еще он написал, что пред-
ставления о «сути добра и зла», которых держится человек, целиком и пол-
ностью зависят от его пристрастий и антипатий. Эти последние в свою оче-
редь настолько индивидуальны и личны - в понятиях философии «субъек-
тивны», - что не способны производить суждения, имеющие «объектив-
ную» основу. Поскольку пристрастия и антипатии лежат в какой-то очень
закрытой личной сфере, к влиянию знания они безразличны. Разумному
анализу можно подвергнуть «внешние» или «инструментальные» ценнос-
ти. Ведь они лишь средства, но не цели в сколько-нибудь истинном смысле.
Их эффективность как средств можно определять с помощью методов, спо-
собных выдержать научную проверку. Но «цели», которым они служат (на
сей раз действительно цели), представляют собой лишь предмет случайной
и б е с с о з н а т е л ь н о й л ю б в и л и б о н е н а в и с т и р а з н ы х г р у п п , к л а с с о в , с е к т , р а с
или кого угодно еще.
Реальное, или конкретное, положение людей в любой точке мира, то
есть отпущенные им возможности и ущербность в чем-то их статуса, их

счастье и страдания, способ и степень их причастности «к бесчисленным
проявлениям добра и зла», отныне зависит от вещей, являющихся, со-
гласно данной точке зрения, простыми средствами. Вдобавок ко всему нам
говорят, что они совершенно произвольны и безответственны по отноше-
нию к целям, которым в конечном итоге служат, хотя именно эти цели и
представляют собой все, что превозносит человечество! Какая же судьба
ждет человека в будущем, если условия его жизни будут совершенствовать-
ся такими же темпами, как сейчас, а все их последствия будут неизбежно
зависеть от склонностей и антипатий, связанных в свою очередь с бессозна-
тельными привычками и правилами, с классовым и сектантским способом
деления власти между сильным и слабым? Сколь бы ни был узкоспециален
«теоретический» взгляд этой философской школы на абсолютную реаль-
ность, вопрос об истинности или ложности данной части доктрины, несом-
ненно, имеет всеобщее значение.
Если бы подобная философия имела широкое признание, то она послу-
жила бы мощным импульсом движения за «мораторий на науку». Ведь со-
гласно философии такого типа те ценности, которые стали «средствами» и
только средствами, вышли именно из науки. По ее мнению, между исполь-
зованием энергии расщепленного атома для уничтожения человечества и ее
применением в мирном производстве с тем, чтобы жизнь стала богаче и бе-
зопасней, не существует никакой разницы, достойной интеллектуального
анализа и приложения. Данный факт еще не говорит о ложности доктрины.
Но он, безусловно, дает повод к серьезному рассмотрению тех оснований,
на которых она строится. Так или иначе, проблема оценок и ценностей в
последнее время все больше выдвигается на первый план. Произведенный
ею резонанс наверняка будет способствовать тому, что на какой-то период
она станет центральной проблемой.
Между тем широкая популярность, которая, вероятно, выпадет на долю
этой доктрины, почти автоматически сыграет на руку божественной, теоло-
гической философии. Ведь последняя также держится того представления,
что всеобщие первоначала недоступны открытиям и суждениям человека-
Правда, она еще убеждена в том, что откровение свыше дает нам совершен-
ное лекарство от всех проблем. В столь трудные, как нынче, времена фило-
софия, отрицающая возможность каких-то естественных, человеческих спо-
собов обоснования суждений о добре и зле, неизбежно сработает на благо
тех, кто мнит себя хранителем неких сверхчеловеческих, сверхъестествен-
ных средств для определения истинных первоначал, тем более что обычно
эти «хранители» заявляют, что у них есть реальные силы, гарантирующие тем,
кто поверит в провозглашенную ими истину, достижение абсолютного добра.
III
Следует упомянуть и о другой тенденции в формировании современ-
ной ситуации в философии. Ею как бы отрицается все, что утверждается
только что рассмотренным нами движением, и утверждается все, что отри-
140
цается последним. Она знаменует собой полное крушение той части фило-
софской традиции, которая основана на представлении о том, что задачи
Философского исследования определяются его объектом—высшей реаль-
ностью. Она узаконивает положение, согласно которому цель и деятель-
ность философии всецело связаны с той самой частью исторической тра-
диции, которая называется поиском мудрости, иными словами, поиском
целей и ценностей, задающих направление совместным человеческим уси-
лиям. Она строится на мнении, что средства для ведения этого поиска дает
не знание о вечной, всеобщей действительности, а обращение к методам и
результатам другого, самого лучшего из наших знаний, которое зовется
научным. Она зиждется на том, что ограниченность в применении этих
методов вполне преодолима—нужно лишь расширить горизонты доказа-
тельного знания, выступающего как критерий научности, расширить эти
горизонты повсюду, начиная от проблем физики и физиологии до соци-
альных и чисто человеческих вопросов. Разновидности этого движения
носят названия прагматизма, экспериментализма, инструментализма. Но
важны не названия движения, а его позиции по поводу особой цели и
области философского исследования, а также по поводу того, как это
исследование должно протекать.
Данное направление обвиняют в детской доверчивости науке, но при
этом не учитывают, что сама наука кажется его сторонникам все еще пребы-
вающей в младенческом периоде. Его сторонники полагают, что научный
метод исследования еще и не начинал взрослеть. Они уверены, что «зре-
лым» научный метод станет лишь тогда, когда его применение распростра-
нится на все аспекты всех вопросов, имеющих значение для человека. Они
считают, что большинство вполне преодолимых зол нашего времени проис-
ходит от ничем не сбалансированного исключительного применения мето-
дов исследования и проверки, составляющих все то, что только и смеет звать-
ся «наукой». Они уверены, что сегодня главная задача философии определя-
ется вопросами и проблемами, которые связаны именно с данным положе-
нием вещей, в частности, она состоит в создании некоего гуманитарного
видения того, как могли бы осуществляться необходимые социальные пре-
образования.
Из данного представления о цели и сфере деятельности философии вы-
текает, что настала пора решительно пересмотреть значение в философском
контексте таких слов, как «всеобщность» и «предельность». Они утрачивают
смысл, который был присущ им во времена, когда философия считалась при-
ближением к знанию о «реальности», главенствующей над предметами спе-
циальных наук. В русле человеческой деятельности, в свою очередь веду-
щей к добру или злу, возникает ряд проблем, которые в известное время и в
известном месте занимают столь центральное, стратегическое положение,
что их острота с точки зрения практики заслуживает считаться «предель-
ной» и «всеобщей». Эти проблемы требуют максимальной степени посто-
янного и вдумчивого внимания. Не так уж важно, назовем мы это внимание
философией или как-то иначе. По-человечески чрезвычайно важен сам факт
141

такого внимания, а также важно, чтобы к этой сфере привлекались самые
лучшие и испытанные средства проведения исследований.
Привязка вышеупомянутых проблем ко времени и месту должна озна-
чать, что у данного взгляда на задачи философии нет ничего общего с идеей
о «вечности» ф и л о с о ф с к и х п р о б л е м . С о г л а с н о э т о м у взгляду, идея «вечнос-
ти» имеет, напротив, обструктивн
которые н а с у щ н ы сегодня и сейчас, н е м о ж е т б ы т ь чересчур о б ш и р н ы м и л и
длительным. И з о л я ц и е й и о г р а н и ч е н н о с т ь ю ч р е в а т а не « о т н о с и т е л ь н о с т ь » ,
а абсолютность. В к о н ц е к о н ц о в п р и ч и н а , из-за к о т о р о й а б с о л ю т и з м т а к ка-
рикатурно ополчается на относительность, заключается в том, что поиск свя-
зей между с о б ы т и я м и представляет с о б о й верный способ с о к р у ш и т ь то п р и -
вилегированное право на свободу от анализа, которым очень дорожит лю-
бая форма абсолютизма, однажды приписав его себе.
IV
Все с к а з а н н о е ранее нуждается в и л л ю с т р а ц и и . К а к и е о с о б ы е п р о б л е -
мы и вопросы данное философское движение выдвигает на место прежних
проблем, настолько никчемных, что они лишь мешают философии испол-
нять приличествующую ей в современном мире роль? Если я отвечу, что
философии нужно как минимум навести порядок в собственном доме, то
вы, наверное, решите, что от круга человеческих вопросов и проблем я сно-
ва возвращаюсь к более техническим аспектам профессиональной филосо-
фии. Такой упрек мог бы быть справедливым, если бы то нечто, ч т о стоит
убрать из философских доктрин, не препятствовало осознанию нашей чело-
веческой ситуации, не искажало ее. Вот вам один показательный пример.
Философы отделили «дух» от «материи», вознесли то, что было принято
считать идеальным и духовным, на самую вершину бытия, а то, что называ-
лось материальным и мирским, низвели на низшую ступень; все это, несом-
ненно, было отражением экономического и политического деления обще-
ства на классы. Р а б ы и ремесленники (располагавшие не большей полити-
ческой свободой, чем бесправные рабы) имели дело с «материальным», то
есть п р о с т о со средствами к х о р о ш е й ж и з н и , в к о т о р о й им не б ы л о места.
Свободные граждане ничуть не стремились к тому, чтобы делить с ними
труд, к о т о р ы й считали низменным. Отсюда совершенно естественно выте-
кало обособление высшего, то есть разумного и теоретического, познания
от практического, то есть низшего, вспомогательного, связанного с простой
рутиной, а также возникал раскол между идеальным и материальным.
Откровенное рабство и крепостничество остались в далеком прошлом.
Но обстоятельства современной жизни все еще поддерживают раскол меж-
ду этими видами деятельности—сравнительно неблагородной, обслужива-
ющей, с одной стороны, и свободной, д у х о в н о й — с другой. Некоторые пе-
дагоги уверены в том, что делают доброе дело, подчеркивая существенные
различия между дисциплинами, которые они называют гуманитарными и
механическими, утилитарными. Обособление экономических, коммерчес-
ких и финансовых вопросов от политических и м о р а л ь н ы х привело к созда-
нию весьма влиятельных экономических теорий, которые тем самым как бы

ную обособленность и, несомненно, препятствуют созданию средств и про-
грамм, с помощью которых наука и технология (как прикладная сфера на-
уки) смогли бы решать более человечные, более гуманитарные задачи, чем
сегодня.
Данный пример одного из видов вопросов и проблем, которыми не ме-
шало бы заняться современной философии, привлекает наше внимание к
другой проблеме, столь тесно связанной с этим примером, что фактически
это та же проблема в иной форме. Господствующее в современном пред-
ставлении вне и внутри профессиональной философии деление ценностей
на существенные и поверхностные, главные и вспомогательные воспроиз-
водит в интеллектуальной форме разделение целей и средств. Этот вид фи-
лософского «дуализма» вносит еще более донаучную, дотехнологическую,
до демократическую атмосферу в современную философию, причем мето-
дом настолько реакционным, что его необходимо изжить до конца. Филосо-
фов здесь вновь ожидает тяжелая, напряженная работа, конечно, если они
намерены способствовать тому, чтобы известные нам потенциальные мощ-
ности современной науки и технологии получили для человеческих дел по-
истине освободительное значение.
Сама идея целей-в-себе, отличных от целей, которые называют просты-
ми средствами, свидетельствует о сохранности прежней ситуации в фило-
софии, несомненно тормозящей ее развитие сегодня. Теоретическая при-
мета этой ситуации — поразительная верность философов абсолюту воп-
реки тому, что наука у ж е з а м е н и л а его п о в с е м е с т н о у с т а н о в л е н н ы м и связя-
ми бытия. О несокрушимой власти данной идеи говорит тот факт, что се-
годня есть философские школы, которые, даже желая слыть очень модны-
ми и самостоятельными — вроде одной из описанных выше, — ничуть не
отказываются от представления, будто действительно существует нечто
такое, что может быть целью, но не быть в то же время средством. Откажи-
тесь от этой идеи — и тогда исчезнут все основания считать, что теорети-
чески нравственные цели не могут иметь «объективной» фактической де-
терминации, свойственной целям в прикладных областях. Демократичес-
кий слом фиксированных разграничений между «высшим» и «низшим» в
философии еще только намечается.
Обращение к ценностям данного рода позволяет нам затронуть и дру-
гую сторону работы, предназначенной для философии, которая хочет иг-
рать свою роль в современном мире. Один из доводов в пользу того, что
«ценности как ценности» не должны иметь контактов с обоснованным суж-
дением, состоит в ссылке на их якобы субъективную п р и р о д у . С и л ь н е й ш и й
акцент на дуализме субъективного и объективного в современной филосо-
фии очевиден даже школярам. Когда-то, на заре современной науки, эта дог-
ма имела некоторое практическое значение. У науки было много противни-
ков, с которыми приходилось вести борьбу, и она стала прибегать к такому
средству, как противопоставление «внутренней» силы всезнающего духа и
Эго — «внешней» силе привычки и искусственных правил. Но поддержка
такого деления сегодня, когда реальные успехи науки показали, что человек
144
принадлежит миру, а не противостоит ему, существенно препятствует раз-
витию интеллектуальной полемики по всем общественным проблемам. Если
Философия намерена способствовать углубленному исследованию соци-
альных вопросов, то в первую очередь она должна всем сердцем принять
тот факт, что никаких оснований для жесткого разграничения явлений более
не существует.
Все, ч т о м ы т о л ь к о ч т о рассмотрели, содержит п р и м е р ы п р о б л е м , н а д
которыми философии надлежит совершить тяжелую, а для многих из нас и
неприятную работу. Эта работа, взывающая к самой точной и критической
мысли, направлена против увековечения отживших предпочтений, которые
мешают людям, занятым философской рефлексией, осваивать вновь откры-
тые возможности. Т а к о в аналитический или, если позволите, о т р и ц а т е л ь -
ный аспект задачи, к о т о р а я стоит перед философией в современных услови-
ях. Н о простое о т р и ц а н и е — е щ е н е все. О т р и ц а н и е — э т о о б р а т н а я с т о р о н а
той положительной и конструктивной р а б о т ы , которую философия может и
потому должна осуществить. Сама по себе философия не способна разре-
шить конфликты и сломать заблуждения современного мира.
Только объединенные граждане всего мира своими коллективными уси-
лиями могут совершить эту работу, весьма впечатляющим примером кото-
рой является восстановление мирных условий существования. Но для со-
здания руководящих идей и планов действия требуются интеллектуальные
инструменты. Ради успешного хода работы интеллектуальные инструмен-
ты необходимо простерилизовать и заострить. Сама работа крайне заинте-
ресована в том, чтобы все лучшие инструменты по мере их усовершенство-
вания задействовались в ней. Т о л ь к о будучи активно востребованными для
решения современных проблем человека, они смогут избежать коррозии.
Проверка и испытание работой и ее результатами—единственное средство,
которое может уберечь их от темных пятен, источников инфекции. И тот
факт, что вышеупомянутые планы, меры и средства, которые еще нужно со-
здать, будут всего л и ш ь гипотезами, вновь говорит нам о близости филосо-
фии п о з и ц и я м и духу исследований, о б е с п е ч и в ш и х успешность н а у ч н о г о
подхода в других областях.
То состояние, в котором пребывала физическая наука всего несколько
веков назад, сегодня актуально л и ш ь для исторического исследования —
настолько далеки ее тогдашние предмет и методы от того, что мы теперь
называем «наукой». В те времена препоны к созданию новых методов и
пользованию ими были не только теоретическими. Старинные мнения и пути
познания так тесно сопрягались с традиционными устоями и правилами,
что выступление против них воспринималось как протест против этих усто-
ев и правил. Тем не менее нашлись немногие, кто отважился на глубокую
непримиримую критику не только общепринятых положений, но и всего
веками господствовавшего мировоззрения и методов. Они к тому же выдви-
нули н о в ы е г и п о т е з ы , на к о т о р ы е м о г л и о р и е н т и р о в а т ь с я д а л ь н е й ш и е ис-
следования природы. Некоторые из этих гипотез были столь общего толка,
что сегодня их скорее сочли бы «философскими», чем «научными». И все
145

же они не только исполнили работу по очистке методов исследования, но и
определенно способствовали направлению его в надлежащее русло, что обес-
печивало надежные, проверяемые результаты.
Результативность исследования социальных предметов сегодня находится
на том же уровне, что и результативность физического исследования тремя-
стами годами ранее. Теперь нам необходима своего рода глубокая и всесто-
ронняя критика действующих методов и устоев науки и создание плодотвор-
ных гипотез, подобных тем, что всего лишь несколько веков назад положи-
ли начало революции в области физического познания. Возможности здесь
так же велики, как и потребности. Однако силы, препятствующие работе по
социальным проблемам, куда серьезнее тех, которые прежде препятствова-
ли исследователям божественных сфер. Вначале мы повсюду должны дос-
тичь согласия с тем фактом, что знание, включая науку как его ярчайшее
выражение, не лежит где-то вне социального действия; напротив, оно само
есть форма общественной активности в не меньшей степени, чем сельское
хозяйство или транспорт, поскольку это то, чем занят человек, возделывая
землю или управляя кораблем. Критической, «очистительной» стороной дан-
ного подхода является требование глубокого разрыва со всеми доктринами, в
которых знание связывается с «духом» и преданным ему личным я, то есть
чем-то обособленным и замкнутым. Началом позитивного пути является
всестороннее рассмотрение естественных—биологических и социальных
—условий, в которых знание развивается на самом деле.
Такова подготовительная работа. В целом можно сказать, что
филос
всех а с п е к т а х ч е л о в е ч е с к о г о з д о р о в ь я м о г л и б ы п р и в е с т и н а с м е т о д ы и р е -
зультаты достоверного научного исследования. В области образования так
называемая прагматическая философия сделала свой первый шаг, чтобы уст-
ранить разделение знания на «утилитарное» и «гуманитарное», разделение,
равным образом обедняющее и первое, и второе. Убеждение в том, что про-
фессиональное образование не может быть гуманным, считалось бы не бо-
лее чем с м е ш н ы м , если бы не и м е л о с т о л ь т я ж е л ы х п о с л е д с т в и й .
Еще один пример подсказывают нам теория и практика политики. Либе-
рализм уже однажды сыграл свою освободительную роль*. Но влияние аб-
солютистских претензий было столь сильным, что либералы придумали миф
об «индивиде», в дуалистической разрозненности противопоставив его тому,
что называлось «Социальным». Э т о заслонило от нас тот факт, что данными
понятиями обозначаются черты и способности людей, проявляющиеся в
конкретных обстоятельствах. Их реальные значения либерализм превратил
в некие с а м о д о с т а т о ч н ы е с у щ н о с т и . С т а л о т р у д н о и д а ж е , п о ж а л у й , н е в о з -
можно признать, что развитие этих черт и способностей зависит от особых
условий, в которых люди рождаются и вырастают. С легкой руки либералов
слова «индивидуальность» и «общество» обозначили нечто законченное и
неизменное, по сути ничем не отличное от предметов оккультных верова-
ний, к о т о р ы е н о в о й тенденции в физическом познании предстояло а т а к о -
вать и разрушить, чтобы затем исполнить свою позитивную работу.
Выше с помощью примеров я указал на кое-какие проблемы, открытые
для глубокого и обобщенного изучения. Л ю б о м у исследованию т а к о г о р о д а
—всегда критическому и конструктивному независимо от того, как мы его
назовем, — уже обеспечена важная роль в мире. В заключение скажу не-
сколько слов об обстановке и климате, в которых эта работа должна прово-
диться. О т р ы в о к из произведения выдающегося американского мыслителя,
написанного добрых тридцать лет назад, поможет нам сделать некоторые
сравнения. Джосайя Ройс** писал: «Вы философствуете всякий раз, когда
критически размышляете над тем, что делаете в своем собственном мире.
Прежде всего вы, конечно, делаете то, что живете. А ж и т ь — з н а ч и т иметь
страсти, убеждения, сомнения и отвагу. Критическое исследование всего,
что означают и влекут за собой эти вещи, и есть философия».
Если в данное описание предмета философии добавить еще обычаи, порядки,
правила, имеющие отношение к нашим страстям и таким вещам, как сомнения,
убеждения, решимость, то оно окажется не сильно отличным от всего сказанного
мной. Но следующее суждение Ройса звучит порази-тельно. Продолжаю
цитировать отрывок: «Мы чувствуем, что наш мир пре-исполнен закона и
значения. Однако следует критически осмыслить: откуда в нас это благостное
чувство реальности и ценности мира? Подобный анализ существования,
проводимый искусно и бескомпромиссно, является соб-
147
V

ственно философией». В этом следующем пассаже как бы естественно пред-
полагается, будто значение и достоинство мира, в котором живет человек,
столь велики, что мы просто не можем не ощущать его домашнего тепла.
Поэтому предписанная философии работа состоит только в том, чтобы ус-
танавливать, всесторонне и тщательно осмыслять и подтверждать тот са-
мый факт, который уже принят ею без доказательств.
Многое изменилось с той поры, когда были написаны эти слова. Воз-
можно, что за ними кроются общие допущения и цели многих классических
систем прошлого. Но в столь неповторимой атмосфере оптимизма, царив-
шей в ту эпоху, когда их вывело перо, было особенно легко думать о вели-
чии, ценности и едином порядке мира. Теперь мы живем в такой ситуации, в
которой мир кажется нам скорее чуждым, чем уютным, и в такую эпоху,
когда новые тенденции в научном познании подрывают нашу старую веру в
«верховные законы». Самое массовое из чувств, которые чаще всего владе-
ют нами в житейских обстоятельствах,—это чувство незащищенности. И
если философия сегодня пытается доказать, что вопреки всем «кажимос-
тям» мир, в котором мы живем, реален и основателен, что он обладает неиз-
менным порядком, смыслом и ценностью, значит, она настраивается на вол-
ну богословской апологетики.
Философии и теперь есть что делать. Она может найти себя в исследо-
вании вопроса о том, почему люди сегодня так отчуждены друг от друга.
Она может заняться созданием плодотворных глобальных гипотез, которые,
будучи своего рода планами действия, разумно ориентировали бы людей в
их поиске возможностей сделать мир еще более достойным и значимым и
по-настоящему более уютным. Исследовательский подход к любой стороне
жизни—образованию, экономике, политике, религии—может способство-
вать приходу того мира, который Мэтью Арнольд справедливо назвал еще
не рожденным. Современной философии нечего и желать для себя лучшей
доли, чем участие в родовспоможении, к чему ее определил Сократ* двадца-
тью пятью веками ранее.
Январь 1946г.
Часть I
ДЕМОКРАТИЯ И ОБРАЗОВАНИЕ
1. Демократические убеждения и образование
Всего каких-нибудь пятьдесят лет назад даже наиболее дальновидные
люди не могли предугадать, какой ход примут последующие события. Осо-
бо примечательна участь надежд тех людей, которые имели самые широки-
виды на будущее: дальнейшее развитие событий, причем не без вмешатель-
ства посторонних сил, приняло ход, совершенно п р о т и в о п о л о ж н ы й ожидае-
мому. Неправота горячего и восторженного идеалиста п р о ш л о г о века стала
столь очевидной, что ее место заняла другая крайность. Один писатель не-
давно даже предложил всем пессимистам объединиться в братство и жить
вместе в своего р о д а социальном оазисе. М о ж н о без труда назвать все п а р а -
графы старой веры, оказавшиеся трагически несостоятельными в свете но-
вого дня.
Первой в этом списке стоит надежда избежать войны. Ожидалось, что
революция, произошедшая в сфере коммерции и средств сообщения, разру-
шит барьеры, к о т о р ы е делали людей на земле чужими и враждебными друг
другу, и создаст атмосферу взаимной зависимости, способную в свою оче-
редь г а р а н т и р о в а т ь д л и т е л ь н ы й м и р . Л и ш ь к р а й н и й пессимист рискнул бы
предположить, что эта взаимозависимость только умножит количество тре-
ний и конфликтов.
Другой частью старой веры являлось представление о том, что револю-
ция, идущая в науке, д о л ж н а привести к росту и р а с п р о с т р а н е н и ю знаний,
за чем в свою очередь непременно последует прогресс просвещения и ра-
зумности во всех других областях. В силу долго господствовавшего убежде-
ния, согласно к о т о р о м у разумность и свобода тесно связаны друг с д р у г о м ,
предполагалось, что борьба за институты демократии и народное управле-
ние, последовательно п р и в е д ш а я к а н г л и й с к о й , а м е р и к а н с к о й и ф р а н ц у з с -
кой революциям, продолжится до тех п о р , п о к а свобода и равенство не ста-
нут о с н о в а м и п о л и т и ч е с к о й в л а с т и в л ю б о й с т р а н е м и р а .
Времена всеобщего невежества и массовой безграмотности фактически
отождествлялись со временами деспотического, репрессивного государствен-
ного правления. Т а к о в третий п а р а г р а ф веры: все философы-обществоведы
были убеждены в том, что действия властей не могут не быть более или

что распространение знаний и демократических институтов должно спо-
собствовать постепенному, но неуклонному ослаблению сил политического
государства. Считалось, что свобода глубоко укоренена в самой природе че-
ловека и по мере распространения рациональных знаний она сможет забо-
титься о себе сама при помощи лишь минимума политической воли, кото-
рый будет состоять в обеспечении внешнего правопорядка.
Еще одна статья старой веры—это всеобщая надежда на то, что огром-
ный, почти неоценимый рост производительности труда, связанный с про-
мышленной революцией, обязательно повлечет за собой подъем уровня жиз-
ни в целом до такой степени, что крайняя нищета практически исчезнет.
Предполагалось, что достойное экономическое существование, респектабель-
ное, как всякая жизнь в достатке, будет обеспечено каждому физически и
нравственно нормальному человеку.
Ход событий, высшей точкой которого явилась современная ситуация,
сам по себе, без помощи каких-либо искусных доказательств, ясно свиде-
тельствует о том, как жестоко должны были обмануться те, кто разделял эти
большие надежды. Вопреки упованиям на всеобщий мир произошли две
войны мирового масштаба, разрушительной силе которых не было равных в
истории. Вместо того чтобы наблюдать постоянное и неуклонное развитие
равенства и демократических свобод, мы видим расцвет мощных тотали-
тарных государств с полным подавлением свободы совести и самовыраже-
ния, превзошедших самые деспотичные из известных истории режимов. В
сфере законотворчества и юрисдикции—этих важнейших орудий обеспе-
чения того, чтобы свобода большинства была тверда и реальна,—сегодня
фактически возрастают масштабы и роль властного произвола. Вместо уп-
рочения экономической стабильности и приближения к победе над беднос-
тью мы имеем сегодня потрясающее усиление глубины и распространенно-
сти промышленного кризиса, в условиях которого все больше работников с
трудом находят себе применение. Социальная нестабильность достигла та-
кой точки, которая может стать началом революции, если этой тенденции не
положить конец.
Со стороны все это выглядит как блестящая победа пессимистов. Но
прежде чем смириться с таким выводом, мы должны убедиться в серьезно-
сти того основания, на которое опирались оптимисты от идеализма. Оно
сводилось к принципу, гласящему, что самые желанные из всех маячащих
нам целей способен сделать явью лишь комплекс сил, объединяемых в по-
нятии «природа». На практике вера в подобный принцип вела к того же рода
результатам, что и одобрение политики бездействия там, где требовались
усилия человеческого ума и воли. Никаких выводов мы не получим, пока не
поймем, каким крахом и банкротством обернулась наша вера в политику
бездействия—политику, позволившую некоему «автопилоту» в виде при-
роды или естественного закона выполнять задачи, посильные, пожалуй, лишь
разуму и воле человека. Мы не достигнем выводов, если не рассмотрим аль-
тернативу этой вере. Что было бы, если бы мы согласились признать: атмос-
фера мира между народами, а также дух свободы и экономической стабиль-
150
ности внутри стран д о л ж н ы быть плодом раскрепощенной и сплоченной
воли людей? П о л и т и к а , известная под термином laissez-faire*, в строго спе-
циальном смысле имеет ограниченное применение. Но ее ограниченное и
узкоспециальное значение лишь подчеркивает широкую распространенность
веры в то, что безличные силы, в народе называемые природой, способны
вершить дела, требующие человеческой интуиции, проницательности, це-
лесообразного планирования.
Не все люди прошлой эпохи были идеалистами. При этом сама идеали-
стическая философия играла и позитивную роль, так как не препятствовала
тем, кто, гордясь скорее своим реализмом, хотел влиять на события и их
последствия, сообразуясь с выгодой для своего личного и классового поло­
жения. Согласованные и коллективные разум и воля не смогли внедриться в
ситуацию, так как люди, имевшие в виду только собственные интересы, при-
зывали их наспех и лишь на короткое время. Это привело к полному разру-
шению и растрате природных ресурсов, росту социальной нестабильности
и отдаче б у д у щ е г о в з а л о г т а к н а з ы в а е м о м у п р о ц в е т а н и ю в п р е х о д я щ е м и
кратком настоящем. Если «идеалисты» заблуждались в том, чего они хоте-
ли, но не смогли достичь, то «реалисты» были виноваты в том, что сделали.
Если первые о ш и б о ч н о полагали, что бездействие, движение по течению
(будь оно с их т о ч к и зрения прогрессом и л и эволюцией) неизбежно п р и в о -
дит к лучшему, то вторые куда более сознательно вели деятельность вредо-
носную, поскольку их требования доверять естественным законам, несом-
ненно, отвечали мотивам личной и классовой выгоды.
И первые, и в т о р ы е п р е н е б р е г л и т о й и с т и н о й , ч т о ни наука, ни т е х н о л о -
гия не представляют с о б о й безличной космической силы, а действуют толь-
ко при участии человеческого желания, провидения, цели и усилия. Наука и
технология—это сферы, в которых человек и природа сотрудничают друг с
другом и где человеческий фактор абсолютно открыт изменению и управле-
нию. Никому и в голову не придет отрицать, что в создании и применении
средств, п р и б о р о в и структур промышленности и торговли играют р о л ь и
человек, и физические условия.
Но на практике, в отличие от этих длинных рассуждений, человека
лишают ответственности за результаты того, что он создает и использует.
Такая позиция повсеместно заставляет нас отказываться от участия в широ-
комасштабном коллективном планировании. Даже в условиях современно-
го кризиса не проходит и дня, чтобы кто-нибудь не высмеял саму идею тако-
го планирования, якобы рожденную в умах мечтательных профессоров или
еще кого-то, р а в н о несведущего в в о п р о с а х п р а к т и к и . Не существует ни од-
ной успешной промышленной структуры, которая своим успехом не была
бы обязана непрерывному планированию в рамках определенной отрасли -
планированию с видами на прибыль,—поэтому все, что я изложил выше, еще
ничего не говорит о том, какой ужасной ценой на тропе нестабильности и войны
мы оплатили свою веру в политику бездействия.
Мы отказались взять на себя ответственность за предвидение и плани-
рование в вопросах внутренней и международной жизни, так как не пожела-
151

ли использовать в социальной сфере, сфере человеческих отношений, мето-
ды наблюдения, истолкования и проверки, которые так привычны в работе
над физическими материями и которым обязано покорение естественной
природы. В конечном итоге мы получили состояние дисбаланса, полного
нарушения равновесия между нашим физическим знанием и знанием соци-
ально-нравственным. Этот дефицит гармонии сильнейшим образом усугуб-
ляет нынешний кризис со всеми его трагическими чертами. Ведь физичес-
кое познание и физические технологии намного превзошли социальное или
гуманитарное знание и технику гуманитарных исследований. Наша неспо-
собность исследовать вопросы, относящиеся непосредственно к человечес-
кой сфере, с помощью научных методов, которые произвели революцию в
познании природы, и позволила современному кризису царить на обществен-
ной сцене.
Перемены в физической части мировоззрения произошли так быстро,
что, возможно, нам и не следовало ждать того же от своих психологических
и нравственных п о з н а н и й . Но все-таки п о р а з и т е л ь н о , ч т о , к о г д а к о ш м а р вой-
ны, социальная незащищенность и угрожающее положение демократичес-
ких институтов уже продемонстрировали актуальность нравственных и ин-
теллектуальных позиций и привычек, которые соответствовали бы новому
состоянию мира, тем не менее была развязана явная кампания по представ-
лению научного подхода этаким козлом отпущения, виновным в сегодняш-
нем зле, насущным путем к спасению от которого якобы может быть только
возврат к верованиям и практике донаучной, дотехнологической эры.
Предпринимаемая время от времени организованная атака на науку и
технологию, суть которых—материалистическая, а роль—та же, что прежде
была у абстрактных нравственных предписаний (абстрактных потому, что
они отлучали цели от тех средств, которые должны были к ним вести), опре-
деляет проблему, с которой нам приходится иметь дело теперь. Податься ли
нам назад или идти вперед, к открытию и использованию на практике тех
средств, которыми наука и технология докажут свое основополагающее зна-
чение для обеспечения благополучия человека? Непривычка применять на-
учные методы для понимания человеческих отношений и интересов, а так-
же для планирования тех мер и средств, которые играли бы в делах человека
ту же роль, что технологии в физической сфере, имеет простое историчес-
кое объяснение. Новая наука начала с предмета, наиболее удаленного от про-
блем человека, а именно—со звезд на небе. Из астрономии новые методы
направились одерживать победы в физике и химии. Много позже наука на-
шла приложение в физиологической и биологической сферах. Ее успехам на
каждом шагу сопутствовало известное сопротивление представителей тра-
диционных институтов, считавших, что поддержка старых убеждений -
это вопрос престижа, и чувствовавших, что их классовое господство нахо-
дится под угрозой. В результате большинство работников науки сочло, что
простейший способ обеспечить себе возможность проводить дальнейшие
исследования—это согласиться на предельную специализацию. Тем самым
они как бы говорили, что их методы и результаты, коль скоро они никак не
152
касаются серьезных нравственных интересов человека, не являются и не
могут являться «опасными». Эта позиция в свою очередь помогла закрепить
и увековечить т р а д и ц и о н н о е противопоставление человека к а к т а к о в о г о всей
остальной природе, а также углубить раскол между «материальным», с од-
ной стороны, и моральным и «идеальным»—с другой.
Поэтому, когда научное исследование, одержав почти полные победы в
области астрономии и физики, а также частичные завоевания в сфере живой
природы, двинулось в область человеческих вопросов и дел, те силы, кото-
рые противились его предыдущим успехам, стали консолидироваться для
финальной атаки на новый аспект науки, поистине имеющий первостепен-
ное и высшее значение. По принципу, согласно которому лучшая защита—
это нападение, уважение к науке и вера в ее перспективы были объявлены
основным источником всех наших нынешних социальных недугов. В совре-
менной литературе, например в следующем пассаже, можно встретить та-
кие снисходительные оценки: «Конечно, н а у ч н ы й подход не стоит осуждать,
хоть он и ведет зачастую к подобной катастрофе...»; из ближайшего контек-
ста следует, что необычайная «катастрофа» мышления заключается в «ошиб-
ках, ведущих к войне... и вытекающих из неверной теории истины». По-
скольку эти «ошибки» порождаются верой в то, что научный метод приме-
ним к анализу человеческой практики, равно как и физических фактов, то
спасение, согласно автору, состоит в избежании «ошибочного использова-
ния методов и результатов естественных наук в решении проблем челове-
ческой жизни».
Три особенности данного пассажа вполне характерны для подобной орга-
низованной, активно действующей кампании. В нем, во-первых, содержит-
ся утверждение, что катастрофы, подобные недавней войне, есть результа-
увлеченности людей методами и выводами науки. Во-вторых, обвинять «ес-
тественные» науки во вмешательстве в человеческие дела—значит тем са-
мым признавать, что человек стоит вне и выше природы и поэтому нам надо
вернуться к средневековой донаучной теории о сверхъестественных осно-
вах и перспективах всей социальной и моральной проблематики. Наконец,
в-третьих, в этом отрывке мы находим противоречащее фактам допущение
о т о м , ч т о в н а ш е в р е м я н а у ч н ы й м е т о д у ж е с е р ь е з н о и с и с т е м а т и ч е с к и ис-
пользуется в решении коренных человеческих проблем.
Я у д о с т о и л с в о и м в н и м а н и е м и м е н н о э т о т п р о ц и т и р о в а н н ы й п а с с а ж ,
поскольку он не хуже других многочисленных реакционных высказываний
передает существо современных проблем. Результаты естественных н а у к
Действительно сыграли, к добру или к худу, большую роль в том, что наш
мир пришел к своему нынешнему состоянию. Но верно и то, что понятие
«естественных» наук всегда ассоциировалось с физикой, а она противопос-
тавлялась гуманитарному знанию так же, как человеку противопоставля-
лось все чисто физическое. Верно, что интересы и силы, атакующие сегодня
науку,—всего лишь посредники, которые от имени некоего сверхъестествен-
ного центра тяготения борются за увековечение в жизни человека этой тра-
гической раздвоенности. Отныне, как нам с каждым днем становится все
153

более ясным, вопрос состоит в том, куда мы двинемся: назад или вперед, к
признанию и в теории, и на практике нерушимого единства человеческого и
природного.
Какое отношение имеет все сказанное к образованию? Ответ на данный
вопрос мы можем почерпнуть из того факта, что люди, выступающие с на-
падками на науку, главным образом критикуют растущее внимание наших
школ к науке и ее использованию в профессиональном обучении. Живя в
мире, который всем, что в нем есть сегодня, обязан большей частью науке и
технологии, они тем не менее полагают, что образование должно повернуться
вспять, а не стремиться даже к той степени признания, которую получили
наука и технология. Они призывают нас обратить взоры к идеологии Сред-
невековья, в которой так называемые искусства отождествляются с литера­
турным творчеством: ситуация, естественная для времен, когда человек еще
не был испорчен знанием о природе и когда литература служила готовым
средством преодоления интеллектуального варварства—невежде достаточно
было познакомиться с достижениями греко-римской культуры. Их предло-
жение настолько далеко от реалий современного мира и так легко игнориру-
ет факты, что нам очень хочется махнуть на него рукой как на пустую фанта-
зию. Но было бы трагической ошибкой столь беспечно отнестись к реакци-
онной критике, поскольку за ней скрываются те самые силы, которые дер-
жат науку в застенке с табличкой «материалистическая и антигуманная» и
тем самым закрепляют традиции и правила, лишившие все то, что считается
нравственно «идеальным», способности к действию, а то, что считается «ма-
териальным», —человеческого значения.
Позвольте мне ненадолго вернуться к началу, где речь шла о том, что
основной ошибкой обществоведов-идеалистов была вера в способность так
называемого «естественного закона» вести нас к желанной цели, оставляя
совместной деятельности людей несущественную роль в этом процессе. Те-
перь настало время понять, что предпочтения и воля человека и есть тот
стратегический центр, от которого зависит достижение столь всеобщей цели,
как мир между народами, обретение экономической стабильности, исполь-
зование политических мер обеспечения свободы и равенства и всемирное
дело демократизации общественного порядка. Каждый, кому близко данное
убеждение, неизбежно приходит к мысли об основополагающей роли обра-
зования в развитии таких нравов и видов на будущее, которые ведут к гос-
подству мира, демократии и экономической стабильности и к тому же стре-
мительно его приближают.
Но стоит нам это понять, как мы сразу увидим, что наше школьное обу-
чение на деле очень мало заботится об активном участии науки и техноло-
гии в формировании наших позиций и наклонностей и в укреплении таких
видов знания, которые могли бы помочь мужчинам и женщинам справлять-
ся с их сегодняшними проблемами. Чисто внешне в изучаемых предметах и
методах преподавания произошли огромные изменения. Однако, рассмот-
рев эти изменения критически, мы обнаружим, что в основном они сводятся
к в ы н у ж д е н н ы м у с т у п к а м и п р и с п о с о б л е н и ю к ч р е з в ы ч а й н ы м обстоятель-
154
ствам и проблемам современного мира. Стандарты и ведущие методы обра-зования
все еще большей частью принадлежат донаучной и дотехнологи-ческой эре.
Многие сочтут эти слова преувеличением. Но вы только взгляните на
цели, к о т о р ы м и , к а к п р а в и л о , до сих п о р руководствуется преподавание пред-
метов, считающихся абсолютно «современными», то есть наук и професси-
онального мастерства. Науке в целом обучают как своду законченной ин-
формации и технических навыков. Никто не учит тому, что ее метод являет-
ся образцом для всякого эффективного разумного управления. В целом та-

чтобы наполнить его профессионально ориентированные области подлин-
но гуманитарным содержанием, у нас, как ни трудно в это поверить, возни-
кает, в частности, спонсируемое президентом Хатчинсом* движение за пе-
редачу профессиональной подготовки в ведение специальных, прививаю-
щих технические навыки ш к о л — к а к раз для того, чтобы пресечь ее контак-
ты с гуманитарным знанием. Идея вдохнуть в профессиональную подготов-
ку гуманитарную атмосферу, наполнить ее гуманитарным содержанием не
является утопической мечтой. Тут и там о такой возможности уже свиде-
тельствуют школы, в которых преподавание предметов, обычно носящих яр-
лык «практически полезных», включает осмысление их научных основ и той
общественной и нравственной пользы, которой они потенциально обладают.
Пускай в моих заметках до сих пор мало говорилось на тему веры в
демократию, ведь по большей части самоочевидно, что их вдохновила имен-
но демократическая перспектива. Когда демократическая философия жиз-
ни и демократические институты в нашей стране были еще только в стадии
формирования, сама эта ситуация уже призывала верить, что они абсолют-
но естественны для человека, абсолютно подходят к его существу, стоит
только их создать, и в дальнейшем они сами станут себя обслуживать. Я не
могу опять зачитывать список событий, потрясших эту наивную веру. Уда-
ром для нее был каждый спланированный выпад против демократии и каж-
дое циничное суждение об ее прошлых неудачах, а также пессимистичес-
кие суждения о ее будущем — подобные выпады и суждения непременно
надо принимать всерьез как свидетельства того, что из демократии хотят
сделать цель, отлученную от конкретных средств, без которых ее нельзя
достичь.
Демократия вообще не тот путь, который легко принять и по которому
легко идти. Напротив, если говорить о воплощении ее в сложных условиях
современного мира, этот путь крайне не прост. Вообще нас должен вдох-
новлять тот факт, что уже пройденная часть данного пути доказала его эф-
фективность. Но если мы хотим вдохновляться не слепо, а разумно, то надо
к э т о м у и с т о ч н и к у н а ш е г о э н т у з и а з м а д о б а в и т ь е щ е о д н у истину: р а д и н е -
зыблемого торжества демократии мы должны максимально использовать луч-
шие из возможных средств получения такого знания об обществе, которое
вполне соответствовало бы уровню нашего знания о природе, а также созда-
вать и внедрять различные виды социальных схем, вполне сопоставимые с
технологическим обеспечением нашего физического существования.
Таким образом, задачу мы определили. Если воспользоваться громкими
понятиями, она состоит в гуманизации науки. Чтобы можно было реализо-
вать ее на практике, придется очеловечить также и плод науки, называемый
технологией. И еще для того, чтобы эта задача разрешилась чем-то конкрет-
ным, процесс ее решения непременно должен воспроизвестись во множе-
стве живых порывов интеллекта, привлеченного широким разнообразием
проблем из множества сфер познания,—для того, чтобы наука и техноло-
гия могли сослужить свою службу демократическим ожиданиям и убежде-
ниям. Это придало бы соответствующую лояльность идеям и поступкам че-
156
ловека. Но еще очень важно, чтобы кроме стремлений и усилий у людей
развивалась свободная, всеохватная, неистребимая склонность к наблюде-
нию и пониманию явлений, подобная важнейшим составляющим научного
метода, которые неотъемлемо присущи ему и столь привычны, что почти не
осознаваемы. В достижениях такого р о д а — о б щ а я цель науки, образования
и дела д е м о к р а т и и . Д а в а й т е же и мы б у д е м с о о т в е т с т в о в а т ь с и т у а ц и и . Ведь
эхо н а ш а человеческая п р о б л е м а . И если ей суждено р а з р е ш и т ь с я , то л и ш ь
при помощи человеческого стремления, человеческого понимания и челове-
ческого усилия.
2. Демократия и образование в современном мире
Очевидно, что связь демократии и образования является обоюдной, вза-
имообратной, просто-таки кровной связью. Демократия сама по себе есть
принцип педагогики, ее критерий и политика. Совсем не нова, например,
мысль о том, что значение избирательной кампании для воспитания уча-
ствующих в ней людей куда больше, чем ценность ее непосредственных чис-
ленных результатов. Конечно, не всегда эти наши кампании так поучитель-
ны, как хотелось бы, но в общем и целом они определенно р а б о т а ю т на т о ,
чтобы люди осознавали все происходящее в обществе, проблемы общества,
а т а к ж е р а з л и ч н ы е м е р ы и п о д х о д ы , п р е д л а г а е м ы е д л я а н а л и з а н а с у щ н ы х
вопросов.
Муссолини* как-то заметил, что демократия ушла в прошлое, изжила
себя, поскольку л ю д и устали от свободы. В д а н н о м высказывании есть д о л я
истины: не в том, что время демократии прошло, — мы по крайней мере
надеемся, что это не так, — а в том, что человек действительно устал от
свободы, от политической свободы и ответственности, от обязанностей, бре-
мя которых ложится на нас с принятием этой политической свободы. Ее вос-
питательный принцип и действие гораздо более глубоки, чем в приведен-
ном мной примере, поскольку нам так или иначе—теоретически, на сло
вах, л и б о практически, на д е л е , — п р и х о д и т с я отвечать на ее вопрос: хотим
ли мы быть свободными существами, вполне полагающимися на самих себя,
и нести о т в е т с т в е н н о с т ь и д о л г , с в я з а н н ы е с п о з и ц и е й а к т и в н о г о ч л е н а об-
щества?
Значение демократии, в отличие от любой аристократической формы
общественного управления и политической власти, в особенности значение
политической демократии, конечно же далеко не исчерпывающей всего раз-
нообразия ее сфер, выразил Авраам Линкольн**, который сказал, что ни
один человек не может быть мудр и х о р о ш настолько, чтобы править людь-
ми, не спрашивая их согласия, не выражая каким-то образом от их имени их
собственные нужды, желания и их личные представления о том, как следует
вести общественные дела и р е ш а т ь о б щ е с т в е н н ы е п р о б л е м ы .
Однажды некая женщина рассказывала мне, как она спросила очень извес-
тного американского государственного деятеля, что бы тот сделал для лю-
157

дей своей страны, если бы был Богом. «Ну, так сразу на ваш вопрос не отве-
тить, — сказал он. — Я бы обратился к людям и понял, что им нужно, а
затем постарался бы дать им это». — «Да, знаете ли, именно такого ответа я
и ж д а л а о т в а с , — с к а з а л а е м у ж е н щ и н а . — Е с т ь л ю д и , к о т о р ы е д о л ж н ы
интересоваться, что нужно другим, а потом уже пытаться им это дать».
Подобное опрашивание людей с целью выяснить, что они предпочита-
ют, в чем нуждаются, какие мысли имеют, составляет существенную часть
демократической идеи. Мы хорошо знаем, что это важнейший вопрос прак-
тической демократической политики, поэтому, возможно, даже не думаем о
нем, используя свое право на ответ. Данная практика имеет воспитательное
значение, поскольку она возлагает на нас как индивидуальных граждан де-
мократического общества обязанность размышлять над тем, чего мы как
личности хотим, каковы наши потребности и проблемы.
Очень схожую мысль выразил доктор Феликс Адлер*. Не буду дослов-
но его цитировать, но сказал он примерно следующее: «Как бы ни был не-
вежествен человек, есть нечто, о чем он знает больше, чем кто-то другой,
нечто такое, на чем он собаку съел». Поскольку речь идет об индивиде,
знающем свои собственные проблемы даже при полной неосведомленнос-
ти или беспомощности в других отношениях, идея демократии, в отличие
от всех понятий об аристократии, состоит в том, чтобы с каждым индиви-
дом прямо или косвенно считаться в этом смысле и чтобы сам он становил-
ся частью процесса управления, процесса социального контроля; чтобы его
потребности и желания могли учитываться как факторы, определяющие
социальную политику. С этим, конечно, тесно связано и другое необходи-
мое для осуществления демократии условие: взаимообмен мнениями и зна-
ниями и достижение полного общественного самоуправления через обоб-
щение, объединение всех этих индивидуально сформулированных идей и
потребностей.
Внешними и главным образом чисто техническими символами и выра-
жениями демократии являются избирательная урна и правило большинства.
Это лишь приемы, приспособления, наилучшие из когда-либо созданных,
но в основе их лежат две идеи: во-первых, возможность, право и обязан-
ность каждой» индивида формировать собственные убеждения, а также выс-
казывать убеждения, касающиеся его места в общественном устройстве и
отношения данного устройства к его личному благосостоянию; во-вторых,
это признание каждого члена общества индивидуальным и в то же время
равным всем остальным, в силу чего решающее общественное волеизъявле-
ние считается совокупным выражением идей большинства. Думаю, до нас,
возможно, лишь недавно начало доходить, что именно эта вторая идея и яв-
ляется стержнем всякого серьезного образования.
Еще в школьных стенах мы начинаем понимать, что знание, развиваю-
щее наш ум и характер, приходит не только во время общения с учебником
или педагогом и что личность становится образованной лишь с той поры,
когда она уже способна делиться собственным опытом, хотя подноготная ее
опыта к данному времени может быть еще незначительна и слаба; и, нако-
158
нец, что просвещенность приходит с отдачей и приобретением, с о б м е н о м ,
опытом и идеями.
То, что мы осознаем этот принцип еще в стенах классной комнаты, на
мой взгляд, подчеркивает значимость демократии как образовательного про-
цесса без к о т о р о г о л и ч н о с т ь не м о ж е т ни безраздельно в л а с т в о в а т ь н а д
собой, ни вносить свой вклад в общественное благополучие других, даже
имея д л я этого задатки.
Я сказал, ч т о д е м о к р а т и я и о б р а з о в а н и е т е с н ы м о б р а з о м с о о т н о с я т с я , и
это не только потому, что демократия сама по себе есть образовательный
принцип, но и потому, что она неспособна выстоять, а тем более развиться
без поддержки со стороны образования—в том самом узком смысле слова,
который мы чаще всего и используем, образования, получаемого в семье, и
тем более того образования, которого мы ждем от школы. Ш к о л а — э т о

ном обществе. Возможно, именно благодаря большой удаленности от этих
тревожных мест в Европе мы и усвоили кое-какие уроки произошедших там
страшных трагедий и теперь станем более серьезно воспринимать идею де-
мократии, спрашивая себя, в чем ее значение, и принимая меры для того
чтобы наши школы все больше превращались в инстанции, готовящие сво-
бодных личностей к участию в жизни свободного общества.
Нет нужды напоминать читателю, что наша система бесплатных госу-
дарственных школ была основана и внедрена порядка ста лет назад, едва
только люди типа Хораса Манна* и Генри Барнарда** пришли к мысли, что
граждане должны принимать участие в так называемом республиканском
правлении и что им нужны знания, которые может дать только система бес-
платного образования.
Если вы читали авторов той эпохи, то знаете, что школ тогда существо-
вало немного, они были бедны, период обучения короток, а подготовка боль-
шинства педагогов низка; к тому же, судя по высказываниям Хораса Манна,
хорошо обеспеченных граждан, как правило, интересовало только образо-
вание собственных детей, в остальном они были к нему совершенно безраз-
личны. Возможно, вы помните, сколь ужасное будущее он предрек обеспе-
ченному классу в связи с равнодушием того к вопросу об образовании масс
и с к а к и м п а ф о с о м о н п р е д у п р е ж д а л , ч т о э т о т п у т ь о п а с е н : д а ж е х о р о ш о
обучая собственных детей, но в то же время оставляя массам их невежество,
высший класс обрекает их на моральное разложение, от чего в конечном
итоге сам пострадает вместе со своими детьми. Он говорил: «Мы же не хо-
тим променять угрозу единоличной тирании, исходящую откуда-то из-за
моря, на гидру тирании в своем собственном доме»; но именно это мы и
получим, если не просветим своих граждан.
Я с с ы л а ю с ь и м е н н о н а н е г о , п о т о м у ч т о о г р о м н а я д о л я идей и идеалов
Хораса Манна и его единомышленников у нас в значительной мере реализо-
валась. Думаю, даже он вряд ли мог бы и мечтать о более изощренных и
величественных планировках, постройках и оборудовании школ, чем те, ко-
торые встречаются в некоторых уголках нашей страны. Техническая часть,
внешний план того, за что сто лет назад боролись эти подвижники образова-
ния, в немалой степени осуществлены. Хотя, возможно, я несколько преуве-
личил. Ведь мы знаем, в каком бедном состоянии находится большинство
сельских школ, особенно в отсталых штатах, как скудно они оснащены и
как мал срок обучения в них; но тем не менее, оглядев все действительно
сделанное в этом направлении, можно в каком-то смысле считать, что такти-
ческая часть идеалов Манна и других в наши дни реализовалась. Однако
проблема отношения демократии и образования сегодня не менее серьезна
и остра, чем п р о б л е м а обеспечения ш к о л помещениями, оборудованием, пре-
подавательским составом, денежными средствами сто лет назад.
Несмотря на то что, как всем нам известно, позиции демократии более
или менее шатки во всем мире, и даже в нашей стране есть противники того,
чтобы она обретала силу, мы не можем считать это положение естествен-
ным и спокойно мириться с ним. Если ее дела обстоят именно так, то это,
160
во-первых, потому, что, вполне благодушно воспринимая идею демократии,
мы в какой-то мере бессознательно полагали, будто все необходимое для ее
осуществления уже сделано отцами-основателями или что к ней привела
отмена рабства в результате гражданской войны. Мы привыкли считать де-
мократию уже возведенным институтом, существующим просто для наше-
го пользования.
У н а с с т и х и й н о с л о ж и л о с ь п о н я т и е о д е м о к р а т и и к а к о ч е м - т о с т а ц и о -
нарном, вроде наследства, которое можно завещать, вроде твердой суммы,
на которую или за счет которой мы можем жить. Перенесенный кризис, ду-
маю, лишь в том случае не пройдет для нас даром, если мы из него вынесем,
что каждое поколение должно всякий раз само создавать себе демократию;
собственно, по самой своей природе, по сути она такова, что не может про-
сто переходить от человека к человеку или от поколения к поколению, а
должна формироваться под влиянием потребностей, проблем и условий об-
щественной жизни, которая каждый год с бешеной скоростью меняется, но
частью которой мы остаемся всегда, независимо от бега времени.
Меня выводит из себя и всерьез удручает, когда, касаясь сегодняшних
социальных, экономических и политических проблем, люди ограничивают-
ся тем, что вспоминают прошлое, словно там была какая-то модель, кото-
рую нам следовало бы использовать сегодня. Надеюсь, что и мне самому
нет равных в пиетете перед великой американской традицией, ибо традиция
может передаваться от поколения к поколению, как чувство и как мысль.
Нам досталось огромное и драгоценное наследство, но для того, чтобы эта
традиция обрела плоть, перестала быть лишь идеей и чувством, она должна
благодаря чьим-то активным усилиям войти в общественные отношения,
связывающие нас, людей, в современных условиях. Оттого, что условия на-
шей жизни меняются, проблема сохранения демократии всякий раз встает с
новой силой, и задача, возлагаемая на школу, на систему образования, зак-
лючается не просто в ознакомлении с идеями создателей нашего государ-
ства, их надеждами и намерениями, а в освещении того, какова сущность
демократического общества в современных условиях.
Однажды я встретил суждение о том, что более половины фабричных и
заводских работников в нашей стране сегодня заняты в таких отраслях про-
мышленности, которых сорок лет назад еще не существовало. По-видимо-
му, это означает, что, основываясь на составе работающего населения, мы
можем сказать: половина старых отраслей устарели и вытеснены новыми.
Человек, который сделал данное суждение, ученый-практик, подчеркнул так-
же, что сегодня каждый работник каждой отрасли делает свое дело, чем прямо
или косвенно обязан прогрессу, произошедшему за последние полвека в фи-
зических науках. Иными словами, прогресс науки и знания в материальной,
производственной сфере, в сфере материального потребления и материаль-
ных объектов в последние пятьдесят лет без всякого преувеличения произ-
вел революционное влияние на производственную деятельность.
Вправе ли мы в таких обстоятельствах рассчитывать, что сумеем про-
жить на наследство, пусть и величественное, и прекрасное, но все же сло-
161

жившееся в давние в р е м е н а — м о ж н о сказать, в донаучную, доиндустри-
альную эпоху, — не переведя это наше наследство в понятия о реалиях со-
временного общества, то есть не сделав их просто-напросто частью наших
взаимоотношений?
Хорас Манн и другие просветители творили сотню лет назад, когда Со-
единенные Ш т а т ы были преимущественно аграрными. Многих вещей, из-
вестных нам сегодня, образующих материальную сторону нашей жизни в
то время не существовало. Строительство железных дорог только начина-
лось, а все другие великие изобретения, теперь для нас обыденные, еще скры-
вала тьма грядущих эпох. Но уже в те давние дни Томас Джефферсон* пред-
видел зло, которое могло грозить человеку в связи с чересчур быстрым раз-
витием обрабатывающей промышленности, поскольку, в его понимании,
костяк любого демократического общества составляли фермеры, имеющие
в с о б с т в е н н о с т и и о б р а б а т ы в а ю щ и е л и ш ь о т д е л ь н ы е у ч а с т к и з е м л и . Ф е р -
мер представлялся ему человеком, способным определять свою экономи-
ческую участь и поэтому также способным стоять на собственных ногах,
быть свободным гражданином свободной страны. Джефферсон боялся того,
что люди потеряют гарантии экономической свободы и станут зависимыми
от других людей.
Даже Александр Гамильтон**, мыслитель иного направления, говоря о
судьях, признавал, что те, кто контролирует средства к существованию, кон-
тролирует также и решения людей. Если эта истина касается судей, сидя-
щих на своих скамьях, то в немалой степени она касается и всякого челове-
ка; а у нас, из-за быстрых перемен в сфере промышленности и финансов,
сейчас сложилась как раз такая экономическая ситуация, когда многие ты-
сячи и миллионы людей имеют лишь минимальную возможность контро-
лировать факторы собственного жизнеобеспечения. Это, конечно, пробле-
ма, которая потребует и общественного, и специально-научного рассмотре-
ния; но за ней стоит другая, более глубокая проблема—проблема будуще-
го демократии, гарантий политической демократии в условиях экономи-
ческой нестабильности и экономической зависимости огромных масс на-
селения если не непосредственно от воли других его представителей, то, во
всяком случае, от тех условий, в которых находятся трудящиеся слои обще-
ства.
Сейчас я затронул один из моментов, в связи с которыми отношения
демократии и образования принимают сегодня форму совершенно иную,
нежели в те времена, когда названные нами мужи считали, что «если бы у
нас было достаточно школ и были бы школьные здания, хорошее школьное
оборудование и квалифицированные учителя, то это уже гарантировало бы
уровень просвещения, необходимый для поддержки республиканских ин-
ститутов».
Сегодня проблема образования более глубока, более остра и бесконечно
более сложна, потому что она оказалась в гуще всех проблем современного
мира. Совсем недавно мы наблюдали действия вооруженной коалиции де-
мократических стран, созданной для оппозиции и отпора претензиям фа-
162 163
шистских, тоталитарных, авторитарных государств. Я не собираюсь обсуждать эту
тему, но хотел бы поставить несколько вопросов. Что мы имеем в
виду полагая, будто наше государство наряду с другими известными госу-
дарствами является подлинно демократическим и будто мы уже так полно
реализовали все идеалы и цели демократии, что осталось только встать и
заслонить страну от посягательств антидемократических государств?
К с о ж а л е н и ю , м ы з н а е м , к а к о й р а с о в о й н е т е р п и м о с т ь ю е щ е н е д а в н о
отличались Германия и Италия. Полностью ли мы сами свободны от этой
расовой нетерпимости и можем ли, следовательно, гордиться тем, что дос-
тигли абсолютной демократии? Н а ш е отношение к неграм, антисемитизм,
растущая (по крайней мере я боюсь, что она растет) нешуточная враждеб-
ность по отношению к ч у ж а к а м — и м м и г р а н т а м в нашу страну, на мой взгляд,
и есть д о с т а т о ч н ы й о т в е т н а в о п р о с . Э т а п р о б л е м а к а с а е т с я и о б р а з о в а н и я .
Что делают наши ш к о л ы — н о не для того, чтобы просто культивировать
пассивную терпимость по отношению к людям иного расового происхожде-
ния или иного цвета к о ж и , — ч т о положительного, решительного, конструк-
тивного они делают для того, чтобы культивировать понимание и добрую
волю, столь существенные для демократического общества?
Мы противимся, и очень правильно делаем, что противимся, непрерыв-
ному потоку лживой пропаганды, которая исходит от государств, стремя-
щихся подавлять всякое свободное исследование и свободу вообще, — но
опять-таки, как мы этому противостоим? Я знаю, что во многих школах
существует такой чудесный ученический обет, когда дети шестилетнего и
более старшего возраста, по-видимому стоя, присягают флагу и всему тому,
что он символизирует,—единой и неделимой нации, справедливости и сво-
боде. До к а к о й же степени мы позволяем символу подменить собой дей-
ствительность? Насколько успешно наши граждане, законодатели и педаго-
га умудряются тешить свою совесть, полагая, что идея подлинного патрио-
тизма поселяется в этих детишках уже только потому, что они произносят
слова своей клятвы? Знают ли они, что такое верность и преданность? И что
они подразумевают под неделимой нацией, если н а ш а нация такова, что ее
до сих пор мало-помалу разрывают на части фракционная борьба и классо-
вая рознь? Неделимая ли это нация и служит ли зачитывание текста ш к о л ь -
ной присяги гарантией того, что неделимая нация существует?
То же самое я могу сказать о свободе и справедливости. Ч т о мы делаем
Для т о г о , ч т о б ы э т и в е л и к и е и д е и — с в о б о д ы и с п р а в е д л и в о с т и — п е р е с т а -
ли быть элементами формального и чопорного жаргона и воплотились в ре-
альность, ждущую понимания, интуиции и истинной лояльности мальчиков
и девочек в н а ш и х ш к о л а х ?
Мы говорим, что нам противен — и это весьма понятно — тот разду-
тый, односторонний национализм, который нам навязывают под именем
верности родине, но, пока наши школы сами для себя не определят, что та-
кое народнический дух и праведное гражданство и как они проявляются в
Различных аспектах жизни, молодежь не сможет нести бремя огромной от-
ветственности; возлагаемой на нее.

Мы резонно, и также вполне справедливо, порицаем тот факт, что ста-
бильность всех этих европейских авторитарных государств держится на при-
менении силы. Но что мы предпринимаем для распространения идеи о при
оритете разума, понимания, доброй воли и взаимной симпатии над силой? Я
знаю, наши государственные школы свою в основном добрую репутацию
завоевали всем тем, что они сделали для ликвидации классовой розни, для
усиления нашего чувства человечности и принадлежности к единой семье;
но мне не верится, что мы уже совершили все возможное и все необходимое
для победы над заурядным снобизмом и предрассудками, которые противо-
поставляют людей друг другу, и что наши школы уже сделали все, что могут
и ч т о д о л ж н ы с д е л а т ь в э т о м н а п р а в л е н и и .
И к о г д а д е л о д о х о д и т д о п р и м е н е н и я с и л ы к а к м е т о д а р е ш е н и я с о ц и -
альных проблем, нам, к несчастью, остается только наблюдать, как это про-
исходит на внутренней или международной арене. Очевидно, что в услови-
ях современного мира существует огромное и все растущее множество лю-
дей, которые полагают, что единственный путь укрепить свою безопасность
—это наращивать национальную армию и флот и поддерживать промыш-
ленность в состоянии готовности к переходу на производство вооружений.
Иными словами, мы сами так или иначе убеждены в том, что только сила,
физическая, грубая сила, и есть в конце концов наша последняя опора.
Я с ч и т а ю , ч т о если п р и н а ш е м с т о л ь у д а ч н о м г е о г р а ф и ч е с к о м р а с п о л о -
жении мы еще задействуем все свои ресурсы, включая финансовые, ради
того, чтобы выстроить у себя истинное, справедливое и эффективное де-
мократическое общество, то вскоре поймем, что мы обладаем более проч-
ной, более выносливой и более мощной защитой демократических завоева-
ний и от внутренних, и от внешних угроз, чем в те времена, когда мы упова-
ли на силу, давление и войну. Я знаю, что наши школы вносят огромный
вклад в распространение идей мира, но иногда задаюсь вопросом, ведет ли
это к чему-то большему, чем формирование неких сентиментальных пред-
ставлений, а именно — к осознанию действительного смысла мира на зем-
ле, то есть необходимости сотрудничества, доброй воли и взаимопонимания.
Я п о п ы т а л с я п р и в л е ч ь в а ш е в н и м а н и е с п е р в а к в н у т р е н н и м , жизненно
важным, органичным взаимоотношениям демократии и образования, рас-
смотрев особенности обеих сторон: образования, школ, с одной стороны, и
самого значения демократии—с другой. Я хотел лишь посредством несколь-
ких иллюстраций показать вам, каковы сегодняшние проблемы школы, свя-
занные с подготовкой юношества страны к активному и разумному участию
в с о з д а н и и и в е ч н о м п е р е с о з д а н и и — п о с к о л ь к у , к а к я уже г о в о р и л , здесь не
может быть речи о чем-то сделанном раз и навсегда,—подлинно демокра-
тического общества. И я хотел бы закончить теми же словами, что сказал
вначале: демократия есть в конце концов вопрос нравственного достоин-
ства и ценности личности. Взаимное уважение, взаимная терпимость, отда-
ча и приятие, обмен опытом представляют собой единственный возможный
способ, благодаря которому люди могут успешно проводить жизненно важ-
ный эксперимент, участвуя в нем независимо от собственной воли, — вели-
164
чайший эксперимент человечества, способный доказать возможность тако-
го совместного существования, когда жизнь каждого из нас в глубочайшем
смысле слова полезна и для него самого, и для формирования индивидуаль-
ности других людей.
3. Демократия бросает вызов образованию
Каждый, когда-либо читавший труды Хораса Манна, знает его как свое-
го рода духовного отца прогрессивного образования—не только из-за его
очень продвинутых для той эпохи мыслей о надлежащем обучении детей и
не потому лишь, что он был сторонником личностного, гуманного климата
в ш к о л е , п р и я т н о г о с е р д ц у и у ч е н и к а , и у ч и т е л я , но п р е ж д е в с е г о п о т о м у ,
что он первым провозгласил идею об абсолютной важности бесплатного все-
общего образования для поддержания и сохранения демократического об-
раза жизни, или, как сам он сказал об этом в свойственных его эпохе оборо-
тах, «республиканских институтов самоуправления».
В п р о н и к н о в е н н о й р е ч и , п р о и з н е с е н н о й и м п о и с т е ч е н и и н е с к о л ь к и х
лет пребывания в должности, Манн подчеркнул, что, несмотря на свою твер-
дую веру в способность мужчин и женщин к самоуправлению, он все же
осознает, что это только способность, а не совершенный врожденный дар и
что единственным средством для превращения данной способности в дей-
ствительность является всеобщее образование. «Лишь в образовании,—го-
ворил он,—наше политическое спасение; без такого ковчега нас поглотит
потоп». И еще он сказал: «Школа для народа — величайшее открытие из
всех, когда-либо сделанных человеком. Все другие социальные организа-
ции имеют лечебный, целительный характер. А эта является и профилакти-
кой, и противоядием».
Что касается нововведений, за которые он ратовал, а именно системы
всеобщего образования, опирающейся на государственные налоги и откры-
той для всех детей; заведений, готовящих педагогов, и так далее, то все
эти мечты Хораса Манна осуществились за прошедшие сто лет хотя и не
полностью, но все же в степени, достойной удивления. Однако проблема,
над решением которой бился Хорас Манн, пока еще у нас осталась. Сегодня
мы имеем институты, в очень сильной степени похожие на те, за реализа-
цию которых он боролся. Но у нас есть и задача, теперь, возможно, приняв-
шая даже более актуальную и сложную форму,—поставить эти институты
на службу демократическому обществу, демократическому образу жизни.
Мы, безусловно, не можем останавливаться на достигнутом там, где дело
идет о школе как залоге стабильности политической демократии.
Как-то в одном из своих публичных выступлений Хорас Манн задался
вопросом: что получают дети в школах—то, что близко им и отвечает толь-
ко их личным интересам, или то, что связано с великими социальными обя-
занностями и привилегиями, уготованными им во взрослой жизни? Сегодня
мы тоже имеем все основания ставить такой вопрос.
165

На мой взгляд, было бы чрезвычайно ошибочным по отношению к де-
мократии думать о ней как о чем-то фиксированном, считать ее понятие и
внешние проявления раз и навсегда установленными.
Сама идея демократии, значение демократии должны бесконечно, снова и
снова исследоваться; их надо постоянно открывать и переоткрывать, воссозда-
вать и реформировать, в то же самое время воссоздавая и реформируя полити-
ческие, экономические и общественные институты, в которых они отражены
чтобы эти институты отвечали переменам, связанным с развитием новых че-
ловеческих потребностей и новых источников их удовлетворения.
Ни одна форма жизни не бывает и не может быть неизменной; она либо
идет вперед, либо идет назад, а конец дороги назад есть смерть. Демократия
как форма жизни не может оставаться неизменной. Она также, если хочет
жить, должна идти вперед, навстречу настоящим и будущим переменам. Если
она не идет вперед, а пытается пребывать в состоянии покоя, то это начало
пути назад, ведущего ее к полному исчезновению.
В т о м факте, ч т о д е м о к р а т и я р а д и в ы ж и в а н и я д о л ж н а изменяться и быть
в движении, я д у м а ю , есть н е к и й в ы з о в , к о т о р ы й о н а адресует о б р а з о в а н и ю .
Сто лет назад в более примитивных условиях бытия, когда общественная
группа была не внушительнее соседского круга или маленького коллектива
людей, еще задолго до большей части изобретений, начисто поменявших
облик современного общества,—или по крайней мере до их колоссального
влияния на образ жизни,—вовсе не считалось абсолютно неразумным раз-
вивать идею о том, что индивидам врождены определенные демократичес-
кие стремления и что школьное обучение, отталкиваясь от такой внутрен-
ней предрасположенности, тенденции учащихся, должно подготавливать их
к п о л н о й д о л г а и о т в е т с т в е н н о с т и ж и з н и в д е м о к р а т и ч е с к о м обществе. Вся
совокупность современных условий существования эту идею опровергает.
Только когда школа научит новое поколение разбираться в том, как в насто-
ящее время проявляют себя различные социальные силы, каковы направле-
ния и переплетения их траекторий, те последствия, которые они производят,
и последствия, к о т о р ы е о н и м о г л и б ы п р о и з в о д и т ь , если б ы м ы м о г л и созна-
вать эти силы и продуманно управлять ими,—только если сами школы обес-
печат такое понимание, мы сможем поверить, что они соответствуют требо-
ваниям, предъявляемым к ним демократией.
Справляются ли наши школы с этими задачами? В какой мере им не
удается с ними справляться? Ведь пока они не справляются, ковчег не может
стать спасительным в потопе. Его несет ураган внешних сил, он отклоняет-
ся от курса, крутится, безвольно отдается любым течениям в море новой
жизни. Подобно тому как демократия, чтобы выжить, должна идти и идти
вперед, так и школы в условиях демократии не могут пребывать неизмен-
ными, не могут успокаиваться и довольствоваться достигнутым, но должны
всегда стремиться предпринять необходимую реорганизацию предметов,
методов преподавания, управления образованием, в том числе той глобаль-
ной структурой, которая упорядочивает отношения учеников и педагогов в
школе и жизни общества. Не справившись с этой задачей, школы не смогут
166
придать силам демократии разумное направление, без чего дальнейшее су-
ществование демократии немыслимо.
Только когда школа научит нас понимать движение и направление со-
циальных сил, разбираться в том, каковы социальные потребности и исто-
ники способные их удовлетворить, можно будет считать, что она откликну-
лась на вызов демократии. Я предпочитаю пользоваться словом «понима-
ние», а не «знание», поскольку знание, к несчастью, у очень многих людей
ассоциируется с «информацией». Информация—это знание о вещах, а лю-
бое количество «знания о вещах» нисколько не гарантирует, что из него вы-
текает понимание вещей, составляющее основу разумного действия. Знание
о вещах с т а т и ч н о . Л ю б а я д о л я и н ф о р м а ц и и , д а ж е в ы р а ж е н н о й в е с ь м а и с -
кусно, еще не гарантирует того, что мысль примет благодаря ей разумное
направление. На самом деле направление, которое принимает мысль, по боль-
шей части остается делом случая, то есть главным образом условий, обста-
новки, контактов, связей и влияний, определяющих жизнь индивида вне
школы.
Я в о в с е н е и м е ю в в и д у , ч т о п о н и м а н и е в о з м о ж н о б е з з н а н и я , без и н -
формации, но настаиваю: нет никакой гарантии того, что, как я уже сказал,
приобретение и накопление знаний создает стремление к разумному дей-
ствию.
Помнится, когда я несколько лет назад был в Китае, мне рассказывали,
что первые выборы там проводились очень честно. Накануне следующих
выборов на китайский язык перевели книгу «Содружество американских
штатов» Брайса*. Китай получил информацию о работе региональных по-
литических лидеров и их аппарата, Таммани Холла* * и других подобных
ему институтов. Это знание сформировало у некоторых политиков опреде-
ленные установки, однако разумными или социально полезными назвать их
уже было нельзя.
Разница между знанием, информацией и пониманием не является воп-
росом сложным или философским. Человек может знать все об устройстве
автомобиля, может перечислить все детали машины и уметь рассказать об
их предназначении. Но он не постигнет машину, пока не узнает, как она
действует, как ею управлять и как заставить ее работать, если она не исправ-
на. Схему данного простого примера можно перенести в любую угодную
вам область.
Предмет понимания—это порядок функционирования вещей и поря-
док ведения дел. По самой своей сути понимание связано с действием, в то
время как информация, по сути, обособлена от действия либо связана с ним
только здесь и сейчас, в рамках случая.
В п о с л е д н и е г о д ы н а м п р и х о д и л о с ь м н о г о с л ы ш а т ь о т о м , ч т о ш к о л а
обособлена От жизни, а также о методах преодоления или уменьшения этой
изоляции. Лично мне бы хотелось подчеркнуть, что такое обособление шко-
лы есть обособление знания от действия. Ведь общественная жизнь, или
жизнь вообще, — это сочетание деятельностей, процессы которых к тому
же порождают разнообразные последствия.
167

В т а к о м с л у ч а е я н а м е р е н с п р о с и т ь : в д о с т а т о ч н о й л и м е р е у ч е б н ы й
процесс, его методы и власть в наших школах соотносят знание, информа-
цию и профессиональные навыки с тем, как делаются дела в обществе и
как они могли бы делаться? Это необходимо знать, поскольку лишь при
условии такого соотнесения знаний с социальным действием образование
может вести нас к пониманию современных общественных сил, движений
проблем и потребностей—пониманию, столь важному для долгой жизни
демократии.
Взгляните, к примеру, на две самые новые тенденции в образовании
казалось бы вторящие идее о том, что изоляция знания от общественного
действия ведет к краху обоих. Одна из них состоит в быстром возрастании
роли социальных дисциплин в американской школе.
Конечно, общественные науки на первый взгляд более тесно связаны с
общественной жизнью, чем огромное большинство других изучаемых в
школе предметов, и уделение им все большего места в программе и все уси-
ливающегося внимания соответственно могли бы расцениваться как способ
реагирования школьной системы на вызов демократии.
Но, собственно, ключевой вопрос заключается в том, какова пропорция
между преподаванием материала общественных дисциплин—экономики,
политики, истории, социологии, чего угодно—путем простого информиро­
вания о современном обществе и преподаванием этого материала в тесной
увязке с тем, как совершаются действия, которые надо совершать, и тем, как
именно их следует совершать. Если эта первая из двух новых тенденций
возобладает, то, как я легко могу себе представить, введение все большего
количества общественных дисциплин в школьную программу обернется
просто дополнительной нагрузкой для программы, уже и без того перепол-
ненной, а предполагаемый результат, ради которого их вводят,—развитие
более просвещенного гражданства во всех его аспектах (в комплексе всех
современных аспектов, включая, политический и многие другие)—никог-
да не будет достигнут.
Я м о г у л е г к о п р о и л л ю с т р и р о в а т ь э т о п о л о ж е н и е , о б р а т и в ш и с ь к пред-
мету, который, по-видимому, специально направлен на воспитание полити-
ческого гражданского сознания,—гражданскому праву. Мне кажется, есть
некоторая опасность, что данную сферу социального исследования вскоре
затмит великий поток многообразных общественных дисциплин. Чрезвы-
чайно яркой особенностью той поры, когда этот предмет только вводился, я
полагаю, была вера людей в поистине сверхъестественную и магическую
силу информации. Поэтому школяры, едва изучившие конституции федера-
ции и штатов, названия и обязанности должностных лиц и всю прочую ана-
томию управления, уже были готовы к тому, чтобы стать добропорядочны-
ми гражданами. И многие из них — то есть, боюсь, это многие из нас, —
усвоив все такого рода сведения, вышли во взрослую жизнь и стали покор-
ной добычей ловких политиков и политических механизмов, а также жерт-
вами политического одурманивания, идущего, скажем, от газет, которые нам
случается читать.
168
В ш к о л а х д а в а л а с ь н е б о л ь ш а я д о л я з н а н и я , и л и и н ф о р м а ц и и , о д н а к о без
всякой связи — и, боюсь, сегодня также не слишком связанная—с реаль-
ным механизмом управления, с процессом формирования партий и руко-
водства ими, структурой управленческих аппаратов и всем тем, что дает
силу этим а п п а р а т а м и п о л и т и ч е с к и м л и д е р а м . П р и з н а т ь с я , в н е к о т о р ы х го-
дах было бы даже опасным не просто предоставлять школьникам фор
мальное, анатомическое знание о структуре управления, но и развивать в
них понимание того, что власть в их собственном сообществе опирается на
практику особых предпочтений и связь с производственными авторитета-
ми Но без этой столь элементарной подготовки к разумному голосованию или
разумному законотворчеству сможем ли мы считать, что вообще хоть сколько-
нибудь созрели для той или иной формы демократического самоуправления?
Ланселот Хогбен* сказал в своей лекции «Отступление от разума»: «Едва
задавшись вопросом, что было бы необходимо сделать ради прироста, сни-
жения или поддержания какого-то фиксированного уровня населения в со-
обществе, вы обнаружите, что для ответа на него вам требуется знание мно-
жества различных вещей, которые не пришли бы в голову, будь ваш вопрос
более общим,—например «как растет население?».
Вопрос о населении, несомненно, очень важная часть проблемы об-
щественного благополучия. Но тот же принцип можно отнести ко всей сфе-
ре политики. Если бы школьный класс спросил учителя: «Что необходимо
сделать для того, чтобы в наших штатах, локальных общественных группах
и у н а ц и и в ц е л о м б ы л о в о и с т и н у д е м о к р а т и ч е с к о е п р а в и т е л ь с т в о ? » — я
думаю, совершенно ясно, что ему пришлось бы заглянуть в великое множе-
ство материалов и достичь существенно большего знания, чем то, на кото-
ром мы успокаиваемся, просто принимая нашу демократическую власть как
факт и не интересуясь ни тем, как она сегодня осуществляется, ни тем, как
могла бы осуществляться.
Наука как область школьной программы, все же ставшая таковой еще до
общественных дисциплин, и по сей день в известной степени занимает в
ней положение новичка. Естествознание вынуждено в борьбе искать себе
какую-нибудь нишу в учебном расписании. Воюя за место, оно нередко на-
талкивается на очень сильный отпор со стороны старого классического рас-
порядка, предпочтение в котором отдается математике и литературе.
В с о в р е м е н н о й ж и з н и естественные н а у к и , безусловно, и м е ю т более тес-
ную связь со всем реально происходящим, с реальными человеческими от­
ношениями, чем огромное множество дисциплин, существующих с незапа-
мятных времен. Не будет преувеличением считать, что наука, выраженная в
изобретениях и технологиях, в современном обществе является мощной си-
лой, приводящей к социальным переменам и влияющей на форму челове-
ческих отношений. Также не будет преувеличенным суждением то, что она
Революционным образом изменила условия, в которых люди сосуществова-
ли друг с другом последние сто пятьдесят лет, и что с переходом от машин­
ной эры к эре энергетики мы вправе ожидать еще больших перемен в обще-
стве, обязанных науке.
169

И в н о в ь — в связи с в о п р о с о м об и з о л я ц и и у ч е б н о г о м а т е р и а л а от жиз-
ни, в то время как именно его связь с жизнью могла бы дать нам своего рода
понимание общественных сил, единственно необходимое для подготовки
студентов к разумному участию в поддержке и совершенствовании демок-
ратии, — я спрашиваю: в какой мере преподавание науки ведется с учетом
ее реальных и потенциальных общественных следствий, если возможности
предоставляемые наукой человеку, уже оказали известную службу всеобще-
му демократическому социальному благоденствию? Я знаю, что процесс
преподавания очень существенно совершенствуется, но боюсь, что наука
все еще преподносится в основном как отдельный, обособленный предмет и
что до сих пор находятся люди, включая даже многих ученых, которые счи-
тают, что такое чудесное явление, как «чистая» наука, покроется грязью,
вступив во взаимодействие с общественной практикой. Однако, не ведая о
подобном взаимодействии, студенты лишь в крайне скудной степени обре-
тают понимание тех факторов, которые сегодня создают образ общества и
которые способны его изменить.
Я не с к а з а л б ы , ч т о меня о с о б о интересует в о п р о с в ы б о р а между комму-
низмом и фашизмом. Боюсь, что чрезмерное внимание к этой теме может
создать у людей чувство, будто рано или поздно нам придется сделать по-
добный выбор. Насколько я понимаю, свою надежду на долгую жизнь де-
мократии мы должны подкреплять использованием тех огромных возмож-
ностей, которые наука вручила нам в ознаменование эры не просто матери-
ального изобилия и физической безопасности, но также и культурного ра-
венства возможностей для каждого индивида развиться в полную силу.
До тех пор, пока в наших школах не будут расценивать науку как союз-
ницу в постижении сил, образующих современное общество, и, более того,
пока в них не примутся думать над тем, как использовать ресурсы организо-
ванного разума, каковым и является наука, в организованных обществен-
ных действиях, перспективы демократии не станут безоблачными. Возмож-
ности организованного разума используются и в современном обществе, но
при таких политических и экономических условиях, которые не способству-
ют поддержанию демократии. Если бы психология и физические науки уже
хотя бы одному поколению привили способность систематически и целост-
но понимать не просто как общество живет, но и как можно р а з у м н о управ-
лять им, тогда я мог бы не беспокоиться о будущем демократии.
Возможно, кому-то покажется, будто я забыл, что школа, в конце кон-
цов, уделяет изрядную долю времени не только внедрению знаний, но и при-
витию навыков. Не думаю, что, живя в обществе конкуренции и наживы, мы
должны удивляться тому большому акценту, который в наших школах дела
ется на усвоении информации или навыков. Однако можно сказать, что ук-
лон в сторону технического обучения в той или иной форме (включая про-
фессиональное) является, скажем, в последние сорок лет наиболее яркой
чертой образования и что ни одна другая черта в настоящее время не прида-
ет ему более цельной направленности.
170
На первый взгляд этот акцент на образовании, дающем технические на-
выки или профессию, равно как и усиливающийся акцент на общественных
науках и дисциплинах, можно счесть опровержением идеи об оторванности
наших ш к о л от современной жизни.
Но вопрос в том, с какими сторонами и аспектами общественной жизни
наиболее тесно увязывается все профессиональное направление. Сегодня
оно, как это по большей части очевидно, стремится готовить молодых лю-
дей к т о м у , ч т о б ы о н и в д а л ь н е й ш е м п о л у ч и л и р а б о т у и т е м с а м ы м с р е д с т в о
к существованию. О н и м о г у т и м е т ь д о с т а т о ч н о э ф ф е к т и в н у ю п о д г о т о в к у в
техническом смысле, но тем не менее по-прежнему покидать школу с крайне
слабым пониманием той роли, которую соответствующие производства или
профессии и г р а ю т в современной жизни общества, и того, как навыки и ре-
месла, обретаемые л ю д ь м и в школе, м о г л и бы п о м о ч ь д е м о к р а т и и жить и
развиваться.
На мой взгляд, поводом для в какой-то мере огорчительного суждения о
нашей системе образования является тот факт, что, хотя у нас и есть специ-
альные школы, которые называются «трудовые» и готовят лидеров для ра-
бочих выступлений в современных условиях, этим нескольким особым ш к о -
лам приходится вести тяжелейшую борьбу за выживание. Не кажется ли
вам, что при истинно демократической системе образования, в подлинно
демократическом обществе история труда, значение труда, возможности тру-
да были бы важнейшей, неотъемлемой частью всего механизма образова-
ния? И л и , взяв и н у ю сферу п р о б л е м ы , к а к м ы , н а п р и м е р , отнесемся к т о м у
факту, что профессиональная медицина крайне противится национализации
сферы врачевания и переходу заботы о н а р о д н о м здоровье под к о н т р о л ь все-
го общества? Как объяснить тот факт, что в столь массовом порядке юрис-
ты, получившие профессиональное и, надеемся, грамотное профессиональ-
ное образование, во всякое время з а щ и щ а ю т интересы наиболее реакцион-
ных политических и с о ц и а л ь н ы х сил в сообществе?
Эти вопросы, по крайней мере, следует задавать, даже если мы не мо-
жем на них ответить. З а д а в а я их, мы, в е р о я т н о , можем б ы т ь уверены в т о м ,
что тенденция к усилению производственного, практического, техническо-
го и профессионального образования еще далеко не переборола нашу волю
ни к пониманию общественных сил и потребностей, актуальных в настоя-
щее время, ни к п о н и м а н и ю т о г о , как и ч т о следует д е л а т ь на пользу неиз-
бывному прогрессу демократической жизни.
В уже у п о м я н у т о й н а м и л е к ц и и Х о г б е н г о в о р и т : « П р о ф е с с и о н а л ь н а я
подготовка госслужащего или литератора не дает им никакого видения те
нических факторов, определяющих то общество, в котором они живут...
Образование, получаемое ученым или инженером, оставляет их безразлич-
ными к общественным последствиям собственных действий». Это очень
сильные суждения. Они указывают на огромную брешь в нашей системе
образования. Люди, активно работающие в общественной сфере, не способ-
ны к прогнозированию, поскольку они не осознают, какие научно-техноло-
гические тенденции формируют образ современного социума. С другой сто-
171

роны, образование среднестатистического ученого или инженера таково, что
они не стремятся знать о социальных последствиях своей собственной дея-
тельности. Выходит, что колоссальный запас знаний, достаточных для со-
вершенствования общества уже сегодня, никого не интересует.
В т а к о м случае я с т а в л ю с л е д у ю щ и й в о п р о с : а не п е д а г о г о в ли э т о д е л о
— о б е с п е ч и т ь т а к о е о б р а з о в а н и е в ш к о л а х , ч т о б ы в ы п у с к а е м а я и м и м о л о -
дежь была готова вбирать в себя запасы знаний, способствующих обществен-
ному прогрессу?
В Е в р о п е н ы н е ш н е е н е д о в е р и е н а р о д а к п р е д с т а в и т е л ь н о й в л а с т и ч а с -
тично выросло из ощущения людей, будто политики способны лишь краси-
во говорить, замысловато писать и доказательно спорить, но, когда дело до-
ходит до кризиса и необходимости что-то предпринимать, они оказываются
несостоятельными. Возможно, стоит пожертвовать некоторой чистотой чи-
стого знания, кое-где запятнав его сопряженностью с действием, если тем
самым мы убережем свою страну от отвращения к политике и политикам,
умеющим говорить и спорить, но не знающим, как выбрать верный подход к
социальным проблемам, настоятельно требующим решения.
Образование, если это образование в истинном смысле, способствует
формированию убеждений. А это впоследствии отзовется разумным обще-
ственным действием, поскольку формирование убеждений есть нечто весь-
ма отличное от внушения идей, как, скажем, принятие разумной цели отлич-
но от выстрела в воздух из дробового ружья наугад да еще в некой дымке, в
надежде, что птичка так или иначе пересечется на лету с одной из дробинок.
Между бесцельным обучением и обучением, сведенным к привитию догм
и и д е о л о г и ч е с к о й о б р а б о т к е , есть нечто среднее. Э т а а л ь т е р н а т и в а — т а к о й
тип образования, когда материалы и методы, служащие усвоению знания,
связаны с развитием чувства того, как делаются дела и как их можно было
бы делать; при этом индивида не обременяют какой-то безусловной фило-
софией, идущей от Карла Маркса, либо от Муссолини, либо от Гитлера, либо
от кого-то еще, а приводят к такому осознанию современных обстоятельств,
что из этой его социальной сознательности впоследствии рождается склон-
ность к разумному действию.
Лично я как раз не знаю, что конкретно означает сегодня демократия во
всем спектре разнообразных связей человеческой жизни — политических,
экономических, культурных, бытовых. Я с легкостью делаю это уничижи-
тельное признание, так как подозреваю, что и никому другому не ясны ее
значения во всей полноте деталей. Но я уверен, однако, что эта проблема в
настоящее время требует самого серьезного внимания педагогов.
Что же означает демократия на самом деле? Какие последствия она вы-
зовет во всем комплексе современной жизни? Если мы сможем ответить на
эти вопросы, то следующий вопрос будет таким: как лучше организовать
работу школы, чтобы она обеспечивала богатство и полноту демократичес-
кого образа жизни во всех его проявлениях? Коллективное исследование этих
вопросов, на мой взгляд, является величайшей задачей прогрессивного об-
разования.
172
4. Демократия и организация образовательного процесса
Мой личный опыт управления в образовательной сфере весьма неве-лик*. И я
не должен был бы брать на себя смелость и обращаться к целому корпусу этих
многоопытных и постоянно работающих в школе организато-ров с советами по
управлению школьными делами. Но предложенная мне тема статьи касается
взаимоотношений школьной власти с демократически-ми идеалами и методами, а
также вообще вопроса об отношении образовав ния к демократии, над которым я
изрядно размышлял в течение многих лет. Статья была задумана так, чтобы
осветить особую сторону этого общего предмета. Поэтому я начну с нескольких
суждений по широкой проблеме демократических целей и методов. Многое из того,
что я скажу по этому поводу, естественно, будет старо и хорошо известно. Однако
мне кажется необходимым воспроизвести некоторые старые идеи, чтобы, исследуя
наш особый предмет, мы могли руководствоваться каким-то критерием.
Прежде всего, стоит отметить, что смысл демократии гораздо шире уз-
кой политической формы, или способа реализации власти, законотворче-
ства и процедурной организации управления, опирающегося на всеобщее
избирательное право и выборность должностей. Хотя и это, конечно, де-
мократия. Но в целом она есть нечто более широкое и глубокое, чем все
перечисленное. Политические, организационные стороны демократии —
это лишь лучшие из когда-либо открытых средств для осуществления це-
лей, составляющих широкую сферу человеческих взаимоотношений и раз-
вития человеческой личности. Мы нередко говорим, впрочем подчас и не
одобряя того, что стоит за этими словами, что демократия есть образ жизни
и о б щ е с т в а , и л и ч н о с т и . К л ю ч е в о е з н а ч е н и е д е м о к р а т и и к а к о б р а з а ж и з н и ,
на мой взгляд, можно определить следующим образом: это потребность
каждого зрелого человеческого существа участвовать в создании ценностей,
регулирующих его совместную с другими жизнь, что необ

люди, испытывающие на себе действие социальных институтов, должны
участвовать в создании или управлении ими. Два обстоятельства — во-пер-
вых, то, что каждый в своих делах, развлечениях, в своем развитии постоян-
но подвергается влиянию институтов, под эгидой которых, собственно, и
живет, и, во-вторых, что в условиях демократии он, следовательно, имеет
право голоса по поводу устройства этих институтов, — являются пассив-
ным и активным аспектами одного и того же факта.
Становление политической демократии происходило как замена поряд-
ка, состоящего в подчинении большинства нескольким представителям на-
вязанной извне верховной власти, на практику взаимного консультирования
и д о б р о в о л ь н о г о с о г л а с и я в л а с т и и н а р о д а . О б щ е с т в е н н ы е у с т а н о в л е н и я ,
закреплявшие жесткую субординацию, носили принудительный характер.
Но принуждение не обязательно было физическим. Кое-где в недолгие пе-
риоды царил благонамеренный деспотизм. Это тоже своего рода принужде-
ние —возможно, экономическое и, несомненно, психологическое и мораль-
ное. Сам факт отлучения от участия в политике есть утонченный способ
подавления. Он лишает индивида возможности анализировать и решать, как
ему будет лучше. За него это решают другие, считающие себя более мудры-
ми, да и в любом случае обладающие большей властью; они также выбира-
ют методы и средства, с помощью которых каждый субъект сможет прийти
к р а д о с т н о м у о с о з н а н и ю т о г о , ч т о является д л я н е г о б л а г о м . Т а к а я ф о р м а
насилия и подавления более тонка, чем прямые угрозы и посягательства на
физическую свободу. Будучи привычным и закрепленным в социальных
институтах, подобное положение вещей кажется нормальным и естествен-
ным. В этих условиях массы, как правило, перестают осознавать свое право
на развитие личных способностей. Их опыт столь ограничен, что они не
способны заметить даже его ограниченности. С точки зрения демократи-
ческого миропонимания от этого страдают не просто люди как личности,
но и весь социальный механизм лишается потенциальных источников, кото-
рые могли бы работать на его благо. В угнетенной массе не может быть
очень мудрых индивидов. Но есть нечто, в отношении чего они мудрее всех
прочих, — в своих трудностях и проблемах, не дающих им покоя.
Основанием демократии является вера в мощь человеческой природы,
вера в разум человека и объединенный, коллективный опыт. Это вера не в
то, что они совершенны, а в то, что, если им дать как следует проявиться,
они станут расти и смогут создавать все больше знания и мудрости, необхо-
димых для руководства коллективными действиями. Любая деспотическая,
авторитарная модель общественного действия покоится на убеждении, что
единственными носителями необходимого разума являются несколько вер-
ховных уполномоченных, благодаря неотъемлемой природной способности
располагающих силой и правом контролировать действия других, обосно-
вывать их законами и правилами и задавать им направление. Глупо отри-
цать, что этому положению найдется масса свидетельств. Именно так на
протяжении огромного периода человеческой истории контролировались от-
ношения людей в социальных группах.
174
Демократические убеждения в истории человечества появились лишь
очень-очень недавно. Даже в ныне существующих демократиях мысли и
чувства людей по-прежнему хранят отпечаток идеи о небесном посланниче-
стве лидеров, идеи, возникшей в самой ранней истории человечества. После
того как номинально демократические политические институты уже были
учреждены, те представления и виды на жизнь и деятельность, которые сло-
жились у людей в эпоху внешнего контроля и зависимости от власти силы,
еще поддерживались в семье, церкви, бизнесе и школе; и, как показывает
опыт, до тех пор, пока они сохраняются, политическая демократия не может
быть в безопасности.
Требование равенства есть элемент демократического мировоззрения.
Однако оно не означает признания равенства природных способностей.
Люди, провозгласившие идею равенства, предполагали, что ратуют не за пси-
хологическую, а за юридическую и политическую доктрину. Все индивиду-
умы созданы для равенства перед законом и правосудием. Каждый должен
испытывать одинаковое по качеству и количеству воздействие тех установ-
лений, под властью которых живет, и иметь равное с другими право выска-
зывать свои суждения, хотя в каком-то общем результате, складывающемся
из всех суждений, доля его собственного может быть и не равной с другими.
Короче говоря, все в одной и той же степени являются индивидуальностями
и д о л ж н ы и м е т ь р а в н ы е в о з м о ж н о с т и д л я р а з в и т и я с в о и х д а р о в а н и й , к а к
скромных,так и великих. Более того, каждый может иметь столь же важные
для него потребности, как потребности других людей для них самих. Соб-
ственно факт природных и психологических различий лишь подчеркивает
необходимость создания закона о равенстве возможностей, ибо без такового
этот факт становится поводом для угнетения людей менее одаренных.
Поскольку то, что мы называем интеллектом, присуще людям в неоди-
наковой степени, демократическое миропонимание, учитывая вполне уни-
версальный характер этого явления, допускает, что каждый индивид вносит
свою толику в конечный продукт коллективного разума, созданный вклада-
ми всех людей, и что эту толику можно оценивать лишь по участию в нем. В
рамках любой авторитарной модели ценность общественного вклада лич-
ности, напротив, принято соотносить с неким готовым принципом—если
не с родом и происхождением, или расой и цветом кожи, или уровнем мате-
риального благосостояния, то с положением и рангом, занимаемым личнос-
тью в бытующей социальной иерархии. Демократическое представление о
равенстве покоится на вере в то, что каждый индивид будет иметь, таким
образом. шансы и возможности приносить пользу, на которую он только спо-
собен, и что ценность его вклада станет определяться его ролью и функцией
в с т р у к т у р и р о в а н н о й с о в о к у п н о с т и п о д о б н ы х в к л а д о в , а о т н ю д ь не на осно-
ве какого-либо первичного положения.
Выше я подчеркнул значение реальной свободы разума для развития
опыта личности в условиях демократического образа жизни. Я намеренно
сделал это: ведь демократия часто и непосредственно ассоциируется в на-
ших умах со свободой действия, в то время как о важности освобожденного
175

интеллекта, необходимо для реализации и закрепления свободы действия,
мы начисто забываем. Пока свобода действий индивида лишена разума и не
опирается на осознанное убеждение, ее провозглашение будет почти неот-
вратимо приводить к заблуждениям и беспорядкам.
Демократическая идея свободы не означает права каждого индивида
делать т о , ч т о о н х о ч е т , д а ж е е с л и у м е р и т ь э т о п р а в о д о б а в л е н и е м : « п р и
условии, что он не нарушает аналогичной свободы других». И хотя эту идею
свободы не всегда или недостаточно часто отчетливо выражают в словах,
основная свобода, о которой в ней идет речь, есть свобода сознаниям н е к о -
торая степень свободы действия и опыта, необходимая для обеспечения сво-
боды разума. Таковы по своей природе все виды свобод, гарантируемых
Биллем о правах*: свобода веры и совести, прессы и органов информации.
Они гарантируются потому, что без них индивид не может свободно разви-
ваться, а общество—получать все то, что индивид мог бы ему дать.
Вы можете спросить: какое отношение все это имеет к организации
школьного процесса? Любые дела, объединяющие некое количество вовле-
ченных в них лиц, всегда как-то управляются, контролируются. Легкомыс-
ленно полагать, будто вся власть сосредоточена в Вашингтоне и Олбани**.
В с е м ь е , б и з н е с е , ц е р к в и , в к а ж д о й с о ц и а л ь н о й г р у п п е т а к ж е есть с в о е уп-
равление. Существуют нормы, обязанные если не закону, то обычаю, кото-
рые определяют связи индивидов в общей деятельности.
Вопрос о том, в какой, собственно, степени должна демократическая
власть держать под контролем обстоятельства деятельности внутри некото-
рых групп, является теоретически и практически спорным. Например, в на-
стоящее время кое-кто полагает, будто правительство федерации предостав-
ляет чересчур много свободы для самостоятельных действий промышлен-
ных и финансовых групп, но кто-то в то же время думает, что в целом власть
правительства простирается сегодня слишком далеко. Я не вижу необходи-
мости обсуждать этот аспект проблемы, а тем более пытаться его уладить.
Но следует подчеркнуть, что когда распространенные методы регулирова-
ния и контроля за делами второстепенных общественных групп являются
прямо, косвенно или и так и этак антидемократическими, то они обязатель-
но встречают неблагоприятную обратную реакцию образа чувств, мыслей и
действий населения в самом широком смысле. Способ управления любой
организованной формой выражения общественного интереса непременно
играет важную роль в развитии склонностей и вкусов, предпочтений, инте-
ресов, целей и стремлений всех тех, кто участвует в деятельности группы.
За примером далеко ходить не надо—достаточно указать на то, каким нрав-
ственным, эмоциональным и интеллектуальным влиянием подвергаются
работодатели и трудящиеся существующей системы производства. О сущ-
ности этого воздействия мы можем знать лишь очень немного. Но я пола-
гаю, что всякому, кто думал на эту тему, должно казаться немыслимым по-
ложение, когда условия деятельности, отнимающей большую часть периода
бодрствования человека, а также доля участия индивида в организации та-
ких вещей, как добыча для себя средств к существованию и достижение
176
материального и социального благополучия, являются единственно вели-
чайшим по важности фактором формирования его личных наклонностей,
короче говоря, его характера и интеллекта.
Все институты являются в конце к о н ц о в в ш и р о к о м смысле слова о б р а -
зовательными, поскольку они влияют на развитие предпочтений, наклонно-
стей, способностей и недостатков, из к о т о р ы х состоит каждая конкретная
личность. Особое отношение все сказанное имеет к школе. Ведь оказание
прямого воздействия на формирование и развитие предпочтений и склонно-
стей — э м о ц и о н а л ь н ы х , умственных и н р а в с т в е н н ы х — э т о главная задача
семьи и школы. Следовательно, то, как протекает учебный процесс, демок-
ратичен ли он по большей части или недемократичен, не только имеет оче-
видное значение для самого образования, но и определяет конечный эффект,
который оно производит на все интересы и деятельность общества, избрав-
шего демократический образ жизни. Поэтому если общее содержание всего
казанного мною о демократическом идеале и методе хоть сколько-нибудь
лизко к истине, то можно утверждать, что в соответствии с демократичес-
ким принципом каждый педагог обязан выработать некий регулярный и
естественный прием, с помощью которого непосредственно он сам либо его
демократические избранные представители могли бы участвовать в форми-
ровании основных целей, методов и учебных материалов школы, к которой
они принадлежат. Около тридцати лет назад я написал следующее: «Если в
США и существует хотя бы одна-единственная система общешкольного об-
разования, в которой право людей, непосредственно осуществляющих учеб-
ный процесс, выбирать дисциплины и методы преподавания, а также ре-
шать вопросы о программе, учебниках и т. д. имеет государственную и кон-
ституционную поддержку, то, значит, данный факт просто не попал в поле
моего зрения». Сегодня бы я не смог так сказать. Кое-где произошел боль-
шой скачок в демократическом направлении. Как я уже заметил в одной бо-
лее ранней статье, в действительности всегда существовали школьные сис-
темы, чья практика оказывалась куда достойнее теории внешнего, верхов-
ного контроля, поскольку если даже в них и отсутствовала обоснованная и
верная форма использования интеллекта и опыта учителей, то руководство
школы решало эту задачу неформальным путем. Мы смеем надеяться, что
подобное внедрение демократических методов не только не прекратилось,
но и прогрессировало. И все же вопрос выбора между авторитарными и де-
мократическими методами организации учебного процесса остается акту-
альным и требует серьезного внимания.
У м е н я с л о ж и л о с ь в п е ч а т л е н и е , ч т о д а ж е н а с е г о д н я ш н и й д е н ь д е м о к -
ратические методы взаимодействия с учениками развиты более, чем подобные
же методы взаимодействия с членами преподавательского коллектива шко-
лы. Во всяком случае, в сфере первых происходили кое-какие организован-
ные и энергичные движения, в то время как вторые так и остались на на-
чальной стадии. Во всех школах, гордых тем, что они существуют издавна,
применяются такие методы обучения, основанием и ресурсом для которых
является жизненный опыт учащихся, и принято стремиться к тому, чтобы
177

индивидуализировать подход к ученикам. Какие бы соображения ни лежали
в о с н о в е п о д о б н ы х в з а и м о д е й с т в и й с м о л о д е ж ь ю , о н и б ы л и б ы т е м б о л е е
верны в отношении учителей, поскольку это люди более зрелые и опыта у
них еще больше. Поэтому самое время поставить вопрос: каким образом
можно обеспечить педагогам более целостное участие в формировании учеб-
ной политики школ?
Поскольку я уже говорил, что это проблема, на которую мне скорее хо­
чется указать, чем обозначить быстрые способы ее решения, то здесь я вправе
и о с т а н о в и т ь с я , Н о у д а н н о й п р о б л е м ы еще есть н е к о т о р ы е следствия, п р о -
ливающие свет на ее значение. Невозможность участия в чем-либо приво-
дит к потере интереса и озабоченности у отлученных от него. В результате
исчезает и конструктивное чувство ответственности. Автоматически, бес-
сознательно, а порой даже сознательно люди приходят к следующему выво-
ду: «Это не имеет отношения к нашим делам; это проблема тех, кто наверху;
пусть эта каста богоподобных делает то, что необходимо». Деспотические
методы управления, как правило, преобладают в таких странах, где недораз-
вит дух г р а ж д а н с т в а и л ю д и п о т р я с а ю щ е р а в н о д у ш н ы к д е л а м о б щ е с т в е н -
ного, а не личного значения, Стоит ли ожидать, что учителей вдохновит иная
психология? Когда у людей мало власти, у них соответственно и меньше
чувства позитивной ответственности. Достаточно вполне прилично делать
то, что тебе велели, дабы избежать какого-нибудь пугающего, неприятного
предупреждения. Все, что сверх того, рождает состояние апатии. В некото-
рых случаях безразличие проявляется ненадлежащим исполнением обязан-
ности, но только не в присутствии управляющего; в других ситуациях воз-
никает дух критики, противоречия. Между учителем и управляющим скла-
дывается своего рода игра, которая в школах старого образца бытовала между
учителем и учениками. А иные учителя, порой бессознательно, переносят
то, как, по их мнению, несправедливо обошлись с ними, на своих учеников.
Аргумент, согласно которому педагоги не готовы принять на себя ответ-
ственность за такое участие, безусловно, заслуживает внимания, равно как
и с о п у т с т в у ю щ е е е м у у б е ж д е н и е в т о м , ч т о л ю д и , б о л ь ш е с о з д а н н ы е д л я
исполнения обязанностей руководителя, выявляются в ходе естественного
отбора. Что бы ни оказалось в данном споре истиной, в любом случае спра-
ведливо, что неспособность индивида брать на себя ответственность, свя-
занную с правом голоса в определении планов действия, развивается и усу-
губляется в ситуации, когда подобного рода ответственность для него вооб-
ще недоступна. Полагаю, что еще не бывало такого деспота, крупного или
мелкого, который не обосновывал бы свой произвол тем, что его объекты
якобы непригодны для самостоятельного участи в управлении. Я не хотел
бы сравнивать администраторов с деспотичными политиками. Все происхо-
дящее в школах в целом больше обязано обычаям и привычкам, чем какой-
то намеренной деспотии. Но, как ранее указывалось, привычное отлучение
людей от участия в управлении приводит к таким печальным последствиям.
как снижение у них чувства ответственности за свои дела и их результаты. В
пользу демократии говорит тот факт, что лучший способ развить инициа-
178
тивность и созидательные способности—это их упражнять. Способности,
равно как и интересы, возрастают от применения на практике. Более того,
аргумент о «неспособности» быть ответственным говорит вообще о чрез-
вычайно многом. Если эта неспособность настолько серьезна, что ограни-
чивает преподавателя всегда и во всем, то от него нельзя ждать и той доли
интеллекта и мастерства, которые требуются для исполнения данных ему
указаний. Деликатной и сложной задаче воспитания у молодых людей ха-
рактера и здравой рассудительности надо служить максимально подвижни-
чески и вдохновенно. Успеху этой работы не может не помогать такое пони-
мание педагогом того, что он делает, которое проистекает из его участия в
формировании руководящих идей образования.
Педагог, дающий уроки,—это человек, постоянно непосредственно
контактирующий с теми, кто пришел учиться. Должность администратора,
для сравнения, предполагает в лучшем случае непрямой контакт с ученика-
ми. Если в мире есть такая работа, для осуществления которой необходимо
сохранять все лучшее в наличном опыте с тем, чтобы оно обогащало опыт
последующий, то это работа педагога. Я часто поражаюсь тому, как много
утрачено традиционной системой. В некотором смысле потеряна даже луч-
шая часть эффективного капитала, накопленного преуспевшими педагога-
ми. Теперь она уже не может свободно переходить к другим учителям, кото-
рым бы оказалась полезной. Но разве не умножаются эти утраты в крайне
существенной степени оттого, что учителя сегодня не призваны совершать
такой взаимообмен успешными методами и достижениями, который мог бы
систематически влиять на всю школьную политику? Добавьте к данным упу-
щениям еще тот факт, что учитель в классе обязан больше внимания посвя-
щать предметам и курсам, которые сам он не считает того заслуживающи-
ми, и общая сумма потерь подтолкнет нас к беспристрастному выводу, что
отсутствие демократических методов есть крайне серьезная и единственная
причина всех недостатков образовательного процесса.
Данная тема имеет особое значение в настоящий период. Сегодня, как
никогда ранее, брошен своего рода вызов фундаментальным положениям и
практике демократии. В каких-то странах это даже более чем вызов. Они
там жестоко и системно разрушаются. Повсюду возникают волны критики
и скепсиса о т н о с и т е л ь н о т о г о , с м о ж е т л и д е м о к р а т и я в ы с т о я т ь п о д г н е т о м
потребности в порядке и безопасности. Существует целый комплекс при-
чин для слома политической демократии в государствах, где она была фор-
мально достигнута. Но в одном, я думаю, мы можем быть уверены. Там, где
она пала, ее сущность, к сожалению, была почти всецело политической. Она
не вошла в кровь и плоть людей, в образ их повседневной жизни. Демокра-
тические формы свелись к парламенту, выборам и борьбе партий. В итоге
все происходящее, на мой взгляд, доказывает, что, пока демократический
образ мысли и действия не станет чертой человеческой личности, полити-
ческая демократия не будет стабильной. Сама по себе она существовать не
может. Ей необходимо опираться на наличие демократических устоев во всех
сферах общественных отношений. Отношения внутри образовательных ин-
179

статутов по важности следуют только за теми, которые царят в сфере произ-
водства и бизнеса, однако, возможно, не уступают и им.
Теперь я вернусь к мысли о том, что данный особый вопрос, который
мы проанализировали, является одной стороной большой и глубокой про-
блемы. Не знаю, что сильнее должно нас заботить в этой стране сегодня,
чем пересмотр всей проблемы демократии и ее значений. Ни ее пересмотр,
ни действия, которые за ним последуют, не могут ограничиться днем или
годом. Сама демократическая идея предполагает, что мышление и деятель-
ность — э т о сферы коллективного участия. Если хотя бы что-нибудь из ска-
занного мной сыграет даже маленькую роль в развитии совместного иссле-
дования и экспериментирования в данной сфере демократической органи-
зации наших школ, то это будет осуществление моей величайшей надежды.
II
Вообще в связи с вопросом об организации образования уместно было
бы рассмотреть и проблемы администрирования внутри государственных
школ нашей страны, а также отношение людей к этим проблемам. Нет необ­
ходимости настаивать, что данные проблемы комплексны и сложны. Они
имеют как минимум три аспекта, в каждом из которых много внутренних
неясностей и противоречий.
Во-первых, это, так сказать, интеллектуально-профессиональный аспект.
Управляющие, главы, инспектора и т.д. осуществляют руководство образо-
вательным у ч р е ж д е н и е м . В о з м о ж н о , и з л и ш н е п и с а т ь к у р с и в о м с л о в о « о б -
разовательное». Но я сделал так, желая подчеркнуть, что значит интеллек-
туальный аспект ответственности и функции администратора. О н — л и б о
она — не просто участвует в воспитании ума и характера, а участвует та-
ким образом, который возлагает на него (на нее) особую интеллектуальную
ответственность. Разумеется, чувство ответственности, связанное с исклю-
чительным положением умственного лидера, может принять форму, кото-
рая только скомпрометирует цель, Например, оно может принять форму чрез-
мерно детальной работы над всей структурой школьной программы или про-
паганды методов, предназначенных ко всеобщему исполнению. Даже если
идея ответственности не доводится до такого абсурда, случаев, когда учи-
тельский персонал принимает активное и совместное участие в выработке
плана образования, крайне немного.
Во-вторых, руководители особо отягощены бременем проблем, входя-
щих в сферу личных взаимоотношений. Всякий, кому приходилось как-то
способствовать тому, чтобы гармоничные и конструктивные межличност-
ные отношения сохранялись в семейной жизни, может представить трудно-
сти, возникающие, когда дело идет о большом преподавательском коллек-
тиве, составленном из людей, которые имеют разный темперамент, получи-
ли разную квалификацию и находятся под властью разных воззрений на
жизнь. Но проблемы, связанные с личными взаимоотношениями препода-
180
вателей, образуют только часть всех проблем, которые вынужден решать
управляющий. Он должен поддерживать отношения сотрудничества с чле-нами
школьного совета, взаимодействовать с налоговыми органами и поли-тиками,
общаться с родителями, у которых разные взгляды и идеалы. Более того, зачастую
ему приходится улаживать не просто проблемные отноше-ния, а серьезные
конфликты, так как у разных групп могут быть и совершен-но противоположные
требования. Управляющий—это посредник между педагогическим коллективом
и аудиторией учащихся. Он вынужден иметь дело с обоими, и счастье, если его
собственной личности удастся избежать тенденции к раздвоению. По крайней
мере, встречаются администраторы, «дипломатичные» и раболепные по
отношению к одной стороне и власт-ные, деспотичные по отношению к другой.
В-третьих, управляющий по сути своего предназначения обречен на то,
чтобы уделять внимание большому количеству деталей и шаблонов. Всегда
есть опасность столь полной его загруженности данным аспектом работы, что
два других, отягощенные этим бременем, могут утонуть. Такая опасность
особенно актуальна в рамках больших образовательных систем. Деятельность
больших систем почти непроизвольно стремится к обособ-лению от
руководства. Напряженность делового и других факторов в них такова, что
управляться с интеллектуальными и нравственными проблемами
обучения приходится на расстоянии вытянутой руки. Безличные отно-шения
заступают на место личных и всегда реализуются механически. В последнее
время данная тенденция усиливается, поскольку мощное влияние с т а н д а р т о в
и м е т о д о в с ф е р ы б и з н е с а н а о б щ е с т в о з а т р а г и в а е т и в с е с т о р о н ы
системы образования, и учителя теперь воспринимаются как своег

нию со стороны школьных советов, политиков, пеняющих в свою очередь
на взыскательных налогоплательщиков, и родителей. Если же он выберет
альтернативный вариант решения, то большинство его задач усложнится,
но лишь на таком пути он сможет служить делу образования. Ведь образова-
ние — это развитие, пусть ограниченное периодом взросления учащихся,
но даже в таком суженном смысле являющееся самым существенным разви-
тием общества.
Затем, в качестве второго шага, в зависимости от достигнутой управля-
ющим степени интеграции образовательной части его работы с вопросами
личностных и социальных отношений, в сферу которых ему неизбежно при-
ходится вторгаться, он и собственно школу станет рассматривать как сооб-
щество сотрудников. Его руководство будет заключаться в интеллектуаль-
ном побуждении и наставлении, поощрении взаимоотдачи и взаимоприятия
идей, а не в стороннем, официальном, непререкаемо авторитетном диктате
целей и методов образования. Он перестанет беспокоиться исключительно
о т о м , к а к с т а в и т ь з а д а ч и п е р е д д р у г и м и , и будет и с к а т ь с п о с о б ы в ы з в а т ь в
них чувство интеллектуальной и нравственной ответственности.
В т р е т ь ю о ч е р е д ь а д м и н и с т р а т о р н а ч н е т о с о з н а в а т ь , ч т о о б р а з о в а н и е
взрослых людей также является частью его работы не потому, что он
мог бы обеспечить для взрослых классы и лекции, хотя и это оказалось бы
полезным, а потому, что только в том случае, если широкие слои общества
смогут постичь значение и возможности творческого образования молоде-
жи, такое образование возымеет поистине живительный эффект. Он пой-
мет, что общественное обучение есть именно обучение общества: прямое,
когда руководитель инструктирует педагогов и учеников в школе, и еще
опосредованное, когда он посвящает других людей в свои идеалы и стан-
дарты, заражая их собственным стремлением и стремлением своего персо-
нала использовать личный интеллект и свойства характера для реформиро-
вания общества.
5. Учитель и его мир
I
Что следует делать учителям—опережать свое время или отставать от
него? Возможно, что кто-то, склонный рассуждать логически, выступит про­
тив такой постановки вопроса. Он укажет, что есть и иная альтернатива—
учителя могут идти вровень со временем, а не быть впереди или позади
него. Стоит задуматься: не является ли этот средний курс мудрейшим из
курсов, которого и следует держаться учителю? Мысль, кажется, разумная.
Но она страдает фатальной ущербностью. Как я уже где-то подчеркивал,
наше время само по себе неоднозначно. Оно представляет собою мозаику
противоречивых тенденций. Достаточно упомянуть пару-тройку известных
проблем. На каждом шагу нам приходится слышать об экономике дефицита
182
и э к о н о м и к е и з о б и л и я . М ы ж и в е м в о в р е м е н а , к о г д а существует и т а и д р у -
гая и между ними происходит борьба. Если бы у нас не было изобилия, то
банки не лопались бы от денег, заводы не простаивали, хлопок не пришлось
бы, зарывать в землю, скот не подлежал бы уничтожению. И если бы не было
дефицита во всем, то миллионы людей не остались бы без работы, двадцать
или более миллионов не жили бы за счет государственной и частной благо-
творительности, не закрывались бы школы, росла бы численность учащих-
ся в классах, исчезла бы внушительная сфера социального обеспечения.
Кроме того, мы живем еще и в такую эпоху, когда личные и государствен-
ные цели и способы действия также находятся в конфликте друг с другом.
Для разъяснения понятия «личный» сошлюсь на бескомпромиссный инди-
видуализм м-ра Гувера*. Для разъяснения понятия «государственный» ука-
жу на тот факт, что сам м-р Гувер в бытность свою президентом организовал
финансовую корпорацию реконструкции и иные ведомства для реализации
государственных мер, призванных сдержать волну депрессии. И он, и все
те, кто вместе с ним придавал большое значение личной инициативе и лич-
ному руководству делом, признавали, что именно правительство должно
обеспечить возрождение и процветание нации. Подобные разногласия в по-
нимании индивидуального типичны для ситуации того времени. Позвольте
привести еще один пример, близкий к сфере деятельности учителей. В на-
шей стране реализуется принцип государственного образования. Следуя дан-
ной цели, мы не более чем за период созревания одного поколения увеличи-
ли число учащихся высшей школы и колледжей в пять или шесть раз. С
другой стороны, молодые люди, которых мы обучили в этих учреждениях,
сегодня оказываются в значительной мере лишенными возможности приме-
нить свою подготовку. Они не могут найти работу. Говорит ли подобное по-
ложение вещей о какой-либо логичности и уравновешенности в эпоху, когда
живут наши учителя?
Из сказанного напрашивается вывод, что для нашего времени характер-
на некая разболтанность и что учителя не в силах уклониться, даже если
они и будут пытаться это сделать, от определенной обязанности придать
ему надлежащий характер. Они могут, подобно Гамлету, видеть в нем окаян-
ное зло или, напротив, увидеть шанс. Но от ответственности им никуда не
уйти. Плыть по течению — это просто трусливый вариант выбора. Я не
пытаюсь диктовать педагогам, на какие противоречивые тенденции нашего
времени им следует равняться, хотя и располагаю собственными убеждени-
ями на сей счет. Я только хочу подчеркнуть, что конфликт—вот он, здесь, и
что педагоги, само собой, разумеется, действуют на стороне той или иной
участвующей в нем группы сил. Вопрос лишь в том, как они действуют —
слепо, непроизвольно или разумно и решительно. Если учитель консервати-
вен и склонен связывать свое предназначение с силами, которые лично мне
кажутся реакционными и в конце концов способными усугубить нынеш-
ний хаос, пусть он, так и быть, делает это разумно, ознакомившись с ситуа-
цией и сделав осознанный выбор на базе такого вдумчивого изучения. То же
самое относится к либералу и радикалу.
183

При данном положении вещей, насколько я его понимаю, желательно,
чтобы у педагогов и родителей и у всех тех, кто ответствен за осуществле-
ние образования, выработалось именно подобное разумное понимание об-
щественных сил и движений нашей эпохи, а также той роли, которую пред-
стоит сыграть образовательным учреждениям. Это выполнимо только в том
случае, если учителя сознают свое общественное назначение. Полагаю, не-
которых преподавателей возмутит, что столько места заняло обсуждение
общих вопросов. К сожалению, учителя порой так устроены, что им хочется
готовых указаний, чего-то конкретного. Но разве не верно, что понимание
движущих сил, их направлений и пункта, на который они сориентированы,
является первейшим основанием разумного решения и действия? Какая
польза человеку от того, что он делает то или другое конкретное дело, если
у него нет ни ч е т к о г о п р е д с т а в л е н и я о п р и ч и н е , по к о т о р о й э т и д е л а д е л а ю т -
ся, ни четкого представления о том, как они скажутся на уже сложившихся
реалиях, или о цели, которая должна быть достигнута? Самое конкретное
дело, на которое в первую очередь способны учителя, является довольно
общим. Прежде всего необходимо постичь, в каком именно мире мы живем;
обозреть действующие в нем силы; увидеть противостояние сил, претенду-
ющих на господство; составить представление о том, какие из этих сил при-
шли из прошлого и уже не найдут себе места в могучем потенциале совре-
менного мира, а какие обещают лучшее и счастливое будущее. Учитель, во-
оруженный отчетливыми представлениями по данным вопросам, не очень
затруднится и в том, чтобы открыть для себя, чего еще конкретно требует
осуществление решений, к которым он уже пришел. Джастис Холмс сказал
однажды, что теория—это самая практическая в мире вещь. Данное поло­
жение в высшей степени верно в отношении социальной теории, частью
которой является теория образования.
II
На первый взгляд может показаться абсурдным высказывание, что учи-
теля должным образом не организованы. Многие учителя, особенно в боль-
ших заведениях, пожалуй, чувствуют даже, что они организованы с избыт-
ком. У них есть классные организации, организации по единому предмету и
общие организации—города, штата, страны. Если и имеется в этом какая-
то недостаточность, то уж никак не в числе и разнообразии организаций.
Но они существуют для определенных целей, а не для самих себя. Недоста-
ток надлежащей организации проявляется в отсутствии соответствующих
целей и работы ради этих целей.
Одни из имеющихся ассоциаций служат для объединения учителей, для
их знакомства друг с другом и культивирования профессионального духа.
Конечно, так или иначе, все ассоциации служат данной цели. Цель эта хороша
и н и к т о п р о т и в нее в о з р а ж а т ь н е с т а н е т . Д р у г и е а с с о ц и а ц и и существу­
ют, чтобы стимулировать и устремлять своих членов к более глубокому изу-
184
чению преподаваемого ими предмета; чтобы посредством обмена идей
совершенствовались их методы обучения. Никто не сомневается в ценности
подобных объединений до тех пор, пока они выполняют свою задачу и дос-
таточно свободны от поверхностной и формальной риторики или эксплуа-
тации со стороны тех, кто ищет известности и положения. В переломные
времена учительские союзы действовали весьма успешно, оказывая давле-
ние на законодательные органы в вопросах гарантии жалований и сохране-
ния должностей. Ярким примером является кампания за равную оплату муж-
ского и женского труда, которая проводилась в нескольких штатах педагога-
ми-женщинами. В некоторых случаях учительские организации использо­
вали необщепринятые, эпатажные методы налогового обложения и сбора, и
их деятельность привела к реформам, в результате которых возросли годо-
вые доходы государственной системы образования.
Тем не менее организации, служащие подобным целям, не охватывают
все поле существующих проблем. Меньше всего мне хотелось бы ставить
под сомнение ценность объединений за профессиональное совершенство-
вание, за подъем экономического статуса учителей, проявляющийся в росте
заработков и гарантировании должностей, и за защиту от политиков, норо-
вящих использовать школы для трудоустройства своих приверженцев. Но
подобными целями не исчерпываются функции учительских организаций.
Они едва ли как-то связаны с отношением учителя к обществу. Союзы педа-
гогов, служащие их личным, непосредственно экономическим задачам, до-
казали свою необходимость. Но когда их кампании проводятся обособленно
от действий других групп работников, будь то чиновники, рабочие цехов,
заводов или клерки в офисах, они имеют тенденцию порождать такую от-
ветную реакцию, которая оказывается неблагоприятной для самого процесса
образования. Всякий, кто читал в газетах письма, опубликованные в пе-
риод недавней депрессии и касающиеся усилий ассоциированных педаго-
гов против урезания жалований, знает, насколько истинно предыдущее по-
ложение. Разумеется, были и те, кто поддерживал претензии учителей. Но
больше нашлось тех, кто порицал педагогов, требующих для себя особых
льгот за счет других работников и на горе налогоплательщикам.
Я п р и в о ж у д а н н ы й ф а к т н е д л я т о г о , ч т о б ы п р и с о е д и н и т ь с я к э т и м п о -
рицаниям. Я привлекаю к нему ваше внимание, поскольку он свидетель-
ствует об изолированности учителей как профессионального корпуса. Если
же судить в целом, имея в виду всю страну, учителям не свойственна долж-
ная организованность для защиты собственного экономического статуса.
Особенно верно это замечание относительно сельских местностей и малых
городов. Но там, где учителя все-таки объединены для экономической за-
щиты, их единство отбрасывает холодную тень эгоизма, ведь они действуют
обособленно от других профессиональных организаций, при согласии с ко-
торыми эффективность их усилий была бы куда выше, чем в изолированном
союзе.
Я о б р а щ а ю с ь к э к о н о м и ч е с к о м у а с п е к т у у ч и т е л ь с к и х о р г а н и з а ц и й н е
потому, что он важен сам по себе, а потому, что он служит иллюстрацией к
185

общему вопросу об отношении учителей к социуму и общественной орга-
низации. По всему видно, что учителя предпочитают считать себя особым
классом. Пусть не намеренно, а невольно, но они провели грань между со-
бой как представителями интеллектуального труда и теми, кто работает ру-
ками. Время от времени, конечно, приходится сталкиваться и с сознатель-
ной защитой такого взгляда. Я предлагаю вам рассмотреть, что именно вклю-
чает в себя данный взгляд не только в части, касающейся других работни-
ков, но и в части, связанной с общественным предназначением преподава-
тельского ремесла, а также условиями, при которых учителя способны в
полной мере выполнять свою образовательную функцию.
Во-первых, обособление учителей, возникшее и увековеченное с прове-
дением границы между интеллектуальными работниками и всеми другими,
отразилось на административной и учебной структуре школ. Оно явилось
могучей силой, на которой основывалось доминирование академических и
литературных дисциплин. Педагоги обычно происходят из той части обще-
ства, которая экономически наиболее состоятельна; в одном этом факте уже
содержится угроза их изоляции. Большинство учащихся государственных
школ происходит из менее обеспеченного класса. Одна из причин сохране-
ния такой системы образования, которая изначально создавалась для обслу-
живания малочисленного класса, состоит в том, что педагоги как целое на-
ходились вне тесных контактов с чаяниями большей части населения. В об-
ласти технического и промышленного образования произошел значитель-
ный прогресс. Но даже и теперь существует тенденция к отделению техни-
ческого и производственного образования от «культурного» при том, что
очевидная задача состоит в организации такой системы, которая отвечала
бы целям обоих — посредством одних и тех же программ и методов. Тот
факт, что великая депрессия стесала за ненадобностью дисциплины и кур­
сы, наиболее прочно связанные с потребностями молодежи в современной
жизни, и вызвала протест против образования старого типа с его тремя «Р»*
как важнейшими достижениями, коренится в обособлении учительской про-
фессии.
Учителя могут узнать что-либо о недостатках и потребностях суще-
ствующих типов организаций, изучая экономическую и социологическую
литературу и читая такие газеты и периодические издания, которые честно
отображают факты. Но понимание, достигнутое подобным способом, оста-
ется бесстрастным и приблизительным по сравнению с пониманием и со-
чувствием, которые возникли бы из прямого и жизненного взаимодействия
с п р о б л е м а м и и с т р е м л е н и я м и н а р о д н ы х м а с с , п р о м ы ш л е н н ы х р а б о т н и -
ков. Экономическая грамотность педагогов и администраторов только воз-
росла бы в огромной степени от их союза с большими массами работаю-
щих людей.
Во-вторых, открытое союзничество учителей с рабочими значительно
упрочило бы как воспитательские, так и экономические позиции преподава-
тельского корпуса. Известен такой исторический факт, что наиболее суще-
ственной предпосылкой движения за бесплатное государственное образова-
186
ние были требования отечественных рабочих, чьи занятия принято считать
неинтеллектуальными. Всякий раз, когда у школьной системы появлялись
какие-то трудности, она черпала сильнейшую поддержку именно из этого
источника. Причина проста. Преуспевающий класс в состоянии оплачивать
частные школы; кое-кто из его влиятельных представителей проявляет ин-
терес к государственным учебным заведениям лишь в момент получения
налогового счета. Рабочим массам остается полагаться на государственные
школы или не иметь ничего. Последнее стало достаточно очевидным в пе-
риод нынешнего кризиса, связанного с организованной кампанией приве-
редливых налогоплательщиков за сокращение службы образования, пони-
жение жалований, увеличение численности классов и прочее. Учитывая, что
столь многие педагоги предпочитают держаться в стороне от борьбы людей
ручного труда за свои собственные позиции, лояльность последних по отно-
шению к школам просто трогательна, чтобы не сказать поразительна.
III
Словосочетание «академическая свобода» не вызывает у меня особого
восторга, тем более если попристальнее взглянуть на прилагательное «ака-
демическая». Предполагается, что оно, скорее, говорит о чем-то далеком и
специфическом. И действительно, это слово часто употребляют с оттенком
высокомерия. Но реальность, которая обозначена данным словосочетани-
ем, имеет сама по себе куда больше значения, чем любая формула, исполь-
зуемая для того, чтобы его донести. Свобода образования — в о т о чем р е ч ь
(я чуть не сказал: «вот что поставлено на карту»). И поскольку образование
— э т о д е я т е л ь н о с т ь , п р о т е к а ю щ а я не в в а к у у м е , а о с у щ е с т в л я е м а я ч е л о в е -
ческими созданиями, то конкретная свобода образования состоит в свободе
учащихся и педагогов—свободе школы как образовательного ведомства.
Думать об учащихся, говоря о свободе образования, даже более важно,
чем думать при этом об учителях; по крайней мере, если допустить, что они
легко разделимы. Свобода учителей является необходимым условием сво-
боды школьников обучаться.
Я у ж е г д е - т о у к а з ы в а л н а т о , ч т о « б е с п л а т н ы е ш к о л ы » — э т о ц е л ь , к
которой американский народ исторически устремлен столь преданно, как,
вероятно, ни к какой иной цели, поставленной в нашей совместной жизни.
Однако все значение бесплатных школ еще далеко не полностью впитано
общественным сознанием и практикой нашей образовательной системы.
Свобода от оплаты стоимости образования, ее опора на налоговый порядок
есть непременное условие для школ, стремящихся быть свободными от все-
общего доступа. От данного аспекта бесплатности образования дело дошло
и до б е с п л а т н ы х у ч е б н и к о в , б е с п л а т н ы х б и б л и о т е к и в н е к о т о р ы х ш к о л а х
До бесплатных стоматологических и других медицинских услуг, а также бес-
платных завтраков для тех, кто не может за них платить. Но все эти проявле-
ния свободы в конечном итоге второстепенны по отношению к свободе об-
187

разования как общественного мероприятия, в рамках которого формируют-
ся характер и интеллект. Внутри самой школьной системы существует мно-
жество ограничений, налагаемых на моральную и интеллектуальную сво-
боду образования. Последняя связана и зачастую просто стеснена властью
традиций, возникших при иных, не современных обстоятельствах. Эти тра-
диции влияют на предмет и методы преподавания, на дисциплину, органи-
зацию и управление в школах. Такие ограничения свободы образования—
сказать по совести, довольно серьезные и ощутимые—во все времена были
объектом критики со стороны реформаторов от образования. Но вдобавок к
подобным ограничениям, и без того тягостным, есть еще одно, особенно
опасное в наше время. Это попытка пресечь мысль, зажать рты и уши уча-
щихся, да и преподавателей, чтобы предотвратить распространение чего-
либо несозвучного практике и убеждениям привилегированного класса с его
экономическим и политическим статус-кво.
Тема учительской клятвы так хорошо знакома всем, что я обращусь к
ней только за иллюстрацией. Поскольку по нашей Конституции допустимо
изменение ее самой, пусть даже сложными и громоздкими способами, и
поскольку она безоговорочно сохраняет за народом (равно как и властями
штатов) все права, не являющиеся исключительными привилегиями Феде-
рального правительства, а также, поскольку к этим сохраняемым за людьми
правам относится право осуществлять революцию, когда условия жизни
станут невыносимыми, — на что равно указывали и Джефферсон, и Лин-
кольн, — учитель может без всяких угрызений совести принимать клятву
верности Конституции. Но вот отбор учителей как класса личностей, обя-
занных принимать присягу, является общественно серьезным делом, так как
это одна из фаз широкого движения, направленного на укрепление свободы
образования во всех вопросах, касающихся экономических и политических
обстоятельств и способов действия.
Я уже н е о д н о к р а т н о п о д ч е р к и в а л , ч т о с в о б о д а есть с о ц и а л ь н а я п р о б л е -
ма, а не просто претензия частного индивидуума. Я утверждал, что свобода
—это вопрос распределения эффективных сил; что борьба за свободу в ко-
нечном итоге важна своими последствиями, состоящими в более справедли-
вых, равноправных и гуманных отношениях мужчин, женщин и детей друг
с д р у г о м . Н и в о д н о й р а з н о в и д н о с т и с о ц и а л ь н ы х у с и л и й р е а л и з а ц и я о б щ е -
ственного содержания свободы не существенна так, как в борьбе за свободу
академическую. Каждый, кто читал о том, какие призывы бытовали в ран-
ний период борьбы за всеобщие и бесплатные школы в нашей стране, знает
и о т о м , к а к о й а к ц е н т делался на о б р а з о в а н и и к а к н е п р е л о ж н о м условии д л я
создания образа гражданства, служащего залогом успеха демократии. Се-
годня свобода педагогов преподавать и студентов обучаться является насто-
ятельно необходимым основанием для разумной гражданственности, поис-
тине свободной и пригодной для осуществления социальной реконструк-
ции, без которой демократия погибнет. Теперь весь вопрос состоит в том,
возможна ли демократия как форма общества, если проблемы столь слож-
ны, а экономическая власть столь сконцентрирована, как сегодня. В силу
188
того, что корнем любой свободы являются свобода сознания и свобода вы-
ражения, отрицание свободы в образовании оборачивается преступлением
против демократии. Поскольку академическая свобода является в столь боль-
шой степени социальной проблемой, ведь она тесно связана с тем, какую
роль сыграют будущие граждане страны в формировании нашей экономи-
ческой и политической судьбы, — то неудивительно, что те, кто либо
занимается пустыми словопрениями, либо открыто борется за ее ограниче-
ние, вынуждены также стремиться к тому, чтобы публика считала ее вопро-
сом, касающимся педагогов просто как личностей, и представлять всех лиц,
наиболее активно у ч а с т в у ю щ и х в д а н н о м д в и ж е н и и , к а к в р а з н о й м е р е не-
уравновешенных индивидуумов, желаюпцтх большей свободы для утверж-
дения личных позиций. Нет ничего парадоксального в суждении о том, что
именно в силу важности общественной свободы образования ее выставляют
как нечто будоражащее исключительно отдельных учителей.
Бесполезно отрицать, что огромное множество молодых людей сегодня
считают себя лишенными необходимых возможностей и находят столько
препятствий своим законным желаниям и стремлениям, что начинают под-
даваться мысли, будто социальные перемены осуществимы не демократи-
ческим путем, а исключительно грубой силой- Всем, кто знает факты о жиз-
ни наших школ, кажется смехотворной усердно культивируемая в извест-
ных кругах идея, согласно которой такая позиция молодежи является ре-
зультатом учительской предрасположенности к мрачноватым идейкам, мас-
кирующимся под академическую свободу. На самом деле эта позиция явля-
ется следствием ограничительного и деспотического влияния современной
индустриальной системы, которое лишь усиливается влиянием системы об-
разования, принижающей значение социальной информации. Сознание того,
что общественные изменения сколько-нибудь существенного характера мо-
жет вызывать только грубая сила, есть продукт неверия в интеллект как ме-
тод; а такая потеря веры в значительной степени является следствием обуче-
ния, которое, протекая при относительно несвободных условиях, не обеспе-
чило того, чтобы молодежь разумно воспринимала реалии нашей социаль-
ной жизни—политической и экономической.
В к о н е ч н о м счете с у щ е с т в у ю т л и ш ь т р и ф а к т о р а . р у к о в о д я щ и х о б щ е -
ством,—привычка, принудительная и жестокая сила и действие, направляемое
интеллектом. В наиболее спокойные времена авторитет привычки и
нормы намного превосходит другие силы. Социальный кризис означает, что
их влияние в значительной мере ослаблено. Следовательно, более отчетли-
во в игру вступают другие силы. Реакционеры,стремящиеся предотвратить
любые изменения старого порядка, находятся во власти темных сил, кото-
рые толкают их на использование грубого насилия, но в наименее явной
форме принуждения, запугивания и разнообразных видов косвенного
давления. Не разбираясь в социальных вопросах—не понимая их именно
вследствие фальшивого образования, а также и упорного нежелания позна-
вать, —реакционеры противятся изменениям необдуманно. Те, кто постра-
дал от старых порядков, в свою очередь воспринимают призыв к прямому
189

использованию силы как единственное средство, имеющееся в их распоря-
жении. Из-за интеллектуального давления, пережитого ими в период своей
собственной учебы, они не располагают достаточными знаниями о возмож-
ностях производить общественные изменения другим путем, нежели силой.
Короче говоря, социальное значение академической свободы состоит в
том факте, что без свободы исследования и свободы преподавателей и уча-
щихся в изучении действующих сил общества и возможных средств управ-
ления ими нельзя выработать у молодежи привычки к продуманному дей­
ствию, необходимой для благополучного развития общества. Воспитание
добропорядочного гражданства в простых и довольно стабильных условиях
—это одно. Но это совсем другое, когда условия запутанны, сложны и не-
определенны, когда дело идет к разделению и борьбе классов. Всякий фактор
способствующий ограничению свободы образования, дает фору насилию
как последнему способу повлиять на необходимые перемены. Всякий
фактор, способствующий либерализации образовательного процесса, дает
фору разумным и верным методам ориентирования общественных измене-
ний, которые бы, так или иначе, произошли, на более справедливые, чест-
ные и гуманные цели.
IV
Навязывание идей включает в себя существенный момент, который, как
мне кажется, еще не был прояснен во всей своей важности. В связи с этим я
намерен сказать несколько слов относительно функций государственной
прессы. В центре нашего внимания — вопрос о методе. Будем исходить из
того, что школа обязана иметь некую социальную ориентацию, а также из
того, что эта обязанность «заложена в природе образования... в личности
педагога, в жизни школы, в отношениях учащихся друг с другом и с препо-
давателем, в структуре и механизмах школьного управления, в самой архи-
тектуре школьного здания», равно как и в преподаваемых предметах. И ког-
да я говорю «будем исходить из того-то», то делаю это не для стройности
аргумента, а собираюсь исходить из реального факта, который обойти не-
возможно.
Подобным образом давайте также исходить из того, что учительская
профессия в широком смысле слова стоит сегодня перед выбором между
двумя социальными ориентирами. Из двух данных ориентиров один обра-
щен в прошлое, другой—в будущее. И это только часть правды. Тот ориен-
тир, который обращен в прошлое, по воле обстоятельств учитывает еще и
интересы малочисленного класса, занимающего чрезвычайно привилеги-
рованное положение, обеспеченное массами. Тот, который обращен в буду-
щее, солидарен с научными, технологическими и производственными си-
лами настоящего и, что еще более важно, отвечает интересам свободы,
безопасности и культурного развития масс. Я полагаю, можно верить также
всему, что уже говорилось о реальности поединка между этими противопо-
ложными интересами и группами. Тем или иным образом учителя как це-
190
лое и по отдельности должны выбирать и выбирают между данными по-
лярными общественными ориентациями вкупе со всем, что под ними под-
разумевается.
Но чем более полно мы все это принимаем, тем насущнее встает про-
блема метода. И этот метод куда значительнее, чем просто метод, избирае-
мый для классного наставничества. Вопрос о нем включает все уже затро-
нутые аспекты: архитектуру и оборудование помещений, состав школьного
совета, его контроль и контроль над ним, отношения администраторов с
учителями, доминирующие способы обеспечения дисциплины и приемы
муштры, способы накопления информации, виды текстов и предметы. Все
эти составляющие, как правило, чреваты недемократическими социальными
следствиями и почти автоматически закрепляют привилегии малого класса.
Когда мы сталкиваемся с проблемой метода в связи с новой обществен-
ной ориентацией, то роль разума начинает маячить как основная тема. Я не
могу согласиться с теми, кто считает, будто поставить разум в центр образо-
вательного процесса—значит занять нейтральную, отстраненную и «чис-
то интеллектуальную», чтобы не сказать дежурную, позицию по отноше-
нию к социальному конфликту. Каким образом те из нас, кто убежден, что
успехи науки и технологии приводят к новой модели общественной жизни и
рождают новый тип социального противоречия между привилегированны-
ми и бесправными, приходят к подобной вере? Может, нам привили ее пу-
тем внушения или это результат того, что мы называем вдумчивым изучени-
ем исторических и современных сил и обстоятельств? Если верно после-
днее и в нашем случае сработал метод рассуждения, то как же мы можем
полагать, что данный метод не сработает и в случае с нашими учащимися и
что в союзе с ними он не произведет бурной и действенной энергии? Осоз-
нание того, что школа имеет и обязана иметь некую общественную ориента-
цию, поднимает, но оставляет без решения вопрос о методе, который может
привести к господству новой общественной ориентации. Пока мы не обра-
тимся к этому последнему вопросу, вся область идеологического обучения
останется неясной для нас.
Я г о в о р и л , ч т о д а н н ы й в о п р о с с в я з а н с в о с п и т а т е л ь н ы м в л и я н и е м п р е с -
сы. При экономическом порядке, основанном на деловом предприниматель-
стве с целью получения прибыли, неудивительно, если пресса и сама стано-
вится коммерческим предприятием, работающим на прибыль, и, следова-
тельно, осуществляет широкую и настойчивую агитацию за порядок, час-
тью которого она является. Гораздо больше оснований удивляться тому, что
при подобных обстоятельствах может иметь место столь вдумчивое осве-
щение реальных условий, как это происходит сейчас. Тема отношений прес-
сы с подлинно государственным образованием, то есть образованием обще-
ства, а также того, что в связи с этим могут делать профессиональные педа-
гоги, слишком обширна для обсуждения в пределах страницы. Ограничусь
двумя, возможно, побочными, но все же важными замечаниями. Первое—о
том, что учителя, просто из профессионального самоуважения, не должны
покорно воспринимать дезинформацию и попытки запугивания. Добрым
191

знаком является то, что в прошлом подобные атаки на образование вызыва-
ли яростное и отважное контрнаступление. Его связь с методом разума са-
моочевидна. Если учителя не выйдут на передний фланг борьбы за свободу
разума, дело последнего окажется почти безнадежным, и тогда нам и впрямь
не миновать той эпохи страха, угнетения и подавления, которая носит, при­
чем законно, имя «фашизм».,
Мое другое замечание представляет собой вывод о том, что единствен-
ная и важнейшая задача школ на сегодня состоит в выработке иммунитета
против пропагандистского влияния прессы и радио. Джулиан Хаксли* в сво-
ей книге «Научное исследование и общественные потребности» (которую
следовало бы прочесть каждому педагогу) говорит, что «первой целью об-
разования должна быть выработка у людей невосприимчивости к тем бес-
сознательным предубеждениям, которые им навязывает общественная сре-
да». Пресса и радио есть два самых мощных средства насаждения подобных
массовых предрассудков. Военная пропаганда и положение в гитлеровской
Германии доказали, что до тех пор, пока школы не разовьют в народе спо-
собность рассуждения — исключительно критическую способность —
предрассудкам и нездоровым эмоциям, естественно, не будет конца и края.
Разумному пониманию общественных сил, обеспечиваемому школой, —
наша первейшая поддержка. Разумное понимание условий и сил, по моему
мнению, не может не стать опорой для новых всеобщих социальных ориен-
тиров. Школы, стремящиеся к возможности обеспечивать подобное пони-
мание, встречают немало трудностей. Концентрация их усилий на этой за-
даче полностью соответствует открыто заявленной функции государствен-
ного образования, и только она даст педагогам, заинтересованным в новой
общественной ориентации, исполинскую цель для осуществления.
6. Проблема колледжа гуманитарных наук**
Ничто так не радует в недавней дискуссии о гуманитарном образова-
нии, как широко распространенное и, вероятно, спонтанное употребление
термина «освободительный» в качестве синонима слова «гуманитарный»,
поскольку оно свидетельствует о разрыве с традиционной идеей, согласно
которой определенный набор предметов является гуманитарным благодаря
их некой внутренней особенности, свойственной им в силу неотъемлемой
сущности или природы,—таким же образом когда-то считали, что опиум
повергает человека в сон благодаря своему снотворному свойству. Эта пос-
ледняя трактовка гуманитарных наук, по мнению некоторых писателей и
педагогов, обладала определенным достоинством, так как на ее основании
оказывалось, что вовсе не обязательно серьезно изучать, во что же на прак-
тике выливаются подобные предметы для тех, кто их познает. Раз уж какая-
нибудь специфическая группа предметов «гуманитарна» в целом и по от-
дельности, то такое исследование неуместно. И если их воспитательным
эффектом не всегда является раскрепощение наших душ, то в этом надо ви-
192
нить не предметы, а посторонние факторы, например, такие, как природная
неспособность некоторых студентов подняться на истинно «интеллектуаль-
ный» уровень. Определять «гуманитарное» как то, что «дает свободу», —
значит считать проблему гуманитарного образования и колледжа гумани-
тарных наук принадлежностью сферы исследования, основным вопросом
которого становится вопрос о реальных последствиях такого образования.
Областью проверки и доказательства правомерности его притязания явля-
ются видимые последствия, а не априорные догмы.
Смысл общих положений, которые мы только что привели с целью выде-
лить современные проблемы гуманитарного колледжа, может быть раскрыт
в к о н т е к с т е з н а м е н и т ы х и с т о р и ч е с к и х о б с т о я т е л ь с т в . Т е о р и я , с о г л а с н о ко-
торой некоторые предметы гуманитарны в силу того, что их внутренняя при-
рода отражает нечто вечное и неизменное, была сформулирована еще до
появления научного метода. Она вторила однажды сложившейся философс-
кой доктрине, определяющей отношения всех форм знания. В соответствии
с э т о й д о к т р и н о й все п о з н а в а е м о е является т а к о в ы м б л а г о д а р я с в о е й в н у т -
ренней природе, форме или сущности, и, следовательно, познание заключа-
ется в интуитивном постижении этой самой природы посредством чистого
«разума». Данное учение полностью опровергается реалиями, входящими в
понятие научной революции.
Во-вторых, традиционная доктрина была неотъемлемой частью обра-
зовательных учреждений в период столь же дотехнологический, сколь и
донаучный. Гуманитарные науки резко противопоставлялись практическим.
В о с н о в а н и и э т о г о к о н т р а с т а л е ж а л и с о ц и а л ь н ы е и к у л ь т у р н ы е о б с т о я т е л ь -
ства. Обучение полезным, или производственным, ремеслам сводилось к
точному усвоению закрепленных, рутинных правил, догадываться об ос-
новах которых было совершенно не обязательно. Промышленная револю-
ция, ознаменовавшая несколько последних столетий, явилась следствием
революции научной. Сегодня только самые замшелые из «полезных» реме-
сел базируются на простом эмпирическом шаблоне. В целом они теперь
технологичны, что означает укоренены в научном понимании фундамен­
тальных законов.
В т р е т ь ю очередь, и э т о н а и б о л е е в а ж н о , с о ц и а л ь н а я о р г а н и з а ц и я т а к ж е
пережила революцию. Различие между «гуманитарными» и «практически
ми» науками явилось продуктом эпохи, в которую люди, занятые промыш-
ленным производством, были механиками и ремесленниками, имевшими
зависимый социальный статус. Понять, какой смысл придавался традици-
онной теории гуманитарных наук, можно исключительно в связи с фактом
общественного деления людей на свободных и рабов, слуг, а также в связи с
тем обстоятельством, что только первые получали «интеллектуальное» об-
разование, в тогдашних условиях означавшее не что иное, как литератур-
ную и лингвистическую подготовку. В период, когда научная революция ра-
дикально меняла природу и метод познания, понимания и обучения, а про-
мышленная революция однажды и навсегда сносила преграду между голо-
вой и руками, политическая революция, то есть поднимающая голову де-
193

мократия, даровала тому, кто был слугой, статус социально свободного че-
ловека. Таким образом, она разрушила сам фундамент традиционного раз-
граничения между науками, достойными «джентльмена», и науками, дос-
тойными всех, кто был занят в производстве полезных услуг и товаров, —
иными словами, разграничения между науками «гуманитарными» и «полез-
ными».
Невозможно понять и определить современную дилемму гуманитарно-
го образования и функцию, которую ему предстоит взять на себя в нашем
обществе, не рассмотрев их в контексте необратимых исторических тенден-
ций. Нет ничего глупее, чем объяснять проблемы современного гуманитар-
ного колледжа в нашей стране деятельностью какой-то горстки заблуждаю-
щихся теоретиков образования, вместо того чтобы объяснять их влиянием
общественных сил, неуклонно набирающих свою мощь. Столь же глупым
может быть только утверждение — в устах тех, кто предпочел бы решать
эти проблемы, обратившись к старомодному отождествлению «гуманитар-
ного» с лингвистическим, литературным и метафизическим, — что их оп-
понентов вполне устраивает нынешняя ситуация. Ведь последние и в самом
деле готовили пришествие первых на протяжении многих лет, постоянно
твердя о путанице, конфликтах и неопределенности, характерных для уни-
верситетского образования сегодня.
Если взглянуть на ситуацию в исторической перспективе (угол зрения,
довольно чуждый жертвам и приверженцам исключительно литературной и
метафизической подготовки), то станет очевидным, что, сломав сопротив-
ление прочной ортодоксальной позиции, научные исследования проникли в
университеты благодаря их все возрастающей важности для ведения обще-
ственных дел, а не потому лишь, что в университетах любят научные зна-
ния, и уж тем более не в силу распространенной привычки доверять научно-
му методу. Как только латынь утратила свои главенствующие позиции уни-
версального языка для общения в ученом кругу, программа была дополнена
живыми языками. Дело не только в том, что к прежней степени А.В. (бака-
лавр гуманитарных наук) добавились степени S.В. (бакалавр естественных
наук) и Рh. В. (бакалавр философии) либо первая из них расширилась до
применения к новым предметам, а еще и в том, что программа стала пере-
груженной, а ее цель неопределенной и вялой.
И н о в ы е ф о р м ы с о ц и а л ь н о г о н а т и с к а э т и м н е о г р а н и ч и в а л и с ь . В м и р
пришло большое количество невиданных призваний и профессий. Они жест-
ко конкурировали с тремя традиционно «учеными» занятиями, и послед-
ствия этой конкуренции проникли в университеты. В то же время две из
ученых профессий—медицинская и юридическая—претерпели колоссаль-
ные изменения. Новые открытия в химии и физиологии так изменили образ
медицины, что стало практически невозможным втиснуть подготовку сту-
дента в прежние временные границы. Предметы, если не по названию, то по
эффекту своему являющиеся подготовительными к изучению медицины,
также пришли в университетские стены. Огромные перемены, происходив-
шие в промышленности и торговле, вместе с их социальными последствия-
194
ми нашли отражение и в юридической практике. В отличие от медицины
эти перемены в меньшей степени сказались на университетском образова-
нии, но и здесь они, безусловно, имели свои последствия.
Суммарный итог всех новаций, рожденных общественными перемена-
ми, кратко нами отмеченными, заключается в том, что наименование «кол-
ледж гуманитарных наук» применительно к нашим учебным учреждениям
теперь скорее навевает какие-то воспоминания, нежели характеризует ре-
альные черты. В подобных обстоятельствах вряд ли покажется странным,
что представители старой литературно-метафизической точки зрения, ра-
нее занимавшие оборонительные позиции, теперь приняли наступательные.
В р а з в и т и е с в о и х у б е ж д е н и й о т о м , ч т о н е к о т о р ы е п р е д м е т ы п о сути г у м а -
нитарны, они заявляют, что другие предметы, особенно те, которые отно-
сятся к разряду научных и технологических, являются по сути негуманитар-
ными, материалистическими и утилитарно-служебными либо находятся в
строжайшей зависимости от первых. Социальные революции, несмотря на
любую вызываемую ими реакцию, если и бывают полностью обратимыми,
то редко. Я не думаю, что есть сколько-нибудь серьезные основания наде-
яться, будто американские университеты довольно стройными рядами воз-
вратятся к литературно-метафизическому составу предметов традиционных
гуманитарных заведений. Скорее я замечаю, что люди, на словах активно
приверженные этому направлению, вовсе не против дополнительных фон-
дов, которые позволят ввести новые научные и полупрофессиональные кур-
сы в уже и без того непомерно раздутую программу.
Опасность, на мой взгляд, заключается в другом. Можно заморозить
существующие негуманитарные направления и тем самым усугубить сегод-
няшние досадные разделения и расколы. В тот момент, когда техническое
образование частенько посягает на наше право разумного узнавания и ис-
пользования великих гуманистических достижений прошлого, мы вдруг об-
наруживаем, что «классика» преподается и изучается обособленно и резко
противопоставляется всему остальному. Проблема обеспечения истинной
функции гуманитарного колледжа в демократическом обществе равнозначна
проблеме придания человеческой направленности тем техническим пред-
метам, которые становятся сегодня общественно значимыми.
В н а ш и д н и в е л и ч а й ш е й н е о б х о д и м о с т ь ю является в з а и м о п р о н и к н о в е -
ние знаний о человеке и природе, профессиональной подготовки, с одной
стороны, и глубокого понимания социальных оснований и социальных след-
ствий промышленности и производственных специальностей в современ-
ном обществе—с другой. Перед лицом этой необходимости мы не нашли
ничего лучшего, как избрать систематические действия по их разъедине-
нию. Недавно я получил письмо от человека, известного своей обществен-
ной деятельностью, но не педагога по профессии, в котором он пишет: «Мил-
лионы наших солдат более отсталы, чем самые безнадежные реакционеры:
недостаток культурного образования не позволяет им адекватно оценивать
окружающую обстановку и ход событий». Я бы добавил, что еще много мил-
лионов им подобных сидят дома, — они сбиты с толку и загнаны в тупик по
195

милости политиков бездействия и хитроумных «лидеров», что немудрено
при недостатке образования у этих людей, сказывающемся на их способно-
сти оценивать окружение и череду событий. Я убежден, что сегодня задачей
гуманитарного колледжа является использование возможностей, предостав-
ляемых нам художественной литературой, наукой, предметами профессио-
нального значения, в целях развития умения анализировать нужды и про-
блемы мира, в котором мы живем. Подобное образование носило бы гума-
низированный характер не вопреки тому факту, что оно уже далеко ушло от
семи гуманитарных дисциплин Средневековья, а просто потому, что для со-
временной реальности оно могло бы сделать то же самое, что пытались сде-
лать эти семь дисциплин для мира, в котором они обрели свою форму.
7. П о т р е б н о с т ь в о р и е н т а ц и и
Каждому, кто тем или иным образом посвятил себя делу образования,
не доставит удовольствия произносить слова, которые могут быть истолко-
ваны как выпад в адрес нашей образовательной системы. Но мы живем в
такое время, когда рассудительная критика является необходимым услови-
ем и прогресса наших школ, и приумножения множества хороших вещей,
которые им уже присущи. К тому же критика в первую очередь адресована
не учителям, а системе, в которой они работают. Я рад поверить в то, что в
нашей стране никогда не было так много учителей, как сейчас, специально
обученных своему ремеслу и страстно желающих профессионально совер-
шенствоваться. Но ситуация в системе смущает и расстраивает их ум, а рав-
но и деятельность. Именно этих вещей я хотел бы коснуться.
Данную систему называют системой лишь из любезности. На самом
деле она больше напоминает лоскутное полотно, причем такое полотно,
части которого не создают регулярный рисунок. Это соединение лоскутов
старого и нового, нереконструированных пережитков прошлого и вещей,
возникших в силу новых обстоятельств. Данное положение в равной мере
относится и к преподаваемым предметам, и к способам их преподавания, и
к о б щ е с т в е н н о м у у п р а в л е н и ю с и с т е м о й о б р а з о в а н и я , и к ее с о б с т в е н н о й
администрации. Новые учебные курсы, как следствие, раскололи програм-
му на бессвязные составляющие и создали перегрузку. Чересчур много тем
для изучения и чересчур много учебных курсов, а в результате получилась
неразбериха.
Кое-кем в качестве панацеи настойчиво предлагается возврат к прошло­
му, к строгой и ограниченной программе. Но нет никакого смысла судить о
ее желательности, поскольку сегодня она не реализуема. Уже правят бал силы
нового мира, и в их планах продолжать оказывать давление на школы. Не-
возможно игнорировать требования промышленно развитого и технологи­
ческого общества. Старое образование даже в нашей стране являлось про-
должением либо имитацией образования, созданного для малочисленного
класса избранных. Количество школ и университетов почти за одно поколе-
196
ние возросло более чем вшестеро. Такая волна не имеет себе равных в исто-
рии ни одной нации. С ней пришли те, кого не связывают ни биография, ни
традиции, ни нужды класса, к которым подлаживалась старая система. Но-
вые темы и курсы вводятся как ответ на их запросы. Однако вводятся они
разрозненно, не подчиняясь единой цели. Да и старые учебные занятия, с
небольшими изменениями, все еще существуют наряду с новыми. Лишь уча-
щиеся, обладающие мощным врожденным потенциалом, выходят из школ
со сколько-нибудь ясным представлением о собственных возможностях или
о мире, в к о т о р о м о н и живут. Ш к о л ы скорее д р е й ф у ю т поодиночке, чем стре-
мятся сложиться в систему.
Дисциплинарные и учебные методы в таких школах, если до нас дохо-
дят правдивые сведения, за последние лет тридцать или около того пережи-
ли революционные изменения, и, как правило, к лучшему, хотя сельские
школы большей части страны по-прежнему находятся в состоянии, достой-
ном общественного скандала. Теперь чаще признают право личности на
природные наклонности и больше приноравливаются к ее запросам, чем
раньше. Но в наших крупных городах с их бесчеловечной перенаселеннос-
тью студентов и раздутыми классами изменения в основном коснулись лишь
общего духа преподавания, а не его реального воздействия на учащихся.
Методы преподавания все еще остаются преимущественно техническими
—зачастую даже в большей степени, чем во многих старых, маленьких дере-
венских школах. Хуже всего то, что и в тех школах, где на учащихся не смот-
рят как на интеллектуальных роботов, их индивидуальные особенности раз-
виваются скорее бессистемно, нежели целенаправленно.
Конечно, это не вина учителей, что так много недавних выпускников
школы сегодня оказываются в трагическом состоянии неприкаянности, без
работы и без каких-либо видов на нее. Не вина учителей и то, что такое
большое количество молодых людей и девушек, еще обучающихся в выс-
шей школе и колледжах, пребывают в состоянии болезненного и обескура-
живающего неверия в будущее. Но в том, что столь многие из этих юных
личностей лишены интеллектуальной почвы и не могут уверенно стоять на
земле, в том, что они не имеют ощущения перспективы, без которой нет и
ориентиров, в том, что у них нет интуитивного видения причин экономичес-
кого и социального упадка и нет понятия о выборе цели, — во всем этом
виновата система. Без сомнения, плохо не иметь работы. Но еще большее
зло, когда эти молодые люди обнаруживают, что не располагают и ключом к
тем обстоятельствам, в которых они живут, и в интеллектуальном и мораль-
ном смысле оказываются в проигрыше так же, как в смысле профессиональ-
ном и производственном.
Я в о в с е н е хочу с к а з а т ь , ч т о ш к о л а м следует г о т о в и т ь м о л о д е ж ь к п о н и -
манию проблем, которыми удручены зрелые и опытные люди. Но я утверж-
даю, что образование, если это действительно образование, должно давать
молодым старт, подкрепленный неким единым представлением о типе того
мира, в котором они живут, о тенденциях, в которых он развивается, и роли,
которую им предназначено в нем сыграть. Школы должны были бы снаб-
197

жать их своего рода интеллектуальным и нравственным ключом к совре-
менному им образу мира. Но мешанина из различных видов школьных заня-
тий, преследующих культурные, профессиональные и дисциплинарные цели
(которые, помимо того, еще и конфликтуют друг с другом), к тому же пре-
следующих эти цели при помощи методов, которые частично апеллируют к
индивидуальным способностям, а частично механизируют мысль и деятель-
ность индивидов, эта мешанина дает весьма слабую подготовку к встрече с
реалиями, стоящими сегодня перед молодежью. В некоторых странах соче-
тание экономической незащищенности с недостатком интуитивного виде-
ния общественных сил и движений привело к тому, что молодые люди стали
самыми податливыми и горячими приверженцами фашизма. Нам повезет,
если нечто подобное не случится и здесь.
Сказанное мной носит общий характер. Но всякий, кто немало знает о
наших школах, может детализировать мои слова, обратившись, например, к
тому, как много времени и энергии учащихся по-прежнему уходит на про-
стое накопление информации и усвоение навыков механического типа. Бо-
лее того, информация, которую сперва зазубривают, а затем весьма слабо
помнят, отбирается вовсе не по какому-то особенному принципу; большая
ее часть доводится до учащихся лишь на том основании, что ее преподавали
и р а н ь ш е . Д л я п е р е с м о т р а всей ее с т р у к т у р ы с ц е л ь ю о т о б р а т ь и о р г а н и з о -
вать информацию таким образом, чтобы выпускники располагали ощуще-
нием важности изученного ими для современного мира, серьезных усилий
не предпринимается.
Что касается методов обучения, то важно иметь в виду, что первосте-
пенной потребностью каждой личности сегодня является способность мыс-
лить, навык видеть проблемы, соотносить с ними факты, применять идеи и
радоваться их работе. Если молодой человек или девушка выходят из шко-
лы, наделенные такой способностью, то все остальное со временем к этому
приложится. Интеллектуально и нравственно они обретут себя. Но масса
вещей, подлежащих «заучиванию», хоронит под собою навыки самостоя-
тельного мышления. Благодаря пропаганде знаний подобного типа слиш-
ком многие натпи граждане покидают школу, так и не выработав критичес-
кого отношения к вещам, и дрейфуют от одного плана или схемы к другим,
ориентируясь на самую громкую шумиху дня сегодняшнего. Большинство
тех, кто не поддался данной тенденции, обнаружили, что должны начать
свое образование сызнова. В этой связи я могу сказать, что наша нынешняя
система страдает колоссальным недостатком возможностей для целенаправ-
ленного продолжения образования. Нисколько не умаляя сегодняшних ша-
гов в области «взрослого образования», скажем, что нелрерывное обучение
тех, кто только что кончил школу, уже давно следовало сделать первосте-
пенной задачей государственной системы образования.
Связь между существующим общественным управлением школьной си-
стемой и ее образовательной деятельностью поистине невелика. Но нынеш-
198
ний характер этой связи фактически наносит ущерб подлинно образователь­
ной деятельности школ. В настоящее время школьные советы, если взять
страну в целом, представляют собой особый класс или группу в сообществе
и о т н ю д ь н е в ы р а ж а ю т и н т е р е с о в с о о б щ е с т в а . И х ч л е н ы с ч и т а ю т , ч т о о н и
наняты частными работодателями, подобно учительскому персоналу.
Это положение отражено в управленческой структуре школ. С одной
стороны, большого настоящего сотрудничества между представителями ад­
министрации и классными преподавателями не отмечается. Первые состав­
ляют учебные курсы, готовят планы преподавания и утверждают методы
обучения. Преподаватели принимают порядок к сведению, и, по мере того
как они его усваивают, их инициатива в профессиональной сфере сходит на
нет и вся деятельность превращается в рутинную и механическую. С другой
стороны, администраторам в своей работе приходится сверх всякой меры
угождать желаниям того экономического класса, посланцы которого преоб­
ладают в школьных советах как проводниках общественного влияния.
Теперь должно стать понятным, почему я не присоединяюсь к огуль­
ным обвинениям учителей. Дефекты школы возникают от преломления в ее
сфере беспорядка и замешательства нашего общества. Она как в зеркале от­
ражает социальную бесцельность и пассивность и служит увековечению тех
общественных и экономических условий, в которых рождается сама. Я не
думаю, что педагоги и администраторы в этой ситуации бессильны. Нет се­
годня более значимого явления, чем мнение смелых и разумных педагогов о
том, что школа несет определенную долю ответственности за развитие пе­
рестраиваемого общественного порядка. Это убеждение необходимо как для
прогресса общества, так и для прогресса образования. Но оно вызвало вол­
ну поношений в газетах, особенно принадлежащих тресту Херст пресс*.
Кроме того, на него отреагировали репрессивным законодательством. Все,
кто участвовал в подобных движениях, несут огромную ответственность за
создание еще большего социального хаоса. В то самое время, когда понима­
ние широчайшего спектра общественных вопросов—политических и эко­
номических — оказывается настоятельно необходимым, находятся люди,
старающиеся уменьшить даже ту долю социальной рассудительности, кото­
рой мы обладаем сейчас. «После меня хоть потоп»**, а пока да пребудет
власть м о я — э т о их принцип действия в той же мере, в какой он был при­
сущ всем королям династии Бурбонов.
8. Авторитет и противодействие социальным переменам
Последние четыре века непрерывно нарастает бунт против господства
авторитетов***—сначала против форм его выражения, затем против самого
его принципа. Ни одна из его значимых форм не осталась неуязвимой для
обвинений. Поначалу критика была адресована только главенствующим ин­
ститутам церкви и государства. Но власть, которую государство и церковь
проявляли в союзничестве, распространилась на все аспекты и области жиз-
199

ни, на убеждения и на поведение в равной степени. Поэтому выпады против
духовных и политических организаций затронули науку и искусство, а так-
же нормы и идеалы обыденной жизни. Ведь на практике обвинительному
движению, подобно всякому другому, приходится отстаивать себя при помо-
щи интеллектуальных доводов. Лучшей интеллектуальной защитой стало
нападение—так защита выросла в системное оправдание оппозиции, в ре-
зультате чего сложилась социальная философия, критикующая саму идею
любого авторитетного контроля.
Эта теоретическая система наплодила множество кличей, призывов к
единству, лозунгов, предназначенных для всеобщего усвоения. Один из пос-
ледних в результате постоянных повторов принял статус универсальной со-
циально-политической идеи. Многим верилось, что в нем самом заключена
краткая суть вьщающейся социальной философии. Согласно ее формуле, одна
великая интеллектуальная проблема касается определения границы двух
изолированных сф