Стёпин_Философия

Формат документа: pdf
Размер документа: 2.31 Мб





Прямая ссылка будет доступна
примерно через: 45 сек.




Теги: философия. Стёпин
  • Сообщить о нарушении / Abuse
    Все документы на сайте взяты из открытых источников, которые размещаются пользователями. Приносим свои глубочайшие извинения, если Ваш документ был опубликован без Вашего на то согласия.

В.С.Степин
В.Г.Горохов
М.А.Розов
Философия науки и техники О Г Л А В Л Е Н И Е Введение. ПРЕДМЕТ ФИЛОСОФИИ НАУКИ Розов М.А., Степин В.С. Раздел I. НАУЧНОЕ ПОЗНАНИЕ КАК СОЦИОКУЛЬТУРНЫЙ ФЕНОМЕН Степин В.С. Глава 1. ОСОБЕННОСТИ НАУЧНОГО ПОЗНАНИЯ И ЕГО РОЛЬ В СОВРЕМЕННОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ
Наука в техногенном мире
Глобальные кризисы и проблема ценности
научно-технического прогресса
Специфика научного познания Глава 2. ГЕНЕЗИС НАУЧНОГО ПОЗНАНИЯ Раздел II. НАУКА КАК ТРАДИЦИЯ Розов М.А. Глава 3. ЭВОЛЮЦИЯ ПОДХОДОВ К АНАЛИЗУ НАУКИ Глава 4. СТРОЕНИЕ НАУКИ КАК ТРАДИЦИИ
На что похожа наука
Типы и связи научных программ Глава 5. НОВАЦИИ И ИХ МЕХАНИЗМЫ
Типы новаций в развитии науки
Традиции и новации Глава 6. ТРАДИЦИИ И ФЕНОМЕН ЗНАНИЯ Глава 7. НАУКА КАК СИСТЕМА С РЕФЛЕКСИЕЙ
Понятие рефлексирующей системы
Рефлексивная симметрия и связи научных дисциплин Раздел III. СТРУКТУРА И ДИНАМИКА НАУЧНОГО ПОЗНАНИЯ Степин В.С. Глава 8. ЭМПИРИЧЕСКИЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКИЙ УРОВНИ НАУЧНОГО ИССЛЕДОВАНИЯ
Понятия эмпирического и теоретического (основные признаки)
Структура эмпирического исследования
Структура теоретического исследования
Основания науки Глава 9. ДИНАМИКА НАУЧНОГО ПОЗНАНИЯ
Взаимодействие научной картины мира и опыта
Формирование частных теоретических схем и законов
Логика построения развитых теорий в классической физике
Особенности построения развитых, математизированных теорий в современной науке Глава 10. НАУЧНЫЕ РЕВОЛЮЦИИ И СМЕНА ТИПОВ НАУЧНОЙ РАЦИОНАЛЬНОСТИ
Феномен научных революций
Глобальные научные революции: от классической к постнеклассической науке
Исторические типы научной рациональности Раздел IV. ФИЛОСОФИЯ ТЕХНИКИ Горохов В.Г. Глава 11. ПРЕДМЕТ ФИЛОСОФИИ ТЕХНИКИ
Что такое философия техники?
Проблема соотношения науки и техники
Специфика естественных и технических наук
Фундаментальные и прикладные исследования в технических науках Глава 12. ФИЗИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ И ТЕХНИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ. ГЕНЕЗИС КЛАССИЧЕСКИХ ТЕХНИЧЕСКИХ НАУК
Структура технической теории
Функционирование технической теории
Формирование и развитие технической теории Глава 13. СОВРЕМЕННЫЙ ЭТАП РАЗВИТИЯ ИНЖЕНЕРНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ И ПРОЕКТИРОВАНИЯ И НЕОБХОДИМОСТЬ СОЦИАЛЬНОЙ ОЦЕНКИ ТЕХНИКИ
Классическая инженерная деятельность

Системотехническая деятельность
Социотехническое проектирование
Проблема оценки социальных, экологических и других последствий техники Библиотека

Введение
ПРЕДМЕТ ФИЛОСОФИИ НАУКИ
Сейчас, в конце двадцатого века, бросая взгляд в прошлое, мы можем с уверенностью
сказать, что ни одна сфера духовной культуры не оказала столь существенного и динамичного
влияния на общество, как наука. И в нашем мировоззрении, и в мире окружающих нас вещей мы
повсеместно имеем дело с последствиями ее развития. Со многими из них мы настолько
срослись, что уже не склонны их замечать или тем более видеть в них особые достижения.
Ни с чем не сравнимы и темпы собственного роста и преобразования науки. Уже почти
никто, кроме историков, не читает работ даже таких корифеев естествознания прошлого
столетия, как Александр Гумбольдт, Фарадей, Максвелл или Дарвин. Никто уже не изучает
физику по работам Эйнштейна, Бора, Гейзенберга, хотя они почти наши современники. Наука
вся устремлена в будущее.
Каждый, даже великий, ученый обречен на то, что полученные им результаты со временем
будут переформулированы, выражены в ином языке, а его идеи будут преобразованы. Науке
чужд индивидуализм, она призывает каждого к жертвам ради общего дела, хотя и хранит в
социальной памяти имена великих и малых творцов, внесших вклад в ее развитие. Но идеи после
их публикации начинают жить самостоятельной жизнью, неподвластной воле и желаниям их
творцов. Иногда бывает так, что ученый до конца своих дней не может принять того, во что
превратились его собственные идеи. Они ему уже не принадлежат, он не способен угнаться за их
развитием и контролировать их применение.
Не удивительно, что в наше время наука нередко оказывается объектом ожесточенной
критики, ее обвиняют во всех смертных грехах, включая и ужасы Чернобыля, и экологический
кризис в целом. Но, во-первых, критика подобного рода - это только косвенное признание
огромной роли и мощи науки, ибо никому не придет в голову обвинять в чем-либо подобном
современную музыку, живопись или архитектуру. А во-вторых, нелепо обвинять науку в том,
что общество далеко не всегда способно использовать ее результаты себе во благо. Спички
создавались вовсе не для того, чтобы дети играли с огнем.
Сказанного уже достаточно, чтобы понять, что наука - это вполне достойный объект
изучения. В наше время она оказалась под перекрестным вниманием сразу нескольких
дисциплин, включая историю, социологию, экономику, психологию, науковедение. Философия и
методология науки занимают в этом ряду особое место. Наука многоаспектна и многогранна, но
прежде всего она представляет собой производство знаний. Наука не существует без знания, как
автомобилестроение не существует без автомобиля. Можно поэтому интересоваться историей
научных учреждений, социологией и психологией научных коллективов, но именно
производство знаний делает науку наукой. И именно с этой точки зрения мы будем в
дальнейшем к ней подходить. Философия науки пытается ответить на следующие основные
вопросы: что такое научное знание, как оно устроено, каковы принципы его организации и
функционирования, что собой представляет наука как производство знаний, каковы
закономерности формирования и развития научных дисциплин, чем они отличаются друг от
друга и как взаимодействуют? Это, разумеется, далеко не полный перечень, но он дает
примерное представление о том, что в первую очередь интересует философию науки.
Итак, мы будем рассматривать науку как производство знаний. Но и с этой точки зрения она
представляет собой нечто крайне многокомпонентное и разнородное. Это и экспериментальные
средства, необходимые для изучения явлений, - приборы и установки, с помощью которых эти
явления фиксируются и воспроизводятся. Это методы, посредством которых выделяются и
познаются предметы исследования (фрагменты и аспекты объективного мира, на которые
направлено научное познание). Это люди, занятые научным исследованием, написанием статей
или монографий. Это учреждения и организации типа лабораторий, институтов, академий,
научных журналовѕ Это системы знаний, зафиксированные в виде текстов и заполняющие полки
библиотек. Это конференции, дискуссии, защиты диссертаций, научные экспедицииѕ Список
такого рода можно продолжать и продолжать, но и сейчас бросается в глаза огромная
разнородность перечисленных явлений. Что их объединяет? Нельзя ли все это многообразие
свести к чему-то одному?
Простейшее и достаточно очевидное предположение может состоять в том, что наука - это
определенная человеческая деятельность, обособленная в процессе разделения труда и

направленная на получение знаний. Стоит охарактеризовать эту деятельность, ее цели, средства
и продукты, и она объединит все перечисленные явления, как например, деятельность столяра
объединяет доски, клей, лак, письменный стол, рубанок и многое другое. Иными словами,
напрашивается мысль, что изучать науку - это значит изучать ученого за работой, изучать
технологию его деятельности по производству знаний. Против этого трудно что-либо возразить.
Правда, в значительной степени ученый и сам изучает и описывает свою собственную
деятельность: научные тексты, например, содержат подробное описание проделанных
экспериментов, методов решения задач и т.п. Но описав поставленный эксперимент, ученый, за
редким исключением, не пытается проследить, как именно он пришел к идее этого эксперимента,
а если и пытается, то результаты такой работы уже не входят органично в содержание
специальных научных работ.
Не вдаваясь в детали и огрубляя картину, можно сказать, что ученый, работающий в той или
иной специальной области науки, как правило, ограничивается описанием тех аспектов своей
деятельности, которые можно представить и как характеристику изучаемых явлений. Так,
например, когда химик описывает способ получения тех или иных соединений, то это не только
описание деятельности, но и описание самих соединений: вещество такое-то может быть
получено таким-то путем. Но далеко не все в деятельности ученого можно представить
подобным образом. Процедуры научного поиска в разных областях знания имеют много общего,
и уже это выводит их за пределы узко профессиональных интересов той или иной специальной
науки.
Итак, одним из аспектов исследования науки может быть изучение ученого за работой.
Результаты такого изучения могут иметь нормативный характер, ибо, описывая деятельность,
которая привела к успеху, мы, сами того не желая, пропагандируем положительный образец, а
описание неудачной деятельности звучит как предупреждение.
Но правомерно ли сводить изучение науки к описанию деятельности отдельных людей?
Наука это далеко не только деятельность. Деятельность всегда персонифицирована, можно
говорить о деятельности конкретного человека или группы людей, а наука выступает как
некоторое надиндивидуальное, надличностное явление. Это не просто деятельность Галилея,
Максвелла или Дарвина. Конечно, труды этих ученых оказали влияние на науку, но каждый из
них работал в рамках науки своего времени и подчинялся ее требованиям и законам. Если мы
как-то понимаем смысл выражений "работать в науке", "оказывать влияние на науку",
"подчиняться требованиям науки", то мы тем самым интуитивно уже противопоставили науку
деятельности отдельного человека или группы людей и должны теперь ответить на вопрос: что
собой представляет это обезличенное целое, выглядывающее из-за спины каждого
индивидуального своего представителя?
Забегая вперед, можно сказать, что речь идет о научных традициях, в рамках которых
работает ученый. Силу этих традиций осознают и сами исследователи. Вот что пишет наш
известный географ и почвовед Б.Б.Полынов, цитируя, якобы, выдержки из дневника одного
иностранного ученого: "Что бы я ни взял, будь то пробирка или стеклянная палочка, к чему бы я
ни подошел: автоклаву или микроскопу, - все это было когда-то кем-то придумано, и все это
заставляет меня делать определенные движения и принимать определенное положение. Я
чувствую себя дрессированным животным, и это сходство тем полнее, что, прежде чем
научиться точно и быстро выполнять безмолвные приказания всех этих вещей и скрытых за
ними призраков прошлого, я действительно прошел долгую школу дрессировки студентом,
докторантом и докторомѕ" И далее: "Никто не может меня упрекнуть в некорректном
использовании литературных источников. Самая мысль о плагиате вызывает у меня отвращение.
И все же с моей стороны не потребовалось особенного напряжения, чтобы убедиться, что в
нескольких десятках моих работ, составивших мне репутацию оригинального ученого и охотно
цитируемых моими коллегами и учениками, нет ни одного факта и ни одной мысли, которая не
была бы предусмотрена, подготовлена или так или иначе провоцирована моими учителями,
предшественниками или пререканиями моих современников".
Может показаться, что перед нами карикатура. Но сам Б.Б.Полынов подытоживает
приведенные записи следующим образом: "Все, что писал автор дневника, есть не что иное, как
действительные реальные условия творчества многих десятков, сотен натуралистов всего мира.
Мало того, это те самые условия, которые только и могут гарантировать развитие науки, т.е.
использование опыта прошлого и дальнейший рост бесконечного количества зародышей всякого
рода идей, скрытых иногда в далеком прошлом".
Итак, наука это деятельность, которая возможна только благодаря традиции или, точнее,
множеству традиций, в рамках которых эта деятельность осуществляется. Она сама может быть
рассмотрена как особый тип традиций, передаваемых в человеческой культуре. Деятельность и

традиции - это два разных, хотя и неразрывно связанных аспекта науки, требующие, вообще
говоря, разных подходов и методов исследования. Конечно, деятельность осуществляется в
традициях, т.е. не существует без них, а традиции, в свою очередь, не существуют вне
деятельности. Но изучая традиции, мы описываем некоторый естественный процесс, в то время
как акты деятельности всегда целенаправлены. Они предполагают выбор ценностей и целей
субъектом деятельности, и нельзя понять деятельность, не фиксируя цель. Философия науки,
будучи дисциплиной гуманитарной, сталкивается здесь с кардинальной для гуманитарного
знания дилеммой объяснения и понимания.
Рассмотрим ее более подробно. Представим себе экспериментатора в лаборатории,
окруженного приборами и различного рода экспериментальными установками. Он должен
понимать назначение всех этих приспособлений, они для него - своеобразный текст, который он
умеет читать и истолковывать определенным образом. Конечно, микроскоп, стоящий у него на
столе, изобрел и сделал не он, конечно, его использовали и раньше. Наш экспериментатор
традиционен. Он, однако, может возразить и сказать, что использует микроскоп вовсе не потому,
что так делали до него, а потому, что это соответствует его сегодняшним целям. Правда, и цели
достаточно традиционны, но наш экспериментатор опять-таки выбрал их не в силу
традиционности, а потому, что они показались ему интересными и привлекательными в
сложившейся ситуации. Все это так и есть, наш экспериментатор нас не обманывает. Изучив
традиции, мы поэтому еще не поймем деятельность. Нам для этого нужно вникнуть в ее цели и
мотивы, увидеть мир глазами экспериментатора.
Соотношение понимающего и объясняющего подхода - это очень сложная проблема не
только философии науки, но и гуманитарного познания вообще.
Анализ науки как традиции и как деятельности - это два способа анализа, дополняющие друг
друга. Каждый из них выделяет особый аспект сложного целого, которым является наука. И их
сочетание позволяет выработать более полное представление о науке.
Рассматривая науку как деятельность, направленную на производство нового знания, и как
традицию важно принять во внимание историческую изменчивость самой научной деятельности
и научной традиции. Иначе говоря, философия науки, анализируя закономерности развития
научного знания, обязана учитывать историзм науки. В процессе ее развития происходит не
только накопление нового знания и перестраиваются ранее сложившиеся представления о мире.
В этом процессе изменяются все компоненты научной деятельности: изучаемые ею объекты,
средства и методы исследования, особенности научных коммуникаций, формы разделения и
кооперации научного труда и т.п.
Даже беглое сравнение современной науки и науки предшествующих эпох обнаруживает
разительные перемены. Ученый классической эпохи (от XVII до начала XX в.), допустим,
Ньютон или Максвелл, вряд ли бы принял идеи и методы квантовомеханического описания,
поскольку он считал недопустимым включать в теоретическое описание и объяснение ссылки на
наблюдателя и средства наблюдения. Такие ссылки воспринимались бы в классическую эпоху
как отказ от идеала объективности. Но Бор и Гейзенберг - одни из творцов квантовой механики, -
напротив, доказывали, что именно такой способ теоретического описания микромира
гарантирует объективность знания о новой реальности. Иная эпоха - иные идеалы научности.
В наше время изменился и сам характер научной деятельности по сравнению с
исследованиями классической эпохи. На место науки небольших сообществ ученых пришла
современная "большая наука" с ее почти производственным применением сложных и
дорогостоящих приборных комплексов (типа крупных телескопов, современных систем
разделения химических элементов, ускорителей элементарных частиц), с резким увеличением
количества людей, занятых в научной деятельности и обслуживающих ее; с крупными
объединениями специалистов разного профиля, с целенаправленным государственным
финансированием научных программ и т.п.
Меняются от эпохи к эпохе и функции науки в жизни общества, ее место в культуре и ее
взаимодействие с другими областями культурного творчества. Уже в XVII в. возникающее
естествознание заявило свои претензии на формирование в культуре доминирующих
мировоззренческих образов. Обретая мировоззренческие функции, наука стала все активнее
воздействовать на другие сферы социальной жизни, в том числе и на обыденное сознание людей.
Ценность образования, основанного на усвоении научных знаний, стало восприниматься как
нечто само собой разумеющееся.
Во второй половине XIX столетия наука получает все расширяющееся применение в технике
и технологии. Сохраняя свою культурно-мировоззренческую функцию, она обретает новую
социальную функцию - становится производительной силой общества.

ХХ век может быть охарактеризован как все расширяющееся использование науки в самых
различных областях социальной жизни. Наука начинает все активнее применяться в различных
сферах управления социальными процессами, выступая основой квалифицированных
экспертных оценок и принятия управленческих решений. Соединяясь с властью, она реально
начинает воздействовать на выбор тех или иных путей социального развития. Эту новую
функцию науки иногда характеризуют как превращение ее в социальную силу. При этом
усиливаются мировоззренческие функции науки и ее роль как непосредственной
производительной силы.
Но если меняются сами стратегии научной деятельности и ее функции в жизни общества, то
возникают новые вопросы. Будет ли и дальше меняться облик науки и ее функции в жизни
общества? Всегда ли научная рациональность занимала приоритетное место в шкале ценностей
или это характерно только для определенного типа культуры и определенных цивилизаций?
Возможна ли утрата наукой своего прежнего ценностного статуса и своих прежних социальных
функций? И наконец, какие изменения можно ожидать в системе самой научной деятельности и
в ее взаимодействии с другими сферами культуры на очередном цивилизационном переломе, в
связи с поисками человечеством путей выхода из современных глобальных кризисов?
Все эти вопросы выступают как формулировки проблем, обсуждаемых в современной
философии науки. Учет этой проблематики позволяет уточнить понимание ее предмета.
Предметом философии науки являются общие закономерности и тенденции научного познания
как особой деятельности по производству научных знаний, взятых в их историческом развитии
и рассмотренных в исторически изменяющемся социокультурном контексте.
Современная философия науки рассматривает научное познание как социокультурный
феномен. И одной из важных ее задач является исследование того, как исторически меняются
способы формирования нового научного знания и каковы механизмы воздействия
социокультурных факторов на этот процесс.
Чтобы выявить общие закономерности развития научного познания, философия науки
должна опираться на материал истории различных конкретных наук. Она вырабатывает
определенные гипотезы и модели развития знания, проверяя их на соответствующем
историческом материале. Все это обусловливает тесную связь философии науки с историко-
научными исследованиями.
Философия науки всегда обращалась к анализу структуры динамики знания конкретных
научных дисциплин. Но вместе с тем она ориентирована на сравнение разных научных
дисциплин, на выявление общих закономерностей их развития. Как нельзя требовать от биолога,
чтобы он ограничил себя изучением одного организма или одного вида организмов, так нельзя и
философию науки лишить ее эмпирической базы и возможности сравнений и сопоставлений.
Долгое время в философии науки в качестве образца для исследования структуры и динамики
познания выбиралась математика. Однако здесь отсутствует ярко выраженный слой
эмпирических знаний, и поэтому, анализируя математические тексты, трудно выявить те
особенности строения и функционирования теории, которые связаны с ее отношениями к
эмпирическому базису. Вот почему философия науки, особенно с конца XIX столетия, все
больше ориентируется на анализ естественнонаучного знания, которое содержит многообразие
различных видов теорий и развитый эмпирический базис.
Представления и модели динамики науки, выработанные на этом историческом материале,
могут потребовать корректировки при переносе на другие науки. Но развитие познания именно
так и происходит: представления, выработанные и апробированные на одном материале, затем
переносятся на другую область и видоизменяются, если будет обнаружено их несоответствие
новому материалу.
Часто можно встретить утверждение, что представления о развитии знаний при анализе
естественных наук нельзя переносить на область социального познания.
Основанием для таких запретов служит проведенное еще в XIX веке различение наук о
природе и наук о духе. Но при этом необходимо отдавать себе отчет в том, что познание в
социально-гуманитарных науках и науках о природе имеет общие черты именно потому, что это
научное познание. Их различие коренится в специфике предметной области. В социально-
гуманитарных науках предмет включает в себя человека, его сознание и часто выступает как
текст, имеющий человеческий смысл. Фиксация такого предмета и его изучение требуют особых
методов и познавательных процедур. Однако при всей сложности предмета социально-
гуманитарных наук установка на объективное его изучение и поиск законов является
обязательной характеристикой научного подхода. Это обстоятельство не всегда принимается во
внимание сторонниками "абсолютной специфики" гуманитарного и социально-исторического
знания. Его противопоставление естественным наукам производится подчас некорректно.

Гуманитарное знание трактуется предельно расширительно: в него включают философские эссе,
публицистику, художественную критику, художественную литературу и т.п. Но корректная
постановка проблемы должна быть иной. Она требует четкого различения понятий "социально-
гуманитарное знание" и "научное социально-гуманитарное знание". Первое включает в себя
результаты научного исследования, но не сводится к ним, поскольку предполагает также иные,
вненаучные формы творчества. Второе же ограничивается только рамками научного
исследования. Разумеется, само это исследование не изолировано от иных сфер культуры,
взаимодействует с ними, но это не основание для отождествления науки с иными, хотя и близко
соприкасающимися с ней формами человеческого творчества.
Если исходить из сопоставления наук об обществе и человеке, с одной стороны, и наук о
природе - с другой, то нужно признать наличие в их познавательных процедурах как общего, так
и специфического содержания. Но методологические схемы, развитые в одной области, могут
схватывать некоторые общие черты строения и динамики познания в другой области, и тогда
методология вполне может развивать свои концепции так, как это делается в любой другой
сфере научного познания, в том числе и социально-гуманитарных науках. Она может переносить
модели, разработанные в одной сфере познания, на другую и затем корректировать их, адаптируя
к специфике нового предмета.
При этом следует учитывать по меньшей мере два обстоятельства. Во-первых, философско-
методологический анализ науки независимо от того, ориентирован ли он на естествознание или
на социально-гуманитарные науки, сам принадлежит к сфере исторического социального
познания. Даже тогда, когда философ и методолог имеет дело со специализированными текстами
естествознания, его предмет - это не физические поля, не элементарные частицы, не процессы
развития организмов, а - научное знание, его динамика, методы исследовательской деятельности,
взятые в их историческом развитии. Понятно, что научное знание и его динамика является не
природным, а социальным процессом, феноменом человеческой культуры, а поэтому его
изучение выступает особым видом наук о духе.
Во-вторых, необходимо учитывать, что жесткая демаркация между науками о природе и
науками о духе имела свои основания для науки в XIX столетии, но она во многом утрачивает
силу применительно к науке последней трети XX века. Об этом будет сказано более подробно в
дальнейшем изложении. Но предварительно зафиксируем, что в естествознании наших дней все
большую роль начинают играть исследования сложных развивающихся систем, которые
обладают "синергетическими характеристиками" и включают в качестве своего компонента
человека и его деятельность. Методология исследования таких объектов сближает
естественнонаучное и гуманитарное познание, стирая жесткие границы между ними.
Что же дает философия науки человеку, который изучает ее, не будучи специалистом в этой
области? В наш прагматический век от изучения чего-то обычно ждут непосредственной пользы.
Какую же пользу может извлечь из философии науки тот, кто работает либо готовится работать в
науке над ее конкретными проблемами? Могут ли они отыскать в философии науки некий
универсальный метод решения проблем, своего рода "алгоритм открытия"? Мысленно
обращаясь к специалистам в области конкретных наук по этому поводу, можно было бы сказать
следующее: никто вам не поможет в решении ваших конкретных проблем, кроме вас самих.
Философия науки не ставит своей обязательной задачей чему-то вас учить в вашей собственной
области. Она не формулирует специально никаких конкретных рецептов или предписаний, она
объясняет, описывает, но не предписывает. Конечно, как уже отмечалось, любое описание
деятельности, в том числе и деятельности ученого, можно рассматривать и как предписание -
"делай так же", но это может быть только побочным результатом философии науки. Философия
науки в наше время преодолела ранее свойственные ей иллюзии в создании универсального
метода или системы методов, которые могли бы обеспечить успех исследования для всех наук во
все времена. Она выявила историческую изменчивость не только конкретных методов науки, но
и глубинных методологических установок, характеризующих научную рациональность.
Современная философия науки показала, что сама научная рациональность исторически
развивается и что доминирующие установки научного сознания могут изменяться в зависимости
от типа исследуемых объектов и под влиянием изменений в культуре, в которые наука вносит
свой специфический вклад. Значит ли это, что философия науки вообще бесполезна для ученого?
Нет, не значит. Попробуем прояснить эту несколько парадоксальную ситуацию.
Можно ли работать в сфере науки, не понимая, что она собой представляет? Вероятно можно,
хотя и до определенных пределов. В такой же степени, например, можно завинчивать какой-
нибудь болт на конвейере автозавода, не имея ни малейшего представления ни о
производственном процессе в целом, ни о том, что такое автомобиль. Более того, крайне
сомнительно, что расширение ваших представлений о производственном процессе может

существенно помочь в завинчивании отдельного болта. Однако, если вы ставите перед собой
творческую задачу дальнейшего развития автомобилестроения, то здесь вам уже могут
понадобиться и представления о предыдущих этапах и закономерностях этого развития, и знание
смежных областей, и многое, многое другое. Трудно даже предусмотреть, что вам при этом
может понадобиться. Неопределенность предполагаемой предварительной информации - это
специфика творческих задач. Фактически перед нами тавтология: если вы точно знаете, что вам
понадобится для решения задачи, значит задача не является творческой. Именно поэтому
философия науки не нужна научному ремесленнику, не нужна при решении типовых и
традиционных задач, но подлинная творческая работа, как правило, выводит ученого на
проблемы философии и методологии. Он нуждается в том, чтобы посмотреть на свою область со
стороны, осознать закономерности ее развития, осмыслить ее в контексте науки как целого,
нуждается в расширении кругозора. Философия науки дает такой кругозор, а извлечете ли вы из
этого пользу - это ваше дело.
Можно подойти к вопросу и с несколько иных позиций, с позиций ценностных ориентаций, с
точки зрения осмысленности человеческой жизни. А способно ли нас удовлетворить простое
завинчивание болта на конвейере без осознания более глобальной цели, без понимания того
процесса, участником которого мы являемся? Вероятно, не способно. А это значит, что любой
ученый нуждается в понимании того, что такое наука и научное знание, в понимании того
глобального исторического процесса познания, на алтарь которого он самоотверженно кладет
свою голову. Философия науки служит и этим задачам.
Оглавление

Раздел I
НАУЧНОЕ ПОЗНАНИЕ КАК СОЦИОКУЛЬТУРНЫЙ ФЕНОМЕН
Глава 1
ОСОБЕННОСТИ НАУЧНОГО ПОЗНАНИЯ И ЕГО РОЛЬ В СОВРЕМЕННОЙ
ЦИВИЛИЗАЦИИ
Наука в техногенном мире
В современной цивилизации наука играет особую роль. Технологический прогресс ХХ века,
приведший в развитых странах Запада и Востока к новому качеству жизни, основан на
применении научных достижений. Наука революционизирует не только сферу производства, но
и оказывает влияние на многие другие сферы человеческой деятельности, начиная регулировать
их, перестраивая их средства и методы.
Неудивительно, что проблемы будущего современной цивилизации не могут обсуждаться вне
анализа современных тенденций развития науки и ее перспектив. Хотя в современном обществе
существуют и антисциентистские движения, в целом наука воспринимается как одна из высших
ценностей цивилизации и культуры.
Однако так было не всегда, и не во всех культурах наука занимала столь высокое место в
шкале ценностных приоритетов. В этой связи возникает вопрос об особенностях того типа
цивилизационного развития, который стимулировал широкое применение в человеческой
деятельности научных знаний.
В развитии человечества, после того как оно преодолело стадию варварства и дикости,
существовало множество цивилизаций - конкретных видов общества, каждое из которых имело
свою самобытную историю. Известный философ и историк А.Тойнби выделил и описал 21
цивилизацию. Все они могут быть разделены на два больших класса соответственно типам
цивилизационного прогресса - на традиционные и техногенные цивилизации.
Техногенная цивилизация является довольно поздним продуктом человеческой истории.
Долгое время эта история протекала как взаимодействие традиционных обществ. Лишь в XV-
ХVII столетиях в европейском регионе сформировался особый тип развития, связанный с
появлением техногенных обществ, их последующей экспансией на остальной мир и изменением
под их влиянием традиционных обществ. Некоторые из этих традиционных обществ были
просто-напросто поглощены техногенной цивилизацией, пройдя через этапы модернизации, они
превращались затем в типичные техногенные общества. Другие, испытав на себе прививки
западной технологии и культуры, тем не менее сохраняли многие традиционные черты,
превратившись в своего рода гибридные образования.
Различия традиционной и техногенной цивилизации носят радикальный характер.

Традиционные общества характеризуются замедленными темпами социальных изменений.
Конечно, в них также возникают инновации как в сфере производства, так и в сфере регуляции
социальных отношений, но прогресс идет очень медленно по сравнению со сроками жизни
индивидов и даже поколений. В традиционных обществах может смениться несколько
поколений людей, заставая одни и те же структуры общественной жизни, воспроизводя их и
передавая следующему поколению. Виды деятельности, их средства и цели могут столетиями
существовать в качестве устойчивых стереотипов. Соответственно в культуре этих обществ
приоритет отдается традициям, образцам и нормам, аккумулирующим опыт предков,
канонизированным стилям мышления. Инновационная деятельность отнюдь не воспринимается
здесь как высшая ценность, напротив, она имеет ограничения и допустима лишь в рамках веками
апробированных традиций. Древняя Индия и Китай, Древний Египет, государства
мусульманского Востока эпохи средневековья и т.д. - все это традиционные общества. Этот тип
социальной организации сохранился и до наших дней: многие государства третьего мира
сохраняют черты традиционного общества, хотя их столкновение с современной западной
(техногенной) цивилизацией рано или поздно приводит к радикальным трансформациям
традиционной культуры и образа жизни.
Что же касается техногенной цивилизации, которую часто обозначают расплывчатым
понятием "западная цивилизация", имея в виду регион ее возникновения, то это особый тип
социального развития и особый тип цивилизации, определяющие признаки которой в известной
степени противоположны характеристикам традиционных обществ. Когда техногенная
цивилизация сформировалась в относительно зрелом виде, то темп социальных изменений стал
возрастать с огромной скоростью. Можно сказать так, что экстенсивное развитие истории здесь
заменяется интенсивным; пространственное существование - временным. Резервы роста
черпаются уже не за счет расширения культурных зон, а за счет перестройки самих оснований
прежних способов жизнедеятельности и формирования принципиально новых возможностей.
Самое главное и действительно эпохальное, всемирно-историческое изменение, связанное с
переходом от традиционного общества к техногенной цивилизации, состоит в возникновении
новой системы ценностей. Ценностью считается сама инновация, оригинальность, вообще новое.
В известном смысле символом техногенного общества может считаться книга рекордов Гиннеса
в отличие, скажем, от семи чудес света, которая наглядно свидетельствует, что каждый индивид
может стать единственным в своем роде, достичь чего-то необычного, и она же как бы призывает
к этому. Семь чудес света, напротив, призваны были подчеркнуть завершенность мира и
показать, что все грандиозное, действительно необычное уже состоялось. Далее, на одном из
самых высоких мест в иерархии ценностей оказывается автономия личности, что традиционному
обществу вообще несвойственно. Там личность реализуется только через принадлежность к
какой-либо определенной корпорации, будучи элементом в строго определенной системе
корпоративных связей. Если человек не включен в какую-нибудь корпорацию, он не личность.
В техногенной цивилизации возникает особый тип автономии личности: человек может
менять свои корпоративные связи, он жестко к ним не привязан, может и способен очень гибко
строить свои отношения с людьми, погружается в разные социальные общности, а часто и в
разные культурные традиции.
Техногенная цивилизация началась задолго до компьютеров, и даже задолго до паровой
машины. Ее преддверием можно назвать развитие античной культуры, прежде всего культуры
полисной, которая подарила человечеству два великих изобретения - демократию и
теоретическую науку, первым образцом которой была Евклидова геометрия. Эти два открытия -
в сфере регуляции социальных связей и в способе познания мира - стали важными
предпосылками для будущего, принципиально нового типа цивилизационного прогресса.
Второй и очень важной вехой стало европейское средневековье с особым пониманием
человека, созданного по образу и подобию Бога, с культом человекобога и культом любви
человека к человекобогу, к Христу, с культом человеческого разума, способного понять и
постигнуть тайну божественного творения, расшифровать те письмена, которые Бог заложил в
мир, когда он его создавал. Последнее обстоятельство необходимо отметить особо: целью
познания как раз и считалась расшифровка промысла Божьего, плана божественного творения,
реализованного в мире, - страшно еретическая мысль с точки зрения традиционных религий. Но
это все - преддверие.
Впоследствии, в эпоху Ренессанса, происходит восстановление многих достижений античной
традиции, но при этом ассимилируется и идея богоподобности человеческого разума. И вот с
этого момента закладывается культурная матрица техногенной цивилизации, которая начинает
свое собственное развитие в XVII в. Она проходит три стадии: сначала - предындустриальную,
потом - индустриальную, и, наконец, - постындустриальную. Важнейшей основой ее

жизнедеятельности становится прежде всего развитие техники, технологии, причем не только
путем стихийно протекающих инноваций в сфере самого производства, но и за счет генерации
все новых научных знаний и их внедрения в технико-технологические процессы. Так возникает
тип развития, основанный на ускоряющемся изменении природной среды, предметного мира, в
котором живет человек. Изменение этого мира приводит к активным трансформациям
социальных связей людей. В техногенной цивилизации научно-технический прогресс постоянно
меняет типы общения, формы коммуникации людей, типы личности и образ жизни. В результате
возникает отчетливо выраженная направленность прогресса с ориентацией на будущее. Для
культуры техногенных обществ характерно представление о необратимом историческом
времени, которое течет от прошлого через настоящее в будущее. Отметим для сравнения, что в
большинстве традиционных культур доминировали иные понимания: время чаще всего
воспринималось как циклическое, когда мир периодически возвращается к исходному
состоянию. В традиционных культурах считалось, что "золотой век" уже пройден, он позади, в
далеком прошлом. Герои прошлого создали образцы поступков и действий, которым следует
подражать. В культуре техногенных обществ иная ориентация. В них идея социального
прогресса стимулирует ожидание перемен и движение к будущему, а будущее полагается как
рост цивилизационных завоеваний, обеспечивающих все более счастливое мироустройство.
Техногенная цивилизация существует чуть более 300 лет, но она оказалась очень
динамичной, подвижной и очень агрессивной: она подавляет, подчиняет себе, переворачивает,
буквально поглощает традиционные общества и их культуры - это мы видим повсеместно, и
сегодня этот процесс идет по всему миру. Такое активное взаимодействие техногенной
цивилизации и традиционных обществ, как правило, оказывается столкновением, которое
приводит к гибели последних, к уничтожению многих культурных традиций, по существу, к
гибели этих культур как самобытных целостностей. Традиционные культуры не только
оттесняются на периферию, но и радикально трансформируются при вступлении традиционных
обществ на путь модернизации и техногенного развития. Чаще всего эти культуры сохраняются
только обрывками, в качестве исторических рудиментов. Так произошло и происходит с
традиционными культурами восточных стран, осуществивших индустриальное развитие; то же
можно сказать и о народах Южной Америки, Африки, вставших на путь модернизации, - везде
культурная матрица техногенной цивилизации трансформирует традиционные культуры,
преобразуя их смысложизненные установки, заменяя их новыми мировоззренческими
доминантами.
Эти мировоззренческие доминанты складывались в культуре техногенной цивилизации еще
на предындустриальной стадии ее развития, в эпоху Ренессанса, а затем и европейского
Просвещения.
Они выражали кардинальные мировоззренческие смыслы: понимания человека, мира, целей и
предназначения человеческой жизнедеятельности.
Человек понимался как активное существо, которое находится в деятельностном отношении к
миру. Деятельность человека должна быть направлена вовне, на преобразование и переделку
внешнего мира, в первую очередь природы, которую человек должен подчинить себе. В свою
очередь внешний мир рассматривается как арена деятельности человека, как если бы мир и был
предназначен для того, чтобы человек получал необходимые для себя блага, удовлетворял свои
потребности. Конечно, это не означает, что в новоевропейской культурной традиции не
возникают другие, в том числе и альтернативные, мировоззренческие идеи.
Техногенная цивилизация в самом своем бытии определена как общество, постоянно
изменяющее свои основания. Поэтому в ее культуре активно поддерживается и ценится
постоянная генерация новых образцов, идей, концепций, лишь некоторые из которых могут
реализовываться в сегодняшней действительности, а остальные предстают как возможные
программы будущей жизнедеятельности, адресованные грядущим поколениям. В культуре
техногенных обществ всегда можно обнаружить идеи и ценностные ориентации, альтернативные
доминирующим ценностям. Но в реальной жизнедеятельности общества они могут не играть
определяющей роли, оставаясь как бы на периферии общественного сознания и не приводя в
движение массы людей.
Идея преобразования мира и подчинения человеком природы была доминантой в культуре
техногенной цивилизации на всех этапах ее истории, вплоть до нашего времени. Если угодно,
эта идея была важнейшей составляющей того "генетического кода", который определял само
существование и эволюцию техногенных обществ. Что же касается традиционных обществ, то
здесь деятельностное отношение к миру, которое выступает родовым признаком человека,
понималось и оценивалось с принципиально иных позиций.

Нам долгое время казалась очевидной эта мировоззренческая установка. Однако ее трудно
отыскать в традиционных культурах. Свойственный традиционным обществам консерватизм
видов деятельности, медленные темпы их эволюции, господство регламентирующих традиций
постоянно ограничивали проявление деятельностно-преобразующей активности человека.
Поэтому сама эта активность осмысливалась скорее не как направленная вовне, на изменение
внешних предметов, а как ориентированная вовнутрь человека, на самосозерцание и
самоконтроль, которые обеспечивают следование традиции.
Принципу преобразующего деяния, сформулированному в европейской культуре в эпоху
Ренессанса и Просвещения, можно противопоставить в качестве альтернативного образца
принцип древнекитайской культуры "у-вэй", требующей невмешательства в протекание
природного процесса и адаптации индивида к сложившейся социальной среде. Этот принцип
исключал стремление к ее целенаправленному преобразованию, требовал самоконтроля и
самодисциплины индивида, включающегося в ту или иную корпоративную структуру. Принцип
"у-вэй" охватывал практически все главные аспекты жизнедеятельности человека. В нем было
выражено определенное осмысление специфики и ценностей земледельческого труда, в котором
многое зависело от внешних, природных условий и который постоянно требовал
приноравливаться к этим условиям - угадывать ритмы смены погоды, терпеливо выращивать
растения, накапливать веками опыт наблюдений за природной средой и свойствами растений. В
китайской культуре была хорошо известна притча, высмеивающая человека, который проявлял
нетерпение и недовольство тем, как медленно растут злаки, и начал тянуть растения, чтобы
ускорить их рост.
Но принцип "у-вэй" был и особым способом включения индивида в сложившийся
традиционный порядок общественных связей, ориентируя человека на такое вписывание в
социальную среду, при котором свобода и самореализация личности достигается в основном в
сфере самоизменения, но не изменения сложившихся социальных структур.
Ценности техногенной культуры задают принципиально иной вектор человеческой
активности. Преобразующая деятельность рассматривается здесь как главное предназначение
человека. Деятельностно-активный идеал отношения человека к природе распространяется затем
и на сферу социальных отношений, которые также начинают рассматриваться в качестве особых
социальных объектов, которые может целенаправленно преобразовывать человек. С этим связан
культ борьбы, революций как локомотивов истории. Стоит отметить, что марксистская
концепция классовой борьбы, социальных революций и диктатуры как способа решения
социальных проблем возникла в контексте ценностей техногенной культуры.
С пониманием деятельности и предназначения человека тесно связан второй важный аспект
ценностных и мировоззренческих ориентаций, который характерен для культуры техногенного
мира, - понимание природы, как упорядоченного, закономерно устроенного поля, в котором
разумное существо, познавшее законы природы способно осуществить свою власть над
внешними процессами и объектами, поставить их под свой контроль. Надо только изобрести
технологию, чтобы искусственно изменить природный процесс и поставить его на службу
человеку, и тогда укрощенная природа будет удовлетворять человеческие потребности во все
расширяющихся масштабах.
Что же касается традиционных культур, то в них мы не встретим подобных представлений о
природе. Природа понимается здесь как живой организм, в который органично встроен человек,
но не как обезличенное предметное поле, управляемое объективными законами. Само понятие
закона природы, отличного от законов, которые регулируют социальную жизнь, было чуждо
традиционным культурам.
В свое время известный философ и науковед М.К. Петров предложил своеобразный
мысленный эксперимент: представим, как посмотрел бы человек, воспитанный в системе
ценностей традиционной цивилизации, на идеалы новоевропейской культуры? Ссылаясь на
работу С. Поуэла "Роль теоретической науки в европейской цивилизации", М.К. Петров
приводил свидетельства миссионеров о реакции китайских мудрецов на описания европейской
науки. "Мудрецы нашли саму идею науки абсурдной, поскольку, хотя повелителю Поднебесной
и дано устанавливать законы и трактовать их исполнения под угрозой наказания, исполнять
законы и подчиняться им дано лишь тем, кто способен эти законы "понять", а "дерево, вода и
камни", о которых толкуют мистификаторы-европейцы, очевидно этим свойством
"понятливости" не обладают: им нельзя предписывать законы и от них нельзя требовать их
исполнения".
Характерный для техногенной цивилизации пафос покорения природы и преобразования
мира порождал особое отношение к идеям господства силы и власти. В традиционных культурах
они понимались прежде всего как непосредственная власть одного человека над другим. В

патриархальных обществах и азиатских деспотиях власть и господство распространялась не
только на подданных государя, но и осуществлялась мужчиной, главой семьи над женой и
детьми, которыми он владел так же, как царь или император телами и душами своих подданных.
Традиционные культуры не знали автономии личности и идеи прав человека. Как писал
А.И.Герцен об обществах древнего Востока, человек здесь "не понимал своего достоинства;
оттого он был или в прахе валяющийся раб, или необузданный деспот".
В техногенном мире также можно обнаружить немало ситуаций, в которых господство
осуществляется как сила непосредственного принуждения и власти одного человека над другим.
Однако отношения личной зависимости перестают здесь доминировать и подчиняются новым
социальным связям. Их сущность определена всеобщим обменом результатами деятельности,
приобретающими форму товара.
Власть и господство в этой системе отношений предполагает владение и присвоение товаров
(вещей, человеческих способностей, информации как товарных ценностей, имеющих денежный
эквивалент).
В результате в культуре техногенной цивилизации происходит своеобразное смещение
акцентов в понимании предметов господства силы и власти - от человека к произведенной им
вещи. В свою очередь, эти новые смыслы легко соединялись с идеалом деятельностно-
преобразующего предназначения человека.
Сама преобразующая деятельность расценивается как процесс, обеспечивающий власть
человека над предметом, господство над внешними обстоятельствами, которые человек призван
подчинить себе.
Человек должен из раба природных и общественных обстоятельств превратиться в их
господина, и сам процесс этого превращения понимался как овладение силами природы и
силами социального развития. Характеристика цивилизационных достижений в терминах силы
("производительные силы", "сила знания" и т.п.) выражала установку на обретение человеком
все новых возможностей, позволяющих расширять горизонт его преобразующей деятельности.
Изменяя путем приложения освоенных сил не только природную, но и социальную среду,
человек реализует свое предназначение творца, преобразователя мира.
С этим связан особый статус научной рациональности в системе ценностей техногенной
цивилизации, особая значимость научно-технического взгляда на мир, ибо познание мира
является условием для его преобразования. Оно создает уверенность в том, что человек
способен, раскрыв законы природы и социальной жизни, регулировать природные и социальные
процессы в соответствии со своими целями.
Поэтому в новоевропейской культуре и в последующем развитии техногенных обществ
категория научности обретает своеобразный символический смысл. Она воспринимается как
необходимое условие процветания и прогресса. Ценность научной рациональности и ее активное
влияние на другие сферы культуры становится характерным признаком жизни техногенных
обществ.
Глобальные кризисы и проблема ценности
научно-технического прогресса
Престижный статус науки стимулирует развертывание большого многообразия ее развитых
форм. Исследуя их и анализируя, как менялись функции науки в социальной жизни, можно
выявить основные особенности научного познания, его возможности и границы.
Проблема этих возможностей в настоящее время ставится особенно остро. Все дело в том,
что само развитие техногенной цивилизации подошло к критическим рубежам, которые
обозначили границы этого типа цивилизационного роста. Это обнаружилось во второй половине
XX в. в связи с возникновением глобальных кризисов и глобальных проблем.
Среди многочисленных глобальных проблем, порожденных техногенной цивилизацией и
поставивших под угрозу само существование человечества, можно выделить три главных.
Первая из них - это проблема выживания в условиях непрерывного совершенствования
оружия массового уничтожения. В ядерный век человечество впервые за всю свою историю
стало смертным, и этот печальный итог был "побочным эффектом" научно-технического
прогресса, открывающего все новые возможности развития военной техники.
Второй, пожалуй, самой острой проблемой современности, становится нарастание
экологического кризиса в глобальных масштабах. Два аспекта человеческого существования как
части природы и как деятельного существа, преобразующего природу, приходят в конфликтное
столкновение.
Старая парадигма, будто природа - бесконечный резервуар ресурсов для человеческой
деятельности, оказалась неверной. Человек сформировался в рамках биосферы - особой системы,
возникшей в ходе космической эволюции. Она представляет собой не просто окружающую

среду, которую можно рассматривать как поле для преобразующей деятельности человека, а
выступает единым целостным организмом, в который включено человечество в качестве
специфической подсистемы. Деятельность человека вносит постоянные изменения в динамику
биосферы и на современном этапе развития техногенной цивилизации масштабы человеческой
экспансии в природу таковы, что они начинают разрушать биосферу как целостную экосистему.
Грозящая экологическая катастрофа требует выработки принципиально новых стратегий научно-
технического и социального развития человечества, стратегий деятельности, обеспечивающей
коэволюцию человека и природы.
И наконец, еще одна - третья по счету (но не по значению!) проблема - это проблема
сохранения человеческой личности человека как биосоциальной структуры в условиях растущих
и всесторонних процессов отчуждения. Эту глобальную проблему иногда обозначают как
современный антропологический кризис. Человек, усложняя свой мир, все чаще вызывает к
жизни такие силы, которые он уже не контролирует и которые становятся чуждыми его природе.
Чем больше он преобразует мир, тем в большей мере он порождает непредвиденные социальные
факторы, которые начинают формировать структуры, радикально меняющие человеческую
жизнь и, очевидно, ухудшающие ее. Еще в 60-е годы философ Г. Маркузе констатировал в
качестве одного из последствий современного техногенного развития появление "одномерного
человека" как продукта массовой культуры. Современная индустриальная культура
действительно создает широкие возможности для манипуляций сознанием, при которых человек
теряет способность рационально осмысливать бытие. При этом и манипулируемые и сами
манипуляторы становятся заложниками массовой культуры, превращаясь в персонажи
гигантского кукольного театра, спектакли которого разыгрывают с человеком им же
порожденные фантомы.
Ускоренное развитие техногенной цивилизации делает весьма сложной проблему
социализации и формирования личности. Постоянно меняющийся мир обрывает многие корни,
традиции, заставляя человека одновременно жить в разных традициях, в разных культурах,
приспосабливаться к разным, постоянно обновляющимся обстоятельствам. Связи человека
делаются спорадическими, они, с одной стороны, стягивают всех индивидов в единое
человечество, а с другой, изолируют, атомизируют людей.
Современная техника позволяет общаться с людьми различных континентов. Можно по
телефону побеседовать с коллегами из США, затем, включив телевизор, узнать, что делается
далеко на юге Африки, но при этом не знать соседей по лестничной клетке, живя подолгу рядом
с ними.
Проблема сохранения личности приобретает в современном мире еще одно, совершенно
новое измерение. Впервые в истории человечества возникает реальная опасность разрушения той
биогенетической основы, которая является предпосылкой индивидуального бытия человека и
формирования его как личности, основы, с которой в процессе социализации соединяются
разнообразные программы социального поведения и ценностные ориентации, хранящиеся и
вырабатываемые в культуре.
Речь идет об угрозе существования человеческой телесности, которая является результатом
миллионов лет биоэволюции и которую начинает активно деформировать современный
техногенный мир. Этот мир требует включения человека во все возрастающее многообразие
социальных структур, что сопряжено с гигантскими нагрузками на психику, стрессами,
разрушающими его здоровье. Обвал информации, стрессовые нагрузки, канцерогены, засорение
окружающей среды, накопление вредных мутаций - все это проблемы сегодняшней
действительности, ее повседневные реалии.
Цивилизация значительно продлила срок человеческой жизни, развила медицину,
позволяющую лечить многие болезни, но вместе с тем она устранила действие естественного
отбора, который на заре становления человечества вычеркивал носителей генетических ошибок
из цепи сменяющихся поколений. С ростом мутагенных факторов в современных условиях
биологического воспроизводства человека возникает опасность резкого ухудшения генофонда
человечества.
Выход иногда видят в перспективах генной инженерии. Но здесь нас подстерегают новые
опасности. Если дать возможность вмешиваться в генетический код человека, изменять его, то
этот путь ведет не только к позитивным результатам лечения ряда наследственных болезней, но
и открывает опасные перспективы перестройки самих основ человеческой телесности. Возникает
соблазн "планомерного" генетического совершенствования природой созданного
"антропологического материала", приспосабливая его ко все новым социальным нагрузкам. Об
этом сегодня пишут уже не только в фантастической литературе. Подобную перспективу всерьез
обсуждают биологи, философы и футурологи. Несомненно, что достижения научно-

технического прогресса дадут в руки человечества могучие средства, позволяющие
воздействовать на глубинные генетические структуры, управляющие воспроизводством
человеческого тела. Но получив в свое распоряжение подобные средства, человечество обретет
нечто равнозначное атомной энергии по возможным последствиям. При современном уровне
нравственного развития всегда найдутся "экспериментаторы" и добровольцы для экспериментов,
которые могут сделать лозунг совершенствования биологической природы человека реалиями
политической борьбы и амбициозных устремлений. Перспективы генетической перестройки
человеческой телесности сопрягаются с не менее опасными перспективами манипуляций над
психикой человека, путем воздействия на его мозг. Современные исследования мозга
обнаруживают структуры, воздействия на которые могут порождать галлюцинации, вызвать
отчетливые картины прошлого, которые переживаются как настоящие, изменять эмоциональные
состояния человека и т.п. И уже появились добровольцы, применяющие на практике методику
многих экспериментов в этой области: вживляют, например, в мозг десятки электродов, которые
позволяют слабым электрическим раздражением вызывать необычные психические состояния,
устранять сонливость, получать ощущения бодрости и т.п.
Усиливающиеся психические нагрузки, с которыми все больше сталкивается человек в
современном техногенном мире, вызывают накопление отрицательных эмоций и часто
стимулируют применение искусственных средств снятия напряжения. В этих условиях
возникают опасности распространения как традиционных (транквилизаторы, наркотики), так и
новых средств манипуляции психикой. Вообще вмешательство в человеческую телесность и
особенно попытки целенаправленного изменения сферы эмоций и генетических оснований
человека, даже при самом жестком контроля и слабых изменениях, могут привести к
непредсказуемым последствиям. Нельзя упускать из виду, что человеческая культура глубинно
связана с человеческой телесностью и первичным эмоциональным строем, который ею
продиктован. Предположим, что известному персонажу из антиутопии Оруэлла "1984" удалось
бы реализовать мрачный план генетического изменения чувства половой любви. Для людей, у
которых исчезла бы эта сфера эмоций, уже не имеет смысла ни Байрон, ни Шекспир, ни Пушкин,
для них выпадут целые пласты человеческой культуры. Биологические предпосылки - это не
просто нейтральный фон социального бытия, это почва, на которой вырастала человеческая
культура и вне которой невозможны были бы состояния человеческой духовности.
Все это - проблемы выживания человечества, которые породила техногенная цивилизация.
Современные глобальные кризисы ставят под сомнение тип прогресса, реализованный в
предшествующем техногенном развитии.
По-видимому, на рубеже двух тысячелетий по христианскому летосчислению, человечество
должно осуществить радикальный поворот к каким-то новым формам цивилизационного
прогресса.
Некоторые философы и футурологи сравнивают современные процессы с изменениями,
которые пережило человечество при переходе от каменного к железному веку. Эта точка зрения
имеет глубокие основания, если учесть, что решения глобальных проблем предполагают
коренную трансформацию ранее принятых стратегий человеческой жизнедеятельности. Любой
новый тип цивилизационного развития требует выработки новых ценностей, новых
мировоззренческих ориентиров. Необходим пересмотр прежнего отношения к природе, идеалов
господства, ориентированных на силовое преобразование природного и социального мира,
необходима выработка новых идеалов человеческой деятельности, нового понимания перспектив
человека.
В этом контексте возникает вопрос и о традиционных для техногенной цивилизации
ценностях науки и научно-технического прогресса.
Существуют многочисленные антисциентистские концепции, возлагающие на науку и ее
технологические применения ответственность за нарастающие глобальные проблемы. Крайний
антисциентизм с его требованиями ограничить и даже затормозить научно-технический
прогресс, по существу, предлагает возврат к традиционным обществам. Но на этих путях в
современных условиях невозможно решить проблему обеспечения постоянно растущего
населения элементарными жизненными благами.
Выход состоит не в отказе от научно-технического развития, а в придании ему
гуманистического измерения, что, в свою очередь, ставит проблему нового типа научной
рациональности, включающей в себя в явном виде гуманистические ориентиры и ценности.
В этой связи возникает целая серия вопросов. Как возможно включение в научное познание
внешних для него ценностных ориентаций? Каковы механизмы этого включения? Не приведет
ли к деформациям истины и жесткому идеологическому контролю за наукой требование

соизмерять ее с социальными ценностями? Имеются ли внутренние, в самой науке
вызревающие, предпосылки для ее перехода в новое состояние?
Это действительно кардинальные вопросы современной философии науки. Ответ на них
предполагает исследование особенностей научного познания, его генезиса, механизмов его
развития, выяснения того, как могут исторически изменяться типы научной рациональности и
каковы современные тенденции такого изменения.
Очевидно, первым шагом на этом пути должен стать анализ специфики науки, выявление тех
инвариантных признаков, которые устойчиво сохраняются при исторической смене типов
научной рациональности.
В каждую конкретную историческую эпоху эти признаки могут соединяться с особенными,
свойственными именно данной эпохе характеристиками научного познания. Но если исчезнут
инвариантные признаки науки, отличающие ее от других форм познания (искусства, обыденного
познания, философии, религиозного постижения мира), то это будет означать исчезновение
науки.
Специфика научного познания
Главные отличительные признаки науки
Интуитивно кажется ясным, чем отличается наука от других форм познавательной
деятельности человека. Однако четкая экспликация специфических черт науки в форме
признаков и определений оказывается довольно сложной задачей. Об этом свидетельствуют
многообразие дефиниций науки, непрекращающиеся дискуссии по проблеме демаркации между
ней и другими формами познания.
Научное познание, как и все формы духовного производства, в конечном счете, необходимо
для того, чтобы регулировать человеческую деятельность. Различные виды познания по-разному
выполняют эту роль, и анализ этого различия является первым и необходимым условием для
выявления особенностей научного познания.
Деятельность может быть рассмотрена как сложно организованная сеть различных актов
преобразования объектов, когда продукты одной деятельности переходят в другую и становятся
ее компонентами. Например, железная руда как продукт горнодобывающего производства
становится предметом, который преобразуется в деятельности сталевара, станки, произведенные
на заводе из добытой сталеваром стали, становятся средствами деятельности в другом
производстве. Даже субъекты деятельности - люди, осуществляющие преобразования объектов в
соответствии с поставленными целями, могут быть в определенной степени представлены как
результаты деятельности обучения и воспитания, которая обеспечивает усвоение субъектом
необходимых образцов действий, знаний и навыков применения в деятельности определенных
средств.
Структурные характеристики элементарного акта деятельности можно представить в виде
следующей схемы:
Правая часть этой схемы изображает предметную структуру деятельности - взаимодействие
средств с предметом деятельности и превращение его в продукт благодаря осуществлению
определенных операций. Левая часть представляет субъектную структуру, которая включает
субъекта деятельности (с его целями, ценностями, знаниями операций и навыками),
осуществляющего целесообразные действия и использующего для этой цели определенные

средства деятельности. Средства и действия могут быть отнесены и к объектной и к субъектной
структурам, поскольку их можно рассмотреть двояким образом. С одной стороны, средства
могут быть представлены в качестве искусственных органов человеческой деятельности. С
другой, - они могут рассматриваться в качестве естественных объектов, которые
взаимодействуют с другими объектами. Аналогичным образом операции могут представать в
разных рассмотрениях и как действия человека, и как естественные взаимодействия объектов.
Деятельность всегда регулируется определенными ценностями и целями. Ценность отвечает
на вопрос: "для чего нужна та или иная деятельность". Цель - на вопрос: "что должно быть
получено в деятельности". Цель - это идеальный образ продукта. Она воплощается,
опредмечивается в продукте, который выступает результатом преобразования предмета
деятельности.
Поскольку деятельность универсальна, в функции ее предметов могут выступать не только
фрагменты природы, преобразуемые в практике, но и люди, "свойства" которых меняются при
их включении в различные социальные подсистемы, а также сами эти подсистемы,
взаимодействующие в рамках общества как целостного организма. Тогда в первом случае мы
имеем дело с "предметной стороной" изменения человеком природы, а во втором - с
"предметной стороной" практики, направленной на изменение социальных объектов. Человек с
этой точки зрения может выступать и как субъект, и как объект практического действия.
На ранних стадиях развития общества субъектная и предметная стороны практической
деятельности не расчленяются в познании, а берутся как единое целое. Познание отображает
способы практического изменения объектов, включая в характеристику последних цели,
способности и действия человека. Такое представление об объектах деятельности переносится на
всю природу, которая рассматривается сквозь призму осуществляемой практики.
Известно, например, что в мифах древних народов силы природы всегда уподобляются
человеческим силам, а ее процессы - человеческим действиям. Первобытное мышление при
объяснении явлений внешнего мира неизменно прибегает к их сравнению с человеческими
поступками и мотивами. Лишь в процессе длительной эволюции общества познание начинает
исключать антропоморфные факторы из характеристики предметных отношений. Важную роль в
этом процессе сыграло историческое развитие практики, и прежде всего совершенствование
средств и орудий труда.
По мере усложнения орудий те операции, которые ранее непосредственно производились
человеком, начинали "овеществляться", выступая как последовательное воздействие одного
орудия на другое и лишь затем на преобразуемый объект. Тем самым свойства и состояния
объектов, возникающие благодаря указанным операциям, переставали казаться вызванными
непосредственными усилиями человека, а все больше выступали в качестве результата
взаимодействия самих природных предметов. Так, если на ранних стадиях цивилизации
перемещение грузов требовало мускульных усилий, то с изобретением рычага и блока, а затем
простейших машин можно было заменить эти усилия механическими. Например, с помощью
системы блоков можно было уравновесить большой груз малым, а прибавив незначительный вес
к малому грузу, поднять большой груз на нужную высоту. Здесь для подъема тяжелого тела не
нужно усилий человека: один груз самостоятельно перемещает другой.
Подобная передача человеческих функций механизмам приводит к новому представлению о
силах природы. Раньше силы понимались только по аналогии с физическими усилиями человека,
а теперь начинают рассматриваться как механические силы. Приведенный пример может
служить аналогом того процесса "объективизации" предметных отношений практики, который,
по-видимому, начался уже в эпоху первых городских цивилизаций древности. В этот период
познание начинает постепенно отделять предметную сторону практики от субъективных
факторов и рассматривать данную сторону как особую, самостоятельную реальность. Такое
рассмотрение практики является одним из необходимых условий для возникновения научного
исследования.
Наука ставит своей конечной целью предвидеть процесс преобразования предметов
практической деятельности (объект в исходном состоянии) в соответствующие продукты (объект
в конечном состоянии). Это преобразование всегда определено сущностными связями, законами
изменения и развития объектов, и сама деятельность может быть успешной только тогда, когда
она согласуется с этими законами. Поэтому основная задача науки - выявить законы, в
соответствии с которыми изменяются и развиваются объекты.
Применительно к процессам преобразования природы эту функцию выполняют естественные
и технические науки. Процессы изменения социальных объектов исследуются общественными
науками. Поскольку в деятельности могут преобразовываться самые различные объекты -
предметы природы, человек (и состояния его сознания), подсистемы общества, знаковые

объекты, функционирующие в качестве феноменов культуры и т.д., - постольку все они могут
стать предметами научного исследования.
Ориентация науки на изучение объектов, которые могут быть включены в деятельность (либо
актуально, либо потенциально как возможные объекты ее будущего преобразования), и их
исследование как подчиняющихся объективным законам функционирования и развития
составляет первую главную особенность научного познания.
Эта особенность отличает его от других форм познавательной деятельности человека. Так,
например, в процессе художественного освоения действительности объекты, включенные в
человеческую деятельность, не отделяются от субъективных факторов, а берутся в своеобразной
"склейке" с ними. Любое отражение предметов объективного мира в искусстве одновременно
выражает ценностное отношение человека к предмету. Художественный образ - это такое
отражение объекта, которое содержит отпечаток человеческой личности, ее ценностных
ориентаций, которые вплавляются в характеристики отражаемой реальности. Исключить это
взаимопроникновение - значит разрушить художественный образ. В науке же особенности
жизнедеятельности личности, создающей знания, ее оценочные суждения не входят
непосредственно в состав порождаемого знания (законы Ньютона не позволяют судить о том,
что любил и что ненавидел Ньютон, тогда как, например, в портретах кисти Рембрандта
запечатлена личность самого Рембрандта, его мироощущение и его личностное отношение к
изображаемым социальным явлениям; портрет, написанный великим художником, всегда
выступает и как автопортрет).
Наука ориентирована на предметное и объективное исследование действительности.
Сказанное, конечно, не означает, что личностные моменты и ценностные ориентации ученого не
играют роли в научном творчестве и не влияют на его результаты.
Процесс научного познания обусловлен не только особенностями изучаемого объекта, но и
многочисленными факторами социокультурного характера.
Рассматривая науку в ее историческом развитии, можно обнаружить, что по мере изменения
типа культуры меняются стандарты изложения научного знания, способы видения реальности в
науке, стили мышления, которые формируются в контексте культуры и испытывают воздействие
самых различных ее феноменов. Это воздействие может быть представлено как включение
различных социокультурных факторов в процесс генерации собственно научного знания. Однако
констатация связей объективного и субъективного в любом познавательном процессе и
необходимость комплексного исследования науки в ее взаимодействии с другими формами
духовной деятельности человека не снимают вопроса о различии между наукой и этими
формами (обыденным познанием, художественным мышлением и т.п.). Первой и необходимой
характеристикой такого различия является признак объективности и предметности научного
познания.
Наука в человеческой деятельности выделяет только ее предметную структуру и все
рассматривает сквозь призму этой структуры. Как царь Мидас из известной древней легенды - к
чему бы он ни прикасался, все обращалось в золото, - так и наука, к чему бы она ни
прикоснулась, - все для нее предмет, который живет, функционирует и развивается по
объективным законам.
Здесь сразу же возникает вопрос: ну, а как тогда быть с субъектом деятельности, с его
целями, ценностями, состояниями его сознания? Все это принадлежит к компонентам
субъектной структуры деятельности, но ведь наука способна исследовать и эти компоненты,
потому что для нее нет запретов на исследование каких-либо реально существующих феноменов.
Ответ на эти вопросы довольно простой: да, наука может исследовать любые феномены жизни
человека и его сознания, она может исследовать и деятельность, и человеческую психику, и
культуру, но только под одним углом зрения - как особые предметы, которые подчиняются
объективным законам. Субъектную структуру деятельности наука тоже изучает, но как особый
объект. А там, где наука не может сконструировать предмет и представить его "естественную
жизнь", определяемую его сущностными связями, там и кончаются ее притязания. Таким
образом, наука может изучать все в человеческом мире, но в особом ракурсе, и с особой точки
зрения. Этот особый ракурс предметности выражает одновременно и безграничность и
ограниченность науки, поскольку человек как самодеятельное, сознательное существо обладает
свободой воли, и он не только объект, он еще и субъект деятельности. И в этом его субъектном
бытии не все состояния могут быть исчерпаны научным знанием, даже если предположить, что
такое всеобъемлющее научное знание о человеке, его жизнедеятельности может быть получено.
В этом утверждении о границах науки нет никакого антисциентизма. Просто это констатация
бесспорного факта, что наука не может заменить собой всех форм познания мира, всей культуры.

И все, что ускользает из ее поля зрения, компенсируют другие формы духовного постижения
мира - искусство, религия, нравственность, философия.
Изучая объекты, преобразуемые в деятельности, наука не ограничивается познанием только
тех предметных связей, которые могут быть освоены в рамках наличных, исторически
сложившихся на данном этапе развития общества типов деятельности. Цель науки заключается в
том, чтобы предвидеть возможные будущие изменения объектов, в том числе и те, которые
соответствовали бы будущим типам и формам практического изменения мира.
Как выражение этих целей в науке складываются не только исследования, обслуживающие
сегодняшнюю практику, но и слои исследований, результаты которых могут найти применение
только в практике будущего. Движение познания в этих слоях обусловлено уже не столько
непосредственными запросами сегодняшней практики, сколько познавательными интересами,
через которые проявляются потребности общества в прогнозировании будущих способов и форм
практического освоения мира. Например, постановка внутринаучных проблем и их решение в
рамках фундаментальных теоретических исследований физики привели к открытию законов
электромагнитного поля и предсказанию электромагнитных волн, к открытию законов деления
атомных ядер, квантовых законов излучения атомов при переходе электронов с одного
энергетического уровня на другой и т.п. Все эти теоретические открытия заложили основу для
будущих способов массового практического освоения природы в производстве. Через несколько
десятилетий они стали базой для прикладных инженерно-технических исследований и
разработок, внедрение которых в производство, в свою очередь, революционизировало технику
и технологию - появились радиоэлектронная аппаратура, атомные электростанции, лазерные
установки и т.д.
Нацеленность науки на изучение не только объектов, преобразуемых в сегодняшней
практике, но и тех, которые могут стать предметом массового практического освоения в
будущем, является второй отличительной чертой научного познания. Эта черта позволяет
разграничить научное и обыденное, стихийно-эмпирическое познание и вывести ряд конкретных
определений, характеризующих природу науки.
Научное и обыденное познание
Стремление изучать объекты реального мира и на этой основе предвидеть результаты его
практического преобразования свойственно не только науке, но и обыденному познанию,
которое вплетено в практику и развивается на ее основе. По мере того, как развитие практики
опредмечивает в орудиях функции человека и создает условия для элиминации субъективных и
антропоморфных наслоений при изучении внешних объектов, в обыденном познании
появляются некоторые виды знаний о реальности, в общем-то сходные с теми, которые
характеризуют науку.
Зародышевые формы научного познания возникли в недрах и на основе этих видов
обыденного познания, а затем отпочковались от него (наука эпохи первых городских
цивилизаций древности). С развитием науки и превращением ее в одну из важнейших ценностей
цивилизации ее способ мышления начинает оказывать все более активное воздействие на
обыденное сознание. Это воздействие развивает содержащиеся в обыденном, стихийно-
эмпирическом познании элементы объективно-предметного отражения мира.
Способность стихийно-эмпирического познания порождать предметное и объективное знание
о мире ставит вопрос о различии между ним и научным исследованием. Характеристики,
отличающие науку от обыденного познания, удобно классифицировать сообразно той
категориальной схеме, в которой характеризуется структура деятельности (прослеживая
различие науки и обыденного познания по предмету, средствам, продукту, методам и субъекту
деятельности).
Тот факт, что наука обеспечивает сверхдальнее прогнозирование практики, выходя за рамки
существующих стереотипов производства и обыденного опыта, означает, что она имеет дело с
особым набором объектов реальности, не сводимых к объектам обыденного опыта. Если
обыденное познание отражает только те объекты, которые в принципе могут быть
преобразованы в наличных исторически сложившихся способах и видах практического действия,
то наука способна изучать и такие фрагменты реальности, которые могут стать предметом
освоения только в практике далекого будущего. Она постоянно выходит за рамки предметных
структур наличных видов и способов практического освоения мира и открывает человечеству
новые предметные миры его возможной будущей деятельности.
Эти особенности объектов науки делают недостаточными для их освоения те средства,
которые применяются в обыденном познании. Хотя наука и пользуется естественным языком,
она не может только на его основе описывать и изучать свои объекты. Во-первых, обыденный
язык приспособлен для описания и предвидения объектов, вплетенных в наличную практику

человека (наука же выходит за ее рамки); во-вторых, понятия обыденного языка нечетки и
многозначны, их точный смысл чаще всего обнаруживается лишь в контексте языкового
общения, контролируемого повседневным опытом. Наука же не может положиться на такой
контроль, поскольку она преимущественно имеет дело с объектами, не освоенными в обыденной
практической деятельности. Чтобы описать изучаемые явления, она стремится как можно более
четко фиксировать свои понятия и определения.
Выработка наукой специального языка, пригодного для описания ею объектов, необычных с
точки зрения здравого смысла, является необходимым условием научного исследования. Язык
науки постоянно развивается по мере ее проникновения во все новые области объективного
мира. Причем он оказывает обратное воздействие на повседневный, естественный язык.
Например, термины "электричество", "холодильник" когда-то были специфическими научными
понятиями, а затем вошли в повседневный язык.
Наряду с искусственным, специализированным языком научное исследование нуждается в
особой системе специальных орудий, которые, непосредственно воздействуя на изучаемый
объект, позволяют выявить возможные его состояния в условиях, контролируемых субъектом.
Орудия, применяемые в производстве и в быту, как правило, непригодны для этой цели,
поскольку объекты, изучаемые наукой, и объекты, преобразуемые в производстве и
повседневной практике, чаще всего отличаются по своему характеру. Отсюда необходимость
специальной научной аппаратуры (измерительных инструментов, приборных установок),
которые позволяют науке экспериментально изучать новые типы объектов.
Научная аппаратура и язык науки выступают как выражение уже добытых знаний. Но
подобно тому, как в практике ее продукты превращаются в средства новых видов практической
деятельности, так и в научном исследовании его продукты - научные знания, выраженные в
языке или овеществленные в приборах, становятся средством дальнейшего исследования.
Таким образом, из особенностей предмета науки мы получили в качестве своеобразного
следствия отличия в средствах научного и обыденного познания.
Спецификой объектов научного исследования можно объяснить далее и основные отличия
научных знаний как продукта научной деятельности от знаний, получаемых в сфере обыденного,
стихийно-эмпирического познания. Последние чаще всего не систематизированы; это, скорее,
конгломерат сведений, предписаний, рецептур деятельности и поведения, накопленных на
протяжении исторического развития обыденного опыта. Их достоверность устанавливается
благодаря непосредственному применению в наличных ситуациях производственной и
повседневной практики. Что же касается научных знаний, то их достоверность уже не может
быть обоснована только таким способом, поскольку в науке преимущественно исследуются
объекты, еще не освоенные в производстве. Поэтому нужны специфические способы
обоснования истинности знания. Ими являются экспериментальный контроль за получаемым
знанием и выводимость одних знаний из других, истинность которых уже доказана. В свою
очередь, процедуры выводимости обеспечивают перенос истинности с одних фрагментов знания
на другие, благодаря чему они становятся связанными между собой, организованными в
систему.
Таким образом, мы получаем характеристики системности и обоснованности научного
знания, отличающие его от продуктов обыденной познавательной деятельности людей.
Из главной характеристики научного исследования можно вывести также и такой
отличительный признак науки при ее сравнении с обыденным познанием, как особенность
метода познавательной деятельности. Объекты, на которые направлено обыденное познание,
формируются в повседневной практике. Приемы, посредством которых каждый такой объект
выделяется и фиксируется в качестве предмета познания, вплетены в обыденный опыт.
Совокупность таких приемов, как правило, не осознается субъектом в качестве метода познания.
Иначе обстоит дело в научном исследовании. Здесь уже само обнаружение объекта, свойства
которого подлежат дальнейшему изучению, составляет весьма трудоемкую задачу. Например,
чтобы обнаружить короткоживущие частицы - резонансы, современная физика ставит
эксперименты по рассеиванию пучков частиц и затем применяет сложные расчеты. Обычные
частицы оставляют следы-треки в фотоэмульсиях или в камере Вильсона, резонансы же таких
треков не оставляют. Они живут очень короткое время (10-22 с) и за этот промежуток времени
проходят расстояние, меньшее размеров атома. В силу этого резонанс не может вызвать
ионизации молекул фотоэмульсии (или газа в камере Вильсона) и оставить наблюдаемый след.
Однако, когда резонанс распадается, возникающие при этом частицы способны оставлять следы
указанного типа. На фотографии они выглядят как набор лучей-черточек, исходящих из одного
центра. По характеру этих лучей, применяя математические расчеты, физик определяет наличие
резонанса. Таким образом, для того чтобы иметь дело с одним и тем же видом резонансов,

исследователю необходимо знать условия, в которых появляется соответствующий объект. Он
обязан четко определить метод, с помощью которого в эксперименте может быть обнаружена
частица. Вне метода он вообще не выделит изучаемого объекта из многочисленных связей и
отношений предметов природы. Чтобы зафиксировать объект, ученый должен знать методы
такой фиксации. Поэтому в науке изучение объектов, выявление их свойств и связей всегда
сопровождается осознанием метода, посредством которого исследуется объект. Объекты всегда
даны человеку в системе определенных приемов и методов его деятельности. Но эти приемы в
науке уже не очевидны, не являются многократно повторяемыми в повседневной практике
приемами. И чем дальше наука отходит от привычных вещей повседневного опыта, углубляясь в
исследование "необычных" объектов, тем яснее и отчетливее проявляется необходимость в
создании и разработке особых методов, в системе которых наука может изучать объекты. Наряду
со знаниями об объектах наука формирует знания о методах. Потребность в развертывании и
систематизации знаний второго типа приводит на высших стадиях развития науки к
формированию методологии как особой отрасли научного исследования, призванной
целенаправлять научный поиск.
Наконец, стремление науки к исследованию объектов относительно независимо от их
освоения в наличных формах производства и обыденного опыта предполагает специфические
характеристики субъекта научной деятельности. Занятия наукой требуют особой подготовки
познающего субъекта, в ходе которой он осваивает исторически сложившиеся средства научного
исследования, обучается приемам и методам оперирования с этими средствами. Для обыденного
познания такой подготовки не нужно, вернее, она осуществляется автоматически, в процессе
социализации индивида, когда у него формируется и развивается мышление в процессе общения
с культурой и включения индивида в различные сферы деятельности. Занятия наукой
предполагают наряду с овладением средствами и методами также и усвоение определенной
системы ценностных ориентаций и целевых установок, специфичных для научного познания.
Эти ориентации должны стимулировать научный поиск, нацеленный на изучение все новых и
новых объектов независимо от сегодняшнего практического эффекта от получаемых знаний.
Иначе наука не будет осуществлять своей главной функции - выходить за рамки предметных
структур практики своей эпохи, раздвигая горизонты возможностей освоения человеком
предметного мира.
Две основные установки науки обеспечивают стремление к такому поиску: самоценность
истины и ценность новизны.
Любой ученый принимает в качестве одной из основных установок научной деятельности
поиск истины, воспринимая истину как высшую ценность науки. Эта установка воплощается в
целом ряде идеалов и нормативов научного познания, выражающих его специфику: в
определенных идеалах организации знания (например, требовании логической
непротиворечивости теории и ее опытной подтверждаемости), в поиске объяснения явлений
исходя из законов и принципов, отражающих сущностные связи исследуемых объектов, и т.д.
Не менее важную роль в научном исследовании играет установка на постоянный рост знания
и особую ценность новизны в науке. Эта установка выражена в системе идеалов и нормативных
принципов научного творчества (например, запрете на плагиат, допустимости критического
пересмотра оснований научного поиска как условия освоения все новых типов объектов и т.д.).
Ценностные ориентации науки образуют фундамент ее этоса, который должен усвоить
ученый, чтобы успешно заниматься исследованиями. Великие ученые оставили значительный
след в культуре не только благодаря совершенным ими открытиям, но и благодаря тому, что их
деятельность была образцом новаторства и служения истине для многих поколений людей.
Всякое отступление от истины в угоду личностным, своекорыстным целям, любое проявление
беспринципности в науке встречало у них беспрекословный отпор.
В науке в качестве идеала провозглашается принцип, что перед лицом истины все
исследователи равны, что никакие прошлые заслуги не принимаются во внимание, если речь
идет о научных доказательствах.
Малоизвестный служащий патентного бюро А.Эйнштейн в начале века дискутировал с
известным ученым Г.Лоренцем, доказывая справедливость своей трактовки введенных Лоренцем
преобразований. В конечном счете именно Эйнштейн выиграл этот спор. Но Лоренц и его
коллеги никогда не прибегали в этой дискуссии к приемам, широко применяемым в спорах
обыденной жизни - они не утверждали, например, неприемлемость критики теории Лоренца на
том основании, что его статус в то время был несоизмерим со статусом еще не известного
научному сообществу молодого физика Эйнштейна.
Не менее важным принципом научного этоса является требование научной честности при
изложении результатов исследования. Ученый может ошибаться, но не имеет права

подтасовывать результаты, он может повторить уже сделанное открытие, но не имеет права
заниматься плагиатом. Институт ссылок как обязательное условие оформления научной
монографии и статьи призван не только зафиксировать авторство тех или иных идей и научных
текстов. Он обеспечивает четкую селекцию уже известного в науке и новых результатов. Вне
этой селекции не было бы стимула к напряженным поискам нового, в науке возникли бы
бесконечные повторы пройденного и, в конечном счете, было бы подорвано ее главное качество
- постоянно генерировать рост нового знания, выходя за рамки привычных и уже известных
представлений о мире.
Конечно, требование недопустимости фальсификаций и плагиата выступает как своеобразная
презумпция науки, которая в реальной жизни может нарушаться. В различных научных
сообществах может устанавливаться различная жесткость санкций за нарушение этических
принципов науки.
Рассмотрим один пример из жизни современной науки, который может служить образцом
непримиримости сообщества к нарушениям этих принципов.
В середине 70-х годов в среде биохимиков и нейрофизиологов громкую известность
приобрело так называемое дело Галлиса, молодого и подающего надежды биохимика, который в
начале 70-х годов работал над проблемой внутримозговых морфинов. Им была выдвинута
оригинальная гипотеза о том, что морфины растительного происхождения и внутримозговые
морфины одинаково воздействуют на нервную ткань. Галлис провел серию трудоемких
экспериментов, однако не смог убедительно подтвердить эту гипотезу, хотя косвенные данные
свидетельствовали о ее перспективности. Опасаясь, что другие исследователи его обгонят и
сделают это открытие, Галлис решился на фальсификацию. Он опубликовал вымышленные
данные опытов, якобы подтверждающие гипотезу.
"Открытие" Галлиса вызвало большой интерес в сообществе нейрофизиологов и биохимиков.
Однако его результаты никто не смог подтвердить, воспроизводя эксперименты по
опубликованной им методике. Тогда молодому и уже ставшему известным ученому было
предложено публично провести эксперименты на специальном симпозиуме в 1977 г. в Мюнхене,
под наблюдением своих коллег. Галлис в конце концов вынужден был сознаться в
фальсификации. Сообщество ученых отреагировало на это признание жестким бойкотом.
Коллеги Галлиса перестали поддерживать с ним научные контакты, все его соавторы публично
отказались от совместных с ним статей, и в итоге Галлис опубликовал письмо, в котором он
извинился перед коллегами и заявил, что прекращает занятия наукой.
В идеале научное сообщество всегда должно отторгать исследователей, уличенных в
умышленном плагиате или преднамеренной фальсификации научных результатов в угоду каким-
либо житейским благам. К этому идеалу ближе всего стоят сообщества математиков и
естествоиспытателей, но у гуманитариев, например, поскольку они испытывают значительно
большее давление со стороны идеологических и политических структур, санкции к
исследователям, отклоняющимся от идеалов научной честности, значительно смягчены.
Показательно, что для обыденного сознания соблюдение основных установок научного этоса
совсем не обязательно, а подчас даже и нежелательно. Человеку, рассказавшему политический
анекдот в незнакомой компании, не обязательно ссылаться на источник информации, особенно
если он живет в тоталитарном обществе.
В обыденной жизни люди обмениваются самыми различными знаниями, делятся житейским
опытом, но ссылки на автора этого опыта в большинстве ситуаций просто невозможны, ибо этот
опыт анонимен и часто транслируется в культуре столетиями.
Наличие специфических для науки норм и целей познавательной деятельности, а также
специфических средств и методов, обеспечивающих постижение все новых объектов, требует
целенаправленного формирования ученых специалистов. Эта потребность приводит к появлению
"академической составляющей науки" - особых организаций и учреждений, обеспечивающих
подготовку научных кадров.
В процессе такой подготовки будущие исследователи должны усвоить не только специальные
знания, приемы и методы научной работы, но и основные ценностные ориентиры науки, ее
этические нормы и принципы.
* * *
Итак, при выяснении природы научного познания можно выделить систему отличительных
признаков науки, среди которых главными являются: а) установка на исследование законов
преобразования объектов и реализующая эту установку предметность и объективность научного
знания; б) выход науки за рамки предметных структур производства и обыденного опыта и
изучение ею объектов относительно независимо от сегодняшних возможностей их
производственного освоения (научные знания всегда относятся к широкому классу практических

ситуаций настоящего и будущего, который никогда заранее не задан). Все остальные
необходимые признаки, отличающие науку от других форм познавательной деятельности, могут
быть представлены как зависящие от указанных главных характеристик и обусловленные ими.
Оглавление

Глава 2
ГЕНЕЗИС НАУЧНОГО ПОЗНАНИЯ
Характеристики развитых форм научного познания во многом намечают пути, на которых
следует искать решение проблемы генезиса науки как феномена культуры.
Состояние "преднауки" и развитая наука
В истории формирования и развития науки можно выделить две стадии, которые
соответствуют двум различным методам построения знаний и двум формам прогнозирования
результатов деятельности. Первая стадия характеризует зарождающуюся науку (преднауку),
вторая - науку в собственном смысле слова. Зарождающаяся наука изучает преимущественно те
вещи и способы их изменения, с которыми человек многократно сталкивался в производстве и
обыденном опыте. Он стремился построить модели таких изменений с тем, чтобы предвидеть
результаты практического действия. Первой и необходимой предпосылкой для этого было
изучение вещей, их свойств и отношений, выделенных самой практикой. Эти вещи, свойства и
отношения фиксировались в познании в форме идеальных объектов, которыми мышление
начинало оперировать как специфическими предметами, замещающими объекты реального
мира. Эта деятельность мышления формировалась на основе практики и представляла собой
идеализированную схему практических преобразований материальных предметов. Соединяя
идеальные объекты с соответствующими операциями их преобразования, ранняя наука строила
таким путем схему тех изменений предметов, которые могли быть осуществлены в производстве
данной исторической эпохи. Так, например, анализируя древнеегипетские таблицы сложения и
вычитания целых чисел, нетрудно установить, что представленные в них знания образуют в
своем содержании типичную схему практических преобразований, осуществляемых над
предметными совокупностями.
В таблицах сложения каждый из реальных предметов (это могут быть животные, собираемые
в стадо, камни, складываемые для постройки, и т.д.) замещался идеальным объектом "единица",
который фиксировался знаком I (вертикальная черта). Набор предметов изображался здесь как
система единиц (для "десятков", "сотен", "тысяч" и т.д. в египетской арифметике существовали
свои знаки, фиксирующие соответствующие идеальные объекты). Оперирование с предметами,
объединяемыми в совокупность (сложение), и отделение от совокупности предметов или их
групп (вычитание) изображались в правилах действия над "единицами", "десятками", "сотнями"
и т.д. Прибавление, допустим, к пяти единицам трех единиц производилось следующим образом:
изображался знак III (число "три"), затем под ним писалось еще пять вертикальных черточек IIIII
(число "пять"), а затем все эти черточки переносились в одну строку, расположенную под двумя
первыми. В результате получалось восемь черточек, обозначающих соответствующее число. Эти
операции воспроизводили процедуры образования совокупностей предметов в реальной
практике (реальное практическое образование и расчленение предметных совокупностей было
основано на процедуре добавления одних единичных предметов к другим).
Используя такого типа знания, можно было предвидеть результаты преобразования
предметов, характерные для различных практических ситуаций, связанных с объединением
предметов в некоторую совокупность.
Способ построения знаний путем абстрагирования и схематизации предметных отношений
наличной практики обеспечивал предсказание ее результатов в границах уже сложившихся
способов практического освоения мира. Однако по мере развития познания и практики наряду с
отмеченным способом в науке формируется новый способ построения знаний. Он знаменует
переход к собственно научному исследованию предметных связей мира.
Если на этапе преднауки как первичные идеальные объекты, так и их отношения
(соответственно смыслы основных терминов языка и правила оперирования с ними), выводились
непосредственно из практики и лишь затем внутри созданной системы знания (языка)
формировались новые идеальные объекты, то теперь познание делает следующий шаг. Оно
начинает строить фундамент новой системы знания как бы "сверху" по отношению к реальной
практике и лишь после этого, путем ряда опосредований, проверяет созданные из идеальных
объектов конструкции, сопоставляя их с предметными отношениями практики.

При таком методе исходные идеальные объекты черпаются уже не из практики, а
заимствуются из ранее сложившихся систем знания (языка) и применяются в качестве
строительного материала при формировании новых знаний. Эти объекты погружаются в особую
"сеть отношений", структуру, которая заимствуется из другой области знания, где она
предварительно обосновывается в качестве схематизированного образа предметных структур
действительности. Соединение исходных идеальных объектов с новой "сеткой отношений"
способно породить новую систему знаний, в рамках которой могут найти отображение
существенные черты ранее не изученных сторон действительности. Прямое или косвенное
обоснование данной системы практикой превращает ее в достоверное знание.
В развитой науке такой способ исследования встречается буквально на каждом шагу. Так,
например, по мере эволюции математики числа начинают рассматриваться не как прообраз
предметных совокупностей, которыми оперируют в практике, а как относительно
самостоятельные математические объекты, свойства которых подлежат систематическому
изучению. С этого момента начинается собственно математическое исследование, в ходе
которого из ранее изученных натуральных чисел строятся новые идеальные объекты. Применяя,
например, операцию вычитания к любым парам положительных чисел, можно было получить
отрицательные числа (при вычитании из меньшего числа большего). Открыв для себя класс
отрицательных чисел, математика делает следующий шаг. Она распространяет на них все те
операции, которые были приняты для положительных чисел, и таким путем создает новое
знание, характеризующее ранее не исследованные структуры действительности. В дальнейшем
происходит новое расширение класса чисел: применение операции извлечения корня к
отрицательным числам формирует новую абстракцию - "мнимое число". И на этот класс
идеальных объектов опять распространяются все те операции, которые применялись к
натуральным числам.
Описанный способ построения знаний утверждается не только в математике. Вслед за нею он
распространяется на сферу естественных наук. В естествознании он известен как метод
выдвижения гипотетических моделей с их последующим обоснованием опытом.
Благодаря новому методу построения знаний наука получает возможность изучить не только
те предметные связи, которые могут встретиться в сложившихся стереотипах практики, но и
проанализировать изменения объектов, которые в принципе могла бы освоить развивающаяся
цивилизация. С этого момента кончается этап преднауки и начинается наука в собственном
смысле. В ней наряду с эмпирическими правилами и зависимостями (которые знала и преднаука)
формируется особый тип знания - теория, позволяющая получить эмпирические зависимости как
следствие из теоретических постулатов. Меняется и категориальный статус знаний - они могут
соотноситься уже не только с осуществленным опытом, но и с качественно иной практикой
будущего, а поэтому строятся в категориях возможного и необходимого. Знания уже не
формулируются только как предписания для наличной практики, они выступают как знания об
объектах реальности "самой по себе", и на их основе вырабатывается рецептура будущего
практического изменения объектов.
Поскольку научное познание начинает ориентироваться на поиск предметных структур,
которые не могут быть выявлены в обыденной практике и производственной деятельности, оно
уже не может развиваться, опираясь только на эти формы практики. Возникает потребность в
особой форме практики, которая обслуживает развивающееся естествознание. Такой формой
практики становится научный эксперимент.
Поскольку демаркация между преднаукой и наукой связана с новым способом порождения
знаний, проблема генезиса науки предстает как проблема предпосылок собственно научного
способа исследования. Эти предпосылки складываются в культуре в виде определенных
установок мышления, позволяющих возникнуть научному методу. Их формирование является
результатом длительного развития цивилизации.
Культуры традиционных обществ (Древнего Китая, Индии, Древнего Египта и Вавилона) не
создавали таких предпосылок. Хотя в них возникло множество конкретных видов научного
знания и рецептур решения задач, все эти знания и рецептуры не выходили за рамки преднауки.
Переход к науке в собственном смысле слова был связан с двумя переломными состояниями
развития культуры и цивилизации. Во-первых, с изменениями в культуре античного мира,
которые обеспечили применение научного метода в математике и вывели ее на уровень
теоретического исследования, во-вторых, с изменениями в европейской культуре,
произошедшими в эпоху Возрождения и перехода к Новому времени, когда собственно научный
способ мышления стал достоянием естествознания (главным процессом здесь принято считать
становление эксперимента как метода изучения природы, соединение математического метода с
экспериментом и формирование теоретического естествознания).

Нетрудно увидеть, что речь идет о тех мутациях в культуре, которые обеспечивали в
конечном итоге становление техногенной цивилизации. Развитая наука утвердилась именно в
этой линии цивилизационного развития, но исторический путь к ней не был простым и
прямолинейным. Отдельные предпосылки и пробы развертывания научного метода
неоднократно осуществлялись в разных культурах. Некоторые из них сразу попадали в поток
культурной трансляции, другие же как бы отодвигались на периферию, а затем вновь получали
второе дыхание, как это случилось, например, с многими идеями античности, воссозданными в
эпоху Ренессанса.
Для перехода к собственно научной стадии необходим был особый способ мышления
(видения мира), который допускал бы взгляд на существующие ситуации бытия, включая
ситуации социального общения и деятельности, как на одно из возможных проявлений сущности
(законов) мира, которая способна реализоваться в различных формах, в том числе весьма
отличных от уже осуществившихся.
Такой способ мышления не мог утвердиться, например, в культуре кастовых и деспотических
обществ Востока эпохи первых городских цивилизаций (где начиналась преднаука).
Доминирование в культурах этих обществ канонизированных стилей мышления и традиций,
ориентированных прежде всего на воспроизведение существующих форм и способов
деятельности, накладывало серьезные ограничения на прогностические возможности познания,
мешая ему выйти за рамки сложившихся стереотипов социального опыта. Полученные здесь
знания о закономерных связях мира, как правило, сращивались с представлениями об их
прошлой (традиция) либо сегодняшней, наличной практической реализации. Зачатки научных
знаний вырабатывались и излагались в восточных культурах главным образом как предписания
для практики и не обрели еще статуса знаний о естественных процессах, развертывающихся в
соответствии с объективными законами.
Духовная революция Античности. Философия и наука
Для того чтобы осуществился переход к собственно научному способу порождения знаний, с
его интенцией на изучение необычных, с точки зрения обыденного опыта, предметных связей,
необходим был иной тип цивилизации с иным типом культуры. Такого рода цивилизацией,
создавшей предпосылки для первого шага по пути к собственно науке, была демократия
античной Греции. Именно здесь происходит мутация традиционных культур и здесь социальная
жизнь наполняется динамизмом, которого не знали земледельческие цивилизации Востока с их
застойно-патриархальным круговоротом жизни. Хозяйственная и политическая жизнь античного
полиса была пронизана духом состязательности, все конкурировали между собой, проявляя
активность и инициативу, что неизбежно стимулировало инновации в различных сферах
деятельности.
Нормы поведения и деятельности, определившие облик социальной действительности,
вырабатывались в столкновении интересов различных социальных групп и утверждались во
многом через борьбу мнений равноправных свободных индивидов на народном собрании.
Социальный климат полиса снимал с нормативов деятельности ореол нерушимого
сверхчеловеческого установления и формировал отношение к ним как к изобретению людей,
которое подлежит обсуждению и улучшению по мере необходимости. На этой основе
складывались представления о множестве возможных форм действительности, о возможности
других, более совершенных форм по сравнению с уже реализовавшимися. Это видение можно
обозначить как идею "вариабельного бытия", которая получила свое рациональное оформление и
развитие в античной философии. Оно стимулировало разработку целого спектра философских
систем, конкурирующих между собой, вводящих различные концепции мироздания и различные
идеалы социального устройства.
Развертывая модели "возможных миров", античная философия, пожалуй, в наибольшей
степени реализовала в эту эпоху эвристическую функцию философского познания, что и
послужило необходимой предпосылкой становления науки в собственном смысле слова.
На этой проблеме мы остановимся особо, поскольку развитие эвристических и
прогностических компонентов философского осмысления мира является необходимым условием
для перехода от преднауки к науке. Оно является предпосылкой движения науки в поле
теоретического оперирования идеальными объектами, обеспечивающего постижение
предметных структур, еще не освоенных в практике той или иной исторической эпохи.
Постоянный выход науки за рамки предметных структур, осваиваемых в исторически
сложившихся формах производства и обыденного опыта, ставит проблему категориальных
оснований научного поиска.

Любое познание мира, в том числе и научное, в каждую историческую эпоху осуществляется
в соответствии с определенной "сеткой" категорий, которые фиксируют определенный способ
членения мира и синтеза его объектов.
В процессе своего исторического развития наука изучала различные типы системных
объектов: от составных предметов до сложных саморазвивающихся систем, осваиваемых на
современном этапе цивилизационного развития.
Каждый тип системной организации объектов требовал категориальной сетки, в соответствии
с которой затем происходит развитие конкретно-научных понятий, характеризующих детали
строения и поведения данных объектов. Например, при освоении малых систем можно считать,
что части аддитивно складываются в целое, причинность понимать в лапласовском смысле и
отождествлять с необходимостью, вещь и процесс рассматривать как внеположенные
характеристики реальности, представляя вещь как относительно неизменное тело, а процесс - как
движение тел.
Именно это содержание вкладывалось в категории части и целого, причинности и
необходимости, вещи и процесса естествознанием XVII-XVIII вв., которое было ориентировано
главным образом на описание и объяснение механических объектов, представляющих собой
малые системы.
Но как только наука переходит к освоению больших систем, в ткань научного мышления
должна войти новая категориальная канва. Представления о соотношении категорий части и
целого должны включить идею о несводимости целого к сумме частей. Важную роль начинает
играть категория случайности, трактуемая не как нечто внешнее по отношению к
необходимости, а как форма ее проявления и дополнения.
Предсказание поведения больших систем требует также использования категорий
потенциально возможного и действительного. Новым содержанием наполняются категории
"качество", "вещь". Если, например, в период господства представлений об объектах природы
как простых механических системах вещь представлялась в виде неизменного тела, то теперь
выясняется недостаточность такой трактовки, требуется рассматривать вещь как своеобразный
процесс, воспроизводящий определенные устойчивые состояния и в то же время изменчивый в
ряде своих характеристик (большая система может быть понята только как динамический
процесс, когда в массе случайных взаимодействий ее элементов воспроизводятся некоторые
свойства, характеризующие целостность системы).
Первоначально, когда естествознание только приступило к изучению больших систем, оно
пыталось рассмотреть их по образу уже изученных объектов, т.е. малых систем. Например, в
физике долгое время пытались представить твердые тела, жидкости и газы как чисто
механическую систему молекул. Но уже с развитием термодинамики выяснилось, что такого
представления недостаточно. Постепенно начало формироваться убеждение, что в
термодинамических системах случайные процессы являются не чем-то внешним по отношению
к системе, а внутренней существенной характеристикой, определяющей ее состояние и
поведение. Но особенно ярко проявилась неадекватность подхода к объектам физической
реальности только как к малым системам с развитием квантовой физики. Оказалось, что для
описания процессов микромира и обнаружения их закономерностей необходим иной, более
богатый категориальный аппарат, чем тот, которым пользовалась классическая физика.
Потребовалось диалектически связать категории необходимости и случайности, наполнить
новым содержанием категорию причинности (пришлось отказаться от сведения причинности к
лапласовскому детерминизму), активно использовать при описании состояний микрообъекта
категорию потенциально возможного.
Если в культуре не сложилась категориальная система, соответствующая новому типу
объектов, то последние будут восприниматься через неадекватную сетку категорий, что не
позволит науке раскрыть их существенные характеристики. Адекватная объекту категориальная
структура должна быть выработана заранее, как предпосылка и условие познания и понимания
новых типов объектов. Но тогда возникает вопрос: как она формируется и появляется в науке?
Ведь прошлая научная традиция может не содержать категориальную матрицу,
обеспечивающую исследование принципиально новых (по сравнению с уже познанными)
предметов. Что же касается категориального аппарата обыденного мышления, то, поскольку он
складывается под непосредственным влиянием предметной среды, уже созданной человеком, он
часто оказывается недостаточным для целей научного познания, так как изучаемые наукой
объекты могут радикально отличаться от фрагментов освоенного в производстве и обыденном
опыте предметного мира.

Задача выработки категориальных структур, обеспечивающих выход за рамки традиционных
способов понимания и осмысления объектов, во многом решается благодаря философскому
познанию.
Философия способна генерировать категориальные матрицы, необходимые для научного
исследования, до того, как последнее начинает осваивать соответствующие типы объектов.
Развивая свои категории, философия тем самым готовит для естествознания и социальных наук
своеобразную предварительную программу их будущего понятийного аппарата. Применение
развитых в философии категорий в конкретно-научном поиске приводит к новому обогащению
категорий и развитию их содержания. Но для фиксации этого нового содержания опять-таки
нужна философская рефлексия над наукой, выступающая как особый аспект философского
постижения действительности, в ходе которого развивается категориальный аппарат философии.
Но тогда возникает вопрос о природе и истоках прогностических функций философии по
отношению к специальному научному исследованию. Это вопрос о том, как возможно
систематическое порождение в философском познании мира идей, принципов и категорий, часто
избыточных для описания фрагментов уже освоенного человеком предметного мира, но
необходимых для научного изучения и практического освоения объектов, с которыми
сталкивается цивилизация на последующих этапах своего развития.
Уже простое сопоставление истории философии и истории естествознания дает весьма
убедительные примеры прогностических функций философии по отношению к специальным
наукам. Достаточно вспомнить, что кардинальная для естествознания идея атомистики
первоначально возникла в философских системах Древнего мира, а затем развивалась внутри
различных философских школ до тех пор, пока естествознание и техника не достигли
необходимого уровня, который позволил превратить предсказание философского характера в
естественнонаучный факт.
Можно показать далее, что многие черты категориального аппарата, развитого в философии
Г.Лейбница, ретроспективно предстают как относящиеся к большим системам, хотя в практике и
естественнонаучном познании этой исторической эпохи осваивались преимущественно более
простые объекты - малые системы (в естествознании XVII столетия доминирует механическая
картина мира, которая переносит на всю природу схему строения и функционирования
механических систем).
Лейбниц в своей монадологии развивает идеи, во многом альтернативные механическим
концепциям. Эти идеи, касающиеся проблемы взаимоотношения части и целого, несиловых
взаимодействий, связей между причинностью, потенциальной возможностью и
действительностью, обнаруживают удивительное созвучие с некоторыми концепциями и
моделями современной космологии и физики элементарных частиц.
Фридмонная и планкеонная космологические модели вводят такие представления о
соотношении части и целого, которые во многом перекликаются с картиной взаимоотношения
монад (каждый фридмон для внешнего наблюдателя - частица, для внутреннего - Вселенная). В
плане созвучия лейбницевским идеям можно интерпретировать также развиваемые Х.Эвертом,
Дж.Уилером, Б. де Витом концепции ветвящихся миров, современные представления о частицах
микромира как содержащих в себе в потенциально возможном виде все другие частицы,
понимание микрообъектов как репрезентирующих мегамир и ряд других современных
физических представлений.
Высказываются вполне обоснованные мнения о том, что концепция монадности становится
одной из фундаментальных для современной физики, которая подошла к такому уровню
исследования субстанции, когда выявляемые фундаментальные объекты оказываются
"элементарными" не в смысле бесструктурности, а в том смысле, что изучение их природы
обнаруживает некоторые свойства и характеристики мира в целом. Это, конечно, не означает,
что современная физика при разработке таких представлений сознательно ориентировалась на
философию Лейбница. Рациональные моменты последней были вплавлены в систему
объективно-идеалистической концепции мира, и можно сказать только то, что в ней были
угаданы реальные черты диалектики сложных системных объектов. Но все эти догадки
Лейбница, бесспорно, оказали влияние на последующее развитие философской мысли.
Предложенные им новые трактовки содержания философских категорий внесли вклад в их
историческое развитие, и в этом аспекте уже правомерно говорить об опосредованном (через
историю философии и всей культуры) влиянии лейбницевского творчества на современность.
Наконец, рассматривая проблему прогностических функций философии по отношению к
специальному научному исследованию, можно обратиться к фундаментальным для нынешней
науки представлениям о саморазвивающихся объектах, категориальная сетка для осмысления
которых разрабатывалась в философии задолго до того, как они стали предметом естественно-

научного исследования. Именно в философии первоначально была обоснована идея
существования таких объектов в природе и были развиты принципы историзма, требующие
подходить к объекту с учетом его предшествующего развития и способности к дальнейшей
эволюции.
Естествознание приступило к исследованию объектов, учитывая их эволюцию, только в XIX
столетии. С внешней стороны они изучались в этот период зарождающейся палеонтологией,
геологией и биологическими науками. Теоретическое же исследование, направленное на
изучение законов исторически развивающегося объекта, пожалуй, впервые было дано в учении
Ч.Дарвина о происхождении видов. Показательно, что в философских исследованиях к этому
времени уже был развит категориальный аппарат, необходимый для теоретического осмысления
саморазвивающихся объектов. Наиболее весомый вклад в разработку этого аппарата был внесен
Гегелем.
Гегель не имел в своем распоряжении достаточного естественнонаучного материала для
разработки общих схем развития. Но он выбрал в качестве исходного объекта анализа историю
человеческого мышления, реализовавшуюся в таких формах культуры, как философия,
искусство, правовая идеология, нравственность и т.д. Этот предмет анализа был представлен
Гегелем как саморазвитие абсолютной идеи. Он анализировал развитие этого объекта (идеи) по
следующей схеме: объект порождает "свое иное", которое затем начинает взаимодействовать с
породившим его основанием и, перестраивая его, формирует новое целое.
Распространив эту схему развивающегося понятия на любые объекты (поскольку они
трактовались как инобытие идеи), Гегель, хотя и в спекулятивной форме, выявил некоторые
особенности развивающихся систем: их способность, развертывая исходное противоречие,
заключенное в их первоначальном зародышевом состоянии, наращивать все новые уровни
организации и перестраивать при появлении каждого нового уровня сложное целое системы.
Сетка категорий, развитая в гегелевской философии на базе этого понимания, может быть
расценена как сформулированный в первом приближении категориальный аппарат, который
позволял осваивать объекты, относящиеся к типу саморазвивающихся систем.
Итак, сопоставление истории философии и истории естествознания позволяет
констатировать, что философия обладает прогностическими возможностями по отношению к
естественно-научному поиску, заранее вырабатывая необходимые для него категориальные
структуры.
Но тогда возникает вопрос: каковы механизмы, обеспечивающие такую разработку
категорий? Ответ на него предполагает выяснение функций философии в динамике культуры, ее
роли в перестройке оснований конкретно-исторических типов культуры. Эти функции связаны с
потребностями в осмыслении и критическом анализе универсалий культуры.
Как уже отмечалось, в развитии общества периодически возникают кризисные эпохи, когда
прежняя исторически сложившаяся и закрепленная традицией "категориальная модель мира"
перестает обеспечивать трансляцию нового опыта, сцепление и взаимодействие необходимых
обществу видов деятельности. В такие эпохи традиционные смыслы универсалий культуры
утрачивают функцию мировоззренческих ориентиров для массового сознания. Они начинают
критически переоцениваться, и общество вступает в полосу интенсивного поиска новых
жизненных смыслов и ценностей, призванных ориентировать человека, восстановить
утраченную "связь времен", воссоздать целостность его жизненного мира.
В деятельности по выработке этих новых ценностей и мировоззренческих ориентиров
философия играет особую роль.
Чтобы изменить прежние жизненные смыслы, закрепленные традицией в универсалиях
культуры, а значит, и в категориальных структурах сознания данной исторической эпохи,
необходимо вначале эксплицировать их, сопоставить с реалиями бытия и критически осмыслить
их как целостную систему. Из неосознанных, неявно функционирующих категориальных
структур человеческого понимания и деятельности универсалии культуры должны превратиться
в особые предметы критического рассмотрения, они должны стать категориальными формами,
на которые направлено сознание. Именно такого рода рефлексия над основаниями культуры и
составляет важнейшую задачу философского познания.
Необходимость такой рефлексии вызвана не чисто познавательным интересом, а реальными
потребностями в поиске новых мировоззренческих ориентаций, в выработке и обосновании
новых, предельно общих программ человеческой жизнедеятельности. Философия, эксплицируя и
анализируя смыслы универсалий культуры, выступает в этой деятельности как теоретическое
ядро мировоззрения.
Выявляя мировоззренческие универсалии, философия выражает их в понятийно-логической
форме, в виде философских категорий. В процессе философской экспликации и анализа

происходит определенное упрощение и схематизация универсалий культуры. Когда они
выражаются посредством философских категорий, то в последних акцент сделан на понятийно-
логическом способе постижения мира, при этом во многом элиминируются аспекты
переживания мира, остается в тени определенный личностный смысл, заложенный в
универсалиях культуры.
Процесс философского осмысления мировоззренческих структур, лежащих в основании
культуры, содержит несколько уровней рефлексии, каждому из которых соответствует свой тип
знаний и свой способ оформления философских категорий. Их становление в качестве понятий,
где в форме дефиниций отражены наиболее общие свойства, связи и отношения объектов,
представляет собой результат довольно сложного развития философских знаний. Это как бы
высший уровень философской рационализации оснований культуры, осуществляемый, как
правило, в рамках профессиональной философской деятельности. Но прежде чем возникают
такие формы категориального аппарата философии, философское мышление должно выделить и
зафиксировать в огромном многообразии культурных феноменов их общие категориальные
смыслы.
Рациональная экспликация этих смыслов часто начинается со своеобразного улавливания
общности в качественно различных областях человеческой культуры, с понимания их единства и
целостности. Поэтому первичными формами бытия философских категорий как рационализации
универсалий культуры выступают не столько понятия, сколько смыслообразы, метафоры и
аналогии.
В истоках формирования философии эта особенность прослеживается весьма отчетливо.
Даже в относительно развитых философских системах античности многие фундаментальные
категории несут на себе печать символического и метафорически образного отражения мира
("Огнелогос" Гераклита, "Нус" Анаксагора и т.д.). В еще большей степени это характерно для
древнеиндийской и древнекитайской философии. Здесь в категориях, как правило, вообще не
отделяется понятийная конструкция от смыслообразной основы. Идея выражается не столько в
понятийной, сколько в художественно-образной форме, и образ - главный способ постижения
истины бытия. "Никто не может дать определения дхармы. Ее переводят и как "закон" и как
"элементы бытия", которых насчитывают от 45 до 100. У каждого существа своя дхарма -
всеобщая и единичная (сущность неотделима от явления). Вы не найдете двух одинаковых
определений дао у Лао-цзы, двух одинаковых толкований жень или ли у Конфуция - он
определял ли в зависимости от того, кто из учеников обращался к нему с вопросом".
В процессе философского рассуждения эти символические и метафорические смыслы
категорий играли не меньшую роль, чем собственно понятийные структуры. Так, в
гераклитовской характеристике души как метаморфозы огня выражена не только идея
вторичности духа по отношению к материальной субстанции, составляющей основу мироздания,
но и целый ряд обрамляющих эту идею конкретных смыслов, которые позволяли рассуждать о
совершенных и несовершенных душах как в разной степени выражающих стихию огня.
Согласно Гераклиту, огненный компонент души - это ее логос, поэтому огненная (сухая) душа
самая мудрая, а увлажнение души ведет к утрате логоса (у пьяного душа увлажняется, и он
теряет разумность).
Однако не следует думать, что по мере развития философии в ней исчезают символический и
метафорический способы мышления о мире, и все сводится к строго понятийным формам
рассуждения. И причина не только в том, что в любом человеческом познании, включая области
науки, подчиненные, казалось бы, самым строгим логическим стандартам, обязательно
присутствует наглядно-образная компонента, но и в том, что сама природа философии как
теоретического ядра мировоззрения требует от нее постоянного обращения к наиболее общим
мировоззренческим каркасам культуры, которые необходимо уловить и выявить, чтобы сделать
предметом философского рассуждения. Отсюда вытекает и неустраняемая неопределенность в
использовании философской терминологии, включенность в ткань философского рассуждения
образов, метафор и аналогий, посредством которых высвечиваются категориальные структуры,
пронизывающие все многообразие культурных форм. Когда, например, Гегель в "Науке логики"
пытается обосновать категорию "химизм" как характеристику особого типа взаимодействия,
составляющего некоторую стадию развития мира, то он прибегает к весьма необычным
аналогиям. Он говорит о химизме не только как о взаимодействии химических элементов, но и
как о характеристике атмосферных процессов, которые имеют "больше природу физических, чем
химических элементов", об отношениях полов в живой природе, об отношениях любви и
дружбы. Гегель во всех этих явлениях пытается обнаружить некоторую общую схему
взаимодействия, в которой взаимодействующие полюса выступают как равноправные. И чтобы
обосновать всеобщность и универсальность этой схемы, представить ее в категориальной форме,

он обязан был выявить ее действие в самых отдаленных и на первый взгляд не связанных между
собой областях действительности.
Сложный процесс философской экспликации универсалий культуры в первичных формах
может осуществляться не только в сфере профессиональной философской деятельности, но и в
других сферах духовного освоения мира. Литература, искусство, художественная критика,
политическое и нравственное сознание, обыденное мышление, сталкивающееся с проблемными
ситуациями мировоззренческого масштаба, - все это области, в которые может быть вплавлена
философская рефлексия и в которых могут возникать в первичной образной форме философские
экспликации универсалий культуры. В принципе на этой основе могут развиваться достаточно
сложные и оригинальные комплексы философских идей.
В произведениях великих писателей может быть разработана и выражена в материале и языке
литературного творчества даже целостная философская система, сопоставимая по своей
значимости с концепциями великих творцов философии (известным примером в этом плане
является литературное творчество Л.Н.Толстого и Ф.М.Достоевского). Но, несмотря на всю
значимость и важность такого рода первичных "философем", рациональное осмысление
оснований культуры в философии не ограничивается только этими формами. На их основе
философия затем вырабатывает более строгий понятийный аппарат, где категории культуры уже
определяются в своих наиболее общих и существенных признаках.
Таким путем универсалии культуры превращаются в рамках философского анализа в
своеобразные идеальные объекты (связанные в систему), с которыми уже можно проводить
особые мысленные эксперименты. Тем самым открывается возможность для внутреннего
теоретического движения в поле философских проблем, результатом которого может стать
формирование принципиально новых категориальных смыслов, выходящих за рамки
исторически сложившихся и впечатанных в ткань наличной социальной действительности
мировоззренческих оснований культуры.
В этой работе на двух полюсах - имманентного теоретического движения и постоянной
экспликации реальных смыслов предельных оснований культуры - реализуется основное
предназначение философии в культуре: понять не только, каков в своих глубинных основаниях
наличный человеческий мир, но и каким он может и должен быть.
Показательно, что само возникновение философии как особого способа познания мира
приходится на период одного из наиболее крутых переломов в социальном развитии - перехода
от доклассового общества к классовому, когда разрыв традиционных родоплеменных связей и
крушение соответствующих мировоззренческих структур, воплощенных в мифологии,
потребовали формирования новых мировоззренческих ориентаций.
Философия всегда активно участвует в выработке ориентаций подобного типа.
Рационализируя основания культуры, она осуществляет "прогнозирование" и "проектирование"
возможных изменений в ее основаниях. Уже само рациональное осмысление категорий
культуры, которые функционируют в обыденном мышлении как неосознанные структуры,
определяющие видение и переживание мира, - достаточно ответственный шаг. В принципе, для
того чтобы жить в рамках традиционно сложившегося образа жизни, не обязательно
анализировать соответствующий ему образ мира, репрезентированный категориями культуры.
Достаточно его просто усвоить в процессе социализации. Осмысление же этого образа и его
оценка уже ставят проблему возможной его модификации, а значит, и возможности другого
образа мира и образа жизни, т.е. выхода из сложившегося состояния культуры в иное состояние.
Философия, осуществляя свою познавательную работу, всегда предлагает человечеству
некоторые возможные варианты его жизненного мира. И в этом смысле она обладает
прогностическими функциями. Конечно, не во всякой системе философских построений эти
функции реализуются с необходимой полнотой. Это зависит от социальной ориентации
философской системы, от типа общества, который создает предпосылки для развертывания в
философии моделей "возможных" миров. Такие модели формируются за счет постоянной
генерации в системе философского знания новых категориальных структур, которые
обеспечивают новое видение как объектов, преобразуемых в человеческой деятельности, так и
самого субъекта деятельности, его ценностей и целей. Эти видения часто не совпадают с
фрагментами модели мира, представленной универсалиями культуры соответствующей
исторической эпохи, и выходят за рамки традиционных, лежащих в основании данной культуры
способов миросозерцания и миропонимания.
Генерация в системе философского познания новых категориальных моделей мира
осуществляется за счет постоянного развития философских категорий. Можно указать на два
главных источника, обеспечивающих это развитие. Во-первых, рефлексия над различными
феноменами культуры (материальной и духовной) и выявление реальных изменений, которые

происходят в категориях культуры в ходе исторического развития общества. Во-вторых,
установление содержательно-логических связей между философскими категориями, их
взаимодействие как элементов развивающейся системы, когда изменение одного элемента
приводит к изменению других.
Первый источник связан с обобщением опыта духовного и практического освоения мира. Он
позволяет не только сформировать философские категории как рационализацию универсалий
человеческой культуры (категорий культуры), но и постоянно обогащать их содержание за счет
философского анализа научных знаний, естественного языка, искусства, нравственных проблем,
политического и правового сознания, феноменов предметного мира, освоенного человеческой
деятельностью, а также рефлексии философии над собственной историей. Второй источник
основан на применении аппарата логического оперирования с философскими категориями как с
особыми идеальными объектами, что позволяет за счет "внутреннего движения" в поле
философских проблем и выявления связей между категориями выработать их новые
определения.
Развитие философского знания осуществляется во взаимодействии этих двух источников.
Наполнение категорий новым содержанием за счет рефлексии над основаниями культуры
выступает предпосылкой для каждого последующего этапа внутритеоретического развития
категориального аппарата философии. Благодаря такому развитию во многом обеспечивается
формирование в философии нестандартных категориальных моделей мира.
Уже в начальной фазе своей истории философское мышление продемонстрировало целый
спектр таких моделей. Например, решая проблему части и целого, единого и множественного,
античная философия прослеживает все логически возможные варианты: мир делится на части до
определенного предела (атомистика Левкиппа, Демокрита, Эпикура), мир беспредельно делим
(Анаксагор), мир вообще неделим (элеаты). Причем последнее решение совершенно отчетливо
противоречит стандартным представлениям здравого смысла. Характерно, что логическое
обоснование этой концепции выявляет не только новые, необычные с точки зрения здравого
смысла аспекты категорий части и целого, но и новые аспекты категорий "движение",
"пространство", "время" (апории Зенона).
Философское познание выступает как особое самосознание культуры, которое активно
воздействует на ее развитие. Генерируя теоретическое ядро нового мировоззрения, философия
тем самым вводит новые представления о желательном образе жизни, который предлагает
человечеству. Обосновывая эти представления в качестве ценностей, она функционирует как
идеология. Но вместе с тем ее постоянная интенция на выработку новых категориальных
смыслов, постановка и решение проблем, многие из которых на данном этапе социального
развития оправданы преимущественно имманентным теоретическим развитием философии,
сближают ее со способами научного мышления.
Историческое развитие философии постоянно вносит мутации в культуру, формируя новые
варианты, новые потенциально возможные линии динамики культуры.
Многие выработанные философией идеи транслируются в культуре как своеобразные
"дрейфующие гены", которые в определенных условиях социального развития получают свою
мировоззренческую актуализацию. В этих ситуациях они могут стимулировать разработку новых
оригинальных философских концепций, которые затем могут конкретизироваться в
философской публицистике, эссеистике, литературной критике, нравственных доктринах,
политических и религиозных учениях и т.д. Таким путем философские идеи могут обрести
статус мировоззренческих оснований того или иного исторически конкретного типа культуры.
Генерируя категориальные модели возможных человеческих миров, философия в этом
процессе попутно вырабатывает и категориальные схемы, способные обеспечить постижение
объектов принципиально новой системной организации по сравнению с теми, которые осваивает
практика соответствующей исторической эпохи.
Тем самым создаются важные предпосылки для становления науки в собственном смысле
слова и для ее дальнейшего исторического развития. Таким образом для перехода от преднауки к
науке важным становится развертывание философией своих прогностических возможностей. А
поскольку эти возможности сопряжены с пересмотром оснований культуры, понятно, что не
всякий тип общества создает для этого необходимые предпосылки.
В традиционных обществах Востока прогностические функции философии реализовались в
урезанном виде. Генерация нестандартных категориальных структур в философских системах
Индии и Китая осуществляется спорадически, падая на периоды крупных социальных
катаклизмов (например, период "сражающихся царств" в Китае). Но в целом философия тяготела
к идеологическим конструкциям, обслуживающим традицию. Например, конфуцианство и
брахманизм были философскими системами, которые одновременно выступали и как

религиозно-идеологические учения, регулирующие поведение и деятельность людей. Что же
касается Древнего Египта и Вавилона, в которых был накоплен огромный массив научных
знаний и рецептур деятельности, относящихся к этапу преднауки, то в них философское знание в
лучшем случае находилось в стадии зарождения. Оно еще не отпочковалось от религиозно-
мифологических систем, которые доминировали в культуре этих обществ.
Принципиально иную картину дает социальная жизнь античного полиса. Ее особенности
создавали намного более благоприятные условия для реализации прогностических функций
философии.
Античная философия продемонстрировала, как можно планомерно развертывать
представление о различных типах объектов (часто необычных с точки зрения наличного опыта)
и способах их мысленного освоения. Она дала образцы построения знаний о таких объектах. Это
поиск единого основания (первоначал и причин) и выведение из него следствий (необходимое
условие теоретической организации знаний). Эти образцы оказали бесспорное влияние на
становление теоретического слоя исследований в античной математике.
Идеал обоснованного и доказательного знания складывался в античной философии и науке
под воздействием социальной практики полиса. Восточные деспотии, например, не знали этого
идеала. Знания вырабатывались здесь кастой управителей, отделенных от остальных членов
общества (жрецы и писцы Древнего Египта, древнекитайские чиновники и т.д.), и
предписывались в качестве непререкаемой нормы, не подлежащей сомнению. Условием
приемлемости знаний, формулируемых в виде предписаний, были авторитет их создателей и
наличная практика, построенная в соответствии с предложенными нормативами. Доказательство
знаний путем их выведения из некоторого основания было излишним (требование доказанности
оправдано только тогда, когда предложенное предписание может быть подвергнуто сомнению и
когда может быть выдвинуто конкурирующее предписание).
Ряд знаний в математике Древнего Египта и Вавилона, по-видимому, не мог быть получен
вне процедур вывода и доказательства. М.Я.Выгодский считает, что, например, такие сложные
рецепты, как алгоритм вычисления объема усеченной пирамиды, были выведены на основе
других знаний. Однако в процессе изложения знаний этот вывод не демонстрировался.
Производство и трансляция знаний в культуре Древнего Египта и Вавилона закреплялись за
кастой жрецов и чиновников и носили авторитарный характер. Обоснование знания путем
демонстрации доказательства не превратилось в восточных культурах в идеал построения и
трансляции знаний, что наложило серьезные ограничения на процесс превращения
"эмпирической математики" в теоретическую науку.
В противоположность восточным обществам, греческий полис принимал социально
значимые решения, пропуская их через фильтр конкурирующих предложений и мнений на
народном собрании. Преимущество одного мнения перед другим выявлялось через
доказательство, в ходе которого ссылки на авторитет, особое социальное положение индивида,
предлагающего предписание для будущей деятельности, не считались серьезной аргументацией.
Диалог велся между равноправными гражданами, и единственным критерием была
обоснованность предлагаемого норматива. Этот сложившийся в культуре идеал обоснованного
мнения был перенесен античной философией и на научные знания. Именно в греческой
математике мы встречаем изложение знаний в виде теорем: "дано - требуется доказать -
доказательство". Но в древнеегипетской и вавилонской математике такая форма не была
принята, здесь мы находим только нормативные рецепты решения задач, излагаемые по схеме:
"Делай так!"ѕ "Смотри, ты сделал правильно!".
Характерно, что разработка в античной философии методов постижения и развертывания
истины (диалектики и логики) протекала как отражение мира сквозь призму социальной
практики полиса. Первые шаги к осознанию и развитию диалектики как метода были связаны с
анализом столкновения в споре противоположных мнений (типичная ситуация выработки
нормативов деятельности на народном собрании). Что же касается логики, то ее разработка в
античной философии началась с поиска критериев правильного рассуждения в ораторском
искусстве и выработанные здесь нормативы логического следования были затем применены к
научному рассуждению.
Сформировав средства для перехода к собственно науке, античная цивилизация дала первый
образец конкретно-научной теории - Евклидову геометрию. Однако она не смогла развить
теоретического естествознания и его технологических применений. Причину этому большинство
исследователей видят в рабовладении и использовании рабов в функции орудий при решении тех
или иных производственных задач. Дешевый труд рабов не создавал необходимых стимулов для
развития солидной техники и технологии, а следовательно, и обслуживающих ее естественно-
научных и инженерных знаний.

Действительно, отношение к физическому труду как к низшему сорту деятельности и
усиливающееся по мере развития классового расслоения общества отделение умственного труда
от физического порождают в античных обществах своеобразный разрыв между абстрактно-
теоретическими исследованиями и практически-утилитарными формами применения научных
знаний. Известно, например, что Архимед, прославившийся не только своими математическими
работами, но и приложением их результатов в технике, считал эмпирические и инженерные
знания "делом низким и неблагодарным" и лишь под давлением обстоятельств (осада Сиракуз
римлянами) вынужден был заниматься совершенствованием военной техники и оборонительных
сооружений.
Но не только в этих, в общем-то внешних по отношению к науке, социальных
обстоятельствах заключалась причина того, что античная наука не смогла открыть для себя
экспериментального метода и использовать его для постижения природы. Описанные
социальные предпосылки в конечном счете не прямо и непосредственно определяли облик
античной науки, а влияли на нее опосредованно, через категориальную модель мира,
выражающую глубинные менталитеты античной культуры.
Идея экспериментального естествознания
Важно зафиксировать, что сама идея экспериментального исследования неявно предполагала
наличие в культуре особых представлений о природе, о деятельности и познающем субъекте,
представлений, которые не были свойственны античной культуре, но сформировались
значительно позднее, в культуре Нового времени. Идея экспериментального исследования
полагала субъекта в качестве активного начала, противостоящего природной материи,
изменяющего ее вещи путем силового давления на них. Природный объект познается в
эксперименте потому, что он поставлен в искусственно вызванные условия и только благодаря
этому проявляет для субъекта свои невидимые сущностные связи. Недаром в эпоху становления
науки Нового времени в европейской культуре бытовало широко распространенное сравнение
эксперимента с пыткой природы, посредством которой исследователь должен выведать у
природы ее сокровенные тайны.
Природа в этой системе представлений воспринимается как особая композиция качественно
различных вещей, которая обладает свойством однородности. Она предстает как поле действия
законосообразных связей, в которых как бы растворяются неповторимые индивидуальности
вещей.
Все эти понимания природы выражались в культуре Нового времени категорией "натура". Но
у древних греков такого понимания не было. У них универсалия "природа" выражалась в
категориях "фюзис" и "космос". "Фюзис" обозначал особую, качественно отличную специфику
каждой вещи и каждой сущности, воплощенной в вещах. Это представление ориентировало
человека на постижение вещи как качества, как оформленной материи, с учетом ее назначения,
цели и функции. Космос воспринимался в этой системе мировоззренческих ориентаций как
особая самоцельная сущность со своей природой. В нем каждое отдельное "физически сущее"
имеет определенное место и назначение, а весь Космос выступает в качестве совершенной
завершенности.
Как отмечал А.Ф.Лосев, нескончаемое движение космоса представлялось античному
мыслителю в качестве своеобразного вечного возвращения, движения в определенных пределах,
внутри которых постоянно воспроизводится гармония целого, и поэтому подвижный и
изменчивый космос одновременно мыслился как некоторое скульптурное целое, где части,
дополняя друг друга, создают завершенную гармонию. Поэтому образ вечного движения и
изменения сочетался в представлениях греков с идеей шарообразной формы (космос почти
всеми философами уподоблялся шару). А.Ф.Лосев отмечал глубинную связь этих особых
смыслов универсалии "природа" с самими основаниями полисной жизни, в которой
разнообразие и динамика хозяйственной деятельности и политических интересов различных
социальных групп и отдельных граждан соединялись в целое гражданским единством свободных
жителей города-государства. В идеале полис представлялся как единство в многообразии, а
реальностью такого единства полагался Космос. Природа для древнего грека не была
обезличенным неодушевленным веществом, она представлялась живым организмом, в котором
отдельные части - вещи - имеют свои назначения и функции. Поэтому античному мыслителю
была чужда идея постижения мира путем насильственного препарирования его частей и их
изучения в несвободных, несвойственных их естественному бытию обстоятельствах. В его
представлениях такой способ исследования мог только нарушить гармонию Космоса, но не в
состоянии был обнаружить эту гармонию. Поэтому постижение Космоса, задающего цели всему
"физически сущему", может быть достигнуто только в умозрительном созерцании, которое
расценивалось как главный способ поиска истины.

Теоретическое естествознание, опирающееся на метод эксперимента, возникло только на
этапе становления техногенной цивилизации. Проблемы трансформаций культуры, которые
осуществлялись в эту эпоху, активно обсуждаются в современной философской и
культурологической литературе. Не претендуя на анализ этих трансформаций во всех аспектах,
отметим лишь, что их основой стало новое понимание человека и человеческой деятельности,
которое было вызвано процессами великих преобразований в культуре переломных эпох -
Ренессанса и перехода к Новому времени. В этот исторический период в культуре складывается
отношение к любой деятельности, а не только к интеллектуальному труду, как к ценности и
источнику общественного богатства.
Это создает новую систему ценностных ориентаций, которая начинает просматриваться уже в
культуре Возрождения. С одной стороны, утверждается, в противовес средневековому
мировоззрению, новая система гуманистических идей, связанная с концепцией человека как
активно противостоящего природе в качестве мыслящего и деятельного начала. С другой
стороны, утверждается интерес к познанию природы, которая рассматривается как поле
приложения человеческих сил. Именно это новое отношение к природе было закреплено в
категории "натура", что послужило предпосылкой для выработки принципиально нового способа
познания мира: возникает идея о возможности ставить природе теоретические вопросы и
получать на них ответы путем активного преобразования природных объектов.
Новые смыслы категории "природа" были связаны с формированием новых смыслов
категорий "пространство" и "время", что также было необходимо для становления метода
эксперимента. Средневековые представления о пространстве как качественной системе мест и о
времени как последовательности качественно отличных друг от друга временных моментов,
наполненных скрытым символическим смыслом, были препятствием на этом пути.
Как известно, физический эксперимент предполагает его принципиальную
воспроизводимость в разных точках пространства и в разные моменты времени. Понятно, что
физические эксперименты, поставленные в Москве, могут быть повторены в Лондоне, Нью-
Йорке и в любой другой точке пространства. Если бы такой воспроизводимости не
существовало, то и физика как наука была бы невозможна. Это же касается и воспроизводимости
экспериментов во времени. Если бы эксперимент, осуществленный в какой-либо момент
времени, нельзя было бы принципиально повторить в другой момент времени, никакой опытной
науки не существовало бы.
Но что означает это, казалось бы, очевидное требование воспроизводимости эксперимента?
Оно означает, что все временные и пространственные точки должны быть одинаковы в
физическом смысле, т.е. в них законы природы должны действовать одинаковым образом. Иначе
говоря, пространство и время здесь полагаются однородными.
Однако в средневековой культуре человек вовсе не мыслил пространство и время как
однородные, а полагал, что различные пространственные места и различные моменты времени
обладают разной природой, имеют разный смысл и значение.
Такое понимание пронизывало все сферы средневековой культуры - обыденное мышление,
художественное восприятие мира, религиозно-теологические и философские концепции,
средневековую физику и космологию и т.п. Оно было естественным выражением системы
социальных отношений людей данной эпохи, образа их жизнедеятельности.
В частности, в науке этой эпохи она нашла свое выражение в представлениях о качественном
различии пространства земного и небесного. В мировоззренческих смыслах средневековой
культуры небесное всегда отождествлялось со "святым" и "духовным", а земное с "телесным" и
"греховным". Считалось, что движения небесных и земных тел имеют принципиальное различие,
поскольку эти тела принадлежат к принципиально разным пространственным сферам.
Радикальная трансформация всех этих представлений началась уже в эпоху Возрождения.
Она была обусловлена многими социальными факторами, в том числе влиянием на
общественное сознание великих географических открытий, усиливающейся миграцией
населения в эпоху первоначального накопления, когда разорившиеся крестьяне сгонялись с
земли, разрушением традиционных корпоративных связей и размыванием средневекового уклада
жизни, основанного на жесткой социальной иерархии.
Показательно, что новые представления о пространстве возникали и развивались в эпоху
Возрождения в самых разных областях культуры: в философии (концепция бесконечности
пространства Вселенной у Д. Бруно), в науке (система Коперника, которая рассматривала Землю
как планету, вращающуюся вокруг Солнца, и тем самым уже стирала резкую грань между
земной и небесной сферами), в области изобразительных искусств, где возникает концепция
живописи как "окна в мир" и где доминирующей формой пространственной организации
изображаемого становится линейная перспектива однородного эвклидова пространства.

Все эти представления, сформировавшиеся в культуре Ренессанса, утверждали идею
однородности пространства и времени, и тем самым создавали предпосылки для утверждения
метода эксперимента и соединения теоретического (математического) описания природы с ее
экспериментальным изучением.
Они во многом подготовили переворот в науке, осуществленный в эпоху Галилея и Ньютона
и завершившийся созданием механики как первой естественнонаучной теории.
Показательно, что одной из фундаментальных идей, приведших к ее построению, была
сформулированная Галилеем эвристическая программа - исследовать закономерности движения
природных объектов, в том числе и небесных тел, анализируя поведение механических
устройств (в частности, орудий Венецианского арсенала).
В свое время Нильс Бор высказал такую мысль, что новая теория, которая вносит переворот в
прежнюю систему представлений о мире, чаще всего начинается с "сумасшедшей идеи". В
отношении Галилеевской программы это вполне подошло бы. Ведь для многих современников
это была действительно сумасшедшая идея - изучить законы движения, которым подчиняются
небесные тела, путем экспериментов с механическими орудиями Венецианского арсенала. Но
истоки этой идеи лежали в предыдущем культурном перевороте, когда были преодолены
прежние представления о неоднородном пространстве мироздания, санкционировавшие
противопоставление небесной и земной сфер.
Кстати, продуктивность Галилеевской программы была продемонстрирована в последующий
период развития механики. Традиция, идущая от Галилея и Гюйгенса к Гуку и Ньютону, была
связана с попытками моделировать в мысленных экспериментах с механическими устройствами
силы взаимодействия между небесными телами. Например, Гук рассматривал вращение планет
по аналогии с вращением тела, закрепленного на нити, а также тела, привязанного к
вращающемуся колесу. Ньютон использовал аналогию между вращением Луны вокруг Земли и
движением шара внутри полой сферы.
Характерно, что именно на этом пути был открыт закон всемирного тяготения. К
формулировке Ньютоном этого закона привело сопоставление законов Кеплера и получаемых в
мысленном эксперименте над аналоговой механической моделью математических выражений,
характеризующих движение шара под действием центробежных сил.
Теоретическое естествознание, возникшее в эту историческую эпоху, завершило долгий
процесс становления науки в собственном смысле этого слова. Превратившись в одну из
важнейших ценностей цивилизации, наука сформировала внутренние механизмы порождения
знаний, которые обеспечили ей систематические прорывы в новые предметные области.
В свою очередь, эти прорывы в принципе открывают новые возможности для технико-
технологических инноваций и для приложения научных знаний в различных сферах
человеческой деятельности.
Оглавление

Раздел II
НАУКА КАК ТРАДИЦИЯ
Глава 3
ЭВОЛЮЦИЯ ПОДХОДОВ К АНАЛИЗУ НАУКИ
Эволюция философии науки в ХХ веке в значительной степени связана с переходом от
изучения деятельности ученого к изучению науки как целого, как надличностного образования.
Это не значит, что ученый и способы его работы нас перестали интересовать. Ни в коем случае.
Речь идет только о смещении акцентов. Покажем в самых общих чертах, как это происходило.
Карл Поппер и проблема демаркации
Одна из проблем, существенно определивших развитие философии науки в начале нашего
века, получила название проблемы демаркации (этот термин был введен Карлом Поппером).
Речь идет об определении границ между наукой и ненаукой. Сам Поппер характеризует свои
интересы в этой области следующим образом: "В то время меня интересовал не вопрос о том,
"когда теория истинна?", и не вопрос,"когда теория приемлема?" Я поставил перед собой другую
проблему. Я хотел провести различие между наукой и псевдонаукой, прекрасно зная, что наука
часто ошибается и что псевдонаука может случайно натолкнуться на истину."
Наиболее распространенный ответ на этот вопрос состоял в том, что наука отличается от
псевдонауки или от "метафизики" своей опорой на факты, своим эмпирическим методом.
Концепция, которая в это время активно развивалась в рамках так называемого "Венского

кружка" и шла от одного из крупнейших философов начала века Л.Витгенштейна, утверждала,
что к науке принадлежат только те предложения, которые выводятся из истинных предложений
наблюдения или, что то же самое, могут быть верифицированы с помощью этих предложений.
Отсюда следовало, что любая теория, претендующая на то, чтобы быть научной, должна быть
выводима из опыта.
Поппер с полным основанием не принимает этого тезиса. Наблюдение, с его точки зрения,
уже предполагает некоторую теоретическую установку, некоторую исходную гипотезу. Нельзя
просто наблюдать, не имея для этого никаких предпосылок. Наблюдение всегда избирательно и
целенаправленно: мы исходим из определенной задачи и наблюдаем только то, что нужно для
решения этой задачи. Бессмысленность "чистых" наблюдений Поппер иллюстрирует следующим
образом. Представьте себе человека, который всю свою жизнь посвятил науке, описывая каждую
вещь, попадавшуюся ему на глаза. Все это "бесценное сокровище" наблюдений он завещает
Королевскому обществу. Абсурдность ситуации не нуждается в комментариях.
К сказанному можно добавить, что любая развитая теория формулируется не для реальных, а
для идеальных объектов. В механике, например, это - материальные точки, абсолютно твердые
тела, идеальные жидкости и т.д. Знаменитая теория размещения хозяйственной деятельности
человека, построенная Тюненом, исходит из представления об изолированном государстве с
одним единственным городом на аблолютно однородной равнине. Изотропную плоскую
поверхность предполагает и теория центральных мест Кристаллера. Иными словами, теория
строится на базе предпосылок, прямо противоречащих опыту. Как же в таком случае она может
вытекать из опыта?
Что же предлагает сам Поппер? Его идея очень проста и красива, хотя, как мы увидим чуть
ниже, тоже наталкивается на существенные трудности. Суть идеи сводится к следующему:
"Критерием научного статуса теории является ее фальсифицируемость, опровержимость, или
проверяемость". Подтвердить фактами можно любую теорию, если мы специально ищем таких
подтверждений, но хорошая теория должна прежде всего давать основания для ее опровержения.
Любая хорошая теория, считает Поппер, является некоторым запрещением, т.е. запрещает
определенные события. Чем больше теория запрещает, тем она лучше, ибо тем больше она
рискует быть опровергнутой.
Не трудно видеть, что вся концепция Поппера имеет ярко выраженный нормативный
характер. Речь идет о том, как должен работать ученый, чтобы оставаться в рамках науки, каким
требованиям должны удовлетворять те теории, которые он строит.
А что такое наука и чем определяются ее границы, кроме критерия самого Поппера, - этот
вопрос в данном контексте просто не возникает. "Государство - это Я", - заявил в свое время
небезызвестный французский король. "Наука - это Я", - фактически утверждает Поппер и задает
границы научности.
Но наука живет своей собственной жизнью, и очень скоро обнаруживается, что критерий
Поппера не работает. Это может показаться парадоксальным: мы сами делаем науку, мы,
казалось бы, хозяева положения, а критерии научности, нами же установленные, не
срабатывают. Может быть, дело в том, что эти критерии не все признают, что они не
общеприняты? А если их признать и сделать всеобщим достоянием, тогда что-то изменится?
Парадокс в том, что почти ничего. Наука есть нечто большее, чем сумма согласованных
человеческих действий.
Но вернемся к критерию К.Поппера. История показывает, что теории живут, развиваются и
даже процветают, невзирая на противоречия с экспериментальными данными. Приведем
конкретный пример. В 1788 году великий Лагранж писал об уравнениях Эйлера: "Мы обязаны
Эйлеру первыми общими формулами для движения жидкостей. записанными в простой и ясной
символике частных производных. Благодаря этому открытию вся механика жидкостей свелась к
вопросу анализа, и будь эти уравнения интегрируемыми, можно было бы в любом случае
полностью определить движение жидкости под воздействием любых сил.". Надежды Лагранжа
не оправдались: в ряде случаев уравнения Эйлера были проинтегрированы, но результаты
расчетов резко расходились с наблюдениями. Привело ли это к отказу от уравнений Эйлера? Ни
в коем случае.
Вот что пишет по этому поводу известный американский математик и гидродинамик
Г.Биркгоф: "В гидродинамике такие несомненные противоречия между экспериментальными
данными и заключениями, основанными на правдоподобных рассуждениях, называются
парадоксами. Эти парадоксы были предметом многих острот. Так недавно было сказано, что в
девятнадцатом веке "гидродинамики разделялись на инженеров-гидравликов, которые
наблюдали то, что нельзя было объяснить, и математиков, которые объясняли то, что нельзя
было наблюдать". Как мы видим, гидродинамика не только существует, но даже способна

шутить. "Теперь обычно заявляют, - продолжает Биркгоф, - что подобные парадоксы возникают
из-за отличия реальных жидкостей, имеющих малую, но конечную вязкость, от идеальных
жидкостей, имеющих нулевую вязкость." Итак, все дело опять в идеальных объектах, без
которых и нельзя, вероятно, построить теорию.
Концепция исследовательских программ И.Лакатоса
Очевидные недостатки фальсификационизма Поппера пытался преодолеть И.Лакатос в своей
концепции исследовательских программ. При достаточной находчивости, полагает он, можно на
протяжении длительного времени защищать любую теорию, даже если эта теория ложна.
"Природа может крикнуть: "Нет!", но человеческая изобретательность. всегда способна крикнуть
еще громче". Поэтому следует отказаться от попперовской модели, в которой за выдвижением
некоторой гипотезы следует ее опровержение. Ни один эксперимент не является решающим и
достаточным для опровержения теории.
В чем же суть концепции Лакатоса? "Картина научной игры, - пишет он, - которую
предлагает методология исследовательских программ, весьма отлична от подобной картины
методологического фальсификационизма. Исходным пунктом здесь является не установление
фальсифицируемой. гипотезы, а выдвижение исследовательской программы". Под последней
понимается теория, способная защищать себя в ситуациях столкновения с противоречащими ей
эмпирическими данными. В исследовательской программе Лакатос выделяет ее ядро, т.е.
основные принципы или законы, и "защитные пояса", которыми ядро окружает себя в случаях
эмпирических затруднений.
Приведем конкретный пример. Допустим, что опираясь на законы Ньютона (в данном случае
они образуют ядро исследовательской программы), мы рассчитали орбиты планет Солнечной
системы и обнаружили, что это противоречит астрономическим наблюдениям. Неужели мы
отбросим законы Ньютона? Разумеется, нет. Мы выдвинем какое-либо дополнительное
предположение, для того чтобы объяснить обнаруженные расхождения. Как известно, именно
это и имело место в реальной истории: в 1845 году Леверье, занимаясь неправильностями в
движении Урана, выдвигает гипотезу о существовании еще одной планеты Солнечной системы,
которая и была открыта И.Галле в сентябре 1846 года. Гипотеза Леверье и выступает в данном
случае как защитный пояс. Но допустим, что гипотеза не получила бы подтверждения, и новую
планету не удалось обнаружить. Неужели мы в этом случае отбросили бы законы Ньютона? Без
всякого сомнения, нет. Была бы построена какая-то новая гипотеза.
Как долго это может продолжаться? Лакатос полагает, что теория никогда не
фальсифицируется, а только замещается другой, лучшей теорией. Суть в том, что
исследовательская программа может быть либо прогрессирующей, либо регрессирующей. Она
прогрессирует, если ее теоретический рост предвосхищает рост эмпирический, т.е. если она с
успехом предсказывает новые факты. Она регрессирует, если новые факты появляются
неожиданно, а программа только дает им запоздалые объяснения. В этом случае теоретический
рост отстает от эмпирического роста. Если одна исследовательская программа прогрессивно
объясняет больше, чем другая, с ней конкурирующая, то первая вытесняет вторую.
Лакатос признает, что в конкретной ситуации "очень трудно решить. в какой именно момент
определенная исследовательская программа безнадежно регрессировала или одна из двух
конкурирующих программ получила решающее преимущество перед другой". Это в
значительной степени лишает его концепцию нормативного характера. Лакатос, однако, все же
пытается сформулировать некоторый набор правил в форме "кодекса научной честности".
Главную роль там играют скромность и сдержанность. "Всегда следует помнить о том, что, даже
если ваш оппонент сильно отстал, он еще может догнать вас. Никакие преимущества одной из
сторон нельзя рассматривать как абсолютно решающие. Не существует никакой гарантии
триумфа той или иной программы. Не существует также и никакой гарантии ее крушения".
Если это и предписания, то довольно странные. По сути, они звучат так: сохраняй
сдержанность, ибо на все воля Божья. Иными словами, в концепции Лакатоса из-за деятельности
ученого уже явно выступает некий глобальный надличностный процесс. Он еще не исследуется,
его природа не выявлена, но он присутствует, ибо, если мы сами не способны осуществить
рациональный выбор, то как же этот "выбор" все же осуществляется в истории науки?
Нормальная наука Т.Куна
Крутой поворот в подходе к изучению науки совершил американский историк физики Томас
Кун в своей работе "Структура научных революций", которая появилась в 1962 году. Наука или,
точнее, нормальная наука, согласно Куну, - это сообщество ученых, объединенных достаточно
жесткой программой, которую Кун называет парадигмой и которая целиком определяет, с его
точки зрения, деятельность каждого ученого. Именно парадигма как некое надличностное
образование оказывается у Куна в центре внимания. Именно со сменой парадигм связывает он

коренные изменения в развитии науки - научные революции. Но рассмотрим его концепцию
более подробно.
Нормальная наука, - пишет Кун, - это "исследование, прочно опирающееся на одно или
несколько прошлых достижений - достижений, которые в течение некоторого времени
признаются определенным научным сообществом как основа для развития его дальнейшей
практической деятельности". Уже из самого определения следует, что речь идет о традиции, т.е.
наука понимается как традиция.
Прошлые достижения, лежащие в основе этой традиции, и выступают в качестве парадигмы.
Чаще всего под этим понимается некоторая достаточно общепринятая теоретическая концепция
типа системы Коперника, механики Ньютона, кислородной теории Лавуазье и т.п. Со сменой
концепций такого рода Кун прежде всего и связывает научные революции. Конкретизируя свое
представление о парадигме, он вводит понятие о дисциплинарной матрице, в состав которой
включает следующие четыре элемента:
1. Символические обобщения типа второго закона Ньютона, закона Ома, закона Джоуля-
Ленца и т.д.
2. Концептуальные модели, примерами которых могут служить общие утверждения такого
типа: "Теплота представляет собой кинетическую энергию частей, составляюших тело" или "Все
воспринимаемые нами явления существуют благодаря взаимодействию в пустоте качественно
однородных атомов".
3. Ценностные установки, принятые в научном сообществе и проявляющие себя при выборе
направлений исследования, при оценке полученных результатов и состояния науки в целом.
4. Образцы решений конкретных задач и проблем, с которыми неизбежно сталкивается уже
студент в процессе обучения. Этому элементу дисциплинарной матрицы Кун придает особое
значение, и в следующем параграфе мы остановимся на этом более подробно.
В чем же состоит деятельность ученого в рамках нормальной науки? Кун пишет: "При
ближайшем рассмотрении этой деятельности в историческом контексте или в современной
лаборатории создается впечатление, будто бы природу пытаются втиснуть в парадигму, как в
заранее сколоченную и довольно тесную коробку. Цель нормальной науки ни в коей мере не
требует предсказания новых видов явлений: явления, которые не вмещаются в эту коробку часто,
в сущности, вообще упускаются из виду. Ученые в русле нормальной науки не ставят себе цели
создания новых теорий, обычно к тому же они нетерпимы и к созданию таких теорий другими".
Итак, в рамках нормальной науки ученый настолько жестко запрограммирован, что не только
не стремится открыть или создать что-либо принципиально новое, но даже не склонен это новое
признавать или замечать. Что же он делает в таком случае? Концепция Куна выглядела бы
пустой фантазией, если бы ему не удалось убедительно показать, что нормальная наука способна
успешно развиваться. Кун, однако, это показал, показал, что традиция является не тормозом, а,
напротив, необходимым условием быстрого накопления знаний.
И действительно, сила традиции как раз в том и состоит, что мы постоянно воспроизводим
одни и те же действия, один и тот же способ поведения все снова и снова при разных, вообще
говоря, обстоятельствах. Поэтому и признание той или иной теоретической концепции означает
постоянные попытки осмыслить с ее точки зрения все новые и новые явления, реализуя при этом
стандартные способы анализа или объяснения. Это организует научное сообщество, создавая
условия для взаимопонимания и сопоставимости результатов, и порождает ту "индустрию"
производства знаний, которую мы и наблюдаем в современной науке.
Но речь вовсе не идет при этом о создании чего-то принципиально нового. По образному
выражению Куна, ученые, работающие в нормальной науке, постоянно заняты "наведением
порядка", т. е. проверкой и уточнением известных фактов, а также сбором новых фактов, в
принципе предсказанных или выделенных теорией. Химик, например, может быть занят
определением состава все новых и новых веществ, но само понятие химического состава и
способы его определения уже заданы парадигмой. Кроме того, в рамках парадигмы никто уже не
сомневается, что любое вещество может быть охарактеризовано с этой точки зрения.
Таким образом, нормальная наука очень быстро развивается, накапливая огромную
информацию и опыт решения задач. И развивается она при этом не вопреки традициям, а именно
в силу своей традиционности. Пониманием этого факта мы и обязаны Томасу Куну. Его с
полным правом можно считать основателем учения о научных традициях. Конечно, на
традиционность в работе ученого и раньше обращали внимание, но Кун впервые сделал
традиции центральным объектом рассмотрения при анализе науки, придав им значение
основного конституирующего фактора в научном развитии.
Но как же в таком случае происходит изменение и развитие самих традиций, как возникают
новые парадигмы? "Нормальная наука, - пишет Кун, - не ставит своей целью нахождение нового

факта или теории, и успех в нормальном научном исследовании состоит вовсе не в этом. Тем не
менее новые явления, о существовании которых никто не подозревал, вновь и вновь
открываются научными исследованиями, а радикально новые теории опять и опять изобретаются
учеными. История даже наводит на мысль, что научное предприятие создало исключительно
мощную технику для того, чтобы преподносить сюрпризы подобного рода". Как же конкретно
появляютя новые фундаментальные факты и теории? "Они, - отвечает Кун, - создаются
непреднамеренно в ходе игры по одному набору правил, но их восприятие требует разработки
другого набора правил". Иными словами, ученый и не стремится к получению принципиально
новых результатов, однако, действуя по заданным правилам, он непреднамеренно, т.е.
случайным и побочным образом, наталкивается на такие факты и явления, которые требуют
изменения самих этих правил.
Подведем некоторые итоги. Не трудно видеть, что концепция Куна знаменует уже совсем
иное видение науки по сравнению с нормативным подходом Венского кружка или К.Поппера. В
центре внимания последних - ученый, принимающий решения и выступающий как
определяющая и движущая сила в развитии науки. Наука здесь фактически рассматривается как
продукт человеческой деятельности. Поэтому крайне важно ответить на вопрос: какими
критериями должен руководствоваться ученый, к чему он должен стремиться? В модели Куна
происходит полная смена ролей: здесь уже наука в лице парадигмы диктует ученому свою волю,
выступая как некая безликая сила, а ученый - это всего лишь выразитель требований своего
времени. Кун вскрывает и природу науки как надличностного явления: речь идет о традиции.
Можно ли что-либо возразить против этой достаточно простой и принципиальной модели?
Два пункта вызывают сомнение. Первый был, вероятно, камнем преткновения и для самого
Куна. Как согласовать изменение парадигмы под напором новых фактов с утверждением, что
ученый не склонен воспринимать явления, которые в парадигму не укладываются, что эти
явления "часто, в сущности, вообще упускаются из виду"? С одной стороны, Кун приводит
немало фактов, показывающих, что традиция препятствует ассимиляции нового, с другой, он
вынужден такую ассимиляцию признать. Это выглядит как противоречие.
Сомнительность второго пункта менее очевидна. Кун резко противопоставляет работу в
рамках нормальной науки, с одной стороны, и изменение парадигмы, с другой. В одном случае,
ученый работает в некоторой традиции, в другом, - выходит за ее пределы. Конечно, эти два
момента противостоят друг другу, но, вероятно, не только в масштабах науки как целого, но и
применительно к любым традициям более частного характера. Кун же в основном говорит
именно о науке, и это чрезмерно глобализирует наше представление о традиции. Фактически
получается, что наука - это чуть ли не одна традиция, а это сильно затрудняет анализ того, что
происходит в науке. Попытаемся поэтому несколько обогатить наше представление о научных
традициях. Это совершенно необходимо на пути критической оценки и усовершенствования
концепции Куна, на пути развития тех, несомненно, важных предпосылок, которые содержатся в
его модели науки.
Концепция неявного знания М.Полани и многообразие научных традиций
Нетрудно показать, что в научном познании мы имеем дело не с одной или несколькими, а со
сложным многообразием традиций, которые отличаются друг от друга и по содержанию, и по
функциям в составе науки, и по способу своего существования. Начнем с последнего.
Достаточно всмотреться более внимательно в дисциплинарную матрицу Куна, чтобы
заметить некоторую неоднородность. С одной стороны, он перечисляет такие ее компоненты,
как символические обобщения и концептуальные модели, а с другой, - ценности и образцы
решений конкретных задач. Но первые существуют в виде текстов и образуют содержание
учебников и монографий, в то время как никто еще не написал учебного курса с изложением
системы научных ценностей. Ценностные ориентации мы получаем не из учебников, мы
усваиваем их примерно так же, как родной язык, т.е. по непосредственным образцам. У каждого
ученого, например, есть какие-то представления о том, что такое красивая теория или красивое
решение задачи, изящно поставленный эксперимент или тонкое рассуждение, но об этом трудно
говорить, это столь же трудно выразить на словах, как и наши представления о красоте природы.
Известный химик и философ М.Полани убедительно показал в конце 50-х годов нашего века,
что предпосылки, на которые ученый опирается в своей работе, невозможно полностью
вербализовать, т.е. выразить в языке. "То большое количество учебного времени, - писал он, -
которое студенты-химики, биологи и медики посвящают практическим занятиям,
свидетельствует о важной роли, которую в этих дисциплинах играет передача практических
знаний и умений от учителя к ученику. Из сказанного можно сделать вывод, что в самом сердце
науки существуют области практического знания, которые через формулировки передать

невозможно". Знания такого типа Полани назвал неявными знаниями. Ценностные ориентации
можно смело причислить к их числу.
Итак, традиции могут быть как вербализованными, существующими в виде текстов, так и
невербализованными, существующими в форме неявного знания. Последние передаются от
учителя к ученику или от поколения к поколению на уровне непосредственной демонстрации
образцов деятельности или, как иногда говорят, на уровне социальных эстафет. Об этих
последних мы еще поговорим более подробно. А сейчас важно то, что признание неявного
знания очень сильно усложняет и обогащает нашу картину традиционности науки. Учитывать
надо не только ценности, как это делает Кун, но и многое, многое другое. Что бы ни делал
ученый, ставя эксперимент или излагая его результаты, читая лекции или участвуя в научной
дискуссии, он, часто сам того не желая, демонстрирует образцы, которые, как невидимый вирус,
"заражают" окружающих.
Вводя в рассмотрение неявное знание и соответствующие неявные традиции, мы попадаем в
сложный и мало исследованный мир, в мир, где живет наш язык и научная терминология, где
передаются от поколения к поколению логические формы мышления и его базовые
категориальные структуры, где удерживаются своими корнями так называемый здравый смысл и
научная интуиция. Очевидно, что родной язык мы усваиваем не по словарям и не по
грамматикам. В такой же степени можно быть вполне логичным в своих рассуждениях, никогда
не открывая учебник логики. А где мы заимствуем наши категориальные представления? Ведь
уже ребенок постоянно задает свой знаменитый вопрос "почему?", хотя никто не читал ему
специального курса лекций о причинности. Все это - мир неявного знания. Историки и
культурологи часто используют термин "менталитет" для обозначения тех слоев духовной
культуры, которые не выражены в виде явных знаний и тем не менее существенно определяют
лицо той или иной эпохи или народа. Но и любая наука имеет свой менталитет, отличающий ее
от других областей научного знания и от других сфер культуры, но тесно связанный с
менталитетом эпохи.
Противопоставление явных и неявных знаний дает возможность более точно провести и
осознать давно зафиксированное в речи различие научных школ, с одной стороны, и научных
направлений, с другой. Развитие научного направления может быть связано с именем того или
другого крупного ученого, но оно вовсе не обязательно предполагает постоянные личные
контакты людей, работающих в рамках этого направления. Другое дело - научная школа. Здесь
эти контакты абсолютно необходимы, ибо огромную роль играет опыт, непосредственно
передаваемый на уровне образцов от учителя к ученику, от одного члена сообщества к другому.
Именно поэтому научные школы имеют, как правило, определенное географическое положение:
Казанская школа химиков, Московская математическая школа и т.п.
А как быть с образцами решений конкретных задач, которым Т.Кун придает очень большое
значение? С одной стороны, они существуют и транслируются в виде текста, и поэтому могут
быть идентифицированы с эксплицитным, т.е. явным знанием. Но, с другой, - перед нами будут
именно образцы, а не словесные предписания или правила, если нам важна та информация,
которая непосредственно в тексте не выражена. Допустим, например, что в тексте дано
доказательство теоремы Пифагора, но нас интересует не эта именно теорема, а то, как вообще
следует строить математическое доказательство. Эта последняя информация представлена здесь
только в форме примера, т.е. неявным образом. Конечно, ознакомившись с доказательством
нескольких теорем, мы приобретем и некоторый опыт, некоторые навыки математического
рассуждения вообще, но это опять-таки будет трудно выразить на словах в форме достаточно
четкого предписания.
В свете сказанного можно выделить два типа неявного знания и неявных традиций. Первые
связаны с воспроизведением непосредственных образцов деятельности, вторые предполагают
текст в качестве посредника. Первые невозможны без личных контактов, для вторых такие
контакты необязательны. Все это достаточно очевидно. Гораздо сложнее противопоставить друг
другу неявное знание второго типа и знание эксплицитное. Действительно, прочитав или
услышав от преподавателя доказательство теоремы Пифагора, мы можем либо повторить это
доказательство, либо попробовать перенести полученный опыт на доказательство другой
теоремы. Но, строго говоря, в обоих случаях речь идет о воспроизведении образца, хотя едва ли
нужно доказывать, что второй путь гораздо сложнее первого. Разницу можно
продемонстрировать на примере изучения иностранного языка. Одно дело, например, заучить и
повторить какую-либо фразу, другое - построить аналогичную фразу, используя другие слова. В
обоих случаях исходная фраза играет роль образца, но при переходе от первого ко второму
происходит существенное расширение возможностей выбора. В то время как простое повторение
исходной фразы ограничивает эти возможности особенностями произношения, создание нового

предложения предполагает выбор подходящих слов из всего арсенала языка. В дальнейшем мы
еще вернемся к этому различению.
Итак, введенное М.Полани представление о неявных знаниях позволяет значительно
обогатить и дифференцировать общую картину традиционности науки. Сделаем еще один шаг в
этом направлении. Не трудно заметить, что в основе неявных традиций могут лежать как
образцы действий, так и образцы продуктов. Это существенно: одно дело, если вам
продемонстрировали технологию производства предмета, например, глиняной посуды, другое -
показали готовый кувшин и предложили сделать такой же. Во втором случае вам предстоит
нелегкая и далеко не всегда осуществимая работа по реконструкции необходимых
производственных операций. В познании, однако, мы постоянно сталкиваемся с проблемами
такого рода.
Рассмотрим несколько примеров. Мы привыкли говорить о таких методах познания, как
абстракция, классификация, аксиоматический метод. Но, строго говоря, слово "метод" здесь
следовало бы взять в кавычки. Можно продемонстрировать на уровне последовательности
операций какой-нибудь метод химического анализа или метод решения системы линейных
уравнений, но никому пока не удавалось проделать это применительно к классификации или к
процессу построения аксиоматической теории. В формировании аксиоматического метода
огромную роль сыграли "Начала" Евклида, но это был не образец операций, а образец продукта.
Аналогично обстоит дело и с классификацией. Наука знает немало примеров удачных
классификаций, масса ученых пытается построить нечто аналогичное в своей области, но никто
не владеет рецептом построения удачной классификации.
Нечто подобное можно сказать и о таких методах, как абстракция, обобщение, формализация
и т.д. Мы можем легко продемонстрировать соответствующие образцы продуктов, т.е. общие и
абстрактные высказывания или понятия, достаточно формализованные теории, но никак не
процедуры, не способы действия. Кстати, таковые вовсе не обязательно должны существовать,
ибо процессы исторического развития далеко не всегда выразимы в терминах целенаправленных
человеческих действий. Мы все владеем своим родным языком, он существует, но это не значит,
что можно предложить или реконструировать технологию его создания.
Мы не хотим всем этим сказать, что перечисленные методы и вообще образцы продуктов
познания есть нечто иллюзорное, мы отнюдь не собираемся преуменьшать их значение. Они
лежат в основе целеполагания, формируют те идеалы, к реализации которых стремится ученый,
организуют поиск, определяют форму систематизации накопленного материала. Однако их не
следует смешивать с традициями, задающими процедурный арсенал научного познания.
Из всего изложенного напрашивается еще один вывод: каждая традиция имеет свою сферу
распространения, и есть традиции специальнонаучные, не выходящие за пределы той или иной
области знания, а есть общенаучные или, если выражаться более осторожно,
междисциплинарные. Вообще говоря, это достаточно очевидно и на уровне явных знаний:
методы физики или химии широко применяются не только в естественных, но и в общественных
науках, выступая тем самым как междисциплинарные методы. Однако изложенное выше
позволяет значительно расширить наши представления и в этой области. Аксиоматические
построения в геометрии стали в свое время образцом для аналогичных построений в других
областях знания. Современные физические теории стали идеалом для других дисциплин,
стремящихся к теоретизации и математизации. Возникает мысль, что одна и та же концепция
может выступать и в роли куновской парадигмы, и в функции образца для других научных
дисциплин. Речь идет об образцах продукта. Так, например, экология, возникшая в прошлом
веке в качестве раздела биологии, вызвала после этого к жизни уже немало своих двойников
типа экологии преступности, этнической экологии и т.п. Нужно ли говорить, что все эти
дисциплины не имеют никакого прямого отношения не только к биологии, но и к
естествознанию вообще.
В этом пункте концепция Т. Куна начинает испытывать серьезные трудности. Наука в свете
его модели выглядит как обособленный организм, живущий в своей парадигме точно в
скафандре с автономной системой жизнеобеспечения. И вот оказывается, что никакого
скафандра нет и ученый подвержен всем воздействиям окружающей среды. Возникает даже
вопрос, который никак не мог возникнуть у Куна: а в каких традициях ученый работает прежде
всего - в специальнонаучных или междисциплинарных? И почему биолог, на каждом шагу
использующий методы физики или химии и нередко мечтающий о теоретизации и
математизации своей области по физическому образцу, почему он все же биолог, а не кто-либо
другой? Чем обусловлен такой его Я-образ? Этот вопрос о границах наук вовсе не так прост, как
это может показаться на первый взгляд. Найти ответ - это значит выделить особый класс

предметообразующих традиций, с которыми наука и связывает свою специфику, свое особое
положение в системе знания, свой Я-образ.
Трудности и проблемы
Подведем теперь общий итог и попытаемся сформулировать те основные проблемы, которые
нам предстоит решить. Концепция Т.Куна - это первая попытка построить модель науки как
надличностного явления. Куна интересует не ученый и методы его работы, а та программа,
которая навязывает ученому свою волю, диктуя ему, в частности, и задачи, которые он ставит, и
методы, которые он использует. Ученый в рамках этой модели начинает напоминать шахматную
фигуру, которая перемещается по определенным правилам, включая и элементарные правила
ходов, и принципы шахматной тактики и стратегии.
Что нас не устраивает в этой модели? Придирок может быть много. 1. Кун не вскрыл
механизма научных революций, механизма формирования новых программ, не проанализировал
соотношение таких явлений, как традиции и новации. Он и не мог этого сделать, ибо его
концепция слишком синкретична для решения подобного рода задач. 2. Программы, в которых
работает ученый, Кун понимает слишком суммарно и недифференцированно, что создает
иллюзию большой обособленности различных научных дисциплин. Однако осознание всего
многообразия этих программ приводит, как мы видели, к противоположной трудности, к утрате
четких дисциплинарных границ. 3. Ученый у Куна жестко запрограммирован, и Кун всячески
подчеркивает его парадигмальность. Однако, если программ достаточно много, то ученый
приобретает свободу выбора, что, вероятно, должно существенно изменить картину. 4. Модель
Куна неспецифична и не решает проблему демаркации, ибо очевидно, что парадигмальность
присуща не только науке, но и другим сферам культуры и человеческой деятельности вообще.
Но решение этой проблемы нужно, вероятно, искать уже не на пути формулировки нормативных
требований, предъявляемых к деятельности или ее продуктам, а на пути анализа науки как
целого, как надличностного образования.
Преодоление всех указанных трудностей предполагает построение более богатой модели
науки. Но главное, что следует сделать прежде всего - это показать, модель чего именно мы
строим, что собой представляет наука как объект нашего исследования. Можно, например,
описывать и систематизировать разнообразные оптические явления, но построение общей
теории нуждается в ответе на вопрос, что собой представляет свет, к явлениям какого рода он
относится. Один из таких ответов состоял в свое время в том, что свет - это волна. Нам
необходимо ответить на аналогичный вопрос: к явлениям какого рода принадлежит наука?
Оглавление

Глава 4
СТРОЕНИЕ НАУКИ КАК ТРАДИЦИИ
На что похожа наука
Мы не способны иметь дело с уникальными объектами, любое познание в конечном итоге
есть снятие уникальности. Представьте себе такую ситуацию: вы просите описать вам человека,
о котором слышали, но которого никогда не видели, а вам в ответ говорят, что он совсем не
похож на Сократа, не похож на Наполеона и не похож на Тургенева. Естественно, вы спросите: а
на кого он похож? Очевидно, что это гораздо более простой и прямой путь к тому, чтобы
составить себе представление о незнакомом человеке. Аналогичным образом обстоит дело и с
наукой. Мы постоянно пытаемся отличить ее от других явлений - от мифа, от религии, от
искусства, от философии, от обыденного сознания. Попробуем идти противоположным путем.
Понятие куматоида
Начнем со старой, старой проблемы, которая волновала еще древних греков. Представьте
себе легендарный корабль Тезея, который дряхлеет и который все время приходится подновлять,
меняя постепенно одну доску за другой. Наконец, наступает такой момент, когда не осталось
уже ни одной старой доски. Спрашивается, перед нами тот же самый корабль или другой?
Отложим решение этой проблемы и покажем вначале, что очень многие явления вокруг нас
похожи на корабль Тезея. Например, что такое Московский университет? Это, конечно,
студенты, но они полностью меняются с периодичностью в пять лет, а Московский университет
остается Московским университетом. Это преподаватели, но и они меняются, хотя и не с такой
строгой периодичностью. Может, следует указать на конкретное здание и сказать: "Вот
Московский университет!" Мы, однако, прекрасно знаем, что университет может переехать в
новое здание и остаться тем же самым университетом. Что же такое университет? Мы не

способны связать его с каким-то конкретным материалом, с каким-нибудь веществом. Если
вдуматься, - это очень загадочное образование.
Однако наука уже давно изучает явления, обладающие похожими загадочными свойствами, -
это волны. Уже Леонардо да Винчи обращает внимание на один факт, который, по-видимому,
его впечатляет. "Многочисленны случаи, - пишет он, - когда волна бежит от места своего
возникновения, а вода не двигается с места, - наподобие волн, образуемых в мае на нивах
течением ветров: волны кажутся бегущими по полю, между тем нивы со своего места не сходят".
И действительно, представьте себе одиночную волну, бегущую по поверхности водоема: ее
нельзя идентифицировать с какой-то частью воды, она захватывает в сферу своего влияния все
новые частицы и проходит дальше. Образно выражаясь, волну нельзя зачерпнуть ведром. Ну
разве не похожа она этим своим качеством на корабль Тезея или на университет?
В науке уже давно делаются попытки, сознательные или стихийные, обобщить физическое
понятие волны, имея в виду указанные ее особенности, и рассмотреть с этой точки зрения
явления, далеко выходящие за пределы физики. "Живой организм, - писал наш известный биолог
В.Н.Беклемишев, - не обладает постоянством материала - форма его подобна форме пламени,
образованного потоком быстро несущихся раскаленных частиц; частицы сменяются, форма
остается". Беклемишев при этом ссылается на Кювье, который писал: "Жизнь есть вихрь, то
более быстрый, то более медленный, более сложный или менее сложный, увлекающий в одном и
том же направлении одинаковые молекулы. Но каждая отдельная молекула вступает в него и
покидает его, и это длится непрерывно, так что форма живого вещества более существенна, чем
материал".
Основатель кибернетики Норберт Винер сравнивает живой организм с сигналом, который
можно передать по радио или телевидению. "Мы лишь водовороты в вечно текущей реке, -
пишет он. - Мы представляем собой не вещество, которое сохраняется, а форму строения,
которая увековечивает себяѕ Форма строения представляет собой сигнал, и она может быть
передана в качестве сигнала". Ссылаясь на Винера, наш отечественный, а ныне американский
психолог В.А.Лефевр пишет о системах, нарисованных на системах, отношения между которыми
он называет отношением "тканьрисунок". "Но это не рисунок типа рисунка на ковре, - пишет он,
- это скорее подвижное изображение на экране". Аналогичный пример - ваша тень, которая
двигается вслед за вами, захватывая все новые участки поверхности.
Мы предлагаем называть все явления подобного рода куматоидами (от греческого kuma -
волна). Специфическая особенность куматоидов - их относительное безразличие к материалу, их
способность как бы "плыть" или "скользить" по материалу подобно волне. Этим куматоиды
отличаются от обычных вещей, которые мы привыкли идентифицировать с кусками вещества.
Если вернуться к кораблю Тезея и к той проблеме, которая мучила уже древних греков, то можно
сказать, что как куматоид корабль остается одним и тем же, но как тело, как кусок вещества он
меняется и становится другим кораблем.
К числу куматоидов можно отнести огромное количество, вообще говоря, разнородных
явлений, от волн на воде до живых организмов. Нас в первую очередь будут интересовать
явления социальные, а они все проявляют явные признаки куматоидов. Мы уже видели, что
Московский университет, как, впрочем, и любой другой, ничем в этом плане не отличается от
корабля Тезея, т.е. тоже представляет собой куматоид. Но ведь наука в свою очередь очень
похожа на университет. Действительно, разве ее можно связать с каким-то фиксированным
материалом? Здесь все меняется: люди, здания институтов, оборудование лабораторийѕ
Но ведь и любая человеческая деятельность может быть рассмотрена с этой точки зрения. В
предыдущей главе мы сравнивали науку с деятельностью столяра. Но что представляет собой эта
последняя? Ее можно понимать как единичный акт переработки некоторого фиксированного
материала в конечный продукт. Но разве это мы имеем в виду, когда говорим о деятельности
столяра, плотника, каменщика и т.п.? Нет, конечно. Мы предполагаем, что подобные единичные
акты постоянно повторяются и воспроизводятся. А это значит, что деятельность утрачивает свою
связь с фиксированным конкретным материалом, ибо все меняется: одно и то же вещество
нельзя переработать дважды, одну и ту же операцию нельзя дважды осуществить, инструменты
тоже меняются, да и заменяются полностью.
В нашей социальной жизни мы буквально окружены куматоидами, мы представляем собой
тот материал, на котором они живут, они выступают от нашего имени, они делают нас людьми.
Рассмотрим, например, такой объект, как слово, для простоты какое-нибудь существительное
нашего языка: дом, дерево, ананасѕ Слово можно произнести вслух, можно записать на бумаге,
можно вырезать на камнеѕ В каждом из этих случаев возможно, да и практически реализуется в
принципе бесконечное количество вариантов. Иначе говоря, материал слова все время меняется.
Но непрерывно меняются и те предметы, которые слово обозначает. В городе каждый дом вы

можете назвать "домом", в лесу каждое дерево "деревом". Ананас покупают и съедают, но вновь
купленный ананас - это тоже "ананас". Конечно, как и волна, куматоид достаточно избирателен и
живет только в определенной среде. Океанские волны не распространяются в глубь континента,
слово "ананас" не обозначает дом или горную породу.
Но перейдем к такому явлению, как знание, без которого невозможно понять науку. Когда
речь заходит об анализе знания, о выявлении его строения, то прежде всего бросается в глаза
некоторая неопределенность в самой постановке задачи. Что, собственно говоря, мы должны
исследовать? Знание как объект совсем не похоже на то, с чем мы обычно сталкиваемся, говоря о
структуре или строении. Оно не похоже, например, на кристалл или молекулу. Прежде всего
бросается в глаза его какая-то неопределенная пространственно-временная локализованность.
Действительно, где и как существует данное конкретное знание? Непосредственно оно может
быть представлено пятнами типографской краски на бумаге или звуковыми колебаниями, или
царапинами на камнеѕ Вряд ли, однако, можно считать, что, повторяя одну и ту же фразу или
размножая рукопись большим тиражом, мы тем самым увеличиваем количество знания. Мы что-
то увеличиваем, но что? Очевидно, что все экземпляры данного издания курса теоретической
физики Ландау и Лифшица содержат одно и то же знание, если там нет типографского брака, не
вырваны страницы и т.д. Разве это не странно?
Имея стакан воды, мы можем разлить воду в несколько стаканов, но ни один из них не будет
при этом полным. Если количество стаканов сильно увеличить, то каждый в отдельности
окажется практически пустым. Со знанием этого не происходит, ибо размножая научную книгу
или статью в большом количестве экземпляров, мы в каждой из них получаем одно и то же
знание, целиком, а не по частям. Знание в этом плане напоминает сказочный неразменный рубль.
И это еще раз подчеркивает, что говоря о строении знания, мы должны отбросить слишком
прямые аналогии со строением вещества.
Все указанные трудности преодолимы, если рассматривать знание как куматоид. Оно в этом
случае подобно волне, которая все время представлена в новом материале. Разные экземпляры
одной и той же книги, тексты, написанные или произнесенные вслух, все это одно и то же
знание, одна и та же "волна". Материал меняется, но "волна" одна и та же. Одну и ту же мысль
можно выразить различным образом, можно повторить несколько раз, можно записать на бумаге
или на магнитофонной лентеѕ Разве это не удивительно!
Сделаем теперь еще один шаг, важный для понимания того, что такое куматоид. Корабль
Тезея остается тем же самым кораблем при полной замене образующих его деталей только
потому, что сохраняется форма этих деталей, их связи и взаимное расположение. Иными
словами, куматоид - это не просто поток материала, мы должны еще показать, что в этом потоке
что-то остается неизменным, показать наличие некоторых инвариантов. Московский
университет, например, меняет своих студентов и преподавателей, может переехать в новое
помещение, но он остается Московским университетом, пока сохраняются его функции, пока и
студенты, и преподаватели, и обслуживающий персонал выполняют предписанные им
обязанности, пока живут традиции Московского университета. Можно сказать, что университет -
это не здания и не люди, а множество программ, в рамках которых все это функционирует.
Из сказанного следует, что любой куматоид можно рассматривать как некоторое устройство
памяти, в которой зафиксированы указанные выше инварианты. Так, например, корабль Тезея
будет существовать как куматоид только в том случае, если его перестраивать постепенно. Дело
в том, что в условиях, когда мы вынимаем только одну доску, все остальные "помнят" ее
размеры, форму и положение. Но вынув сразу много досок, мы можем разрушить "память", и
куматоид перестанет существовать. Конечно, можно форму и расположение деталей
зафиксировать с помощью чертежей, но это просто означает, что мы одно устройство памяти
заменили другим.
Социальные куматоиды и социальные эстафеты
Как мы уже видели, мир куматоидов достаточно разнообразен и включает в себя явления,
которые иногда во всех других отношениях очень не похожи друг на друга. Поэтому едва ли
можно искать какой-то общий механизм их жизни. Что общего между наукой и волной на воде,
кроме того, что в обоих случаях мы имеем дело с куматоидом? Вероятно, ничего. Такое бедное
по содержанию сходство может, конечно, иметь некоторое методологическое или эвристическое
значение, но его явно недостаточно для построения общей теории.
Нас, однако, будут в первую очередь интересовать социальные куматоиды, а в этом случае
вопрос о некотором общем механизме их существования уже вполне уместен и правомерен.
Вернемся к нашему примеру с Московским университетом. Если нам не удается связать его
бытие с определенным материалом, то остается только одно - рассматривать его как программу
или, точнее, как совокупность программ, в рамках которых организуется и функционирует все

время обновляющий себя материал. Об этом уже шла речь выше. Перед нами поток материала,
на котором живет множество взаимосвязанных друг с другом программ. Речь идет, разумеется,
не только об учебных программах, а обо всей совокупности инструкций, установок, правил,
традиций, которые определяют работу и поведение студентов, преподавателей, администрацииѕ -
всех, от вахтера до ректора.
Но каков механизм жизни этих программ, где и как они существуют? Это могут быть четко
сформулированные и записанные инструкции или неявное знание. Термин "традиция", который
мы до сих пор использовали, во-первых, не проводит достаточно ясного различия между этими
двумя формами, а во-вторых, что связано с первым, не акцентирует наше внимание на
особенностях механизма жизни тех и других. Очевидно, что воспроизведение значительной
части сравнительно устойчивых форм нашего поведения и деятельности никак не связано с
письменными текстами, а чаще всего не вербализовано вообще. Неявное знание передается от
человека к человеку или от поколения к поколению на уровне воспроизведения
непосредственных образцов. Есть поэтому смысл в том, чтобы выделить и специально
рассмотреть этот механизм.
Это важно и потому, что язык, на базе которого строятся более развитые формы передачи
опыта, сам, несомненно, передается и воспроизводится именно таким образом, т.е. на уровне
непосредственных образцов речевой деятельности. Ребенок, осваивая язык, не пользуется ни
словарями, ни грамматиками. Единственное, что имеется в его распоряжении - это образцы
живой речи. И вот в одной языковой среде он начинает говорить по-русски, в другой - по-
английски. Очевидно, что мы имеем в лице такого воспроизведения некоторый исходный,
базовый механизм социальной памяти, фундамент, обеспечивающий в конечном итоге
воспроизведение всех элементов Культуры. Можно поэтому пытаться выделить разные виды
традиций, как мы делали до сих пор, можно попытаться их классифицировать, а можно вывести
все разнообразие форм из одной базовой формы. Мы не будем здесь этого делать, но именно в
этом состоит конечная задача теории социальных эстафет.
Под эстафетой, как уже ясно из предыдущего, мы будем понимать передачу опыта от
человека к человеку, от поколения к поколению путем воспроизведения непосредственных
образцов поведения или деятельности. Приведем конкретный пример, иллюстрирующий мощь
этого механизма.
Всем нам с детства знакомы русские волшебные сказки, все знают о Бабе-Яге и избушке на
курьих ножках, все помнят, как гуси-лебеди унесли Иванушку, и многое другое. Вообще-то
волшебные сказки очень разнообразны и по сюжетам, и по характеру действующих лиц. И вот в
1928 году появляется работа В.Я.Проппа "Морфология сказки", которой было суждено стать
классической. Пропп показал, что все волшебные сказки, несмотря на их видимое разнообразие,
имеют одну и ту же скрытую структуру. Оказалось, что, как бы ни менялся характер
действующих лиц, их функции остаются в основном постоянными. Допустим, например, что в
разных сказках нам встретились такие эпизоды: 1) царь посылает Ивана за царевной, и Иван
отправляется; 2) сестра посылает брата за лекарством, и брат отправляется; 3) кузнец посылает
батрака за коровой, и батрак отправляется. Здесь в качестве инвариантов выступают две
функции: отсылка и выход в поиск. Что же касается персонажей, мотивировки отсылки и прочее,
то это "величины" переменные. Оказалось, что число функций ограничено (31 функция), а
последовательность их всегда одинакова. Чем это объяснить?
На этот вопрос Пропп отвечает в другой своей работе "Исторические корни волшебной
сказки". Древней основой сказки, с его точки зрения, является магический обряд инициации,
посвящения, широко распространенный в родовых обществах, обряд, в ходе которого юношей и
девушек переводили в полноправных членов племени. Мысль Проппа сводится к следующему:
первобытный обряд инициации сопровождался рассказом, истолковывающим его содержание;
обряд умер, а рассказ продолжает жить до сих пор и передается от поколения к поколению.
Иными словами, волшебная сказка, которую мы слушаем в детстве и которую сами
рассказываем или читаем своим детям, - это некое подобие волны, докатившейся до нас от
древних времен магических охотничьих ритуалов.
Перед нами типичная эстафета, ибо сказка веками передавалась именно по образцам, а не
строилась в соответствии с каким-либо вербально сформулированным алгоритмом. Фактически
такой алгоритм впервые сформулировал как раз Пропп, дав точное описание морфологии сказки.
Он и сам пишет, что, используя это описание, можно в изобилии создавать новые сказки.
Другой пример социального куматоида - это такое явление, как образ жизни, понятие о
котором прочно вошло как в социологию, так и в географию. Речь идет о традициях и обычаях,
усвоенных как бы с молоком матери и определяющих в рамках того или иного сообщества
основные и постоянно повторяющиеся траектории поведения и деятельности людей.

Вот, например, небольшой отрывок из работы известного американского этнографа Маргарет
Мид "Взросление на Самоа". Глава называется "День на Самоа". "По всей деревне разносятся
ритмичные звуки тамтама, собирающего молодежь. Она сходится со всех концов деревни, держа
в руках палки для вскапывания земли, готовая отправиться в глубь острова, на огороды. Люди
повзрослее приступают к своим более уединенным занятиям, и под конической крышей каждой
хижины воцаряется обычная утренняя жизнь. Маленькие дети, слишком голодные, чтобы ждать
завтрака, выпрашивают ломти холодного таро и жадно грызут их. Женщины несут кипы белья к
морю или к ручью на дальнем конце деревни либо отправляются в глубь острова за материалом
для плетения. Девочки постарше идут ловить рыбу на риф или усаживаются за плетение новых
циновок".
Нет смысла продолжать эту цитату, ибо и так ясно, что речь идет не о каком-то конкретном
дне, а о последовательности событий, которая воспроизводится и повторяется изо дня в день и из
года в год. Каждый день слышатся здесь звуки тамтама, каждый день кто-то ловит рыбу или
плетет циновки, каждый день кто-то уходит работать на огородыѕ В совокупности все это и
образует образ жизни. Люди рождаются и умирают, сменяются поколения, а образ жизни может
оставаться одним и тем же. И очевидно, что в основе этой устойчивости и повторяемости лежат
не словесные инструкции, ибо таковых просто не существует, а механизмы более
фундаментальные - социальные эстафеты, т.е. воспроизведение форм поведения и деятельности
по непосредственным образцам.
Эстафеты, впрочем, обеспечивают не только стационарность, но и адаптацию к новым
условиям жизни. Маргарет Мид выделяет три типа культур в зависимости от того, кто у кого
учится, чьи именно образцы доминируют. Постфигуративная культура - это культура, где дети
учатся прежде всего у своих предшественников, и прошлое взрослых оказывается будущим для
каждого нового поколения. Это возможно в тех условиях, когда изменения происходят крайне
медленно. Кофигуративная культура предполагает, что и дети и взрослые учатся не только у
старшего поколения, но и у своих сверстников. Кофигурация начинается там, где нужно
ассимилировать новый, только еще формирующийся опыт, например, новые виды техники и т.д.
Наконец, префигуративная культура - это культура еще более интенсивных преобразований,
когда родителям приходится учиться у своих детей. Следует подчеркнуть при этом, что речь
идет не о механизмах новаций, а только о способах ассимиляции нового, о том, как эти новации
распространяются.
В реальных эмпирических ситуациях далеко не всегда легко отличить "чистую" эстафету от
вербализованных форм передачи опыта, так как в процессе обучения, как правило, имеет место
языковая коммуникация. Важно признать в принципе существование "чистых" эстафет. В
дальнейшем мы будем говорить об эстафетах во всех тех случаях, когда деятельность не может
быть воспроизведена без соответствующей демонстрации, независимо от того, сопровождается
это речевыми актами или нет. Иными словами, эстафета имеет место везде, где не существует
точных описаний, достаточных для воспроизведения деятельности без вмешательства каких-
либо демонстраций. При таком понимании подавляющее большинство наших акций, в том числе
и в науке, воспроизводится на уровне эстафет.
Отдельно взятая эстафета - это элементарный социальный куматоид. Правда, ниже мы
покажем что эстафеты не существуют и не могут существовать изолированно, но с некоторыми
оговорками все же можно говорить об отдельных эстафетах и их связях друг с другом, об
эстафетах простых и сложных. Очень распространенный вид такой связи состоит в том, что одна
эстафета обеспечивает условия реализации для другой. Рассмотрим с этой точки зрения
обыкновенный, например, театральный гардероб. Приходя в театр, вы поступаете так же, как и
все остальные зрители, т.е. сдаете пальто в гардероб. Гардеробщик поступает так же, как все
остальные гардеробщики, т.е. берет ваше пальто и отдает взамен номерок. Перед нами две
эстафеты, взаимодействующие друг с другом и друг без друга не существующие. Мы говорим об
эстафетах, ибо никто из нас не знакомится с принципиальным функционированием гардероба по
каким-либо инструкциям, хотя, конечно, их не трудно написать. Другое дело, - время работы
гардероба или вопрос об ответственности за пропавшие вещи. Здесь инструкции существуют.
Впрочем, их наличие еще ни о чем не свидетельствует. Все дело в том, как мы реально
действуем, по инструкциям или нет.
Приведем еще один пример, полезный для дальнейщего изложения. Что собой представляет
шахматный турнир? Это множество играющихся партий, где каждый шахматист, соблюдая,
конечно, определенные словесно зафиксированные правила, действует все же в основном по
образцам, т.е. на основе знания прошлых вариантов, типовых позиций и т.п. Но можно ли свести
турнир к этому множеству партий? Нет, ибо не всякое такое множество образует турнир. Турнир
предполагает наличие еще одной "игры", игры в турнирную таблицу, которая суммирует

результаты всех партий и дополняет борьбу за доской турнирной борьбой. Эта "игра" в таблицу
как раз и делает шахматы спортом, и она, вообще говоря, может превратить в спорт почти любой
вид нашей деятельности.
Мы и здесь имеем взаимодействие разных эстафетных программ, но картина в целом
оказывается гораздо более сложной: у нас не одна, а множество партий, каждая партия - это
реализация не одной, а множества разных программ. Суть в том, что одна программа, т.е.
турнирная таблица, суммируя действия множества программ другого типа, создает нечто новое -
турнирную борьбу. Забегая вперед, можно сказать, что наука по своей эстафетной структуре
очень напоминает шахматный турнир.
В заключение отметим, что эстафетная модель очень удобна для обсуждения разных
подходов к описанию социальных феноменов и науки в том числе. Бросается в глаза, что любую
эстафету можно и нужно описать по крайней мере с двух сторон: во-первых, в плане указания
тех образцов, которые она реализует, во-вторых, с точки зрения ее содержания, с точки зрения
того, что именно она транслирует. Вообще говоря, можно описать, что делает человек, не
указывая, в какой традиции он работает. Можно поступить и противоположным образом, т.е.
зафиксировать традицию, не раскрыв ее содержания. Перед нами наиболее элементарная модель
для иллюстрации соотношения понимания и объяснения при анализе социальных явлений.
Типы и связи научных программ
Итак, наука - это социальный куматоид. Установив это, мы уже получили очень много. Мы
теперь знаем, как подходить к анализу, что выделять, что лежит в основе того необозримого
многообразия явлений, которое традиционно принято связывать с наукой, что именно
объединяет все эти явления в единое целое. Если наука - это куматоид, то ее надо рассматривать
как множество определенных конкретных программ (традиций, эстафет), реализуемых на
человеческом материале, т.е. определяющих действия большого количества постоянно
сменяющих друг друга людей. Надо выделить и описать эти программы, определить способ их
бытия, выявить характер их функционирования и взаимодействия, построить их типологию.
Последние два пункта тесно связаны, ибо одним из оснований для классификации программ
может служить их место, их функции в системе науки. Именно с этого мы и начнем.
Наука и социальная память
Но прежде всего обратим внимание на тот достаточно очевидный факт, что наука связана не
только с производством знаний, но и с их постоянной систематизацией. Монографии, обзоры,
учебные курсы - все это попытки собрать воедино результаты, полученные огромным
количеством исследователей в разное время и в разных местах. С этой точки зрения науку можно
рассматривать как механизм централизованной социальной памяти, которая аккумулирует
практический и теоретический опыт человечества и делает его всеобщим достоянием. Речь идет
уже не об эстафетах, образующих базовые механизмы памяти, а о более сложных образованиях,
предполагающих вербализованные знания, письменность, книгопечатание и т.д.
Не вдаваясь пока в детали, проиллюстрируем это на простом примере. Известно, что
знаменитый исследователь Африки Давид Ливингстон в 1855 г. открыл водопад Виктория. Но
также известно, что этот водопад хорошо знали и до него, и он имел даже свое название -
Мосиоатунья! Так называли его местные жители. Что же открыл Ливингстон? Открыл уже
открытое? Вопрос может показаться абсурдным, но он хорошо иллюстрирует тот факт, что
термин "знать" или "открыть" имеет разный смысл применительно к разным культурам и разным
историческим этапам в развитии человечества. Для туземца знание - это нечто передаваемое от
отца к сыну или от соседа к соседу, нечто существующее и воспроизводимое в рамках узкого
сообщества непосредственно общающихся друг с другом людей. В таких условиях водопад
Виктория мог открываться и, вероятно, открывался бесчисленное множество раз. Ливингстон,
однако, открыл его для науки, открыл раз и навсегда. Но, может быть, мы просто сталкиваемся
здесь с эгоцентризмом европейской культуры? В том-то и дело, что нет. Открыть для науки - это
значит открыть для человечества.
В чем же специфика научного открытия? Географы уже давно решили этот вопрос
применительно к открытию новых территорий. Открытием называют первое посещение данной
территории представителями народов, владеющих письменностью, ее описание и нанесение на
карту. Обратим внимание на последнее. Все свои наблюдения географ связывает с картой, т.е. с
некоторой моделью изучаемой местности, полученной в ходе предшествующего развития
познания. "Всякое географическое исследование территории, - пишет Н.Н.Баранский, - если
только оно является географическим не по одному названию, а по существу, исходит из карты
уже существующей и приводит к дальнейшему дополнению и уточнению карты и всяческому
обогащению ее содержания". Иными словами, карта и программирует работу географа, и
фиксирует результаты этой работы. Карты рисунки небольших районов - появились, вероятно,

уже у первобытного человека, но они играли роль ситуативных средств общения, и это вовсе не
означало появления науки. Наука появилась тогда, когда все карты свели воедино и они стали
функционировать как средство общечеловеческой социальной памяти. Поэтому нанести на карту
- это и значит открыть для человечества.
Сказанное применительно к географии вполне можно обобщить на научное познание вообще.
Формирование науки - это формирование механизмов глобальной централизованной социальной
памяти, т.е. механизмов накопления и систематизации всех знаний, получаемых человечеством.
Можно смело сказать, что ни одна наука не имеет оснований считать себя окончательно
сформировавшейся, пока не появились соответствущие обзоры или учебные курсы, т.е. пока не
заданы традиции организации знания.
К сожалению, на эти традиции часто не обращают достаточного внимания, придавая
основное значение методам исследования. Это, однако, не вполне правомерно. Конечно, методы
играют очень важную роль. Но формирование новых научных дисциплин нередко связано не
столько с методами, сколько с появлением новых программ организации знания. Основателем
экологии, например, принято считать Э.Геккеля, который высказал мысль о необходимости
науки, изучающей взаимосвязи организмов со средой. Огромное количество сведений о такого
рода взаимосвязях было уже накоплено к этому времени в рамках других биологических
дисциплин, но именно Геккель дал толчок к тому, чтобы собрать все эти сведения вместе в
рамках одного научного предмета.
На фоне общей недооценки программ систематизации знания можно встретить и прямо
противоположные точки зрения. "Потребность в знании есть лишь бабушка науки, - писал наш
известный литературовед Б.И. Ярхо, - матерью же является "потребность в сообщении знаний".
"Действительно, - продолжает он чуть ниже, - никакого научного познания (в отличие от
ненаучного) не существует: при открытии наиболее достоверных научных положений интуиция,
фантазия, эмоциональный тонус играют огромную роль наряду с интеллектом. Наука же есть
рационализированное изложение познанного, логически оформленное описание той части мира,
которую нам удалось осознать, т.е.наука - особая форма сообщения (изложения), а не познания".
Б.И. Ярхо, пожалуй, впадает в противоположную крайность. Он выделяет в науке и
противопоставляет друг другу процессы познания, т.е. методы, способы получения знаний, с
одной стороны, и процессы "изложения", фиксации, оформления знаний, с другой. Это, как нам
кажется, верно и подводит к глубокому пониманию сути науки. Но можно ли согласиться со
столь явной недооценкой роли научных методов? Действительно ли не существует никаких
научных способов получения знаний в отличие от ненаучных? Ответ может быть только
отрицательным. Сам факт наличия глобальной социальной памяти уже означает появление
новых требований к процедурам получения знаний. Главное из этих требований -
стандартизация. Она необходима, ибо в противном случае отдельные результаты будут
несопоставимы. Наука требует поэтому описания образцов и формулировки принципов
исследования, ученый должен показать, как он пришел к тому или иному результату и почему он
считает его истинным. Поэтому такие явления, как доказательство, обоснование, описание
методики работыѕ - это необходимые особенности научного познания, тесно связанные с
централизацией социальной памяти.
Географическая карта - это хорошая иллюстрация одного из механизмов социальной памяти.
Поэтому вернемся к ней еще раз и рассмотрим некоторые из ее функций. Несомненно, карта
задает нам способы фиксации географических наблюдений. Каждую произвольно выделенную
область на карте можно рассматривать как ячейку памяти, в которую заносится информация о
соответствующем участке земной поверхности. Это может быть информация о рельефе,
растительности, почве, о характере дорог и т.п. Районирование - это один из способов выделения
таких ячеек. Карта задает нам таким образом единые, стандартизированные правила референции,
правила отнесения наших сведений к той или иной реальной местности. Но эти отдельные
сведения она плюс ко всему организует в единое целое, в систему знаний о поверхности Земли.
В этих своих функциях карта частично напоминает классификацию, которая тоже может
быть представлена как набор ячеек памяти и тоже организует знания о некотором множестве
объектов. Но если ячейки на карте распределены непрерывно, то классификация представляет
собой дискретный набор ячеек. Кроме того очевидно, что способы организации ячеек
принципиально отличаются друг от друга. Например, в одной и той же классификационной
ячейке мы можем описать объекты, которые никогда территориально не соседствовали друг с
другом. На карте в ее классическом варианте это сделать невозможно. Но в обоих случаях мы
имеем дело с определенным набором правил или образцов, с некоторой программой фиксации и
систематизации знаний. Фактически формирование механизмов централизованной социальной
памяти - это и есть формирование подобного рода программ.

Централизация памяти и объединение знаний имеют много далеко идущих следствий и, в
частности, приводят к столкновению разных точек зрения, т.е. к дискуссии, без чего невозможно
развитие науки. Здесь уместно вспомнить изложенные выше эстафетные представления о
шахматном турнире и о турнирной таблице, которая порождает турнирную борьбу. В науке, если
не идентичную, то все же сходную роль выполняют программы систематизации знаний. Они
выявляют противоречия и порождают борьбу идей.
Интересно в данном контексте мнение крупнейшего ученого, одного из основателей
эмбриологии Карла Бэра, который связывал формирование науки с возникновением критики. Эта
последняя, с его точки зрения, появилась в Александрии в связи с централизацией и
концентрацией знаний. "В Александрии, - пишет он, - впервые родилась критика. Уже стечение
трех разных народов: египтян, греков и евреевѕ при разногласии прежних их понятий о
предметах наук должно было подать повод к происхождению критики. Но если даже и не
приписывать такой важности влиянию египетских жрецов и евреев, которое и действительно
обнаружилось несколько позже, то и тогда чрезвычайное накопление книг в Музее естественно
должно было вести к вопросу: чье же мнение основательнее? Соединение под одною кровлею
совершенно независимых мужей по разным отраслям наук долженствовало иметь такое же
действиеѕ".
Исследовательские и коллекторские программы
В свете изложенного рационально выделять в составе науки две группы программ,
функционально отличающихся друг от друга. Программы первой группы задают способы
получения знаний, т.е. собственно исследовательскую деятельность. Мы будем называть их в
дальнейшем исследовательскими программами. Программы второй группы - это программы
отбора, организации и систематизации знаний, о которых уже шла речь выше. Для краткости мы
будем называть эти программы коллекторскими (от латинского collector - собиратель). Строгое
различение выделенных групп иногда может вызвать затруднения, ибо они тесно связаны и не
существуют друг без друга.
Исследовательские программы - это методы и средства получения знания. Сюда относятся
вербализованные инструкции, задающие методику проведения исследований, образцы решенных
задач, описания экспериментов, приборы и многое другое. Говоря о приборах, мы имеем в виду
не просто некоторые вещи сами по себе, но вещи, тесно связанные с определенными
программами их применения в научном познании. Микроскоп можно при необходимости
использовать для забивания гвоздя, но очевидно, что это противоречит его существованию в
качестве микроскопа. К исследовательским программам следует отнести методы измерения тех
или иных параметров, а также методы расчета, т.е. в том числе и символические выражения типа
второго закона Ньютона или закона Кулона. Строго говоря, любые акты получения и
обоснования знания, воспроизводимые на уровне эстафет или на уровне описаний, - это
исследовательские программы.
Что собой представляют коллекторские программы? Надо сразу сказать, что эта область
гораздо меньше изучена, чем первая. Прежде всего сюда следует отнести образцы или
вербальные указания, показывающие, что и о чем мы хотим знать, какова наша избирательность
по отношению к знаниям. Это могут быть указания на объект изучения, с которыми традиционно
связаны попытки определения предмета тех или иных научных дисциплин. Это могут быть
образцы задач или вопросов, которые ставит ученый. Методы решения задач - это программа
исследовательская. Сами задачи - коллекторская.
Сразу бросается в глаза, что речь идет не об одной, а о двух программах, хотя на уровне
образцов они могут и совпадать. Одно дело указание объекта исследования, другое - перечень
задач. Очевидно, что один и тот же объект можно изучать, формулируя разные задачи, а вопросы
одного и того же типа можно ставить относительно разных объектов. Указание объекта мы
будем называть программой референции, ибо она определяет, к чему именно относится знание,
т.е. его референцию. Вопросы или задачи входят в состав программы проблематизации. На
уровне интуиции хотелось бы связать перечень вопросов не с коллекторской, а с
исследовательской программой, но надо иметь в виду, что наличие вопроса еще вовсе не
означает возможность каких-либо реальных исследовательских процедур. Кроме того, отбор и
систематизация знания с необходимостью предполагает фиксацию того, что именно нас
интересует.
Вот конкретный пример коллекторской программы, взятый из курса полевой геоботаники.
"При описании рек указываются: а) границы участка и длина его, площадь водосбора, основные
притоки; б) характер долины и расчленение склонов, ширина, высота и крутизна склонов
коренного берега и террас; в) ширина поймы (наибольшая, наименьшая и преобладающая),
характер ее поверхности (гривы и изрезанность старицами, озерами, протоками),

заболоченность, глубина залегания грунтовых вод, характер угодий, расположенных в пойме,
характер почво-грунтов и растительность поймы, а также ширина разлива реки, сроки и глубина
затопления во время обычного, наименьшего и исключительно высокого половодья (ширина
разливов устанавливается по меткам высоких вод или по опросным данным)ѕ". Аналогичный
перечень продолжается и дальше, но и приведенного отрывка вполне достаточно, чтобы понять о
чем идет речь.
Перед нами вербализованная коллекторская программа, представляющая собой список
вопросов, на которые мы должны ответить при описании реки. Это своеобразная научная анкета,
задающая и класс изучаемых объектов, и соответствующую проблематизацию. Характерно, что
нигде, за исключением одного случая, не указано, как именно следует получать требуемые
знания: как определить площадь водосбора, крутизну склонов, глубину залегания грунтовых
водѕ Вероятно, предполагается, что специалист владеет соответствующими методами. Только в
одном месте, когда речь идет о ширине разливов, в текст вкраплены элементы
исследовательской программы: "ширина разливов устанавливается по меткам высоких вод или
по опросным данным".
Но коллекторские программы далеко не всегда вербализуются. Можно сказать, что любое
знание как бы побочным образом функционирует и в качестве неявной коллекторской
программы, имплицитно задавая образец продукта, к получению которого надо стремиться, а
следовательно, и образец референции, и возможную постановку задачи. На последнем стоит
специально остановиться. Чем больше мы знаем, чем разнообразнее мир образцов знания, тем
больше вопросов мы способны сформулировать. Так, например, знание формы и размеров
окружающих нас предметов еще в глубокой древности породило вопрос о форме и размерах
Земли. Знание расстояний между земными ориентирами позволило поставить вопрос о
расстоянии до Луны и до звезд. Аналогичным образом от описания человеческой
производственной деятельности человек в своем историческом развитии переходил к проблемам
сотворения Мира.
Ну как не вспомнить здесь высказывание В.Гейзенберга о традиционности тех проблем,
которые мы ставим и решаем! "Бросая ретроспективный взгляд на историю, - писал он, - мы
видим, что наша свобода в выборе проблем, похоже, очень невелика. Мы привязаны к движению
нашей истории, наша жизнь есть частица этого движения, а наша свобода выбора ограничена,
по-видимому, волей решать, хотим мы или не хотим участвовать в развитии, которое
совершается в нашей современности независимо от того, вносим ли мы в него какой-то свой
вклад или нет". Здесь подчеркнута не только традиционность решаемых нами проблем, но и
объективный, надличностный характер науки в целом.
В одной из работ известного французского лингвиста Гюстава Гийома сформулирован тезис,
который может претендовать на роль фундаментального принципа теории познания: "Наука
основана на интуитивном понимании того, что видимый мир говорит о скрытых вещах, которые
он отражает, но на которые не похож". И действительно, мы ведь почти никогда не
удовлетворены уровнем наших знаний, мы постоянно предполагаем, что за тем, что освоено,
скрывается еще что-то. Что же именно?
Можно сказать, что вся история философии, начиная с Платона и Демокрита, пытается
ответить на этот вопрос: что представляет собой мир "скрытых вещей", к познанию которого мы
стремимся? Для Демокрита за "видимым миром" срываются атомы и пустота, для Платона - мир
объективных идей. Иными словами, для того, чтобы объяснить познание в его постоянном
стремлении перейти границу уже освоенного, мы и сам познаваемый мир пытаемся представить
как некоторую двухэтажную конструкцию, состоящую из непосредственно данных и скрытых
вещей. Но можно выбрать и другой путь. "Скрытый мир" Гийома - это мир нашего неявного
осознания проблем, это тот же самый мир уже накопленных знаний, но в роли задающего
традицию образца. Иными словами, этот "скрытый мир" мы несем в самих себе, это мир наших
коллекторских программ, это мы сами или, точнее, это мир нашей Культуры.
Однако коллекторские программы задают не только критерии отбора знаний, но и образцы их
систематизации. "Современная форма научных статей, - пишет известный современный физик
Г.Бонди, - представляет собой некоторую разновидность смирительной рубашки". Что он имеет
в виду? А то, вероятно, что при написании статей ученый вынужден следовать определенным
канонам, соблюдать некоторые достаточно жесткие правила. Но эти правила нигде полностью не
записаны, речь может идти только о силе воздействия непосредственных образцов, о неявном
знании. Посмотрите и сравните друг с другом рефераты кандидатских или докторских
диссертаций. Они различны по содержанию, но написаны по одной и той же схеме. Можно
подумать, что они следуют какой-то официальной инструкции, однако такой инструкции не
существует.

Все сказанное относится, несомненно, не только к статьям или рефератам, но в такой же
степени к лекционным курсам, учебникам, монографиям. Здесь мы тоже встречаем постоянное
воспроизведение одних и тех же схем и принципов организации материала иногда на
протяжении многих лет. На интересный пример такого рода указывает американский специалист
по термодинамике М.Трайбус: "С того времени, когда Рудольф Клаузиус написал свою книгу
"Механическая теория теплоты"ѕ почти все учебники по термодинамике для инженеров пишутся
по одному образцу. Конечно, за прошедший век интересы изменились и состоят не в изучении
паровых машин, однако и сейчас, читая книгу Клаузиуса, нельзя сказать, что она устарела".
Выше мы уже отмечали, что географическую карту или классификацию можно
рассматривать как определенным образом организованный набор ячеек памяти. Но нечто
аналогичное демонстрирует нам и оглавление любой монографии или учебного курса: отдельные
разделы - это тоже ячейки памяти, в которые мы вносим определенную информацию. Способы
организации таких ячеек достаточно многообразны, но довольно часто в основе лежит
следующий принцип: задается некоторая общая картина изучаемой действительности, и ячейки
памяти ставятся в соответствие отдельным элементам этой картины.
Не претендуя на полноту, укажем хотя бы некоторые из таких способов организации: 1)
Графический способ. Он состоит в том, что строится графическое изображение объекта, и
отдельные его элементы становятся ячейками памяти для записи дополнительной информации.
Можно, например, начертить план дома или квартиры и проставить затем на чертеже
соответствующие размеры. Географическая карта демонстрирует именно такой способ
организации; 2) Классификационный способ: множество изучаемых объектов при соблюдении
определенных правил разбивается на подмножества, и знания строятся относительно каждого из
таких подмножеств. Можно встретить немало солидных сводок или учебных курсов с именно
такой организацией ячеек памяти. Перелистайте для примера хотя бы какой-нибудь курс
описательной минералогии; 3) Аналитический способ организации. Он состоит в том, что
изучаеый объект разделяется на части или подсистемы, и знания группируются
соответствующим образом. Так построены, например, курсы анатомии животных или растений.
Географическое районирование тоже может лежать в основе аналитического способа
организации памяти; 4) Дисциплинарный способ. Он основан на том, что один и тот же объект
можно описывать с точки зрения разных научных дисциплин. Например, строя курс
океанологии, можно говорить о физике океана, о химических свойствах морской воды, о
биологии океана и т.п.ѕ; 5) Категориальный способ. При описании любых объектов наши знания
можно группировать по категориальному принципу, т.е. как знания о свойствах, о строении, о
видах и разновидностях, о происхождении и развитииѕ В основе лежит некоторое
категориальное, т.е. максимально общее представление о действительности.
Приведенный перечень далеко не полон и не претендует на то, чтобы быть классификацией.
Перечисленные способы организации знания сплошь и рядом не исключают друг друга, ибо
выделены по разным основаниям. Так, например, графический способ чаще всего является и
аналитическим. В реальном познании мы, как правило, имеем дело с различными и иногда
достаточно сложными комбинациями всех способов такого рода, что, разумеется, не исключает и
их изолированного рассмотрения. Любой учебный курс демонстрирует нам набор определенным
образом организованных ячеек памяти, что позволяет в большинстве случаев и ставить вопросы,
и вписывать в общую систему вновь получаемые знания. При этом, разумеется, необходимы и
исследовательские программы.
Традиции, таким образом, управляют не только непосредственным ходом научного
исследования. Не в меньшей степени они определяют и характер наших задач и форму фиксации
полученных результатов, т.е. принципы организации и систематизации знания. И образцы - это
не только образцы постановки эксперимента или решения задач, но и образцы продуктов
научной деятельности. Сказав это последнее, мы тем самым зафиксировали еще одну
особенность неявных коллекторских программ по сравнению с исследовательскими. Механизм
их жизни иной, ибо они заданы не образцами самой деятельности, а образцами ее продуктов. О
различиях такого рода мы уже говорили во второй главе.
Эстафетная модель науки
Мы будем рассматривать науку как социальный куматоид, представляющий собой
постоянную реализацию двух типов программ: исследовательских и коллекторских. Эти
программы частично вербализованы, но в основной своей массе существуют на уровне эстафет.
Они тесно связаны и постоянно взаимодействуют друг с другом. В составе коллекторских
программ, как было показано выше, можно дополнительно выделить программы референции,
проблематизации и программы систематизации знания.Что все это дает по сравнению с моделью
Т.Куна? Прежде всего то, что наука сразу предстает перед нами как очень динамичная открытая

система, а отдельный ученый - приобретает относительную свободу выбора. Рассмотрим это
несколько более подробно.
Представим себе, что мы работаем в некоторой коллекторской программе, определяющей,
что мы хотим знать и о чем именно. В этом случае мы свободны в выборе методов и можем
заимствовать их из других областей науки. Биолог при этом остается биологом, а почвовед
почвоведом, хотя они широко используют методы физики или химии. Границы научной
дисциплины задают здесь не методы, а коллекторская программа, точнее, программа
референции. Поэтому в довольно широких пределах ученый свободен и в выборе задач.
Очевидно, что изучая разные объекты, можно ставить сходные задачи, что и открывает
возможности заимствования. Например, проблема эволюции активно проникала, начиная с XIX
века, во все области науки, отнюдь не разрушая границы научных дисциплин. Иначе говоря,
ученый приобретает некоторую свободу и в выборе отдельных элементов коллекторской
программы. Это относится не только к вопросам, но и к способам систематизации знания.
Границы науки определяются прежде всего тем, о чем именно мы строим знание, т.е.
программами референции. Кстати, возможны ситуации, когда коллекторская программа требует
систематизации методов исследования, т.е. систематизации исследовательских программ. В этом
случае границы научной дисциплины будут определяться характером задач и методами их
решения.
Выделение исследовательских и коллекторских программ и признание их многообразия
приводит к тому, что куновская парадигма в рамках новой модели как бы растворяется, и ученый
вырывается в сферу науки или культуры как целого. Да, он, конечно, запрограммирован и
ограничен, но не теоретическими концепциями своей узкой области, а только всем набором
образцов той или иной эпохи, к которой он принадлежит. Он может заимствовать методы,
характер задач, способы систематизации знания, он может строить теории по образцу уже
построенных теорий в других областях науки. Он при этом вовсе не нарушает границ своей
компетенции и не нарушает дисциплинарных границ. Просто эти границы становятся
прозрачными для заимствований, а результаты, полученные в любой области, оказываются
полифункциональными и потенциально значимыми для науки в целом.
В своих научно-популярных лекциях, посвященных квантовой электродинамике, Р.Фейнман
пишет следующее: "Я хотел бы подчеркнуть одно обстоятельство. Теории, посвященные
остальной физике, очень похожи на квантовую электродинамикуѕ Почему все физические
теории имеют столь сходную структуру?". Одну из возможных причин Фейнман видит в
ограниченности воображения физиков: "встретившись с новым явлением, мы пытаемся вогнать
его в уже имеющиеся рамки". Последняя фраза очень напоминает Т.Куна с той только разницей,
что речь-то идет о "рамках", заданных образцами другой дисциплины, другого раздела физики. В
свете куновской концепции это невозможно: отдельные дисциплины там вообще не
взаимодействуют, а существуют как бы сами по себе. Новая модель, напротив, рассматривает
науку в целом и в этом целом ищет источник развития отдельных дисциплин. Эта ориентация на
целое и составляет главную особенность новой модели.
Картина выглядит примерно следующим образом. Существует множество программ
референции, которые служат как бы "центрами кристаллизации" для всех остальных программ,
образуя научные дисциплины. Любой ученый, связавший себя с изучением определенного круга
явлений, тем не менее достаточно свободен в выборе проблем, методов исследования и способов
систематизации знания. Программы с некоторыми изменениями, обусловленными сменой
контекста, свободно "кочуют" из одной области в другую. Поэтому объединение всех этих
программ в работе ученого или даже в рамках той или иной отдельной дисциплины достаточно
ситуативно и динамично, а каждое изменение той или иной из них в любой области знания, чем
бы оно ни было вызвано, может в принципе иметь последствия для любой другой науки.
Аналогичным образом обстоит дело и с продуктами научного исследования, т.е. со знаниями.
Они поступают в ведение коллекторских программ, но никогда нельзя точно предсказать, каких
именно. Тот факт, например, что турмалин электризуется при нагревании, вошел в арсенал и
физики, и минералогии. Таблицу Менделеева можно встретить не только в курсе химии, но и
физики. Каждая коллекторская программа вправе отбирать все, что соответствует ее критериям,
независимо от того, в рамках какой дисциплины были получены интересующие ее знания. При
этом происходят и некоторые преобразования самих знаний, что, однако, ничего не меняет по
существу. Важно, что знания, полученные в рамках некоторой дисциплины, вовсе не становятся
ее "собственностью" и могут, в принципе, оказаться существенными для совсем других разделов
науки.
Продолжая развивать тему "На что похожа наука?", можно сравнить отдельную научную
дисциплину и газету. Представьте себе множество газет разного профиля: политическую,

экономическую, спортивнуюѕ Каждая имеет редактора, который является носителем некоторой
коллекторской программы и отбирает нужную информацию. Эта информация, однако, может
поступать не только от собственных корреспондентов газеты, но из самых различных
источников, включая перепечатку материалов из других газет. Каждый корреспондент владеет
определенными методами получения информации, но может и заимствовать методы у других
корреспондентов. Редактор тоже способен совершенствовать свою программу под влиянием
других газет. А чем газета отличается от науки? Она однодневка. Но возьмите подшивки за
много лет и попытайтесь систематизировать информацию в свете некоторой коллекторской
программы. Вы вполне можете получить историческое описание, основанное на газетных
источниках.
Предложенная модель содержит в себе большой потенциал выявления различных возможных
вариантов и комбинаций и приводит к целому ряду следствий, некоторые из которых мы
рассмотрим как в этой, так и в следующих главах. Мы постараемся также несколько уточнить и
обогатить эту модель. Но один вывод напрашивается уже сейчас: нельзя понять развитие науки,
прослеживая историю какой-либо одной дисциплины. А между тем именно так пишется у нас
история науки. Нет истории физики или истории географии, существует история науки как
целого.
Пути формирования науки
Противопоставление исследовательских и коллекторских программ позволяет выделить два
разных пути в развитии отдельных научных дисциплин в зависимости от того, какие именно
программы доминируют на самых первых этапах их формирования. Ниже мы приведем
несколько фактов, которые, с одной стороны, могут служить хорошей иллюстрацией
предложенной выше модели, а, с другой, дают возможность глубже понять те исходные
различия, которые иногда надолго определяют специфику той или иной научной области.
В развитии дисциплин экспериментальных, как правило, доминируют исследовательские
программы. Рассмотрим с этой точки зрения первые шаги формирования учения об
электричестве. Мы при этом умышленно упростим и огрубим картину, отбросив
многочисленные теоретические построения этого периода, но это ничего не меняет по существу.
Формирование учения об электричестве выглядит как цепочка связанных друг с другом
экспериментальных открытий, обусловленных не столько теоретическим предвидением, сколько
фиксацией побочных результатов эксперимента. Основные вехи здесь следующие: 1) Открытие
и исследование электризации трением; 2) Открытие проводимости; 3) Открытие явления
электрического отталкивания; 4) Обнаружение такого явления, как разряд конденсатораѕ
Тот факт, что янтарь, если его потереть мехом, начинает притягивать волоски или небольшие
кусочки других материалов, было замечено очень давно и, вероятно, случайно. Во всяком
случае, об этом уже упоминает Платон. В средневековье, вероятно, столь же случайно было
обнаружено, что аналогичными свойствами обладают и некоторые другие вещества.
Систематически и целенаправленно это явление начинает исследовать английский врач Уильям
Гильберт (15441603), и именно у него эксперимент с электризацией трением превращается в
исследовательскую программу. Его начинают воспроизводить с разными телами и в разных
вариантах, и вот в 1729 году Стефен Грей обнаруживает, что при натирании мехом стеклянной
трубки электризуется и вставленная в трубку пробка. Появляется новая исследовательская
программа, связанная теперь с воспроизведением не электризации, а проводимости. Эта
программа как бы отпочковывается от предыдущей, присходит как бы ветвление
исследовательских программ. Следующая точка такого ветвления связана прежде всего с именем
французского ученого Шарля Франсуа Дюфе. В 1733 году он продолжил эксперименты Грея и
вдруг заметил, что кусочки металла после соприкосновения с наэлектризованной стеклянной
трубкой отталкиваются друг от друга. Воспроизведение этих явлений, т.е. уже третья
исследовательская программа, приводит к идее существования двух родов электричества. И вот в
1745 году нидерландский физик Мушенбрук пытается зарядить налитую в стеклянный сосуд
воду через проводник и неожиданно получает сильный удар. "Я думал, что пришел конец", -
пишет он Реомюру в 1746 году. Получена лейденская банка, породившая еще одну
исследовательскую программу и сыгравшая значительную роль в развитии учения об
электричестве.
Что нам важно во всей этой истории? Бросается в глаза, что уже первые шаги в
формировании учения об электричестве связаны с последовательным возникновением все новых
и новых исследовательских программ. В любой истории физики этот этап описывается как
некоторая цепочка открытий. При этом очевидно, что эксперимент Мушенбрука не мог быть
поставлен до открытия проводимости, что опыты Грея уже предполагают исследования
Гильберта, обнаружившего, что стекло тоже электризуется, как и янтарь. Перед нами

ветвящийся куст исследовательских программ, и именно он подобно каркасу скрепляет и
объединяет все получаемые знания.
Перейдем теперь к примерам другого рода. Одним из основателей ботаники считается
крупнейший античный мыслитель, сотрудник и последователь Аристотеля Феофраст (372287 гг.
до н. э.) Приведем несколько коротких отрывков из его знаменитого труда "Исследование о
растениях". 1."Плотники говорят, что ядро есть в каждом дереве; виднее же всего оно у пихты:
оно состоит у нее из круговых слоев, наподобие коры". 2. "Жители Иды, говорят, различают
между соснами и одну сосну называют "идейской", другую "приморской". Из идейской, по их
словам, смолы получается большеѕ". 3."Некоторые говорят, что Аравия богаче ладаном, но
лучше он на соседних с ней островах, которыми правят арабы".
Отрывков подобного рода можно привести очень много, ибо в тексте Феофраста они
встречаются повсеместно. О чем это говорит? О том прежде всего, что "Исследование о
растениях" - это систематизация огромного опыта, связанного с растениями, который уже был
накоплен в античном мире. Но накапливали его отнюдь не исследователи, а практики. Феофраст
ссылается на плотников, на купцов, торгующих ладаном или древесиной, просто на жителей той
или иной области, которые сталкиваются с местными растениями в своей повседневной жизниѕ
Но никто из тех, на кого он ссылается, не реализовывал исследовательских программ и не ставил
перед собой познавательных задач. Ситуация может показаться парадоксальной:
исследовательской деятельности не было, а появляется фундаментальный труд. Но никакого
парадокса здесь нет, просто в данном случае доминируют не исследовательские, а коллекторские
программы.
Приведем еще два очень сходных примера. Вот что пишет академик Н.С.Шатский о
возникновении региональной геологии: "Региональная геология родилась вместе с
геологической картой; правда, и до начала геологического картирования, в XVII и XVIII вв. и
даже раньше в литературе встречались региональные описания геологического характера,
например, в географических очерках, путешествиях и т.д., но они не были систематическими и
чаще касались лишь предметов и явлений, почему-либо заинтересовавших авторов. С введением
государственного геологического картирования окончательно выработался тип региональных
геологических описаний, представляющих в огромном большинстве случаев как бы
объяснительные записки к геологическим картам".
Аналогичные мысли о формировании науки явно проглядывают в работе И. С.Мелехова
"Очерк развития науки о лесе в России". Формирование лесоведения автор связывает с нуждами
кораблестроения: "Потребность в лесоматериалах для кораблестроения и их быстрое истощение
в районах первоначальных заготовок определяли необходимость описания лесов". Эту идею
повторяет П. С. Погребняк: "Отечественное лесоведение зародилось в начале XVIII столетия как
детище нужды в корабельном лесе".
Может показаться, что речь идет о довольно тривиальной вещи, о роли практических
запросов в формировании науки. Но это не так. В работе И. С.Мелехова хорошо показано, что
лес в жизни русского народа всегда играл огромную роль и практические знания о лесе начали
формироваться очень давно. Роль кораблестроителя как централизованного и социально
значимого потребителя этих знаний состояла прежде всего в том, что появилась государственная
потребность в систематическом описании лесов, в организации всех накопленных сведений, в
составлении лесных карт. Иными словами, появилась коллекторская программа.
Факты показывают, что в основе формирования науки, по крайней мере в рассмотренных
случаях, лежит процесс систематизации знаний, которые, вообще говоря, уже могут
существовать, но разбросаны и никак не организованы. Но кто управляет этим процессом
систематизации, кто задает соответствующую программу? И Шатский, и Мелехов единодушно
указывают на роль социально значимого потребителя знаний. Наличие такого потребителя или
заказчика сильно упрощает задачу экспликации той программы, которая может здесь иметь
место. Почти очевидно, что потребитель в рассмотренных ситуациях задает прежде всего два
параметра знания: он говорит, что именно он хочет знать и о чем. Эти два класса характеристик
и лежат, вероятно, в основе первичной систематизации знания. С одной стороны, они
определяют референцию знания, которое нас интересует: о чем оно, о лесе или о горных
породах. С другой, - тип содержания или репрезентации: что мы хотим знать о горных породах,
их физические свойства или химический состав. Напрашивается, конечно, еще и третий вопрос:
Как? Как мы можем получить требуемые знания? Но этот вопрос интересует уже не потребителя,
а производителя.
Очевидно, что фигура потребителя вовсе не обязательна, если у нас уже есть образцы систем
знания. Продолжая приведенный выше отрывок, Н.С.Шатский пишет: "Обычный, наиболее
часто встречающийся тип региональных описаний заключает изложение стратиграфии и

тектоники описываемого района, характеристику магматических образований и полезных
ископаемых. Этим чисто геологическим частям обыкновенно предшествует характеристика
рельефа и обзор литературных данных о строении района. Весьма обычны также главы, в
которых излагается геологическая историяѕ..." Нетрудно видеть, что перед нами некоторая
принципиальная инструкция по построению геологического описания, т.е. коллекторская
программа. Но она, скорее всего, только эксплицирует ту неявную программу, которая без
всяких инструкций как раз и порождает типовые тексты, следующие по своей структуре одним и
тем же образцам.
Конфликт программ и понятие модели
Существуют ситуации конфликта исследовательских и коллекторских программ. Одним из
продуктов такого конфликта является широко распространенное представление об идеальных
моделях. Рассмотрим это на материале рассуждений, приведенных в книге Э. Квейда "Анализ
сложных систем"
Автор иллюстрирует метод моделирования на таком примере. Представьте себе, что
марсиане проводят исследования, связанные с изготовлением и засылкой на землю летаюших
тарелок. Когда тарелка находится в процессе изготовления, для специалиста по определению
стоимости она представляет собой лишь два числа: ее порядковый номер и количество
марсианских человеко-часов, затраченных на ее производство. Но вот тарелка построена, и ее
перевозят на склад. На этом этапе ее можно характеризовать другим набором чисел: линейными
размерами и весом, а также классификацией груза по нормам перевозок. Наконец, тарелка
запущена и находится в полете. Здесь мы можем представить ее как материальную точку в
пространстве, обладающую определенной скоростью. Далее тарелка входит в атмосферу Земли,
и ее описание снова меняется, ибо теперь мы должны учесть ее форму, коэффициент
сопротивления и скорость.
Почему мы все приведенные описания называем моделями? Прежде всего, вероятно, по
причине их неполноты. Мы ведь в каждом случае знаем гораздо больше, но отбираем только то,
что нужно для решения задачи, т.е. для реализации нашей исследовательской программы.
"Какую именно модель мы построим, - пишет автор, - зависит от тех вопросов, на которые мы
хотим получить ответ при помощи модели, и от тех решений, которые нам предстоит принять,
руководствуясь моделью". Иными словами, исследовательская программа очень прагма-тична
при отборе исходных данных, она отбирает только то, что необходимо для получения
удовлетворительного решения.
Но ведь наряду с исследовательскими программами существуют еще и коллекторские,
которые требуют согласования и систематизации знания. И вот оказывается, что представления
об объекте, вполне оправданные с прагматической точки зрения в рамках реализации
исследовательских программ, не вписываются в общую систему наших представлений о мире.
Говоря, например, об изображении летающей тарелки в виде материальной точки, автор
продолжает: "Любой конкретно мыслящий человек мог бы возразить, что такой подход
совершенно нереалистичен; что мы пренебрегаем размерами, формой, материалом; что диаметр
тарелки 30 метров, что она выкрашена в ярко-красный цвет и что на ней находится экипаж из
трех марсиан". И вот в целях согласования столь разных представлений и появляются такие
понятия, как "идеальная модель", "абстракция", "идеальный объект", которые фиксируют то, что
прагматически оправдано, но не укладывается в нашу картину мира.
Коллекторская программа требует согласованности, когерентности знания, ее задача -
всеобщий синтез и построение единой картины мира. Конечно, в основном она строит эту
картину по частям, т.е. в пределах отдельных научных дисциплин, но наряду с этим мы
постоянно наблюдаем попытки найти место каждой науки в системе знаний о мире в целом.
Программа исследовательская, как мы уже отмечали, напротив, сугубо прагматична и
оправдывает те или иные представления успехом в решении конкретных задач. И вот
прагматическая установка неизбежно приходит в противоречие с требованием когерентности.
Хороший пример приводит Галилео Галилей в одной из своих работ. Строители повсеместно
возводят стены домов по отвесу, полагая, что два отвеса параллельны. Но мы-то знаем, что они
пересекаются в центре Земли! Конечно, знаем, но какое это может иметь значение для практики
строителей? Очевидно, что никакого.
Представление о реальной картине мира, с одной стороны, и об идеальных моделях или
идеальных объектах, с другой, возникают как результат столкновения прагматизма и установки
на когерентность знания. Эти представления можно рассматривать как своего рода защитный
пояс прагматизма в его столкновении с требованием когерентности.

Оглавление

Глава 5
НОВАЦИИ И ИХ МЕХАНИЗМЫ
Типы новаций в развитии науки
Как же выглядит динамика науки в свете изложенных представлений? Если ученый работает
в традициях, если он запрограммирован, то как возникает новое? Ответ на этот вопрос надо
искать прежде всего в многообразии традиций, в возможности их взаимодействия. Однако
предварительно полезно уточнить, что именно мы понимаем под новациями в развитии науки,
каков их характер, какие можно выделить типы новации и как эти типы связаны друг с другом.
Разнообразие новаций и их относительный характер
Наука - это очень сложное и многослойное образование, и она постоянно переживает
множество разнообразных изменений. Нас, однако, не будут интересовать социально-
организационные аспекты науки, ее положение в обществе и т.д. Хотя, разумеется, организация
академий или научных институтов - это тоже новации, но в рамках других подходов к
исследованию научного познания. Философию науки в первую очередь интересует знание, его
строение, способы его получения и организации. О новациях именно в этой области и пойдет
речь.
Надо сказать, что и при таких ограничениях мы имеем перед собой трудно обозримый по
своему разнообразию объект исследования. Это и создание новых теорий, и возникновение
новых научных дисциплин. Иногда эти две акции почти совпадают, как в случае квантовой
механики, но можно назвать немало областей знания, которые не имеют своих собственных
теорий. Новации могут состоять в построении новой классификации или периодизации, в
постановке новых проблем, в разработке новых экспериментальных методов исследования или
новых способов изображения. Очень часто, говоря о новациях, имеют в виду обнаружение новых
явлений, но в этот класс с равным правом входят как сенсационные открытия типа открытия
высокотемпературной сверхпроводимости, так и достаточно рядовые описания новых видов
растений или насекомых.
К числу новаций следует причислить также введение новых понятий и новых терминов.
Последний момент часто упускают из виду, явно его недооценивая. Однако нередко именно
новый термин закрепляет в сознании научного сообщества принципиальную новизну тех
явлений, которые до этого просто описывались, но не получали специальных обозначений. Вот
что пишет по этому поводу революционер в области геоморфологии В.М.Дэвис: "ѕЯ хочу
подчеркнуть тот факт, что "идея пенеплена" принадлежит не мне. Я предложил только название,
но, как часто бывает, введение определенного названия для явления, о котором до этого
говорили только в общих выражениях, способствовало его признанию; свидетельством тому
служит история термина "антецедентные", обозначающего реки, которые сохраняют свое
направление, прорезая поднимающиеся горные цепи. Идея антецедентных рек возникла у
нескольких исследователей, которые не дали ей никакого названия, а безыменная, она не
завоевала общего признания. Эта идея стала популярной только тогда, когда Поуэлл дал ей
собственное имя".
В свете введенной выше модели можно попытаться разбить все новации на несколько групп в
зависимости от того, с изменением каких наукообразующих программ они связаны. Можно
говорить, например, об изменении исследовательских программ, включая сюда создание новых
методов и средств исследования, и об изменении программ коллекторских, т.е. о постановке
новых вопросов, об открытии или выделении новых явлений (новых объектов референции), о
появлении новых способов систематизации знания. Но надо иметь в виду, что мы при этом
упускаем из поля зрения основную массу новаций, которые, образно выражаясь, образуют
повседневность науки. Это те новации, которые осуществляются в рамках существующих
программ, ничего в них не меняя по существу, это, в частности, повседневное накопление
знаний. Может быть, эту "повседневность" и не стоит специально рассматривать? Дело, однако,
в том, что из таких повседневных актов и складывается развитие науки, включая и изменение
научных программ. Более того, никогда нельзя заранее предсказать, к чему приведет та или иная,
казалось бы, вполне традиционная акция.
В этом последнем пункте мы сталкиваемся с явлением относительности новаций. Они
относительны к последующему развитию науки. Впрочем, это касается не только научных
новаций, но и новаций вообще. Говорят, что Колумб открыл Америку, но так ли это? Он искал
западный путь в Индию, был, уверен, что таковой существует, и умер в сознании, что открыл то,

что искал. Открытие Америки - это уже последующая интерпретация его деятельности. Или
другой пример: вот растет и развивается ребенок, можно ли составить полный список тех
изменений, которые при этом происходят? Перед нами непрерывный поток полностью
невоспроизводимых событий, каждый день, каждый час и похож и не похож на предыдущие.
Вероятно, надо попытаться выделить самое существенное, но критерием при этом является
последующее развитие, которое будет вносить в наш выбор все новые и новые коррективы.
Только потом, обнаружив у взрослого человека те или иные уже ярко выраженные качества, мы
начинаем осознавать значение отдельных событий его детства.
Так и в науке: новации и здесь часто осознаются задним числом, осознаются тогда, когда мы
ищем в прошлом истоки современных идей. Приведенные выше рассуждения В.М.Дэвиса дают
тому прекрасный пример. Можно ли считать новацией описание антецедентных рек до того, как
был введен соответствующий термин? Ведь научное сообщество не реагировало на это как на
нечто новое. Но, когда термин введен и принят, мы понимаем, что идеи были уже высказаны до
этого, что они были новыми и значимыми. Иными словами, выделение новаций - это дело Суда
Истории. Люди действуют в традициях, История делает их новаторами. Но и Суд Истории
способен изменить свое мнение.
Новые методы и новые миры
Рассмотрим два типа новаций, один из которых связан с развитием исследовательских, а
другой - коллекторских программ. Первый - это появление новых методов, второй - открытие
новых миров, новых объектов исследования. Оба типа новаций могут приводить к
существенным сдвигам в развитии науки и воспринимаются в этом случае как революции.
Факты свидетельствуют, что эти новации тесно связаны друг с другом, что иллюстрирует и связь
исследовательских и коллекторских программ.
Новые методы, как отмечают сами ученые, часто приводят к далеко идущим последствиям - и
к смене проблем, и к смене стандартов научной работы, и к появлению новых областей знания.
Укажем хотя бы очевидные примеры: появление микроскопа в биологии, оптического телескопа
и радиотелескопа в астрономии, методов "воздушной археологии"ѕ
Изобретение микроскопа и распространение его в ХVII веке с самого начала будоражило
воображение современников. Хотя приборы были очень несовершенны, это было окно для
наблюдения живой природы, которое позволило первым великим микроскопистам - Гуку, Грю,
Левенгуку, Мальпиги - сделать их бессмертные открытия. Оглядываясь на ХVII век, известный
историк биологии В.В.Лункевич назвал его эпохой "завоеваний микроскопа". Он дает
выразительный портрет психологического состояния Роберта Гука, охваченного ажиотажем
новых исследований:"Нужно только представить себе человека умного, образованного,
любознательного и темпераментного во всеоружии первого микроскопа, т.е. инструмента,
которым почти никто до него не пользовался и который дает возможность открыть совершенно
новый, никем до того не виданный и никому не ведомый мир; нужно только перевоплотиться в
такого человека, чтобы не только представить себе ясно, но и почувствовать и настроение Гука,
и торопливую пестроту его наблюдений. Он бросался на все, что можно поместить на столик,
под объектив микроскопа; пусть это будет кончик тоненькой иглы или острие бритвы,
шерстяная, льняная или шелковая нить, крошечные стеклянные шарики, радугой играющие под
линзой микроскопа, частички тонкого песка, осадок в моче, зола растений или кристаллики
различных минералов - не важно: все это ново, интересно, полно неожиданностей, чревато
возможностью засыпать мир тысячью маленьких открытийѕ" На все это можно посмотреть и в
более широком, принципиальном плане: разве нельзя всю историю биологии разбить на два
этапа, разделенные появлением и внедрением микроскопа? Без микроскопа не было бы целых
больших и фундаментальных разделов биологии (микробиологии, цитологии, гистологииѕ), во
всяком случае в том виде, как они сейчас существуют. Очевидно, что появление микроскопа
привело и к открытию новых миров.
Нечто аналогичное происходило и в геологии. Во второй половине Х1Х столетия применение
микроскопа для исследования горных пород приводит к революционным изменениям в
петрографии. Вот как этот решительный сдвиг описывает выдающийся русский петрограф Ф.
Ю.Левинсон-Лессинг в 1916 г.:"В зависимости от введения новых методов исследования или
усовершенствования прежних и от успехов сопредельных областей знания, все отрасли
естествознания XIX столетия эволюционировали и продолжают эволюционировать. Вместе с
приемами исследования расширяются и те проблемы, которые ставит себе данная наука, или
появляются новые перспективы, возникают новые задачи, - и физиономия науки постепенно
видоизменяется: то, что недавно еще было новым, оказывается уже устаревшим и заменяется
новыми воззрениями, которых ожидает та же судьба. Этот процесс развития совершается в
общем постепенно, но бывают моменты быстрого движения вперед, как бы скачки, аналогично

явлению сальтации в общем процессе медленной эволюции органического мира. Таким
значительным скачком в петрографии явилось введение микроскопического метода
исследования. Быть может, нет другой науки, в которой можно было бы указать такой резкий
перелом, как тот, который совершился в начале шестидесятых годов прошлого столетия в
петрографии". Нетрудно видеть, что речь идет не только о революции в петрографии, которую
Левинсон-Лессинг оценивает как столь резкий перелом, что ему нет равных в других науках, -
вопрос ставится шире: всю эволюцию естествознания XIX столетия автор ставит в зависимости
от развития и усовершенствования методов исследования.
Во второй половине XX столетия начинается бурный подъем астрономии, связанный с
появлением радиотелескопа. Для астрофизиков ситуация обновления очевидна. "Революция в
астрономии началась примерно в 1950 году и с тех пор ее триумфальное шествие не
прекращается", - считает американский астрофизик П.Ходж. Аналогичная оценка - у академика
В.Л.Гинзбурга: "Астрономия после второй мировой войны вступила в период особенно
блистательного развития, в период "второй астрономической революции" (первая такая
революция связывается с именем Галилея, начавшего использовать телескопы)ѕ Содержание
второй астрономической революции можно видеть в процессе превращения астрономии из
оптической во всеволновую". И здесь, как видите, периодизация связана с методами
эмпирического исследования: первая революция - оптический телескоп, вторая - радиотелескоп.
Перейдем к археологии. Один из самых смелых шагов был сделан ею во время первой
мировой войны: шаг, который позволил археологу, как говорится, стать птицей - благодаря
аэроплану и аэрофотосъемке, что привело к целому ряду необычных открытий и важных
обобщений. С высоты открылись такие следы прошлого, наблюдать которые не могли и мечтать
самые прозорливые наземные исследователи. Известный английский археолог и востоковед Лео
Дойель пишет: "Воздушная археология революционизировала науку изучения древностей, может
быть, даже в большей степени, чем открытие радиоуглеродного метода датировки. По словам
одного из ее основателей вклад, внесенный воздушной разведкой в археологические изыскания,
можно сравнить с изобретением телескопа в астрономии". Здесь опять подчеркивается
революционизирущая роль новых методов: радиоуглеродный метод датировки, методы
аэрофотосъемки.
У нас нет возможности увеличивать количество примеров, но очевидно, что речь должна
идти не только о методах наблюдения или эксперимента, но обо всем арсенале методических
средств вообще. Не меньшее значение, например, могут иметь методы обработки и
систематизации эмпирических данных - вспомним хотя бы роль картографии для наук о Земле
или роль статистических методов в социальных исследованияхѕ Огромное
революционизирующее значение имеет и развитие чисто теоретических методов - например,
перевод естествознания на язык математического анализа. Здесь надо вспомнить не только
труды Ньютона, но и кропотливую работу Эйлера, Лагранжа, Гамильтона и др. Без этой
двухвековой подготовки невозможна была бы и эйнштейновская научная революция. Вообще
проникновение математических методов в новые области науки всегда приводит к их
революционной перестройке, к изменению стандартов работы, характера проблем и самого стиля
мышления.
Но главное, что бросается в глаза и что хотелось бы подчеркнуть, - если в нарисованной
Т.Куном глобальной картине узловыми точками являются новые теоретические концепции, то в
такой же степени можно организовать весь материал истории науки, включая и естествознание, и
науки об обществе, вокруг принципиальных скачков в развитии методов. Качественная
перестройка методического арсенала - это своеобразная координатная сетка, не менее удобная,
чем перечень куновских парадигм.
Перейдем теперь к фактам другого типа. Обычно, характеризуя ту или иную науку, мы
прежде всего интересуемся тем, что именно она изучает. Это не случайно. Выделение границ
изучаемой области или, иными словами, задание объекта исследования - это, как мы уже
отмечали, достаточно существенный наукообразующий параметр. Не удивительно, что
возникновение новых дисциплин очень часто связано как раз с обнаружением каких-то ранее
неизвестных сфер или аспектов действительности. Не вызывает сомнений, что это тоже
своеобразные научные революции, которые мы и будем называть открытием новых миров.
Перед исследователем в силу тех или иных обстоятельств открывается новая область
непознанного, мир новых объектов и явлений, у которых нет еще даже имени. Далее в ход идет
весь арсенал уже имеющихся средств, методов, теоретических представлений,
исследовательских программѕ Новой является сама область познания.
Простейший пример - Великие Географические открытия, когда перед изумленными
путешественниками представали новые земли, акватории, ландшафты, неведомые культурыѕ

Нельзя недооценивать роль этих открытий в истории европейской науки. Но не менее, а, может
быть, и более значимо появление в сфере научного изучения таких объектов, как мир
микроорганизмов и вирусов, мир атомов и молекул, мир электромагнитных явлений, мир
элементарных частицѕ Список такого рода можно расширить и сделать более детальным.
Открытие явления гравитации, открытие других галактик, открытие мира кристаллов, открытие
радиоактивностиѕ Все это принципиальные шаги в расширении наших представлений о мире,
которые сопровождались и соответствующими изменениями в дисциплинарной организации
науки. И в такой же степени, как новые методы, новые миры тоже образуют своеобразную
координатную сетку, позволяющую упорядочить и организовать огромный материал истории
науки.
Следует подчеркнуть, что открытие нового мира и определение его границ, - это не
одноактное событие. Понимание того, что в поле зрения появились не отдельные интересные
явления, а именно новый мир, занимает иногда целые годы. Еще Т. Кун отмечал, что научные
революции растянуты во времени. Колумб, например, пытаясь указать, где побывали его
корабли, наносил новые земли на карту Азии. Заслуга осознания и доказательства того, что
открыт целый новый континент, принадлежит уже не ему, а последующим мореплавателям. И
отнюдь не пытаясь преуменьшить величие Колумба, мы должны все же признать, что он, увы,
никакой Америки не открыл, хотя и положил начало процессу этого открытия.
Другой пример - появление в науке такого нового мира, как вирусы. В 1892 г.
Д.И.Ивановский обнаруживает удивительное явление: способность возбудителя мозаичной
болезни табака проходить сквозь фарфоровый фильтр, задерживающий бактерии. Метод
фильтрования совершенно традиционен; исследователя отличает только исключительная
тщательность в работе. Позднее в 1899 г. результаты Ивановского подтверждает М.Бейеринк,
который и предложил для обозначения фильтрующегося инфекционного начала термин "вирус"
(лат. virus яд). Осознание того, что вирусы - это новый мир, дающий основания для выделения
особого свода знаний - вирусологии, пришло еще позднее в связи с трудами Ф. Туорта (1915 г.) и
Ф. Д'Эррела (1917 г.). Иными словами, лишь через несколько десятилетий научного труда
выяснилось, что перед нами целое семейство неклеточных форм жизни, насчитывающее сегодня
в общей сложности около 800 видов.
Открытие новых миров - это вовсе не прерогатива естественных наук, аналогичный вклад
сюда вносят и науки об обществе. На это, к сожалению, обращают обычно гораздо меньшее
внимание, хотя революционизирующее общекультурное значение таких открытий не вызывает
сомнений. Думается, например, что уже появление "эйдосов" Платона - это открытие нового
мира, новой реальности, способ бытия которой вызывает обсуждения до сих пор. Был
обнаружен, в частности, фундаментальный факт: наряду с реальными геометрическими
фигурами, которые могут быть нарисованы на песке, существуют еще какие-то другие,
применительно к которым мы и формулируем свои теоремы. Нужна, вероятно, целая книга,
чтобы проследить увлекательные перипетии дальнейшего развития этой мысли.
Но главное в развитии наук об обществе - это открытие "прошлого" человечества, открытие
"прошлого" как особого мира и объекта познания. Огромное общекультурное значение имела
расшифровка Шампольоном египетской письменности. "Исследования Шампольона, -
подчеркивает известный историк И.Г.Лившиц, комментируя труд последнего "О египетских
иероглифах", - заложили основу новой науки, расширившей нашу историческую перспективу на
целые тысячелетия и раскрывшей перед нами новый, почти совершенно неизвестный дотоле
мир". Нельзя не вспомнить в связи с этим слова Пушкина о Карамзине, сказанные в связи с
созданием "Истории государства российского": "Древняя Россия, казалось, найдена Карамзиным,
как Америка - Коломбом". Сравнение удачно схватывает изоморфизм познавательных ситуаций:
открытие прошлого вполне сопоставимо с открытием новых земель, культур и народов.
Революционным шагом вперед было и открытие Льюисом Морганом доисторического
прошлого человечества. Сам Морган в предисловии к своему труду "Древнее общество" (1877 г.)
писал: "Глубокая древность существования человечества на земле окончательно установлена.
Кажется странным, что доказательства этого были найдены только в последние тридцать лет и
что современное поколение - первое, которое признало столь важный факт". Современному
человеку уже трудно оценить степень революционности этих открытий, трудно понять их
кардинальное воздействие на все мировосприятие ученых прошлого века. Не случайно
некоторые события из истории палеоантропологии сейчас воспринимаются как курьезные. Вот
один из таких курьезов, связанный с находкой черепа "неандертальского человека". Случай этот
как весьма поучительный приводит в своей книге известный американский палеоантрополог Д.
Джохансон.

Найденный в 1856 г. в долине Неандера череп был гораздо толще, длиннее и уже, чем у
современного человека, с массивными надбровными дугами. Находку начали энергично изучать
немецкие анатомы. "Этот череп принадлежал пожилому голландцу," - сказал д-р Вагнер из
Геттингена. "Нет, - заявил д-р Майер из Бонна, - это череп русского казака, который в погоне за
отступающей армией Наполеона отбился от своих, забрел в пещеру и умер там." Французский
ученый Прюнер-Бей придерживался иного мнения: "Череп принадлежал кельту, несколько
напоминающего современного голландца, с мощной физической, но низкой умственной
организацией." Окончательный приговор произнес знаменитый Рудольф Вирхов. Он заявил, что
все странные особенности неандертальца связаны не с его примитивностью, а с патологическими
деформациями скелета, возникшими в результате перенесенного в детстве рахита, старческого
артрита и нескольких хороших ударов по голове. Оставался еще вопрос о древности находки.
Ученые пришли к единодушному мнению, что неандерталец, возможно, ходил по земле во
времена Наполеонаѕ. В основе данного курьеза лежало, конечно, отсутствие надежного метода
датировки ископаемых остатков. Но поучительно и то, с каким трудом человеческое сознание
осваивает само представление о глубине прошлого, в которое ему предстоит проникнуть.
Незнание и неведение
В целях дальнейшего изложения удобно разделить все новации на два класса: новации
преднамеренные и непреднамеренные. Первые возникают как результат целенаправленных
акций, вторые - только побочным образом. Первые, согласно Куну, происходят в рамках
парадигмы, вторые - ведут к ее изменению. Предложенное деление можно значительно
уточнить, если противопоставить друг другу незнание и неведение.
Будем называть незнанием то, что может быть выражено в виде вопроса или эквивалентного
утверждения типа: "Я не знаю того-то". "Что-то" в данном случае - это какие-то вполне
определенные объекты и их характеристики. Мы можем не знать химического состава какого-
либо вещества, расстояния между какими-либо городами, даты рождения или смерти
политического деятеля далекого прошлого, причины каких-либо явленийѕ Во всех этих случаях
можно поставить и вполне конкретный вопрос или сформулировать задачу выяснения того, чего
мы не знаем. Эварист Галуа писал: "Наиболее ценной книгой наилучшего ученого является та, в
которой он сознается во всем, чего не знаетѕ". Это и понятно: незнание - элемент коллекторской
программы науки, существенно определяющий потенциал ее развития.
Нас в данном контексте интересуют не границы эрудиции отдельного человека, а границы
познания, заданные определенным уровнем развития науки и культуры. На этом уровне мы
способны сформулировать некоторое множество вопросов, задач, проблем, что и образует сферу
незнания. Все, что в принципе не может быть выражено подобным образом, для нас просто не
существует как нечто определенное. Это сфера неведения. Образно выражаясь, неведение - это
то, что определено для Бога, но не для нас. Демокрит, например, не знал точных размеров своих
атомов, но мог в принципе поставить соответствующий вопрос. Однако он не ведал о спине
электрона или о принципе Паули.
Легко показать, что незнание имеет иерархическую структуру. Например, вы можете
попросить своего сослуживца перечислить его знакомых, их пол, возраст, место рождения, род
занятий и т.д. Это зафиксирует первый уровень вашего незнания, ибо перечисленные вопросы
могут быть заданы без каких-либо дополнительных предположений, кроме того, что все люди
имеют пол, возраст и прочие указанные выше характеристики. Но среди знакомых вашего
сослуживца вполне может оказаться боксер, писатель, летчик-испытательѕ Поэтому возможны
вопросы более специального характера, предполагающие введение некоторых дополнительных
гипотез. Например, вопрос можно поставить так: "Если среди ваших знакомых есть писатель, то
какие произведения он написал?"
Очевидно, что действуя аналогичным образом применительно к науке, мы получим
достаточно развернутую программу, нацеленную на получение и фиксацию нового знания,
выявим некоторую перспективу развития данной науки в той ее части, которая зависит от уже
накопленных знаний. Иными словами, незнание - это область нашего целеполагания, область
планирования нашей познавательной деятельности. Строго говоря, - это явная или неявная
традиция, использующая уже накопленные знания в функции образцов.
Но перейдем к неведению. Как уже отмечалось, в отличие от незнания оно не может быть
зафиксировано в форме конкретных утверждений типа: "Я не знаю того-то". Это "что-то" мы не
можем в данном случае заменить какими-то конректными характеристиками. Мы получаем
поэтому тавтологию: "Я не знаю того, чего не знаю". Тавтология такого типа - это и есть признак
неведения.
Означает ли сказанное, что мы не можем поставить задачу поиска новых, еще неизвестных
явлений, новых минералов, новых видов животных и растений? Такая задача или, точнее,

желание, конечно же, существует, но следует обратить внимание на следующее. Ставя вопрос,
фиксирующий незнание, мы хорошо представляем, что именно нам надо искать, что
исследовать, и это позволяет, в принципе, найти соответствующий метод, т.е. построить
исследовательскую программу. В случае поиска неизвестного такого особого метода вообще
быть не может, ибо нет никаких оснований для его спецификации.
Иными словами, невозможен целенаправленный поиск неизвестных или, точнее, неведомых
явлений. Мы должны просто продолжать делать то, что делали до сих пор, ибо неведение
открывается только побочным образом. Так, например, можно поставить задачу поиска таких
видов животных или растений, которые не предусмотрены существующей систематикой.
Вероятно, они существуют. Но что должен делать биолог для их поиска? То, что он делал до сих
пор, т.е. пользоваться существующей систематикой при описании флоры и фауны тех или иных
районов. Поэтому задачи или вопросы, направленные на фиксацию неведения, мы будем
называть праздными в отличие от деловых вопросов или задач, фиксирующих незнание.
Праздные задачи не детерминируют никакой научной программы, не задают никакой
конкретной исследовательской деятельности.
Противопоставление незнания и неведения в конкретных ситуациях истории науки требует
достаточно детального анализа. После открытия Австралии вполне правомерно было поставить
вопрос о животных, которые ее населяют, об образе их жизни, способах размножения и т.д. Это
составляло сферу незнания. Но невозможно было поставить вопрос о том, в течение какого
времени кенгуру носит в сумке своего детеныша, ибо никто еще не знал о существовании
сумчатых. Это было в сфере неведения. Нельзя, однако, сказать нечто подобное об "открытии"
Галле планеты Нептун. Казалось бы, оба случая идентичны: биологи открыли новый вид, Галле
обнаружил новую планету. Но это только на первый взгляд. Никакие данные биологии не давали
оснований для предположения о существовании сумчатых животных. А планета Нептун была
теоретически предсказана Леверье на основании возмущений Урана. Обнаружение этих
последних - это тоже не из сферы неведения, ибо существовали теоретические расчеты движения
планет, и вопрос об их эмпирической проверке был вполне деловым вопросом.
Что такое открытие?
В свете сказанного можно уточнить часто используемое понятие "открытие" и
противопоставить ему такие термины, как "выяснение" или "обнаружение". Мы можем выяснить
род занятий нашего знакомого, можем обнаружить, что он летчик. Это из сферы ликвидации
незнания. Галле не открыл, а обнаружил планету Нептун. Но наука открыла сумчатых животных,
открыла явление электризации трением, открыла радиоактивность и многое другое.
Открытия подобного рода часто знаменуют собой переворот в науке, но на них нельзя выйти
путем целенаправленного поиска; из знания в неведение нет рационального, целенаправленного
пути. С этой точки зрения, так называемые географические открытия нередко представляют
собой, скорее, выяснение или обнаружение, ибо в условиях наличия географической карты и
системы координат вполне возможен деловой вопрос о наличии или отсутствии островов в
определенном районе океана или водопадов на той или иной еще неисследованной реке. Точнее
сказать поэтому, например, что Ливингстон не открыл, а обнаружил или впервые описал водопад
Виктория.
Итак, открытие - это соприкосновение с неведением. Специфической особенностью открытий
является то, что на них нельзя выйти путем постановки соответствующих деловых вопросов, ибо
существующий уровень развития культуры не дает для этого оснований. Принципиальную
невозможность постановки того или иного вопроса следует при этом отличать от его
нетрадиционности в рамках той или иной научной области. Легче всего ставить традиционные
вопросы, которые, так сказать, у всех на губах, труднее - нетрадиционные. Абсолютное
неведение находится вообще за пределами нашего целеполагания. Но есть смысл говорить о
неведении относительном, имея в виду отсутствие в границах той или иной специальной
дисциплины соответствующих традиций. Надо сказать, что практически такого рода
относительное неведение часто ничем не отличается от абсолютного и преодолевается тоже
побочным образом.
Все приведенные выше примеры относились в основном к сфере эмпирического
исследования. Это вовсе не означает, что на уровне теории мы не открываем новых явлений.
Достаточно вспомнить теоретическое открытие позитрона Дираком. Об открытиях такого рода
можно говорить тогда, когда построенная теоретическая модель оказывается гораздо богаче, чем
мы предполагали, и из нее следуют неожиданные выводы.
Традиции и новации
Как же возникает новое в ходе функционирования науки и какую роль при этом играет
взаимодействие традиций? Очевидно, что огромная масса новых научных знаний получается в

рамках вполне традиционной работы. Но как сочетать эту традиционность с принципиальными
сдвигами, которые сами участники процесса нередко воспринимают как революции?
Постараемся показать, что и здесь традиции играют немаловажную роль.
Концепция "пришельцев"
Наиболее простая концепция, претендующая на объяснение коренных новаций в развитии
науки, - это концепция "пришельцев". Нередко она напрашивается сама собой. Вот что пишет
известный австралийский геолог и историк науки У. Кэри об основателе учения о дрейфе
континентов Альфреде Вегенере: "Вегенер изучал астрономию и получил докторскую степень,
но затем он перенес главное внимание на метеорологию и женился на дочери известного
метеоролога В.П. Кеппена. Я подозреваю, что будь он по образованию геологом, ему никогда бы
не осилить концепцию перемещения материков. Такие экзотические "прыжки" чаще всего
совершаются перебежчиками из чуждых наук, не связанными ортодоксальной догмой".
Концепция "пришельцев" в простейшем случае выглядит так: в данную науку приходит
человек из другой области, человек, не связанный традициями этой науки, и делает то, что никак
не могли сделать другие. Недостаток этой концепции бросается в глаза. "Пришелец" здесь - это
просто свобода от каких-либо традиций, он определен чисто отрицательно, тем, что не связан
никакой догмой. Рассуждая так, мы не развиваем Куна, а делаем шаг назад, ибо начинаем
воспринимать традицию только как тормоз: отпустите тормоза и сам собой начинается
спонтанный процесс творчества. Но Кун убедительно доказал, что успешно работать можно
только в рамках некоторой программы.
Другое дело, если "пришелец" принес с собой в новую область исследований какие-то
методы или подходы, которые в ней отсутствовали, но помогают по-новому поставить или
решить проблемы. Здесь на первое место выступает не столько свобода от традиций, сколько,
напротив, приверженность им в новой обстановке, а "пришелец" - это, скорее, прилежный
законопослушник, чем анархист.
Вот что пишет академик В.И.Вернадский о Пастере, имея в виду его работы по проблеме
самозарождения: "Пастерѕ выступал как химик, владевший экспериментальным методом,
вошедший в новую для него область знания с новыми методами и приемами работы и
увидевший в ней то, чего не видели в ней ранее ее изучавшие натуралисты-наблюдатели". Все
очень похоже на высказывание У.Кэри о Вегенере с той только разницей, что Вернадский
подчеркивает не свободу Пастера от биологических догм, а его приверженность точным
экспериментальным методам.
Этот второй вариант концепции "пришельцев", несомненно, представляет большой интерес.
Но если в первом случае для нас важна личность ученого, освободившегося от догм и
способного к творчеству, то во втором - решающее значение приобретают те методы, которыми
он владеет, те традиции работы, которые он с собой принес, сочетаемость, совместимость этих
методов и традиций с атмосферой той области знания, куда они перенесены.
Вернемся к Пастеру. Сам он о своей работе по проблеме самозарождения писал следующее:"ѕ
Я не ввожу новых методов исследования, я ограничиваюсь только тем, что стараюсь
производить опыт хорошо, в том случае, когда он был сделан плохо, и избегаю тех ошибок,
вследствие которых опыты моих предшественников были сомнительными и противоречивыми".
И действительно, Пастер сплошь и рядом повторяет те эксперименты, которые ставились и до
него, но делает это более тщательно, на более высоком уровне экспериментальной техники. Он,
например, не просто кипятит ту или иную питательную среду, но точно при этом фиксирует
время и температуру кипения. Но это значит, что перед нами некоторый "монтаж":
биологический эксперимент "монтируется" с занесенными из другой области точными
количественными методами. Правда, в основе этого монтажа лежит не просто перебор
различных возможных выриантов, а "миграция"самого ученого, его переход в другую область.
А можно ли аналогичным образом объяснить успех Вегенера? Какие традиции он внес в
геологию? Начнем с того, что сама идея перемещения материков принадлежит вовсе не ему, ибо
высказывалась много раз и многими авторами, начиная с XVII века. Сам У.Кэри приводит
длинный список имен и работ. Итак, в этом пункте Вегенер вполне традиционен. Бросается,
однако, в глаза следующее, едва ли случайное совпадение. Как мы уже видели, Вегенер - это
астроном, перешедший в метеорологию, к этому можно добавить, что он известный полярный
исследователь. Иными словами, он своего рода научный "полиглот", не привыкший связывать
себя границами той или иной дисциплины. И именно эту полипредметность, т.е. комплексность,
Вегенер вносит в обсуждение проблемы перемещения материков, используя данные
палеонтологии, стратиграфии, палеоклиматологии, тектоники и т.д.
Интересно в этом плане обратить внимани на то, с какими идеями в первую очередь борется
Вегенер, где он видит своих противников. Показательна уже первая фраза его предисловия к

четвертому изданию книги "Происхождение континентов и океанов", написанного в 1928 году:
"До сих пор еще не все исследователи в полной мере осознали тот факт, что для раскрытия
тайны былого облика нашей планеты должны внести свой вклад все науки о Земле и что истина
может быть установлена только путем объединения данных всех отраслей знания".
Таким образом, в геологию пришел не человек, свободный от геологических традиций, а
универсал, умеющий работать в разных традициях и эти традиции комбинировать. Можно
сказать, что Вегенер внес в геологию метод монтажа.
Явление монтажа
Но явление монтажа возможно и в чистом виде, т.е. без каких- либо миграционных
процессов, без перехода исследователя из одной области науки в другую. Как правило, в поле
зрения ученого имеется большое количество методов, большое количество образцов
исследовательской деятельности, и он имеет возможность их выбирать и различным образом
комбинировать. Большинство реально используемых методик несут на себе следы такой
монтажной работы. Можно показать, что они представляют собой комбинацию из более
элементарных методов, которые встречаются повсеместно и в самых разнообразных ситуациях.
Проиллюстрируем это на примере двух экспериментов, взятых из разных областей знания.
Первый описан в широко известном курсе общей физики Р.В.Поля. Допустим, что мы поставили
килограммовую гирю на толстый дубовый стол, нас интересует, деформируется стол при этом
или нет. Р.В.Поль предлагает следующий экспериментальный метод. На столе установлены два
зеркала, на одно из которых направляется световой пучок. Пробегая между зеркалами, он
отбрасывается на стену и дает на ней изображение источника света. На стене нанесены деления,
чтобы следить за перемещением светового указателя. Всякий прогиб крышки стола наклоняет
зеркала, что вызывает смещение указателя относительно шкалы. Благодаря большой длине
"светового рычага" (около 20 метров) чувствительность установки очень велика.
Сравним этот эксперимент с другим, который предлагает К.А.Тимирязев для наблюдения за
ростом растений. Говоря точнее, Тимирязева интересует влияние света на скорость роста. Через
блок перекинута шелковинка, на одном конце которой привязана гирька, а на другом -
маленький крючок из тонкой проволоки. Крючком подхватывают верхушку стебля, а на блоке
устанавливают зеркальце. Пучок света, падая на зеркальце, отбрасывается на стену, на которой
нанесена шкала. Если стебель растет, зеркальце поворачивается вместе с блоком, и световой
указатель смещается относительно шкалы.
Не трудно видеть, что эти эксперименты похожи друг на друга, хотя и реализованы в разных
конкретных ситуациях, при изучении разных явлений. Если отвлечься от специфики изучаемого
материала, то они отличаются друг от друга только несущественными техническими деталями.
Но технические детали нас вообще не должны здесь интересовать. Покажем, что оба
эксперимента смонтированы из деталей, которые, вообще говоря, независимы друг от друга и
встречаются в совсем иных комбинациях.
Во-первых, в обоих случаях речь идет о зависимости явлений. Нас интересует, вызывает ли
гиря, положенная на стол, его деформацию или влияет ли освещение на рост растения. Это
обуславливает общую схему обоих экспериментов, состоящую в том, что мы, изменяя одни
компоненты ситуации, фиксируем состояние других: растение либо освещается, либо нет; гиря
либо кладется на стол, либо с него снимается. Это настолько часто встречающийся прием, что на
него даже легко не обратить внимание. Второй компонент - "световой рычаг". Он вовсе не
обязательно связан с первым. Можно, например, исследовать не зависимость роста от
освещения, а поставить задачу измерить скорость роста. К.А.Тимирязев показывает, что
эксперимент может быть смонтирован и иначе. Можно, например, заменить световой указатель
длинной легкой стрелкой. Прибор будет, разумеется, менее чувствительным, но в принципе он
пригоден для решения тех же задач.
Но в приведенных экспериментах есть и еще один элемент, который очень часто
присутствует в различных научных исследованиях. Этот элемент - постановка меток. Нам
необходимо пометить положение светового указателя на стене, ибо в противном случае мы
можем не заметить никаких изменений. В данном случае метка позволяет идентифицировать
место, но с аналогичной целью можно метить и другие объекты. При этом будет меняться
техника реализации метода, но не сам метод. Вот несколько примеров метода меток из разных
областей знания: кольцевание птиц с целью наблюдения за их перелетом, мечение муравьев в
муравейнике с целью проследить судьбу отдельного муравья, бутылки с записками в океане для
составления карты морских течений, ионизация объема газа в трубе с целью измерения скорости
потока, широко известный метод меченых атомовѕ Не следует, вероятно, думать, что все эти
методы построены по образцу друг друга, но все они имеют один общий корень в истории

Культуры: уже первобытный охотник, заламывая ветку, чтобы отметить свой путь, пользовался
этим методом.
Традиции и побочные результаты исследования
Как уже отмечалось, в сферу неведения мы проникаем непреднамеренно, т.е. побочным
образом. Это значит, что, желая одного, исследователь получает нечто другое, чего он никак не
мог ожидать. А всегда ли мы замечаем такие побочные результаты наших действий, всегда ли
мы способны их выделить и зафиксировать? Какие факторы при этом играют решающую роль?
Вот как Луиджи Гальвани описывает свое открытие, сыгравшее огромную роль в развитии
учения об электричестве: "Я разрезал и препарировал лягушкуѕ и, имея в виду совершенно
другое, поместил ее на стол, на котором находилась электрическая машинаѕ при полном
разобщении от кондуктора последней и на довольно большом расстоянии от него. Когда один из
моих помощников острием скальпеля случайно очень легко коснулся внутренних бедренных
нервов этой лягушки, то немедленно все мышцы конечностей начали так сокращаться, что
казались впавшими в сильнейшие тонические судороги. Другой же из них, который помогал нам
в опытах по электричеству, заметил, как ему казалось, что это удается тогда, когда из кондуктора
машины извлекается искраѕ Удивленный новым явлением, он тотчас же обратил на него мое
внимание, хотя я замышлял совсем другое и был поглощен своими мыслями. Тогда я зажегся
невероятным усердием и страстным желанием исследовать это явление и вынести на свет то, что
было в нем скрытого".
Вильгельм Оствальд в своей "Истории электрохимии" комментирует это описание
следующим образом: "Перед нами здесь типичная история случайного открытия. Исследователь
занят совсем другими вещами, но среди условий его работы оказывается налицо, между прочим,
такие условия, которые вызывают новые явления. Случайности этого рода встречаются гораздо
чаще, чем об этом может поведать нам история, ибо в большинстве случаев такие явления или
вовсе не замечаются, или если и замечаются, то не подвергаются научному исследованию.
Поэтому, кроме случайности здесь существенно важно еще "до невероятности страстное
желание" исследовать новый факт. Вот такое-то желание очень часто отсутствует, потому ли, что
первоначальная задача, поставленная себе исследователем, поглощает весь его интерес, так что
все новое служит лишь помехой, с устранением коей все дело и кончается, или потому, что
исследователь создает себе временное "объяснение", удовлетворяющее до известной степени его
пытливость".
В этом комментарии обращают на себя внимание следующие два обстоятельства: во-первых,
Оствальд склонен сводить успех в подобных условиях к чисто психологическим особенностям
ученого, к его "до невероятности страстному желанию" исследовать новый факт, во-вторых, с
его точки зрения, это желание исчезает, если новое явление удается сравнительно легко
объяснить. А если не удается? Этого вопроса Оствальд специально не ставит, но фактически на
него отвечает в своем последующем анализе.
"Самое интересное во всей этой истории, - пишет он, - то, что у Гальвани не было вовсе
основания приходить в столь большое волнение. Что электрические разряды вызывают
сокращения мышц, было известно уже и раньше. В такой же мере было известно, что
электрический разряд вызывает близ себя электрические процессы и в таких проводниках,
которые с первичной цепью вовсе не связаны; явление это называлось "обратным ударом"
разряда. Если бы Гальвани обладал всеми научными познаниями своего времени, ему не трудно
было бы создать себе целую теорию по поводу наблюдаемого им явления, так что пытливость
его могла бы быть вполне удовлетворена".
Может показаться, что мы приходим к довольно тривиальному результату: исследователь
обращает внимание на те явления, которые он не может пока объяснить. А зачем обращать
внимание на то, что давно понятно? Но, во-первых, уже это означает, что случайные открытия
существенно обусловлены не только теми традициями, в рамках которых имел место
неожиданный эффект, но и всей совокупностью традиций эпохи или по крайней мере данной
науки. А, во-вторых, дело не просто в трудностях объяснения. Явление должно обратить на себя
внимание, оно должно потребовать объяснения, а для этого оно должно не укладываться в
существующие представления, должно противоречить им. Одно дело, просто встретить
незнакомого человека (мало ли мы их встречаем!), другое, - встретить его там, где мы ожидали
только близких друзей.
В целом возникает следующая картина. В рамках некоторой достаточно традиционной
работы типа препарирования лягушки, мы отмечаем новый и неожиданный эффект. Дело не в
том, что эффектов подобного рода не было до сих пор, и не в том, что наряду с отмеченным, не
было каких-то других эффектов. Короче, дело не в характере объективной ситуации. Все

определяется всеми другими традициями, той нормативной средой, в которой мы работаем.
Именно эта среда выделяет случайный эффект, не принимая его в качестве чего-то обычного.
Нельзя не сказать в этой связи несколько слов о "невежестве" Гальвани, которое отмечает
Оствальд. "К счастью для науки, - пишет он, продолжая уже приведенные выше рассуждения, -
познания его не были столь широкиѕ" Но ведь Гальвани не был физиком, он был биологом и
практикующим врачом, в Болонском университете он занимал первоначально кафедру
практической анатомии, а позднее - кафедру гинекологии и акушерства. В свете этого Гальвани
можно считать своеобразным "пришельцем", но в физику он приносит не новые программы, а
способность удивляться тому, что физиков уже не удивляет.
Примером аналогичной фиксации побочного результата может служить открытие
Д.И.Ивановского. Изучая мозаичную болезнь табака и используя традиционный для того
времени метод фильтрования, Ивановский получает совершенно неожиданный результат: метод
не срабатывает, тщательно отфильтрованный сок больного растения сохраняет свои заразные
свойства. Этого нельзя не заметить, ибо это противоречит традиции. "Случай свободного
прохождения заразного начала через бактериальные фильтрыѕ - пишет Ивановский,
представлялся совершенно исключительным в микробиологии". Ивановский настолько поражен,
что предполагает первоначально, что фильтруется не сам возбудитель, а яд, растворенный в соке
больного растения. Перед нами типичный случай побочного эффекта. Однако выделение и
закрепление этого эффекта происходит в той же традиции, видоизменяя, разумеется, ее функции:
метод фильтрования становится теперь методом обнаружения "фильтрующихся вирусов".
Движение с пересадками
Предыдущий пример показывает, что выделение и осознание случайных побочных
результатов существенно связано с наличием традиций, которым эти результаты противоречат.
Традиции как бы отвергают эти результаты, они не способны их ассимилировать, и именно
поэтому случайные феномены оказываются вдруг в центре внимания. Грубо говоря, мы не
можем не заметить стену, если она перегородила нам путь.
Существует, однако, и другая возможность выделения побочных результатов,
противоположная первой. Она состоит в том, что результат, непреднамеренно полученный в
рамках одной из традиций, оказывается существенным для другой. Другая традиция как бы
"стоит на страже", чтобы подхватить побочный результат. Развитие исследования начинает
напоминать движение с пересадками: с одних традиций, которые двигали нас вперед, мы как бы
пересаживаемся на другие.
Рассмотрим в качестве иллюстрации историю открытия закона Кулона, известного каждому
со школьной скамьи. Интересно и поучительно при этом обратить внимание на то, насколько
различны и противоречивы те картины, которые предлагают нам по этому поводу историки
физики.
Известный специалист по теории упругости и сопротивлению материалов С.П. Тимошенко
пишет о Кулоне следующее: "Он изобрел для измерения малых электрических и магнитных сил
весьма чувствительные крутильные весы, а в связи с этим исследовал прочность проволоки на
кручение." Получается так, что Кулон с самого начала исходил из задачи измерения сил
взаимодействия электрических зарядов и в поисках решения каким-то чудом изобрел новый
прибор. Что касается его работ по теории упругости, то они представляют собой нечто
вторичное и целиком вытекают из идеи построения крутильных весов. Перед нами пример
непостижимого для окружающих гениального озарения. Ни о каких программах здесь не может
быть и речи.
Но так ли это? Обратимся к некоторым фактам биографии Кулона. По образованию он
инженер. Поступив на военную службу, он попадает на остров Мартинику, где на протяжении
девяти лет принимает участие в строительных работах. Свой опыт инженера он обобщает в
трактате, представленном в 1773 г. во Французскую Академию наук. Трактат посвящен
строительной механике и изучению механических свойств материалов. Вернувшись во
Францию, Кулон и здесь работает в качестве инженера и продолжает свои научные изыскания в
той же области. Уже в 1777 г. он публикует исследования об измерении кручения волос и
шелковых нитей, а позднее, в 1784 г. присоединяет к ним мемуар о кручении металлических
проволок. Две последние даты очень важны, если учесть, что первая работа Кулона,
посвященная его знаменитому закону, появилась только в 1785 г., т. е. через восемь лет после
того, как он занялся кручением нитей.
О чем все это говорит? Прежде всего о том, что исследования Кулона по теории упругости
носили совершенно самостоятельный характер и никак не вытекали из идеи измерения
электрических или магнитных взаимодействий. Кулон - инженер и по интересам, и по роду
работы, а его исследования целиком укладываются в рамки традиции или, если угодно,

парадигмы строительной механики и теории упругости. Здесь, кстати, все, что он делает, вполне
естественно и понятно и никак не нуждается в предположении гениального озарения. Итак, по
крайней мере одна научная программа в работах Кулона налицо.
Как же осуществляется переход к исследованиям в области электричества? В "Истории
физики" Б.И. Спасского читаем следующее: "Для определения силы взаимодействия между
электрическими зарядами Кулон построил специальный прибор - крутильные весы. Конструируя
этот прибор, Кулон применил ранее открытый им закон пропорциональности между углом
закручивания упругой нити и моментом силы". Спасский, в отличие от Тимошенко, не считает,
что исследования Кулона по теории упругости носили вторичный характер и вытекали из задачи
построения крутильных весов. Создавая эти весы, Кулон просто использовал уже открытый им
ранее закон закручивания проволоки. Спасский, однако, как и Тимошенко, настаивает, что весы
построены специально для электрических измерений.
Но так ли это? Парадокс заключается в том, что крутильные весы Кулону вовсе не надо было
специально строить, они у него уже были задолго до того, как он приступил к определению силы
взаимодействия между зарядами. Весы уже были, их надо было только увидеть. Действительно,
та установка, которую Кулон использовал при изучении кручения нитей - это и есть крутильные
весы. Ее нужно было только переосмыслить. В общем плане это выглядит так: изучив влияние
явления X на явление Y, мы получаем возможность использовать Y как прибор при изучении X.
Но Кулон мог и не опираться на этот общий принцип, ибо у него был конкретный образец
аналогичного функционального переосмысления экспериментальной установки в работах
основателя теории упругости Роберта Гука. Исследуя деформацию спиральных и винтовых
пружин, Гук тут же осознает свои результаты как изобретение особых "философских весов",
необходимых для того, "чтобы определять вес любого тела без применения гирь". Иными
словами, и здесь Кулон работал в рамках определенной традиции.
Итак, крутильные весы не нужно было специально ни изобретать, ни строить. Кулону
требовалось только понять, что решая одну задачу, он, сам того не желая, решил и вторую.
Определяя, как угол закручивания нити зависит от действующей силы, он получил тем самым и
метод измерения сил. Но тут мы как раз и подходим к самому интересному. До сих пор Кулон
работал, как мы уже отмечали, в традиции теории упругости и сопротивления материалов.
Однако переосмыслить свою экспериментальную установку и осознать ее как весы, он может
только благодаря другой традиции, традиции измерения. Эта последняя определяет совершенно
новую точку зрения на происходящее, она только и ждет, чтобы подхватить побочный результат
предыдущей работы.
Но переосмыслив свою экспериментальную установку как весы, Кулон точно вступает на
широкую столбовую дорогу, на которой можно встретить людей с очень разными приборами и
разными задачами. Среди того, что их объединяет, нам важно следующее: методы измерения в
широких пределах безразличны к конкретному содержанию тех дисциплин, где они
применяются. Не удивительно поэтому, что традиция измерения сразу же уводит Кулона за
пределы его первоначальной сравнительно узкой области.
"Кулон, по-видимому, интересовался не столько электричеством, сколько приборами, - пишет
Г.Липсон. - Он придумал чрезвычайно чувствительный прибор для измерения силыѕ и искал
возможности его применения". Как мы уже видели, Кулону ничего не надо было "придумывать",
но в остальном с Липсоном можно согласиться. Получив в свои руки метод измерения малых
сил, Кулон сразу становится как бы "космополитом" и начинает путешествовать из одной сферы
экспериментального исследования в другую. Правда, и теперь он не сразу приступает к
проблемам теории электричества, но начинает с исследования трения между жидкостями и
твердыми телами. Это еще раз подчеркивает, что измерение силы взаимодействия между
зарядами никогда не было его исходной задачей - ни при изучении кручения нитей, ни при
"построении" крутильных весов. Не метод строился здесь под задачу, а наоборот, наличие
метода требовало поиска соответствующих задач.
Подведем некоторые итоги. Мы пытались показать, что Кулона вовсе не посещало
гениальное озарение. Скорей наоборот, он все время движется как бы по проторенным дорогам.
Мы при этом отнюдь не хотели как-то принизить его достижения в области сопротивления
материалов и теории упругости. Он прочно вошел в историю этих дисциплин как талантливый
исследователь. Но он здесь продолжатель уже существующих традиций, которые были заложены
еще Галилео Галилеем и Робертом Гуком. Может быть, в развитии учения об электричестве он
стоит совершенно обособленно? Оказывается, что и это не так. К формулировкам, близким к
закону Кулона, чисто теоретически подходили Эпинус (1759 г.), Пристли (1771 г.), Кавендиш
(1773 г.). Иногда этот закон даже называют законом КулонаКавендиша. И в то же время
очевидно, что Кулон не помещается полностью ни в одной из этих традиций, и это выдвигает его

фигуру на совершенно особое место. Закон Кулона не мог быть вскрыт в рамках парадигмы
теории упругости, крутильные весы не могли появиться в рамках учения об электричестве.
Своеобразие Кулона в том и состоит, что он оказался в точке взаимодействия указанных
традиций, соединив их в себе неповторимым образом.
Путь Кулона - это как бы движение по проторенным дорогам, но с пересадками. Раньше эта
дорога сопротивления материалов и теории упругости, затем традиция измерения сил.
"Пересадка" возможна благодаря появлению особого объекта (в данном случае - это
экспериментальная установка при исследовании кручения), который может быть осмыслен и
использован в рамках как одной, так и другой традиции работы. Но не так ли и железнодорожная
станция, лежащая на пересечении нескольких дорог?
Крайне любопытна дальнейшая судьба закона Кулона. Его открытие, как подчеркивает Я.Г.
Дорфман, "не внеслоѕ на первых порах никаких новых результатов в развитие учения об
электричестве. Плоды этого важного открытия обозначились лишь примерно через 25 лет, когда
Пуассон с помощью этого закона решил математическую задачу о распределении заряда на
различных проводниках и системах проводников (1811 г.)". Что же произошло? Дело в том, что
закон Кулона по своей математической форме совпадает с законом всемирного тяготения
Ньютона. Именно на это и обратил внимание Пуассон, после чего в электростатику хлынули
математические методы теоретической механики, которые разрабатывались до этого в трудах
Эйлера, Лагранжа и Лапласа. Это методы математической теории потенциала. Пуассон в своей
работе 1811 г. как раз и осуществляет распространение математического понятия потенциала на
электрическое и магнитное поля. "Весь этот быстрый прогресс теории электричества, - пишет
Марио Льоцци, - был бы невозможен без предварительного развития идей и аналитических
методов теоретической механики".
И здесь, следовательно, мы имеем дело с взаимодействием различных традиций, и Пуассон
как бы осуществляет "пересадку" с одного поезда на другой. Пример показывает, что
недостаточно просто получить какой-то результат, недостаточно сделать открытие, важно, чтобы
сделанное было подхвачено какой-либо достаточно мощной традицией.
Примеров подобного рода можно привести много и без особого труда, что показывает, что
мы имеем дело с устойчивой закономерностью. Вот описание первых шагов в развитии
радиоастрономии: "Радиоастрономия зародилась в 19311932 гг., когда в процессе экспериментов
по исследованию высокочастотных радиопомех в атмосфере (высокочастотных для обычного
радиовещания, но низкочастотных с точки зрения радиоастрономии) Янский из лаборатории
телефонной компании "Белл" обнаружил, что "Полученные данныеѕ указывают на присутствие
трех отдельных групп шумов: группа 1 - шумы от местных гроз; 2 - шумы от далеких гроз и
группа 3 - постоянный свистящий шум неизвестного происхождения". Позднее Янский выяснил,
что неизвестные радиоволны приходят от центра Млечного Пути.
Для того, чтобы стать открытием, новый метод должен был проникнуть в астрономию, но
астрономы не обратили на работы Янского почти никакого внимания. Успеха добивается его
последователь радиоинженер Рибер, который строит около своего дома первый параболический
радиотелескоп, изучает астрофизику и вступает в личные контакты с астрономами. Только
публикация в 1940 г. первых результатов Рибера послужила толчком к объединению усилий
астрономов и радиоинженеров.
С аналогичной ситуацией мы сталкиваемся у истоков воздушной археологии. Один из
пионеров этого метода Кроуфорд считает датой его рождения 1922 г. Решающий эпизод состоял
в следующем: Кроуфорда попросили посмотреть несколько аэрофотоснимков, сделанных
офицерами британских ВВС; военным показалось, что на снимках есть "что-то
археологическое". Это "археологическое" было прежде всего древними межевыми валами,
исследованием которых Кроуфорд тщетно пытался заниматься еще в юности. "Я хорошо помню,
- пишет он, - как все произошло. Кларк-Холл показал мне свои снимки. Они были покрыты
прямоугольными белыми фигурами, которые сразу же напомнили мне то, что я тщетно пытался
нанести на карту около десяти лет назад. Здесь, на этих нескольких фотографиях, был ответ на
мучивший меня вопрос".
Трудно заподозрить военных в недостаточной традиционности. Очевидно, что они вовсе не
собирались заниматься археологией. Археологические данные появляются на аэрофотоснимках
столь же неожиданно, как космические источники радиоволн в исследованиях радиоинженера
Янского. Традиционен и Кроуфорд, когда узнает на фотоснимках давно знакомые ему в
принципе объекты. Все традиционны, и тем не менее происходит революция. Все полностью
соответствует уже рассмотренной нами схеме: побочные результаты, полученные в рамках
одной традиции, подхватываются другой, которая точно стоит на страже.
Метафорические программы и взаимодействие наук

Нередко новации в развитии науки бывают обусловлены переносом образцов из одной
области знания в другую в форме своеобразных метафор.
Поясним это раньше на простом бытовом примере. Представьте себе добросовестного
канцелярского служаку, который на каждого посетителя заполняет карточку с указанием
фамилии, года и места рождения, национальности, родителейѕ... Его работа стандартна и
традиционна, хотя каждый раз он имеет дело с новым человеком и никого не опрашивает
дважды. И вот неожиданно его переводят из канцелярии в библиотеку и предлагают составить
каталог с описанием имеющихся книг. Предположим, что наш герой абсолютно не знаком с
библиотечным делом и не получил никаких инструкций. Может ли он и на новом месте
следовать прежним образцам? Может, если перейдет к их метафорическому истолкованию.
Книга - это аналог человека, и она тоже имеет "фамилию", т. е. название, год и место
"рождения", т. е. издания, "национальность", т. е. язык, на котором она написана, "родителей", т.
е. автора.
Но разве не то же самое происходит тогда, когда по образцу одной научной дисциплины или
одной теории строятся науки или теории-близнецы? Вспомним пример с экологией, которая,
возникнув как биологическая дисциплина, уже породила немало таких близнецов: экология
преступности, экология народонаселения, культурная экологияѕ Разве выражение "экология
преступности" не напоминает метафоры типа "дыхание эпохи" или " бег времени"?
Проанализируем еще один, несколько более сложный пример. В развитии геоморфологии,
науки о формах рельефа, огромную роль сыграла теория эрозионных циклов В.М. Дэвиса.
Согласно этой теории, все разнообразные формы рельефа образуются под воздействием двух
основных факторов - тектонических поднятий суши и обратно направленных процессов эрозии.
Не вызывает сомнения тот факт, что Дэвис работал в определенных традициях. В каких именно?
На этот вопрос уверенно и однозначно отвечает известный географ и историк географии
К.Грегори. "Образцом здесь, - пишет он, - служила концепция Дарвина о развитии коралловых
островов, выдвинутая в 1842 г.". Итак, одна теория строится по образцу другой.
И действительно, есть явное сходство между дарвиновской теорией коралловых рифов и
концепцией эрозионных циклов Дэвиса. У Дарвина все определяется соотношением двух
процессов: медленного опускания морского дна, с одной стороны, и роста кораллов, с другой. У
Дэвиса - поднятие сущи, с одной стороны, и процесс эрозионного воздействия текучих вод на
возвышенный участок, с другой. В обоих случаях два фактора, как бы противоборствуя друг
другу, определяют тем самым различные стадии развития объекта. У Дарвина вследствие
опускания суши на поверхности океана остается только одна коралловая постройка - атолл; у
Дэвиса вследствие эрозии - почти плоская равнина - пенеплен. Перед нами один и тот же
принцип построения модели, использованный при изучении очень разных явлений. Одна теория
- это метафорическое истолкование другой.
Стоит задать вопрос: а как возникла теория образования коралловых островов Дарвина?
Обратимся к его собственным воспоминаниям. "Ни один другой мой труд, - пишет Дарвин, - не
был начат в таком чисто дедуктивном плане, как этот, ибо вся теория была придумана мною,
когда я находился на западном берегу Южной Америки, до того, как я увидел хотя бы один
настоящий коралловый рифѕ Правда, нужно заметить, что в течение двух предшествующих лет я
имел возможность непрерывно наблюдать то действие, которое оказывали на берега Южной
Америки перемежающееся поднятие суши совместно с процессами денудации и образования
осадочных отложений. Это с необходимостью привело меня к длительным размышлениям о
результатах процесса опускания [суши], и было уже нетрудно мысленно заместить непрерывное
образование осадочных отложений ростом кораллов, направленным вверх".
Обратите внимание, Дарвин при построении своей теории идет тем же самым путем, каким
впоследствии пойдет Дэвис. Опять две сходные теоретические концепции: опускание суши и
накопление осадков в одном случае, и опускание дна океана и рост кораллов в другом. Первая из
этих концепций принадлежит не Дарвину. Путешествуя на "Бигле", он в качестве настольной
книги возил с собой "Принципы геологии" Лайеля, где даже на обложку было вынесено
вошедшее потом во все учебники изображение колонн храма Юпитера-Сераписа со следами
поднятий и погружений.
Проблема стационарности социальных эстафет
Предыдущее изложение строилось в рамках резкого противопоставления новаций и
традиций. А как возможны сами традиции? Этот вопрос пока не возникал, а между тем он не
только правомерен, но приводит к более глубокому пониманию процессов развития познания и
науки. В основе любых традиций, как мы уже отмечали, лежит механизм социальных эстафет,
т.е. механизм воспроизведения непосредственных образцов поведения и деятельности. В чем
суть этого механизма? Нас здесь не будут интересовать вопросы физиологии или психологии

подражания, они к делу не относятся. Главное, как мы покажем, - это проблемы
социокультурного плана.
С конца прошлого века и до сравнительно недавнего времени считалось, что ребенок
овладевает речью путем подражания. Это представлялось почти очевидным фактом и не
вызывало никаких возражений. Однако где-то за последние два десятка лет ситуация резко
изменилась, и в литературе по психолингвистике стали звучать все более и более резкие голоса,
доказывающие, что подражание, или имитация, ничего не объясняет и что ребенок вообще не
способен подражать. Чем это было вызвано? Считается, что гипотеза имитации не может
объяснить таких фактов, как появление в детской речи неологизмов, фразовых структур и
грамматических форм, которые ребенок никогда не мог слышать от взрослых, т.е. явлений,
отсутствующих в языке-образце. Многие исследователи считают одной из важных
специфических особенностей детской речи ее многозначность или, точнее, диффузность. Так,
например, ребенок может назвать одним словом кошку и все меховые предметы, часы и плоские
круги, куклу и все, чем можно играть. Нередко это интерпретируют в том смысле, что главное
место при овладении речью занимает не имитация, а генерализация.
Рассмотрим эти возражения, ибо они крайне важны для понимания механизма
воспроизведения образцов. В свете того, что мы уже говорили об эстафетах и о социальных
куматоидах вообще, противопоставление имитации и генерализации лишено смысла.
Воспроизведение образцов деятельности, как правило, предполагает смену материала: один и тот
же гвоздь не забивается дважды, один и тот же дом дважды не строится. Поэтому
воспроизведение образца, или его имитация, всегда представляют собой и генерализацию.
Другое дело, что генерализация, осуществляемая ребенком, не совпадает с тем, что ждут от него
взрослые. Ребенку показывают на кошку и говорят: "это - кошка", желая, чтбы он делал нечто
подобное применительно к других кошкам, а он почему-то начианет называть кошкой меховую
шапку. Вот тут мы, действительно, сталкиваемся с интересным явлением, заслуживающим
анализа.
Казалось бы, все просто: мы указали ребенку образец наименования, он должен этот образец
воспроизводить, т.е. обозначать словом "кошка" только кошек. А если он называет так шапку, то
какая же это имитация? Концепция социальных эстафет не выдерживает критики. Но стоит
вдуматься в ситуацию и становится ясно, что ребенок поступает вполне правильно, точнее,
единственно возможным способом. Мы требуем от него, чтобы он называл словом "кошка" все
предметы, похожие на тот, который был указан. А разве меховая шапка не похожа на кошку?
Вообще говоря, на кошку похоже решительно все. В мире вообще нет двух предметов, между
которыми нельзя было бы установить сходства. Отсюда следует очень важный вывод: отдельно
взятый образец не задает никакого четкого множества возможных реализаций. Но тогда какой же
это образец? Да, отдельно взятый "образец" просто не является образцом, ибо его реализация
есть нечто неопределенное.
Впервые это понял Людвиг Витгенштейн. Воспользуемся его примером. Допустим, мы хотим
задать образец употребления слова "два" и произносим это слово, указывая на группу из двух
орехов. В чем должно состоять подражание? "Ведь тот, кому предъявляют эту дефиницию, -
пишет Л.Витгенштейн, - вовсе не знает, что именно хотят обозначить словом "два"; он
предположит, что ты называешь словом "два" эту группу орехов! Он может это предположить;
но, возможно, он этого и не предположитѕ С таким же успехом он мог бы, услышав, как я даю
указательное определение собственному имени, понять его как цветообозначение, как название
расы или даже как название некоторой стороны света".
И все же мы постоянно пользуемся такими указательными (остенсивными) определениями и
пользуемся вполне успешно. В свете всего сказанного это тоже нуждается в объяснении. Секрет,
вероятно, в том, что образцы никогда не демонстрируются изолированно, но всегда в
определенном конкретном контексте, куда входит и предметное окружение, и множество других
образцов. Если поэтому в присутствии незнакомых людей вы указываете на себя и называете
свое имя, то очень много шансов, что вас поймут правильно. Никто, например, не будет
воспринимать это как обозначение цвета вашей рубашки или страны света хотя бы потому, что
образцы соответствующих обозначений уже есть у присутствующих.
Вот что пишет по этому поводу автор известного курса теоретической лингвистики Джон
Лайонз: "Ребенок, овладевающий английским языком, не может овладеть сначала референцией
слова green, а затем, поочередно, референцией слова blue или yellow так, чтобы в конкретный
момент времени можно было бы сказать, что он знает референцию одного слова, но не знает
референции другогоѕ... Следует предположить, что на протяжении определенного периода
времени ребенок постепенно узнает позицию слова green относительно слова blue и yellow, а
слова yellow относительно слов green и orange и т.д. до тех пор, пока он не узнает позиции

каждого цветообозначения относительно его соседа в данной лексической системе и
приблизительного прохождения границ той области в континууме данного поля, которая
покрывается каждым словом". Итак, отдельное цветообозначение просто не имеет определенной
референции, оно приобретает ее только в единстве с совокупностью других цветообозначений.
Обобщая это, мы получаем еще один принципиальный тезис: содержание эстафет, их
относительная стационарность, сам факт их существования - все это эффект социокультурной
целостности или, что то же самое, эффект контекста.
Нетрудно проиллюстрировать решающую роль контекста при понимании не только
отдельных слов, но и целых предложений. Допустим, вы произносите фразу: "Сейчас восемь
часов утра". Как ее воспримет ваш собеседник? В одной ситуации он может вскочить и
воскликнуть, что он опаздывает на работу, в другой - зевнуть и сказать, что еще можно поспать.
Но это, можете вы сказать, не сама фраза, а выводы из нее, а фраза имеет один и тот же
устойчивый смысл: стрелка часов остановилась на указанном делении циферблата. Это так, если
у вас стрелочные часы, а если они цифровые? А не приобретает ли эта фраза несколько иной
смысл в ситуации, когда вы слышите сигнал проверки времени? Надо учесть и тот факт, что
само наличие современных часов - это тоже элемент контекста. А как аналогичную фразу
воспринимали в эпоху песочных или водяных часов?
Было бы в высшей степени неверно воспринимать все сказанное в свете привычных и
достаточно тривиальных представлений: да, все зависит от обстоятельств, от окружения, любой
предмет меняется под воздействием внешних условийѕ Нет, дело не в этом. Мы сталкиваемся
здесь с принципиально новой ситуацией. Отдельное слово, отдельная фраза просто не
существуют вне контекста, контекст их не изменяет, а порождает. Иными словами, мы должны
перестать мыслить в рамках идеологии элементаризма, согласно которой целое состоит из
частей. Человек живет и действует в некотором универсуме эстафет, но если мы попытаемся
разобрать это множество на отдельные элементы, нас постигнет неудача, ибо элементы при этом
теряют свою определенность. Ситуация несколько парадоксальная: целое существует как нечто
достаточно определенное во всех своих частях, но эти части при попытке их выделения
фактически перестают существовать.
С этой странной, с точки зрения здравого смысла, ситуацией прежде всего столкнулись
гуманитарии, потом физики. Где-то в начале двадцатых годов в "Экспериментальной
лаборатории" известного кинорежиссера Л.В.Кулешова был поставлен такой эксперимент. Взяв
из старого фильма крупный план актера Мозжухина (притом весьма невыразительный), Кулешов
смонтировал его с кадрами, на которых были изображены тарелка супа, гроб и ребенок. Когда
смонтированные таким образом три сцены были показаны непосвященным и ничего не
подозревающим зрителям, они были поражены, с каким искусством Мозжухин последовательно
передает чувство голода, глубокой печали и отцовского умиления.
На основании аналогичных экспериментов крупный психолог начала ХХ в. Макс Вертгеймер
писал в 1924 г.: "Долгое время казалось само собой разумеющимсяѕ что наука может строиться
только следующим образом: если я имею что-то, что должно быть исследовано научноѕ тогда
сначала я должен понять это как составное, как какой-то комплекс, который необходимо
расчленить на составляющие элементы, изучить закономерные отношения, существующие
между ними, и лишь затем я прихожу к решению проблемы: путем составления имеющихся
элементовѕ я восстанавливаю комплекс." Не трудно видеть, что речь идет о единстве анализа и
синтеза в научном мышлении. И именно от этого традиционного подхода мы, с точки зрения
Вертгеймера, должны отказаться. Все дело в том, пишет он, что "существуют связи, при которых
то, что происходит в целом, не выводится из элементов, существующих якобы в виде отдельных
кусков, связываемых потом вместе, а, напротив, то, что проявляется в отдельной части этого
целого, определяется внутренним структурным законом всего этого целого".
А вот как та же идея звучит в современном курсе квантовой механики: "ѕКвантовая механика
в принципе отрицает возможность описания мира путем деления его на части с полным
описанием каждой отдельной части - именно эту процедуру часто считают неотъемлемой
характеристикой научного прогресса".
Но вернемся к нашей основной теме. Социальные эстафеты - это порождение
социокультурной целостности. Они, как уже показано, не существуют сами по себе, но только в
определенном контексте. Поэтому смена контекста всегда вызывает и изменение содержания
образцов. Но, с другой стороны, такая смена неизбежна, она постоянно имеет место. Строго
говоря, каждый акт реализации существующих образцов порождает новые образцы, а
следовательно, и смену контекста. В объяснении нуждается не столько постоянное появление
нового, сколько удивительная стационарность некоторых эстафет типа эстафет, задающих
грамматические структуры языка, или эстафет фольклора.

Надо сказать, что для ХХ в. вообще характерна такая переориентация с поиска причин
изменения и развития на анализ устойчивости, стационарности и самоорганизации. В
значительной степени это коснулось и философии науки. Приведем высказывание известного
специалиста в этой области Ст. Тулмина: "Почти во всей интеллектуальной истории
устойчивость и универсальность наших фундаментальных форм мышления считалась
надлежащей и естественной; тем феноменом, который нужно или доказать, или оправдать, были
интеллектуальные изменения. Наша нынешняя позиция меняет ситуацию. Интеллектуальный
поток, а не интеллектуальная неизменность - вот то, чего следует ожидать теперь; любые
постоянные, устойчивые или универсальные черты, которые можно обнаружить в действительно
существующих моделях мышления, становятся теперь теми "явлениями", которые требуют
объяснения".
В свете изложенного можно построить общую и принципиальную модель развития науки и
культуры. Представьте себе, что имеется некоторый исходный набор образцов, в рамках которых
осуществляется деятельность. Каждый акт их реализации, как уже отмечалось, есть порождение
новых образцов, в чем-то отличных от предыдущих. Эти последние, однако, теперь тоже
воспринимаются в новом контексте и приобретают новое содержание. Образно выражаясь,
можно сказать, что "генофонд" культуры потенциально бесконечен.
Приведем конкретный пример такого преобразования старых образцов. _В работах
Эйнштейна несколько раз встречается аналогия между специальной теорией относительности и
термодинамикой. "Общий принцип специальной теории относительности, - пишет он, -
содержится в постулате: законы физики инвариантны относительно преобразований Лоренца
(дающих переход от одной инерциальной системы к любой другой инерциальной системе). Это и
есть ограничительный принцип для законов природы, который можно сравнить с лежащим в
основе термодинамики ограничительным принципом несуществования вечного двигателя". Это
показывает, что Эйнштейн при понимании характера и места своей теории опирался на образцы
классической физики.
А теперь посмотрим, как воспринимается теория относительности в свете квантовой
механики. "Положив в основу нового способа описания, - пишет В.А.Фок, - результаты
взаимодействия микрообъекта с прибором, мы тем самым вводим важное понятие
относительности к средствам наблюдения, обобщающее давно известное понятие
относительности к системе отсчета". Теперь уже теория относительности в свою очередь
выступает в функции образца, но теперь уже при понимании и интепретации физики
неклассической. Следует вспомнить здесь, что с этой интерпретацией сам Эйнштейн так и не
согласился.
Вот что пишет И.Р.Пригожин по этому поводу: "Сам Эйнштейн полагал, что невозможность
передачи информации со скоростью выше скорости света позволила ему сделать утверждение,
аналогичное содержащемуся в принципах термодинамикиѕ Однако современники и в еще
большей степени послеэйнштейновское поколение физиков извлекли из успеха относительности
совсем другой урок. Для них относительность означала невозможность описания природы извне:
физика делается людьми и для людей. Таков, например, урок, который Гейзенберг перенес на
квантовую механикуѕ... Если мы вспомним глубокое убеждение Эйнштейна, что "физика - это
попытка постичь реальность такой, какая она есть, безотносительно к тому факту, что ее
наблюдают", мы уже можем понять и триумф Эйнштейна, и коллизии в интерпретациях, которые
за ним последовали".
Приведенный пример не следует воспринимать как движение с пересадками, хотя такие
ассоциации здесь и могут возникнуть. Квантовая механика вовсе не строилась по образцу
специальной теории относительности. Но уже будучи созданной, она вкладывает в последнюю
новое содержание, с которым никогда не соглашался сам Эйнштейн, но которое становится тем
не менее достоянием культуры.
Тот факт, что содержание образцов определяется контекстом, порождает трудности
исторической реконструкции и соответственно - основные методологические проблемы
историко-научного и вообще исторического исследования. Как возможно понимание науки или
культуры прошлых эпох, если мы неизбежно воспринимаем их в нашем современном контексте?
Оглавление

Глава 6
ТРАДИЦИИ И ФЕНОМЕН ЗНАНИЯ

Знание - это то, к чему мы все настолько привыкли, что очень редко задаем себе знаменитый
фаустовский вопрос: Что значит знать? А между тем, привычка - это вовсе не знание. Скорей
даже наоборот, ибо, как отмечал И.С.Тургенев: "Ничего мы не знаем так мало, как именно то,
что у нас беспрестанно перед глазами". В значительной степени это относится и к самому
знанию. Иными словами, мы очень плохо знаем, что такое знание.
"Третий мир" Карла Поппера
Карл Поппер предложил в 1967 году различать следующие три "мира": во-первых, мир
физических объектов или физических состояний; во-вторых, мир состояний сознания,
мыслительных (ментальных) состояний, в-третьих, мир объективного содержания мышления,
мир научных идей, проблем, поэтических мыслей и произведений искусства. Этот "третий мир"
вполне объективен и осязаем. Это мир книг, библиотек, географических карт, мир
произведениий живописиѕ Книга, согласно Попперу, содержит объективное знание независимо
от того, прочитает ее кто-нибудь или не прочитает. Важно только то, что она потенциально
может быть прочитана и понята. Это примерно так же как осиное гнездо является осиным
гнездом, даже если оно покинуто, и осы там не живут.
Концепция Поппера подчеркивает своеобразие и загадочность знания как объекта
исследования: для того, чтобы найти ему место в цепи явлений, понадобилось выделить особый
"третий мир". Настаивая на самостоятельном и независимом существовании этого мира, Поппер
предлагает следующий мысленный зксперимент. Представьте себе, что уничтожены все наши
машины и орудия труда, а также все субъективные знания и навыки, позволявшие пользоваться
ими. Восстановится ли цивилизация? Да, отвечает Поппер, если при этом сохранятся библиотеки
и наша способность читать и понимать книги. В противном случае для восстановления
цивилизации потребуются тысячи лет.
Нам представляется, что рассуждения Поппера несколько противоречивы. Допустим, что в
условиях предложенного эксперимента мы открываем учебник физики и наталкиваемся на так
называемое правило буравчика, задающее направление линий напряженности магнитного поля
прямого тока: "если поступательное движение буравчика сопоставить направлению тока, то
направление вращения его рукоятки дает направление магнитных линий напряженности".
Сумеем ли мы понять это правило в рамках попперовского мысленного эксперимента? Будет ли
оно нести для нас какую-то информацию? Не забудьте, что Поппер предложил уничтожить и
орудия труда, и навыки их использования. Короче, мы не знаем, что такое буравчик, никогда его
не видели, и никто нам не демонстрировал, как им пользоваться.
Поппер, конечно, мог бы возразить и сказать, что буравчик описан в курсе механики, что в
литературе можно найти указания, как нарезать резьбу и т.д. и т.п. Но значит ли это, что весь
наш практический опыт зафиксирован в виде текстов? Эксперимент Поппера фактически это
предполагает. Но ведь уже ребенок, не читая никаких текстов, умеет резать, пилить, завинчивать,
связывать, склеивать, зажигать, сворачивать, катить, рубить, перемешиватьѕ И все эти действия,
список которых, как ясно каждому, можно продолжать и продолжать, существуют и
воспроизводятся в конкретном орудийном контексте, в контексте искусственно созданных
вещей, окружающих ребенка с самых первых его дней. У нас поэтому нет никакой
необходимости фиксировать в текстах элементарные трудовые навыки, даже если бы это было
возможно. Но это и невозможно, ибо сам язык уже предполагает их наличие. Поэтому,
уничтожив все орудия и соответствующие им навыки, мы уничтожили и цивилизацию. Книги
нам не помогут.
И все же Поппер, как нам представляется, прав, выделяя мир знания в качестве особого
третьего мира. Но этот особый мир - это не мир книг и библиотек, а мир социальных эстафет,
включая и эстафеты речевой деятельности, и эстафеты элементарных трудовых операций. Выше
мы уже отмечали, что знание - это куматоид. Конечно, современное научное знание не
существует без книг, но книги - это только материал, только среда, на которой живут эстафеты
понимания и интерпретации текстов, включающие в свою очередь в действие другие эстафеты,
уже непосредственно образующие содержание знания.
Книга в чем-то подобна магнитофонной ленте, на которой записана симфония Бетховена.
Сама лента - это еще не музыка. Нам необходимо вдобавок считывающее устройство и
устройство, преобразующее электромагнитные колебания в звук. Что же такое знание, если
пользоваться приведенной аналогией? Это и не лента, и не музыка сами по себе, это то
устройство, которое позволяет перейти от одного к другому. Знание прежде всего - это
некоторое особое устройство памяти.
Знание как механизм социальной памяти
Вероятно, в истории человечества был период, когда вся деятельность людей
воспроизводилась исключительно на уровне непосредственно данных образцов. Однако было бы

абсурдным пытаться представить таким образом современную культуру. Здесь появляется
особое устройство памяти, появляется знание. Что же это такое в свете изложенных выше
представлений? Не вдаваясь в детали этой проблемы, мы ограничимся построением крайне
упрощенной, хотя и принципиальной модели.
Знание, разумеется, не отрицает эстафет и не существует без них. Но эстафетный механизм
очень ограничен в своих возможностях, он ограничен, образно выражаясь, нашим
индивидуальным полем зрения. Каждый человек может воспроизводить только то, что он
непосредственно наблюдал, он владеет только той совокупностью образцов, которая была ему
продемонстрирована. Что же делать, если мы попадаем в ситуацию, в которой наши образцы не
срабатывают? Как мобилизовать весь социальный опыт? Конечно, нас выручает язык. Владея
языком, мы можем спросить совета. При этом приглашенный нами консультант может
поступить двояким образом: а) он может просто показать нам, как надо действовать в ситуации,
в которую мы попали; б) он может объяснить на словах, как надо действовать, т.е. описать
способ действия. Первое более просто, но предполагает, что консультант включен с нами в одну
и ту же ситуацию. Совет второго типа можно дать заочно, но для этого требуется, чтобы мы
были способны описать ситуацию, которая нас интересует. Кроме того консультант в этом
случае должен уметь разложить сложное действие на более простые элементы, доступные тому,
кого он консультирует.
Однако и непосредственная речевая коммуникация имеет свои границы. Она предполагает,
что необходимые консультанты всегда имеются под рукой. Поскольку это далеко не всегда так,
может возникнуть традиция их организации. Один из таких случаев описан у Геродота. "Есть у
вавилонян, - пишет он, - ѕ весьма разумный обычай. Страдающих каким-нибудь недугом они
выносят на рынок (у них ведь нет врачей). Прохожие дают больному советы [о его болезни]
(если кто-нибудь из них или сам страдал подобным недугом, или видел его у другого). Затем
прохожие советуют больному и объясняют, как сами они исцелились от подобного недуга или
видели исцеление других. Молча проходить мимо больного человека у них запрещено: каждый
должен спрашивать, в чем его недуг". Будем называть явления подобного рода информационным
рынком. По сути дела, и в наше время имеет место нечто подобное: мы собираем медицинские
консилиумы, экспертные комиссии, научные симпозиумыѕ... При всем различии этих явлений их
объединяет одна общая особенность: происходит организация не знаний, не опыта самого по
себе, а его носителей.
Как же возникает знание и что это такое? Начнем с простой аналогии. Н.И.Зибер, ссылаясь на
Коцебу, описывает следующий способ ведения торговли между чукчами и чибуками в Северной
Америке: "Чужеземец является, кладет на берег известные товары и потом удаляется; тогда
является чибук, рассматривает вещи, кладет столько кож рядом, сколько считает нужным дать, и
уходит в свою очередь. После этого чужеземец опять приближается и рассматривает
предложенное ему; если он удовлетворен этим, он берет шкуры и оставляет вместо них товары,
если же нет, то он оставляет все вещи на месте, удаляется вторично и ожидает придачи от
покупателя. Так идет вся торговля, глухо и молчаливоѕ...".
Перед нами не только акт товарообмена, но и акт коммуникации, ибо стороны некоторое
время ведут переговоры, задавая молчаливые вопросы и получая соответствующие ответы.
Дождемся конца их диалога и сохраним разложенные товары. То, что мы получили, вполне
можно рассматривать как прейскурант, т.е. как знание о ценах товаров. При этом происходит
следующее: достигнутое в ходе торговли соглашение мы начинаем рассматривать как образец
для дальнейшего воспроизведения. Нечто подобное возможно, однако, не только на товарном, но
и на информационном рынке. Здесь тоже одна сторона задает вопросы, другая дает ответ.
Возьмем эту ситуацию в качестве образца для воспроизведения и получим знание уже в полном
смысле слова. Представим себе, например, что в ситуации, описанной Геродотом, один из
участников описывает свою болезнь, а другой - способ лечения. Закрепив этот акт
коммуникации в качестве образца путем устного воспроизведения или письменно, мы получим
знание типа: болезнь с такими-то симптомами лечится таким-то путем. Первые дошедшие до нас
системы знаний как раз и представляют собой списки рецептов такого рода. Это либо
медицинские рецепты, записанные на глиняных табличках или папирусах, либо списки
математических задач с решениями.
Если принять предложенную модель, то знание выглядит как особая эстафета, в рамках
которой закрепляются и транслируются акты коммуникации, акты общения "консультанта" с
"пациентом". В самом исходном таком акте элементы будущего знания распределены между
разными участниками: один формулирует задачу, другой указывает способ решения. Эстафеты,
формирующие знание, закрепляют единство этих элементов, и мы получаем чисто вербальную
форму фиксации опыта, защищенную от ситуативности коммуникационных актов.

Строение знания и его содержание
Представим себе наивного новичка в минералогическом музее. Его внимание привлекает
кристалл, под которым лежит табличка с надписью: "Мусковит, Родопы". Мы, конечно,
предполагаем, что наш герой умеет читать и способен сообразить, что табличка относится
именно к данному кристаллу, а не к тому, который расположен справа или на другой витрине. В
принципе это не очевидно, и свидетельствует, что герой работает в некоторой традиции и не
первый раз сталкивается с подобного рода табличками. Может быть, к примеру, он бывал в
зоопарке и помнит, что там были аналогичные таблички на клетках с животными.
Если это так, то воспринятый текст, куда, кстати, входит в данном случае не только табличка,
но и кристалл, включает для нашего героя в действие по крайней мере две социальные эстафеты,
потенциальным участником которых он был. Во-первых, вспомнив про зоопарк, он правильно
соотносит табличку с кристаллом, во-вторых, понимает, что речь идет о названии, что минерал
называется "мусковит". Образцы использования имен у него, конечно, есть.
Допустим что наш герой не знает, что такое Родопы. Тогда он может предположить, что
минерал имеет не одно, а два названия. Однако, увидев на другой витрине надпись "Гранат, форт
Врангеля, Аляска", он поймет, что "Родопы" - это, скорее всего, не название минерала, а
указание местонахождения. Это значит, что он начинает осваивать"синтаксис" нашего текста и
понимать, что на первом месте расположен объект знания, на втором - имя, на третьем - имя
географического места. Термин "Родопы", как мы уже отмечали, не вызывает у него никаких
ассоциаций, но термин "Аляска" подключает еще одну эстафету: Аляску, например, он может
найти на географической карте.
Итак, прежде всего наш герой должен правильно прочитать текст, разобравшись в его
"синтаксической" структуре. Текст должен быть прочитан примерно так: "Данный минерал
называется "мусковит" и найден в Родопах". Мы не предполагаем, что герой должен обязательно
произнести приведенную фразу, нам важно только то, что он соотнес текст с имеющимися у него
образцами и выделил в нем функциональные элементы: кристалл - это функционально то же
самое, что бегемот в зоопарке; "мусковит" - это то же самое, что имя "бегемот"; "Родопы" - это
то же самое, что "форт Врангеля, Аляска". Будем условно называть эти социальные эстафеты
синтаксическими.
Но что нового получил наш герой, правильно прочитав текст, каково содержание
представленного ему знания? Здесь возможны несколько вариантов. Рассмотрим их по порядку.
1. Предположим для начала, что герой ничего никогда не слышал о мусковите и о Родопах. В
этом случае он получает, только образцы использования имен и ничего больше. Можно сказать,
что он правильно ориентируется в строении знания, но не овладел его содержанием. 2.
Предположим теперь, что новичок все же кое-что читал о минералах и о мусковите в том числе.
В этом случае он получает возможность применить свои знания, впервые соотнеся их с
конкретным предметом. Аналогичным образом, если он читал о Родопах, то способен теперь
найти на карте место, где имеет смысл искать подобные кристаллы.
О чем говорит приведенный пример? Во-первых, он показывает, что знание - это некоторая
эстафетная структура, и все включенные в нее эстафеты можно разбить на две группы: одни
(синтаксические эстафеты) образуют как бы устройство ячейки памяти, другие - ее содержание.
При этом ясно, что содержание одной и той же ячейки может быть различным. В нашем примере
все зависело от предшествующего опыта героя, но можно рассматривать не индивидуальный, а
социальный опыт в его историческом развитии. Хорошо, в частности, видно, что, чем богаче
опыт, тем богаче и содержание знания. Во-вторых, пример показывает, что содержание знания
состоит в соотнесении предшествующего опыта с новым объектом или ситуацией. Знание
"перебрасывает" опыт в новую ситуацию, в рамках которой он еще не использовался. Поскольку
опыт в простейшем случае - это эстафеты, то знания, как мы уже отмечали, - это своеобразные
"волноводы".
Согласно сказанному, в самом содержании знания можно также вычленить два злемента: во-
первых, это указание средствами языка или с помощью образцов, как в приведенном примере,
тех объектов или ситуаций, куда переносится предшествующий опыт, во-вторых, сам этот опыт.
Указанные таким образом объекты или ситуации - это референты знания. Переносимый опыт,
который существует чаще всего в форме эстафет, мы будем называть репрезентатором.
Построение знания, с этой точки зрения, - это поиск репрезентаторов для тех или иных объектов
или ситуаций.
Понятие репрезентатора
Что же такое репрезентатор? Попробуем теперь подойти к этой теме как бы с другого конца,
отталкиваясь от общего вопроса о природе познания. Что значит познать какое-нибудь явление?
Самый общий ответ такой: познание - это сведение неизвестного к известному. Но что в

конечном итоге считать известным? Может быть, это то, что мы многократно наблюдали, много
раз видели? Но многократно наблюдаемое еще не есть познанное. Люди тысячи лет наблюдали
грозовые явления, однако, первый существенный шаг в их познании совершил только Вениамин
Франклин, показав, что молния - это та же самая электрическая искра, которую мы можем
получить от лейденской банки. А лейденская банка отличается одним существенным качеством:
она есть продукт нашей деятельности. Естественно, возникает мысль, что в качестве того, что
известно, фигурирует в познании именно деятельность и ее элементы. Познать - значит прямо
или косвенно, но как-то соотнести изучаемое явление с человеческой деятельностью,
воспроизводимой в конечном итоге в рамках определенных социальных эстафет.
Совсем иным путем мы снова приходим к понятию репрезентатора. Говоря при этом о
деятельности, вовсе не обязательно иметь в виду материальное производство и потребление. В
качестве репрезентаторов могут выступать способы решения познавательных задач, например,
экспериментальные или теоретические методы, включая методы математического
моделирования и расчета. Первые дошедшие до нас системы знаний - это списки решенных
математических задач или медицинских рецептов.
Картину можно конкретизировать, если рассмотреть некоторые эксперименты, связанные с
развитием детской речи. Возьмите ребенка около 5 лет и задавайте ему однотипные вопросы
относительно хорошо знакомых ему окружающих предметов: Что такое нож? Что такое хлеб?
Важно при этом, чтобы ребенок не слышал предварительно каких-либо определений, даваемых
взрослыми, и не мог их копировать. Ответы будут носить примерно такой характер: "Что такое
нож?" - "Резать." - "Что такое хлеб?" - "Его едят." - "Что такое стул?" - "Сидеть." Короче говоря,
ребенок чаще всего связывает окружающие предметы прежде всего с действием. Именно
действие, характер использования предмета составляет содержание того или иного понятия.
Указанные эксперименты описаны в работе Рыбникова "Язык ребенка", 1926 года издания.
Вот несколько сокращенный перечень ответов детей разного возраста на вопрос "что такое
нож?", взятый из этой книги.
5 лет. Резать хлеб.
6 лет. Режут хлеб им. Из железа не весь.
7 лет. Резать хлеб, ветчину, мясо. Он из железа.
8 лет. Им все режут. Из железа, у него приделана ручка деревянная.
9 лет. Нож из железа и стали, с насаженной стальной и деревянной ручкой.
Обратите внимание, первоначально доминируют характеристики такого типа: "нож - это то,
чем режут"; но постепенно появляются и развиваются определения, казалось бы, совсем иного
характера: "нож сделан из железа и насажен на рукоятку". Можно ли первые принципиально и
категорически противопоставить вторым? В рамках нашего обсуждения, вероятно, нет. В одном
случае указывается, как нож используется, как он функционирует в качестве средства
человеческой практической деятельности, в другом - как он создается, производится, т.е. как он
может быть получен в качестве продукта. Иными словами, в обоих случаях речь идет об
указании операций, способов действия с предметами, об указании его места в человеческой
производственной практике.
Но тут перед нами возникает принципиальный вопрос: действительно ли все содержание
наших понятий может быть сведено к указанию практических операций, практических действий
с предметами? Представьте себе, что вы знаете, как пользоваться ножом, знаете, например, что
им можно резать хлеб. Но вот перед вами хлеб и еще несколько предметов, вам известно, что
среди предметов есть нож, казалось бы, чего проще, ноѕ Каким образом вы найдете нож, как вы
его узнаете среди других предметов? Указание типа "это то, чем режут" в данном случае не
помогает, ибо пока никто ничего не режет. Не помогает и знание способов изготовления ножа.
Заостренная полоса металла, насаженная на рукоятку, - это и пила, и стамеска, и коса, и многое
другое. Оказывается, что нам мало указания, тех операций, которые возможны с предметом. Нам
надо уметь еще до подключения практических действий непосредственно распознать предмет. А
для этого мы должны иметь какой-то его образец, нам должны его продемонстрировать. Иными
словами, речь идет уже о репрезентаторах какого-то другого типа.
Все это можно проиллюстрировать не только на примерах детской речи, но и на истории
развития науки. Особенно интересна в этом плане история русского почвоведения. Основной
объект изучения, т.е. почва, понимается здесь первоначально чисто функционально, а именно -
как то, что пашут, как пахотный слой. Разумеется, любой крестьянин умеет как-то выделять
почву и по внешнему виду. Ведь он не пашет чистый песок. Но для науки нужны четко заданные
морфологические характеристики, а они первоначально отсутствуют. Это продолжается вплоть
до конца XIX века. Функциональный подход приводит к большому количеству трудностей. Так,
например, агроном и лесовод выделяют в качестве почвы разные объекты, хотя, казалось бы,

руководствуются одним определением. "Пахотный слой" у них разный, ибо корни
интересующих их растений распространяются на разную глубину. Только В.В.Докучаев,
которого как раз и считают основателем научного почвоведения, находит выход из затруднения.
Каким образом? Он определяет почву морфологически, введя представление о почвенном
горизонте и дав его описание. Эта характеристика совершенно не зависит от того, какие мы
осуществляем практические мероприятия. Просто делается разрез на определенную глубину и
описывается характер слоев, их цвет, структура, химический составѕ Такие почвенные срезы
хранятся сейчас в музеях в качестве образцов.
Будем говорить в дальнейшем о репрезентаторах функциональных и морфологических. Как
их противопоставить друг другу? На материале приведенных примеров может возникнуть
мысль, что первые - это образцы действий с предметами, а вторые - образцы самих предметов.
Действительно, наука не может существовать без музеев, без эталонов, без постоянной
демонстрации образцов минералов, горных пород, биологических видовѕ Уничтожить все это -
значит уничтожить и знание. Но, строго говоря, при таком определении между двумя
выделенными типами репрезентаторов трудно провести достаточно четкую границу. Во-первых,
действия всегда связаны с какими-то предметами и не существуют без них: мы режем ножом,
рубим топором и т.д. Во-вторых, демонстрация предмета самого по себе, т.е. вне деятельности,
ничего не дает, ибо не позволяет выделить существенные признаки. Просто показав человеку
гирю, мы не добьемся понимания того, что речь идет об эталоне веса. В-третьих, наконец, сами
действия тоже имеют некоторую морфологию и не только реализуются, но и распознаются в
соответствии с имеющимися образцами. Будем поэтому считать, что в качестве репрезентаторов
всегда выступают целостные акты деятельности. Но в множестве этих актов можно выделить
достаточно специфические акты распознавания и именно с ними связать морфологическую
репрезентацию. Она предполагает, что предмет или операция заданы в составе
специализированной деятельности сравнения с другими как-то обозначенными и постоянно
воспроизводимыми предметами или операциями. Только в рамках этой деятельности последние
однозначно выделяются в специфической роли эталонов или образцов.
Описания и предписания
Традиционно принято различать и противопоставлять друг другу знания-описания и знания-
предписания. Первые фиксируют какие-то признаки изучаемых явлений, якобы, безотносительно
к деятельности; вторые, напротив, задают конкретную рецептуру действия. Попробуем показать,
что между одними и другими нет непроходимой границы.
Начнем с конкретного примера, который, как может показаться, ярко иллюстрирует
операциональный характер знания. Откроем книгу "Синтезы фторорганических соединений".
Перелистывая эту работу, мы почти на каждой странице находим описания синтеза, имеющие
вид конкретных рецептов. Вот в качестве иллюстрации небольшой отрывок текста,
представляющий собой описание синтеза пентафторбензилового спирта: "В круглодонную
двугорлую колбу емкостью 0,5 л, снабженную трубками для ввода азота и вывода паров
формальдегида и азота, помещают 8090 г сухого -полиоксиметилена и нагревают на бане из
сплава Вуда при 180190 C с одновременным пропусканием тока сухого азотаѕ". Продолжать нет
смысла, ибо уже ясно с текстом какого типа мы здесь имеем дело.
Но предписание перед нами или описание? Если вглядеться внимательно, то приведенный
отрывок - это вовсе не предписание, а скорее, описание. Действительно, утверждается, что для
получения определенного вещества делают то-то и то-то, скажем, помещают в колбу такие-то
вещества. Обратите внимание: не "делайте", а "делают" , не "надо поместить", а "помещают".
Перед нами описание того, что делают химики. Почему же почти каждый чаще всего
воспринимает этот отрывок как предписание? Ответ дает концепция социальных эстафет. Все
дело в том, что речь идет об описании деятельности, а описание деятельности воспринимается
как образец для воспроизведения, т.е. как предписание. Иными словами, будучи описанием по
своей грамматической форме, текст функционирует как предписание.
Но только ли в грамматической форме здесь дело? Нет ли и более глубоких различий?
Несомненно, есть. Рассматривая приведенный отрывок как описание деятельности, мы как бы
выдвигаем на первое место морфологическую репрезентацию, мы воспринимаем текст как
результат распознавания тех предметов, с которыми оперируют химики, тех действий, которые
они осуществляют. Но если описанный акт деятельности становится образцом для
воспроизведения, то на первое место выдвигается уже функциональная репрезентация. Но и то и
другое фактически одновременно присутствуют в приведенном тексте, все зависит от нашей
точки зрения, от контекста понимания.
Уже на примере детей мы видели, что описания вещей представляют собой завуалированные
описания деятельности. Так, например, описание того, как устроен нож, - это фактически

описание способа его производства. Нечто подобное мы встречаем и в науке. Вот как описывает
Д.И.Менделеев приборную установку Лавуазье для анализа воды: "Прибор, устроенный ими,
состоял из стеклянной реторты с водою, конечно, очищенною; вес ее был предварительно
определен. Горло реторты вставлено в фарфоровую трубку, помещенную внутри печи и
накаленную до-красна посредством углей. Внутри этой трубки были положены железные
стружки, которые, при накаливании, разлагают водяные пары. Конец трубки соединен с
змеевиком, предназначенным для сгущения части воды, проходящей без разложения чрез
трубку. Эта сгустившаяся вода стекала в особую стклянку. Образовавшийся чрез разложение газ
собирался в водяной ванне под колокол". Не трудно видеть, что все это очень напоминает
описание ножа как полоски металла, которая насажена на рукоятку. Менделеев детально
показывает, как сделана установка или, что то же самое, как ее можно сделать. Описание и
предписание и здесь легко преобразуются друг в друга.
Сказанное позволяет обобщить в конечном итоге идею операциональности знания и на
описания природных объектов. Дело в том, что мы начинаем и природу описывать по образцам
описания деятельности, рассматривая природные объекты в качестве субъектов действий.
Приведем в качестве примера описание реки Меза, взятое из работ крупнейшего геоморфолога
В. М. Дэвиса: "Узкий бассейн Меза расположен между широко раскинувшимися притоками
Сены на западе и Мозелем на востоке. Стройный ствол русла Меза, с обеих сторон почти совсем
лишенный притоков, похож на один из тех высоких, коротко остриженных тополей, которые
путешественник часто встречает вдоль магистральных дорог Франции, - и это сравнение вполне
законно, так как есть серьезные основания думать, что у Меза действительно некоторые притоки
были отсечены и присоединены к бассейнам его более мощных соседей. Бассейн Меза подобен
остаткам владений маленького принца, расположенных между двумя могущественными
королевствами, покушающимися на его права. Правильность такого сравнения станет
очевидной, когда мы рассмотрим все особенности трех названных рек". Нужно ли специально
доказывать, что репрезентация и эдесь носит операциональный характер? Речь идет об описании
"деятельности" трех рек, две из которых "отобрали" притоки у третьей. Все строится по схеме:
было сделано то-то и получено то-то. И это описание легко преобразовать в рецепт, хотя и
трудно реализуемый, если его адресовать человеку.
Репрезентация в художественном мышлении
В дневниках М.М. Пришвина есть очень интересное рассуждение, сближающее научное и
художественное мышление. Приведем это рассуждение целиком, ибо оно вполне того
заслуживает.
"Fodis. Этот инструмент для измерения расстояния от предмета не сходя с места и без метра
устроен так, что смотришь в щелку на предмет и видишь два изображения его, повертываешь
колесцо таким образом, чтобы эти два изображения слились в одно, и когда они сливаются -
конечно! смотришь на деление, и черточка на движущемся круге указывает число метров от себя
до предмета.
Я работаю в литературе совершенно так же, как Fodis: у меня два круга, один видимый и
другой в себе самом, но, видя все вокруг себя, я ничего не нахожу ценного для изображения
словом, и точно так же, бродя постоянно где-то в себе, я тоже ничего не могу извлечь оттуда и
сказать с уверенностью, что раньше меня никто не говорил об этом, притом еще и много
значительней. Но случается, когда я брожу где-то в себе, происходит встреча этого моего
личного круга или пятна с видимым кругом, часто совершенно ничтожным предметом. И вот,
когда эти два круга сходятся в один, то видимый предмет как бы вспыхивает внутри "душой" и
волшебно просвечивает. Весь этот сложный процесс можно выразить простыми словами: я
обратил на предмет жизни родственное внимание".
То, о чем говорит Пришвин, - это тоже своеобразное явление репрезентации. Суть
репрезентации вообще как раз и состоит в том, что мы в одном усматриваем другое. Наука в
явлениях усматривает деятельность, она технологична по своей природе. Пришвин в явлениях
видит себя, свои переживания. Он далеко не одинок в своем понимании творчества. Вот что
пишет Марк Твен в небольшой заметке "Как писать автобиографию": "И еще: пусть этот рассказ
будет одновременно дневником и автобиографией. Тогда ты сумеешь столкнуть
животрепещущую современность с воспоминаниями о чем-то, что было сходно с нею, но
случилось в далеком прошлом; в этих контрастах скрыто неповторимое очарование. Не нужно
никакого таланта, чтобы придать интерес рассказу, который будет одновременно дневником и
автобиографией". И здесь та же идея: в одном увидеть другое, свести прошлое к настоящему или
настояшее к прошлому.

Оглавление

Глава 7
НАУКА КАК СИСТЕМА С РЕФЛЕКСИЕЙ
Понятие рефлексирующей системы
Что такое научная рефлексия?
Термин "рефлексия" в той или иной степени знаком каждому. Под рефлексией понимают
самопознание, способность человека осознавать самого себя, свою деятельность, свое поведение.
Применение этого термина к науке может вызвать некоторое недоумение и поэтому нуждается в
разъяснении. Действительно, разве наука познает себя, разве в этом ее задача? Очевидно, что по
крайней мере естествознание нацелено не на изучение науки, а на изучение природных явлений.
Но, строго говоря, самих себя не изучают и гуманитарные дисциплины. Науковедение,
например, строит знания не о себе, а о физике, химии, биологии...ѕ Короче, наука познает
внешние по отношению к ней явления, но никак не себя самое.
Все это так, и тем не менее наука не существует без описания экспериментов и методов
исследования, без формулировки своих задач, без обсуждения предмета отдельных дисциплинѕ...
Более того, при ближайшем рассмотрении довольно легко придти к выводу, что фактически
почти все в науке сводится к рефлексии. Кое-что, разумеется, надо отбросить с самого начала.
Рассмотрим это более подробно. Стоит хотя бы бегло просмотреть с десяток учебных курсов или
монографий из разных областей знания, и мы найдем уйму сведений и об истории этих областей,
и о закономерностях их развития. Выше уже приводилось немало цитат подобного рода. Нет
никаких оснований относить все это к научной рефлексии. Просто любой ученый, будучи
химиком или биологом, может в то же время интересоваться и живописью, и историей своей
науки, и теорией познанияѕ Живописью или историей в данном случае интересуется физик, а не
физика, ученый, а не наука.
Но, даже отбросив все эти привходящие компоненты научных текстов и сосредоточив свое
внимание на науке как таковой, мы не избавимся от представления, что наука - это и есть
рефлексия. Действительно, можно ли провести резкую границу между описанием объекта и
описанием деятельности с объектом, между знанием о мире и знанием возможностей и границ
человеческой деятельности? Здесь уместно напомнить то, что уже обсуждалось в главе о знании
- тезис об операциональной природе репрезентаторов. Вернемся к химии, где мы уже встречали
тексты такого вида: вещество Х чаще всего получают путемѕ Далее следует описание того, как
именно получают Х. Следует ли рассматривать этот отрывок как описание деятельности химика,
т.е. как продукт его рефлексии, или перед нами характеристика вещества Х? Очевидно, что
имеет место и первое, и второе одновременно и, более того, едва ли можно названные аспекты
полностью отделить и противопоставить друг другу. Любые знания о мире связаны в конечном
итоге с человеческой практикой, с человеческой деятельностью, без этой связи они, вероятно,
просто не существуют. Но что же в таком случае в науке не является рефлексией?
Очевидно, что для ответа на этот вопрос надо придать термину "рефлексия" более узкое и
специфическое звучание. Будем исходить из уже предложенной нами модели науки. Известный
специалист по термодинамике М.Трайбус пишет: "Смысл науки не только в самом процессе
познания, но и в передаче и распространении полученных знаний". Фактически речь идет об
одновременном функционировании исследовательских и коллекторских программ. Именно
последние, как нам представляется, и делают рефлексию органичным и необходимым
компонентом науки. Ученый, с одной стороны, работает с опорой на непосредственные образцы,
являясь участником соответствующих социальных эстафет, но с другой, - он вынужден
вербализовать свой опыт, вербализовать те образцы, в которых он работает, т.е. сделать все это
достоянием централизованной социальной памяти.
В свете сказанного под рефлексией рационально понимать переход от непосредственных
образцов к вербальным описаниям, т.е. процесс вербализации образцов. Представьте себе
эстафету, участники которой, не имея возможности постоянно демонстрировать друг другу акты
своей деятельности, в рамках которой могут иметь место разного рода "мутации", начинают эти
акты описывать. К каким последствиям это приведет, как для самих участников, так и для
внешнего наблюдателя? Во-первых, перед каждым из участников встанет проблема выбора:
действовать по образцам или по описаниям? Во-вторых, наряду с непосредственными
эстафетами появятся эстафеты частично или полностью вербально опосредованные. В-третьих,
возникнет естественный вопрос: насколько адекватны и однозначны получаемые описания и что
сулит переход к опосредованным эстафетам? Наконец, в-четвертых, у наблюдателя, желающего

описать происходящее, появляются методологические трудности, связанные с тем, что система
сама себя описывает. Сказав все это, мы фактически построили простейшую модель
рефлексирующей системы и наметили вопросы, которые надо обсудить.
Рефлексирующие системы - это не только наука. В общем плане это - любые системы,
которые способны описывать свое поведение и использовать полученные описания в качестве
правил, принципов, алгоритмов и т.п. в ходе дальнейших действий. Важно, что помимо этих
описаний, системы имеют и другие, базовые механизмы, определяющие их поведение. К числу
таких систем можно отнести материальное производство, систему воспроизводства языка и речи,
общество в целомѕ В каждом из этих случаев рефлексия и ее результаты выступают как
существенные компоненты функционирования и развития соответствующих систем.
Производство предполагает технологическое описание производственных процессов; язык
закрепляет свои нормативы в словарях и грамматических справочникахѕ Вербальные правила
никогда полностью не заменяют непосредственных эстафет, но способны коренным образом
преобразовывать картину в целом. Мы, например, чаще всего говорим на родном языке, не
пользуясь никакими правилами, опираясь только на непосредственные образцы, однако правила,
если таковые сформулированы, несомненно, могут оказывать на речевую практику
существенное влияние. Что касается науки, то можно смело сказать, что ее просто не было бы
без рефлексии, без вербализации образцов.
Сократический диалог и рефлексия
В "Воспоминаниях" Ксенофонта до нас дошел следующий разговор Сократа с Евфидемом.
Сократ спрашивает, куда отнести ложь, к делам справедливым или несправедливым. Евфидем
относит ее в разряд несправедливых дел. В этот же разряд попадают у него обман, воровство и
похищение людей для продажи в рабство. Сократ переспрашивает его, можно ли что-нибудь из
перечисленного считать справедливым, но Евфидем отвечает решительным отрицанием. Тогда
Сократ задает вопрос такого рода: справедливы ли обман неприятеля, грабеж жителей
неприятельского города и продажа их в рабство? И все эти поступки Евфидем признает
справедливыми.
В контексте нашего обсуждения разговор интересен тем, что демонстрирует достаточно
простой и ясный пример рефлексирующей системы. Действительно, Сократ фактически требует
от Евфидема рефлексивного осознания того, что тот понимает под несправедливостью, требует
осознания или вербализации образцов словоупотребления. Евфидем формулирует несколько
"правил", утверждая, что несправедливыми следует считать ложь, грабеж, продажу в рабство.
Важно подчеркнуть, что любая попытка уточнения или определения такого рода понятий,
которые до этого использовались только в рамках непосредственных эстафет
словоупотребления, представляет собой типичный акт рефлексии.
Но вернемся к беседе Сократа, ибо мы далеко не исчерпали ее содержания. Евфидем не
только рефлексирует, он почему-то тут же отказывается от результатов своей рефлексии. Что же
заставляет его неожиданно отказаться от им же сформулированных правил? Ведь, казалось бы,
на последующие вопросы Сократа он должен отвечать примерно так: "Но я же уже сказал,
Сократ, что ложь несправедлива!" Но Евфидем этого не делает, он сразу сдается перед лицом
некоторой невидимой для нас силы. Впрочем, сила эта, как мы понимаем, - те образцы
словоупотребления, которые находятся в поле зрения Евфидема. Эти образцы оказываются
сильнее сформулированных в рефлексии правил.
Все это интересно в том плане, что демонстрирует две возможных стратегии поведения
рефлексирующей системы. Первая стратегия состоит в том, чтобы в ситуациях, когда
рефлексивные предписания противоречат непосредственным образцам, отдавать предпочтение
последним. Именно так и поступает Евфидем. Стратегии подобного рода достаточно
распространены в науке. Речь при этом идет не только о продуктах рефлексии в буквальном
смысле слова, но и о вербальных программах вообще. Приведем пример из истории геологии,
хорошо это иллюстрирующий.
Академик Н. М. Страхов в своей работе, посвященной истории развития отечественной
литологии, отмечает, что еще в 1923 г. Я. В. Самойловым была сформулирована программа
работ по изучению осадков и осадочных пород. Эту программу Н. М. Страхов оценивает очень
высоко. Статья Я. В. Самойлова, - пишет он, - "сознательно ставила задачу создания литологии
именно как науки и в соответствии с этим разработала глубоко продуманную программу
исследованийѕ...". И тут же Н. М. Страхов пишет: "К сожалению, эта статья давно и глубоко
забыта". И как забыта! Оказывается, что она не упоминается ни в солидных исторических
обзорах, ни в юбилейных статьях, посвященных литологии, ни в одном из учебников и, наконец,
она даже не фигурировала в дискуссии по литологическим проблемам, где центральное место
занимали вопросы методологии. Что же произошло? Как могла быть забыта такая интересная и

значимая работа? Отвечая на этот вопрос, Н. М. Страхов формулирует следующее общее
положение: "Судьбы программных статей вообще, - пишет он, - за редчайшим исключением,
одинаковы: если эту программу не реализует сам автор ее (вместе с коллективом) или же кто-
либо из учеников, действительно проникнувшийся идеями учителя, то она быстро забывается,
а реальная научная работа идет совсем по другому руслу".
В работе Н. М. Страхова содержится любопытное совпадение, на которое нельзя не обратить
внимания. Раньше он пишет, что еще при жизни Я. В. Самойлова им и его сотрудниками
"проводится изучение и освоение методов механического анализа осадков и выбор из них
наилучшего, налаживается методика химического и особенно спектроскопического анализа
осадков и пород. Перед Бюро Международного геологического конгресса им ставится вопрос о
необходимости "единства механической характеристики осадочных пород", т.е. о выборе единой
шкалы размерных фракций зерен и их номенклатурыѕ". А страницей позже, говоря об учениках
Я. В. Самойлова, Н. М. Страхов отмечает, что в их исследованиях получили развитие лишь
некоторые идеи учителя, "касающиеся технических приемов работы (механический анализ, его
стандартизация), но вовсе утрачена основная идейная установка". Но ведь "технические
приемы работы" - это как раз то, что было начато еще при жизни Я. В. Самойлова, то, что он
оставил своим ученикам на уровне непосредственных образцов. Именно это они и взяли, утратив
общую цель, которую Я. В. Самойлов мог указать только в форме словесного предписания.
Возможна и вторая стратегия. Как уже отмечалось, Евфидем мог занять такую позицию: "Я
же уже сказал, Сократ, что ложь несправедлива". Определяющим при этом становится
рефлексия, рефлексивные предписания заглушают непосредственные образцы. Такая позиция -
это позиция теоретика. При последовательном ее проведении она с необходимостью порождает
различного рода идеализации в качестве защитных поясов. Попробуем продолжить беседу при
условии, что Евфидем занимает именно такую позицию. Сократ, допустим, указывает, что на
войне, если мы не обманем противника, то можем погибнуть сами, а если не дадим обманом
лекарство больному сыну, то он может умереть. А справедливо ли это? Как быть Евфидему?
Один из возможных путей состоит в следующем: "Ты спрашиваешь меня, что такое
справедливость, Сократ, я отвечаю. А можно ли быть справедливым в этом мире - это другой
вопрос." Такой ответ и равносилен появлению идеализации: справедливость определяется для
некоторого идеального мира.
Две стратегии рефлексии часто дают о себе знать при обсуждении вопросов терминологии. В
одном случае большое значение придается исходному смыслу слов, в другом - они просто
игнорируются. В математике и физике доминирует вторая стратегия: цвет кварков не имеет
ничего общего с цветом в обычном смысле слова, алгебраическое кольцо - с кольцом
обручальным. В гуманитарных науках, напротив, превалирует первая стратегия.
В завершение нам хотелось бы сказать несколько слов о роли Сократа в рамках приведенной
беседы. Он задает вопросы, а это прерогатива коллекторской программы. Он требует согласовать
все ответы, т.е. привести их в систему, а это тоже функция коллектора. В этом плане пример
хорошо иллюстрирует роль коллекторских программ в порождении спора и критики, о чем писал
в свое время К.Бэр (См. гл.4).
Аналогии с естествознанием
Системы с рефлексией - это довольно необычный объект исследования, с которым никогда не
сталкивались естественные науки. И все же полезно попытаться провести некоторые аналогии. С
одной стороны, это подчеркивает парадоксальность ситуации, в которой работают
представители гуманитарного знания, а с другой, несмотря на всю специфику рефлектирующих
систем, позволяет включить их рассмотрение в некоторые общенаучные категориальные рамки.
Мы начнем с откровенно фантастического примера.
Известно, что поведение газа в сосуде, как и поведение многих других систем, можно
описывать с двух разных точек зрения. Первый путь - феноменологическое описание. В случае
газа он может привести нас к таким, например, законам, как закон БойляМариотта или Гей-
Люссака. Второй путь - описание внутренних механизмов, которые обуславливают
феноменологические эффекты. На этом пути мы можем построить кинетическую теорию газов.
Представим теперь себе совершенно фантастическую ситуацию: будем считать, что газ способен
усвоить результаты феноменологических описаний и взять их на вооружение при определении
характера своего поведения. Разумеется, это означало бы коренное изменение механизмов этого
поведения. Если раньше, например, давление газа при изменении объема определялось
беспорядочным движением молекул и их столкновениями друг с другом и со стенками сосуда, то
теперь все будет подчиняться строгой и рациональной дисциплине, ибо газ, вооружившись
измерительными приборами, карандашом и бумагой, может просто вычислять необходимое
давление по закону БойляМариотта или уравнению Клапейрона.

Перед нами фантастика очень далекая от науки. Но она становится реальностью, если речь
идет о феноменологическом описании человеческой деятельности. Такое описание человек,
действительно, может заимствовать и использовать, меняя тем самым и механизм последующего
воспроизведения того, что он делал. Мы сталкиваемся здесь с принципиально новой ситуацией, с
которой никогда не имело дело естествознание. Строго говоря, для нас при этом несущественно,
сам ли человек описывает свою деятельность, свое поведение или это делает кто-то другой.
Важно только то, что полученное описание может быть заимствовано и может стать механизмом
управления при осуществлении последующих актов.
Вспомним для начала работу В.Я.Проппа по морфологии волшебной сказки.
Проанализировав большое количество существующих сказок, Пропп выделяет единую
композиционную схему, лежащую в их основе. Можно ли считать, что сказители пользовались
этой схемой, создавая свои сказки? Разумеется, нет. В их распоряжении не было ни того
эмпирического материала, которым владел Пропп, ни его абстрактной схемы. Существуют,
значит, какие-то другие механизмы жизни сказки. Но как только пропповская схема создана, она
может лечь в основу нового механизма. "Исходя из схемы, - пишет В.Я. Пропп, - можно самому
сочинять бесконечное количество сказок, которые все будут строиться по тем же законам, что и
народная". Это так, но будут ли это народные сказки? Нет, ибо изменился механизм их
порождения, изменились законы жизни.
Что конкретно следует из проведенных аналогий? Первое, как мы уже сказали, - это
парадоксальность рефлексирующих систем с традиционной естественнонаучной точки зрения.
Но есть и второе: бросается в глаза некоторый изоморфизм ситуаций в естествознании и в
гуманитарных науках. Дело в том, что во всех случаях речь идет о противопоставлении
феноменологии поведения и определяющих его механизмов. Это проходит и для газа, и для
систем с рефлексией. Вывод следующий: рефлексия по содержанию представляет собой
феноменологическое описание поведения участников эстафет. Иными словами, исследуя науку
как традицию, мы строим нечто, напоминающее кинетическую теорию газов или генетику;
описывая ее как деятельность, - получаем феноменологическую картину поведения ученого.
Парадоксы рефлексии и проблема
исследовательской позиции
Перейдем теперь к главному вопросу: как нам изучать такие системы, которые сами себя
описывают? А нужно ли их вообще изучать, если они изучают себя сами? Может быть наша
задача в том, чтобы просто систематизировать данные рефлексии? Все эти вопросы можно
суммировать в форме одной принципиальной проблемы: какую позицию должен занимать
исследователь по отношению к рефлектирующей системе? Две возможные позиции мы уже
выделили: первая из них связана с описанием традиций, с описанием эстафет, вторая - с
описанием содержания образцов. Вторая - это позиция рефлексии. Попробуем оценить
возможности каждой из них.
Допустим для простоты, что речь идет о значении какого-нибудь слова, например, слова
"город". Возможности первой позиции при описании объектов такого рода фактически уже были
продемонстрированы. Мы можем сказать, что значение слова определяется соответствующими
эстафетами словоупотребления, можем поставить вопрос о стационарности этих эстафет и о
роли контекстаѕ... При более конкретном и детальном анализе можно попытаться проследить
исторические корни слова. Но сразу бросается в глаза, что мы при этом ничего не говорим о том,
что же такое город, каково содержание этого понятия, как следует его употреблять. Иными
словами, мы не задаем никаких нормативов словоупотребления.
Именно в этом пункте первая позиция коренным образом отличается от второй, главная
задача которой как раз в задании нормативов. Анализируя понятие "город" с рефлексивной
позиции, мы, как уже было показано, должны суммировать опыт словоупотребления и
попытаться сформулировать общее правило. Это, однако, при последовательном проведении
приводит к парадоксам: оказывается, что определение значений не может быть задачей науки о
языке, ибо это задача познания в целом.
Вот что пишет по этому поводу известный лингвист Л. Блумфилд: "Ситуации, которые
побуждают человека говорить, охватывают все предметы и события во вселенной. Чтобы дать
научно точные определения значения для каждой формы языка, мы должны были бы иметь
точные научные сведения обо всем, что окружает говорящего. Однако реальный объем
человеческих знаний чрезвычайно мал". Именно этот факт приводит Блумфилда к мысли, что
"определение значений являетсяѕ уязвимым звеном в науке о языке и останется таковым до тех
пор, пока человеческие познания не сделают огромного шага вперед по сравнению с
современным их состоянием".

Получается так, что описывая язык, описывая наши понятия, мы одновременно описываем и
мир; выделив для изучения, казалось бы, очень локальный объект - значение, мы, сами того не
желая, взвалили на свои плечи непосильную задачу развивать человеческие знания о Вселенной.
Разве это не парадокс! В чем же дело? А в том, что встав на рефлексивную позицию, мы тем
самым стали и участниками процесса развития языка, стали элементом рефлектирующей
системы. Но язык эволюционирует только в составе Культуры в целом. Поэтому, начав с
изучения языка, мы и попадаем неминуемо в мир познания вообще.
Но действительно ли это так? Давайте попробуем не пойти по этому пути. Нас не интересует
ни мир атомов и молекул, ни мир галактик и звездных скоплений, нас интересует человеческий
язык, человеческие понятия. Есть, например, такое понятие "соль", которым мы постоянно
пользуемся в быту. Описывая в связи с этим феноменологию человеческого поведения, мы
обнаружим, что слово "соль" используется для обозначения класса ситуаций, в которых так или
иначе присутствует некоторое вещество, обладающее определенными специфическими
признаками. Но, стоп, сказав это, мы уже снова попали на путь описания совсем не тех объектов,
с которых начинали: мы начали с языка, а кончили веществами и их признаками. Идя дальше в
этом направлении, мы обнаруживаем, что слово "соль" обозначает NaCl. Это нам подсказывает
химия. А если бы химия этого еще не знала? Неужели задача лингвиста или логика может
состоять в том, чтобы самостоятельно разрабатывать соответствующие представления?
Нечто аналогичное имеет место и при попытках рефлексивного описания исторического
развития наук. Приведем конкретный пример, показывающий реальность этой проблемы.
Допустим, что историк математики пытается описать способы работы Евклида. Он
обнаруживает, что в своих доказательствах Евклид интуитивно опирается на некоторые
предпосылки, которые им самим явно не сформулированы. Казалось бы, описание того, что
делал и как рассуждал Евклид, предполагает точную формулировку указанных предпосылок.
Посмотрим, однако, к чему приведет такого рода экспликация. Мы получим, вероятно, нечто
похожее на аксиоматику Гильберта, т.е. не только переведем труд, созданный примерно за
триста лет до нашей эры, на математический язык конца XIX века, но и сильно двинем
геометрию вперед. Парадоксальный результат: историк хочет описать развитие науки, а
оказывается ее творцом.
В чем же дело? Очевидно, что Евклид не мыслил в рамках аксиоматики Гильберта. Он просто
опирался на современные ему образцы геометрических рассуждений. Утверждая это, мы,
однако, фиксируем только некоторый механизм его деятельности, но ничего не говорим о ее
содержании. Хотелось бы, разумеется, что-то сказать и о содержании, но это неизбежно
приводит к фиксации феноменологии соответствующей деятельности, т.е. к ее характеристике с
рефлексивных позиций. Эксплицируя неявные аксиомы Евклида, историк как раз и получает
такого рода характеристику. То, что это делает не сам Евклид, не имеет в данном случае
никакого значения. Перед нами рефлексия, которую осуществляет историк над деятельностью
Евклида.
Как же быть? Исследователь, с нашей точки зрения, должен выбирать не первую и не вторую
позицию. Его задача прежде всего - анализ их взаимоотношения. Иными словами, объектом
изучения должна стать сама рефлектируюшая система как целое, закономерности ее жизни и
функционирования.
Рефлексия и деятельность
Остается еще показать, что проблема рефлексии тесно связана с двумя уже выделенными
подходами к описанию науки. Мы можем описывать ее как традицию, или, точнее, как
множество традиций, а можем - как деятельность. Но последнее описание есть не что иное, как
вербализация образцов, т.е. рефлексия. Действительно, мы можем без особого труда обнаружить,
что формы поведения людей постоянно повторяются, напоминая в этом плане распорядок дня на
Самоа, о котором шла речь в третьей главе. Это даст нам основания предположить, что
существуют какие-то механизмы стандартизации поведения типа социальных эстафет. Мы тут
же обнаружим, что участники этих эстафет сами описывают то, что они делают, создавая тем
самым еще один механизм социальной памяти. Но они описывают не устройство памяти, а ее
содержание, ибо устройство, вообще говоря, их не очень интересует. Описание механизма
эстафет и описание деятельности очень отличаются друг от друга. В первом случае, сегодняшние
действия участников выводятся и объясняются из прошлого, во втором, - они обосновываются
спецификой ситуации и поставленной целью.
Деятельность всегда целенаправлена, но это целеполагание в наши действия как раз и вносит
рефлексия. Описывая образцы поведения, она представляет их как деятельность. При этом легко
видеть, что одну и ту же наблюдаемую картину можно в рефлексии представить различным
образом. Вот что пишут по этому поводу известные социологи науки Гилберт и Малкей:

"ѕНаблюдаемые физические действия, производимые при выполнении эксперимента, не дают
ответа на вопрос, выполняется ли этот эксперимент с целью опровержения некой гипотезы, или в
поисках нового способа измерения известной переменной, или для обычной проверки
экспериментального прибора и т.д. Установить, какое из этих или других действий мы
наблюдаем, в любом конкретном случае можно, лишь обратившись к письменным или устным
свидетельствам участников". Но буквально на следующей странице авторы признают, что
"действующие лица постоянно заново интерпретируют одни и те же действия". Иными словами,
рефлексия не столько описывает деятельность, сколько ее конструирует.
Мы сталкиваемся здесь с крайне принципиальным положением. Эстафеты, в которых
работает ученый, - это некоторая объективная реальность, в определенных пределах не
зависящая от его сознания. А вот деятельность - это артефакт, это порождение рефлексии.
Именно поэтому посторонний наблюдатель, находясь в лаборатории, не может однозначно
установить, что именно вокруг него делается. И вовсе не потому, что он не является
специалистом.
Рассмотрим возникающие здесь трудности на более простом примере. Представьте себе
этнографа, который, наблюдая за действиями аборигена в каком-нибудь еще не затронутом
цивилизацией уголке Земли, пытается понять, что именно тот делает. Непосредственно можно
зафиксировать, что абориген бьет камень о камень. Это, однако, ничего не говорит о его целевых
установках. Может быть, он хочет получить острый осколок камня; может, - искру для
разжигания костра; не исключено, что он подает звуковой сигнал...ѕ Каким должен быть ход
мысли этнографа?
Первое, что напрашивается, - проследить дальнейшие действия аборигена. Если, к примеру,
он начинает раздувать затлевшийся мох, то есть основания предполагать, что именно этого он и
хотел. Другое дело, если он собирает затем разлетевшиеся осколки камня. Не исключено,
однако, что в обоих случаях абориген воспользовался побочными результатами своих действий,
которые не были им заранее предусмотрены. В нашем распоряжении, однако, есть еще один
способ рассуждения. Мы можем опираться в своей интерпретации на характер не последующих,
а предшествующих действий, на характер тех образцов, которые наличествуют в культуре
аборигена. И если, согласно нашим предыдущим наблюдениям, его соплеменники в
аналогичных ситуациях всегда собирают острые осколки, а огонь добывают трением, то это
следует приписать и нашему персонажу.
Может показаться, что этнограф решил теперь задачу однозначной интерпретации
наблюдаемых действий. Но как быть, если действия полифункциональны и на уровне образцов,
т.е. если в практике постоянно бытует и обработка камня и получение искры? Как определить, на
какой именно из возможных вариантов ориентируется абориген в этом случае?
Кстати, наличие образцов усложняет картину еще в одном отношении. Не исключено ведь,
что абориген вовсе не стремится достигнуть конкретного практического результата, а только
показывает, как это можно сделать. Тот факт, что он на наших глазах разжег костер или сделал
каменный нож, вовсе не опровергает это предположение. Иначе говоря, мы должны выделять у
каждого акта, с одной стороны, его непосредственные практические результаты, а с другой, - его
нормативную функцию, функцию образца. Что является главным, а что побочным? Наш
этнограф и здесь оказывается на развилке дорог.
Пример показывает, что рефлексия ограничена существующим набором эстафет, ограничена
некоторой эстафетной структурой, в рамках которой работает абориген. Но в рамках этой
структуры, которая, кстати, до поры, до времени остается инвариантной относительно изменения
рефлексивной позиции, рефлексия может перебирать все возможные варианты. И чем сложнее и
разнообразнее наше эстафетное окружение, тем богаче возможности рефлексии.
Рефлексивная симметрия и связи научных дисциплин
Эпизод в становлении палеогеографии
Начнем с анализа небольшого эпизода, сыгравшего, однако, основополагающую роль в
становлении палеогеографии. Этот эпизод - появление в геологии панятия о фациях. Термин этот
в его почти современном понимании был введен швейцарским геологом А. Грессли в конце 30-х
годов прошлого века. Занимаясь изучением Юрских гор в Швейцарии, Грессли обнаружил, что в
отложениях каждого стратиграфического горизонта, если его прослеживать от места к месту,
наблюдается изменение как петрографического состава слагающих этот горизонт пород, так и
находящихся в них органических остатков. Это противоречило существовавшим в то время
представлениям, согласно которым одновозрастные отложения должны везде иметь одинаковый
петрографический состав и органические остатки. Заинтересованный новым для того времени
явлением, Грессли уже не мог ограничиться описанием только вертикальных разрезов, но
прослеживал каждый стратиграфический горизонт как можно дальше в горизонтальном

направлении. Участки, образованные отложениями одного возраста, но отличающиеся друг от
друга и петрографическим составом, и палеонтологическими остатками, он назвал фациями.
Пытаясь объяснить обнаруженное им явление, Грессли связывает происхождение фаций с
различиями в условиях образования пород. "Модификации, как петрографические, так и
палеонтологические, обнаруживаемые стратиграфическим горизонтом на площадь его
распространения, - пишет он, - вызваны различиями местных условий и другими причинами,
которые в наши дни оказывают такое сильное влияние на распределение живых существ на
морском дне".
Но как все это связано с формированием новой научной дисциплины палеогеографии? А.
Грессли - геолог, и его интересует стратиграфия, но никак не география. И работает он,
разумеется, в традициях, характерных для геологии того времени, отнюдь не помышляя об их
видоизменении или о построении новой научной области. Иными словами, было бы крайней
ошибкой интерпретировать поведение Грессли как рациональную акцию, направленную на
построение палеогеографии. И тем не менее именно представление о фациях, как подчеркивает
Ю. Я. Соловьев, "по существу, предопределило развитие палеогеографии в дальнейшем".
Впрочем, мы полагаем, что читателю уже давно ясен ответ на сформулированный нами
вопрос, и он даже несколько недоумевает по поводу его постановки. Ну, разумеется, объясняя
происхождение тех или иных фаций условиями, в которых происходило образование пород, А.
Грессли тем самым реконструирует физико-географические условия далекого прошлого.
Опираясь на метод актуализма и на знание современных закономерностей, он полагает,
например, что одни фации формировались на мелководных участках юрского моря, а другие - на
более глубоководных. В рассуждениях подобного рода нет ничего принципиально нового, ибо
попытки реконструкции обстановки прошлых эпох на основе палеонтологических остатков
встречались задолго до Грессли. Иными словами, он и здесь достаточно традиционен.
Нас, однако, интересует одна деталь, которая может представляться совершенно тривиальной
и несущественной, но, как мы постараемся показать, таит в себе возможности широких
обобщений, являясь проявлением достаточно принципиальных закономерностей. Итак, объясняя
существование фаций различиями в условиях образования пород, А. Грессли, как мы уже
сказали, реконструирует тем самым и физико-географическую картину прошлого. А что в
данном случае означает выражение "тем самым"? Грессли ведь интересуется не географией, а
стратиграфией, и строит он знание о фациях, а не о границах юрского моря. А это значит, что
совокупность утверждений типа: "Петрографические и палеонтологическиео собенности данных
отложений объясняются тем, что они формировались в условиях прибрежного мелководья" надо
еще преобразовать в утверждения: "Зона прибрежного мелководья охватывала район таких-то
отложений, о чем свидетельствует их петрографические и палеонтологические особенности".
Если в первом случае объектом исследования или референтом приведенных утверждений
являются фации, а описание физико-географических условий - это средство объяснения, то во
втором - исследуются именно физико-географические условия, а фации выступают в функции
исторического источника. Именно преобразования такого типа и позволяют в рамках
геологических традиций зародиться новому научному направлению. Необходимо поэтому
изучить особенности такого рода преобразований.
Могут возразить, что все это достаточно тривиально и что преобразования такого типа мы
постоянно осуществляем, даже этого не замечая. Это, конечно, так, но это не аргумент, ибо с
таким же успехом можно отрицать и логику, ссылаясь на то, что мы постоянно осуществляем
рассуждения, не замечая этого и не отдавая себе в этом никакого отчета. Итак, что же
представляют собой преобразования указанного типа?
Рефлексивная симметрия
Мы сталкиваемся здесь с очень общей закономерностью, которую можно назвать явлением
рефлексивной симметрии. Рефлексивно симметричными мы будем называть такие два акта
деятельности, которые отличаются друг от друга только осознанием результата и взаимно друг в
друга преобразуются путем изменения нашей рефлексивной позиции. Допустим, осуществляя
некоторые действия, мы рассматриваем результат "А" как основной, а результат "Б" как
побочный. Смена рефлексивной позиции будет заключаться в том, что "А" и "Б" меняются
местами, т.е. "Б" становится основным продуктом, ради которого осуществляются действия, а
"А" переходит в разряд побочных результатов. Очевидно, что физическая природа наших
действий при этом не претерпевает никаких изменений, т.е. остается инвариантной.
Очевидная сфера проявления рефлексивной симметрии в процессе познания - это основные и
побочные результаты эксперимента. Вот как описывает ситуацию рефлексивного переключения
Вильсон в своей нобелевской речи: "Чудесные оптические явления, возникающие, когда Солнце
освещает облакаѕ возбудили во мне большой интерес и навели меня на мысль воссоздать их

искусственно в лаборатории. В начале 1895 года я проделал для этой цели несколько
экспериментов, получая облака путем расширения влажного воздухаѕ Почти сейчас же я
встретился с некоторыми явлениями, которые обещали быть более интересными, чем те
оптические явления, которые я намеревался исследовать". Речь идет, разумеется о треках, к
изучению которых Вильсон и переходит. Таким образом, исходная цель сменяется новой целью,
и мы получаем два рефлексивно симметричных эксперимента. Конечно, в ходе дальнейшего
исследования такая симметрия нарушается.
Но сам эксперимент сплошь и рядом можно рассматривать как нечто рефлексивно-
симметричное практической деятельности. Химик в лаборатории, с одной стороны, получает
нужное ему вещество, с другой, - описывает процесс получения. Все зависит от того, что мы при
этом считаем его основным продуктом, полученное им вещество или знание. Можно продолжить
обобщение и сказать, что любая практическая деятельность рефлексивно симметрична
соответствующей познавательной, ибо любая практическая деятельность одновременно является
и накоплением опыта, который закрепляется и фиксируется в той или иной форме.
В целях дальнейшего изложения рационально выделить несколько видов рефлексивной
симметрии. Обратим внимание на тот факт, что любой акт деятельности, помимо прочих своих
результатов, может выступать и выступает в качестве образца для воспроизведения. Что бы мы
ни делали, мы с необходимостью опираемся на имеющиеся у нас социальные образцы, а также
заново их воспроизводим и демонстрируем для окружающих. Быть образцом для
воспроизведения - это тоже один из результатов акта деятельности. Каждый акт в этом смысле, с
одной стороны, обеспечивает производство чего-то, а с другой, воспроизводство самого себя.
Симметрию, связанную с производством, мы будем называть предметной. Симметрию актов
производства и воспроизводства - программно-предметной. Рассматривая, например, в качестве
основного продукта работы химика либо полученное вещество, либо описание деятельности его
получения, мы осуществляем программно-предметное рефлексивное переключение.
И, наконец, предметная рефлексивная симметрия представлена двумя различными
вариантами. Любой акт деятельности предполагает, как правило, наряду с продуктом наличие и
таких элементов, как объект и средства. Иными словами, то, с чем мы оперируем с целью
получения определенного результата, как бы поляризуется на объект (на него направлены
действия) и на средства, необходимые для изменения объекта или получения знаний о нем.
Изменение рефлексивной установки может оставлять эту поляризацию инвариантной, а может
менять ее на противоположную. Так, например, действуя напильником, мы получаем, с одной
стороны, обработанную поверхность, а с другой, - металлические стружки. Но в обоих случаях
напильник выступает как средство, а обрабатываемый кусок металла - как объект. Однако в ходе
работы стачивается и сам напильник. Рассматривая именно это в качестве основного результата,
мы тем самым меняем местами средство и объект, ибо в качестве последнего начинает выступать
напильник. Первый тип предметной симметрии мы будем называть предметно-предметной, а
второй - объектно-инструментальной.
В качестве примера объектно-инструментальной симметрии продолжим приведенную выше
историю камеры Вильсона. Обнаружив треки или нечто им подобное, Вильсон должен был
прежде всего их объяснить. Объектом изучения при этом являются треки, а в качестве средств
привлекаются представления о конденсации пара на ионах газа и, в конечном итоге, об
ионизирующем излучении. Для того, чтобы получить камеру Вильсона в ее современной
функции, мы должны осуществить смену рефлексивной установки: то, что было объектом, т.е.
треки, должно стать средством и наоборот. С рефлексивной симметрией такого рода мы
сталкиваемся в процессе формирования многих приборов с древнейших времен до наших дней.
Так, к примеру, колебания ртути в трубке Торричелли раньше получили свое объяснение в виде
указания на атмосферное давление, а затем стали средством измерения этого давления.
Рефлексивная симметрия и симметрия знания
А теперь рассмотрим следующую ситуацию. Представьте себе, что перед вами несколько
занумерованных ящиков с шарами разного веса. Вы должны взвесить шары и записать
полученый результат. Разумеется, у вас есть весы и вы умеете ими пользоваться, но какой
должна быть форма записи? Если вас интересуют ящики и их содержимое, то запись должна
быть такой: "В ящике за номером К лежат шары такого-то веса." Если же в первую очередь вас
интересуют шары, а не ящики, то и форма записи должна измениться: "Шары такого-то веса
лежат в ящике за номером К." В одном случае, расположив записи в определенном порядке, вы
легко узнаете, какие шары находятся в интересующем вас ящике. В другом - вы легко найдете
шар нужного вам веса.
Суть, однако, в том, что каждый акт взвешивания одновременно дает вам информацию и о
содержимом ящика, и о местонахождении шаров. Но записать это вы можете либо одним, либо

другим способом, получая два разных результата и два рефлексивно симметричных
познавательных акта. Важно, что рефлексивная симметрия связана здесь и с соответствующей
симметрией знания. Не трудно заметить, что одна запись легко преобразуется в другую за счет
операции смены референции без какого-либо изменения содержания. В одном случае,
референтом является ящик, в другом - шар. Симметрию знания такого типа мы будем называть
предметно-предметной.
Возможна и программно-предметная симметрия знания, связанная с программно-предметной
рефлексивной симметрией. Вернемся к нашему примеру взвешивания шаров. Строго говоря,
любое научное знание предполагает определенное обоснование, которое может, в частности,
состоять в указании способа, каким оно было получено. Нам поэтому мало указать вес того или
иного шара, ноебходимо описать и способ взвешивания. Это существенно определяет и
отношение к результату: одно дело, если мы взвешивали на аналитических весах, другое - на
обыкновенном безмене. Но если так, то мы опять попадаем в ситуацию выбора. Что нас в первую
очередь интересует - метод получения данного результата или сам результат? В первом случае
мы можем записать результат примерно так: "То, что вес данного шара равен Q, было получено
таким-то образом." Вторая запись будет иной:"Вес данного шара, определенный таким-то
образом, равен Q". Мы не будем здесь останавливаться на характере преобразования одного
знания в другое, но такое преобразование существует.
Рассмотрим в заключение еще один случай, предполагающий объектно-инструментальное
рефлексивное переключение. Представьте себе, что любитель детективного жанра возвращается
с работы и не находит на диване детектив, чтение которого он прервал на самом интересном
месте. Обыскав всю квартиру, он приходит к выводу, что жена, которая с ним постоянно
конкурирует, вернулась раньше и захватила детектив. Все теперь опять-таки зависит от его
рефлексивной ценностной установки: интересует его в первую очередь жена или детектив? В
первом случае запись будет иметь, вероятно, такой вид: "Жена вернулась с работы раньше меня
и куда-то ушла, что доказывает исчезновение детектива." Знание того факта, что детектив исчез
с дивана, выступает здесь только как средство, как инструмент, позволяющий что-то узнать о
жене. Вторая запись поставит на первое место не жену, а детектив: "Детектив исчез, но это
можно объяснить тем, что жена пришла раньше и куда-то ушла." Здесь уже знание о жене
выступает как средство или инструмент, как средство объяснения факта пропажи детектива.
Иными словами, и здесь рефлексивной симметрии соответствует определенная симметрия
знания.
От простых примеров можно перейти к более сложным. Не трудно видеть, например, что
рассмотренный выше эпизод в становлении палеогеографии очень напоминает ситуацию с
детективом. А. Грессли - геолог по своим целевым установкам, и построенные им знания носят
геологический характер. Поэтому главное для него - это отложения и их свойства, а соображения
палеогеографического характера - это только средство, или инструмент объяснения. Но,
используя этот инструмент, Грессли, сам того не желая, и, может быть, не подозревая, начинает
закладывать фундамент новой дисциплины. Для перехода к палеогеографии нам надо теперь
изменить свою рефлексивную позицию, т. е. переформулировать задачи и соответствующим
образом перестроить знания. Все очень напоминает историю камеры Вильсона. Не нужно при
этом думать, что такой переход к новым целевым установкам - это кратковременная акция. В
развитии науки она может растянуться на десятки лет. Но на этом мы остановимся несколько
позже.
А сейчас поставим такой вопрос: не означает ли сказанное, что геология и палеогеография
формируются как рефлексивно симметричные дисциплины, что в основе их взаимоотношений
лежит рефлексивная симметрия? До сих пор мы говорили о рефлексивно симметричных актах
деятельности, но нельзя ли перенести эти понятия и на научные дисциплины? Постараемся
показать, что можно.
Предмет-предметные и программно-предметные дисциплинарные комплексы
Как соотносятся друг с другом биология и биогеография? Вот как рассматривает этот вопрос
видный специалист по географии растительности И.Шмитхюзен: "Несмотря на то, что обе науки
как биология, так и география, занимаются вопросами распространения жизни на Земле и
проблемами, связанными с распространением жизни (биохорологией), исходные позиции и
конечные цели у этих наук различны. Биология исследует жизнь, формы ее проявления,
процессы и законы ее развития, помимо прочего, также и с точки зрения их распределения в
пространстве. Предметом географии является геосфера и ее деление на страны и ландшафты, для
характеристики которых наряду с другими явлениями немаловажное значение имеет и их
растительный и животный мир".

Разве не напоминает сказанное предметно-предметную симметрию и наш пример с ящиками
и шарами? Одна "наука", описывая ящики, указывает в том числе и их содержимое. Другая,
описывая содержимое, характеризует и его местонахождение, т.е. ящик. "Геоботаника, - пишет
И.Шмитхюзен, - изучает систематические единицы растительного мираѕ и растительные
сообществаѕ с точки зрения их распространения и зависимости от условий существования."
"Предметом географии растительности являются не отдельные растения и даже не их
сообщества, а страны и ландшафты и их заполнение растительностью".
Но по аналогии с биологией и биогеографией можно рассмотреть и такие научные
дисциплины, как почвоведение и география почв, климатология и география климатов,
демография и география населения, вулканология и география вулканов, экономика и
экономическая география, культурология и география культурыѕ Список можно продолжить, ибо
любая область знания, изучающая какие-либо явления, распределенные по поверхности Земли,
может породить и порождает соответствующий рефлексивно симметричный раздел географии.
Все эти дисциплины, т.е. география, взятая в единстве всех ее разделов, и совокупность ее
предметно-предметных отображений, образуют предметно-предметный комплекс научных
дисциплин.
Ученые, работающие в рамках такого предметно-предметного комплекса, могут ставить
перед собой очень разные задачи, реализовывать разные программы, быть представителями
разных парадигм, но результаты в одной области будут рано или поздно трансформироваться и
попадать в другую рефлексивно симметричную область. Так, например, революция,
осуществленная В. В. Докучаевым в почвоведении, революционизировала и географию почв.
Вообще любые принципиальные изменения в классификации климатов или вулканов, почв или
типов культуры, человеческих рас или форм хозяйственной деятельностиѕ рано или поздно
перестраивают и соответствующие географические разделы, меняя схемы районирования,
легенды карт и т.п.
Перейдем к программно-предметной симметрии. Академик Л. И. Мандельштам, обсуждая
вопрос о предмете теории колебаний, пишет: "Каковы же те признаки, по которым выделяется
учение о колебаниях? Присмотревшись, мы видим, что они принципиально отличны от тех, по
которым делят физику на оптику, акустику и т.д. Это последнее деление производится,
очевидно, по признаку физических явлений, которые мы одинаково воспринимаем. С
электричеством и магнетизмом дело обстоит несколько сложнее (у нас нет непосредственного
восприятия этих явлений), но я не буду на этом задерживаться. С колебаниями дело обстоит
принципиально иначе: мы выделяем их не по физическому содержанию нашего восприятия, а по
общности метода или подхода к изучениюѕ...".
Мандельштам четко выявляет два способа обособления научных дисциплин. Одни из них -
такие, как оптика или акустика, мы будем называть дисциплинами конкретно-предметной
ориентации, другие, как теория колебаний, - дисциплинами программно-методической
ориентации. Первые строят знания о тех или иных явлениях природы, вторые - разрабатывают
методы или подходы, необходимые для получения этих знаний. Вот еще один аналогичный
пример: "ѕИ термодинамика и статистическая физика не имеют четко ограниченной области
изучаемых физических явлений в противоположность оптике, механике, электродинамике и
другим разделам физики, а представляют собой скорее методы изучения любых
макроскопических систем".
Очевидно, однако, что дисциплины выделенных видов не существуют и не могут
существовать друг без друга. Трудно представить себе теорию колебаний без механики,
акустики, оптики и т.д. Они неразрывно связаны в своем историческом развитии, более того, они
представляют собой очевидный пример программно-предметной симметрии. Эта симметрия,
конечно, нарушается в ходе обособления названных дисциплин, но ее следы всегда
присутствуют в соответствующих системах знания. Акустика или оптика не обходятся без
методов теории колебаний, а последняя - без примеров из оптики или акустики.
Дисциплины конкретно-предметной и программно-методической ориентации образуют
сложные объединения, которые мы будем называть программно-предметными комплексами.
При этом надо иметь в виду, что свою четкую ориентацию они как раз и получают только в
составе таких комплексов, и одна и та же дисциплина в составе разных комплексов может иметь
разную ориентацию. Например, география, используя методы физики, химии, биологии
выступает как предметно ориентированная. Но та же география нередко функционирует как
носитель метода или подхода и входит в программно-предметный комплекс уже совсем в другой
роли.
Выше, рассматривая соотношение географии и биологии, мы опирались на точку зрения И.
Шмитхюзена. Но возможна и совсем другая позиция. Например, по мнению Э. Мартонна,

география прежде всего является носителем определенного метода, существенный компонент
которого - принцип пространственности. Мартонн пишет: "ѕБотаника изучает органы какого-
либо растения, его условия жизни, его положение в систематике; если же он пытается
определить его область распространения, он говорит, что дело идет о "ботанической географии".
Геолог анализирует механику вулканического явления самого по себе; когда же он пытается
установить распределение вулканов по земной поверхности, то он приходит к заключению, что
это - область физической географии". Кто же прав - Мартонн или Шмитхюзен? Скорей всего,
правы оба. Речь идет просто о разных симметричных преобразованиях, которые в одном случае
делают географию элементом предметно-предметного комплекса, а в другом - программно-
предметного. В рамках последнего география выступает, вероятно, прежде всего как
картография. Не случайно Э. Мартонн пишет: "Не утверждая, что география и картография
являются синонимами, все же следует отметить, что всякое исследование приобретает
географический отпечаток, когда пытаются выразить результаты его картографически".
Подавляющее большинство бросающихся в глаза связей между науками обусловлено
нарушением программно-предметной симметрии. И если открытия в области физики означают
нередко переворот и в химии, и в геологии, и даже в археологии, если химия воздействует на
биологию, то все это представляет собой взаимодействие традиций в рамках программно-
предметного комплекса, но не идеализированного, реального, т.е. с нарушенной симметрией. И
не только науки программно-методической ориентации влияют на предметно ориентированные
дисциплины, но и наоборот. Нельзя представить себе развитие физики без геологии и
минералогии, т.е. без янтаря и турмалина, без кристаллов, без естественного магнетизма, без
астрономии с ее теорией Солнечной системы, без сверхпроводящей керамики и многого другого.
Объектно-инструментальные дисциплинарные комплексы
Известному британскому географу Маккиндеру принадлежат слова: "География представляет
науку о настоящем, объясняемым прошлым, геология - науку о прошлом, объясняемом при
помощи современного". Эту мысль повторяет известный революционер в области
геоморфологии В.М.Дэвис: "Геология изучает изменения, имевшие место в прошлом, ради них
самих, поскольку эта наука исследует историю Земли. География изучает прошлое лишь
постольку, поскольку она освещает настоящее, ибо география в основном изучает Землю такой,
какой она представляется в настоящем". Аналогичные утверждения можно встретить и у
современных исследователей: "ѕБиогеографию можно рассматривать либо как объяснение
распространения организмов путем применения биологических и геологических теорий, либо
как исследование истории Земли. Последнее преследовалось гипотезой сухопутных мостов,
позднее - вегенеровской гипотезой дрейфа континентов".
Итак, география, изучая настоящее, использует геологические концепции в качестве средства,
инструмента объяснения этого настоящего. В свою очередь геология, изучая прошлое, может
реконструировать его только на основе настоящего и использует географию в качестве средства
для таких реконструкций. Перед нами объектно-инструментальная симметрия, но не актов
деятельности, а научных дисциплин. Изучение прошлого для геологии - это основная задача, а
для географии - средство. Напротив, изучение настоящего - это средство для геологии, но
основная задача для географа. Будем называть такого рода образования объектно-
инструментальными дисциплинарными комплексами. Не трудно видеть, что в идеальном случае
речь идет об одних и тех же исследовательских процедурах, но в рамках разных коллекторских
программ.
Рассмотрим на конкретном примере, как осуществляется взаимодействие различных
традиций работы в рамках объектно-инструментального комплекса. Вот небольшой отрывок из
"Основ тектоники" Ж. Гогеля: "Ничто не отделяет современную эпоху от прошедшего
геологического времени, и тектонические движения могут, следовательно, развиваться и в
настоящее время, по крайней мере в некоторых районах. Если эти движения протекают слишком
медленно, чтобы быть ощутимыми, можно все же попытаться их установить, сравнивая рельеф
местности с тем, который должен был бы возникнуть под воздействием только эрозионных
процессов, определяющихся хорошо известными в настоящее время закономерностями".
Отрывок содержит краткую формулировку геоморфологического метода обнаружения
тектонических движений. Но как это произошло, что геоморфология вмешалась в дела геологов?
Все начинается в конце ХIХ века, когда американский географ В.М. Дэвис разработал теорию
географических циклов, т.е. циклов эрозии, объясняющую формирование и развитие форм
рельефа. Модель, предложенная Дэвисом, предполагает исходное тектоническое поднятие и
дальнейшее действие эрозии и денудации в условиях отсутствия тектонических движений. Дэвис
четко осознавал, что речь идет о некотором идеальном цикле, который сравнительно редко
фактически реализуется. Отклонения эмпирической картины от идеальной модели Дэвис

объяснил рядом факторов, в том числе тем, что тектонические движения продолжаются и в ходе
цикла эрозии.
Таким образом, Дэвис строит теорию развития рельефа, а ссылка на тектонические движения,
которые сильно усложняют эмпирическую картину и вызывают отклонения от предсказаний
теории в рамках его коллекторской программы - это своего рода защитный пояс, т.е. средство,
позволяющее теории выстоять. Геолог, однако, интересуется именно тектоникой, и факты
отклонения геоморфологической теории от эмпирии становятся в рамках его программы
средством обнаружения тектонических движений. Иными словами, геоморфолог и специалист в
области тектоники работают в разных традициях и преследуют разные цели, но результаты,
полученные в одной области, получают свое симметричное отображение в другой.
Приведем еще несколько примеров объектно-инструментальных комплексов. Выше мы
противопоставляли геологию географии, но строго говоря, речь должна идти об исторической
геологии, а не о геологии в целом. Геология фактически сама представляет собой объектно-
инструментальный комплекс, ибо изучая, к примеру, современные обнажения, геолог постоянно
делает выводы о далеком прошлом и наоборот. Другой пример - история и источниковедение,
которое рассматривают обычно как вспомогательную историческую дисциплину. Исторический
источник - это нечто существующее в настоящем и доступное непосредственному
исследованию. Историк изучает прошлое, опираясь на источники. Источниковед - настоящее,
опираясь на прошлое.
История науки и кумулятивизм
Очень часто, читая труды по истории науки, можно представить дело так, точно огромное
количество ученых дружно идет к одной и той же заранее намеченной цели, спотыкаясь и падая,
делая ошибки, но в конечном итоге достигая истины, т.е. того уровня знаний, на котором
находится сам историк. Это и понятно, ибо автор как раз и хотел показать, как все участники
процесса, начиная с древних времен, дружно несли крупицы знания в его сегодняшнюю
"копилку", выделив с благодарностью тех, чьи результаты были весомей и неожиданней, и
вспомнив тех, кто незаслуженно забыт. А то, что все пришли к тому, к чему пришли,
определяется самим объектом, самой природой, т.е. опять-таки тем уровнем знаний, на котором
находится сам историк.
Изложенные представления - это так называемая кумулятивистская модель развития науки, в
рамках которой до сих пор, несомненно, мыслят многие ученые и историки. Первый удар по
этой модели нанес Т. Кун своей теорией научных революций. В чем конкретно его концепция
противоречит кумулятивистской модели? Да в том, что кумулятивизм, строго говоря,
предполагает одну парадигму, одну программу, в которой работают все, начиная с первых шагов
познания. Он предполагает, явно или неявно, что все мыслят и познают одинаково, что
существует единая общечеловеческая рациональность, единый суд разума. А в рамках
концепции Куна, в истории происходит революционная смена фундаментальных программ
познания, и на место единого для всех эпох разума приходят разные исторические типы
рациональности.
Сокрушив кумулятивизм, Кун, однако, породил новую и достаточно фундаментальную
проблему, проблему новаций. Действительно, если ученый жестко запрограммирован в своей
работе, то как происходит смена самих этих программ? Можем ли мы, работая в некоторой
парадигме, изменить эту парадигму? Не напоминает ли это барона Мюнхаузена, который
вытащил сам себя за волосы из болота? Но, породив проблему, Кун одновременно и заложил
основу для ее преодоления. Парадигма не одна, их много, они исторически сменяют друг друга,
они разные в разных областях знания. Множественность парадигм подает надежду, ибо у нас
появляется возможность их взаимодействия. Именно на взаимодействии разных парадигм,
разных программ и построена предложенная выше модель науки. При этом механизм
взаимодействия связан с рефлексивной симметрией научных дисциплин.
Эта модель коренным образом противоречит идее кумулятивистского развития науки.
Кумулятивизм предполагает некоторую единую нормативную программу, а в рамках нашей
модели мы имеем много замкнутых с точки зрения рациональности программ. Замкнутых в том
смысле слова, что ни одна из них не задает рационального акта выхода в другую программу. Это
не исключает взаимодействия и даже очень тесного, но оно лежит за пределами рациональности,
хотя и обусловлено, как мы старались показать, фундаментальной структурой науки. У Грессли в
ходе его занятий стратиграфией не было никаких оснований ставить задачу реконструкции
географических условий далекого прошлого. В рамках стратиграфической коллекторской
программы просто не было и не могло появиться таких задач. Полученный Грессли
"палеогеографический результат" мог быть подхвачен только совсем другой программой. Можно
сказать, что и для географии и для геологии это был непреднамеренный результат. Аналогичным

образом Дэвис, строя свою теорию рельефа, не собирался развивать тектонику, да и не мог, не
имел оснований ставить перед собой такую цель.
Итак, кумулятивизм не выдерживает критики. И тем не менее, будучи разбит, он вновь и
вновь возрождается в работах по истории науки. Он исключительно живуч. Мы полагаем, что
это можно рассматривать как одно из проявлений действия коллекторских программ. Очевидно,
что любая коллекторская программа осуществляет работу аккумуляции знаний, собирая их
везде, где только можно, и преобразуя их в соответствии со своими требованиями. В этом и
состоит ее предназначение. Иногда, как мы уже отмечали, развитие науки начинается не с
исследования, а именно с работы коллектора, который отбирает и систематизирует практический
опыт, рефлексивно преобразуя тем самым задним числом практическую деятельность в
познавательную.
Носитель коллекторской программы не может не быть кумулятивистом. И это не является его
недостатком, это его роль, или амплуа. Другое дело, если речь идет об историке науки. У него
совсем другая роль. Его задача не в том, чтобы систематизировать знания прошлого, а в том,
чтобы проследить их развитие. И вот тут вдруг обнаруживается, что поставив перед собой задачу
написать историю какой-либо области знания, например, палеогеографии, историк почти
неминуемо попадает в плен соответствующей коллекторской программы. А как иначе, ведь
именно она оказывается для него путеводной нитью на необозримых просторах прошлого. Что и
как искать на этих "просторах"? Ведь границы и признаки "палеогеографичности" задает именно
коллекторская программа. Иными словами, в подавляющем количестве случаев историк
начинает работать следующим образом: стоя на позициях соответствующей и, разумеется,
современной коллекторской программы, он начинает искать в прошлом те тексты и тех авторов,
которых он мог бы ассимилировать.
Практически сказанное означает, что читая труды прошлых эпох, историк, не замечая этого,
сам постоянно осуществляет симметричные преобразования, усматривая в этих трудах
отдельные сведения, относящиеся к палеогеографии. В этом плане не только А. Грессли может
оказаться палеогеографом, но и многие, многие авторы, жившие задолго до него. Ведь это так
очевидно, что, объяснив находки ископаемых раковин перемещанием моря, мы тем самым
сказали что-то и о море. Это так очевидно, что, казалось бы, и не требует особого анализа. Не
ясно только, почему палеогеография появилась все же как особая дисциплина только в XIX в., а
экология - только после Э. Геккеля, сформулировавшего новую коллекторскую программу.
Следствия у такой очевидности по крайней мере два. Первое - это полная неспособность видеть
в развитии науки такой феномен, как формирование и развитие коллекторских программ. Они
скрыты от историка, ибо заслонены его собственной личностью. Он сам и есть эта коллекторская
программа. Второе неизбежное следствие - это "линеаризация" исторического процесса в духе
кумулятивизма.
Представление о рефлексивной симметрии, помимо всего прочего, важно для историка науки
как предостережение: не осуществляйте сами рефлексивно симметричных преобразований,
предоставьте это делать самим участникам исторического процесса. Нам представляется, что
реализация этого предостережения может неожиданно очень сильно обогатить и усложнить
картину развития знания.
Оглавление

Раздел III
СТРУКТУРА И ДИНАМИКА НАУЧНОГО ПОЗНАНИЯ
Глава 8
ЭМПИРИЧЕСКИЙ И ТЕОРЕТИЧЕСКИЙ УРОВНИ НАУЧНОГО ИССЛЕДОВАНИЯ
Научные знания представляют собой сложную развивающуюся систему, в которой по мере
эволюции возникают все новые уровни организации. Они оказывают обратное воздействие на
ранее сложившиеся уровни знания и трансформируют их. В этом процессе постоянно возникают
новые приемы и способы теоретического исследования, меняется стратегия научного поиска.
Чтобы выявить закономерности этого процесса, необходимо предварительно раскрыть
структуру научных знаний.
В своих развитых формах наука предстает как дисциплинарно организованное знание, в
котором отдельные отрасли - научные дисциплины (математика; естественно-научные
дисциплины - физика, химия, биология и др.; технические и социальные науки) выступают в
качестве относительно автономных подсистем, взаимодействующих между собой.

Научные дисциплины возникают и развиваются неравномерно. В них формируются
различные типы знаний, причем некоторые из наук уже прошли достаточно длительный путь
теоретизации и сформировали образцы развитых и математизированных теорий, а другие только
вступают на этот путь.
Специфика предмета каждой науки может привести и к тому, что определенные типы знаний,
доминирующие в одной науке, могут играть подчиненную роль в другой. Они могут также
представать в ней в трансформированном виде. Наконец, следует учитывать, что при
возникновении развитых форм теоретического знания более ранние формы не исчезают, хотя и
могут резко сузить сферу своего применения.
Система научного знания каждой дисциплины гетерогенна. В ней можно обнаружить
различные формы знания: эмпирические факты, законы, принципы, гипотезы, теории различного
типа и степени общности и т.д.
Все эти формы могут быть отнесены к двум основным уровням организации знания:
эмпирическому и теоретическому. Соответственно можно выделить два типа познавательных
процедур, порождающих эти знания.
Разумеется, для того чтобы проанализировать особенности и внутреннюю структуру каждого
из этих уровней научного исследования, необходим предварительный выбор исходного
материала для анализа. В качестве такого материала выступают реальные тексты науки, взятой в
ее историческом развитии.
Обращаясь в качестве эмпирического материала к текстам развитых в теоретическом
отношении наук, методология сталкивается с проблемой реконструкции текста, выделения тех
или иных единиц знания, связи которых позволяют выявить структуру научной деятельности.
В методологических исследованиях до середины нашего столетия преобладал так
называемый "стандартный подход", согласно которому в качестве исходной единицы
методологического анализа выбиралась теория и ее взаимоотношение с опытом. Но затем
выяснилось, что процессы функционирования, развития и трансформации теорий не могут быть
адекватно описаны, если отвлечься от их взаимодействия. Выяснилось также, что эмпирическое
исследование сложным образом переплетено с развитием теорий и нельзя представить проверку
теории фактами, не учитывая предшествующего влияния теоретических знаний на
формирование опытных фактов науки. Но тогда проблема взаимодействия теории с опытом
предстает как проблема взаимоотношения с эмпирией системы теорий, образующих научную
дисциплину. В этой связи в качестве единицы методологического анализа уже не может быть
взята отдельная теория и ее эмпирический базис. Такой единицей выступает научная дисциплина
как сложное взаимодействие знаний эмпирического и теоретического уровня, связанная в своем
развитии с интердисциплинарным окружением (другими научными дисциплинами).
Но тогда анализ структуры научного исследования целесообразно начать с такого выяснения
особенностей теоретического и эмпирического уровней научной дисциплины, при котором
каждый из этих уровней рассматривается в качестве сложной системы, включающей
разнообразие типов знания и порождающих их познавательных процедур.
Понятия эмпирического и теоретического
(основные признаки)
По проблеме теоретического и эмпирического имеется обширная методологическая
литература.
Достаточно четкая фиксация этих уровней была осуществлена уже в позитивизме 30-х годов,
когда анализ языка науки выявил различие в смыслах эмпирических и теоретических терминов.
Такое различие касается средств исследования. Но кроме этого можно провести различение двух
уровней научного познания, принимая во внимание специфику методов и характер предмета
исследования.
Рассмотрим более детально эти различия. Начнем с особенностей средств теоретического и
эмпирического исследования. Эмпирическое исследование базируется на непосредственном
практическом взаимодействии исследователя с изучаемым объектом. Оно предполагает
осуществление наблюдений и экспериментальную деятельность. Поэтому средства
эмпирического исследования необходимо включают в себя приборы, приборные установки и
другие средства реального наблюдения и эксперимента.
В теоретическом же исследовании отсутствует непосредственное практическое
взаимодействие с объектами. На этом уровне объект может изучаться только опосредованно, в
мысленном эксперименте, но не в реальном.
Кроме средств, которые связаны с организацией экспериментов и наблюдений, в
эмпирическом исследовании применяются и понятийные средства. Они функционируют как
особый язык, который часто называют эмпирическим языком науки. Он имеет сложную

организацию, в которой взаимодействуют собственно эмпирические термины и термины
теоретического языка.
Смыслом эмпирических терминов являются особые абстракции, которые можно было бы
назвать эмпирическими объектами. Их следует отличать от объектов реальности. Эмпирические
объекты - это абстракции, выделяющие в действительности некоторый набор свойств и
отношений вещей. Реальные объекты представлены в эмпирическом познании в образе
идеальных объектов, обладающих жестко фиксированным и ограниченным набором признаков.
Реальному же объекту присуще бесконечное число признаков. Любой такой объект неисчерпаем
в своих свойствах, связях и отношениях.
Возьмем, например, описание опытов Био и Савара, в которых было обнаружено магнитное
действие электрического тока. Это действие фиксировалось по поведению магнитной стрелки,
находящейся вблизи прямолинейного провода с током. И провод с током, и магнитная стрелка
обладали бесконечным числом признаков. Они имели определенную длину, толщину, вес,
конфигурацию, окраску, находились на некотором расстоянии друг от друга, от стен помещения,
в котором проводился опыт, от Солнца, от центра Галактики и т.д.
Из этого бесконечного набора свойств и отношений в эмпирическом термине "провод с
током", как он используется при описании данного опыта, были выделены только такие
признаки: 1) быть на определенном расстоянии от магнитной стрелки; 2) быть прямолинейным;
3) проводить электрический ток определенной силы. Все остальные свойства здесь не имеют
значения, и от них мы абстрагируемся в эмпирическом описании. Точно так же по
ограниченному набору признаков конструируется тот идеальный эмпирический объект, который
образует смысл термина "магнитная стрелка". Каждый признак эмпирического объекта можно
обнаружить в реальном объекте, но не наоборот.
Что же касается теоретического познания, то в нем применяются иные исследовательские
средства. Здесь отсутствуют средства материального, практического взаимодействия с
изучаемым объектом. Но и язык теоретического исследования отличается от языка
эмпирических описаний. В качестве его основы выступают теоретические термины, смыслом
которых являются теоретические идеальные объекты. Их также называют идеализированными
объектами, абстрактными объектами или теоретическими конструктами. Это особые абстракции,
которые являются логическими реконструкциями действительности. Ни одна теория не строится
без применения таких объектов.
Их примерами могут служить материальная точка, абсолютно черное тело, идеальный товар,
который обменивается на другой товар строго в соответствии с законом стоимости (здесь
происходит абстрагирование от колебаний рыночных цен), идеализированная популяция в
биологии, по отношению к которой формулируется закон Харди - Вайнберга (бесконечная
популяция, где все особи скрещиваются равновероятно).
Идеализированные теоретические объекты, в отличие от эмпирических объектов, наделены
не только теми признаками, которые мы можем обнаружить в реальном взаимодействии
объектов опыта, но и признаками, которых нет ни у одного реального объекта. Например,
материальную точку определяют как тело, лишенное размеров, но сосредоточивающее в себе
всю массу тела. Таких тел в природе нет. Они выступают как результат мысленного
конструирования, когда мы абстрагируемся от несущественных (в том или ином отношении)
связей и признаков предмета и строим идеальный объект, который выступает носителем только
сущностных связей. В реальности сущность нельзя отделить от явления, одно проявляется через
другое. Задачей же теоретического исследования является познание сущности в чистом виде.
Введение в теорию абстрактных, идеализированных объектов как раз и позволяет решать эту
задачу.
Эмпирический и теоретический типы познания различаются не только по средствам, но и по
методам исследовательской деятельности. На эмпирическом уровне в качестве основных
методов применяются реальный эксперимент и реальное наблюдение. Важную роль также
играют методы эмпирического описания, ориентированные на максимально очищенную от
субъективных наслоений объективную характеристику изучаемых явлений.
Что же касается теоретического исследования, то здесь применяются особые методы:
идеализация (метод построения идеализированного объекта); мысленный эксперимент с
идеализированными объектами, который как бы замещает реальный эксперимент с реальными
объектами; особые методы построения теории (восхождение от абстрактного к конкретному,
аксиоматический и гипотетико-дедуктивный методы); методы логического и исторического
исследования и др.
Все эти особенности средств и методов связаны со спецификой предмета эмпирического и
теоретического исследования. На каждом из этих уровней исследователь может иметь дело с

одной и той же объективной реальностью, но он изучает ее в разных предметных срезах, в
разных аспектах, а поэтому ее видение, ее представление в знаниях будут даваться по-разному.
Эмпирическое исследование в основе своей ориентировано на изучение явлений и зависимостей
между ними. На этом уровне познания сущностные связи не выделяются еще в чистом виде, но
они как бы высвечиваются в явлениях, проступают через их конкретную оболочку.
На уровне же теоретического познания происходит выделение сущностных связей в чистом
виде.
Сущность объекта представляет собой взаимодействие ряда законов, которым подчиняется
данный объект. Задача теории как раз и заключается в том, чтобы, расчленив эту сложную сеть
законов на компоненты, затем воссоздать шаг за шагом их взаимодействие и таким образом
раскрыть сущность объекта.
Изучая явления и связи между ними, эмпирическое познание способно обнаружить действие
объективного закона. Но оно фиксирует это действие, как правило, в форме эмпирических
зависимостей, которые следует отличать от теоретического закона как особого знания,
получаемого в результате теоретического исследования объектов.
Эмпирическая зависимость является результатом индуктивного обобщения опыта и
представляет собой вероятностно-истинное знание. Теоретический же закон - это всегда знание
достоверное. Получение такого знания требует особых исследовательских процедур.
Известен, например, закон Бойля - Мариотта, описывающий корреляцию между давлением и
объемом газа: PV = const, где P - давление газа, V - его объем.
Вначале он был открыт Р. Бойлем как индуктивное обобщение опытных данных, когда в
эксперименте была обнаружена зависимость между объемом сжимаемого под давлением газа и
величиной этого давления.
Сама история открытия этого закона весьма интересна и поучительна. Как эмпирическая
зависимость он был получен во многом случайно, как побочный результат спора между двумя
известными физиками XVIII столетия Р. Бойлем и Ф. Линнусом. Спор шел по поводу
интерпретации опытов Бойля, обнаруживших явление барометрического давления. Бойль
проделал следующий опыт: трубку, запаянную сверху и наполненную ртутью, он погружал в
чашку с ртутью. Согласно принципу сообщающихся сосудов следовало ожидать, что уровень
ртути в трубке и в чашке будет выровнен. Но опыт показал, что лишь некоторая часть ртути
выливается в чашку, а остальная часть в виде столбика стоит над поверхностью ртути в чашке.
Бойль интерпретировал этот опыт следующим образом: давление воздуха на поверхность ртути в
чашке удерживает столбик ртути над этой поверхностью. Высота столбика является показателем
величины атмосферного давления. Тем самым был предложен принцип барометра - прибора,
измеряющего давление.
Однако Ф. Линнус выдвинул следующие возражения: воздух состоит из легких частиц, он
подобен тонкой и податливой жидкости, которая не может устоять под давлением тяжелых
частиц ртути. Поэтому воздух не может удерживать столб ртути. Удерживает его притяжение
ртути к верхнему концу барометрической трубки. Линнус писал, что, затыкая сверху
барометрическую трубку пальцем, он чувствовал нити притяжения, когда опускал ее в чашку.
Сам по себе этот исторический факт весьма показателен. Он свидетельствует о том, что один и
тот же результат опыта может получить различные интерпретации и использоваться для
подтверждения различных концепций.
Чтобы доказать Линнусу, что воздух способен удерживать столб ртути, Бойль поставил
новый опыт. Он взял изогнутую в виде сифона стеклянную трубку с запаянным коротким
коленом и стал постепенно наполнять ее ртутью. По мере увеличения столбика ртути воздух в
колене сжимался, но не вытеснялся полностью. Бойль составил таблицу отношения объемов
воздуха и величины столбика ртути и послал ее Линнусу как доказательство правильности своей
интерпретации.
Казалось бы, история с объяснением барометрического давления закончена. Но она получила
неожиданно продолжение. У Бойля был ученик, молодой человек по имени Тоунлей, которого
Бойль обучал основам физики и математики. Именно Тоунлей, изучая таблицу опытов Бойля,
подметил, что объемы сжимаемого воздуха пропорциональны высоте давящего на воздух
столбика ртути. После этого Бойль увидел свои опыты в новом ракурсе. Столбик ртути - это
своеобразный поршень, сжимающий воздух, и вес столбика соответствуют давлению. Поэтому
пропорция в табличных данных означает зависимость между величиной давления и объема газа.
Так было получено соотношение PV = const, которое Бойль подтвердил множеством опытов с
давлениями, большими и меньшими атмосферного.
Но имела ли эта зависимость статус достоверного закона? Очевидно нет, хотя и выражалась
математической формулой. Это была зависимость, полученная путем индуктивного обобщения

результатов опыта и поэтому имевшая статус вероятностно-истинного высказывания, а не
достоверного знания, каковым является теоретический закон.
Если бы Бойль перешел к опытам с большими давлениями, то он обнаружил бы, что эта
зависимость нарушается. Физики говорят, что закон PV = const применим только в случае очень
разреженных газов, когда система приближается к модели идеального газа и межмолекулярными
взаимодействиями можно пренебречь. А при больших давлениях существенными становятся
взаимодействия между молекулами (ван-дер-ваальсовы силы), и тогда закон Бойля нарушается.
Зависимость, открытая Бойлем, была вероятностно-истинным знанием, обобщением такого же
типа, как утверждение "все лебеди белые", которое было справедливым, пока не открыли черных
лебедей. Теоретический же закон PV = const был получен позднее, когда была построена модель
идеального газа.
Вывел этот закон физик Д. Бернулли (академик Санкт-Петербургской Императорской
академии) в 1730 г. Он исходил из атомистических представлений о газе и представил частицы
газа в качестве материальных точек, соударяющихся наподобие упругих шаров.
К идеальному газу, находящемуся в идеальном сосуде под давлением, Бернулли применил
законы ньютоновской механики и путем расчетов получил формулу PV = const. Это была та же
самая формула, которую уже ранее получил Р. Бойль. Но смысл ее был уже иной. У Бойля PV =
const соотносилась со схемой реальных экспериментов и таблицами их результатов. У Бернулли
она была связана с теоретической моделью идеального газа. В этой модели были выражены
сущностные характеристики поведения любых газов при относительно небольших давлениях. И
закон, непосредственно описывающий эти сущностные связи, выступал уже как достоверное,
истинное знание.
Итак, выделив эмпирическое и теоретическое познание как два особых типа
исследовательской деятельности, можно сказать, что предмет их разный, т. е. теория и
эмпирическое исследование имеют дело с разными срезами одной и той же действительности.
Эмпирическое исследование изучает явления и их корреляции; в этих корреляциях, в
отношениях между явлениями оно может уловить проявление закона. Но в чистом виде он
дается только в результате теоретического исследования.
Следует подчеркнуть, что увеличение количества опытов само по себе не делает
эмпирическую зависимость достоверным фактом, потому что индукция всегда имеет дело с
незаконченным, неполным опытом. Сколько бы мы ни проделывали опытов и ни обобщали их,
простое индуктивное обобщение опытных результатов не ведет к теоретическому знанию.
Теория не строится путем индуктивного обобщения опыта. Это обстоятельство во всей его
глубине было осознано в науке сравнительно поздно, когда она достигла достаточно высоких
ступеней теоретизации.
Итак, эмпирический и теоретический уровни познания отличаются по предмету, средствам и
методам исследования. Однако выделение и самостоятельное рассмотрение каждого из них
представляет собой абстракцию. В реальности эти два слоя познания всегда взаимодействуют.
Структура эмпирического исследования
Выделив эмпирический и теоретический уровни, мы получили лишь первичное и достаточно
грубое представление об анатомии научного познания. Формирование же более
детализированных представлений о структуре научной деятельности предполагает анализ
строения каждого из уровней познания и выяснение их взаимосвязей.
Как эмпирический, так и теоретический уровни имеют достаточно сложную системную
организацию.
В них можно выявить особые слои знания и соответственно порождающие эти знания
познавательные процедуры.
Рассмотрим вначале внутреннюю структуру эмпирического уровня. Его образуют по
меньшей мере два подуровня: а) непосредственные наблюдения и эксперименты, результатом
которых являются данные наблюдения; б) познавательные процедуры, посредством которых
осуществляется переход от данных наблюдения к эмпирическим зависимостям и фактам.
Эксперименты и данные наблюдения
Различие между данными наблюдения и эмпирическими фактами как особыми типами
эмпирического знания было зафиксировано еще в позитивистской философии науки 30-х годов.
В это время шла довольно напряженная дискуссия относительно того, что может служить
эмпирическим базисом науки. Вначале предполагалось, что ими являются непосредственные
результаты опыта - данные наблюдения. В языке науки они выражаются в форме особых
высказываний - записей в протоколах наблюдения, которые были названы протокольными
предложениями.

В протоколе наблюдения указывается, кто наблюдал, время наблюдения, описываются
приборы, если они применялись в наблюдении, а протокольные предложения формулируются
как высказывания типа: "NN наблюдал, что после включения тока стрелка на приборе
показывает цифру 5", "NN наблюдал в телескоп на участке неба (с координатами x,y) яркое
световое пятнышко" и т.п.
Если, например, проводился социологический опрос, то в роли протокола наблюдения
выступает анкета с ответом опрашиваемого. Если же в процессе наблюдения осуществлялись
измерения, то каждая фиксация результата измерения эквивалентна протокольному
предложению.
Анализ смысла протокольных предложений показал, что они содержат не только
информацию об изучаемых явлениях, но и, как правило, включают ошибки наблюдателя,
наслоения внешних возмущающих воздействий, систематические и случайные ошибки приборов
и т.п. Но тогда стало очевидным, что данные наблюдения, в силу того что они отягощены
субъективными наслоениями, не могут служить основанием для теоретических построений.
В результате была поставлена проблема выявления таких форм эмпирического знания,
которые бы имели интерсубъективный статус, содержали бы объективную и достоверную
информацию об изучаемых явлениях.
В ходе дискуссий было установлено, что такими знаниями выступают эмпирические факты.
Именно они образуют эмпирический базис, на который опираются научные теории.
Факты фиксируются в языке науки в высказываниях типа: "сила тока в цепи зависит от
сопротивления проводника"; "в созвездии Девы вспыхнула сверхновая звезда"; "более половины
опрошенных в городе недовольны экологией городской среды" и т.п.
Уже сам характер фактофиксирующих высказываний подчеркивает их особый объективный
статус, по сравнению с протокольными предложениями. Но тогда возникает новая проблема: как
осуществляется переход от данных наблюдения к эмпирическим фактам и что гарантирует
объективный статус научного факта?
Постановка этой проблемы была важным шагом на пути к выяснению структуры
эмпирического познания. Эта проблема активно разрабатывалась в методологии науки XX
столетия. В конкуренции различных подходов и концепций она выявила многие важные
характеристики научной эмпирии, хотя и на сегодняшний день проблема далека от
окончательного решения.
Определенный вклад в ее разработку был внесен и позитивизмом, хотя нелишне подчеркнуть,
что его стремление ограничиться только изучением внутренних связей научного знания и
абстрагироваться от взаимоотношения науки и практики резко суживали возможности
адекватного описания исследовательских процедур и приемов формирования эмпирического
базиса науки.
Нам представляется, что деятельностный подход открывает больше возможностей для
анализа. С позиций этого подхода мы и будем рассматривать структуру и функции каждого из
отмеченных слоев эмпирического уровня познания. Начнем с более детального анализа
подуровня наблюдений, который обеспечивает непосредственный контакт субъекта с
исследуемыми процессами. Важно сразу же уяснить, что научное наблюдение носит
деятельностный характер, предполагая не просто пассивное созерцание изучаемых процессов, а
их особую предварительную организацию, обеспечивающую контроль за их протеканием.
Деятельностная природа эмпирического исследования на уровне наблюдений наиболее
отчетливо проявляется в ситуациях, когда наблюдение осуществляется в ходе реального
эксперимента. По традиции эксперимент противопоставляется наблюдению вне эксперимента.
Не отрицая специфики этих двух видов познавательной деятельности, мы хотели бы тем не
менее обратить внимание на их общие родовые признаки.
Для этого целесообразно вначале более подробно рассмотреть, в чем заключается
особенность экспериментального исследования как практической деятельности, структура
которой реально выявляет те или иные интересующие исследователя связи и состояния
действительности.
Предметная структура экспериментальной практики может быть рассмотрена в двух
аспектах: во-первых, как взаимодействие объектов, протекающее по естественным законам, и,
во-вторых, как искусственное, человеком организованное действие. В первом аспекте мы можем
рассматривать взаимодействие объектов как некоторую совокупность связей и отношений
действительности, где ни одна из этих связей актуально не выделена в качестве исследуемой. В
принципе, объектом познания может служить любая из них. Лишь учет второго аспекта
позволяет выделить ту или иную связь по отношению к целям познания и тем самым
зафиксировать ее в качестве предмета исследования. Но тогда явно или неявно совокупность

взаимодействующих в опыте объектов как бы организуется в системе определенной цепочки
отношений: целый ряд их реальных связей оказывается несущественным, и функционально
выделяется лишь некоторая группа отношений, характеризующих изучаемый "срез"
действительности.
Проиллюстрируем это на простом примере. Допустим, что в рамках классической механики
изучается движение относительно поверхности земли массивного тела небольших размеров,
подвешенного на длинной нерастягивающейся нити. Если рассматривать такое движение только
как взаимодействие природных объектов, то оно предстает в виде суммарного итога проявления
самых различных законов. Здесь как бы "накладываются" друг на друга такие связи природы, как
законы колебания, свободного падения, трения, аэродинамики (обтекание газом движущегося
тела), законы движения в неинерциальной системе отсчета (наличие сил Кориолиса вследствие
вращения Земли) и т.д. Но как только описанное взаимодействие природных объектов начинает
рассматриваться в качестве эксперимента по изучению, например, законов колебательного
движения, то тем самым из природы вычленяется определенная группа свойств и отношений
этих объектов.
Прежде всего взаимодействующие объекты - Земля, движущееся массивное тело и нить
подвеса - рассматриваются как носители только определенных свойств, которые функционально,
самим способом "включения" их в "экспериментальное взаимодействие", выделяются из всех
других свойств. Нить и подвешенное на ней тело предстают как единый предмет - маятник.
Земля фиксируется в данной экспериментальной ситуации 1) как тело отсчета (для этого
выделяется направление силы тяжести, которое задает линию равновесия маятника) и 2) как
источник силы, приводящий в движение маятник. Последнее в свою очередь предполагает, что
сила тяжести Земли должна рассматриваться лишь в определенном аспекте. А именно,
поскольку, согласно цели эксперимента, движение маятника представляется как частный случай
гармонического колебания, то тем самым учитывается лишь одна составляющая силы тяжести,
которая возвращает маятник к положению равновесия. Другая же составляющая не принимается
во внимание, поскольку она компенсируется силой натяжения нити.
Описанные свойства взаимодействующих объектов, выступая в акте экспериментальной
деятельности на передний план, тем самым вводят строго определенную группу отношений,
которая функционально вычленяется из всех других отношений и связей природного
взаимодействия. По существу описанное движение подвешенного на нити массивного тела в
поле тяжести Земли предстает как процесс периодического движения центра массы этого тела
под действием квазиупругой силы, в качестве которой фигурирует одна из составляющих силы
тяготения Земли. Эта "сетка отношений", выступающая на передний план в рассматриваемом
взаимодействии природы, и есть та объектная структура практики, в рамках которой изучаются
законы колебательного движения.
Допустим, однако, что то же самое движение в поле тяжести Земли тела, подвешенного на
нити, выступает как эксперимент с маятником Фуко. В этом случае предметом изучения
становится иная связь природы - законы движения в инерциальной системе. Но тогда требуется
выделить совершенно иные свойства взаимодействующих фрагментов природы.
Фактически закрепленное на нити тело функционирует теперь только как движущаяся масса
с фиксированным относительно Земли направлением движения. Строго говоря, при этом система
"тело плюс нить в поле тяжести" уже не рассматривается как маятник (поскольку здесь
оказывается несущественной с точки зрения изучаемой связи основная характеристика маятника
- период его колебания). Далее, Земля, относительно которой рассматривается движение тела,
теперь фиксируется по иным признакам. Из всего многообразия ее свойств в рамках данного
эксперимента оказываются существенными направление оси вращения Земли и величина
угловой скорости вращения, задание которых позволяет определить кориолисовы силы. Силы же
тяготения в принципе уже не играют существенной роли для целей экспериментального
исследования кориолисовых сил. В результате выделяется новая "сетка отношений", которая
характеризует изучаемый в рамках данного эксперимента срез действительности. На передний
план выступает теперь движение тела с заданной скоростью вдоль радиуса равномерно
вращающегося диска, роль которого играет плоскость, перпендикулярная оси вращения Земли и
проходящая через ту точку, где в момент наблюдения находится рассматриваемое тело. Это и
есть структура эксперимента с маятником Фуко, позволяющего изучать законы движения в
неинерциальной (равномерно вращающейся) системе отсчета.
Аналогичным образом в рамках анализируемого взаимодействия природы можно было бы
выделить объектные структуры иного типа, если данное взаимодействие представить как
разновидность экспериментальной практики по изучению, например, законов свободного
падения или, допустим, законов аэродинамики (разумеется, отвлекаясь при этом от того, что в

реальной экспериментальной деятельности такого рода опыты для данной цели не
используются). Анализ таких абстрактных ситуаций хорошо иллюстрирует то обстоятельство,
что реальное взаимодействие природы может быть представлено как своего рода "суперпозиция"
различного типа "практических структур", число которых в принципе может быть
неограниченным.
В системе научного эксперимента каждая из таких структур выделяется благодаря фиксации
взаимодействующих объектов по строго определенным свойствам. Эта фиксация, конечно, не
означает, что у объектов природы исчезают все другие свойства, кроме интересующих
исследователя. В реальной практике необходимые свойства объектов выделяются самим
характером оперирования с ними. Для этого объекты, приведенные во взаимодействие в ходе
эксперимента, должны быть предварительно выверены практическим употреблением на предмет
существования у них свойств, стабильно воспроизводящихся в условиях будущей
экспериментальной ситуации. Так, нетрудно видеть, что эксперимент с колебанием маятника мог
быть осуществлен лишь постольку, поскольку предшествующим развитием практики было
строго выявлено, что, например, сила тяжести Земли в данном месте постоянна, что любое тело,
имеющее точку подвеса, будет совершать колебания относительно положения равновесия и т.п.
Важно подчеркнуть, что вычленение этих свойств стало возможным лишь благодаря
соответствующему практическому функционированию рассматриваемых объектов. В частности,
свойство Земли быть источником постоянной силы тяготения многократно использовалось в
человеческой практике, например, при перемещении различных предметов, забивании свай с
помощью падающего груза и т.п. Подобные операции позволили функционально выделить
характеристическое свойство Земли "быть источником постоянной силы тяжести".
В этом смысле в экспериментах по изучению законов колебания маятника Земля выступает
не просто как природное тело, а как своеобразный "искусственно изготовленный" объект
человеческой практики, ибо для природного объекта "Земля" данное свойство не имеет никаких
"особых привилегий" по сравнению с другими свойствами. Оно существует реально, но на
передний план как особое, выделенное свойство выступает только в системе определенной
человеческой практики. Экспериментальная деятельность представляет собой специфическую
форму природного взаимодействия, и важнейшей чертой, определяющей эту специфику,
является именно то, что взаимодействующие в эксперименте фрагменты природы всегда
предстают как объекты с функционально выделенными свойствами.
В развитых формах эксперимента такого рода объекты изготовляются искусственно. К ним
относятся в первую очередь приборные установки, с помощью которых проводится
экспериментальное исследование. Например, в современной ядерной физике это могут быть
установки, приготовляющие пучки частиц, стабилизированные по определенным параметрам
(энергия, пульс, поляризация); мишени, бомбардируемые этими пучками; приборы,
регистрирующие результаты взаимодействия пучка с мишенью. Для наших целей важно уяснить,
что само изготовление, выверка и использование таких установок аналогичны операциям
функционального выделения свойств у объектов природы, которыми оперирует исследователь в
описанных выше экспериментах с маятником. В обоих случаях из всего набора свойств,
которыми обладают материальные объекты, выделяются лишь некоторые свойства, и данные
объекты функционируют в эксперименте только как их носители.
С таких позиций вполне правомерно рассматривать объекты природы, включенные в
экспериментальную ситуацию, как "квазиприборные" устройства независимо от того, получены
они искусственным путем или естественно возникли в природе независимо от деятельности
человека. Так, в экспериментальной ситуации по изучению законов колебания Земля
"функционирует" как особая приборная подсистема, которая как бы "приготовляет" постоянную
силу тяготения (аналогично тому, как созданный человеком ускоритель при жестко
фиксированном режиме работы будет генерировать импульсы заряженных частиц с заданными
параметрами). Сам маятник играет здесь роль рабочего устройства, функционирование которого
дает возможность зафиксировать характеристики колебания. В целом же система "Земля плюс
маятник" может быть рассмотрена как своеобразная квазиэкспериментальная установка,
"работа" которой позволяет исследовать законы простого колебательного движения.
В свете сказанного специфика эксперимента, отличающая его от взаимодействий в природе
"самой по себе", может быть охарактеризована так, что в эксперименте взаимодействующие
фрагменты природы всегда выступают в функции приборных подсистем. Деятельность по
"наделению" объектов природы функциями приборов будем в дальнейшем называть созданием
приборной ситуации. Причем саму приборную ситуацию будем понимать как функционирование
квазиприборных устройств, в системе которых испытывается некоторый фрагмент природы. И
поскольку характер взаимоотношений испытуемого фрагмента с квазиприборными

устройствами функционально выделяет у него некоторую совокупность характеристических
свойств, наличие которых в свою очередь определяет специфику взаимодействий в рабочей
части квазиприборной установки, то испытуемый фрагмент включается как элемент в
приборную ситуацию.
В рассматриваемых выше экспериментах с колебанием маятника мы имели дело с
существенно различными приборными ситуациями в зависимости от того, являлось ли целью
исследования изучение законов колебания или законов движения в равномерно вращающейся
системе. В первом случае маятник включен в приборную ситуацию в качестве испытуемого
фрагмента, во втором он выполняет совершенно иные функции. Здесь он выступает как бы в
трех отношениях: 1) Само движение массивного тела (испытуемый фрагмент) включено в
функционирование рабочей подсистемы в качестве ее существенного элемента (наряду с
вращением Земли); 2) Периодичность же движения маятника, которая в предыдущем опыте
играла роль изучаемого свойства, теперь используется только для того, чтобы обеспечить
стабильные условия наблюдения. В этом смысле колеблющийся маятник функционирует уже
как приготовляющая приборная подсистема; 3) Свойство маятника сохранять плоскость
колебания позволяет использовать его и в качестве части регистрирующего устройства. Сама
плоскость колебания здесь выступает в роли своеобразной стрелки, поворот которой
относительно плоскости вращения Земли фиксирует наличие кориолисовой силы. Такого рода
функционирование взаимодействующих в опыте природных фрагментов в роли приборных
подсистем или их элементов и выделяет актуально, как бы "выталкивает" на передний план,
отдельные свойства этих фрагментов. Все это приводит к функциональному вычленению из
множества потенциально возможных объектных структур практики именно той, которая
репрезентирует изучаемую связь природы.
Такого рода связь выступает как объект исследования, который изучается и на эмпирическом,
и на теоретическом уровнях познавательной деятельности. Выделение объекта исследования из
совокупности всех возможных связей природы определяется целями познания и на разных
уровнях последнего находит свое выражение в формулировке различных познавательных задач.
На уровне экспериментального исследования такие задачи выступают как требование
зафиксировать (измерить) наличие какого-либо характеристического свойства у испытуемого
фрагмента природы. Однако важно сразу же уяснить, что объект исследования всегда
представлен не отдельным элементом (вещью) внутри приборной ситуации, а всей ее
структурой.
На примерах, разобранных выше, по существу было показано, что соответствующий объект
исследования - будь то процесс гармонического колебания или движение в неинерциальной
системе отсчета - может быть выявлен только через структуру отношений, участвующих в
эксперименте природных фрагментов.
Аналогичным образом обстоит дело и в более сложных случаях, относящихся, например, к
экспериментам в атомной физике. Так, в известных опытах по обнаружению комптон-эффекта
предмет исследования - "корпускулярные свойства рентгеновского излучения, рассеянного на
свободных электронах" - определялся через взаимодействие потока рентгеновского излучения и
рассеивающей его графитной мишени при условии регистрации излучения особым прибором. И
только структура отношений всех этих объектов (включая прибор для регистрации)
репрезентирует исследуемый срез действительности. Такого рода фрагменты реальных
экспериментальных ситуаций, использование которых задает объект исследования, будем
называть в дальнейшем объектами оперирования. Данное различение позволит избежать
двусмысленности при использовании термина "объект" в процессе описания познавательных
операций науки. В этом различии фиксируется тот существенный факт, что объект исследования
не совпадает ни с одним из отдельно взятых объектов оперирования любой экспериментальной
ситуации. Подчеркнем также, что объекты оперирования по определению не тождественны
"естественным" фрагментам природы, поскольку выступают в системе эксперимента как
своеобразные "носители" некоторых функционально выделенных свойств. Как было показано
выше, объекты оперирования обычно наделяются приборными функциями и в этом смысле,
будучи реальными фрагментами природы, вместе с тем выступают и как продукты
"искусственной" (практической) деятельности человека.
Наблюдения выступают в этом случае не просто фиксацией некоторых признаков
испытуемого фрагмента. Они несут неявно информацию и о тех связях, которые породили
наблюдаемые феномены.
Но тогда возникает вопрос: справедливо ли сказанное для любых наблюдений? Ведь они
могут быть получены и вне экспериментального исследования объекта. Более того, наблюдения
могут быть случайными, но, как показывает история науки, они весьма часто являются началом

новых открытий. Где во всех этих случаях практическая деятельность, которая организует
определенным способом взаимодействие изучаемых объектов? Где контроль со стороны
познающего субъекта за условиями взаимодействия, контроль, который позволяет сепарировать
многообразие связей действительности, функционально выделяя именно те, проявления которых
подлежат исследованию?
Ответы на эти вопросы и могут показаться неожиданными. Они состоят в следующем.
Систематические и случайные наблюдения
Научные наблюдения всегда целенаправленны и осуществляются как систематические
наблюдения, а в систематических наблюдениях субъект обязательно конструирует приборную
ситуацию. Эти наблюдения предполагают особое деятельностное отношение субъекта к объекту,
которое можно рассматривать как своеобразную квазиэкспериментальную практику. Что же
касается случайных наблюдений, то для исследования их явно недостаточно. Случайные
наблюдения могут стать импульсом к открытию тогда и только тогда, когда они переходят в
систематические наблюдения. А поскольку предполагается, что в любом систематическом
наблюдении можно обнаружить деятельность по конструированию приборной ситуации,
постольку проблема может быть решена в общем виде. Несмотря на различия между
экспериментом и наблюдением, вне эксперимента оба предстают как формы практически
деятельностного отношения субъекта к объекту. Теперь остается доказать, что систематические
наблюдения предполагают конструирование приборной ситуации. Для этого мы специально
рассмотрим такие наблюдения, где заведомо невозможно реальное экспериментирование с
изучаемыми объектами. К ним относятся, например, наблюдения в астрономии.
Рассмотрим один из типичных случаев эмпирического исследования в современной
астрономии - наблюдение за поляризацией света звезд в облаках межзвездной пыли,
проводившееся с целью изучения магнитного поля Галактики.
Задача состояла в том, чтобы выяснить, каковы величина и направление напряженности
магнитного поля Галактики. При определении этих величин в процессе наблюдения
использовалось то свойство частиц межзвездной пыли, что они ориентированы магнитными
силовыми линиями Галактики. В свою очередь об этой ориентации можно было судить изучая
эффекты поляризации света, проходящего через облако пыли. Тем самым параметры
поляризованного света, регистрируемые приборами на Земле, позволяли получить сведения об
особенностях магнитного поля Галактики.
Нетрудно видеть, что сам процесс наблюдения предполагал здесь предварительное
конструирование приборной ситуации из естественных объектов природы. Звезда, излучающая
свет, функционировала как приготовляющая подсистема, частицы пыли, ориентированные в
магнитном поле Галактики, играли роль рабочей подсистемы, и лишь регистрирующая часть
была представлена приборами, искусственно созданными в практике. В результате объекты:
"звезда как источник излучения", "облако межзвездной пыли", "регистрирующие устройства на
Земле" - образовывали своего рода гигантскую экспериментальную установку, "работа" которой
позволяла изучить характеристики магнитного поля Галактики.
В зависимости от типа исследовательских задач в астрономии конструируются различные
типы приборных ситуаций. Они соответствуют различным методам наблюдения и во многом
определяют специфику каждого такого метода. Для некоторых методов приборная ситуация
выражена настолько отчетливо, что аналогия между соответствующим классом астрономических
наблюдений и экспериментальной деятельностью прослеживается с очевидностью. Так,
например, при определении угловых размеров удаленных космических объектов - источников
излучения - широко используется метод покрытия наблюдаемого объекта Луной. Дифракция
излучения на краях Луны позволяет с большой точностью определить координаты
соответствующего источника. Таким путем были установлены радиокоординаты квазаров,
исследован характер рентгеновского излучения Крабовидной туманности (был получен ответ на
вопрос, является ли источником радиоизлучения вся туманность, либо внутри нее находится
точечный рентгеновский источник); этот метод широко применяется при определении размеров
некоторых астрономических объектов. Во всех наблюдениях такого типа Луна используется в
качестве передвижного экрана и служит своеобразной "рабочей подсистемой" в приборной
ситуации соответствующих астрофизических опытов.
Довольно отчетливо обнаруживается приборная ситуация и в наблюдениях, связанных с
определением расстояния до небесных объектов. Например, в задачах по определению
расстояния до ближайших звезд методом параллакса в функции прибора используется Земля;
при установлении расстояний до удаленных галактик методом цефеид этот класс переменных
звезд также функционирует в качестве средств наблюдения и т.д.

Правда, можно указать и на такие виды систематических наблюдений в астрономии, которые
на первый взгляд весьма далеки от аналогии с экспериментом. В частности, при анализе
простейших форм астрономического наблюдения, свойственных ранним этапам развития
астрономии, нелегко установить, как конструировалась в них приборная ситуация. Тем не менее
здесь все происходит аналогично уже рассмотренным случаям. Так, уже простое визуальное
наблюдение за перемещением планеты на небесном своде предполагало, что наблюдатель
должен предварительно выделить линию горизонта и метки на небесном своде (например,
неподвижные звезды), на фоне которых наблюдается движение планеты. В основе этих операций
по существу лежит представление о небесном своде как своеобразной проградуированной шкале,
на которой фиксируется движение планеты как светящейся точки (неподвижные же звезды на
небесном своде играют здесь роль средств наблюдения). Причем по мере проникновения в
астрономическую науку математических методов градуировка небесного свода становится все
более точной и удобной для проведения измерений. Уже в IV столетии до н.э. в египетской и
вавилонской астрономии возникает зодиак, состоящий из 12 участков по 30 градусов, как
стандартная шкала для описания движения Солнца и планет. Использование созвездий зодиака в
функции шкалы делает их средствами наблюдения, своеобразным приборным устройством,
позволяющим точно фиксировать изменение положения Солнца и планет.
Таким образом, не только в эксперименте, но и в процессе научного наблюдения природа
дана наблюдателю не в форме созерцания, а в форме практики. Исследователь всегда выделяет в
природе (или создает искусственно из ее материалов) некоторый набор объектов, фиксируя
каждый из них по строго определенным признакам, и использует их в качестве средств
эксперимента и наблюдения (приборных подсистем).
Отношение последних к изучаемому в наблюдении объекту образует предметную структуру
систематического наблюдения и экспериментальной деятельности. Эта структура
характеризуется переходом от исходного состояния наблюдаемого объекта к конечному
состоянию после взаимодействия объекта со средствами наблюдения (приборными
подсистемами).
Жесткая фиксация структуры наблюдений позволяет выделить из бесконечного многообразия
природных взаимодействий именно те, которые интересуют исследователя.
Конечная цель естественно-научного исследования состоит в том, чтобы найти законы
(существенные связи объектов), которые управляют природными процессами, и на этой основе
предсказать будущие возможные состояния этих процессов. Поэтому если исходить из
глобальных целей познания, то предметом исследования нужно считать существенные связи и
отношения природных объектов.
Но на разных уровнях познания такие связи изучаются по-разному. На теоретическом уровне
они отображаются "в чистом виде" через систему соответствующих абстракций. На
эмпирическом они изучаются по их проявлению в непосредственно наблюдаемых эффектах.
Поэтому глобальная цель познания конкретизируется применительно к каждому из его уровней.
В экспериментальном исследовании она выступает в форме специфических задач, которые
сводятся к тому, чтобы установить, как некоторое начальное состояние испытуемого фрагмента
природы при фиксированных условиях порождает его конечное состояние. По отношению к
такой локальной познавательной задаче вводится особый предмет изучения. Им является объект,
изменение состояний которого прослеживается в опыте. В отличие от предмета познания в
глобальном смысле его можно было бы называть предметом эмпирического знания. Между ним
и предметом познания, единым как для эмпирического, так и для теоретического уровней,
имеется глубокая внутренняя связь.
Когда в эксперименте и наблюдении исследователь регистрирует конечное состояние O2
испытуемого объекта, то при наличии фиксированной приборной ситуации и начального O1
состояния объекта это эквивалентно нахождению последнего недостающего звена, которое
позволяет охарактеризовать структуру экспериментальной деятельности. Определив эту
структуру, исследователь тем самым неявно выделяет среди многочисленных связей и
отношений природных объектов связи (закономерности), которые управляют изменением
состояний объекта эмпирического знания. Переход объекта из состояния O1 в состояние O2 не
произволен, а определен законами природы. Поэтому, многократно зарегистрировав в
эксперименте и наблюдении изменение состояний объекта, исследователь неявно фиксирует
самой структурой деятельности и соответствующий закон природы.
Объекты эмпирического знания выступают здесь в качестве своеобразного индикатора
предмета исследования, общего как для эмпирического, так и для теоретического уровней.
Фиксация предмета исследования в рамках экспериментальной или квазиэкспериментальной
деятельности является тем признаком, по которому можно отличить эксперимент и

систематические наблюдения от случайных наблюдений. Последние суть наблюдения в
условиях, когда приборная ситуация и изучаемый в опыте объект еще не выявлены.
Регистрируется лишь конечный результат взаимодействия, который выступает в форме эффекта,
доступного наблюдению. Однако неизвестно, какие именно объекты участвуют во
взаимодействии и что вызывает наблюдаемый эффект. Структура ситуации наблюдения здесь не
определена, а поэтому неизвестен и предмет исследования. Вот почему от случайных
наблюдений сразу невозможен переход к более высоким уровням познания, минуя стадию
систематических наблюдений. Случайное наблюдение способно обнаружить необычные
явления, которые соответствуют новым характеристикам уже открытых объектов либо
свойствам новых, еще не известных объектов. В этом смысле оно может служить началом
научного открытия. Но для этого оно должно перерасти в систематические наблюдения,
осуществляемые в рамках эксперимента или квазиэкспериментального исследования природы.
Такой переход предполагает построение приборной ситуации и четкую фиксацию объекта,
изменение состояний которого изучается в опыте. Так, например, когда К.Янский в опытах по
изучению грозовых помех на межконтинентальные радиотелефонные передачи случайно
натолкнулся на устойчивый радиошум, не связываемый ни с какими земными источниками, то
это случайное наблюдение дало импульс серии систематических наблюдений, конечным итогом
которых было открытие радиоизлучения области Млечного Пути. Характерным моментом в
осуществлении этих наблюдений было конструирование приборной ситуации.
Главная задача здесь состояла в том, чтобы определить источник устойчивого радиошума.
После установления его внеземного происхождения решающим моментом явилось
доказательство, что таким источником не являются Солнце, Луна и планеты. Наблюдения,
позволившие сделать этот вывод, были основаны на применении двух типов приборной
ситуации. Во-первых, использовалось вращение Земли, толща которой применялась в
наблюдении в функции экрана, перекрывающего в определенное время суток Солнце, Луну и
планеты (наблюдения показали, что в моменты такого перекрытия радиошум не исчезает). Во-
вторых, в наблюдении исследовалось поведение источника радиошума при перемещении
Солнца, Луны и планет на небесном своде относительно линии горизонта и неподвижных звезд.
Последние в этой ситуации были использованы в качестве реперных точек (средств
наблюдения), по отношению к которым фиксировалось возможное перемещение источника
радиошума. Вся эта серия опытов позволила в конечном итоге идентифицировать положение
источника с наблюдаемыми в каждый момент времени суток и года положениями на небосводе
Млечного Пути.
Характерно, что в последнем шаге исследований К.Янского уже была четко обозначена
предметная структура наблюдения, в рамках которой изучаемый эффект (радиошум) был
представлен как радиоизлучение Млечного Пути. Было выделено начальное состояние объекта
эмпирического знания - положение источника радиошума на небесном своде в момент T1,
конечное состояние - положение источника в момент T2 и приборная ситуация (в качестве
средств исследования фиксировались: небесный свод с выделенным на нем расположением
звезд, линия горизонта, Земля, вращение которой обеспечивало изменение положений
радиоисточника по отношению к наблюдателю, и наконец, приборы - регистраторы
радиоизлучения). Наблюдения с жестко фиксированной структурой названного типа позволили
раскрыть природу случайно обнаруженного эффекта радиоизлучения Млечного Пути.
Таким образом, путь от случайной регистрации нового явления к выяснению основных
условий его возникновения и его природы проходит через серию наблюдений, которые
отчетливо предстают в качестве квазиэкспериментальной деятельности.
Важно обратить внимание на следующее обстоятельство. Само осуществление
систематических наблюдений предполагает использование теоретических знаний. Они
применяются и при определении целей наблюдения, и при конструировании приборной
ситуации. В примере с открытием Янского систематические наблюдения были целенаправлены
теоретическими представлениями о существовании разнообразных космических источников
радиоизлучения. В примере с исследованием магнитного поля Галактики при конструировании
приборной ситуации в явном виде использовались представления классической теории
электромагнитного поля (рассмотрение поля как конфигурации силовых линий, применение
законов поляризации света и т.п.).
Все это означает, что наблюдения не являются чистой эмпирией, а несут на себе отпечаток
предшествующего развития теорий.
В еще большей мере это относится к следующему слою эмпирического познания, на котором
формируются эмпирические зависимости и факты.
Процедуры перехода к эмпирическим зависимостям и фактам

Переход от данных наблюдения к эмпирическим зависимостям и научному факту
предполагает элиминацию из наблюдений содержащихся в них субъективных моментов
(связанных с возможными ошибками наблюдателя, случайными помехами, искажающими
протекание изучаемых явлений, ошибками приборов) и получение достоверного объективного
знания о явлениях.
Такой переход предполагает довольно сложные познавательные процедуры. Чтобы получить
эмпирический факт, необходимо осуществить по меньшей мере два типа операций. Во-первых,
рациональную обработку данных наблюдения и поиск в них устойчивого, инвариантного
содержания. Для формирования факта необходимо сравнить между собой множество
наблюдений, выделить в них повторяющиеся признаки и устранить случайные возмущения и
погрешности, связанные с ошибками наблюдателя. Если в процессе наблюдения производится
измерение, то данные наблюдения записываются в виде чисел. Тогда для получения
эмпирического факта требуется определенная статистическая обработка результатов измерения,
поиск среднестатистических величин в множестве этих данных.
Если в процессе наблюдения применялись приборные установки, то наряду с протоколами
наблюдения всегда составляется протокол контрольных испытаний приборов, в котором
фиксируются их возможные систематические ошибки. При статистической обработке данных
наблюдения эти ошибки также учитываются, они элиминируются из наблюдений в процессе
поиска их инвариантного содержания.
Поиск инварианта как условия формирования эмпирического факта свойствен не только
естественно-научному, но и социально-историческому познанию. Скажем, историк,
устанавливающий хронологию событий прошлого, всегда стремится выявить и сопоставить
множество независимых исторических свидетельств, выступающих для него в функции данных
наблюдения.
Во-вторых, для установления факта необходимо истолкование выявляемого в наблюдениях
инвариантного содержания. В процессе такого истолкования широко используются ранее
полученные теоретические знания.
Рассмотрим две конкретные ситуации, иллюстрирующие эту роль теоретических знаний при
переходе от наблюдений к факту.
Известно, что одним из важных физических открытий конца XIX века было обнаружение
катодных лучей, которые (как выяснилось в ходе дальнейших исследований) представляют
собой поток электронов. Экспериментируя с катодными лучами, У. Крукс зарегистрировал их
отклонение под воздействием магнита. Полученные в этом опыте данные наблюдения были
интерпретированы им как доказательство того, что катодные лучи являются потоком
заряженных частиц. Основанием такой интерпретации послужили теоретические знания о
взаимодействии заряженных частиц и поля, почерпнутые из классической электродинамики.
Именно их применение привело к переходу от инварианта наблюдений к соответствующему
эмпирическому факту.
Не менее показательным в этом отношении является открытие в астрономии таких
необычных космических объектов, как пульсары.
Летом 1976 года аспирантка известного английского радиоастронома Э. Хьюиша, мисс Белл,
случайно обнаружила на небе радиоисточник, который излучал короткие радиоимпульсы.
Многократные систематические наблюдения позволили установить, что эти импульсы
повторяются строго периодически, через 1,33 сек. Первая интерпретация этого инварианта
наблюдений была связана с гипотезой об искусственном происхождении сигнала, который
посылает сверхцивилизация. Вследствие этого наблюдения засекретили, и почти полгода о них
никому не сообщалось.
Затем была выдвинута другая гипотеза о естественном происхождении источника,
подкрепленная новыми данными наблюдений (были обнаружены новые источники излучения
подобного типа). Эта гипотеза предполагала, что излучение исходит от маленького, быстро
вращающегося тела. Применение законов механики позволило вычислить размеры данного тела
- оказалось, что оно намного меньше Земли. Кроме того, было установлено, что источник
пульсации находится именно в том месте, где более тысячи лет назад произошел взрыв
сверхновой звезды. В конечном итоге был установлен факт, что существуют особые небесные
тела - пульсары, являющиеся остаточным результатом взрыва сверхновой звезды.
Установление этого эмпирического факта потребовало применения целого ряда
теоретических положений (это были сведения из области механики, электродинамики,
астрофизики и т.д.).

В обоих рассмотренных случаях факт был получен благодаря интерпретации данных
наблюдения. Эту процедуру не следует путать с процессом формирования теории, которая
должна дать объяснение полученному факту.
Установление факта, что катодные лучи являются электрически заряженными частицами, не
является еще теорией, точно так же как факт обнаружения пульсаров не означал, что построена
теория пульсаров.
Самое важное, что такая теория ко времени открытия пульсаров уже была создана. Это была
теория нейтронных звезд, построенная нашим соотечественником, физиком Л.Д.Ландау. Однако
пульсары были обнаружены независимо от этой теории, и сами первооткрыватели нового
астрономического объекта никак не ассоциировали свое открытие с теорией нейтронных звезд.
Понадобилось время, чтобы отождествить пульсары с нейтронными звездами, и только после
этого новые факты получили теоретическое объяснение.
Но тогда возникает очень сложная проблема, которая дискутируется сейчас в
методологической литературе: получается, что для установления факта нужны теории, а они, как
известно, должны проверяться фактами. Эта проблема решается только в том случае, если
взаимодействие теории и факта рассматривается исторически. Безусловно, при установлении
эмпирического факта использовались многие полученные ранее теоретические законы и
положения. Для того, чтобы существование пульсаров было установлено в качестве научного
факта, потребовалось принять законы Кеплера, законы термодинамики, законы распространения
света - достоверные теоретические знания, ранее обоснованные другими фактами. Иначе говоря,
в формировании факта участвуют теоретические знания, которые были ранее проверены
независимо. Что же касается новых фактов, то они могут служить основой для развития новых
теоретических идей и представлений. В свою очередь новые теории, превратившиеся в
достоверное знание, могут использоваться в процедурах интерпретации при эмпирическом
исследовании других областей действительности и формировании новых фактов.
Таким образом, при исследовании структуры эмпирического познания выясняется, что не
существует чистой научной эмпирии, не содержащей в себе примесей теоретического. Но это
является не препятствием для формирования объективно истинного эмпирического знания, а
условием такого формирования.
Структура теоретического исследования
Перейдем теперь к анализу теоретического уровня познания. Здесь тоже можно выделить (с
определенной долей условности) два подуровня. Первый из них образует частные теоретические
модели и законы, которые выступают в качестве теорий, относящихся к достаточно
ограниченной области явлений. Второй - составляют развитые научные теории, включающие
частные теоретические законы в качестве следствий, выводимых из фундаментальных законов
теории.
Примерами знаний первого подуровня могут служить теоретические модели и законы,
характеризующие отдельные виды механического движения: модель и закон колебания маятника
(законы Гюйгенса), движения планет вокруг Солнца (законы Кеплера), свободного падения тел
(законы Галилея) и др. Они были получены до того, как была построена ньютоновская механика.
Сама же эта теория, обобщившая все предшествующие ей теоретические знания об отдельных
аспектах механического движения, выступает типичным примером развитых теорий, которые
относятся ко второму подуровню теоретических знаний.
Теоретические модели в структуре теории
Своеобразной клеточкой организации теоретических знаний на каждом из его подуровней
является двухслойная конструкция - теоретическая модель и формулируемый относительно нее
теоретический закон.
Рассмотрим вначале, как устроены теоретические модели.
В качестве их элементов выступают абстрактные объекты (теоретические конструкты),
которые находятся в строго определенных связях и отношениях друг с другом.
Теоретические законы непосредственно формулируются относительно абстрактных объектов
теоретической модели. Они могут быть применены для описания реальных ситуаций опыта лишь
в том случае, если модель обоснована в качестве выражения существенных связей
действительности, проявляющихся в таких ситуациях.
Например, если изучаются механические колебания тел (маятник, тело на пружине и т.д.), то
чтобы выявить закон их движения, вводят представление о материальной точке, которая
периодически отклоняется от положения равновесия и вновь возвращается в это положение.
Само это представление имеет смысл только тогда, когда зафиксирована система отсчета. А это -
второй теоретический конструкт, фигурирующий в теории колебаний. Он соответствует
идеализированному представлению физической лаборатории, снабженной часами и линейками.

Наконец, для выявления закона колебаний необходим еще один абстрактный объект -
квазиупругая сила, которая вводится по признаку: приводить в движение материальную точку,
возвращая ее к положению равновесия.
Система перечисленных абстрактных объектов (материальная точка, система отсчета,
квазиупругая сила) образуют модель малых колебаний (называемую в физике осциллятором).
Исследуя свойства этой модели и выражая отношения образующих ее объектов на языке
математики, получают формулу , которая является законом малых колебаний.
Этот закон непосредственно относится к теоретической модели, описывая связи и отношения
образующих ее абстрактных объектов. Но поскольку модель может быть обоснована как
выражение сущности реальных процессов колебания тел, постольку полученный закон можно
применить ко всем подобным ситуациям.
В развитых в теоретическом отношении дисциплинах, применяющих количественные методы
исследования (таких, как физика), законы теории формулируются на языке математики.
Признаки абстрактных объектов, образующих теоретическую модель, выражаются в форме
физических величин, а отношения между этими признаками - в форме связей между величинами,
входящими в уравнения. Применяемые в теории математические формализмы получают свою
интерпретацию благодаря их связям с теоретическими моделями. Богатство связей и отношений,
заложенное в теоретической модели, может быть выявлено посредством движения в
математическом аппарате теории. Решая уравнения и анализируя полученные результаты,
исследователь как бы развертывает содержание теоретической модели и таким способом
получает все новые и новые знания об исследуемой реальности.
Теоретические модели не являются чем-то внешним по отношению к теории. Они входят в ее
состав. Их следует отличать от аналоговых моделей, которые служат средством построения
теории, ее своеобразными строительными лесами, но целиком не включаются в созданную
теорию. Например, аналоговые гидродинамические модели трубок с несжимаемой жидкостью,
вихрей в упругой среде и т.д., применявшиеся при построении Максвеллом теории
электромагнитного поля, были "строительными лесами", но модели, характеризующие процессы
электромагнетизма как взаимосвязи электрических и магнитных полей в точке, зарядов и
электрических токов в точке, - были составной частью теории Максвелла. Чтобы подчеркнуть
особый статус теоретических моделей, относительно которых формулируются законы и которые
обязательно входят в состав теории, назовем их теоретическими схемами. Они действительно
являются схемами исследуемых в теории объектов и процессов, выражая их существенные связи.
Соответственно двум выделенным подуровням теоретического знания можно говорить о
теоретических схемах в составе фундаментальной теории и в составе частных теорий.
В основании развитой теории можно выделить фундаментальную теоретическую схему,
которая построена из небольшого набора базисных абстрактных объектов, конструктивно
независимых друг от друга, и относительно которой формулируются фундаментальные
теоретические законы.
Например, в ньютоновской механике ее основные законы формулируются относительно
системы абстрактных объектов: "материальная точка", "сила", "инерциальная пространственно-
временная система отсчета". Связи и отношения перечисленных объектов образуют
теоретическую модель механического движения, изображающую механические процессы как
перемещение материальной точки по континууму точек пространства инерциальной системы
отсчета с течением времени и как изменение состояния движения материальной точки под
действием силы.
Аналогичным образом в классической электродинамике сущность электромагнитных
процессов представлена посредством теоретической модели, которая образована отношениями
конструктов "электрическое поле в точке", "магнитное поле в точке" и "ток в точке".
Выражением этих отношений являются фундаментальные законы теории электромагнитного
поля.
Кроме фундаментальной теоретической схемы и фундаментальных законов в состав развитой
теории входят частные теоретические схемы и законы.
В механике это - теоретические схемы и законы колебания, вращения тел, соударения
упругих тел, движение тела в поле центральных сил и т.п.
В классической электродинамике к слою частных моделей и законов, включенных в состав
теории, принадлежат теоретические схемы электростатики и магнитостатики, кулоновского
взаимодействия зарядов, магнитного действия тока, электромагнитной индукции, постоянного
тока и т.д.
Когда эти частные теоретические схемы включены в состав теории, они подчинены
фундаментальной, но по отношению друг к другу могут иметь независимый статус. Образующие

их абстрактные объекты специфичны. Они могут быть сконструированы на основе абстрактных
объектов фундаментальной теоретической схемы и выступать как их своеобразная модификация.
Различию между фундаментальной и частными теоретическими схемами в составе развитой
теории соответствует различие между ее фундаментальными законами и их следствиями.
Как уже отмечалось, частные теоретические схемы и связанные с ними уравнения могут
предшествовать развитой теории. Более того, когда возникают фундаментальные теории, рядом с
ними могут существовать частные теоретические схемы, описывающие эту же область
взаимодействия, но с позиций альтернативных представлений. Так, например, обстояло дело с
фарадеевскими моделями электромагнитной и электростатической индукции. Они возникли в
период, когда создавался первый вариант развитой теории электричества и магнетизма -
электродинамика Ампера. Это была достаточно развитая математизированная теория, которая
описывала и объясняла явления электричества и магнетизма с позиций принципа
дальнодействия. Что же касается теоретических схем, предложенных Фарадеем, то они
базировались на альтернативной идее - близкодействия.
Не лишне подчеркнуть, что законы электростатической и электромагнитной индукции были
сформулированы Фарадеем в качественном виде, без применения математики. Их
математическая формулировка была найдена позднее, когда была создана теория
электромагнитного поля. При построении этой теории фарадеевские модели были видоизменены
и включены в ее состав.
Это обстоятельство характерно для судеб любых частных теоретических схем,
ассимилируемых развитой теорией. Они редко сохраняются в своем первоначальном виде, а
чаще всего трансформируются и только благодаря этому становятся компонентом развитой
теории.
Итак, строение развитой естественно-научной теории можно изобразить как сложную,
иерархически организованную систему теоретических схем и законов, где теоретические схемы
образуют своеобразный внутренний скелет теории.
Функционирование теорий предполагает их применение к объяснению и предсказанию
опытных фактов. Чтобы применить к опыту фундаментальные законы развитой теории, из них
нужно получить следствия, сопоставимые с результатами опыта. Вывод таких следствий
характеризуется как развертывание теории.
Особенности функционирования теорий. Математический аппарат
и его интерпретация
Каким же образом осуществляется такое развертывание? Ответ на этот вопрос во многом
зависит от того, как понимается строение теории, насколько глубоко выявлена ее
содержательная структура.
Долгое время в логико-методологической литературе доминировало представление о теории
как гипотетико-дедуктивной системе. Структура теории рассматривалась по аналогии со
структурой формализованной математической теории и изображалась как иерархическая система
высказываний, где из базисных утверждений верхних ярусов строго логически выводятся
высказывания нижних ярусов вплоть до высказываний, непосредственно сравнимых с опытными
фактами. Правда, затем эта версия была смягчена и несколько модифицирована, поскольку
выяснилось, что в процессе вывода приходится уточнять некоторые положения теории, вводить
в нее дополнительные допущения.
Но в таком случае возникают вполне уместные вопросы: когда и как такие допущения
вводятся, в чем их сущность, имеются ли какие-либо, пусть скрытые, нормативы, которые
регулируют этот процесс, а если имеются, в чем они заключаются?
При рассмотрении теории только с формальной стороны, как системы высказываний,
ответить на эти вопросы невозможно. Но если обратиться к анализу содержательной структуры
теории, если учесть, что теоретические высказывания вводятся относительно абстрактных
объектов, связи и отношения которых составляют смысл теоретических высказываний, то тогда
обнаруживаются новые особенности строения и функционирования теории.
Иерархической структуре высказываний соответствует иерархия взаимосвязанных
абстрактных объектов. Связи же этих объектов образуют теоретические схемы различного
уровня. И тогда развертывание теории предстает не только как оперирование высказываниями,
но и как мысленные эксперименты с абстрактными объектами теоретических схем.
Теоретические схемы играют важную роль в развертывании теории. Вывод из
фундаментальных уравнений теории их следствий (частных теоретических законов)
осуществляется не только за счет формальных математических и логических операций над
высказываниями, но и за счет содержательных приемов - мысленных экспериментов с

абстрактными объектами теоретических схем, позволяющих редуцировать фундаментальную
теоретическую схему к частным.
Допустим, что из основных уравнений ньютоновской механики необходимо получить
выражение для механического закона малых колебаний. Вывод этого следствия осуществляется
следующим образом. Вначале эксплицируется фундаментальная теоретическая схема,
обеспечивающая интерпретацию математических выражений для фундаментальных законов
механики. Ее редуцируют к частной теоретической схеме, которая представляет собой модель
малых механических колебаний - осциллятор. Эту модель получают в качестве конкретизации
фундаментальной теоретической схемы механики путем учета в ней особенностей малых
колебаний, которые обнаруживает реальный опыт. Предполагается, что сила, меняющая
состояние движения материальной точки, есть квазиупругая сила. Выбирается такая система
отсчета, в которой движение материальной точки предстает как ее периодическое отклонение и
возвращение к положению равновесия. В результате конструируется теоретическая схема
механических колебаний, которая служит основанием для вывода уравнения малых колебаний. К
этой схеме прилагаются уравнения движения, выражающие второй закон Ньютона. Исходя из
особенностей модели малых колебаний, в уравнение: подставляют выражение для
квазиупругой силы F = -kx; где x - отклонение точки от положения равновесия, а k -
коэффициент упругости. В результате на основе уравнения, выражающего второй закон
Ньютона, получают выражение для закона малых колебаний .
Описанная процедура вывода в своих основных чертах универсальна и используется при
развертывании различных теорий эмпирических наук.
Даже весьма развитые и математизированные теории физики развертываются не только за
счет формально-логических и математических приемов, но и за счет мысленных экспериментов с
абстрактными объектами теоретических схем, экспериментов, в процессе которых на базе
фундаментальной теоретической схемы конструируются частные.
В свете сказанного можно уточнить представление о теории как математическом аппарате и
его интерпретации.
Во-первых, аппарат нельзя понимать как формальное исчисление, развертывающееся только
в соответствии с правилами математического оперирования. Лишь отдельные фрагменты этого
аппарата строятся подобным способом. "Сцепление" же их осуществляется за счет обращения к
теоретическим схемам, которые эксплицируются в форме особых модельных представлений, что
позволяет, проводя мысленные эксперименты над абстрактными объектами таких схем,
корректировать преобразования уравнений принятого формализма.
Во-вторых, следует уточнить само понятие интерпретации. Известно, что интерпретация
уравнений обеспечивается их связью с теоретической моделью, в объектах которой выполняются
уравнения, и связью уравнений с опытом. Последний аспект называется эмпирической
интерпретацией.
Эмпирическая интерпретация достигается за счет особого отображения теоретических схем
на объекты тех экспериментально-измерительных ситуаций, на объяснение которых претендует
модель.
Процедуры отображения состоят в установлении связей между признаками абстрактных
объектов и отношениями эмпирических объектов. Описанием этих процедур выступают правила
соответствия. Они составляют содержание операциональных определений величин,
фигурирующих в уравнениях теории. Такие определения имеют двухслойную структуру,
включающую: 1) описание идеализированной процедуры измерения (измерение в рамках
мысленного идеализированного эксперимента) и 2) описание приемов построения данной
процедуры как идеализации реальных экспериментов и измерений, обобщаемых в теории.
Например, электрическая напряженность в точке E в классической электродинамике
операционально определяется через описание следующего мысленного эксперимента:
предполагается, что в соответствующую точку поля вносится точечный пробный заряд и
импульс, приобретенный данным зарядом, служит мерой электрической напряженности поля в
данной точке. Идеализации, которые используются в этом мысленном эксперименте,
обосновываются в качестве выражения существенных особенностей реальных опытов
электродинамики. В частности, точечный пробный заряд обосновывается как идеализация,
опирающаяся на особенности реальных экспериментов кулоновского типа. В этих
экспериментах можно уменьшать объем заряженных тел и варьировать величину зарядов,
сосредоточенных в объеме каждого тела. На этой основе можно добиться того, чтобы заряд,
вносимый в поле действия сил другого заряда, оказывал на него пренебрежимо малое
воздействие. Идеализирующие допущения, что заряд, по отдаче которого обнаруживается поле,

сосредоточен в точке и не оказывает никакого обратного воздействия на поле, вводит
представление о точечном пробном заряде.
Фундаментальные уравнения теории приобретают физический смысл и статус физических
законов благодаря отображению на фундаментальную теоретическую схему. Но было бы
большим упрощением считать, что таким образом обеспечивается физический смысл и
теоретических следствий, выводимых из фундаментальных уравнений. Чтобы обеспечить такой
смысл, нужно еще уметь конструировать на основе фундаментальной теоретической схемы
частные теоретические схемы. Нетрудно, например, установить, что математические выражения
для законов Ампера, БиоСавара и т.д., выведенные из уравнений Максвелла, уже не могут
интерпретироваться посредством фундаментальной теоретической схемы электродинамики. Они
содержат в себе специфические величины, смысл которых идентичен признакам абстрактных
объектов соответствующих частных теоретических схем, в которых векторы электрической,
магнитной напряженности и плотности тока в точке замещаются другими конструктами:
плотностью тока в некотором объеме, напряженностями поля, взятыми по некоторой конечной
пространственной области, и т. д.
Учитывая все эти особенности развертывания теории и ее математического аппарата, можно
расценить конструирование частных схем и вывод соответствующих уравнений как порождение
фундаментальной теорией специальных теорий (микротеорий). При этом важно различить два
типа таких теорий, отличающихся характером лежащих в их основании теоретических схем.
Специальные теории первого типа могут целиком входить в обобщающую фундаментальную
теорию на правах ее раздела (как, например, включаются в механику модели и законы малых
колебаний, вращения твердых тел и т.п.). Специальные теории второго типа лишь частично
соотносятся с какой-либо одной фундаментальной теорией. Лежащие в их основании
теоретические схемы являются своего рода гибридными образованиями. Они создаются на
основе фундаментальных теоретических схем по меньшей мере двух теорий. Примерами такого
рода гибридных образований может служить классическая модель абсолютно черного
излучения, построенная на базе представлений термодинамики и электродинамики. Гибридные
теоретические схемы могут существовать в качестве самостоятельных теоретических
образований наряду с фундаментальными теориями и негибридными частными схемами, еще не
включенными в состав фундаментальной теории.
Вся эта сложная система взаимодействующих друг с другом теорий фундаментального и
частного характера образует массив теоретического знания некоторой научной дисциплины.
Каждая из теорий даже специального характера имеет свою структуру, характеризующуюся
уровневой иерархией теоретических схем. В этом смысле разделение теоретических схем на
фундаментальную и частные относительно. Оно имеет смысл только при фиксации той или иной
теории. Например, гармонический осциллятор как модель механических колебаний, будучи
частной схемой по отношению к фундаментальной теоретической схеме механики, вместе с тем
имеет базисный фундаментальный статус по отношению к еще более специальным
теоретическим моделям, которые конструируются для описания различных конкретных
ситуаций механического колебания (таких, например, как вырожденные колебания маятника,
затухающие колебания маятника или тела на пружине и т.д.).
При выводе следствий из базисных уравнений любой теории, как фундаментальной, так и
специальной (микротеории), исследователь осуществляет мысленные эксперименты с
теоретическими схемами, используя конкретизирующие допущения и редуцируя
фундаментальную схему соответствующей теории к той или иной частной теоретической схеме.
Специфика сложных форм теоретического знания таких, как физическая теория, состоит в
том, что операции построения частных теоретических схем на базе конструктов
фундаментальной теоретической схемы не описываются в явном виде в постулатах и
определениях теории. Эти операции демонстрируются на конкретных образцах, которые
включаются в состав теории в качестве своего рода эталонных ситуаций, показывающих, как
осуществляется вывод следствий из основных уравнений теории. Неформальный характер всех
этих процедур, необходимость каждый раз обращаться к исследуемому объекту и учитывать его
особенности при конструировании частных теоретических схем превращают вывод каждого
очередного следствия из основных уравнений теории в особую теоретическую задачу.
Развертывание теории осуществляется в форме решения таких задач. Решение некоторых из них
с самого начала предлагается в качестве образцов, в соответствии с которыми должны решаться
остальные задачи.
Итак, эмпирический и теоретический уровни научного знания имеют сложную структуру.
Взаимодействие знаний каждого из этих уровней, их объединение в относительно
самостоятельные блоки, наличие прямых и обратных связей между ними требуют рассматривать

их как целостную, самоорганизующуюся систему. В рамках каждой научной дисциплины
многообразие знаний организуется в единое системное целое во многом благодаря основаниям,
на которые они опираются. Основания выступают системообразующим блоком, который
определяет стратегию научного поиска, систематизацию полученных знаний и обеспечивает их
включение в культуру соответствующей исторической эпохи.
Основания науки
Можно выделить по меньшей мере три главных компонента оснований научной
деятельности: идеалы и нормы исследования, научную картину мира и философские основания
науки. Каждый из них, в свою очередь, внутренне структурирован. Охарактеризуем каждый из
указанных компонентов и проследим, каковы их связи между собой и возникающими на их
основе эмпирическими и теоретическими знаниями.
Идеалы и нормы исследовательской деятельности
Как и всякая деятельность, научное познание регулируется определенными идеалами и
нормативами, в которых выражены представления о целях научной деятельности и способах их
достижения. Среди идеалов и норм науки могут быть выявлены: а) собственно познавательные
установки, которые регулируют процесс воспроизведения объекта в различных формах научного
знания; б) социальные нормативы, которые фиксируют роль науки и ее ценность для
общественной жизни на определенном этапе исторического развития, управляют процессом
коммуникации исследователей, отношениями научных сообществ и учреждений друг с другом и
с обществом в целом и т.д..
Эти два аспекта идеалов и норм науки соответствуют двум аспектам ее функционирования:
как познавательной деятельности и как социального института.
Познавательные идеалы науки имеют достаточно сложную организацию. В их системе можно
выделить следующие основные формы: 1) идеалы и нормы объяснения и описания, 2)
доказательности и обоснованности знания, 3) построения и организации знаний. В совокупности
они образуют своеобразную схему метода исследовательской деятельности, обеспечивающую
освоение объектов определенного типа.
На разных этапах своего исторического развития наука создает разные типы таких схем
метода, представленных системой идеалов и норм исследования. Сравнивая их, можно выделить
как общие, инвариантные, так и особенные черты в содержании познавательных идеалов и норм.
Если общие черты характеризуют специфику научной рациональности, то особенные черты
выражают ее исторические типы и их конкретные дисциплинарные разновидности. В
содержании любого из выделенных нами видов идеалов и норм науки (объяснения и описания,
доказательности, обоснования и организации знаний) можно зафиксировать по меньшей мере
три взаимосвязанных уровня.
Первый уровень представлен признаками, которые отличают науку от других форм познания
(обыденного, стихийно-эмпирического познания, искусства, религиозно-мифологического
освоения мира и т.п.). Например, в разные исторические эпохи по-разному понимались природа
научного знания, процедуры его обоснования и стандарты доказательности. Но то, что научное
знание отлично от мнения, что оно должно быть обосновано и доказано, что наука не может
ограничиваться непосредственными констатациями явлений, а должна раскрыть их сущность, -
все эти нормативные требования выполнялись и в античной, и в средневековой науке, и в науке
нашего времени.
Второй уровень содержания идеалов и норм исследования представлен исторически
изменчивыми установками, которые характеризуют стиль мышления, доминирующий в науке на
определенном историческом этапе ее развития.
Так, сравнивая древнегреческую математику с математикой Древнего Вавилона и Древнего
Египта, можно обнаружить различия в идеалах организации знания. Идеал изложения знаний как
набора рецептов решения задач, принятый в математике Древнего Востока, в греческой
математике заменяется идеалом организации знания как дедуктивно развертываемой системы, в
которой из исходных посылок-аксиом выводятся следствия. Наиболее яркой реализацией этого
идеала была первая теоретическая система в истории науки - евклидова геометрия.
При сопоставлении способов обоснования знания, господствовавших в средневековой науке,
с нормативами исследования, принятыми в науке Нового времени, обнаруживается изменение
идеалов и норм доказательности и обоснованности знания. В соответствии с общими
мировоззренческими принципами, со сложившимися в культуре своего времени ценностными
ориентациями и познавательными установками ученый средневековья различал правильное
знание, проверенное наблюдениями и приносящее практический эффект, и истинное знание,
раскрывающее символический смысл вещей, позволяющее через чувственные вещи микрокосма
увидеть макрокосм, через земные предметы соприкоснуться с миром небесных сущностей.

Поэтому при обосновании знания в средневековой науке ссылки на опыт как на доказательство
соответствия знания свойствам вещей в лучшем случае означали выявление только одного из
многих смыслов вещи, причем далеко не главного смысла.
Становление естествознания в конце XVI - начале XVII в. утвердило новые идеалы и нормы
обоснованности знания. В соответствии с новыми ценностными ориентациями и
мировоззренческими установками главная цель познания определялась как изучение и раскрытие
природных свойств и связей предметов, обнаружение естественных причин и законов природы.
Отсюда в качестве главного требования обоснованности знания о природе было сформулировано
требование его экспериментальной проверки. Эксперимент стал рассматриваться как важнейший
критерий истинности знания.
Можно показать, далее, что уже после становления теоретического естествознания в XVII в.
его идеалы и нормы претерпевали существенную перестройку. Вряд ли, например, физик
XVIIXIX века удовлетворился бы идеалами квантово-механического описания, в которых
теоретические характеристики объекта даются через ссылки на характер приборов, а вместо
целостной картины физического мира предлагаются две дополнительные картины, где одна дает
пространственно-временное, а другая причинно-следственное описание явлений. Классическая
физика и квантово-релятивистская физика - это разные типы научной рациональности, которые
находят свое конкретное выражение в различном понимании идеалов и норм исследования.
Наконец, в содержании идеалов и норм научного исследования можно выделить третий
уровень, в котором установки второго уровня конкретизируются применительно к специфике
предметной области каждой науки (математики, физики, биологии, социальных наук и т.п.).
Например, в математике отсутствует идеал экспериментальной проверки теории, но для
опытных наук он обязателен.
В физике существуют особые нормативы обоснования ее развитых математизированных
теорий. Они выражаются в принципах наблюдаемости, соответствия, инвариантности. Эти
принципы регулируют физическое исследование, но они избыточны для наук, только
вступающих в стадию теоретизации и математизации.
Современная биология не может обойтись без идеи эволюции и поэтому методы историзма
органично включаются в систему ее познавательных установок. Физика же пока не прибегает в
явном виде к этим методам. Если для биологии идея развития распространяется на законы живой
природы (эти законы возникают вместе со становлением жизни), то физика до последнего
времени вообще не ставила проблемы происхождения действующих во Вселенной физических
законов. Лишь в последней трети XX в. благодаря развитию теории элементарных частиц в
тесной связи с космологией, а также достижениям термодинамики неравновесных систем
(концепция И.Пригожина) и синергетики, в физику начинают проникать эволюционные идеи,
вызывая изменения ранее сложившихся дисциплинарных идеалов и норм.
Специфика исследуемых объектов непременно сказывается на характере идеалов и норм
научного познания, и каждый новый тип системной организации объектов, вовлекаемый в
орбиту исследовательской деятельности, как правило, требует трансформации идеалов и норм
научной дисциплины.
Но не только спецификой объекта обусловлено их функционирование и развитие. В их
системе выражен определенный образ познавательной деятельности, представление об
обязательных процедурах, которые обеспечивают постижение истины. Этот образ всегда имеет
социокультурную размерность. Он формируется в науке под влиянием социальных
потребностей, испытывая воздействие мировоззренческих структур, лежащих в фундаменте
культуры той или иной исторической эпохи. Эти влияния определяют специфику обозначенного
выше второго уровня содержания идеалов и норм исследования, который выступает базисом для
формирования нормативных структур, выражающих особенности различных предметных
областей науки. Именно на этом уровне наиболее ясно прослеживается зависимость идеалов и
норм науки от культуры эпохи, от доминирующих в ней мировоззренческих установок и
ценностей.
Поясним сказанное примером. Когда известный естествоиспытатель XVIII в. Ж. Бюффон
знакомился с трактатами натуралиста эпохи Возрождения Альдрованди, он выражал крайнее
недоумение по поводу ненаучного способа описания и классификации явлений в его трактатах.
Например, в трактате о змеях Альдрованди наряду со сведениями, которые
естествоиспытатели последующих эпох отнесли бы к научному описанию (виды змей, их
размножение, действие змеиного яда и т.д.), включал описания чудес и пророчеств, связанных с
тайными знаками змеи, сказания о драконах, сведения об эмблемах и геральдических знаках,
сведения о созвездиях Змеи, Змееносца, Дракона и связанных с ними астрологических
предсказаниях и т.п..

Такие способы описания были реликтами познавательных идеалов, характерных для
культуры средневекового общества. Они были порождены доминирующими в этой культуре
мировоззренческими установками, которые определяли восприятие, понимание и познание
человеком мира. В системе таких установок познание мира трактовалось как расшифровка
смысла, вложенного в вещи и события актом божественного творения. Вещи и явления
рассматривались как дуально расщепленные - их природные свойства воспринимались
одновременно и как знаки божественного помысла, воплощенного в мире. В соответствии с
этими мировоззренческими установками формировались идеалы объяснения и описания,
принятые в средневековой науке. Описать вещь или явление значило не только зафиксировать
признаки, которые в более поздние эпохи (в науке Нового времени) квалифицировались как
природные свойства и качества вещей, но и обнаружить "знаково-символические" признаки
вещей, их аналогии, "созвучия" и "перекличку" с другими вещами и событиями Универсума.
Поскольку вещи и явления воспринимались как знаки, а мир трактовался как своеобразная
книга, написанная "божьими письменами", постольку словесный или письменный знак и сама
обозначаемая им вещь могли быть уподоблены друг другу. Поэтому в описаниях и
классификациях средневековой науки реальные признаки вещи часто объединяются в единый
класс с символическими обозначениями и языковыми знаками. С этих позиций вполне
допустимо, например, сгруппировать в одном описании биологические признаки змеи,
геральдические знаки и легенды о змеях, истолковав все это как различные виды знаков,
обозначающих некоторую идею (идею змеи), которая вложена в мир божественным помыслом.
Перестройка идеалов и норм средневековой науки, начатая в эпоху Возрождения,
осуществлялась на протяжении довольно длительного исторического периода. На первых порах
новое содержание облекалось в старую форму, а новые идеи и методы соседствовали со
старыми. Поэтому в науке Возрождения мы встречаем наряду с принципиально новыми
познавательными установками (требование экспериментального подтверждения теоретических
построений, установка на математическое описание природы) и довольно распространенные
приемы описания и объяснения, заимствованные из прошлой эпохи.
Показательно, что вначале идеал математического описания природы утверждался в эпоху
Возрождения, исходя из традиционных для средневековой культуры представлений о природе
как книге, написанной "божьими письменами". Затем эта традиционная мировоззренческая
конструкция была наполнена новым содержанием и получила новую интерпретацию: "Бог
написал книгу природы языком математики".
Итак, первый блок оснований науки составляют идеалы и нормы исследования. Они
образуют целостную систему с достаточно сложной организацией. Эту систему, если
воспользоваться аналогией А. Эддингтона, можно рассмотреть как своего рода "сетку метода",
которую наука "забрасывает в мир" с тем, чтобы "выудить из него определенные типы
объектов". "Сетка метода" детерминирована, с одной стороны, социокультурными факторами,
определенными мировоззренческими презумпциями, доминирующими в культуре той или иной
исторической эпохи, с другой - характером исследуемых объектов. Это означает, что с
трансформацией идеалов и норм меняется "сетка метода" и, следовательно, открывается
возможность познания новых типов объектов.
Определяя общую схему метода деятельности, идеалы и нормы регулируют построение
различных типов теорий, осуществление наблюдений и формирование эмпирических фактов.
Они как бы вплавляются, впечатываются во все эти процессы исследовательской деятельности.
Исследователь может не осознавать всех применяемых в поиске нормативных структур, многие
из которых ему представляются само собой разумеющимися. Он чаще всего усваивает их,
ориентируясь на образцы уже проведенных исследований и на их результаты. В этом смысле
процессы построения и функционирования научных знаний демонстрируют идеалы и нормы, в
соответствии с которыми создавались научные знания.
В системе таких знаний и способов их построения возникают своеобразные эталонные
формы, на которые ориентируется исследователь. Так, например, для Ньютона идеалы и нормы
организации теоретического знания были выражены евклидовой геометрией, и он создавал свою
механику, ориентируясь на этот образец. В свою очередь, ньютоновская механика была
своеобразным эталоном для Ампера, когда он поставил задачу создать обобщающую теорию
электричества и магнетизма.
Вместе с тем историческая изменчивость идеалов и норм, необходимость вырабатывать
новые регулятивы исследования порождает потребность в их осмыслении и рациональной
экспликации. Результатом такой рефлексии над нормативными структурами и идеалами науки
выступают методологические принципы, в системе которых описываются идеалы и нормы
исследования.

Научная картина мира
Второй блок оснований науки составляет научная картина мира. В развитии современных
научных дисциплин особую роль играют обобщенные схемы - образы предмета исследования,
посредством которых фиксируются основные системные характеристики изучаемой реальности.
Эти образы часто именуют специальными картинами мира. Термин "мир" применяется здесь в
специфическом смысле - как обозначение некоторой сферы действительности, изучаемой в
данной науке ("мир физики", "мир биологии" и т.п.). Чтобы избежать терминологических
дискуссий, имеет смысл пользоваться иным названием - картина исследуемой реальности.
Наиболее изученным ее образцом является физическая картина мира. Но подобные картины есть
в любой науке, как только она конституируется в качестве самостоятельной отрасли научного
знания.
Обобщенная характеристика предмета исследования вводится в картине реальности
посредством представлений: 1) о фундаментальных объектах, из которых полагаются
построенными все другие объекты, изучаемые соответствующей наукой; 2) о типологии
изучаемых объектов; 3) об общих закономерностях их взаимодействия; 4) о пространственно-
временной структуре реальности. Все эти представления могут быть описаны в системе
онтологических принципов, посредством которых эксплицируется картина исследуемой
реальности и которые выступают как основание научных теорий соответствующей дисциплины.
Например, принципы: мир состоит из неделимых корпускул; их взаимодействие осуществляется
как мгновенная передача сил по прямой; корпускулы и образованные из них тела перемещаются
в абсолютном пространстве с течением абсолютного времени - описывают картину физического
мира, сложившуюся во второй половине XVII в. и получившую впоследствии название
механической картины мира.
Переход от механической к электродинамической (последняя четверть XIX в.), а затем к
квантово-релятивистской картине физической реальности (первая половина XX в.)
сопровождался изменением системы онтологических принципов физики. Особенно радикальным
он был в период становления квантово-релятивистской физики (пересмотр принципов
неделимости атомов, существования абсолютного пространства - времени, лапласовской
детерминации физических процессов).
По аналогии с физической картиной мира можно выделить картины реальности в других
науках (химии, биологии, астрономии и т.д.). Среди них также существуют исторически
сменяющие друг друга типы картин мира, что обнаруживается при анализе истории науки.
Например, принятый химиками во времена Лавуазье образ мира химических процессов был мало
похож на современный. В качестве фундаментальных объектов полагались лишь некоторые из
известных ныне химических элементов. К ним приплюсовывался ряд сложных соединений
(например, извести), которые в то время относили к "простым химическим субстанциям". После
работ Лавуазье флогистон был исключен из числа таких субстанций, но теплород еще числился в
этом ряду. Считалось, что взаимодействие всех этих "простых субстанций" и элементов,
развертывающееся в абсолютном пространстве и времени, порождает все известные типы
сложных химических соединений.
Такого рода картина исследуемой реальности на определенном этапе истории науки казалась
истинной большинству химиков. Она целенаправляла как поиск новых фактов, так и построение
теоретических моделей, объясняющих эти факты.
Каждая из конкретно-исторических форм картины исследуемой реальности может
реализовываться в ряде модификаций, выражающих основные этапы развития научных знаний.
Среди таких модификаций могут быть линии преемственности в развитии того или иного типа
картины реальности (например, развитие ньютоновских представлений о физическом мире
Эйлером, развитие электродинамической картины мира Фарадеем, Максвеллом, Герцем,
Лоренцем, каждый из которых вводил в эту картину новые элементы). Но возможны и другие
ситуации, когда один и тот же тип картины мира реализуется в форме конкурирующих и
альтернативных друг другу представлений о физическом мире и когда одно из них в конечном
итоге побеждает в качестве "истинной" физической картины мира (примерами могут служить
борьба Ньютоновой и Декартовой концепций природы как альтернативных вариантов
механической картины мира, а также конкуренция двух основных направлений в развитии
электродинамической картины мира - программы Ампера - Вебера, с одной стороны, и
программы Фарадея - Максвелла, с другой).
Картина реальности обеспечивает систематизацию знаний в рамках соответствующей науки.
С ней связаны различные типы теорий научной дисциплины (фундаментальные и частные), а
также опытные факты, на которые опираются и с которыми должны быть согласованы принципы
картины реальности. Одновременно она функционирует в качестве исследовательской

программы, которая целенаправляет постановку задач как эмпирического, так и теоретического
поиска и выбор средств их решения.
Связь картины мира с ситуациями реального опыта особенно отчетливо проявляется тогда,
когда наука начинает изучать объекты, для которых еще не создано теории и которые
исследуются эмпирическими методами. Одной из типичных ситуаций может служить роль
электродинамической картины мира в экспериментальном изучении катодных лучей. Случайное
обнаружение их в эксперименте ставило вопрос о природе открытого физического агента.
Электродинамическая картина мира требовала все процессы природы рассматривать как
взаимодействие "лучистой материи" (колебаний эфира) и частиц вещества, которые могут быть
электрически заряженными или электрически нейтральными. Отсюда возникали гипотезы о
природе катодных лучей: одна из них предполагала, что новые физические агенты представляют
собой поток частиц, другая рассматривала эти агенты как разновидность излучения.
Соответственно этим гипотезам ставились экспериментальные задачи и вырабатывались планы
экспериментов, посредством которых была выяснена природа катодных и рентгеновских лучей.
Физическая картина мира целенаправляла эти эксперименты, последние же, в свою очередь,
оказывали обратное воздействие на картину мира, стимулируя ее уточнение и развитие
(например, выяснение природы катодных лучей в опытах Крукса, Перрена, Томсона было одним
из оснований, благодаря которому в электродинамическую картину мира было введено
представление об электронах как "атомах электричества", не сводимых к "атомам вещества").
Кроме непосредственной связи с опытом картина мира имеет с ним опосредованные связи
через основания теорий, которые образуют теоретические схемы и сформулированные
относительно них законы.
Картину мира можно рассматривать в качестве некоторой теоретической модели исследуемой
реальности. Но это особая модель, отличная от моделей, лежащих в основании конкретных
теорий.
Во-первых, они различаются по степени общности. На одну и ту же картину мира может
опираться множество теорий, в том числе и фундаментальных. Например, с механической
картиной мира были связаны механика Ньютона - Эйлера, термодинамика и электродинамика
Ампера - Вебера. С электродинамической картиной мира связаны не только основания
максвелловской электродинамики, но и основания механики Герца.
Во-вторых, специальную картину мира можно отличить от теоретических схем, анализируя
образующие их абстракции (идеальные объекты). Так, в механической картине мира процессы
природы характеризовались посредством таких абстракций, как: "неделимая корпускула", "тело",
"взаимодействие тел, передающееся мгновенно по прямой и меняющее состояние движения тел",
"абсолютное пространство" и "абсолютное время". Что же касается теоретической схемы,
лежащей в основании ньютоновской механики (взятой в ее эйлеровском изложении), то в ней
сущность механических процессов характеризуется посредством иных абстракций таких как,
"материальная точка", "сила", "инерциальная пространственно-временная система отсчета".
Аналогичным образом можно выявить различие между конструктами теоретических схем и
конструктами картины мира, обращаясь к современным образцам теоретического знания. Так, в
рамках фундаментальной теоретической схемы квантовой механики процессы микромира
характеризуются в терминах отношений вектора состояния частицы к вектору состояния
прибора. Но эти же процессы могут быть описаны "менее строгим" образом, например в
терминах корпускулярно-волновых свойств частиц, взаимодействия частиц с измерительными
приборами определенного типа, корреляций свойств микрообъектов к макроусловиям и т.д. И
это уже не собственно язык теоретического описания, а дополняющий его и связанный с ним
язык физической картины мира.
Идеальные объекты, образующие картину мира, и абстрактные объекты, образующие в своих
связях теоретическую схему, имеют разный статус. Последние представляют собой идеализации,
и их нетождественность реальным объектам очевидна. Любой физик понимает, что
"материальная точка" не существует в самой природе, ибо в природе нет тел, лишенных
размеров. Но последователь Ньютона, принявший механическую картину мира, считал
неделимые атомы реально существующими "первокирпичиками" материи. Он отождествлял с
природой упрощающие ее и схематизирующие абстракции, в системе которых создается
физическая картина мира. В каких именно признаках эти абстракции не соответствуют
реальности - это исследователь выясняет чаще всего лишь тогда, когда его наука вступает в
полосу ломки старой картины мира и замены ее новой.
Будучи отличными от картины мира, теоретические схемы всегда связаны с ней.
Установление этой связи является одним из обязательных условий построения теории.

Благодаря связи с картиной мира происходит объективизация теоретических схем.
Составляющая их система абстрактных объектов предстает как выражение сущности изучаемых
процессов "в чистом виде". Важность этой процедуры можно проиллюстрировать на конкретном
примере. Когда в механике Герца вводится теоретическая схема механических процессов, в
рамках которой они изображаются только как изменение во времени конфигурации
материальных точек, а сила представлена как вспомогательное понятие, характеризующее тип
такой конфигурации, то все это воспринимается вначале как весьма искусственный образ
механического движения. Но в механике Герца содержится разъяснение, что все тела природы
взаимодействуют через мировой эфир, а передача сил представляет собой изменение
пространственных отношений между частицами эфира. В результате теоретическая схема,
лежащая в основании механики Герца, предстает уже как выражение глубинной сущности
природных процессов.
Процедура отображения теоретических схем на картину мира обеспечивает ту разновидность
интерпретации уравнений, выражающих теоретические законы, которую в логике называют
концептуальной (или семантической) интерпретацией и которая обязательна для построения
теории. Таким образом, вне картины мира теория не может быть построена в завершенной
форме.
Картины реальности, развиваемые в отдельных научных дисциплинах, не являются
изолированными друг от друга. Они взаимодействуют между собой. В этой связи возникает
вопрос: существуют ли более широкие горизонты систематизации знаний, формы их
систематизации, интегративные по отношению к специальным картинам реальности
(дисциплинарным онтологиям)? В методологических исследованиях такие формы уже
зафиксированы и описаны. К ним относится общая научная картина мира, которая выступает
особой формой теоретического знания. Она интегрирует наиболее важные достижения
естественных, гуманитарных и технических наук - это достижения типа представлений о
нестационарной Вселенной и Большом взрыве, о кварках и синергетических процессах, о генах,
экосистемах и биосфере, об обществе как целостной системе, о формациях и цивилизациях и т.д.
Вначале они развиваются как фундаментальные идеи и представления соответствующих
дисциплинарных онтологий, а затем включаются в общую научную картину мира.
И если дисциплинарные онтологии (специальные научные картины мира) репрезентируют
предметы каждой отдельной науки (физики, биологии, социальных наук и т.д.), то в общей
научной картине мира представлены наиболее важные системно-структурные характеристики
предметной области научного познания как целого, взятого на определенной стадии его
исторического развития.
Революции в отдельных науках (физике, химии, биологии и т.д.), меняя видение предметной
области соответствующей науки, постоянно порождают мутации естественно-научной и
общенаучной картин мира, приводят к пересмотру ранее сложившихся в науке представлений о
действительности. Однако связь между изменениями в картинах реальности и кардинальной
перестройкой естественно-научной и общенаучной картин мира не однозначна. Нужно
учитывать, что новые картины реальности вначале выдвигаются как гипотезы. Гипотетическая
картина проходит этап обоснования и может весьма длительное время сосуществовать рядом с
прежней картиной реальности. Чаще всего она утверждается не только в результате
продолжительной проверки опытом ее принципов, но и благодаря тому, что эти принципы
служат базой для новых фундаментальных теорий.
Вхождение новых представлений о мире, выработанных в той или иной отрасли знания, в
общенаучную картину мира не исключает, а предполагает конкуренцию различных
представлений об исследуемой реальности.
Картина мира строится коррелятивно схеме метода, выражаемого в идеалах и нормах науки.
В наибольшей мере это относится к идеалам и нормам объяснения, в соответствии с которыми
вводятся онтологические постулаты науки. Выражаемый в них способ объяснения и описания
включает в снятом виде все те социальные детерминации, которые определяют возникновение и
функционирование соответствующих идеалов и норм научности. Вместе с тем постулаты
научной картины мира испытывают и непосредственное влияние мировоззренческих установок,
доминирующих в культуре некоторой эпохи.
Возьмем, например, представления об абсолютном пространстве механической картины
мира. Они возникали на базе идеи однородности пространства. Напомним, что эта идея
одновременно послужила и одной из предпосылок становления идеала экспериментального
обоснования научного знания, поскольку позволяла утвердиться принципу воспроизводимости
эксперимента. Формирование же этой идеи и ее утверждение в науке было исторически связано
с преобразованием мировоззренческих смыслов категории пространства на переломе от

Средневековья к Новому времени. Перестройка всех этих смыслов, начавшаяся в эпоху
Возрождения, была сопряжена с новым пониманием человека, его места в мире и его отношения
к природе. Причем модернизация смыслов категории пространства происходила не только в
науке, но и в самых различных сферах культуры. В этом отношении показательно, что
становление концепции гомогенного, евклидова пространства в физике резонировало с
процессами формирования новых идей в изобразительном искусстве эпохи Возрождения, когда
живопись стала использовать линейную перспективу евклидова пространства, воспринимаемую
как реальную чувственную достоверность природы.
Представления о мире, которые вводятся в картинах исследуемой реальности, всегда
испытывают определенное воздействие аналогий и ассоциаций, почерпнутых из различных сфер
культурного творчества, включая обыденное сознание и производственный опыт определенной
исторической эпохи.
Нетрудно, например, обнаружить, что представления об электрическом флюиде и теплороде,
включенные в механическую картину мира в XVIII в., складывались во многом под влиянием
предметных образов, почерпнутых из сферы повседневного опыта и производства
соответствующей эпохи. Здравому смыслу XVIII столетия легче было согласиться с
существованием немеханических сил, представляя их по образу и подобию механических,
например, представляя поток тепла как поток невесомой жидкости - теплорода, падающего
наподобие водяной струи с одного уровня на другой и производящего за счет этого работу так
же, как совершает эту работу вода в гидравлических устройствах. Но вместе с тем введение в
механическую картину мира представлений о различных субстанциях - носителях сил -
содержало и момент объективного знания. Представление о качественно различных типах сил
было первым шагом на пути к признанию несводимости всех видов взаимодействия к
механическому. Оно способствовало формированию особых, отличных от механического,
представлений о структуре каждого из таких видов взаимодействия.
Формирование картин исследуемой реальности в каждой отрасли науки всегда протекает не
только как процесс внутринаучного характера, но и как взаимодействие науки с другими
областями культуры.
Вместе с тем, поскольку картина реальности должна выразить главные сущностные
характеристики исследуемой предметной области, постольку она складывается и развивается
под непосредственным воздействием фактов и специальных теоретических моделей науки,
объясняющих факты. Благодаря этому в ней постоянно возникают новые элементы содержания,
которые могут потребовать даже коренного пересмотра ранее принятых онтологических
принципов. Развитая наука дает множество свидетельств именно таких, преимущественно
внутринаучных, импульсов эволюции картины мира. Представления об античастицах, кварках,
нестационарной Вселенной и т.п. выступили результатом совершенно неожиданных
интерпретаций математических выводов физических теорий и затем включались в качестве
фундаментальных представлений в научную картину мира.
Философские основания науки
Рассмотрим теперь третий блок оснований науки. Включение научного знания в культуру
предполагает его философское обоснование. Оно осуществляется посредством философских
идей и принципов, которые обосновывают онтологические постулаты науки, а также ее идеалы и
нормы. Характерным в этом отношении примером может служить обоснование Фарадеем
материального статуса электрических и магнитных полей ссылками на принцип единства
материи и силы.
Экспериментальные исследования Фарадея подтверждали идею, что электрические и
магнитные силы передаются в пространстве не мгновенно по прямой, а по линиям различной
конфигурации от точки к точке. Эти линии, заполняя пространство вокруг зарядов и источников
магнетизма, воздействовали на заряженные тела, магниты и проводники. Но силы не могут
существовать в отрыве от материи. Поэтому, подчеркивал Фарадей, линии сил нужно связать с
материей и рассматривать их как особую субстанцию.
Не менее показательно обоснование Н. Бором нормативов квантово-механического описания.
Решающую роль здесь сыграла аргументация Н. Бора, в частности его соображения о
принципиальной "макроскопичности" познающего субъекта и применяемых им измерительных
приборов. Исходя из анализа процесса познания как деятельности, характер которой обусловлен
природой и спецификой познавательных средств, Бор обосновывал принцип описания,
получивший впоследствии название принципа относительности описания объекта к средствам
наблюдения.
Как правило, в фундаментальных областях исследования развитая наука имеет дело с
объектами, еще не освоенными ни в производстве, ни в обыденном опыте (иногда практическое

освоение таких объектов осуществляется даже не в ту историческую эпоху, в которую они были
открыты). Для обыденного здравого смысла эти объекты могут быть непривычными и
непонятными. Знания о них и методы получения таких знаний могут существенно не совпадать с
нормативами и представлениями о мире обыденного познания соответствующей исторической
эпохи. Поэтому научные картины мира (схема объекта), а также идеалы и нормативные
структуры науки (схема метода) не только в период их формирования, но и в последующие
периоды перестройки нуждаются в своеобразной стыковке с господствующим мировоззрением
той или иной исторической эпохи, с категориями ее культуры. Такую "стыковку" обеспечивают
философские основания науки. В их состав входят, наряду с обосновывающими постулатами,
также идеи и принципы, которые обеспечивают эвристику поиска. Эти принципы обычно
целенаправляют перестройку нормативных структур науки и картин реальности, а затем
применяются для обоснования полученных результатов - новых онтологий и новых
представлений о методе. Но совпадение философской эвристики и философского обоснования не
является обязательным. Может случиться, что в процессе формирования новых представлений,
исследователь использует одни философские идеи и принципы, а затем развитые им
представления получают другую философскую интерпретацию, и только так они обретают
признание и включаются в культуру. Таким образом, философские основания науки
гетерогенны. Они допускают вариации философских идей и категориальных смыслов,
применяемых в исследовательской деятельности.
Философские основания науки не следует отождествлять с общим массивом философского
знания. Из большого поля философской проблематики и вариантов ее решений, возникающих в
культуре каждой исторической эпохи, наука использует в качестве обосновывающих структур
лишь некоторые идеи и принципы.
Формирование и трансформация философских оснований науки требует не только
философской, но и специальной научной эрудиции исследователя (понимания им особенностей
предмета соответствующей науки, ее традиций, ее образцов деятельности и т.п.). Оно
осуществляется путем выборки и последующей адаптации идей, выработанных в философском
анализе, к потребностям определенной области научного познания, что приводит к
конкретизации исходных философских идей, их уточнению, возникновению новых
категориальных смыслов, которые после вторичной рефлексии эксплицируются как новое
содержание философских категорий. Весь этот комплекс исследований на стыке между
философией и конкретной наукой осуществляется совместно философами и учеными-
специалистами в данной науке. В настоящее время этот особый слой исследовательской
деятельности обозначен как философия и методология науки. В историческом развитии
естествознания особую роль в разработке проблематики, связанной с формированием и
развитием философских оснований науки, сыграли выдающиеся естествоиспытатели,
соединившие в своей деятельности конкретно-научные и философские исследования (Декарт,
Ньютон, Лейбниц, Эйнштейн, Бор и др.).
Гетерогенность философских оснований не исключает их системной организации. В них
можно выделить по меньшей мере две взаимосвязанные подсистемы: во-первых,
онтологическую, представленную сеткой категорий, которые служат матрицей понимания и
познания исследуемых объектов (категории "вещь", "свойство", "отношение", "процесс",
"состояние", "причинность", "необходимость", "случайность", "пространство", "время" и т.п.),
во-вторых, эпистемологическую, выраженную категориальными схемами, которую
характеризуют познавательные процедуры и их результат (понимание истины, метода, знания,
объяснения, доказательства, теории, факта и т.п.).
Обе подсистемы исторически развиваются в зависимости от типов объектов, которые
осваивает наука, и от эволюции нормативных структур, обеспечивающих освоение таких
объектов. Развитие философских оснований выступает необходимой предпосылкой экспансии
науки на новые предметные области.
Оглавление

Глава 9
ДИНАМИКА НАУЧНОГО ПОЗНАНИЯ
Подход к научному исследованию как к исторически развивающемуся процессу означает, что
сама структура научного знания и процедуры его формирования должны рассматриваться как
исторически изменяющиеся. Но тогда необходимо проследить, опираясь на уже введенные

представления о структуре науки, как в ходе ее эволюции возникают все новые связи и
отношения между ее компонентами, связи, которые меняют стратегию научного поиска.
Представляется целесообразным выделить следующие основные ситуации, характеризующие
процесс развития научных знаний: взаимодействие картины мира и опытных фактов,
формирование первичных теоретических схем и законов, становление развитой теории (в
классическом и современном вариантах).
Взаимодействие научной картины мира и опыта
Картина мира и опытные факты на этапе становления научной дисциплины
Первая ситуация может реализовываться в двух вариантах. Во-первых, на этапе становления
новой области научного знания (научной дисциплины) и, во-вторых, в теоретически развитых
дисциплинах при эмпирическом обнаружении и исследовании принципиально новых явлений,
которые не вписываются в уже имеющиеся теории.
Рассмотрим вначале, как взаимодействует картина мира и эмпирические факты на этапе
зарождения научной дисциплины, которая вначале проходит стадию накопления эмпирического
материала об исследуемых объектах. В этих условиях эмпирическое исследование
целенаправлено сложившимися идеалами науки и формирующейся специальной научной
картиной мира (картиной исследуемой реальности). Последняя образует тот специфический слой
теоретических представлений, который обеспечивает постановку задач эмпирического
исследования, видение ситуаций наблюдения и эксперимента и интерпретацию их результатов.
Специальные картины мира как особая форма теоретических знаний являются продуктом
длительного исторического развития науки. Они возникли в качестве относительно
самостоятельных фрагментов общенаучной картины мира на этапе формирования
дисциплинарно организованной науки (конец XVIII - первая половина XIX в.). Но на ранних
стадиях развития, в эпоху становления естествознания, такой организации науки еще не было.
Это обстоятельство не всегда адекватно осмысливается в методологических исследованиях. В
80-х годах, когда интенсивно обсуждался вопрос о статусе специальных картин мира, были
высказаны три точки зрения: специальных картин мира вообще не существует и их не следует
выделять в качестве особых форм теоретического знания; специальные картины мира являются
ярко выраженными автономными образованиями; их автономия крайне относительна, поскольку
они выступают фрагментами общенаучной картины мира. Однако, в истории науки могут найти
подтверждения все три точки зрения, только они относятся к разным ее стадиям:
додисциплинарной науке XVII века, дисциплинарно организованной науке XIX - первой
половины XX в., современной науке с ее усиливающимися междисциплинарными связями. Эти
стадии следует различать.
Первой из наук, которая сформировала целостную картину мира, опирающуюся на
результаты экспериментальных исследований, была физика. В своих зародышевых формах
возникающая физическая картина мира содержала (особенно в предгалилеевский период)
множество натурфилософских наслоений. Но даже в этой форме она целенаправляла процесс
эмпирического исследования и накопление новых фактов.
В качестве характерного примера такого взаимодействия картины мира и опыта в эпоху
становления естествознания можно указать на эксперименты В.Гильберта, в которых
исследовались особенности электричества и магнетизма.
В.Гильберт был одним из первых ученых, который противопоставил мировоззренческим
установкам средневековой науки новый идеал - экспериментальное изучение природы. Однако
картина мира, которая целенаправляла эксперименты В. Гильберта, включала ряд
представлений, заимствованных из господствовавшей в средневековье аристотелевской
натурфилософии. Хотя В. Гильберт и критиковал концепцию перипатетиков о четырех
элементах (земли, воды, воздуха и огня) ка