Хайлбронер Р.Л.-Философы от мира сего-(Философия–Neoclassic)-2016.a6

Формат документа: pdf
Размер документа: 1.64 Мб





Прямая ссылка будет доступна
примерно через: 45 сек.



  • Сообщить о нарушении / Abuse
    Все документы на сайте взяты из открытых источников, которые размещаются пользователями. Приносим свои глубочайшие извинения, если Ваш документ был опубликован без Вашего на то согласия.

Роберт Луис Хайлбронер
Философы от мира сего
 
 
предоставлено правообладателем
http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=18956596
Роберт Л. Хайлбронер «Философы от мира сего. Великие
экономические мыслители: их жизнь, эпоха и идеи». Научно-популярное
издание: АСТ; Москва; 2010
ISBN 978-5-17-099270-6,978-5-17-099425-0
 
Аннотация
Когда в 2005 году скончался Роберт Хайлбронер, некрологи
сообщали о смерти известного американского экономиста и
социолога. Но миллионы благодарных читателей по всему
миру знали его прежде всего как автора «Философов от
мира сего»  – удивительного повествования о судьбах и идеях
титанов экономической мысли. Удивительного еще и потому,
что общий тираж книги Хайлбронера составил несколько
миллионов экземпляров, наглядно опровергнув миф о том,
что экономика является мрачной и неинтересной наукой.
На страницах «Философов» великие теории соседствуют с
описанием причудливых выходок их авторов; казавшиеся
персонажами исторических трудов фигуры обретают свои
неповторимые очертания. Вечно рассеянный Адам Смит и
ворчливый Карл Маркс, блистательные Давид Рикардо и Джон
Мейнард Кейнс изменили наш мир, и рассказ о них вряд ли

оставит равнодушными как студентов, так и тех, кто всю жизнь
хотел узнать об экономике побольше, но боялся заглянуть в
толстенные, напичканные формулами тома.

   
Содержание
Предисловие к седьмому изданию 5 Введение 11 Глава 1 19 Глава 2 61 Глава 3 117 Глава 4 170 Глава 5 222 Глава 6 278 Глава 7 350 Глава 8 412 Глава 9 482 Глава 10 521 Рекомендации по дальнейшему чтению 539

   
Роберт Л. Хайлбронер
Философы от мира сего
Великие экономические
мыслители: их
жизнь, эпоха и идеи
Моим учителям
 
Предисловие к седьмому изданию
 
Перед вами седьмое издание книги, впервые вышедшей
в свет в 1953 году. Получается, что сегодня «Философы от
мира сего» гораздо старше, чем был я сам во время рабо-
ты над текстом. Учитывая совершенно удивительную живу-
честь этой авантюры, предпринятой еще в годы моего сту-
денчества, я позволю себе кратко изложить историю появле-
ния книги на свет, после чего перейду к важным изменени-
ям, сделанным специально для этого новейшего и, надо ду-
мать, последнего переиздания.
В начале 1950-х годов я учился в аспирантуре и зараба-
тывал на жизнь публикациями в различных изданиях, при-

   
чем при необходимости или удобном случае отходил от эко-
номической тематики. Прочитав один из моих текстов, Джо-
зеф Барнс, тогда бывший старшим редактором в издатель-
стве «Simon amp; Schuster», пригласил меня перекусить, а за-
одно и обсудить возможные темы для книги. Ни одно из мо-
их предложений не было выдающимся. Когда принесли са-
лат, я понял: первый обед с издателем не принесет мне кон-
тракта на публикацию книги. Но Барнса было не так-то про-
сто сбить с толку. В ответ на его вопрос о занятиях в Новой
школе социальных исследований я начал взахлеб описывать
работу замечательного семинара под руководством неподра-
жаемого Адольфа Лоу, о котором читатель узнает в дальней-
шем подробнее. Так я нашел свой предмет – это стало ясно
нам обоим раньше, чем официанты успели принести десерт.
Сразу по окончании следующего занятия я поспешил пове-
дать профессору Лоу о своем решении: я собирался написать
историю развития экономической мысли.
Лоу – типичный представитель породы настоящих немец-
ких ученых – пришел в ужас. «Вы этого сделать не сможе-
те!»  – объявил он таким тоном, что сомнений в его право-
те не оставалось. Но я-то был абсолютно убежден, что на са-
мом деле очень даже смогу – как я уже писал в другом ме-
сте, это чувство было удивительным порождением той сме-
си самоуверенности и самообмана, что является отличитель-
ным признаком аспирантов. Находя время между написани-
ем текстов для разных журналов и учебой, я произвел на

   
свет первые три главы и не без опаски показал их профессо-
ру Лоу. Надо отдать должное этому великому человеку (он
оставался моим самым благожелательным критиком вплоть
до самого конца – а умер он в 102 года), – завершив чтение,
он сказал: «Вы должны это сделать!» Чем я – с его помощью
– и занялся.
Когда книга была уже готова, возникла необходимость
как-то ее назвать. Я прекрасно понимал, что слово «эконо-
мика» на обложке сразу отпугнет потенциальных покупате-
лей, и отчаянно перебирал альтернативные варианты. По-
ка я мучился сомнениями, состоялся второй судьбоносный
обед, на этот раз с Фредериком Льюисом Алленом. Аллен
был главным редактором журнала «Харперз», с которым я
регулярно сотрудничал, и его необыкновенную доброту по
отношению ко мне вкупе с желанием помочь я никогда не
забуду. Я мимоходом упомянул о своих трудностях и доба-
вил, что думаю, не назвать ли книгу «Философы денег», хотя
и чувствую, что «деньги» – не совсем то, что надо. «Ты хотел
сказать, «Философы от мира сего», – поправил меня Аллен.
«За обед плачу я», – был мой ответ.
Издатели были довольны куда меньше моего и уже после
того, как книга, к их вящему изумлению, начала хорошо рас-
ходиться, предложили переименовать ее в «Великих эконо-
мистов». К счастью, название осталось прежним. Вероятно,
ими двигали сомнения в способности покупателей перева-
рить слова «от мира сего» (действительно, в тысячах студен-

   
ческих работ это выражение было так или иначе искажено).
А может быть, они предвидели трудности вроде той, о кото-
рой я узнал лишь много лет спустя. Зашедший в книжную
лавку своего колледжа студент желал найти одну книгу. Имя
автора вылетело из головы молодого человека, но, если па-
мять ему не изменяет, она называлась «Лобстеры от моря
сего».
Прошли годы, и тираж «Философов от мира сего» превы-
сил самые смелые ожидания. Утверждается, что книга заста-
вила тысячи ни о чем не подозревавших жертв выбрать для
изучения курс экономики. Я не готов взять на себя ответ-
ственность за все причиненные им страдания, но был чрез-
вычайно рад слышать от многих экономистов, что именно
моя книга впервые возбудила в них интерес к предмету их
нынешнего увлечения.
Новое издание отличается от всех предыдущих по двум
параметрам. Во-первых, как и раньше, свежий взгляд на соб-
ственный текст позволил мне отловить ошибки, неизбежно
возникающие на стадии рукописи или ставшие очевидны-
ми в результате недавних исследований в данной области. Я
также воспользовался шансом изменить расстановку акцен-
тов с тем, чтобы отразить развитие моих взглядов на те или
иные вопросы. Сами по себе эти изменения довольно несу-
щественны и скорее всего будут замечены лишь специали-
стами. Их значение не настолько велико, чтобы потребовать
нового издания. А вот другое изменение очень и очень важ-

   
но. В течение долгого времени я размышлял над тем, не вре-
дит ли моей книге отсутствие сквозной темы, нельзя ли свя-
зать отдельные главы более убедительным образом, опира-
ясь не только на хронологическую последовательность появ-
ления замечательных людей и их интересных идей. Наконец,
несколько лет назад я утвердился во мнении, что таким свя-
зующим звеном должна стать смена концепций, или «виде-
ний», лежавших в основе анализа великими умами прошло-
го функционирования нашего общества. В середине XX ве-
ка похожая идея занимала воображение Йозефа Шумпетера,
одного из самых изобретательных философов от мира сего.
До недавних пор я даже не задумывался о подобном подхо-
де к предмету. Возможно, тот факт, что сам Шумпетер по
той или иной причине не использовал свою находку при ис-
следовании истории экономической мысли, может служить
оправданием и мне.
Я не буду пускаться в обсуждение нового взгляда на эво-
люцию философии от мира сего непосредственно в преди-
словии – точно так же автор детективов не объявляет имя
убийцы на первых страницах книги. По ходу нашего расска-
за речь не один раз будет заходить о роли мировоззрения от-
дельных людей, но только добравшись до последней главы,
мы сможем как следует обсудить актуальность такого подхо-
да для нашего времени.
В связи с чем я хотел бы сделать последнее замечание.
Уже заглянувший в оглавление читатель мог с недоумением

   
обнаружить, что завершающая глава называется так: «Конец
философии от мира сего?» Вопросительный знак указывает
на то, что речь не идет о мрачном прогнозе, но также и га-
рантирует, что изменений в характере предмета нашего изу-
чения не избежать. О возможных вариантах подобных изме-
нений мы поговорим в заключительной части книги, о чем
я здесь упоминаю вовсе не для того, чтобы разжечь интерес
читателя. Дело в том, что лишь в конце пути, иными словами
– сегодня, эти изменения оказывают существенное влияния
на предмет и значение экономической мысли как таковой.
Но не будем забегать вперед. Позвольте мне напоследок
поблагодарить моих читателей, в особенности студентов и
преподавателей, которые изучали книгу настолько вдумчи-
во, что прислали множество писем с дополнениями и ис-
правлениями, а также с выражением поддержки или несо-
гласия. И то и другое для меня одинаково ценно. Я надеюсь,
что «Философы от мира сего» продолжат служить билетом
в захватывающий мир экономики для тех, кто впоследствии
станет издавать книги или ловить лобстеров, а также для от-
дельных храбрецов, которые отважатся вступить в ряды эко-
номистов.
Роберт Л. Хайлбронер Нью-Йорк, штат Нью-Йорк
Июль 1998 г.

   
 
Введение
 
Эта книга посвящена горстке людей, слава которых стран-
ного рода. С точки зрения школьных учебников истории,
они были никем: не командовали армиями, не посылали лю-
дей на смерть, не правили империями и редко участвовали в
принятии решений, влиявших на ход истории. Часть из них
достигла определенной известности, но никто не стал наци-
ональным героем; некоторые подвергались открытым напад-
кам, но ни один не считался врагом государства. И все же то,
чем они занимались, зачастую оказывалось важнее для исто-
рии, чем деяния гревшихся в лучах славы государственных
деятелей, потрясало мир сильнее, чем переходы огромных
армий через границы, приносило больше благ и несчастий,
чем королевские указы и законы.
Дело в том, что владеющий умами людей обладает вла-
стью большей, чем ее способен дать меч или скипетр: именно
поэтому наши герои определяли очертания мира и управля-
ли им. Мало кто из них пошевелил ради этого хоть пальцем;
в основном они были учеными и работали тихо и непримет-
но, вряд ли интересуясь мнением окружающих о себе. Из-
за них погибали целые империи и уничтожались континен-
ты; они то обрушивали, то собственными силами поддержи-
вали политические режимы; по их велению класс восставал
против класса, народ – против народа; и все происходило не

   
вследствие коварности их планов, но из-за потрясающей си-
лы их идей.
Кем были эти люди? Мы называем их Великими Эконо-
мистами. Но, как это ни странно, о них самих мы знаем
очень мало. Казалось бы, в мире, постоянно сотрясаемом
экономическими неурядицами, то с волнением, то с интере-
сом обсуждающем экономические вопросы, великие эконо-
мисты должны быть известны не менее, чем, скажем, вели-
кие философы или государственные деятели. На самом де-
ле они кажутся всего лишь тенями из прошлого, а так вол-
новавшие их темы, некогда вызывавшие бурное обсуждение,
сегодня удостаиваются лишь сдержанного благоговения. Го-
ворят, что экономика, вне всяких сомнений, наука важная,
но сложная и не слишком увлекательная, так что пусть луч-
ше ею занимаются те, кто чувствует себя как дома в малодо-
ступных сферах мысли.
Подобное мнение ужасно далеко от истины. Человек, ду-
мающий, будто изучение экономики – удел профессоров, за-
бывает, что именно она посылала людей на баррикады. Тот,
кто заглянул в учебник и решил, что экономика скучна, на-
поминает человека, прочитавшего введение в логистику и
заключившего, что война – унылый предмет для изучения.
Нет, экономисты вели исследование, увлекательнее – и
опаснее – которого мир вряд ли видел. Идеи, с которыми они
имели дело, в отличие от идей великих философов, играли
заметную роль в нашей повседневной жизни; казавшиеся им

   
нужными эксперименты не могли быть проведены в тиши
лаборатории. Теории великих экономистов потрясали мир –
а их ошибки оказывались для него гибельными.
Идеи экономистов и политических мыслителей –
и когда они правы, и когда ошибаются – имеют
гораздо большее значение, чем принято думать,  –
писал лорд Кейнс, сам великий экономист.  – В
действительности только они и правят миром. Люди
практики, которые считают себя совершенно не
подверженными интеллектуальным влияниям, обычно
являются рабами какого-нибудь экономиста прошлого.
Безумцы, стоящие у власти, которые слышат голоса
с неба, извлекают свои сумасбродные идеи из творений
какого-нибудь академического писаки, сочинявшего
несколько лет назад. Я уверен, что сила корыстных
интересов значительно преувеличивается по сравнению
с постепенным усилением влияния идей. 1
Что и говорить, не все экономисты были титанами мыс-
ли. Тысячи оставили после себя тексты, зачастую бывшие
памятниками скуке; многие исследовали мало значимые ме-
лочи с рвением средневековых ученых. И если сегодня эко-
номике недостает блеска, если экономисты уже не ощущают
себя участниками увлекательного приключения, то винить
1  John Maynard Keynes, The General Theory of Employment, Interest, and
Money (New York: Harcourt, Brace & World, 1964), p. 383. (Здесь и далее,
кроме особо оговоренных случаев,  – прим. автора.) (Здесь и далее русский
перевод цитируется по изданию: Кейнс Джон Мейнард . Общая теория занятости,
процента и денег. М., 2007.)

   
можно лишь их самих. По-настоящему выдающиеся эконо-
мисты не были учеными педантами. Предметом своего изу-
чения они считали целый мир и пытались уловить самые раз-
ные его настроения, рисуя его злым, отчаянным, надеющим-
ся. Превращение их еретических мнений в образец здраво-
го смысла вкупе с их же обличением «здравого смысла» как
набора предрассудков были важнейшими элементами при
строительстве интеллектуального здания современной жиз-
ни.
Более необычную группу, участники которой меньше по-
ходили бы на тех, кому суждено изменить мир, трудно себе
представить.
Среди них были философ и сумасшедший, священнослу-
житель и брокер, революционер и аристократ, эстет, скеп-
тик и бродяга. Они принадлежали к разным народам, зани-
мали разные общественные положения, обладали непохожи-
ми характерами. Некоторые из них были интереснейшими
людьми, другие – занудами; одни обладали редким обаяни-
ем, а кого-то с трудом можно было выносить. По меньшей
мере трое сколотили себе состояние, но еще больше было
таких, кто так и не смог овладеть элементарной экономикой
собственных расходов. Двое были знаменитыми предприни-
мателями, один не сумел подняться выше коммивояжера, а
другой позволил своему богатству утечь сквозь пальцы.
Взгляды этих людей на окружающий мир различались
чуть ли не сильнее, чем общественное положение,  – более

   
пеструю группу мыслителей надо еще поискать. Один слыл
убежденным защитником прав женщин; другой утверждал,
что женщины очевидно неполноценны в сравнении с муж-
чинами. Один считал, что «джентльмены» были всего лишь
варварами, надевшими маски, в то время как другой пола-
гал, что любой, не являющийся джентльменом,  – дикарь.
Тот, кто был очень богат, настаивал на уничтожении бога-
тых как класса; другой – довольно бедный – осуждал благо-
творительность. Некоторые из них говорили, что наш мир,
несмотря на все его недостатки,  – лучший из всех возмож-
ных; другие посвятили свою жизнь доказательству обратно-
го.
Все они писали книги, но библиотека из них получилась
бы весьма необычная. Один или двое написали бестселлеры,
которыми зачитывались даже в отдаленных уголках Азии, а
кое-кому приходилось платить, чтобы их малопонятные ра-
боты, обращенные к строго ограниченной аудитории, были
опубликованы. Несколько человек писали так, что сердца
миллионов по всему миру бились быстрее, проза других –
не менее значимых для хода истории – лишь затуманивала
мозги.
Итак, объединяли их не личные свойства, не схожие ка-
рьеры, не предубеждения и даже не идеи. Общим знаменате-
лем было кое-что другое – любопытство. Всех их заворажи-
вал окружающий мир, его сложность и мнимая беспорядоч-
ность, жестокость, которая в этом мире очень часто скры-

   
вается под маской лицемерия, и успех, не менее часто оста-
ющийся незамеченным. Каждый был глубоко увлечен пове-
дением человека, сначала создававшего материальное богат-
ство, а потом готового за частичку его вцепиться в глотку
соседу.
Таким образом, их можно назвать философами от мира
сего, ведь каждый стремился построить философскую си-
стему, объясняющую наиболее приземленное из человече-
ских желаний – погоню за богатством. Наверное, это не са-
мый элегантный род философии, но уж точно гораздо бо-
лее интригующий и важный, чем все остальные. Кому при-
дет в голову пытаться обнаружить Порядок и План в бедняц-
ком быте или в поведении спекулянта, затаившего дыхание
в предчувствии краха, или искать Последовательные Законы
и Принципы в марширующей по улице толпе и в улыбке, ко-
торой зеленщик одаряет своих покупателей? Но все же ве-
ликие философы искренне верили, что эти на первый взгляд
не имеющие ничего общего лоскутки можно сшить в целое
одеяло, что на достаточном расстоянии своевольное бурле-
ние мира похоже на последовательное продвижение вперед,
а суматоха и суета – на гармонию.
Да уж, кажется, что речь идет о слепой вере – и только! И,
несмотря на это, их взгляды оказались во многом оправданы
историей. Стоило экономистам раскрыть перед современни-
ками свои модели, как бедняк и спекулянт, зеленщик и толпа
перестали быть бессвязно играющими актерами, случайно

   
вытолкнутыми на сцену вместе; каждый исполнял роль, бо-
лее или менее положительную, но абсолютно необходимую
для развития спектакля, охватывающего все человечество.
То, что раньше выглядело всего лишь будничным или хао-
тичным миром, на поверку оказалось упорядоченным обще-
ством с вполне осмысленной историей.
Поиск именно такого порядка и такой осмысленности ле-
жит в сердце экономической науки. Отсюда и главная тема
моей книги. Мы не станем читать цикл лекций о принципах
науки, а отправимся в путешествие по влиявшим на нашу
историю идеям. На пути нам встретятся не только педагоги,
но и многочисленные бедняки, спекулянты, ликующие и ра-
зоренные, разноликие толпы, и даже – хотя бы мельком –
те самые зеленщики. Мы вернемся назад, чтобы обнаружить
корни нашего общества в беспорядочном сплетении обще-
ственных структур, в котором великие экономисты пытались
обнаружить закономерность и гармонию. Одновременно мы
познакомимся и с самими великими экономистами; дело не
только в том, что зачастую мы будем иметь дело с яркими
фигурами, – просто на очень многих идеях хорошо заметен
глубокий отпечаток личности их авторов.
Было бы весьма удобно начать с первого из великих – Ада-
ма Смита. Но Адам Смит жил во времена американской ре-
волюции, и нам придется поломать голову над озадачиваю-
щим фактом: история человечества писалась на протяжении
шести тысячелетий, но нет ни одного философа от мира се-

   
го, который творил бы в то время. Действительно странно:
человечество начало сталкиваться с экономическими про-
блемами задолго до эпохи фараонов, и на сцену успело вый-
ти бесчисленное количество философов, множество ученых,
политических мыслителей, историков и художников, тысячи
государственных деятелей. Почему же мы не знаем ни од-
ного экономиста? Нам понадобится целая глава, чтобы от-
ветить на этот вопрос. Пока мы не исследуем природу ми-
ра, существовавшего раньше и гораздо дольше нашего, – ми-
ра, в котором само наличие экономистов было бы не толь-
ко необязательно, но и невозможно, – мы не сможем подго-
товить почву для появления великих экономистов. Главным
образом мы будем говорить о людях, живших в течение по-
следних трех столетий. Прежде чем начать разговор, необ-
ходимо понять мир, который предшествовал их приходу, и
увидеть, как, несмотря на все потрясения и взрывы, свой-
ственные крупным революциям, старый мир дал рождение
новой эпохе – эпохе экономистов.

   
 
Глава 1
Экономическая революция
 
Стоило человеку слезть с дерева, как перед ним – не инди-
видом, а членом социальной группы – встала проблема вы-
живания. С одной стороны, человечество существует и по
сей день, а значит, он достиг успеха при решении этой про-
блемы. С другой – постоянное присутствие нищеты и стра-
даний даже в самых богатых странах заставляет предполо-
жить, что найденное решение было неполным.
Но вряд ли человека стоит судить слишком строго за то,
что он не смог построить рай на земле. Выжать из этой пла-
неты средства к существованию не так-то просто. Надо об-
ладать богатым воображением, чтобы представить, сколько
усилий пришлось потратить, прежде чем человек впервые
приручил животное, обнаружил, что семена можно сажать,
и начал добывать руду. Возможно, мы выжили лишь по од-
ной причине: мы очень хорошо приспособлены к сотрудни-
честву внутри социальной группы.
Именно потому, что мы зависим от своих собратьев, во-
прос выживания всегда стоял особенно остро. Человек –
не муравей, при рождении получающий удобный набор ин-
стинктов для поведения в обществе. Напротив, наша эгоцен-
тричная натура дает знать о себе уже с первого дня жизни.

   
И если физически он относительно слаб и ищет взаимодей-
ствия с другими, то внутренний импульс постоянно толкает
человека к нарушению партнерских отношений.
В примитивных сообществах исход борьбы между своеко-
рыстием и взаимодействием определяется средой; если все
сообщество окажется на пороге голодной смерти – как это
произошло с эскимосами, – элементарная потребность в са-
мосохранении заставит каждого выполнять ежедневные за-
дания, кооперируясь с окружающими. Как утверждают ан-
тропологи, в менее жестких условиях мужчины и женщины
выполняют будничные дела в соответствии с общепризнан-
ными нормами родства и взаимности: в  своей прекрасной
книге об африканских бушменах Элизабет Маршалл Томас 2
описывает, как антилопа распределяется между родственни-
ками, затем между родственниками родственников и так да-
лее, пока «каждый получит не больше, чем все остальные».
В обществах развитых не хватает именно этого осязаемого
влияния среды, или сети общественных обязательств. Когда
мужчины и женщины прекращают совместно выполнять за-
дания, от которых непосредственно зависит их выживание,
когда добрые две трети населения живут, не прикасаясь к
земле, не представляя себе работы на шахте и вообще ручно-
го труда, и ни разу в жизни не входили на территорию фаб-
рики, когда значение родственных уз падает чуть не до ну-
2 Elizabeth Marshall Thomas, The Harmless People (New York: Vintage, 1958), p.
50.

   
ля, – выживание человечества кажется невероятным подви-
гом всего общества.
До такой степени невероятным, что существование этого
общества каждый день висит на волоске. Сегодня мы нахо-
димся в зависимости от бесчисленного множества опасно-
стей: наши фермеры могут посеять недостаточно, чтобы со-
брать необходимый урожай; если машинистам вдруг взбре-
дет в голову стать бухгалтерами, а бухгалтеры решат управ-
лять поездами, если слишком немногие решат стать шахте-
рами, металлургами или кандидатами на соискание степе-
ни доктора технических наук – короче говоря, если обще-
ству не удастся выполнить любое из тысяч взаимосвязанных
заданий, жизнь очень скоро скатится в неконтролируемый
хаос. Угроза распада висит над нашим обществом каждый
день – и виной тому не губительные силы природы, а люд-
ская непредсказуемость.
За многие столетия своей истории человечество открыло
лишь три способа защиты от этой напасти.
Сохранность общества можно обеспечить, связав его су-
ществование с набором традиций, когда каждое следующее
поколение решает разнообразные бытовые проблемы так же,
как это делали их отцы,  – так формируется преемствен-
ность. По словам Адама Смита, в Древнем Египте «религи-
озные нормы обязывали каждого мужчину заниматься тем
же делом, что и его отец, и отступление от этого порядка

   
считалось чудовищным кощунством». 3 Схожим образом до
недавних пор в Индии некоторые профессии закреплялись
за людьми из определенных каст; на самом деле в большин-
стве стран со слабо развитой промышленностью социальные
обязанности человека известны уже при его рождении.
Есть и иной способ решения проблемы. Чтобы гарантиро-
вать выполнение всех необходимых заданий, общество мо-
жет прибегнуть к кнуту авторитарного правления. Знамени-
тые египетские пирамиды были построены не потому, что
некий предприимчивый подрядчик решил возвести их, а со-
ветские пятилетки не являлись результатом богатых тради-
ций взаимопомощи или преследования каждым индивидом
своих целей. И Советская Россия, и Древний Египет – это
командные общества; если оставить в стороне политический
аспект, их экономическое выживание обеспечивалось указа-
ми, спускавшимися сверху, и жестокими наказаниями за их
неисполнение.
В течение многих столетий человек решал проблему вы-
живания одним из двух приведенных выше способов. И пока
все проблемы решались по традиции или в соответствии с
приказами сверху, не могло быть и речи об отдельной обла-
сти знаний, именуемой «экономикой». Существовавшие об-
щества были ошеломляюще разнообразны с экономической
3 Adam Smith, An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations (New
York: Modern Library, 1937), p. 62. (Здесь и далее русский перевод цитируется
по изданию: Смит Адам. Исследование о природе и причинах богатства народов.
М., 2007.)

   
точки зрения. Одни возвышали королей, а другие – комис-
саров; в одних деньгами служила вяленая треска, а в других
– валуны, которые нельзя было сдвинуть с места; где-то про-
дукты распределялись элементарными коммунистическими
методами, а где-то – посредством сложнейших ритуалов, но
поскольку все общества функционировали по традиции или
по приказам, ни одно не нуждалось в экономистах для объ-
яснения своей сущности. Им были нужны теологи, полити-
ческие мыслители, государственные деятели, философы, ис-
торики – но, как ни странно, не экономисты.
Экономистам пришлось ждать до тех пор, пока не был
изобретен третий способ борьбы за выживание. Пока не воз-
никла потрясающая воображение система, при которой об-
щество гарантирует непрерывность своего существования,
позволяя каждому индивиду делать то, что ему кажется вер-
ным,  – при условии, что он или она руководствуется глав-
ным и общим для всех правилом. Эта система получила на-
звание «рыночной», а правило было предательски простым:
каждый должен поступать так, чтобы максимально увели-
чить свое богатство. Именно манящая выгода, а не бремя
традиции или кнут властителя заставляет большинство лю-
дей заниматься тем или иным делом при рыночной системе.
Хотя каждый из них был абсолютно свободен в выборе пу-
ти, взаимодействие отдельных людей привело к выполнению
обязательных для общества заданий.
Это парадоксальное, тонкое и трудное решение пробле-

   
мы выживания предопределило появление экономистов. Ко-
гда жизнь идет не по традиции и не по команде, совершен-
но неочевидно, что общество, каждый член которого стре-
мится лишь к собственной выгоде, будет успешным и вооб-
ще выживет. Стоило традициям и приказам утратить силу,
как исчезла и гарантия, что общество решит все свои про-
блемы и выполнит все задания, от наиболее грязных до са-
мых непыльных. Общество может избавиться от гнета тира-
на, но кто теперь будет указывать, как ему жить?
Эту роль взяли на себя экономисты. Их задача была тем
труднее, что они не могли приступить к ее решению до тех
пор, пока сама рыночная система не завоевала достаточно-
го доверия к себе. Еще несколько сотен лет назад идея рын-
ка зачастую встречалась с сомнением, густо замешенном на
неприязни. На протяжении многих веков мир привычно ка-
тился по колее традиции и плана; принесение стабильности
в жертву неоднозначным и непроверенным рыночным меха-
низмам требовало по меньшей мере революции.
С точки зрения оформления нашего общества в его со-
временном виде, этой революции не было равных по значи-
мости – она имела куда более серьезные последствия, чем
французская, американская и даже русская революции. Что-
бы по достоинству оценить ее масштабы и то влияние, что
она оказала на общество, нам необходимо погрузиться в
древний и уже полузабытый мир, из которого в итоге появил-
ся мир сегодняшний. Только тогда мы поймем, почему эко-

   
номистам пришлось ждать так долго.
Первая остановка: Франция, 1305 год. 4
В разгаре ярмарка. Прибывшие еще утром в сопровожде-
нии вооруженной охраны купцы разбили пестрые шатры и
ведут между собой бойкую торговлю, не забывая и о мест-
ных жителях. Чего тут только не купишь: шелк и тафту, спе-
ции и духи, кожу и меха… Часть товаров прибыла из Ле-
ванта, часть – из Скандинавии, а иные купцы проехали все-
го несколько сотен миль. Помимо простого люда, по шатрам
прогуливаются землевладельцы с женами, отчаянно пытаю-
щиеся расцветить свою унылую жизнь. Вместе с причудли-
выми аравийскими товарами они жадно впитывают новые
слова из далеких восточных земель: диван, сироп, тариф, ар-
тишок, шпинат.
Внутри самих шатров нас ожидает странное зрелище.
Журналы торговли лежат на столах в раскрытом виде и часто
представляют собой не более чем собрание записей о сдел-
ках; так, один из купцов отметил следующее: «Человек из
Витсунтайда остался должен десять гульденов. Его имени не
помню». 5 Подсчеты производятся по большей части в рим-
ских цифрах, так что ошибки нередки; тайны деления в стол-
4 См.: Henri Pirenne., Economic and Social History of Medieval Europe (New York:
Harcourt, Brace: n. d.), p. 102–103, 145.5  Mariam Beard, A History of the Business Man (New York: Macmillan, 1938),
p. 83.

   
бик открыты далеко не всем, да и функции нуля еще толком
не изучены. И хотя выставленные товары пленяют взор, а по-
сетители явно возбуждены, сама ярмарка остается крошеч-
ной. Общего количества товаров, ежегодно попадающих во
Францию через перевал Сен-Готар 6 (первый в истории под-
весной мост), не хватит, чтобы наполнить современный то-
варный поезд; объем перевозимого великим венецианским
торговым флотом груза недостаточен, чтобы заполнить сего-
дняшний грузовой корабль.
Наша следующая остановка: Германия, 1550-е годы. Бо-
родатый, облаченный в меха купец Андреас Рифф возвра-
щается к себе домой в Баден; в письме к жене он сообщает,
что успел побывать на тридцати рынках и ему здорово доса-
ждает стершееся седло. Еще больше ему мешают пошлины –
бич того времени: на пути купца останавливают почти каж-
дые десять миль и требуют уплатить пошлину; между Базе-
лем и Кельном это происходит тридцать один раз.
Мало того – каждая община, которую он посещает, об-
ладает своими деньгами, правилами и регуляциями, своими
законами и порядками. Только в окрестностях Базеля насчи-
тывается 112 различных мер длины, 92 меры площади, 65
мер сыпучих тел, 163 меры емкости для злаков и 123 – для
жидких веществ, 63 – для напитков и более 80 мер веса.
Наша экскурсия продолжается. Дело происходит в Босто-
6 См.: Pirenne, op. cit., p. 35, n. 1.

   
не, на дворе 1639 год. 7
Мы становимся свидетелями судебного процесса. Некто
Роберт Кейн, «давний проповедник Евангелия, человек вы-
сокого происхождения, обеспеченный и бездетный, по ве-
лению совести приехавший благовествовать о Христе», об-
виняется в ужасном преступлении: он получил более шести
пенсов прибыли с одного шиллинга – возмутительное воз-
награждение! Суд решает, должно ли отлучить грешника от
церкви, но ввиду его безупречного прошлого в итоге смягча-
ется и отпускает его со штрафом в двести фунтов. Несчаст-
ный господин Кейн столь потрясен, что публично «со слеза-
ми признает свою порочность и алчность». Разумеется, глав-
ный священник Бостона не мог упустить столь удачную воз-
можность с пользой употребить этот пример сбившегося с
пути грешника и в воскресной проповеди, ссылаясь на жад-
ность Кейна, обрушивается на негодные принципы торгов-
ли. Среди них и такие:
1.  Человек может продавать по произвольно
высокой цене и покупать так дешево, как только
сумеет.
2.  Если человек теряет в море или по любой иной
причине часть своего товара, то он может поднять
цену оставшейся части.
￿  Человек может продавать по той же цене, что
7  См.: John Winthrop, Winthrop ’s Journal (New York: Charles Scribner’s Sons,
1908), vol. 1, p. 315–317.

    купил, даже если он заплатил очень много…
Все это порочно, от начала до конца порочно, надрывает-
ся священник; искать выгоды ради выгоды – значит оказать-
ся во власти страшного греха: алчности.
Итак, мы возвращаемся в Англию и Францию.
В Англии составлен устав крупной торговой организации,
Компании путешествующих купцов; среди прочего он ука-
зывает на нормы поведения: запрещены ругань, перепалки
между членами Компании, игра в карты, содержание охотни-
чьих собак. Никто не должен нести по улице неприглядные
узлы. Деловое предприятие получается странноватое, боль-
ше похожее на братство со своим особым уставом.
Текстильное производство Франции в последнее время
проявляло куда больше самостоятельности, чем ему положе-
но, и в 1666 году было обнародовано распоряжение Коль-
бера, 8 призванное положить конец этой опасной и разруши-
тельной тенденции. Отныне ткани, производимые в Дижоне
и Селанжи, должны состоять из 1408 нитей, включая кай-
му,  – не больше, но и не меньше. В Осере, Авалоне и двух
других городах-производителях число нитей должно рав-
няться 1376; ткачи Шатильона должны иметь в виду число
8 Жан Батист Кольбер (1619–1683) – генеральный контролер (министр) финан-
сов Франции с 1665 г. Экономическая политика Кольбера (так называемый коль-
бертизм) – одна из разновидностей меркантилизма. Кольбер добивался роста го-
сударственного дохода главным образом созданием крупных мануфактур, уве-
личением вывоза и сокращением ввоза промышленных изделий. (Прим. перев.)

   
1216. Любая ткань, не соответствующая стандартам, будет
пригвождена к позорному столбу. Случись такое трижды, к
позорному столбу отправится торговец.
Эти пестрые фрагменты давно ушедших эпох кое-что объ-
единяет. Во-первых, идея пристойности (не говоря уже о
необходимости) системы, основанной на личной выгоде, еще
не укоренилась в умах людей. Во-вторых, отдельный, само-
стоятельный экономический мир еще не вырвался из соци-
ального контекста своего времени. Мир практических сде-
лок до сих пор неразрывно связан с миром нашей политиче-
ской, общественной и религиозной жизни. Лишь после того,
как они окончательно разъединятся, жизнь человека станет
представлять собой более-менее привычную для нас карти-
ну. Это разъединение не досталось нам даром – за него ве-
лась очень долгая и изнурительная борьба.
Кому-то наверняка покажется странным тот факт, что
концепция выгоды сравнительно нова; с детства мы привык-
ли к тому, что каждому человеку свойственно стремление к
богатству, дай ему волю – и он будет вести себя не хуже лю-
бого уважающего себя бизнесмена. Мотив получения при-
были, говорят нам, стар, как само человечество.
Это не так. В той форме, в которой он известен нам, мотив
получения прибыли появился не раньше, чем «современный
человек». Даже сегодня идея извлечения выгоды исключи-
тельно ради выгоды чужда большой доле населения земного

   
шара, не в последнюю очередь потому, что на протяжении
многих и многих веков этой идеи просто-напросто не суще-
ствовало. Сэр Уильям Петти 9 – потрясающий персонаж из
XVII века, в течение своей жизни успевший побывать юн-
гой, сокольником, врачом, профессором музыки, а также ос-
новать школу Политической арифметики, – утверждал, что
при высоких зарплатах «рабочую силу трудно найти, столь
безнравственны те, кто работает лишь затем, чтобы есть или,
скорее, пить». Сэр Уильям не просто выражал буржуазные
предрассудки своего времени. Он обращал наше внимание
на свойство, до сих пор присущее обществам со слабо разви-
той промышленностью: неквалифицированные рабочие, не
привыкшие к наемному труду, в заводской обстановке чув-
ствуют себя неуютно и не воспринимают постоянно возрас-
тающее качество жизни как нечто само собой разумеющееся.
Если зарплата внезапно поднимется, то они не станут рабо-
тать усерднее, а предпочтут больше отдыхать. Идея, соглас-
но которой каждый работник не только может, но и должен
постоянно стремиться улучшить свое материальное благопо-
лучие, была по большей части незнакома многочисленным
представителям нижних и средних слоев египетского, грече-
ского, римского и средневекового обществ и начала прони-
кать в сознание отдельных людей лишь в эпоху Ренессанса и
Реформации. Почти во всех восточных культурах она отсут-
9  См.: The Economic Writings of Sir William Petty, C. H. Hull, ed. (New York:
Augustus Kelley, 1963), p. 274.

   
ствует как таковая. Неотъемлемой характеристикой нашего
общества эта идея стала настолько же недавно, как, скажем,
книгопечатание.
Концепция выгоды не только не столь распространена,
как нам кажется,  – с момента получения одобрения ее об-
ществом, да и то неполного, прошло совсем немного време-
ни. В Средние века церковь учила, что христианин не дол-
жен заниматься торговлей; в  основе подобного учения ле-
жало убеждение, что торговцы, подобно дрожжам, создают
нежелательное брожение в головах. Во времена Шекспира
главной задачей обычных людей, а на самом деле и всех, за
исключением знати, было не улучшение своего положения,
но поддержание его на определенном уровне. Даже для пер-
вых американских колонистов сама идея о том, что пресле-
дование собственной выгоды можно считать заслуживающей
право на существование или даже мало-мальски полезной
целью в жизни, казалась измышлением дьявола.
Разумеется, богатство существовало всегда, да и алчность
сопровождает человечество еще с библейских времен. Но
исключительно важно различать зависть, вызываемую богат-
ством сильных мира сего, и стремление к улучшению свое-
го достатка, когда оно пронизывает все общество снизу до-
верху. Путешествующие торговцы появились никак не поз-
же финикийских мореплавателей; их следы протянулись по
всей истории: от римских спекулянтов, через предприимчи-
вых венецианцев и купцов Ганзы, к великим первооткрыва-

   
телям из Испании и Португалии, для которых поиск пути в
Индию означал и движение к личному обогащению. Но при-
ключения немногих – это совсем не то, что преобразование
всего общества, охваченного духом предпринимательства.
В качестве иллюстрации рассмотрим поразительное се-
мейство Фуггеров, 10 знаменитых немецких банкиров XVI ве-
ка. На пике своего могущества Фуггеры обладали золотыми
и серебряными рудниками, торговыми концессиями и даже
правом чеканить собственные деньги; состояния королей и
императоров, чьи расходы на войны (и самих себя) Фугге-
ры финансировали, могли показаться им смешными. Но ко-
гда стоявший во главе дома Антон Фуггер умер, его стар-
ший племянник Ганс Якоб отказался взять управление се-
мейным делом на себя на том основании, что на финансо-
вые дела и личные заботы времени у него не хватит; Георг
– брат Ганса Якоба – сказал, что предпочитает жить мирно;
третий племянник, Кристофер, проявил не больше интереса,
чем его братья. По-видимому, все потенциальные наследни-
ки финансовой империи решили, что игра не стоит свеч.
Если не считать королей (тех из них, кто был платежеспо-
собен) и горстки семей наподобие Фуггеров, первые капита-
листы, как правило, были не опорой общества, а отвергну-
тыми им изгоями. Время от времени попадались предпри-
10  См.: Lewis Mumford, The Condition of Man (New York: Harcourt, Brace &
World, 1944), p. 168.

   
имчивые люди, вроде святого Годрика 11 из Финчейла, кото-
рый сначала промышлял поиском ценностей в обломках по-
терпевших крушение судов, заработал таким образом доста-
точно, чтобы стать купцом, и, сколотив приличное состоя-
ние, завершил свой жизненный путь праведным отшельни-
ком. Подобные персонажи были редки. До тех пор пока пре-
обладала идея о земной жизни лишь как мучительной пре-
людии к жизни вечной, предпринимательский дух не только
не поощрялся, но и не находил достаточной поддержки. Ко-
роли нуждались в деньгах и поэтому ввязывались в войны;
дворяне стремились обладать землей, а поскольку ни один
уважающий себя дворянин не продал бы земли предков по
собственному желанию, за землю опять-таки сражались. Но
подавляющее большинство людей – сервы, деревенские ре-
месленники и даже цеховые мастера – просто желали про-
жить свою жизнь так, как жили их отцы и как, в свою оче-
редь, будут жить их дети.
Отсутствие мотива получения выгоды как основного дви-
гателя повседневной деятельности (а в реальности и без-
оговорочное осуждение этого мотива церковью) составляло
важное отличие странного мира позднего Средневековья от
того начавшего зарождаться за пару веков до Адама Смита
мира, который вполне привычен для современного челове-
ка. Но даже это отличие не было самым важным. Тогдашние
11 См.: Henri Pirenne, Medieval Cities (Princeton, N. J.: Princeton University Press,
1925), p. 120–121.

   
обитатели Земли не понимали, что значит «зарабатывать на
жизнь». Экономическая жизнь и жизнь общественная были
неразделимы. Работа еще не стала средством для достиже-
ния цели – богатства и тех благ, которые оно позволяет при-
обрести. Она была целью в себе – разумеется, включающей
деньги и товары; люди трудились лишь постольку, поскольку
так делали их деды, и считали свой образ жизни естествен-
ным. Иными словами, время для открытия такой потрясаю-
щей социальной конструкции, как «рынок», еще не наступи-
ло.
Рынки являются неотъемлемой частью истории человече-
ства. Таблицы из Тель-эль-Амарны рассказывают об ожив-
ленной торговле между фараонами и левантийскими царя-
ми, происходившей за четырнадцать веков до нашей эры: зо-
лото и военные колесницы обменивались на рабов и скаку-
нов. Хотя сама идея обмена стара как мир, мы, памятуя об
истории концепции выгоды, не должны предполагать, будто
все обитатели земного шара обладают предприимчивостью
современного американского школьника. Согласно некото-
рым источникам, вам не стоит интересоваться у предста-
вителей новозеландских маори количеством еды, которое
необходимо, чтобы выменять крючок для ловли бонито,  –
подобный обмен никогда не производится, а вопрос счита-
ется неприличным. Напротив, в определенных африканских
племенах вопрос о цене женщины, выраженной в волах, яв-

   
ляется абсолютно приемлемым – хотя сами мы смотрим на
подобную сделку не лучше, чем маори на обмен еды на крюч-
ки (впрочем, наличие приданого в некоторых культурах за-
метно сокращает разрыв между нами и этими африканца-
ми).
Но рынки, будь то обмены между примитивными племе-
нами или потрясающие воображение средневековые ярмар-
ки, это вовсе не то же, что рыночная система. Ведь рыночная
система не только и не столько способ обмена одних товаров
на другие; что гораздо более важно, она является механиз-
мом, который обеспечивает выживание целого общества.
Как мы увидели, устройство рыночного механизма бы-
ло неведомо обитателям средневекового мира. Упоминание
концепции выгоды звучало едва ли не богохульством. Более
отвлеченное замечание, что общее стремление к выгоде мо-
жет способствовать сплочению общества, назвали бы безум-
ным.
Подобная слепота была не беспочвенна. В Средние века,
эпоху Ренессанса, Реформации, да и вообще вплоть до XVI
или XVII века люди не могли вообразить рыночную систе-
му в действии по той простой причине, что еще не суще-
ствовали Земля, Труд и Капитал – главные факторы про-
изводства, используемые рыночной экономикой. Без сомне-
ния, земля, труд и капитал – почва, люди и средства произ-
водства – являются неотъемлемыми атрибутами любого об-

   
щества. Но сама идея абстрактной «земли» или абстрактно-
го «труда» начала занимать умы не раньше, чем абстракт-
ная энергия или материя. Земля, труд и капитал как безлич-
ные «агенты» в производственном процессе – концепции не
менее современные, чем интегральное исчисление. И появи-
лись они лишь немногим раньше.
Возьмем землю. Еще в XIV или даже XV веке не су-
ществовало понятия земли в качестве подлежащей свобод-
ной купле-продаже собственности, приносящей доход в ви-
де ренты. Конечно, земель в виде поместий и имений было
сколько угодно, но участки не подлежали купле или продаже
даже в том случае, если возникали самые выгодные раскла-
ды. Земли составляли ядро общественной жизни, служили
свидетельством высокого статуса и авторитетности их вла-
дельцев, а также фундаментом для военной, юридической
и административной организации общества. Хотя при опре-
деленных – и очень жестких – условиях земля могла быть
продана, в общем и целом она не была товаром на продажу.
Средневековому дворянину возможность продажи своих зе-
мель виделась не менее абсурдной, чем губернатору Коннек-
тикута – мысль о продаже пары округов губернатору Род-
Айленда.
Недостаточно продаваемым был и труд. Когда сегодня мы
говорим о рынке труда, то подразумеваем огромное количе-
ство индивидов, предлагающих свои услуги тому, кто запла-
тит больше остальных. В докапиталистическом мире подоб-

   
ного рынка просто-напросто не существовало. Конечно, и
тогда была масса выполнявших определенную работу сервов
и ремесленников, но большая часть этих трудовых ресурсов
не являлась предметом купли или продажи. Жизнь крестьян
была неразрывно связана с поместьем их хозяина; они пекли
хлеб в хозяйской печи и мололи муку на его мельнице, воз-
делывали его угодья и служили ему на войне, но редко ко-
гда вознаграждались за свои услуги – то были их обязанно-
сти как сервов, а не свободно продаваемый «труд». В городе
подмастерье поступал в обучение к мастеру, и практически
всё: продолжительность обучения, число подмастерьев, ко-
личество рабочих часов и уровень платы, а также непосред-
ственные методы работы – определялось цехом. Слуга и хо-
зяин почти не торговались, за исключением тех редких слу-
чаев, когда условия ухудшались настолько, что провоциро-
вали волнения. Все это походило на рынок труда ничуть не
больше, чем картина, наблюдаемая при приеме медсестер на
работу в больнице. С капиталом почти та же история. Без-
условно, капитал как богатство отдельных лиц существовал
до прихода капитализма. Свободные средства имелись – не
было достаточно сильного стимула использовать их по-но-
вому и гораздо агрессивнее. Риск и нововведения были не в
почете, девиз звучал так: «Безопасность прежде всего». Спо-
соб производства, требовавший значительных трудозатрат и
времени, предпочитался более быстрому и эффективному.
Реклама была запрещена, и сама мысль о том, что один це-

   
ховой мастер может производить конкретный продукт ка-
чественнее, чем его коллеги, считалась предательской. Сто-
ило массовому производству текстиля в Англии XVI века
поднять свою уродливую голову, как цеха направили коро-
лю протест. В результате «чудная мастерская», якобы состо-
явшая из двух сотен ткацких станков и имевшая своих мяс-
ников с пекарями, обслуживавших основную рабочую силу,
была объявлена его величеством вне закона: подобная эф-
фективность и концентрация капитала могли создать опас-
ный прецедент.
Тот факт, что средневековый мир не породил рыночную
систему, легко объясним: населявшие его люди не могли да-
же представить себе абстрактных элементов производствен-
ного процесса. В отсутствие земли, труда и капитала Сред-
ние века были вынуждены обходиться и без рынка; без рынка
же (оставим в стороне живописные ярмарки и базары) разви-
тие общества определялось волей местных царьков и тради-
циями. Производство чахло или росло в зависимости от при-
казов землевладельцев. Если таких приказов не было, жизнь
шла в соответствии с обычаем. Живи Адам Смит в XIV ве-
ке, он вряд ли почувствовал бы необходимость создания тео-
рии политической экономии. В том, что держало средневе-
ковое общество на плаву, нет никакой загадки; внешний вид
и устройство этого механизма не были тайной за семью печа-
тями. Этика и политика? Безусловно. Очень многие аспек-
ты отношений мелких землевладельцев и крупных, а также

   
последних и королей могли быть изучены и объяснены. Точ-
но так же налицо был конфликт между учением церкви и
мятежными устремлениями торгового сословия. Но к чему
здесь экономика? Ни к чему. Кого могли заботить абстракт-
ные законы спроса и предложения, издержки или ценность,
если абсолютно все правила функционирования мира содер-
жались в законах о земле, принятых финансовых правилах
и церковных установлениях вместе с общепринятыми обы-
чаями того времени? Адам Смит мог стать великим морали-
стом позднего Средневековья, но ни в коем случае не вели-
ким экономистом – ему было бы просто нечего делать.
Экономистам было бы нечем заняться в течение еще
нескольких столетий – до тех пор, пока огромный самодоста-
точный и самовоспроизводящийся мир не изверг из себя су-
етливый, неугомонный и открытый для всех мир XVIII века.
Возможно, «изверг»  – слишком сильное слово, потому как
трансформация заняла несколько сотен лет, а не произошла
в результате одного яростного толчка. Но это изменение, как
бы долго оно ни протекало, не было мирной эволюцией. Бив-
шееся в агонии общество сотрясала революция.
Одна только коммерциализация земли, в результате кото-
рой основой претензии на участки стало не место в социаль-
ной иерархии, а готовность заплатить, не могла не подорвать
крепко укоренившийся феодальный образ жизни. Вне зави-
симости от того, насколько жестоко они эксплуатировались
своими хозяевами, превращение де-факто несвободных под-

   
мастерьев и сервов в «рабочих» означало создание класса
запуганных и растерянных людей – пролетариев. Чтобы це-
ховые мастера стали капиталистами, нужно было преподать
законы джунглей вчерашним хлебопашцам.
Ни один из описанных процессов нельзя было назвать
мирным. Никто не хотел подобной коммерциализации жиз-
ни. Чтобы получить хотя бы примерное представление о си-
ле сопротивления этим переменам, мы совершим заключи-
тельное путешествие – на сей раз во времена экономической
революции.
Мы снова во Франции, на дворе 1666 год. 12
Капиталисты ломают голову над тем, как противостоять
важнейшему последствию все расширяющего свое влияние
рыночного механизма – непрерывному изменению.
В какой-то момент возник вопрос, позволительно ли ма-
стеру ткацкого цеха вносить усовершенствования в процесс
производства. Вердикт был следующим: «Если ткач желает
изготовить материю по своему методу, он не может немед-
ленно начать производство, но обязан получить разрешение
на использование необходимого ему количества нитей опре-
деленной длины от городских судей, которые огласят свое
решение лишь после того, как выскажутся четыре старейших
купца и четыре старейших ткача из его цеха». Можно только
догадываться, сколько мастеров решались предложить свои
12  См.: Eli Hecksher, Mercantilism (London: George Allen & Unwin, 1935), vol.
I, p. 171.

   
улучшения.
Вскоре после того как «ткацкий вопрос» был решен, воз-
мущение вспыхнуло в рядах производителей пуговиц; их
ярость вызвал тот факт, что портные начали делать пугови-
цы из ткани – неслыханная наглость! Новшество, способное
нанести урон давно существующей отрасли, вызвало правед-
ный гнев властей, и изготовители тряпочных пуговиц были
оштрафованы. Но для пуговичной гильдии этого было ма-
ло. Они потребовали права на обыск домов и гардеробов, а
также штрафов и даже арестов тех, кто будет уличен в ноше-
нии предосудительных изделий.
Боязнь всего новаторского и необычного охватила не
только кучку насмерть перепуганных купцов. Капитал еди-
ным фронтом встал на борьбу с переменами, а на войне
все средства хороши. Несколькими годами раньше в Англии
изобретателю революционного вышивального станка было
не только отказано в патенте – Тайный совет настоял на
уничтожении зловредной машины. Во Франции поступаю-
щий из-за границы набивной ситец угрожает благосостоя-
нию швейной промышленности. Меры по отражению атаки
приняты – гибнут около 16 тысяч человек! Только в Балан-
се по обвинению в торговле запрещенным ситцем семьдесят
семь человек приговорены к повешению, пятьдесят восемь
– к колесованию, а шестьсот тридцать один отправлен на ка-
торжные работы, и лишь единственный счастливчик был от-
пущен на свободу.

   
Но капитал – вовсе не единственный производствен-
ный ресурс, отчаянно пытавшийся воспротивиться перехо-
ду жизни на рыночные рельсы. Ситуация с трудом еще более
удручающа.
Давайте вернемся в Англию. 13
К концу подходит XVI век – эпоха постоянного расши-
рения английского могущества. Королева Елизавета отправ-
ляется в триумфальное путешествие по собственным владе-
ниям – но ее ждет горькое разочарование. Она восклицает:
«Повсюду нищие!» Наблюдение весьма странное, ведь еще
за сотню лет до того английская сельская местность в основ-
ном населялась возделывавшими свои земли крестьянами –
составлявшими гордость всего королевства йоменами, кото-
рые принадлежали к крупнейшей в мире группе свободных,
независимых и процветающих граждан. Теперь же – «По-
всюду нищие!». Что произошло?
За это время возникла и приобрела заметную силу тен-
денция к отчуждению собственности одного человека в
пользу другого, иными словами – экспроприации. Шерсть
стала товаром, приносящим хорошие деньги, а для ее про-
изводства необходимы пастбища. Для расширения пастбищ
проводилось огораживание общинной земли. Внезапно чле-
ны общины лишаются доступа к раскинувшимся пестрой
мозаикой крошечным частным владениям (между которы-
13 См.: Paul Mantoux, The Industrial Revolution in the XVIII Century (New York:
Harcourt, Brace, 1927), p. 196.

   
ми нет заборов, а границы определяются то деревцем, то ва-
луном) и общим землям, где каждый мог пасти своих овец
и добывать торф,  – отныне все принадлежит владельцу по-
местья. На смену коллективному владению землей приходит
частная собственность. Вот что записал некий Джон Хейлс
в 1549 году: «…где раньше жили сорок человек, теперь все
принадлежит одному лорду и пастуху его… И главный ис-
точник неприятностей – это овцы, из-за них весь люд про-
гнали с пастбищ, на коих раньше кормились разные живот-
ные, а теперь все овцы, одни овцы». 14
Масштабы и влияние огораживания на нашу историю
трудно переоценить. Бунты против него начали вспыхивать
еще в середине XVI века; одно такое восстание унесло око-
ло трех с половиной тысяч жизней. В середине XVIII века
этот процесс еще продолжался, а завершился он лишь сто-
летие спустя. В 1820 году, почти через пятьдесят лет после
американской революции, герцогиня Сазерлендская отобра-
ла у 15 тысяч человек в общей сложности около 794 тысяч
акров земли, завезла туда около 131 тысячи овец, а в каче-
стве компенсаций сдала каждой из выселенных семей около
двух акров самой никчемной земли.
Было бы неправильно обращать внимание лишь на по-
вальный захват земли крупными помещиками. Истинной
трагедией является то, что произошло с крестьянами. Ли-
шенные права использовать некогда общую землю, они боль-
14 Mantoux, op. cit., p. 159.

   
ше не могли зарабатывать на прокорм семьи «фермер-
ством». Стать фабричными рабочими им было не сужде-
но – ведь тогда еще не было никаких фабрик. В результа-
те эти люди сформировали самый несчастный и угнетенный
из всех классов – аграрный пролетариат, а в тех местностях,
где рабочих мест в сельском хозяйстве недоставало, они про-
сто-напросто становились бродягами и попрошайками, в от-
дельных случаях – ворами. Пришедший в ужас от повсемест-
ного распространения нищеты английский парламент пред-
принимал попытки локализовать проблему: скудные посо-
бия приковывали бедноту к конкретным приходам, а в от-
ношении бродяг предписывалось применять телесные нака-
зания и клеймения. Некий священник, современник Адама
Смита, называл приходские дома, где содержались бедняки,
«Домами ужаса». 15 К сожалению, те самые меры, с помощью
которых страна старалась защититься от засилья нищеты, –
прикрепление людей к их приходам, – автоматически отре-
зали дорогу к единственному возможному решению. И де-
ло вовсе не в том, что английский правящий класс состоял
сплошь из бессердечных извергов. Просто составлявшие его
люди не могли примириться с концепцией мобильной и те-
кучей рабочей силы, которая, в соответствии с элементар-
ными законами рынка, будет искать работу везде, где толь-
ко сможет. Каждый этап коммерциализации труда, как и в
случае с капиталом, наталкивался на непонимание, страх и
15 Mantoux, op. cit., р. 278.

   
открытое сопротивление.
В результате рыночная система, опиравшаяся на три базо-
вых элемента – землю, труд и капитал, родилась в муках. На-
чавшись еще в XIII веке, они полностью прекратились лишь
шесть столетий спустя. Во всей истории человечества не бы-
ло менее понятой, менее принятой современниками и ху-
же спланированной революции. Но в любом случае движе-
ние к рынку уже нельзя было остановить. Сколь незаметно,
столь и безжалостно сметались покрытые пылью веков обы-
чаи и традиции. Шумные протесты гильдии пуговичников
оказались тщетны – изготовители тряпочных пуговиц побе-
дили. Тайный совет запретил новые ткацкие станки, но уже
семь десятилетий спустя ему пришлось ограничить их экс-
порт – настолько удачным оказалось изобретение. Сколько
бы людей ни было колесовано – объем торговли ситцем лишь
многократно возрастал. Вопреки отчаянным протестам ста-
рой элиты, родовые поместья дали путевку в жизнь факто-
ру производства под названием «земля». Встреченный кри-
ками возмущения со стороны как работодателей, так и цехо-
вых мастеров, экономический «труд» решил проблему без-
работных подмастерьев и лишенных своей земли крестьян.
Великая колесница нашего общества, прежде беззаботно
катившаяся по колее традиции и стабильности, вдруг оказа-
лась оснащенной двигателем внутреннего сгорания. Сделки,
сделки, сделки и выгода, выгода, выгода – именно таким ока-
залось новое и поразительно эффективное топливо.

   
Какие же силы были настолько действенными, что смогли
смести старый, привычный мир и способствовали возникно-
вению на его месте другого, куда менее желанного мира?
У перемен не было одной, объясняющей все причины. Но-
вый уклад жизни зарождался внутри старого, словно бабочка
внутри куколки, и стоило ему обрести достаточную волю к
жизни, как сковывавшая его структура разлетелась на куски.
Экономическая революция произошла не из-за великих со-
бытий или блистательных авантюр, ее спровоцировали не от-
дельные законы или отдельные, пусть даже очень влиятель-
ные, личности. Процесс перемен был совершенно спонтан-
ным и многосторонним одновременно.
Во-первых, в Европе начали возникать национальные по-
литические единицы. В результате крестьянских войн и ко-
ролевских завоеваний построенное на изолированном суще-
ствовании раннефеодальное общество уступило свое место
централизованным монархиям. Монархии пробудили наци-
ональные чувства, все более явно выражавшиеся; это, в свою
очередь, означало появление пользующихся благосклонно-
стью короля отраслей, например производства гобеленов во
Франции, и создание флотов и армий, которые не могли су-
ществовать без отдельных отраслей промышленности. Бес-
конечные правила и регуляции, отравлявшие жизнь Андре-
аса Риффа и других путешествующих купцов XVI столетия,
были заменены государственными законами, общими систе-

   
мами мер и более или менее стандартизированными валю-
тами.
Важной политической причиной революции в Европе ста-
ло поощрение властями заморских путешествий и открытий.
Еще в XIII веке братья Поло отправлялись в свое дерзкое
путешествие в земли великого Хана как обычные купцы –
без высокого покровительства; в  XVI веке пытавшийся до-
стичь той же цели Колумб уже пользовался поддержкой ко-
ролевы Изабеллы. Движение от частного к государственному
мореплаванию развивалось одновременно и в тесной связи с
переходом от индивидуального существования к националь-
ному. В свою очередь великие английские, испанские и пор-
тугальские мореплаватели-капиталисты привезли на родину
не только несметные богатства – отныне стала осознавать-
ся важность богатства как такового. «Золото – удивительная
вещь! Кто обладает им,  – писал Христофор Колумб,  – тот
господин всего, всего, чего он захочет. Золото может даже
душам открыть дорогу в рай». 16 Так думали многие совре-
менники великого первооткрывателя, и это чувство заметно
ускорило появление почитавшего выгоду и риск общества,
главным двигателем которого была погоня за деньгами. Ми-
моходом стоит отметить, что сокровища Востока и впрямь
поражали воображение. Денег, полученных королевой Ели-
заветой в обмен на финансирование путешествия сэра Фр-
энсиса Дрейка на «Золотой лани», хватило на то, чтобы пол-
16 Письмо с Ямайки, 1503 г. (Прим. перев.)

   
ностью заплатить зарубежный долг Англии и заткнуть все
дыры в бюджете. Остаток был инвестирован за рубеж; если
бы с тех пор на елизаветинские вложения начислялся слож-
ный процент, то сегодня в сумме они превосходили бы зару-
бежные активы Великобритании по состоянию на 1930 год!
Второй крупной причиной изменений было постепенное
уменьшение роли религии под влиянием скептицизма, пыт-
ливости и гуманизма, характерных для Итальянского Ре-
нессанса. Мир Сегодня отодвинул мир Завтра на задний
план, и как только земная жизнь стала более важной, по-
высилась и значимость материальных стандартов и простых
радостей. Церковь стала более терпимой – за этим стояло
зарождение протестантизма, провозглашавшего принципи-
ально новое отношение к труду и богатству. Римско-като-
лическая церковь всегда относилась к купцам с подозрени-
ем и не стеснялась называть ростовщичество грехом. Но как
только этот самый купец начал занимать все более и более
высокое положение в обществе, стоило ему перестать быть
ненужным придатком старого мира и превратиться в неотъ-
емлемую часть мира нового – стало ясно, что пришло вре-
мя для переоценки его назначения. Именно отцы протестан-
тизма прокладывали путь для объединения духовной и свет-
ской жизни в гармоничное целое. В их проповедях нет места
восхвалению жизни, проведенной в нищете и духовном со-
зерцании как противоположности земной жизни; они учили,
что использование данного Богом таланта к ведению бизнеса

   
– благое дело. Предприимчивость перешла в разряд обще-
признанных добродетелей – и вовсе не из-за выгод, которые
она приносит отдельному человеку, но из-за преумножения
Божьего величия. Отсюда оставался один шаг до уравнения
богатства с духовным совершенством и провозглашения бо-
гачей едва ли не святыми.
В фольклоре XII века встречается рассказ о ростовщике,
собиравшемся венчаться; когда он входил в церковь, его раз-
давила упавшая статуя. Как выяснилось, статуя была изоб-
ражением другого ростовщика – и Бог не одобряет подобной
деятельности. Мы помним, что даже в середине XVI века
несчастный Роберт Кейн вызвал гнев пуританских церков-
ных властей именно из-за рода своих занятий. Рыночной си-
стеме было трудно дышать в атмосфере тотальной неприяз-
ни. Как следствие, необходимым условием развития рынка
было постепенное признание духовными лидерами его без-
вредности, а потом и пользы для общества.
Еще одна причина заключалась в росте уровня жизни,
в конечном итоге приведшем к возможности рыночной си-
стемы. Мы привыкли думать о Средних веках как о време-
ни, связанном с застоем и отсутствием прогресса. И все же
за пятьсот лет феодальный строй произвел на свет тысячу
городов (само по себе потрясающее достижение), соединил
их какими-никакими дорогами и поддерживал их население
с помощью привозимого из деревень продовольствия. Все
это породило привычку к деньгам, рынкам и основанному

   
на купле-продаже образу жизни. В процессе этих изменений
власть естественным образом перераспределялась, переходя
от не понимавшей денег высокомерной аристократии к пре-
красно разбиравшимся в денежных вопросах купцам.
Неверно думать, что прогресс заключался лишь в посте-
пенном возрастании важности денег. Также был крайне ва-
жен прогресс технологический, причем вполне определен-
ного рода. Коммерческая революция не могла состояться в
отсутствие сколько-нибудь разумного бухгалтерского учета:
хотя венецианские купцы xii века уже использовали вполне
хитроумные вычислительные приборы, большинство сред-
невековых торговцев в своем невежестве мало чем отлича-
лись от школяров. Прошло некоторое время, прежде чем
необходимость учета стала повсеместной; двойная запись
стала общепринятой практикой лишь в XVII веке. Ну а до
тех пор, пока не появился надежный метод учета финан-
совых потоков, предпринимательство в крупных масштабах
было невозможно.
И все же самое важное изменение с точки зрения после-
дующей истории – это рост людского любопытства и, в ре-
зультате, научного знания. И хотя во времена Адама Сми-
та мир стал свидетелем фейерверка научных открытий, Про-
мышленная Революция была бы невозможна без множества
не столь заметных продвижений в уровне нашего знания.
Еще в докапиталистическую эпоху на свет появились печат-
ный станок, бумажная фабрика, ветряная мельница, меха-

   
нические часы, картография и огромное количество других
изобретений. Заняла достойное место в умах людей и сама
идея изобретения – впервые за всю историю эксперименти-
рование и инновации встречали дружелюбный прием.
Действуй они отдельно друг от друга, ни одному из этих
изменений самому по себе не удалось бы поставить общество
с ног на голову. Иные из них могли с одинаковой вероятно-
стью быть как причинами, так и следствиями обуревавших
его потрясений. История избегает рывков, и процесс вели-
кого сдвига растянулся на долгое время. Рыночный способ
организации процветал бок о бок с традиционными прак-
тиками, и остатки этого старого образа жизни не исчезли и
после закрепления рынка в качестве основы экономической
организации нашего общества. Так, гильдии и феодальные
привилегии не были отменены во Франции вплоть до 1790
года, а английский Статут ремесленников, регулировавший
деятельность цехов, просуществовал до 1813-го.
Но уже к 1700 году – за двадцать три года до рождения
Адама Смита – тот мир, что осуждал Роберта Кейна, запре-
щал купцам носить неприглядные узлы, заботился о «спра-
ведливости» цен и боролся за преемственность в профес-
сиях отца и сына, находился в глубоком упадке. Теперь об-
щество отдало себя во власть принципиально нового набора
«самоочевидных» максим. Среди них были и такие:
«Каждый человек от природы алчен и жаждет прибыли».
«Никакой закон не может запрещать выгоду».

   
«Выгода находится в Центре Коммерческого Круга». 17
В обиход вошла концепция «человека экономическо-
го» – безвольного существа, беспрекословно подчинявшего-
ся скрытой в его мозгу вычислительной машине. Очень ско-
ро учебники наполнились рассказами о попавшем на необи-
таемый остров Робинзоне Крузо, расчетливости которого
могли бы позавидовать иные бухгалтеры.
Новый, деловой европейский мир оказался охваченным
лихорадкой обогащения и спекуляции. Шотландский аван-
тюрист Джон Ло 18 пустился в очередное безумное приключе-
ние, основав в 1718 году во Франции Миссисипскую компа-
нию: он продавал акции предприятия, собиравшегося разра-
батывать золотые рудники в Америке. На улицах мужчины и
женщины сражались за право получить долю в компании, со-
вершались убийства, состояния сколачивались за ночь. Кто-
то из гостиничной прислуги заработал тридцать миллионов
ливров. В тот момент, когда компания была готова обанк-
ротиться с ужасными последствиями для инвесторов, вла-
сти решили отдалить катастрофу, причем довольно интерес-
ным способом. Они наняли тысячу бродяг, вооружили их
кирками и лопатами и заставили промаршировать по улицам
Парижа, изображая отправляющихся в Эльдорадо старате-
лей. Разумеется, в конце концов компания разорилась. Но
насколько поразительны произошедшие изменения! Как ве-
17 Hecksher, op. cit., p. 301.18 См.: Beard, op. cit., p. 416–419.

   
лико отличие алчущей быстрого обогащения толпы на рю де
Кенкампуа от робких капиталистов столетней давности; же-
лание публики получить побольше денег должно быть край-
не острым, чтобы она попалась на такую примитивную удоч-
ку!
Сомнений не оставалось – после долгих мучений рыноч-
ная система наконец явилась-таки на свет. Отныне решение
проблемы выживания заключалось не в следовании тради-
циям или приказам, но в свободной деятельности ищущих
выгоды людей, связанных исключительно рыночными отно-
шениями. Новая система получила название «капитализм» –
трудно поверить, но это слово не было широко распростра-
нено до конца XIX века! А лежавшая в основе системы идея
выгоды так твердо укоренилась в сознании людей, что уже
скоро многие будут утверждать, что это вечная и вездесущая
часть нашей природы.
Идея нуждалась в собственной философии.
Человек, часто говорят нам, отличается от всех других
живых существ своей сознательностью. По-видимому, сле-
дует понимать, что нам недостаточно создать общество и
жить в нем; человек обязательно старается убедить себя, что
обитает в лучшем из всех возможных обществ, а сложившие-
ся внутри него правила хотя бы частично отражают правила,
установленные Провидением. Как следствие, каждая эпоха
рождает своих философов, апологетов, критиков и рефор-
маторов.

   
Вопросы, озадачивавшие первых социальных философов,
относились скорее к политической, чем к экономической
стороне нашей жизни. Все то время, пока миром правили
традиция и тирания, проблемы бедности и богатства вряд ли
волновали умы мудрецов; в  порядке исключения по этому
поводу можно было лишь вздохнуть или в очередной раз воз-
мутиться внутренней бессмысленностью человека. Раз боль-
шинство людей, подобно трутням в пчелиной семье, рожда-
лось, чтобы провести жизнь в бедности, никто и не интере-
совался тем, как они существуют, причуды королев были го-
раздо более увлекательным предметом для изучения.
«Уже непосредственно с момента самого рождения неко-
торые существа различаются в том отношении, что одни из
них как бы предназначены к подчинению, другие к властво-
ванию», – сказал Аристотель, 19 и в основе его замечания ле-
жит не презрение, а безразличие, с которым ранние фило-
софы смотрели на будничную жизнь. Существование огром-
ного рабочего класса воспринималось как должное, деньги
же и рынки были не только слишком грязными, но и слиш-
ком плебейскими темами, чтобы претендовать на внимание
джентльмена и ученого. Права королей, как дарованные свы-
ше, так и иные, а также важнейшая проблема власти пре-
ходящей в противовес власти духовной – вот что занимало
тогдашние умы, но никак не притязания нахальных купцов.
19 Аристотель . Политика. Цит. по: Антология мировой философии. М., 1969.
Т. 1. (Прим. перев.)

   
Хотя богатство отдельных людей играло свою роль в жиз-
ни нашего мира, потребность в философии богатства появи-
лась лишь после того, как борьба за него стала повсемест-
ной и просто-напросто необходимой для существования об-
щества.
Игнорировать тот факт, что рынок поощряет довольно
неприятную борьбу, можно было лишь до поры до времени;
в  какой-то момент он вызвал праведное возмущение окру-
жающих. Когда борьба наконец доползла до святая святых
философии, разумнее всего было попытаться воспользовать-
ся накопленным опытом и проследить некую объединявшую
все происходившее логику. Именно эту задачу решали фи-
лософы, в течение двух веков до Адама Смита предлагавшие
свои теории повседневной жизни.
Стараясь открыть двигавшие миром силы, они рисовали
его портреты, и из них вышла бы престранная галерея!
Вначале наиглавнейшей целью и средством в борьбе за су-
ществование объявили накопление золота. Христофор Ко-
лумб, Кортес и Фрэнсис Дрейк были не просто путешествен-
никами на службе у государства – они находились в авангар-
де экономического прогресса . Меркантилистам – группе ав-
торов, писавших о торговле, – казалось очевидным, что есте-
ственная цель всех экономических устремлений – могуще-
ство страны, а главный ингредиент национального могуще-
ства – как раз таки золото. Центральное место в их филосо-
фии, разумеется, отводилось великим армадам и рискован-

   
ным предприятиям, сокровищам королей и скупости народа,
а превыше всего почиталось убеждение в том, что преуспев-
шая в поисках сокровищ страна обречена на процветание.
Можно ли обнаружить объединяющую эти идеи концеп-
цию? Здесь мы впервые сталкиваемся с упомянутым в конце
предисловия взглядом, в соответствии с которым «картины
мира» предшествуют реальному ходу событий и предопре-
деляют его. Одну из таких картин можно увидеть на фрон-
тисписе опубликованного в 1651 году «Левиафана»  – ока-
завшего заметное влияние на последующее развитие мысли
трактата английского философа и политического мыслите-
ля Томаса Гоббса. На гравюре изображена огромная фигу-
ра, возвышающаяся над безмятежной сельской местностью и
словно охраняющая ее. Очевидно, перед нами монарх: в од-
ной руке у него меч, в другой – скипетр. Если приглядеться
внимательнее, оказывается, что его кольчуга сшита из чело-
веческих голов.
Стоит заметить, что картина охватывает политическую
сторону нашей жизни, а вовсе не экономическую. Главная
мысль «Левиафана»  – и самого Гоббса – такова: всемогу-
щее государство необходимо, чтобы уберечь людей от «оди-
нокого, бедного, мерзкого, жестокого и короткого существо-
вания». 20 Хотя коммерческая деятельность имела довольно
большое значение, она могла как поддерживать государство,
20 Thomas Hobbes, Leviathan (Oxford University Press, 1967), p. 41, 97.

   
так и расшатывать его устои. Следовательно, несмотря на их
искреннюю заинтересованность в накоплении золотых слит-
ков, все монархии опасались, как бы торговые суда не отвез-
ли заветный металл в другие страны, где он будет потрачен
на шелка и прочую роскошь в ущерб государственной казне.
И все-таки даже такое мировоззрение служит основой для
попыток проведения того, что мы бы назвали экономиче-
ским анализом. Еще до появления «Левиафана» защитники
интересов делового мира публиковали множество очерков,
стараясь доказать, что ходившие по Темзе корабли были вы-
годны для суверена и при этом не представляли для него ни-
какой опасности. Да, часть вывозимого ими золота вполне
могла быть израсходована на заграничные продукты, но они
везли и британские товары, за которые выручали еще боль-
ше золота. Как писал на страницах своего очерка «Богатство
Англии во внешней торговле» директор Ост-Индской ком-
пании Томас Мен, «обыкновенным способом» увеличения
богатства и наполнения казны страны была торговля, «при-
чем мы должны неукоснительно следить за соблюдением од-
ного правила: каждый год необходимо продавать чужестран-
цам больше, чем мы потребляем». 21
К XVIII веку эта сосредоточенность на золоте стала вы-
глядеть откровенно наивной. Возникающие одна за дру-
гой школы мысли основным источником жизнеспособности
21 См.: R. Heilbroner, Teachings on the Worldly Philosophy. W. W. Norton, N. Y.,
p. 24–28.

   
страны называли торговую деятельность. А значит, их вни-
мание уже не привлекал вопрос об извлечении наибольшей
выгоды из рынка золота. Теперь они размышляли над тем,
как поспособствовать формирующемуся классу торговцев в
достижении их целей, ведь только это в конечном счете и
приводило к росту богатства всего народа.
Новая философия принесла и новую проблему: бедняки
должны были по-прежнему жить в нищете. Почти все сходи-
лись во мнении, что стоит нищим перестать быть таковыми,
как они вполне могут отказаться выполнять свои рабочие
обязанности без существенного повышения в вознагражде-
нии за труд. «Для счастья общества… необходимо, чтобы
большая его часть пребывала в невежестве и нищете», – пи-
сал Бернард Мандевиль, 22 самый чудной и вместе с тем са-
мый проницательный комментатор общественной жизни на-
чала XVIII века. Разумеется, глядя на дешевизну труда в
английском сельском хозяйстве и промышленности, авто-
ры-меркантилисты одобрительно кивали головой.
Конечно, золото и торговля, а также связанные с ними
идеи повелевали течением нашей внешне хаотичной жиз-
ни не в одиночку. Бесчисленные памфлетисты, священники,
критиканы и фанатики силились предоставить доводы в под-
держку такого общественного устройства или же в его без-
оговорочное осуждение, причем каждый – свои. К их вяще-
22 Bernard Mandeville, The Fable of the Bees (Oxford: Clarendon Press, 1966), p.
287, 288.

   
му сожалению, мало кто в этом преуспел. Один утверждал,
что страна, безусловно, не может покупать больше, чем она
продает, другой же с не меньшей уверенностью настаивал на
том, что народ лишь выигрывает, если потребляет больше,
чем предоставляет взамен. Часть авторов считала, что имен-
но торговля порождает богатство, и превозносила достоин-
ства купца; многие были убеждены, что торговля – лишь
паразитический нарост на здоровом теле фермера. Кто-то
утверждал, что бедные являются таковыми по воле Божьей,
но даже если это и не так, то их бедность в любом случае
составляет основу для процветания всего народа. Им возра-
жали: нищета – болезнь общества и она никоим образом не
может способствовать богатству.
Все эти взгляды противоречили друг другу и составляли
весьма запутанную картину, но одно было очевидно: чело-
век нуждался в упорядоченном истолковании мира, в кото-
ром он обитал. Жестокий и пугающий, экономический мир
на глазах обретал все большее значение. Неудивительно, что
сам Сэмюэл Джонсон замечал: «Ничто так не заслуживает
внимания философов, как вопросы торговли». Наконец все
было готово для выхода на сцену экономистов.
Среди какофонии различных мнений можно было разли-
чить голос поистине необыкновенного масштаба. В 1776 го-
ду Адам Смит опубликовал свое «Исследование о приро-
де и причинах богатства народов», таким образом доведя

   
счет произошедших в том году революционных событий до
двух. На одной стороне океана родилась политическая демо-
кратия, другая же стала свидетельницей появления на свет
экономики. Но если Европа не спешила следовать примеру
Америки, то уже очень скоро после написания первого порт-
рета современного общества весь западный мир без изъятий
стал миром Адама Смита. Многие поколения смотрели на
окружающую действительность через очки, изготовленные
по выписанному им рецепту. Сам Смит не считал себя ре-
волюционером – он всего лишь изложил то, что представля-
лось ему очевидным, разумным и даже умеренным. Так или
иначе, именно ему было суждено подарить населению Земли
образ, в котором оно так нуждалось. Прочитав «Богатство
народов», люди начали смотреть вокруг другими глазами.
Теперь они видели, как выполняемые ими задания встраи-
ваются в общую картину и как все общество семимильными
шагами приближается к отдаленной, но совершенно осязае-
мой цели. Одним словом, на свет появилось новое мировос-
приятие.

   
 
Глава 2
Чудесный мир Адама Смита
 
О каком мировосприятии идет речь? Как можно догадать-
ся, оно опиралось не на Государство, а на Систему, если точ-
нее – Систему совершенной свободы. Но было бы неразумно
погружаться в тонкости этой удивительной интеллектуаль-
ной конструкции прежде, чем мы познакомимся с ее стран-
ным, а лучше сказать потрясающим, автором.
Путешественник, ступивший на английскую землю в
1760-х годах, по всей вероятности, очень скоро узнал бы о
некоем Адаме Смите 23 из университета Глазго. Доктор Смит
слыл если не знаменитостью, то уж точно довольно извест-
ным человеком. Его имя было знакомо Вольтеру, он близ-
ко дружил с Юмом, а желающие послушать его запутанные,
но увлекательные лекции находились даже в России. Док-
тор Смит прославился как ученый, но не меньший интерес
у окружающих вызывала его личность. Рассказы о его рас-
сеянности передавались из уст в уста. Так, однажды он, за-
хваченный дискуссией с другом, упал в дубильную яму, а в
другой раз перемешал в кружке хлеб с маслом, после чего
23 См.: John Rae, Life of Adam Smith (1895) (New York: Augustus Kelley, 1965);
Dugald Stewart, Biographical Memoir of Adam Smith (1793) (New York: Augustus
Kelley, 1966); William Scott, Adam Smith as Student and Professor (Glasgow; Jackson,
Son & Co., 1937).

   
объявил, что худшего чая он отродясь не пробовал. Но даже
многочисленные причуды не могли затмить его интеллекту-
альной мощи. Адам Смит был одним из выдающихся фило-
софов своего времени.
В Глазго он читал курс лекций по нравственной филосо-
фии, включавшей в себя несравнимо больше, чем в наши
дни. Она покрывала натуральную теологию, этику, юриспру-
денцию и политическую экономию. Таким образом, в поле
ее зрения попадало все, от тончайших позывов человека к
порядку и гармонии до его куда менее упорядоченных и гар-
моничных попыток заработать на кусок хлеба.
Человек с давних пор пытался упорядочить в рамках на-
туральной теологии поиск системы в кажущемся беспорядке
космоса, и рассказ доктора Смита о естественных законах,
повелевающих с виду хаотичной Вселенной, наверняка на-
шел бы отклик в сердце нашего путешественника. Но стои-
ло Смиту переключить свое внимание на другую область и
попытаться увидеть грандиозный замысел в неразберихе по-
вседневной жизни – и слушатели вполне могли заподозрить
доброго доктора в попытке неумеренно расширить пределы
применения философии.
И действительно, если общественная жизнь Англии кон-
ца XVIII века и наводила на какие-либо мысли, то уж точ-
но не о разумном устройстве или нравственной цели. Празд-
ные классы соревновались в утонченности своего образа
жизни, остальное же общество было поглощено абсолютно

   
неприглядной борьбой за выживание. За стенами лондон-
ских гостиных и шикарных загородных особняков царили
жестокость, дикость и деградация, замешенные на наиболее
безумных и шокирующих традициях древних времен. Об-
щественный организм, в идеале напоминающий тщательно
спроектированную машину, где каждый винтик выполняет
свою работу, на деле походил на странные паровые агрегаты
Джеймса Уатта, главными чертами которых были неопрят-
ность, шумность, неэффективность и опасность. Как же мог
доктор Смит усматривать во всем этом порядок, смысл и
цель?
Предположим на мгновение, что наш путешественник от-
правился с визитом на оловянные рудники в Корнуолл. 24
Там он увидит спускающихся в темные дыры шахт горня-
ков; достигнув дна, они извлекают из-за пояса свечу и ло-
жатся вздремнуть до тех пор, пока она не прогорит. Два или
три часа работы – и очередной перерыв, за который они как
раз успевают выкурить трубку. Труду уделялось времени не
больше, чем безделью. Но если бы наш герой переместился
на север и отважился погрузиться в шахты Дарема или Нор-
тумберленда, его взору предстала бы совсем иная картина.
Там голые по пояс женщины работали бок о бок с мужчина-
ми, иногда они были измождены настолько, что напомина-
ли скорее тени, нежели человеческие существа. В ходу бы-
ли дикие и жестокие обычаи. Внезапно возникавшие сексу-
24 См.: Elie Halevy, England in 1815 (New York: Peter Smith, 1949), p. 259–265.

   
альные потребности удовлетворялись в заброшенной шахте
неподалеку. Не видевшие света на протяжении зимних ме-
сяцев дети от семи до десяти лет работали наравне со всеми
и терпели всяческие унижения – шахтеры платили им жал-
кие гроши за то, чтобы те передвигали полные угля вагонет-
ки. Беременные женщины волокли ящики с углем, словно
лошади, и нередко рожали прямо в темноте пещеры.
Такая насыщенная, подчиненная традициям и полная
страдания жизнь протекала и за пределами шахт. И на по-
верхности земли даже самый наблюдательный путешествен-
ник вряд ли заметил бы признаки порядка, гармонии или хо-
тя бы намек на замысел. Во многих областях страны толпы
сельскохозяйственных работников слонялись в поисках хоть
какого-нибудь заработка. В период сбора урожая из валлий-
ских высокогорий спускались группы «древних бриттов»,
как они себя сами называли; иногда на всю честную компа-
нию приходилась одна неоседланная и необузданная лошадь,
но чаще всего не было и этого. Зачастую лишь один пред-
ставитель группы говорил по-английски – он мог служить
посредником между толпой и господами фермерами, кото-
рым пришельцы желали помочь в сборе урожая на их зем-
лях. Неудивительно, что оплата труда была смехотворной,
иногда не выше шести пенсов в день.
Наконец, если бы нашего незадачливого странника занес-
ло в город, где процветали мануфактуры, он увидел бы дру-
гие, не менее странные вещи. Опять-таки неподготовлен-

   
ному зрителю они едва ли напоминали о порядке. Путеше-
ственник, скорее всего, восхитился бы выстроенной в 1742
году фабрикой братьев Ломб. Длина огромного по тем вре-
менам шестиэтажного здания была равна 500 футам, а нахо-
дившиеся внутри машины, если верить Даниелю Дефо, со-
стояли из «26 586 колесиков, совершавших 97 746 движе-
ний, и производили 73 726 ярдов шелковой нити за каждый
оборот водяного колеса, то есть за двадцать секунд». 25 Не
менее впечатляли и дети, проводившие у машин по двена-
дцать и четырнадцать часов за смену. Они варили себе еду
на грязных паровых котлах и поочередно спали в бараках.
Говорили, что постель там никогда не успевала остыть.
Странный, суматошный, жестокий – таким представал
этот мир в восемнадцатом столетии, таким кажется он и се-
годня. Тем более поразительно, что он встраивался в воз-
веденную доктором Смитом систему нравственной филосо-
фии и что ученый уверял, будто видит в окружающей дей-
ствительности очертания великих, полных смысла законов,
сплетающихся в единое и возвышающееся над всем осталь-
ным целое.
Что за человек был этот утонченный философ?
Однажды, показывая свою любимую библиотеку другу,
Смит так охарактеризовал себя: «Я щеголь лишь в том, что
касается моих книг». 26 Назвать его красавцем было трудно.
25 Cм.: Mantoux, op. cit., p. 199, n. 1.26 James Bonar, Library of Adam Smith (London: Macmillan, 1894), p. viii-ix.

   
На медальонном профиле отчетливо видна тянущаяся к ор-
линому носу пухлая губа и спрятанные под тяжелыми ве-
ками крупные, выпученные глаза. Всю жизнь Смит страдал
нервным заболеванием: голова у него часто тряслась, а гово-
рил он причудливо и с запинками.
Помимо всего прочего, как мы уже говорили, он был зна-
менит своей рассеянностью. В 1780-х годах, уже перешагнув
полувековой рубеж, самый неординарный житель Эдинбурга
регулярно устраивал представления на потеху остальным го-
рожанам. Надев пальто светлого цвета, бриджи, белые шел-
ковые чулки, ботинки на пряжках и широкополую шляпу из
бобра, Смит брал в руки трость и отправлялся в путешествие
по городским мостовым, устремив взор вдаль и шевеля гу-
бами в беззвучной беседе с самим собой. Сделав пару ша-
гов, он останавливался, словно желая сменить направление
или вовсе развернуться. Один друг сравнивал его походку с
«движениями червя».
За примерами его рассеянности далеко ходить не надо.
Как-то раз он вышел в сад в халате и, крепко о чем-то за-
думавшись, прошагал пятнадцать миль, прежде чем опом-
нился. Когда Смит вместе с другом, человеком довольно из-
вестным, прогуливался по Эдинбургу, караульный отсалюто-
вал им пикой. Подобные почести отдавались философу мно-
го раз, но тут он впал в оцепенение. Сделав ответный жест
с помощью своей трости, на глазах у изумленного спутни-
ка он принялся повторять за часовым тростью все движения

   
его пики. При этом Смит шагал и шагал и очнулся, лишь ко-
гда оказался на вершине длинной лестницы с тростью наиз-
готовку. Не подозревая о странности своего поведения, он
опустил трость и продолжил беседу с места, на котором был
прерван.
Этот чудной профессор родился в городе Керколди в шот-
ландском графстве Файф. Там проживали полторы тысячи
человек, и на момент рождения великого экономиста кое-
кто еще использовал гвозди в качестве денег. В возрасте че-
тырех лет с ним произошел крайне любопытный случай. Ма-
ленького Адама выкрали проходившие через город цыгане.
Благодаря усилиям дяди (отец Смита умер до рождения сы-
на) на их след скоро напали, и началась погоня. Убегая, цы-
гане бросили ребенка у дороги. Один из ранних биографов
экономиста резюмировал: «Я боюсь, что из него вышел бы
прескверный цыган».
Несмотря на рано проявившуюся привычку впадать в за-
бытье, Смит уже начиная с юного возраста показывал себя
очень способным учеником. Он был словно рожден для ака-
демической жизни и уже в семнадцать лет получил стипен-
дию и верхом на лошади отправился в Оксфорд, где провел
следующие шесть лет. В то время тамошний университет ра-
зительно отличался от известной сегодня на весь мир цита-
дели знаний. Большинство профессоров не пытались созда-
вать даже иллюзию преподавания. Зарубежный гость, при-
сутствовавший на публичных дебатах в 1788 году, не смог

   
скрыть своего изумления, став свидетелем того, как все че-
тыре участника провели отведенное им время молча, погру-
женные в модные романы. Поскольку хорошие учителя были
редчайшим исключением из общего правила, Смита никто
не готовил и не обучал, и он формировал список чтения по
своему усмотрению. В результате его чуть не отчислили из
университета: в комнате Смита нашли экземпляр «Трактата
о человеческой природе» Дэвида Юма, считавшегося совер-
шенно неподобающим чтением даже для будущего филосо-
фа.
В 1751 году в неполные двадцать восемь лет Смит занял
кафедру логики в университете Глазго, которую очень ско-
ро сменил на кафедру моральной философии. В отличие от
Оксфорда, Глазго находился в центре шотландского Просве-
щения, как впоследствии назовут эту эпоху, и мог похва-
статься целым скоплением талантов. Тем не менее концеп-
ция университета все еще сильно отличалась от современ-
ной. Чопорные профессора не могли свыкнуться с присущи-
ми Смиту легкомыслием и энтузиазмом. В чем его только не
обвиняли: Смит регулярно посмеивался во время церковной
службы (несомненно, глубоко о чем-то задумавшись), был
близким другом этого несносного Юма, не проводил вос-
кресные занятия о христианстве, заваливал академический
совет петициями об отмене молитвы в начале каждого урока,
и даже от его молитв откровенно попахивало определенной
«естественной религией». Возможно, все эти сведения луч-

   
ше воспринимать в историческом контексте: учитель Смита
Фрэнсис Хатчесон поразил Глазго тем, что отказался читать
свои лекции на латыни!
Судя по тому, что уже в 1758 году Смит занял пост дека-
на, его расхождения с коллегами не заходили слишком дале-
ко. Двух мнений быть не может: в Глазго он вел счастливую
жизнь. Хотя рассеянность – плохая помощница в картах, по
вечерам он играл в вист, а также посещал сборища таких же
ученых мужей – в общем, жил спокойно. Студенты обожали
его, а лекции Смита были настолько хороши, что их посещал
сам Босуэлл. Что же до необычной походки и манеры речи,
то очень скоро они стали предметом подражания. В витри-
нах отдельных книжных лавок даже появились его неболь-
шие скульптурные изображения.
Не стоит считать, что он обрел славу лишь благодаря
странностям характера. Написанная им в 1759 году книга
имела мгновенный успех. «Теория нравственных чувств»
немедленно поместила Смита в авангард английской фило-
софии. По своей сути «Теория…» являлась исследованием
оснований для нравственного одобрения и осуждения. По-
чему обычно делающий все в своих интересах человек вы-
носит нравственные суждения, никоим образом не напоми-
нающие о присущем ему своекорыстии? Смит предположил,
что ответ заключается в нашей способности ставить себя на
место третьей стороны, своего рода незаинтересованного на-
блюдателя, и таким образом приобретать непредвзятое, не

   
мотивированное соображениями выгоды мнение о сути дела.
Книга вкупе с поднятыми в ней проблемами вызвала гро-
мадный интерес у читателей. «Проблема Адама Смита» ста-
ла излюбленной темой для обсуждения у немецких интел-
лектуалов. Для нас же гораздо интереснее тот факт, что трак-
тат пришелся по душе крайне интересному человеку по име-
ни Чарльз Тауншенд.
Тауншенд – один из тех замечательных персонажей, кото-
рыми изобиловал XVIII век. Остроумный, всесторонне об-
разованный человек, он, по словам Хораса Уолпола, «был
наделен всеми возможными талантами и, несомненно, стал
бы величайшим представителем своей эпохи, если бы в нем
нашлась хоть капля искренности, сдержанности и благора-
зумия». 27 Тауншенд был склонен к мгновенным переменам;
поговаривали, что как-то раз у него разболелся бок, но о ка-
ком из двух шла речь, он сообщить отказался. Тауншенд и
правда не дружил со здравым смыслом: занимая пост мини-
стра финансов, он сделал многое для приближения револю-
ции в Америке, сначала лишив колонистов права избирать
собственных судей, а затем обложив американский чай су-
ровыми пошлинами.
Оставим в стороне его политическую близорукость. Та-
уншенд живо интересовался философией и политикой и в
этом качестве был преданным почитателем Адама Смита.
27  Percy Fitzgerald, Charles Townshend: Wit and Statesman (London: R. Bentley,
1866), p. 359–360.

   
Что гораздо важнее, он имел возможность сделать профессо-
ру крайне соблазнительное предложение. В 1754 году Таун-
шенд с огромной выгодой для себя сочетался браком с бли-
стательной графиней Далкитской, вдовой герцога Бэкклюс-
ского, и вскоре столкнулся с необходимостью найма учите-
ля для своего пасынка. В те времена венцом образования
отпрысков благородных семей было путешествие по евро-
пейским странам, призванное придать молодому человеку
блеск, который вызывал такое одобрение лорда Честерфил-
да. Тауншенд рассудил, что доктор Адам Смит станет иде-
альным спутником для юного герцога,  – и предложил ему
пятьсот фунтов в год плюс расходы, а также пожизненный
пансион в полтысячи фунтов в год. От этого было трудно
отказаться. И в лучшие времена доход Смита составлял не
больше ста семидесяти фунтов – тогда профессора получа-
ли деньги непосредственно от студентов. Приятная подроб-
ность: зная, что ему придется прервать чтение лекций, Смит
хотел было вернуть слушателям деньги, но те отказались, мо-
тивируя свое решение тем, что они и так получили сполна.
Наставник и его светлость отбыли во Францию в 1764
году. Полтора года они провели в Тулузе; сочетание на
редкость унылой компании и собственного отвратительного
французского заставляли Смита скучать по своей жизни в
Глазго. После этого они отправились на юг страны (где Смит
встретил обожаемого им Вольтера, а также отбивал атаки од-
ной любвеобильной маркизы), оттуда в Женеву и наконец

   
оказались в Париже. Словно пытаясь сбросить навеянную
провинцией скуку, Смит приступил к работе над трактатом
по политической экономии – предмету его лекций в Глазго,
регулярных обсуждений в Обществе избранных в Эдинбур-
ге и увлекательных дискуссий с милым его сердцу Дэвидом
Юмом. В результате эти наброски станут «Богатством на-
родов», но до завершения книги пройдет целых двенадцать
лет.
В Париже было гораздо интереснее. Французский Сми-
та до сих пор оставлял желать лучшего, но теперь профес-
сор, по крайней мере, был в состоянии вести продолжитель-
ные беседы с наиболее выдающимся экономическим мыс-
лителем Франции. Франсуа Кенэ был придворным врачом
Людовика XV и личным врачом мадам Помпадур. Кенэ и
его единомышленников называли физиократами, а сам он
нарисовал известную схему функционирования экономики
– «экономическую таблицу». В «таблице» был заметен по-
черк врача. Вопреки расхожему мнению о том, что богат-
ство осязаемо, поскольку составляется из золота и серебра,
Кенэ настаивал: богатство создавалось в процессе производ-
ства и текло по экономике, словно приводящая обществен-
ный организм в движение кровь, текущая от одной руки к
другой. 28 На современников «таблица» произвела сильное
впечатление: так, Мирабо Старший описывал ее как изоб-
28  Ronald Meek, The Economics of Physiocracy (Cambridge, Mass.: Harvard
University Press, 1963), p. 375, n. 2.

   
ретение одного ранга с письмом и деньгами. 29 К сожалению
для физиократов, они утверждали, будто богатство создает-
ся исключительно сельскохозяйственным работником, тру-
дящимся вместе с Природой, в то время как занятые в про-
мышленном производстве люди лишь «стерильно» преобра-
зуют плоды его усилий. Следовательно, система Кенэ обла-
дала лишь ограниченной практической полезностью. Да, она
ставила во главу угла принцип laissez-faire 30 и одним этим
радикально отличалась от всех остальных теорий. Но, опи-
сывая промышленное производство как совершающее лишь
стерильные манипуляции, она упускала из виду тот факт, что
труд производил богатство везде, а не только на земле.
В этом заключалось одно из великих открытий Смита: ис-
точником «ценности» была не земля, а труд. Возможно, сыг-
рал свою роль тот факт, что главным занятием в стране, где
прошло детство Смита, была торговля, а не сельское хозяй-
ство. Так или иначе, он не принимал сельских корней физио-
кратического культа (последователи Кенэ вроде Мирабо на
лесть не скупились). Французский лекарь вызывал искрен-
нее восхищение Смита, и если бы не преждевременная кон-
чина Кенэ, «Богатство народов» было бы посвящено именно
ему, но физиократические идеи претили выросшему в Шот-
29  См.: Adam Smith, The Wealth of Nations (New York: Modern Library, 1937),
p. 643.30 Букв.: позволить делать (фр.) – экономическая доктрина, согласно которой
государственное вмешательство в экономику должно быть минимальным. (Прим.
перев.)

   
ландии ученому.
В 1766 году поездка неожиданно завершилась. Присоеди-
нившийся к ним незадолго до того младший брат герцога
подхватил лихорадку и, несмотря на самоотверженную забо-
ту Смита, подключившего к делу Кенэ, умер в горячке. Его
светлость вернулся в свое поместье в Далкит, а Смит, заехав
по дороге в Лондон, прибыл в Керколди. Невзирая на моль-
бы Юма, он провел там большую часть ближайших десяти
лет, пока великое произведение обретало конкретные очер-
тания. В основном он диктовал, опершись на камин, нерв-
но водя головой по стене, в результате чего на ней оставался
темный след от помады. Иногда он навещал в Далките быв-
шего воспитанника или отправлялся в Лондон обсудить свои
идеи с образованными людьми. Одним из них был доктор
Сэмюэл Джонсон – Смит принадлежал к избранному кру-
гу его друзей. Впрочем, как можно судить по записям сэра
Вальтера Скотта, обстоятельства встречи экономиста с по-
чтенным лексикографом едва ли можно назвать благоприят-
ными. Впервые увидев Смита, Джонсон обрушился на одно
из сделанных тем утверждений. Смит доказал правоту своей
точки зрения. Всех интересовал вопрос: «Что сказал Джон-
сон?» – «Что ж, – отвечал возмущенный Смит, – он сказал
мне: «Вы лжете». – «Ну и что же вы ответили?» – «Я сказал
ему: «А вы с…н сын!» В таких терминах, заключает Скотт,
прошла первая встреча двух великих моралистов, и таков
был поистине классический обмен мнениями между двумя

   
великими философами.
Смит также познакомился с обаятельным и умным аме-
риканцем, неким Бенджамином Франклином. Тот не только
сообщил ему множество фактической информации об аме-
риканских колониях, но и внушил чувство глубокого уваже-
ния к той роли, что им рано или поздно суждено сыграть.
Влияние Франклина отчетливо просматривается в строках
Смита о колониях как стране, «чьи размеры и величие, по
всей видимости, сделают ее одной из самых выдающихся в
истории человечества».
Наконец в 1776 году «Богатство народов» было опуб-
ликовано. Два года спустя Смит был назначен комиссаром
эдинбургской таможни – эта не требовавшая особых уси-
лий должность приносила шестьсот фунтов годового дохода.
Смит продолжал вести мирный, тихий образ жизни в обще-
стве своей матери, дожившей до девяноста лет. Безмятеж-
ный и довольный всем, он, скорее всего, оставался рассеян-
ным до самого конца.
 
* * *
 
А что же его книга?
Ее называли «исповедью не просто замечательного ума,
но и целой эпохи». Впрочем, книгу нельзя назвать «ориги-
нальной» в  строгом смысле этого слова. Очень многие до
него приближались к смитовскому пониманию мира – Локк

   
и Стюарт, Мандевиль и Петти, Кантильон и Тюрго, не говоря
уже о Кенэ и Юме. Смит не стеснялся заимствовать у каж-
дого из них, и в трактате названы поименно более сотни ав-
торов. Но если другие лишь разок закидывали удочку, Смит
расставлял свои сети очень широко; если другие разъясняли
отдельные пункты – Смит освещал лучом своего интеллек-
та весь пейзаж. Может, «Богатство народов» и не абсолютно
оригинальный труд, но, безусловно, шедевр.
Прежде всего – перед нами удивительная панорама обще-
ственной жизни. Книга открывается знаменитым пассажем
о разделении труда на булавочной фабрике, и автор умудря-
ется коснуться таких разных тем, как «недавние беспорядки
в американских колониях» (по-видимому, Смит считал, что
к моменту выхода книги Война за независимость уже закон-
чится), праздность студенческой жизни в Оксфорде и стати-
стика улова сельди с 1771 года.
Один взгляд на подготовленный Кеннаном для более
позднего издания предметный указатель дает представление
о начитанности Смита и многосторонности его интересов.
Вот двенадцать пунктов под буквой «А»:
Аббасиды, процветание Сарацинского государства в
их правление
Авраам, взвешивающий шекели
Абиссиния , соляные деньги
Актеры , получающие плату за презрение,
сопровождающее их профессию

    Африка , где могущественный король куда беднее
европейского крестьянина
Пивные , их количество, не являющееся истинной
причиной пьянства
Послы , первостепенная причина их назначения
Америка (далее перечень упоминаний на целую
страницу)
Ученичество , объяснение причин этой рабской
зависимости
Арабы , их манера ведения войны
Армия , не способная уберечь монарха от
настроенного против него духовенства
Набранный мелким шрифтом указатель занимает шесть-
десят три страницы и охватывает все: «Богатство, главное
удовлетворение приносит при выставлении напоказ»; «Бед-
ность, иногда толкающая народы на путь бесчеловечных
обычаев»; «Желудок, чья потребность в еде ограничивается
его размерами»; «Мясник, занимающийся жестоким и низ-
ким делом». По прочтении девяти сотен страниц у нас перед
глазами возникает живая картина Англии 1770-х годов: под-
мастерья и ремесленники, недавно возникшие капиталисты
и землевладельцы, священники и короли, мастерские, кре-
стьянские хозяйства и внешняя торговля.
Перед нами не самое легкое чтение. В книге заметна вдум-
чивость энциклопедического ума, но напрочь отсутствует
точность, какую проявил бы человек, склонный к порядку. В
те времена авторы не удосуживались снабжать свои мнения

   
разнообразными «если», «и» и «но», а интеллектуал мас-
штаба Смита вполне мог полностью овладеть всеми доступ-
ными человечеству знаниями. Как следствие, «Богатство на-
родов» ни от чего не уклоняется, ничего не сбрасывает со
счетов, ничего не боится. Несносная книга! Не раз и не два
Смит терпеливо, на протяжении полусотни страниц, прибли-
жается к умозаключению, но оказывается не способным из-
ложить его в одной несложной фразе. Аргументы настолько
изобилуют деталями и наблюдениями, что читатель вынуж-
ден постоянно отбрасывать мишуру в поисках не дающей
мысли распасться стальной конструкции. Переходя к сереб-
ру, Смит тратит семьдесят пять страниц на «очерк» о  нем,
а говоря о религии, посвящает целую главу отступлению на
тему социологии морали. И все же, несмотря на свою пест-
роту, книга на редкость проницательна, полна остроумных
наблюдений и ловко ввернутых фраз, вдыхающих жизнь в
этот великий трактат. Именно Смит окрестил англичан «на-
цией лавочников», и он же заметил, что «ученый по свое-
му уму и способностям и наполовину не отличается так от
уличного носильщика, как дворовая собака от гончей». 31 О
разорявшей восточные земли Ост-Индской компании он пи-
сал: «Что это вообще за странное правительство, если каж-
дый член его администрации стремится поскорее уехать из
страны… если каждому члену администрации на другой же
день после того, как он уехал и увез с собою свое состояние,
31 Smith, Wealth , p. 16.

   
совершенно безразлично, что вся страна будет уничтожена
землетрясением». 32
«Богатство народов» ни в коем случае нельзя считать
учебником. Адам Смит обращался не к своим студентам, а к
своей эпохе; он излагает доктрину, которая должна помогать
при управлении империей, а не пишет наполненный абстрак-
циями трактат для распространения среди ученых. Драконы,
с которыми он сражался (вроде меркантилистской филосо-
фии, испустившей дух после двухсотой страницы борьбы с
ней), пусть и не находились в расцвете сил, были не только
живы, но и вовсю изрыгали пламя на его современников.
Наконец, эта книга по-настоящему революционна. Конеч-
но, сам Смит вряд ли одобрил бы переворот, призванный
свергнуть правящие классы и поместить на трон обыкновен-
ных бедняков. И тем не менее в его труде содержалось мно-
жество радикальных мыслей. Считается, что Смит был апо-
логетом напористой буржуазии; это не так. Как мы увидим,
он восхищается деятельностью ее представителей, но подо-
зрительно относится к их побуждениям и, кроме того, ни на
минуту не забывает о нуждах огромных масс трудящихся.
Вообще, он не считал своей целью защиту интересов кон-
кретного класса. Его заботило создание богатства всего на-
рода. А согласно Адаму Смиту, богатство состоит из благ,
потребляемых всеми членами общества, пусть, разумеется,
и в разных объемах. Система совершенной свободы предпо-
32 Ibid., p. 605.

   
лагает существование как богатства, так и нищеты.
В общем, перед нами очень демократичный, а следова-
тельно, радикальный взгляд на богатство. В нем нет места
рассуждениям о золоте, сокровищах и королевской казне;
ушли в прошлое упоминания об исключительных правах
купцов, зажиточных крестьян и гильдий ремесленников. От-
ныне мы находимся в современном мире, где результатом и
целью экономической жизни являются потребляемые всеми
потоки товаров и услуг.
Что можно сказать о его видении мира? Как станет яс-
но впоследствии, взгляды Смита описать сложнее, чем прин-
цип суверенной власти Гоббса. Сформулируем это так: есте-
ственным следствием его воззрений стал проект совершен-
но нового способа организации общества – проект под на-
званием Политическая Экономия, или, в переводе на язык
сегодняшний, экономика.
В центре замысла находится решение двух волнующих
Смита проблем. Во-первых, он очень заинтересован в откры-
тии механизма, благодаря которому общество является еди-
ным целым. Как удается организму, чьи отдельные части за-
няты удовлетворением своих эгоистических требований, не
разрываться на куски под действием центробежной силы?
Каким образом частные интересы отдельных людей прихо-
дят в соответствие с нуждами всей группы? Как в отсутствие
диктата плановика и влияния многовековых традиций обще-

   
ство умудряется гарантировать выполнение хотя бы жизнен-
но важных для него заданий?
Эти вопросы подводят Смита к формулированию зако-
нов рынка. Целью его поиска оказалась, как он сам ее назы-
вал, «невидимая рука»  – именно благодаря ей, «преследуя
свои собственные интересы, он [каждый человек] часто бо-
лее действительным образом служит интересам общества». 33
Законы рынка – лишь одно из направлений анализа Сми-
та. Его занимает и другой вопрос: куда движется наше об-
щество, каково его назначение? Законы рынка подобны за-
конам, объясняющим вертикальное положение волчка, нам
же интересно, будет ли он двигаться по столу в результате
вращения вокруг собственной оси.
Для Смита, равно как и для более поздних великих эконо-
мистов, общество не было застывшим достижением челове-
ческой культуры, воспроизводящим себя в неизменной фор-
ме от одного поколения к другому. Напротив, общество –
живой организм со своей собственной биографией. И если
рассматривать «Богатство народов» в целом, становится яс-
но: это великий исторический трактат, объясняющий, каким
образом возникла «система совершенной свободы» (иногда
«система естественной свободы»)  – так Смит называл про-
мышленный капитализм – и как она работает.
Мы сможем обратиться к этой более обширной и увлека-
тельной проблеме не раньше, чем разберемся со Смитовыми
33 Smith, Wealth , p. 423, 594–595.

   
законами рынка. Дело в том, что последние являются неотъ-
емлемой частью общего свода законов, заставляющих обще-
ство процветать или приходить в упадок. Механизм, приво-
дящий действия нерадивых людей в соответствие с интере-
сами других, повлияет и на более крупный механизм, благо-
даря которому с течением времени меняется само общество.
Следовательно, мы начинаем с обзора рыночного меха-
низма. Он вряд ли поразит наше воображение или заставит
сердца биться чаще. Но, несмотря на всю свою сухость, он
настолько логичен, что достоин нашего уважения. Законы
рынка важны не только для понимания мира Адама Смита
– они лежат в основе совсем другого мира Карла Маркса, да
и того мира, где живем мы с вами. И поскольку все мы во-
лей или неволей находимся в их власти, следует очень вни-
мательно изучить их.
Законы рынка Адама Смита по сути своей крайне просты.
Они заключаются в том, что в определенных общественных
структурах определенный тип поведения приведет к абсо-
лютно конкретным и предсказуемым результатам. Точнее го-
воря, они демонстрируют нам, как среди группы заинтересо-
ванных в своей личной выгоде индивидов возникает конку-
ренция и, далее, как эта конкуренция приводит к производ-
ству необходимых обществу товаров в нужных ему количе-
ствах и по доступным для него ценам. Давайте посмотрим,
каким образом это происходит.
Дело в том, во-первых, что эгоизм становится движу-

   
щей силой, заставляющей каждого человека заниматься об-
щественно востребованным делом. Так писал об этом сам
Смит: «Не от благожелательности мясника, пивовара или бу-
лочника ожидаем мы получить свой обед, а от соблюдения
ими своих собственных интересов. Мы обращаемся не к гу-
манности, а к их эгоизму и никогда не говорим им о наших
нуждах, а лишь об их выгодах». 34
Но эгоизм составляет лишь часть общей картины. Он при-
водит людей в движение. Что-то еще должно предотвращать
захват общества в заложники кучкой жаждущих наживы лю-
дей – а именно к этому приведет ничем не сдерживаемая по-
гоня за прибылью. Таким регулирующим фактором должна
стать конкуренция – соперничество своекорыстных участни-
ков рынка. Каждый из тех, кто желает улучшить свое поло-
жение, не заботясь о последствиях для всех остальных, очень
быстро столкнется с толпой таких же, как он сам. А значит,
любой из этих людей обрадуется шансу поставить жадность
соседа на службу своим интересам. Охваченный эгоизмом
человек очень скоро обнаружит, что конкуренты не упустят
шанса сбросить его с насиженного места. Если он будет брать
слишком много за свои товары или откажется платить сво-
им работникам столько же, сколько его соперники, то очень
быстро останется без покупателей в одном случае и без слу-
жащих – в другом. Как о том говорится и в «Теории нрав-
ственных чувств», взаимодействие увлеченных только собой
34 Smith, Wealth , p. 14.

   
людей приводит к удивительному результату: гармонии во
всем обществе.
Для примера возьмем проблему высоких цен. Предполо-
жим, существует сто производителей перчаток. Забота о соб-
ственном благополучии приведет к тому, что каждый будет
желать поднять цену выше собственных производственных
затрат и таким образом получить дополнительный доход. Но
никто не сможет этого сделать. Стоит одному человеку под-
нять цены, как другие моментально выдавят его с рынка,
ведь их товар окажется дешевле. Чрезмерно высокие цены
установятся лишь в том случае, если все производители до-
говорятся выступать единым фронтом. И даже в этом случае
их сговор может быть разрушен – например, предприимчи-
вым производителем туфель: если тот решит перенести свой
капитал в перчаточную промышленность, то с легкостью за-
хватит рынок, назначив лишь немногим более низкую цену.
Законы рынка не просто поддерживают цены на продук-
ты на конкурентном уровне. Они также гарантируют, что
производители прислушаются к требованиям общества от-
носительно количества нужных ему товаров. Предположим
опять-таки, что потребители хотели бы видеть больше пер-
чаток и меньше туфель, чем производится в данный момент.
Естественно, люди будут едва ли не драться за перчатки, в то
время как дела производителей туфель будут идти так себе.
Следовательно, цены на перчатки будут тяготеть к повыше-
нию, так как имеющееся их количество не в состоянии удо-

   
влетворить весь спрос, а цена на туфли опустится, иначе по-
купатели и дальше будут обходить обувные лавки стороной.
С ростом цен увеличатся и прибыли производителей перча-
ток; падение цен в обувном секторе промышленности повле-
чет за собой сокращение прибылей. Как и обычно, эгоизм
расставит все по своим местам. Снижающие выпуск обувные
фабрики будут избавляться от рабочих, которые тут же пе-
рейдут в процветающее перчаточное дело. Результат вполне
очевиден: производство перчаток вырастет, а туфель – упа-
дет.
Но именно этого и желало общество. Стоит производству
перчаток подтянуться к повышенному спросу – и цены на
них упадут до прежнего уровня. Понижение объемов про-
изводства обуви, в свою очередь, приведет к исчезновению
излишка и возвращению цен к изначальным показателям.
Рыночный механизм позволил обществу изменить распре-
деление своих производственных сил в соответствии с но-
выми желаниями. Для этого не понадобилось указа госуда-
ря или выпуска обновленного плана производства на сле-
дующий год. Оказалось достаточно противостояния между
здоровым эгоизмом и конкуренцией. Позвольте мне указать
на еще одну, последнюю, заслугу рынка. Ведь он не только
определяет цены и количество товаров в соответствии с ре-
шениями верховного судьи – спроса, но и регулирует доходы
тех, кто объединяет свои усилия для производства этих то-
варов. Если вознаграждение в одной отрасли необычно вы-

   
соко, поток предпринимателей из других сфер деятельности
приведет к появлению конкуренции, а значит, снижению или
исчезновению дополнительных прибылей. Если один род за-
нятий будет обеспечивать самую выгодную оплату труда, по-
ток людей хлынет в эту область и не иссякнет до тех пор, по-
ка вознаграждение в ней не сравняется с таковым за труды,
требующие похожего опыта и навыков. И наоборот, слишком
низкие прибыли и заработки приведут к исходу труда и ка-
питала, в процессе которого предложение приспособится к
существующему спросу.
Казалось бы, перед нами набор азбучных истин. На самом
же деле вклад Адама Смита, разглядевшего двигатель в эго-
изме и сдерживающую силу в конкуренции, трудно переоце-
нить. Во-первых, с их помощью он объяснил, почему цены не
колеблются случайным образом, а соответствуют издержкам
производства продукции. Во-вторых, он показал, как обще-
ство побуждает производителей товаров снабжать его всем
необходимым. Наконец, он отыскал причину равенства до-
ходов на всех уровнях великой производственной машины
общества. Одним словом, в рыночном механизме он обна-
ружил саморегулирующуюся систему, отвечающую за орга-
низованное удовлетворение потребностей общества.
Обратите внимание на слово «саморегулирующаяся».
Прелесть рынка еще и в том, что он стоит на страже соб-
ственного благополучия. Если выпуск, цены или любая фор-
ма вознаграждения отклонятся от предписанных обществом

   
значений, в действие вступят силы, призванные вернуть их
на изначальный уровень. Выходит удивительный парадокс:
рынок, это воплощение экономической свободы личности,
строже кого бы то ни было следит за выполнением необходи-
мых заданий. Можно оспаривать постановление комитета по
планированию или заручиться благословением священника
– безличные силы рынка глухи к нашим протестам и угово-
рам. Таким образом, экономическая свобода – гораздо более
иллюзорная концепция, чем кажется на первый взгляд. Каж-
дый может заниматься на рынке тем, что считает нужным.
Но если личная свобода приводит к нежелательным с точки
зрения рынка решениям, результатом будет полное разоре-
ние.
Действительно ли мир устроен таким образом? Во време-
на Адама Смита ответ на этот вопрос был утвердительным,
пусть и с небольшими оговорками. Даже тогда существова-
ли факторы, ограничивавшие деятельность рыночного ме-
ханизма. Промышленники собирались в группы и устанав-
ливали неестественно высокие цены, а ремесленные ассоци-
ации всячески противостояли попыткам конкуренции сни-
зить вознаграждение за труд. Были и более тревожные знаки.
Фабрика братьев Ломб была не просто чудом инженерного
искусства, поражавшим посетителей: она ознаменовала пе-
реход промышленности на принципиально иные масштабы,
а также возникновение нанимателей, занявших чрезвычайно
влиятельное положение на рынке. Только слепой мог посчи-

   
тать работавших на хлопкопрядильных фабриках детей и ра-
ботодателей, которые давали первым постель и пропитание,
а в обмен эксплуатировали их, равноправными участника-
ми рынка. Несмотря на очевидные отличия от образца, Ан-
глия XVIII века была очень хорошим, пусть и не идеальным,
приближением к модели, созревшей в голове Адама Сми-
та. Предприниматели и правда конкурировали между собой,
средняя фабрика была небольшой, цены на самом деле рос-
ли и падали в ответ на колебания спроса и в свою очередь
приводили к изменениям в производстве и структуре найма.
Иногда мир Адама Смита называли миром атомистической
конкуренции, где ни один участник производственного ме-
ханизма, со стороны труда или капитала, не был достаточно
могущественным, чтобы противостоять давлению конкурен-
ции или вмешиваться в ее работу. В этом мире каждый был
вынужден суетиться в целях удовлетворения своих эгоисти-
ческих потребностей, и никто не мог запретить другому де-
лать то же самое.
Ну а что же сегодня? Функционирует ли до сих пор кон-
курентный рыночный механизм?
Простого ответа на этот вопрос не существует. За прошед-
шее с XVIII века время заметно изменилась сама природа
рынка. Мы уже не живем в мире атомистической конкурен-
ции, где никто не может себе позволить плыть против тече-
ния. Для рыночного механизма в его нынешнем виде харак-
терен огромный размер отдельных игроков: вне всякого со-

   
мнения, поведение гигантских корпораций и сильных проф-
союзов заметно отличается от повадок частных собственни-
ков и отдельных рабочих. Именно размер позволяет им вы-
держивать давление конкуренции, не обращать внимания на
ценовые сигналы и рассуждать о своих целях в терминах дол-
госрочного периода, а не ежедневных забот о купле и прода-
же.
Спорить бессмысленно – эти факторы заметно ослаби-
ли способность рынка управлять процессом. Но каким бы
ни было современное нам экономическое общество, вели-
кие силы эгоизма и конкуренции, пусть даже ослабленные
и ограниченные в своем влиянии, до сих пор предъявляют
требования к поведению участников рынка – и те не имеют
права их игнорировать. Да, мы давно не живем в мире Ада-
ма Смита. Но если как следует разобраться в функциониро-
вании нашего мира, законы рынка очень скоро дадут о себе
знать.
Законы рынка лишь определяют поведение, благодаря ко-
торому общество предстает перед нами цельным организ-
мом. Что-то должно двигать его вперед. Через девяносто
лет после выхода «Богатства народов» Карл Маркс откро-
ет «законы движения» капитализма: медленно, с видимой
неохотой, но безо всякой надежды на спасение, система при-
ближается к гибели. Но свои законы движения можно было
отыскать уже на страницах «Богатства народов». Мир Ада-

   
ма Смита также двигался постепенно, но вопреки марксист-
ским пророчествам делал это по собственному желанию, по-
скольку его целью – как мы увидим впоследствии, целью ед-
ва ли достижимой – была Валгалла.
Большинству наблюдателей той эпохи и в голову не мог-
ли прийти мысли о Валгалле как месте нашего назначения.
Во время своего путешествия по Корнуоллу в 1792 году сэр
Джон Бинг под впечатлением от увиденного из окна писал:
«Что ж, в глаза мне бросается огромный неуклюжий завод…
Наверное, сэр Ричард Аркрайт 35 обогатил свою семью и свою
страну, но как путешественник я проклинаю его проекты,
которые, заполонив все долины и пастбища, нарушили спо-
койствие природы и уничтожили ее саму». «Ох, какой же ды-
рой стал Манчестер!» – только и смог воскликнуть сэр Джон
по прибытии в город. 36
По правде сказать, чуть не вся Англия была одной боль-
шой дырой. Как оказалось, три суматошных столетия, по
итогам которых земля, труд и капитал оформились в каче-
стве основных факторов производства, лишь подготавлива-
ли почву для куда более сильных потрясений. Потому как
стоило освободить эти факторы – и их немедленно стали
35 Ричард Аркрайт (1732–1792) – английский предприниматель в области тек-
стильной промышленности; построил первые в Англии прядильные фабрики с
водяными двигателями; ввел в прядильное производство ряд усовершенствова-
ний, направленных на механизацию процесса. (Прим. перев.) См. о нем: Mantoux,
op. cit., p. 23836 Beard, op. cit., p. 493.

   
совмещать новым, особенно уродливым способом: Англию
начали заполнять фабрики. Фабрики принесли с собой но-
вые проблемы. За двадцать лет до вояжа сэра Джона Ричард
Аркрайт, успев сколотить небольшой капитал на торговле
женскими волосами для париков, изобрел (или украл) пря-
дильную машину. Уже когда машина была готова, он об-
наружил, что за нее некого поставить. У местных рабочих
не хватало «необходимого проворства», чтобы управляться
с процессом; работа по найму все еще презиралась, и бы-
ли случаи, когда капиталист едва успевал достроить фабри-
ку, как ее уже сжигали дотла, повинуясь слепой ненависти.
Аркрайт был вынужден прибегнуть к услугам детей, «ведь
их маленькие пальчики такие подвижные». Более того, не
привыкшие к независимой жизни фермера или ремесленни-
ка, они с большей готовностью адаптировались к распоряд-
ку фабричной жизни. Аркрайту приписывали человеколю-
бие: неужели занятость детей не поможет облегчить страда-
ния «бездоходных бедняков»?
Да, если что и занимало умы публики, не считая смешан-
ного с ужасом восхищения фабрикой, то именно повсемест-
ное присутствие нищих. В 1720 году их численность в Ан-
глии составляла полтора миллиона человек, факт тем более
потрясающий, что население страны в то время едва ли до-
стигало 13 миллионов. В воздухе витали разнообразные про-
екты спасения, большинство из которых были рождены от-
чаянием. Все сходились в том, что винить надо неизлечи-

   
мую леность бедняков, и испытывали ужас от того, насколь-
ко нижние слои подражали высшим. Шутка ли – рабочие да-
же пили чай! Народ предпочитал пшеничный хлеб привыч-
ному ломтю хлеба ржаного или ячменного! К чему все это
приведет, спрашивали себя мыслители тех лет, если несча-
стья бедняков («каковые было бы разумно уменьшить, но ис-
коренить их может лишь безумец», как заметил в 1723 году
несносный Мандевиль 37) просто-напросто необходимы для
благополучия всего общества? Какая участь ждет общество
с исчезновением прежде совершенно неотъемлемых града-
ций?
Может быть, общее отношение его современников к
огромной и страшной проблеме «нижних слоев» действи-
тельно лучше всего описывалось словом «ужас», но фило-
софия Адама Смита была принципиально иной. «Ни од-
но общество, без сомнения, не может процветать и быть
счастливым, если значительнейшая часть его членов бедна
и несчастна», – писал он. 38 У него хватало безрассудства не
только на то, чтобы сделать такое поистине радикальное за-
явление; после этого Смит перешел к доказательству посто-
янного улучшения качества жизни общества. Пусть и не по
собственной воле, оно постоянно двигалось к заветной це-
ли. Общество стремилось туда не потому, что кто-то так ре-
37 Bernard Mandeville, The Fable of the Bees (Oxford: Clarendon Press, 1929), vol.
I, p. 194.38 Smith, Wealth , p. 79

   
шил, парламент принял соответствующий закон или англи-
чане одержали победу в сражении. От поверхностного взгля-
да на вещи укрывалась таящаяся в глубине динамика, слу-
жившая мощнейшим мотором для общественного механиз-
ма.
Адам Смит наблюдал окружавшую его действительность,
и ему в глаза бросился один замечательный факт. Речь идет
об удивительном росте производительности вследствие де-
тального разделения труда. В самом начале «Богатства на-
родов» Смит пускается в знаменитый рассказ о булавочной
фабрике:
Один рабочий тянет проволоку, другой выпрямляет
ее, третий обрезает, четвертый заостряет конец,
пятый обтачивает один конец для насаживания
головки; изготовление самой головки требует двух
или трех самостоятельных операций; насадка ее
составляет особую операцию, полировка булавки –
другую; самостоятельной операцией является даже
завертывание готовых булавок в пакетики… Мне
пришлось видеть одну небольшую мануфактуру
такого рода, где было занято только десять рабочих
и где, следовательно, некоторые из них выполняли
по две и по три различных операции. Хотя они
были очень бедны и потому недостаточно снабжены
необходимыми приспособлениями, они могли, работая
с напряжением, выработать все вместе двенадцать с
лишним фунтов булавок в день. А так как в фунте

    считается несколько больше 4  тыс. булавок средних
размеров, то эти десять человек вырабатывали свыше
48 тыс. булавок в день. Но если бы все они работали в
одиночку и независимо друг от друга… то, несомненно,
ни один из них не смог бы сделать двадцати, а может
быть, даже и одной булавки в день. 39
Вряд ли стоит говорить о том, насколько усложнились
производственные технологии по сравнению с XVIII веком.
Несмотря на все оговорки, Смит был настолько впечатлен
фабрикой с десятком рабочих, что решил посвятить ей по-
чти страницу своего главного труда; интересно, каковы бы-
ли бы его впечатления от завода с десятью тысячами работ-
ников? Что самое интересное, главное преимущество разде-
ления труда вовсе не в сложности, напротив, оно облегчает
большинство операций. Привлекательность разделения тру-
да напрямую связана с его способностью создавать, по сло-
вам Смита, «благосостояние во всех слоях общества». Об-
щее благосостояние тех времен кажется нам существовани-
ем на грани голодной смерти. Но если рассматривать пробле-
му в исторической перспективе, если сравнивать долю рабо-
чего в Англии XVIII века с судьбой его предшественника,
жившего за столетие или два до него, становится ясно: каким
бы убогим ни было его существование, оно символизирова-
ло собой несомненный прорыв. Рассуждения Смита на эту
тему стоят того, чтобы привести их полностью:
39 Smith, Wealth , p. 4–5.

   
Присмотритесь к домашней обстановке
большинства простых ремесленников или поденщиков
в цивилизованной и богатеющей стране, и вы увидите,
что невозможно даже перечислить количество людей,
труд которых, хотя бы в малом размере, был затрачен
на доставление всего необходимого им.
Шерстяная куртка, например, которую носит
поденный рабочий, как бы груба и проста она ни была,
представляет собою продукт соединенного труда
большого количества рабочих. Пастух, сортировщик,
чесальщик шерсти, красильщик, прядильщик, ткач,
ворсировщик, аппретурщик и многие другие – все
должны соединить свои различные специальности,
чтобы выработать даже такую грубую вещь. А
сколько, кроме того, купцов и грузчиков должно было
быть занято… Сколько нужно было торговых сделок
и водных перевозок, сколько, в частности, нужно было
судостроителей, матросов, выделывателей парусов,
канатов… Если мы таким же образом рассмотрим
все различные предметы обстановки и одежды
упомянутого простого ремесленника или поденщика
– грубую холщовую рубаху, которую он носит на
теле, обувь на его ногах, постель, на которой он
спит… утварь его кухни, все предметы на его столе
– ножи и вилки, глиняные и оловянные блюда, на
которых он ест и режет свою пищу; если подумаем о
всех рабочих руках, занятых изготовлением для него
хлеба и пива, оконных стекол, пропускающих к нему
солнечный свет и тепло и защищающих от ветра

    и дождя, если подумаем о всех знаниях и ремеслах,
необходимых для изготовления этого прекрасного и
благодетельного предмета… если мы рассмотрим все
это, говорю я, и подумаем, какой разнообразный труд
затрачен на все это, мы поймем, что без содействия
и сотрудничества многих тысяч людей самый бедный
обитатель цивилизованной страны не мог бы вести
тот образ жизни, который он обычно ведет теперь
и который мы неправильно считаем весьма простым
и обыкновенным. Конечно, в сравнении с чрезвычайной
роскошью богача его обстановка должна казаться
крайне простой и обыкновенной, и тем не менее
может оказаться, что обстановка европейского
государя не всегда настолько превосходит обстановку
трудолюбивого и бережливого крестьянина, насколько
обстановка последнего превосходит обстановку многих
африканских царьков, абсолютных владык жизни и
свободы десятков тысяч нагих дикарей. 40
Что же позволяет обществу, словно по волшебству, при-
умножать богатства? Отчасти сам рыночный механизм, ведь
он помогает человеку реализовать свой творческий потен-
циал, призывает и даже заставляет того изобретать, прибе-
гать к новшествам, развиваться, рисковать. Но существуют и
более глубокие причины и побуждения. Смит различал два
укорененных в нашем существовании закона, двигавших ры-
ночную систему вверх по спирали возрастающей производи-
40 Smith, Wealth , p. 11–12.

   
тельности.
Первый из них – Закон накопления. 41
Не будем забывать, что во времена Адама Смита промыш-
ленный капиталист частенько зарабатывал на своих вложе-
ниях целое состояние. В детстве Ричард Аркрайт был уче-
ником парикмахера; он умер в 1792 году, оставив после се-
бя имущества на 500 тысяч фунтов. В первый раз пересту-
пая порог старой гвоздильни в Ротерхэме, Сэмюэл Уокер 42
вряд ли подозревал, что на этом месте он оставит сталели-
тейный цех стоимостью в 200 тысяч фунтов. Джозайя Ведж-
вуд, 43 носившийся по своей гончарной фабрике и кричавший
«Джозу Веджвуду такого не надо!» всякий раз, как заметит
плохую работу, оставил 240 тысяч фунтов и много собствен-
ности в форме земельных участков. Уже на ранних стади-
ях промышленной революции возможностей заработать бы-
ло хоть отбавляй – чтобы оседлать денежную волну, надо бы-
ло быть лишь достаточно быстрым, достаточно хитрым и до-
статочно трудолюбивым.
Целью большинства новоявленных капиталистов – в
первую очередь, в последнюю очередь и всегда – было накоп-
ление сбережений. В начале XIX века в Манчестере соби-
41 См.: Adolph Lowe, The Classical Theory of Economic Growth // Social Research,
Summer 1954, p. 132–141.42 См.: Mantoux, op. cit., p. 311.43 Джозайя Веджвуд (1730–1795) – английский художник-керамист и предпри-
ниматель. (Прим. перев.)

   
рались средства на открытие воскресных школ – всего око-
ло 2500 фунтов. Самые крупные работодатели города – вла-
дельцы хлопкопрядильных фабрик – в общей сложности по-
жертвовали на это благородное дело 90 фунтов. Благотво-
рительность благотворительностью, но юная промышленная
аристократия находила своим средствам лучшее примене-
ние – она их сберегала, и Адам Смит полностью одобрял ре-
шение богачей. Горе тому, кто не участвует в накоплении. Ну
а что же до того, кто растрачивает свой капитал, то, «подоб-
но человеку, обращающему доходы какого-либо благотвори-
тельного учреждения на суетные цели, он оплачивает празд-
ность из того фонда, который его бережливые предки как бы
завещали на содержание трудолюбия». 44
У Адама Смита была весомая причина одобрять накопле-
ния. Будучи философом, он испытывал подобающее фило-
софу презрение к тщеславию новоявленных богачей. В на-
коплении же ему виделась выгода для всего общества. Ведь
стоило вложить накопленный капитал в оборудование – и
оно гарантировало то чудесное разделение труда, что умно-
жает производительные возможности человека. По сути, на-
копление – еще один обоюдоострый меч из арсенала Сми-
та: жадность отдельных людей, словно по волшебству, лишь
позволяет увеличить благосостояние всех вокруг. Смит не
озадачивается проблемой, которая застанет врасплох эконо-
мистов xx века, а именно: удастся ли частным накоплениям
44 Smith, Wealth, p. 322.

   
помочь росту производства и занятости? Он убежден, что
мир способен к постоянному улучшению, а размеры рынка
ограничены лишь с точки зрения географии. Девиз Смита
прост: копите – и мир скажет вам спасибо. В то время энер-
гия была словно разлита в воздухе, и всех, кто мог занимать-
ся накоплением, второй раз просить было не нужно.
К сожалению, есть небольшая проблема: накопление ра-
но или поздно приведет к невозможности дальнейшего на-
копления. Ведь оно приводило к появлению все нового обо-
рудования, а оборудование, в свою очередь, предопределяло
повышение спроса на услуги работников. Рано или поздно
это повлечет за собой рост заработков, а значит, и истоще-
ние прибылей – источника накопления. Как преодолеть это
препятствие?
 
* * *
 
На помощь приходит второй великий закон системы – За-
кон народонаселения.
Адам Смит считал, что работники, как и любой другой
продукт, могут быть дополнительно произведены в ответ на
рост спроса на них. При высоких заработках их количество
будет возрастать, при снижении вознаграждения – умень-
шаться. Смит высказывался на эту тему довольно прямо: «…
спрос на людей, как и спрос на всякий иной товар, необхо-

   
димо регулирует производство людей…» 45
Эта концепция вовсе не так наивна, как кажется на пер-
вый взгляд. В те дни детская смертность в низших слоях на-
селения была ужасно высокой. По свидетельству Смита, «в
Горной Шотландии нередко встречаются матери, родившие
двадцать детей и сохранившие в живых только двоих». 46 Во
многих областях Англии половина детей умирала, не достиг-
нув четырех лет, и почти на всем острове большинство уми-
рало, не разменяв второй десяток. Скверное питание, ужас-
ные бытовые условия, болезни – все это вызывало огром-
ные потери среди бедняков. Поэтому даже если влияние по-
вышенной платы за труд на показатели рождаемости было
незначительным, оно вполне могло заметно увеличить коли-
чество детей, доживающих до пригодного к работе возраста.
А значит, стоит накоплению поднять заработки рабочих,
как последние заметно увеличат свою численность. В дей-
ствие вновь вступает рыночный механизм. Как высокие це-
ны на перчатки влекут за собой расширение их производ-
ства, а растущее количество перчаток давит на их цену в
сторону понижения, так и рост заработков увеличит количе-
ство работников – но лишь затем, чтобы подобное увеличе-
ние сбило цену, иными словами – заработную плату. Таким
образом, население, как и перчатки, самостоятельно решает
создаваемые им проблемы.
45 Smith, Wealth , р. 60. 46 Ibid., р. 79.

   
Следовательно, опасности для продолжения накопления
нет. Да, оно вызывает увеличение оплаты труда, угрожающее
сделать дальнейшее накопление неприбыльным, но поощря-
емый таким образом рост населения полностью сгладит нега-
тивный эффект. Накопление ставит себя на край пропасти –
и чудесным образом выбирается из этого непростого поло-
жения. Возросшая оплата труда ставит на пути накопления
преграду, которую сама же и обходит, позволяя населению
увеличиваться. Есть что-то завораживающее в этом воспро-
изводящем себя цикле ухудшения и исцеления, побуждения
и следующего за ним действия, когда та самая причина, что
ведет общество к верной гибели, подспудно делает все для
его спасения.
Смиту видится великая, бесконечная цепь, ведущая об-
щество к счастью. Оно начинает свой путь наверх с такой
уверенностью и невозмутимостью, словно опирается на си-
стему взаимосвязанных математических теорем. Где бы мы
ни начали, рыночный механизм, определив специфику ситу-
ации, уравнивает вознаграждение труда и капитала во всех
возможных областях их применения, убеждается, что же-
ланные товары производятся в нужном количестве, и, нако-
нец, внимательно следит за тем, чтобы конкуренция опуска-
ла цены до уровня, едва покрывающего затраты на произ-
водство. Более того, общество постоянно находится в движе-
нии. Все начинается с накопления богатства, позволяющего
расширить производство и углубить разделение труда. Пока

   
все только к лучшему. Но, пытаясь привлечь работников на
новые фабрики, капиталисты вынуждены поднимать оплату
труда – и это тоже следствие накопления. Доходы работни-
ков начинают ползти вверх, и дальнейшее накопление уже не
выглядит столь привлекательным. Складывается ощущение,
что система вот-вот остановится в своем развитии. Но не
тут-то было: работники тратят дополнительные средства на
то, чтобы снизить смертность среди собственных детей. Сле-
довательно, предложение рабочей силы увеличивается. А с
ростом населения конкуренция между работниками опять
окажет влияние на уровень оплаты труда, на этот раз – нега-
тивное. Накопление возобновится, положив начало очеред-
ной спирали восхождения нашего общества.
Уточним: Смит описывает вовсе не цикл деловой ак-
тивности. В его модели рост опирается на фундаменталь-
ные факторы и долгосрочен по своей природе. Каждая фаза
предопределена предыдущей – достаточно лишь не вмеши-
ваться в работу рыночного механизма. Огромная машина,
совершающая возвратно-поступательные движения, вклю-
чает в себя все общество; за пределами причинно-следствен-
ной связи оказываются лишь повелевающие производителя-
ми вкусы народа и физические ресурсы общества.
Обратите внимание, что речь вовсе не идет об улучшении
без конца и края. Вне всякого сомнения, нас ждет продолжи-
тельный период того, что мы называем экономическим ро-
стом – сам Смит этот термин не употреблял,  – но и у него

   
есть свои пределы. Рабочий люд узнает об их существовании
не в ту же секунду. Да, рано или поздно рост населения вер-
нет оплату труда на уровень, едва гарантирующий спасение
от голодной смерти, но, по мнению Смита, положение рабо-
чего класса улучшится на довольно долгое время.
Конечно, прежде всего Смит был реалистом. В очень дол-
гом периоде, в будущем, в которое мы вряд ли способны
заглянуть, растущее население приведет к падению оплаты
труда до ее «естественного» уровня. Когда это произойдет?
Очевидно, в тот момент, когда в обществе переведутся неза-
действованные ресурсы, а разделение труда достигнет выс-
шей точки. Одним словом, рост прекратится, когда эконо-
мика максимально раздвинет свои границы, а затем полно-
стью использует возникшее экономическое «место».
Почему эти пределы не могут расширяться и дальше?
Смит очень четко осознавал, что разделение труда представ-
ляет собой не непрерывный процесс, а разовое улучшение.
Как было недавно отмечено, он считал, что лежащие в ос-
нове разделения труда организационные и технологические
преимущества не дают старт самовоспроизводящемуся про-
цессу изменения, а лишь придают обществу единовременное
ускорение, после чего исчезают. Поэтому в определенный
момент рост экономики остановится; один раз Смит обмол-
вился, что максимальная продолжительность улучшений со-
ставляет двести лет. После этого работник вернется к свое-
му «естественно» низкому доходу, капиталист – к скромным

   
прибылям (других застывший рынок дать не может), и лишь
землевладелец может остаться в плюсе, ведь производство
еды теперь должно покрывать более многочисленное, пусть
и не растущее, население. Мировидение Смита исполнено
мужественного оптимизма, но его предсказания – довольно
сдержанные, ограниченные, трезвые, а в долгосрочном пе-
риоде еще и отрезвляющие.
Нечего удивляться, что успех не пришел к книге мгновен-
но. Отрывки из нее прозвучали в стенах парламента лишь че-
рез восемь лет благодаря Чарльзу Джеймсу Фоксу – самому
могущественному члену палаты общин (впоследствии Фокс
признался, что книгу он так и не прочел). Но истинное при-
знание пришло к Смиту уже после смерти, в 1800 году. К то-
му времени «Богатство народов» выдержало девять изданий
в Англии и вовсю читалось в Европе и Америке. У него по-
явились сторонники, причем самые неожиданные. Это были
приобретавшие влияние в обществе капиталисты – те, кого
Смит распекал за «низменную жадность» и  о ком говорил,
что они «не являются и не должны являться владыками че-
ловечества». Но все это было забыто, ведь главная мысль ис-
следования очевидна: оставьте рынок в покое.
Смит имел в виду одно, его адепты же посмертно припи-
сали ему совсем иное. Мы уже упоминали, что Смит не счи-
тал нужным защищать интересы конкретного класса. Вся его
философия экономики произрастает из безусловной веры в

   
способность рынка подталкивать систему в наиболее благо-
приятном для нее направлении. Если его оставить в покое,
то рынок, этот замечательный социальный механизм, поста-
вит себе на службу эволюционные законы и доведет обще-
ство до обещанной цели. Смит не был настроен ни против
труда, ни против капитала; если он и был предвзят, то лишь в
отношении потребителя. «Потребление является единствен-
ной целью всякого производства», 47 – писал он и подвергал
суровой критике системы, в которых интересы производите-
ля ставились выше потребительских.
Новые промышленники использовали похвалы Смита в
адрес свободного, ничем не стесненного рынка в качестве
теоретического аргумента при первых же попытках прави-
тельства разобраться с постыдным положением вещей. Де-
ло в том, что из теории Смита с необходимостью вытека-
ет справедливость доктрины laissez-faire – режима абсолют-
ной свободы рынка. Великий экономист был уверен, что чем
меньше государство вмешивается в экономическую жизнь,
тем лучше, потому как по природе своей оно расточительно,
безответственно и непроизводительно. И все же Адам Смит
не возражал против действий государства, направленных на
повышение всеобщего благосостояния, – а именно в этом и
пытались всех убедить его адепты уже после смерти учителя.
Так, он предостерегает от отупляющего воздействия массо-
вого производства: «Но умственные способности и развитие
47 Smith, Wealth , p. 625.

   
большой части людей необходимо складываются в соответ-
ствии с их обычными занятиями. Человек, вся жизнь кото-
рого проходит в выполнении немногих простых операций…
обыкновенно становится таким тупым и невежественным,
каким только может стать человеческое существо», – а затем
предсказывает затухание достоинств рабочего класса, «если
только правительство не прилагает усилий для предотвраще-
ния этого». 48
Более того, он не только не противостоит деятельности
государства как таковой, но и указывает на три задания, ко-
торые оно должно выполнять в обществе совершенной сво-
боды. Во-первых, что неудивительно, ему следует защищать
общество от «насилий и вторжения» других обществ. Во-
вторых, оно должно обеспечить «хорошее отправление пра-
восудия» для всех граждан. Наконец, третья обязанность го-
сударства – это обязанность «создавать и содержать опреде-
ленные общественные сооружения и учреждения, создание
и содержание которых не может быть в интересах отдель-
ных лиц или небольших групп, потому что прибыль от них
не сможет никогда оплатить издержки отдельному лицу или
небольшой группе, хотя и сможет часто с излишком оплатить
их большому обществу».
Говоря современным языком, Смит намеренно подчерки-
вает полезность общественных инвестиций в те проекты, что
не могут быть выполнены частным сектором,  – в качестве
48 Ibid., р. 734–735.

   
двух примеров он приводит дороги и образование. Вряд ли
стоит говорить, что со времен Смита эта идея набирала по-
пулярность – достаточно лишь вспомнить о защите от на-
воднений, возмещении ущерба окружающей среде и фунда-
ментальных научных исследованиях,  – но сама идея, как и
многое другое, является лишь неявным компонентом обще-
го мировидения Смита.
Что ему действительно не нравится, так это когда го-
сударство мешает нормальной работе рыночного механиз-
ма. Его не устраивают импортные пошлины и поощре-
ние экспорта, укрывающие промышленность от конкурен-
ции законы и непродуктивные расходы государства. Все это
препятствует эффективной работе рыночного механизма.
Смит был избавлен от обсуждения вопроса, который спустя
несколько поколений стал одним из самых болезненных для
экономистов: выигрывает или проигрывает этот механизм
от государственных попыток улучшить социальное обеспе-
чение? Если не считать пособий самым бедным гражданам,
во времена Смита ни о каком социальном обеспечении и ре-
чи не шло. Государство беззастенчиво блюло интересы пра-
вящих классов, и вопрос был лишь в том, кто – промыш-
ленники или землевладельцы – должен находиться в более
привилегированном положении. Ни один вменяемый чело-
век всерьез не задумывался о том, стоит ли рабочему классу
участвовать в определении экономической повестки дня.
Главный злодей в системе Адама Смита не государство

   
как таковое, но монополия в любых ее проявлениях. Он не
питает никаких иллюзий: «Представители одного и того же
вида торговли или ремесла редко собираются вместе даже
для развлечений и веселья без того, чтобы их разговор не
кончился заговором против публики или каким-либо согла-
шением о повышении цен». 49 И беда даже не в том, что по-
добные встречи предосудительны по природе своей – в кон-
це концов, они только порождение человеческого эгоизма;
к сожалению, они затрудняют нормальное функционирова-
ние рынка. Конечно, Смит был прав. Если рынок на самом
деле способен производить наибольшее количество продук-
тов по самым низким ценам, то любая помеха его деятельно-
сти неизбежно приведет к снижению всеобщего благополу-
чия. Если – как это было в те времена – ни один шляпных дел
мастер во всей Англии не может прибегать к услугам более
чем двух подмастерьев, а ножовщики в Шеффилде вынуж-
дены довольствоваться одним, рынок вряд ли в состоянии
продемонстрировать все, на что он способен. Если – а Смит
был свидетелем подобного положения вещей – у нищих нет
ни единого шанса покинуть свой приход и найти работу там,
где она есть, рынок не в состоянии привлечь трудовые ре-
сурсы туда, где они необходимы. Если, как во времена Сми-
та, гигантских размеров компании обладают монополией на
внешнюю торговлю, общество не может извлечь всю выгоду
из дешевизны зарубежных продуктов.
49 Smith, Wealth , р. 128.

   
А значит, говорит Смит, эти препятствия должны исчез-
нуть. Рынок должен быть свободен в выборе естественного
уровня цен, оплаты труда, прибылей и объема выпуска; все,
что мешает его работе, осязаемо сокращает настоящее бо-
гатство народа. Но поскольку совершенно любое вмешатель-
ство государства, включая законы о минимальной чистоте на
фабриках и запрещение приковывать детей к станкам, мог-
ло быть истолковано как помеха деятельности рынка, цита-
ты из «Богатства народов» широко использовались в борь-
бе с первыми попытками принятия хоть сколько-нибудь че-
ловечного законодательства. Несправедливость судьбы: че-
ловек, предупреждавший о том, что класс алчных промыш-
ленников XVIII века «обычно заинтересован в том, чтобы
вводить общество в заблуждение и даже угнетать его», по-
мимо своей воли стал их святым покровителем. Даже сего-
дня невнимательное отношение к его философии приводит к
тому, что Смита считают консервативным экономистом, хо-
тя по сравнению с любым современным либеральным эконо-
мистом его неприятие мотивов предпринимателей было ку-
да более открытым.
В каком-то смысле взгляд Смита на мир является квинт-
эссенцией господствовавшего в то время представления о
неизбежной победе порядка и разума над случайностью и
хаосом. Не пытайтесь делать хорошие дела, говорит Смит.
Пусть добро возникнет само по себе как неожиданное, но
неизбежное следствие нашего эгоизма. Непоколебимая вера

   
в огромный общественный механизм и в превращение ко-
рыстных инстинктов в общественные добродетели – как это
похоже на Смита! Не стоит недооценивать стойкость, с ко-
торой он отстаивает следующие из собственных философ-
ских убеждений рекомендации. Он призывал к тому, чтобы
судьям платило не государство, а участвующие в процессе
стороны, ведь тогда эгоизм заставит их ускорять рассмотре-
ние дел. По его мнению, у новой формы организации пред-
приятия под названием акционерное общество (корпорация)
нет будущего, так как очень маловероятно, что такая слож-
ная система будет обладать достаточным своекорыстием для
ведения трудноразрешимых и изматывающих дел. Даже са-
мые выдающиеся попытки облегчить судьбы людей, вроде
отмены рабства, Смит защищает с тех же позиций: да, раб-
ство следует отменить, говорит он, подобная мера поможет
сократить наши издержки.
Запутанный, иррациональный мир таким образом сводит-
ся к своего рода разумному механизму, в рамках которо-
го людей, как элементарные частицы, притягивают прибы-
ли и отталкивают потери. Великая система работает не пото-
му, что кто-то управляет ею, – силы эгоизма и конкуренции
обеспечивают наиболее успешное использование имеющих-
ся ресурсов; человеку остается лишь не сопротивляться этой
общественной силе притяжения, уничтожать все стоящие на
пути общественной физики препятствия и прекратить соб-
ственные тщетные попытки вырваться из ее плена.

   
Несмотря на типичные для восемнадцатого столетия веру
в рациональность, естественные законы и механистическую
последовательность человеческих действий и реакций на эти
действия, системе Адама Смита не чужды и общечеловече-
ские ценности. Не стоит забывать, что наибольшую выгоду в
ней получает потребитель, а вовсе не производитель. Впер-
вые в истории философии повседневной жизни потребитель
становится королем.
Какая часть этой философии выдержала испытание вре-
менем? Уж точно не внушительная схема эволюции. Мы уви-
дим, как многие великие экономисты после Смита внесли в
нее значительные коррективы. Вместе с тем было бы неверно
рассматривать мир Адама Смита лишь как незрелую попыт-
ку сформулировать недоступные его разуму вещи. Смит, бу-
дучи экономистом капитализма доиндустриального, не до-
жил до того момента, когда рынку стали угрожать огромные
предприятия, а его законы накопления и народонаселения
пали жертвой развития социологии (это произошло полвека
спустя). Во времена Смита фактически не существовало то-
го феномена, который впоследствии назовут «деловым цик-
лом». Живший на страницах этой книги мир существовал
в действительности, а проведенная экономистом системати-
зация его свойств представляет собой блистательный анализ
склонности этого мира к развитию.
И все же понимание Смита было неполным. Философ

   
предрекал обществу эволюционное развитие, тогда как на
самом деле произошла революция – Промышленная рево-
люция. В уродливых фабриках, новых корпоративных фор-
мах организации бизнеса и робких попытках ремесленников
создать профессиональные союзы Смит не разглядел знаки
рождения прежде невиданных, разрушительно мощных об-
щественных сил. В каком-то смысле его система основыва-
лась на предположении о том, что Англия навечно останет-
ся такой, какой она была в XVIII веке. У нее будет больше
людей, больше товаров, больше богатства, но качественно
ничего не изменится. В его мире развивающееся общество
остается статичным, оно растет, но не накапливает никакого
опыта.
Хотя эволюционный подход к развитию общества был об-
речен на существование в учебниках истории, панорама ры-
ночной жизни ничуть не утратила своего величия. Разуме-
ется, Смит не «открывал» рынок – и до него многие заме-
чали, что взаимодействие эгоизма и конкуренции способно
обеспечить общество всем необходимым. Но именно Смит
впервые сформулировал проистекавшую из этой концепции
философию, и он же изложил ее в доступном и вместе с тем
всеобъемлющем виде. Он, и никто другой, заставил Англию,
а с ней и весь западный мир понять, что именно рынку об-
щество обязано своим выживанием в качестве единого це-
лого, а когда они это поняли, предложил набор необходимых
на практике мер. Последующие поколения экономистов усо-

   
вершенствуют Смитово описание рынка и укажут на закрав-
шиеся в него серьезные ошибки. Но никому не удалось по-
вторить те энтузиазм и жизнерадостность, которыми изоби-
лует рассказ Смита.
Поистине энциклопедический охват исследования и зна-
ний Смита могут вызывать лишь восхищение. Настолько
громадная, всеобъемлющая, спокойная, остроумная и глу-
бокая книга могла быть написана только в XVIII веке. Ес-
ли собрать вместе «Богатство народов», «Теорию нравствен-
ных чувств» и несколько эссе, то становится абсолютно яс-
но, что Смит был не просто экономистом. Он был филосо-
фом, психологом, историком и социологом в одном лице, а
от его взгляда не укрывались мотивы человеческого пове-
дения, исторические «стадии» и экономические механизмы
– все они были частью плана Великого Создателя Природы
(как его называл сам Смит).
Помимо этого, «Богатство народов» не устает удивлять
нас точнейшими наблюдениями. Предвосхищая Веблена, за
сто пятьдесят лет до него, Смит писал: «Для большинства
богатых людей главное наслаждение богатством состоит в
возможности выставлять это последнее напоказ; в их глазах
оно никогда не бывает полным, если они не обладают теми
внешними отличиями богатства, какими не может обладать
никто, кроме них одних». 50 Он был государственным дея-
телем, опередившим свое время – об этом свидетельству-
50 Smith, Wealth , р. 172.

   
ют следующие строки: «Если какие-либо провинции Бри-
танской империи нельзя заставить участвовать в содержании
всей империи, то, несомненно, настало время, чтобы Вели-
кобритания освободила себя от расхода по защите этих про-
винций во время войны и от содержания той или иной от-
расли их гражданского или военного управления во время
мира и постаралась согласовать свои будущие стремления и
планы с фактической скудостью своих средств». 51
Наверное, ни один экономист не сможет объять свою эпо-
ху так полно, как это удалось Смиту. И уж точно никто не
был настолько безмятежен и настолько скромен, никто не
умел так критиковать, не опускаясь до проявлений злобы, и
никто не был настолько оптимистичен, оставаясь при этом
реалистом. Смит жил в эпоху разума и гуманизма, и хотя и
то и другое часто ставилось на службу личным, зачастую же-
стоким и коварным амбициям, он избегал шовинизма и апо-
логий конкретных взглядов и не шел на компромиссы с со-
вестью. На страницах «Теории нравственных чувств» Смит
задает себе вопрос: «Что составляет предмет всякого труда,
всей деятельности человека? Какую цель имеет в виду ску-
пость, честолюбие, погоня за богатством, за властью, за от-
личиями?» 52 Его же «Богатство народов» не оставляет со-
мнений в ответе: неприглядные сражения за славу и богат-
51 Ibid., p. 900.52 Adam Smith, The Theory of Moral Sentiments (1759). (Русский перевод цити-
руется по изд.: Смит Адам. Теория нравственных чувств. М., 1997.)

   
ство можно оправдать тем, что в конечном итоге выигрывает
обычный человек.
К концу жизни Смит заслужил не только множество на-
град, но и уважение окружающих. Берк поехал в Эдинбург
лишь ради того, чтобы увидеть его. Смит был назначен
почетным ректором своего родного университета Глазго, а
«Богатство народов» еще при его жизни было переведено
на датский, французский, немецкий, итальянский и испан-
ский языки. Казалось, его игнорировал один лишь Оксфорд,
упрямо отказывавшийся пожаловать ему почетную степень.
Однажды премьер-министр Питт Младший встречался с Ад-
дингтоном, Уилберфорсом и Гренвиллом и предложил Ада-
му Смиту принять участие в их беседе. Стоило пожилому
профессору войти в помещение, как все встали со своих
мест. «Присаживайтесь, джентльмены», – сказал он. «Мы бу-
дем стоять до тех пор, пока не сядете вы, – отвечал Питт, –
потому что мы ваши ученики». 53
В 1790 году Смит умер. Ему было шестьдесят семь лет.
Удивительным образом его кончина не привлекла внимания
общества – скорее всего, людей больше волновала Француз-
ская революция, в частности будут ли ее последствия ощу-
щаться в английских загородных домах. На скромной над-
гробной плите на кладбище в Кэнонгейте, где он был похоро-
нен, вырезаны такие слова: «Здесь покоится Адам Смит, на-
писавший «Богатство народов». Памятник долговечнее это-
53 См.: Rae, op. cit., p. 405.

   
го трудно даже вообразить.

   
 
Глава 3
Дурные предчувствия пастора
Мальтуса и Давида Рикардо
 
Помимо повсеместной нищеты, еще один вопрос беспре-
станно беспокоил Англию на протяжении XVIII века: стра-
на хотела знать численность своего населения. И понять та-
кое желание было несложно. В то время как в государствах –
соперниках англичан на континенте, казалось, народу было
в избытке, обитатели острова пребывали в уверенности, что
их количество сокращается вследствие недостатка пропита-
ния.
Нельзя сказать, чтобы Англия обладала точными сведе-
ниями относительно числа британцев, скорее, как и любой
ипохондрик, она предпочитала волноваться без конкретно-
го к тому повода. Первая серьезная перепись населения бы-
ла проведена лишь в 1801 году, при этом она преподноси-
лась как «окончательное подавление остатков английских
свобод». Прежде Британии приходилось получать информа-
цию о состоянии своих человеческих ресурсов из рук стати-
стиков-любителей – священника-диссидента доктора Прай-
са, аптекаря и торговца кофе и чаем Хафтона, а также Гре-
гори Кинга, зарабатывавшего на жизнь изготовлением карт.
Основываясь на данных о налоге на очаги и количестве

   
крещений, Кинг предположил, что в 1696 году на террито-
рии Англии и Уэльса проживало около пяти с половиной
миллионов душ. Последующие исследования показали, что
его оценка была удивительно точной. Но Кинга заботило не
только тогдашнее положение вещей. Заглядывая в будущее,
он писал: «Скорее всего, удвоение народонаселения Англии
надо ждать через шестьсот лет, или к 2300 году от Рождества
Христова… Следующее удвоение, надо полагать, состоится
не более чем через двенадцать или тринадцать столетий, то
есть к 3500 или 3600 году от Рождества Христова. К этому
моменту в королевстве будут проживать 22 миллиона душ,
если, – добавил осторожный картограф, – нашему миру суж-
дено просуществовать так долго».
Во времена Адама Смита предсказание Кинга насчет по-
степенного роста населения уступило место иной точке зре-
ния. Сравнив поступления в казну в виде налога на очаги
в XVIII веке с более ранними данными, доктор Прайс убе-
дительно продемонстрировал, что население Англии на са-
мом деле снизилось примерно на треть с момента реставра-
ции монархии. Естественно, добросовестность его вычисле-
ний находилась под вопросом, и другие исследователи с жа-
ром оспаривали открытие. Несмотря на это, выводы докто-
ра Прайса обрели статус непреложных истин, пусть с поли-
тической точки зрения эти истины были крайне неприятны-
ми. «Сокращение населения есть самая страшная участь, ка-
кая только может постичь любое государство, – сетовал тео-

   
лог-реформатор Уильям Пейли, – а его увеличение должно
быть главной целью… по важности затмевающей все поли-
тические задачи». 54 Пейли был не одинок; Питт Младший,
бывший в ту пору премьер-министром, даже выпустил закон
о помощи бедным, имевший своей целью именно рост насе-
ления. 55 Закон обещал щедрые вознаграждения за рождение
детей – Питт справедливо предполагал, что заводящий ре-
бенка человек «обогащает» страну и в том случае, если его
собственное чадо ждет нищета.
Сегодня нам интересно даже не то, насколько реальной
была опасность вымирания англичан как нации. Удивитель-
но, что обе точки зрения на проблему замечательно гармони-
ровали со взглядом на мир, превыше всего ставившим есте-
ственные законы, разум и прогресс. Вы говорите, что населе-
ние сокращается? Тогда заставьте его расти, ведь именно та-
ким должно быть естественное состояние под покровитель-
ством тех законов, что, по Адаму Смиту, лежат в основе ры-
ночной экономики. А может быть, оно растет? Превосходно,
ведь никто не будет спорить, что увеличивающееся населе-
ние – это источник богатства всего народа. С какой стороны
ни подойди, налицо были все основания смотреть вперед с
оптимизмом. Иначе говоря, вопрос о народонаселении в его
54 Wesley Mitchell, Types of Economic Theory (New York: Augustus Kelley, 1967),
vol. I, p. 47.55 См.: James Bonar, Malthus and His Work. 2nd.ed., (1924) (New York: Augustus
Kelley, 1967), p. 6, 30; William Paley, Principles of Moral and Political Philosophy
(London: R. Fauber, 1790), vol. II, p. 347.

   
тогдашнем понимании не мог поколебать уверенность чело-
века в своем счастливом будущем.
Пожалуй, полнее и наивнее других эти оптимистические
взгляды сформулировал Уильям Годвин. Священник Го-
двин, писавший очерки, не мог без содрогания глядеть на
окружавший его бессердечный мир. Но он смотрел и в бу-
дущее, а оно обещало быть замечательным. В 1793 году он
опубликовал «Исследования о политической справедливо-
сти». Книга не оставляла камня на камне от настоящего, но
сулила будущее, в котором «не будет ни войн, ни преступ-
лений, ни, как мы это называем, отправления правосудия,
ни самого государства. Помимо этого там не найдется места
болезням, страданиям, унынию и обидам». 56 Разве не заме-
чательный взгляд на мир? Конечно, автора этой книги мож-
но было обвинить в подрыве устоев общества, ведь в утопи-
ческих мечтаниях Годвина анархический коммунизм самого
радикального толка обусловливал абсолютное равенство: от-
мене подлежал даже брачный контракт. Но цена произведе-
ния была столь высока (три гинеи за экземпляр), что Тайный
совет решил не преследовать автора. Идеи мистера Годвина
стали модной темой в аристократических гостиных королев-
ства.
Одним из домов, где увлекались подобными беседами,
был Олбери-хаус, неподалеку от Гилдфорда. Проживавший
там занятный пожилой господин, как сообщал «Журнал
56 Bonar, op. сit., р. 15.

   
джентльмена» после его смерти в 1800 году, «был челове-
ком эксцентричным в буквальном смысле этого слова». Экс-
центрика звали Даниель Мальтус; он дружил с Юмом и бо-
готворил Руссо, составлявших ему компанию во время дол-
гих прогулок, посвященных ботанике. В очередном припад-
ке презрения к материальным ценностям Руссо презенто-
вал изумленному Мальтусу гербарий и собрание книг. Как
и многие джентльмены, ценившие знания никак не меньше
отдыха, Даниель Мальтус ни от чего не получал такого удо-
вольствия, как от хорошего спора, и чаще всего оппонентом
ему служил его одаренный сын, достопочтенный Томас Ро-
берт Мальтус.
Вполне естественно, что земной рай Годвина не укрыл-
ся от их внимания, и вряд ли стоит удивляться, что добро-
душный чудак, каковым был Мальтус-старший, крайне со-
чувственно относился к утопии, построенной на господстве
разума. Молодой Мальтус был настроен более скептически,
чем отец. Мало того, в какой-то момент его взору открылся
непреодолимый барьер, отделявший человеческое общество
в его тогдашнем состоянии от замечательной вымышленной
земли вечного мира и изобилия. Желая убедить отца, он по-
дробно изложил все свои возражения. Даниель Мальтус был
настолько поражен идеями отпрыска, что предложил опуб-
ликовать эти мысли и представить их на суд публики.
Сказано – сделано: в 1798 году анонимный трактат в пять-
десят тысяч слов увидел свет. «Опыт о законе народонасе-

   
ления и его последствиях для будущего развития общества»
одним ударом сокрушил все прекраснодушные мечтания о
вселенской гармонии. Несколько страниц – и земля ушла из-
под ног самонадеянных мыслителей того времени: вместо
прогресса людей ожидали лишь уныние, убогость и ужас.
Дело в том, что очерк содержал следующую мысль: насе-
ление растет настолько быстро, что рано или поздно прокор-
мить его будет невозможно. Общество не только не будет вы-
ходить на все новые уровни развития, но и окажется в ло-
вушке: человеческое стремление к продолжению рода поста-
вит нас на грань исчезновения. Никаких утопий – люди об-
речены на тщетные попытки накормить прожорливые рты,
которых будет становиться все больше, с помощью вечно пу-
стующего буфета матушки природы, а он, сколько ни ищи,
не даст и лишней крошки.
Неудивительно, что после ознакомления с трудом Маль-
туса Карлейль нарек экономику «мрачной наукой», а бедо-
лага Годвин жаловался, что из-за Мальтуса сотни убежден-
ных сторонников прогресса стали ярыми реакционерами.
Нанесенный Мальтусом удар в одночасье заставил опом-
ниться эпоху, помышлявшую лишь об удовольствии и не ви-
девшую впереди иного пути, кроме плавного прогресса и
улучшения. Словно и этого было недостаточно, в то же са-
мое время другой мыслитель готовился сделать смертельный
выпад против самоуспокоенности конца XVIII – начала XIX

   
веков. Уже очень скоро весьма успешный торговец ценными
бумагами по имени Давид Рикардо выдвинет теорию, кото-
рая, внешне уступая пророчеству Мальтуса о крахе челове-
чества вследствие его многочисленности, окончательно раз-
веет мечты о предсказанных Адамом Смитом замечательных
улучшениях.
Рикардо был убежден, что понимание общества как дви-
жения всех наверх по механической лестнице не имело пра-
ва на жизнь. В отличие от Смита, он полагал, что этот эс-
калатор служит разную службу разным слоям общества, и в
то время как одни триумфально доезжают до самого верха,
другие, не успевая одолеть и несколько ступеней, падают об-
ратно. Хуже того, всю конструкцию приводили в движение
вовсе не те, кто оставался в выигрыше; получавшие всю воз-
можную пользу от поездки сами и пальцем для этого не ше-
велили. Чтобы завершить метафору, скажем, что вниматель-
ный взгляд на поднимающихся наверх людей вызывал есте-
ственное беспокойство: за место на ступенях шла жестокая,
непримиримая борьба.
Адам Смит рассматривал общество как большую друж-
ную семью. Взору Рикардо предстали враждующие друг с
другом лагери, и вряд ли этому стоит удивляться. За со-
рок лет, прошедших с момента выхода «Богатства наро-
дов», в Англии оформились две соперничающие группиров-
ки. Лишь недавно появившиеся на сцене промышленники,
занятые заботами о своих фабриках и борьбой за предста-

   
вительство в парламенте, противостояли могучим землевла-
дельцам – богатым, влиятельным представителям аристо-
кратии, с возмущением взиравшим на нахальных нувори-
шей.
Помещиков раздражало вовсе не то, что капиталисты за-
рабатывали много денег. Дело было в том, что они име-
ли наглость утверждать, будто существовавшие цены на еду
слишком высоки. Если во времена Смита Англия была экс-
портером зерна, то уже очень скоро ей пришлось перейти
к закупкам продовольствия за рубежом. Доктор Прайс мог
бормотать все, что приходило ему в голову,  – в реальности
же рост населения страны привел к превышению спроса на
зерно над его предложением, а затем и увеличению цены
вчетверо. Вместе с ценами росли и прибыли в сельском хо-
зяйстве. Так, на одной из ферм в шотландском графстве Ист-
Лотиан прибыли вкупе с рентными поступлениями состави-
ли 56 % от вложенных средств; владелец одного вполне сред-
него по тем временам участка земли в триста акров получил
88 фунтов прибыли в 1790 году, 121 фунт – в 1803-м и 160
фунтов – десять лет спустя. 57 Исследователи соглашались в
том, что в целом по стране рента как минимум удвоилась за
прошедшие двадцать – двадцать пять лет.
Стоило цене на злаки подскочить, как предприимчивые
купцы начали привозить пшено и кукурузу из-за границы.
Конечно, землевладельцы были вовсе не рады подобному
57 Halevy, op. cit., p. 229.

   
развитию событий. Сельское хозяйство не просто составля-
ло основу жизни аристократов – оно приносило им деньги,
и деньги большие. Проживавший в поместье Ривзби в граф-
стве Линкольншир сэр Джозеф Бэнкс, к примеру, оборудо-
вал две комнаты под собственный рабочий кабинет, разгоро-
дил их огнеупорной стеной и железной дверью и был чрез-
вычайно горд тем фактом, что для аккуратной классифика-
ции всех относившихся к делам фермы бумаг понадобилось
сто пятьдесят шесть ящиков. Этот и подобные ему земле-
владельцы жили на своей земле и любили ее, каждодневно
встречались с арендаторами и посещали собрания, где об-
суждались севооборот и достоинства различных удобрений,
но ни на долю секунды не забывали, что их богатство прежде
всего зависит от цены, по которой урожай удастся продать.
Именно поэтому они не желали мириться с потоком де-
шевого зарубежного зерна. К счастью для помещиков, они
имели доступ ко всем рычагам, необходимым для борьбы
с этой напастью. Располагая необходимым парламентским
большинством, они возвели вокруг своего зерна несокруши-
мую стену протекционистских мер. Так, были приняты хлеб-
ные законы, облагавшие ввозимое зерно гибкой пошлиной,
которая росла всякий раз, как зарубежная цена опускалась.
По сути, был установлен нижний порог цены, и он навсегда
закрывал английский рынок для дешевого зерна.
К 1813 году ситуация вышла из-под контроля. Скудные
урожаи пришлись на годы войны с Наполеоном, и резуль-

   
татом явились цены, до того наблюдавшиеся только в пери-
оды голода. Зерно продавалось по 117 шиллингов за квар-
тер, то есть бушель стоил около 14 шиллингов. 58 Таким об-
разом, ради покупки одного бушеля зерна рабочему нужно
было трудиться две недели (вот для сравнения пример из ис-
тории: наиболее высокая цена американского зерна в пери-
од до 1970-х годов наблюдалась в 1920 году, когда бушель
зерна стоил 3,5 доллара при среднем недельном заработке в
26 долларов).
Очевидно, цена зерна превышала все разумные пределы,
и скорейшее решение этого вопроса было критически важ-
но для судьбы всей страны. Парламент внимательно изучил
ситуацию и пришел к выводу, что пошлина на ввозимое зер-
но должна стать еще больше! По замыслу авторов предложе-
ния, немедленный рост цен будет стимулировать производ-
ство английского зерна в долгосрочном периоде.
Для промышленников этот удар был слишком тяжелым. В
отличие от собственников земли, они нуждались в дешевом
зерне, ведь цена еды во многом определяла вознаграждение
за нанимаемый ими труд. Иными словами, предпринимате-
лями двигало вовсе не человеколюбие. Выступая в парла-
менте, влиятельный лондонский банкир Александр Бэринг
утверждал, что «работники в этом вопросе совершенно не
заинтересованы – они получат корку хлеба и при цене в 84
шиллинга за квартер, и в том случае, если она поднимется до
58 Mitchell, op. сit., p. 279.

   
105 шиллингов». 59 Конечно, Бэринг имел в виду, что, неза-
висимо от цены хлеба, обычный трудяга получит денег ров-
но столько, сколько хватит на горбушку – и ни пенсом боль-
ше. Но с точки зрения тех, кто выплачивал вознаграждение
за труд и охотился за прибылью, дешевым или дорогим будет
зерно – и рабочая сила, – имело огромное значение.
Предприниматели сплотились в целях защиты своих ин-
тересов; в парламент хлынул поток петиций, какого он нико-
гда прежде не видел. Ввиду ситуации в стране принятие но-
вых, более жестоких хлебных законов без дальнейшего об-
суждения показалось парламентариям нецелесообразным. В
обеих палатах парламента были созданы соответствующие
комиссии, и об этом вопросе на время забыли. К счастью,
следующий год принес поражение Наполеону, а с ним и паде-
ние цен на зерновые до приемлемого уровня. Все же о поли-
тическом могуществе землевладельцев говорит хотя бы тот
факт, что до полной отмены хлебных законов пройдет еще
тридцать лет. Только после этого дешевое зерно смогло бес-
препятственно поступать на английский рынок.
Вряд ли сложно понять, почему писавший в разгар кризи-
са Давид Рикардо видел экономику в ином, куда более пес-
симистичном свете, чем Адам Смит. Смотря на мир, послед-
ний обращал внимание лишь на согласованность его дей-
ствий; от взора Рикардо не могло скрыться жестокое проти-
востояние. Автор «Богатства народов» имел все основания
59 Ibid., р. 279–280.

   
полагать, что каждый может получить от щедрот великодуш-
ного провидения; творивший около полувека спустя любо-
пытный биржевик не только видел, что общество разделено
на воюющие группы, но и прекрасно понимал, что заслужив-
ший победу в этой борьбе трудолюбивый капиталист на де-
ле обречен на поражение. Рикардо был убежден: если тот не
ослабит свою хватку и цена на зерно не опустится, землевла-
делец будет пожинать плоды прогресса в одиночку.
«Интересы землевладельцев постоянно противоположны
интересам всякого другого класса общества», 60 – написал он
в 1815 году, и это недвусмысленное утверждение превратило
необъявленную войну в ключевое политическое сражение,
сопровождавшее развитие рыночной системы. Декларация
сторонами своих намерений уничтожила последнюю слабую
надежду на то, что наш мир все-таки может быть лучшим из
всех возможных миров. Стало ясно: если он и не утонет в
Мальтусовом болоте, то неминуемо сорвется с движущейся
лестницы Рикардо и разлетится на мелкие кусочки.
Глубокие и порождающие тревогу идеи мрачного священ-
ника и скептически настроенного биржевика требуют более
подробного рассмотрения. Но прежде давайте познакомим-
ся с самими героями.
Трудно представить себе двух людей, чьи воспитание и
60  David Ricardo, Works and Correspondence , ed. Piero Sraffa (Cambridge
University Press, 1965), vol. I V, p. 21. (Здесь и далее русский перевод цитируется
по изданию: Рикардо Давид. Начала политической экономии и налогового обло-
жения. Избранное. М., 2007.)

   
деятельность отличались бы сильнее. Как мы знаем, Маль-
тус приходился сыном эксцентрику из верхушки английско-
го среднего класса; отец Рикардо, еврей-банкир, был вынуж-
ден уехать из Голландии. Мальтус с самого начала под руко-
водством отца готовился к поступлению в университет (один
из его учителей выразил пожелание, чтобы французские ре-
волюционеры захватили Англию, и за это угодил в тюрьму);
Рикардо уже в четырнадцать лет начал участвовать в отцов-
ском деле. Мальтус провел свою жизнь за академическими
исследованиями, он стал первым профессиональным эконо-
мистом и преподавал свою науку молодым директорам Ост-
Индской компании в основанном ею колледже в Хейлибе-
ри. В двадцать два года Рикардо уже имел собственное де-
ло. Мальтус никогда не был обеспеченным человеком, в то
время как обладавший начальным капиталом в 800 фунтов
Рикардо к двадцати шести годам обрел финансовую незави-
симость, а в сорок два отошел от активной деятельности с
состоянием, по разным оценкам, от 500 тысяч до 1 миллио-
на 600 тысяч фунтов.
Тем более удивительно, что воспитанный в академиче-
ской среде Мальтус интересовался реальными фактами, то-
гда как практичного Рикардо занимала теория. Если бизне-
смена заботили лишь невидимые «законы», то профессора
волновало, насколько эти законы согласуются с картиной,
которая открывалась его взору. Наконец, последнее проти-
воречие: получавший весьма скромный доход Мальтус встал

   
на защиту состоятельных землевладельцев, а богатый Рикар-
до, который позднее и сам стал помещиком, всячески борол-
ся против их интересов.
Различиями в воспитании, образовании и жизненном пу-
ти все не обошлось – взгляды двух мыслителей оказали
очень разное воздействие на публику. Что касается бедня-
ги Мальтуса, то, по словам его биографа Джеймса Бонара,
«ни на одного другого деятеля той эпохи не выливался такой
поток оскорблений. Сам Бонапарт считался меньшим вра-
гом человечества. Мальтус имел наглость защищать оспу,
рабство и детоубийство; он осуждал столовые для бездом-
ных, ранние браки и пожертвования на содержание церков-
ных приходов и был настолько «бесстыжим, что женился по-
сле всех сделанных им заявлений о порочности брака»… С
самого начала Мальтус оказался в центре внимания. Шквал
критики не затихал на протяжении тридцати лет». 61
Чего еще мог ожидать человек, призывавший мир к
«нравственному ограничению»? По меркам того времени
Мальтус не был блюстителем морали, но и на людоеда он по-
ходил едва ли. Чистая правда, что он призывал прекратить
помощь бедным и выступал против проектов постройки жи-
лья для рабочих. Но за всем этим стояли искренние пере-
живания за судьбу беднейших членов нашего общества. И
это не говоря о том, что идеи Мальтуса составляли разитель-
ный контраст с мнением отдельных мыслителей того време-
61 Bonar, op. cit., р. 1, 2.

   
ни, которые считали, что бедным надо было бы разрешить
спокойно умирать на улицах.
Иными словами, позиция Мальтуса была не столько бес-
сердечной, сколько на удивление логичной. Если, согласно
его теории, главные беды мира связаны со слишком боль-
шим количеством населявших его людей, то любое поощре-
ние «ранней привязанности» 62 лишь усугубляет положение
человечества. Конечно, если человек «не нашел своего ме-
ста за щедрым столом природы», его можно поддерживать
на плаву с помощью благотворительности, но поскольку в
этом случае он заведет потомство, на поверку благотвори-
тельность оказывается замаскированной жестокостью.
Увы, логичность вовсе не всегда приносит популярность,
и решившийся обратить свое внимание на темные стороны
нашей жизни вряд ли может рассчитывать на одобрение об-
щества. Наверное, ни одна теория еще не встречала такого
единодушного порицания: к  примеру, Годвин объявил, что
«мистер Мальтус, очевидно, пишет лишь затем, чтобы пока-
зать пагубность заблуждений тех, кто принял близко к серд-
цу мои рассуждения о заметных и необходимых улучшени-
ях в судьбе человечества». 63 Понятно, что в глазах многих
Мальтус переступил грань дозволенного.
62  Thomas Robert Malthus (first), Essay on Population (1798) (New York:
Macmillan, 1966), p. 65.63 William Godwin, Of Population (1820) (New York: Augustus Kelley, 1964), p.
616.

   
Рикардо же, напротив, уже с ранних лет был любимцем
фортуны. Иудей по рождению, он поссорился с семьей и стал
унитарием ради женитьбы на хорошенькой девушке из ква-
керов; во времена, когда толерантность не была нормой – его
отец, в частности, вел свою биржевую деятельность в специ-
ально отгороженном Еврейском уголке, – Рикардо сумел за-
нять высокое положение в обществе и заслужить уважение
многих людей. Позднее, уже в бытность свою членом палаты
общин, он получал приглашения выступить от обеих глав-
ных партий. Как он сам говорил, «я при всем желании не
смогу передать, какой ужас охватывает меня при звуках соб-
ственного голоса». 64 Один свидетель описывал этот голос как
«резкий и визгливый», другой же уверял, что он был «при-
ятным и благозвучным», пусть и «очень высоким». Так или
иначе, он заставлял умолкать палату общин. Благодаря сво-
им честным и блистательным объяснениям Рикардо просла-
вился как человек, обучивший палату общин. Сосредотачи-
ваясь на базовом устройстве общества, он обходил внимани-
ем преходящие изменения, и кое-кто позволил себе предпо-
ложить, что Рикардо «словно прилетел с другой планеты». 65
Он яростно защищал свободу слова и собраний и боролся
с коррупцией в парламенте и гонениями католической церк-
ви, то есть был самым настоящим радикалом, но даже это не
могло смутить толпы его обожателей.
64 Ricardo, op. cit., vol. XIII, p. 21.65 Mitchell, op. cit., vol. I, p. 306–307.

   
Отнюдь не очевидно, что его поклонники понимали хоть
что-нибудь из прочитанного – как известно, Рикардо являет-
ся едва ли не самым трудным для восприятия экономистом.
Но даже если сам текст выглядел сложным и запутанным,
главная идея была проста: во-первых, капиталисты и поме-
щики имеют взаимоисключающие интересы, во-вторых, ин-
тересы последних действуют во вред обществу. И совсем
не важно, насколько глубоко промышленники проникали в
суть его аргументов – они моментально возвели экономиста
в ранг своего святого покровителя; доходило до того, что на-
нимавшие для детей воспитательниц женщины интересова-
лись, в состоянии ли те преподавать политическую эконо-
мию.
Экономист Рикардо шел по жизни словно бог (хотя и был
скромным и застенчивым человеком), а вот Мальтусу при-
ходилось довольствоваться куда меньшим. Его очерк о на-
родонаселении прочитали, одобрительно кивнули, но затем
снова и снова пытались опровергнуть, хотя даже по ярости
нападок можно судить о важности его тезисов. Споры по по-
воду мыслей Рикардо не умолкали, а рассуждения Мальту-
са – за исключением очерка о народонаселении – удостаива-
лись лишь сдержанного отношения или попросту игнориро-
вались. Мальтус чувствовал, что с миром вокруг не все лад-
но, но был совершенно не способен облечь свои аргументы
в логически выверенную форму. Он зашел настолько дале-
ко, что предположил возможность поражения общества де-

   
прессией – «общим перепроизводством», как это называл он
сам,  – но Рикардо без труда выставил эту абсурдную идею
на посмешище. Сегодня нам остается лишь пожалеть о том,
что все произошло именно так. Обладавший хорошей инту-
ицией и опиравшийся на факты Мальтус мог унюхать любую
проблему издалека, но его жалкие попытки аргументировать
свое мнение меркли на фоне колких замечаний финансиста,
который воспринимал мир как огромную абстракцию.
О чем только они не спорили! Когда в 1820 году Маль-
тус опубликовал «Начала политической экономии», Рикар-
до не поленился сделать более 220 страниц записей, указы-
вавших на просчеты священника. Последний же из кожи вон
лез, чтобы в своей книге изобличить, как ему казалось, оче-
видные ошибки в воззрениях Рикардо.
Удивительнее всего то, что эти двое были близкими дру-
зьями. Их первая встреча состоялась в 1809 году, после того
как Рикардо отправил в редакцию «Морнинг кроникл» се-
рию великолепных писем по поводу цены золотых слитков,
а затем стер в порошок некоего мистера Бозанке, рискнув-
шего высказать иное мнение. Вначале Джеймс Милль, а за
ним и Мальтус пустились на поиски автора писем, и возник-
шая в результате дружба между тремя великими умами про-
должалась до самой их смерти. Между ними шел огромный
поток корреспонденции, и они то и дело обменивались ви-
зитами. В своем замечательном дневнике их современница
Мария Эджуорт писала: «Вместе они пускались в погоню за

   
Истиной, а настигнув ее, ликовали вне зависимости от того,
кто сделал это первым». 66
Упоминание Марии Эджуорт требует отдельного поясне-
ния. Будучи дочерью экономиста, она, по всей видимости,
первой из женщин не постеснялась высказать свои взгляды
на функционирование экономики. Вначале они принимали
форму нравоучений для детей, но в 1800 году из-под пе-
ра Эджуорт вышел роман «Замок Рэкрент»: его главными
героями были члены семьи землевладельцев, промотавших
свое состояние во многом из-за невнимательности к нуждам
арендаторов. Слово «rackrent» стало использоваться в ан-
глийском языке для обозначения подобного поведения. Воз-
можно, для нас важнее, что Мария регулярно переписыва-
лась с Рикардо. В частности, она уговаривала его посетить
Ирландию, чтобы вблизи изучить проблему с арендной пла-
той, о которой тот писал с позиции обитателя Олимпа. В ито-
ге он отклонил ее приглашение. Заметим, что женщины нач-
нут играть заметную роль в развитии экономики лишь через
сто лет.
Эти люди не проводили все свое время за учеными дис-
куссиями – в конце концов, они были всего лишь людьми.
Мальтус, из уважения к собственной теории или по какой-то
другой причине, женился довольно поздно, а вот от встреч с
друзьями получал огромное удовольствие. После его смерти
один из друзей поделился трогательными воспоминаниями о
66 John Maynard Keynes, Essays in Biography (London: Macmillan, 1937), p. 134.

   
жизни в Ост-Индском колледже во времена Мальтуса: «Лег-
кие шалости и почтительное отношение, редкие мятежи мо-
лодых людей и стрельба из лука в исполнении юных девиц,
а также необычная обходительность профессора персидско-
го языка… и немного старомодная любезность, царившая на
летних вечеринках, – всего этого уже не вернуть». 67
При том, что отдельные писаки сравнивали его с Сатаной,
Мальтус был высоким красавцем с добрым сердцем; за спи-
ной студенты величали его не иначе как «отцом». От своего
прапрадеда он унаследовал расщепление неба и связанный с
этим дефект речи. Хуже всего ему давалась буква «л», и со-
хранился забавный рассказ о том, как Мальтус наклонился
к известной даме, которая пользовалась слуховой трубкой,
и произнес следующую фразу: «Милая леди, не хотели бы
вы взглянуть на озера Килларни?» 68 По-видимому, именно
этот дефект, а также прочная ассоциация имени Мальтуса
с проблемой перенаселения заставил одного современника
сделать такую запись:
На прошлой неделе нас навестил философ Мальтус.
К его появлению я позвал приятнейшую компанию
одиноких людей… Он крайне доброжелательный
человек и, если налицо нет признаков грядущих
родов, учтив с женщинами… Мальтус – истинный
67 Harriet Martineau, Autobiography , Maria Weston Chapman, ed. (Boston: James
R. Osgood, 1877), p. 247.68 Ibid., p. 248.

    нравственный философ, и я бы согласился говорить
столь же нечленораздельно, если бы я мог мыслить и
действовать так же мудро, как он.
Рикардо также был не прочь развлечь своих гостей; о зав-
траках в его доме ходили легенды, а сам он, по-видимо-
му, имел страсть к игре в шарады. В книге воспоминаний
«Жизнь и письма» мисс Эджуорт описывает один раунд:
Петуший гребешок: мистер Смит, мистер Рикардо,
Фанни, Гариет и кукарекающая Мария. Те же,
теперь она же расчесывает волосы, словно гребешком.
Проходящий в гордом одиночестве и с самодовольным
видом мистер Рикардо – настоящий петушиный
гребешок, и очень забавный.
Он был на удивление одаренным предпринимателем.
«Способность обретать богатство,  – писал его брат,  – не
пользуется уважением в нашем обществе, и, несмотря на это,
мистер Р. нигде так не проявил свои необыкновенные та-
ланты, как в ведении дел. Его совершенное знание всех тон-
костей предмета, удивительная скорость, с которой он про-
водил подсчеты, его умение без видимых усилий заключать
огромные сделки, в которых он участвовал, его спокойствие
и рассудительность – все это позволило ему оставить совре-
менников на фондовой бирже далеко позади». 69 Впослед-
ствии сэр Джон Боуринг скажет, что своим успехом Рикардо
был обязан одному наблюдению: как правило, люди преуве-
69 Ricardo, op. cit., vol. XIII, p. 6.

   
личивают важность происходящих событий. «Поэтому, если
у него были основания ожидать легкого подъема акций, он
покупал в твердой уверенности, что неразумный оптимизм
остальных участников рынка сыграет ему на руку, когда же
акции падали, он продавал, будучи убежденным, что пани-
ка и тревога приведут к не оправданному обстоятельствами
снижению». 70
Все перевернулось вверх дном: торговец ценными бума-
гами был теоретиком, в то время как священник придавал
большее значение практике. И тем любопытнее, что теоре-
тик чувствовал себя как рыба в воде в мире денег, а практик
представлял собой полную беспомощность.
В годы Наполеоновских войн Рикардо оказался поручите-
лем при синдикате, который выкупал государственные цен-
ные бумаги у Казначейства и предлагал приобрести их всем
желающим. Рикардо частенько делал Мальтусу одолжение и
откладывал для того несколько акций – пастор получал с них
скромный доход. Накануне сражения при Ватерлоо Мальтус
обнаружил, что заинтересован в росте рынка, и его слабые
нервы не выдержали. Он немедленно написал Рикардо, при-
зывая того, «если это не слишком сложно или неудобно…
воспользоваться возможностью и получить небольшую при-
быль с той доли, что вы обещали мне в силу вашей добро-
ты». 71 Тот не отказал другу, но, повинуясь своим инстинк-
70 Ricardo, op. cit., vol. XIII, p. 73–74.71 Ibid., vol. VI, p. 229.

   
там профессионального спекулянта, не только не сделал то
же самое, но и купил еще акций в надежде на их рост. Вел-
лингтон победил, Рикардо сорвал куш, а несчастный Маль-
тус не мог скрыть своего расстройства. «Едва ли я хоть раз
зарабатывал столько вследствие роста цен. Действительно,
я оказался в заметном выигрыше… Но вернемся к нашему
предмету», 72 – как ни в чем не бывало писал Рикардо свое-
му другу, после чего пускался в обсуждение теоретического
значения роста цен на сырье.
Их казавшиеся бесконечными споры продолжались в хо-
де переписки и во время личных встреч до 1823 года. В сво-
ем последнем письме к Мальтусу Рикардо убеждал друга:
«Мой дорогой Мальтус, с меня довольно. Как и многие дру-
гие спорщики, после стольких дискуссий мы остались при
своих мнениях. И все же разногласия эти не могут причи-
нить вред нашей дружбе – даже если бы мы соглашались
во всем, мое отношение к вам не могло бы быть более теп-
лым». 73 В том же году он скоропостижно скончался в воз-
расте пятидесяти одного года; судьба отпустила Мальтусу
еще одиннадцать лет. Его отношение к Давиду Рикардо было
недвусмысленным: «Разве что членов собственной семьи я
любил больше, чем его». 74
72 Ibid., p. 233.73 Ricardo, op. cit., vol. IX, p. 382.74 См.: Keynes, Essays in Biography , p. 134.

   
Хотя Рикардо и Мальтус почти всегда расходились во
мнениях, суждения Мальтуса относительно народонаселе-
ния его другом полностью разделялись. В своем знаменитом
«Опыте…» 1798 года Мальтус не только привлек к вопро-
су внимание всей страны, но и пролил немало света на про-
блему ужасной и непреходящей нищеты, черной дырой зи-
явшей на картине английской общественной жизни. У дру-
гих людей до него возникало ощущение, что между числен-
ностью населения страны и уровнем бедности есть связь, и
в те годы был популярен скорее всего вымышленный рас-
сказ о некоем Хуане Фернандесе, который оставил козу с
козлом на небольшом острове неподалеку от берегов Чили
– на тот случай, если при последующих визитах ему потре-
буется мясо. Вернувшись, он обнаружил, что поголовье жи-
вотных превысило все разумные пределы, и не нашел ничего
лучше, как оставить там пару собак. Размножившись, те со-
кратили численность коз и козлов. «Таким образом, – заме-
чал рассказчик, достопочтенный Джозеф Тауншенд, – уста-
новилось новое равновесие. Первыми возвращали свой долг
природе слабейшие особи обоих видов, а более активным и
решительным удалось остаться в живых». 75 К этому он не
преминул добавить: «Количество пропитания – вот что ре-
гулирует численность человеческого рода».
Подобная система взглядов предполагала, что природа ра-
75 Joseph Townshend, A Dissertation on the Poor Laws (1786) (London: Ridgways,
1817), p. 45.

   
но или поздно придет в устойчивое положение, но никто не
смог сделать последнего, поистине сокрушительного вывода
из имеющихся предпосылок. И тут на сцене появился Маль-
тус.
С самого начала он подчеркнул необыкновенно мощный
потенциал, заложенный в процессе удвоения. Он был оше-
ломлен связанными с воспроизводством последствиями, и
новые поколения ученых подтвердили справедливость его
мнений. Один биолог подсчитал, что если пара животных
будет производить на свет десять пар себе подобных в год,
через двадцать лет популяция этого вида составит 700 000
000 000 000 000 000 особей. Хавлок Эллис 76 упоминает о
крошечном организме, который, не будучи ничем ограничен
в процессе деления, к исходу тридцати дней породит себе
подобных общей массой в миллион раз большей, чем масса
Солнца.
Разумеется, эти и многие другие примеры плодовитости
природы не имеют прямого отношения к нашему расска-
зу. Вот какой вопрос видится важнее остальных: насколько
велика в среднем склонность человека к воспроизводству?
Мальтус предположил, что люди удваивают свою числен-
ность каждые двадцать пять лет. По тем временам его оценка
казалась вполне умеренной. Подобные темпы роста дости-
гались при средней семье в шесть человек, причем двое де-
76 Хавлок Эллис (1859–1939) – английский врач, автор трудов по психологии
сексуальности, сторонник социальных реформ. (Прим. перев.)

   
тей умирали, не дожив до брачного возраста. Приводя в ка-
честве примера Америку, Мальтус замечал, что на протяже-
нии предыдущего столетия ее население и правда вырастало
вдвое каждые четверть века, а в отдельных захолустных об-
ластях, где жизнь была свободнее и здоровее, удвоение про-
исходило и вовсе раз в пятнадцать лет!
Тенденция людского рода к повышению собственной чис-
ленности – и тут совершенно не важно, идет речь о двадцати
пяти или пятнадцати годах – вступала в открытый конфликт
с упрямым фактом: в  отличие от людей, земля не способ-
на к размножению. Да, повышенные усилия могут привести
к увеличению пахотных площадей, но прогресс будет мед-
ленным и недостаточно заметным. Земля не человек, она не
плодит собственных потомков. А значит, рост ртов проис-
ходит в геометрической прогрессии, тогда как объемы год-
ной для возделывания земли растут лишь в арифметической
прогрессии.
Результатом является неопровержимое с точки зрения ло-
гики заключение: рано или поздно количество людей превы-
сит объемы продовольствия, доступного для их пропитания.
«Предположим, что на нашей земле в отдельно взятый мо-
мент проживает, скажем, тысяча миллионов людей, – писал
Мальтус на страницах «Опыта…». -…Их количество будет
расти в следующей последовательности: 1, 2, 4, 8, 16, 32, 64,
128, 256, 512 и так далее, в то время как объемы пропитания
будут относиться друг к другу как 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10

   
и так далее. Спустя два века с четвертью численность насе-
ления будет относиться к запасам продовольствия как 512 к
10, через три века – как 4096 к 13, а спустя два тысячелетия
разрыв не будет поддаваться вычислению». 77
Столь безрадостная картина нашего будущего в состоя-
нии обескуражить кого угодно, и сам Мальтус признавал,
что «такие выводы могут наводить тоску». 78 И был вынуж-
ден сделать тревожное заключение: неизбежное и непопра-
вимое расхождение между количеством ртов и количеством
продовольствия способно привести лишь к одному: большая
часть человечества отныне и навсегда обречена на откровен-
но жалкое существование. Так или иначе, огромный и по-
стоянно растущий разрыв необходимо сократить – в конце
концов, люди не могут жить без еды, а на всех ее не хвата-
ет. Именно поэтому наши предки нередко прибегали к дето-
убийству, поэтому на нас постоянно давят войны, болезни и,
конечно, бедность. Этого было бы достаточно, но Мальтус
добавляет:
Похоже, голод есть последний, самый страшный
аргумент природы. Рост населения настолько
очевидно превышает способность земли предоставлять
продовольствие… что преждевременная смерть
неминуемо станет бичом человечества. Человеческие
пороки – энергичные и способные посланники
77 Malthus (first), Essay , p. 25, 26. 78 Ibid., p. iv.

    движения к снижению населенности нашего мира. Но
стоит им оступиться в этой разрушительной войне,
как периоды мора, эпидемий чумы и других болезней
вступят в дело и уберут с дороги тысячи и десятки
тысяч людей. Если и этого окажется недостаточно,
из своего укрытия выйдет колоссальный голод,
сопротивляться которому будет бесполезно, и одним
могучим ударом сравняет численность населения с
количеством имеющейся на всей земле еды. 79
Теперь понятно, почему бедный Годвин обвинял Мальту-
са в превращении сторонников прогресса в его убежденных
противников. Ведь учение Мальтуса не оставляет нам ни ма-
лейшей надежды. Человечество погибнет, раздавленное тя-
жестью своего веса, и его может спасти лишь тонкая соло-
минка «нравственного ограничения». Но разве можно рас-
считывать на то, что нравственное ограничение выйдет по-
бедителем из неравного боя с сексуальным влечением?
 
* * *
 
Был ли Мальтус прав?
Еще в начале 1970-х годов общее мнение относительно
роста населения планеты полностью подтверждало его ожи-
дания, и особенно это касалось менее развитых уголков ми-
ра. Тогда демографы говорили о том, что при непрерывном
79 Malthus (first), Essay , р. 139, 140.

   
росте население может достигнуть 20 миллиардов человек
уже через пятьдесят лет, – речь шла о пятикратном увеличе-
нии по сравнению с 1970 годом!
За прошедшие с тех пор несколько десятков лет маятник
качнулся в другую сторону. На самом деле мнения о пробле-
ме народонаселения всегда выстраивались в последователь-
ность противоположных друг другу суждений. Удивительно,
но факт: в  напечатанном всего лишь пять лет спустя после
первого втором издании своего знаменитого очерка Маль-
тус был гораздо более оптимистичен. Надежды он возлагал
на рабочий класс и его способность воспитать в себе добро-
вольное «ограничение», откладывая срок вступления в брак.
Сегодняшний робкий оптимизм во многом опирается на
технологические прорывы, особенно так называемую «зеле-
ную революцию», позволившую заметно повысить урожай-
ность в Индии и других развивающихся странах. Сегодня
Индия производит достаточно продовольствия, чтобы быть
его экспортером. И хотя до сих пор агрономы затаив дыха-
ние ждут данных о грядущем урожае, некогда предсказанное
Мальтусом наступление сокрушительного всемирного голо-
да ныне кажется весьма маловероятным. В 1980-х годах те-
лезрители ужасались, глядя на обитателей Эфиопии и стран
к югу от Сахары, напоминавших обтянутые кожей скелеты.
Они были свидетелями не сбывшихся пророчеств Мальтуса,
а отвратительных условий жизни в этой части света, одними
из причин которых являются постоянные засухи и плохая

   
инфраструктура.
Роста производства продуктов питания недостаточно,
чтобы призрак Мальтуса перестал нас беспокоить. Перспек-
тива глобального голода утратила свою актуальность, но экс-
перты уверены, что порождаемые перенаселением пробле-
мы по-прежнему велики. На прошедшем в 1981 году Но-
белевском симпозиуме демографы обращали внимание на
угрожающее нашему будущему появление в развивающихся
странах около пятнадцати мегаполисов с населением от 20
миллионов человек. По мнению одного наблюдателя, «рас-
пространяющиеся по телу человечества словно шершавые
наросты, эти клетки с людьми, без всякого сомнения, пред-
ставляют собой главный политический вызов нашему миру.
Как уберечь эти городские массы от вызванного безразличи-
ем гниения, как ограничить их склонность к беспорядку и
анархии?». 80
Мы не должны забывать, и это едва ли не важнее всего,
о правоте Мальтуса в том, что экспоненциальный рост насе-
ления вполне может перекрыть увеличение производитель-
ности в сельском хозяйстве. А значит, решая уравнение, мы
обязаны обращать внимание не только на предложение, но
и на спрос. Нам требуется контроль не только над объемом
продовольствия, но и над количеством детей.
Возможно ли это? Как это ни удивительно, ответ будет по-
80  Robert Heilbroner // Just Faaland, ed., Population and the World Economy
(Oxford: Basil Blackwell, 1982), p. 237.

   
ложительным. Удивительно потому, что долгое время демо-
графы сомневались в способности стран, глубже других по-
раженных «болезнью» перенаселения, преодолевать барьеры
в виде крестьянского невежества, организованной религиоз-
ной оппозиции и политической апатии. Сегодня у нас есть
повод смотреть вперед с надеждой. За последние годы такие
разные страны, как Мексика и Китай, сменили безразличие
или открытую ненависть к мерам по регулированию рождае-
мости на восторженное отношение. Даже Индия, вечно при-
водившая в отчаяние специалистов по демографии, начала
принимать решительные, а порой и безжалостные меры по
регулированию деторождения.
Эти усилия уже оправдывают себя. 81 Несмотря на всеоб-
щее уныние, в годы с 1970-го по 1975-й рост населения пла-
неты замедлился впервые за всю нашу историю. Конечно,
говорить об остановке роста населения пока рано; экспер-
ты ООН предполагают, что сегодняшнее пятимиллиардное
население Земли прекратит расти лишь по достижении от-
метки в 9 – 10 миллиардов. Но, по крайней мере, наше дол-
гое ожидание не оказалось напрасным: темпы роста действи-
тельно замедляются, и полная остановка может наступить
гораздо раньше, чем мы надеялись еще каких-то десять лет
назад. Беда лишь в том, что плоды победы будут поделены
крайне неровно. Так, в Европе уже наблюдается нечто близ-
81  См.: U.S. Statistical Abstract , Dept. of Commerce, 1997; U.S. Table 3, World
Table 13317.

   
кое к НПН (нулевому приросту населения), но без учета им-
миграции. Через полвека население США, на сегодняшний
день составляющее около 275 миллионов человек, вполне
может превысить 390 миллионов, 800 тысяч из которых бу-
дут иммигрантами. Несомненно, это создаст проблемы для
крупных городов, но вряд ли приведет к истощению ресур-
сов.
Прогнозы относительно беднейших стран мира, чаще дру-
гих сталкивающихся с дефицитом продовольствия, не дают
повода для радости. Показатели рождаемости снижаются и
там, но очень медленно по сравнению с западными странами.
Призрак мальтузианства будет бродить по этой части света
еще долгое время.
Интересно, что сам Мальтус нацеливал свои выпады вовсе
не на те континенты, где проблема проявила себя в наиболее
тяжелой форме. Он был озабочен положением в Англии и
западном мире, но никак не в южных и восточных землях. К
счастью, волнения Мальтуса оказались напрасными. В 1860
году около 60 % супружеских пар в Великобритании имели
как минимум четырех детей. К 1925 году доля таких семей
сократилась втрое. Напротив, за этот же период количество
семей с одним или двумя детьми выросло с 10  % до более
чем половины от общего числа.
Что избавило Запад от обещанных Мальтусом бесконеч-
ных удвоений? Очевидно, главную роль сыграл контроль за
рождаемостью. Забавно, но изначально совокупность подоб-

   
ных мер, против которых Мальтус открыто выступал, назы-
вали неомальтузианством. Стоит отметить, что на практике
высшие слои общества осуществляли регулирование рожда-
емости на протяжении всей истории, и это одна из причин,
по которой богатые становились все обеспеченнее, в то вре-
мя как положение бедняков все ухудшалось. Как только жи-
тели Англии и Уэльса начали ощущать на себе наступление
новой эры благополучия для многих, бедные слои населения
стали не только лучше есть и одеваться, но и переняли у бо-
гачей привычку к ограничению своего потомства.
Не менее важной силой, предопределившей крах предска-
заний Мальтуса, была охватившая западные страны массо-
вая урбанизация. Если на ферме дети были активами, то при
переезде в город они превращались в обязательства. Так чи-
сто экономические соображения помножились на лучшую
информированность о методах контроля за рождаемостью и
спасли нас от ужасных последствий демографического взры-
ва.
Итак, худшие опасения священника относительно Англии
не оправдались, и безжалостная логика его вычислений ока-
залась применима лишь к недостаточно богатым и обойден-
ным прогрессом частям света. Надо ли говорить, что во вре-
мена Мальтуса такое развитие событий не выглядело сколь-
ко-нибудь вероятным? В 1801 году, на фоне дурных пред-
чувствий и слухов о том, что это лишь прелюдия к воен-
ной диктатуре, состоялась первая перепись населения Бри-

   
тании. Государственный служащий и любитель статистики
Джон Рикман установил: население Англии выросло на чет-
верть только за три последних десятилетия. И хотя до удво-
ения было далеко, никто не сомневался, что лишь болез-
ни и нищета беднейших слоев предотвращали лавинообраз-
ный рост населения. Более того, никто не думал, что рож-
даемость пойдет на убыль; скорее всем казалось, что Брита-
ния обречена утопать в нищете, вызванной борьбой разрас-
тающейся человеческой массы за вечно недостаточные про-
довольственные запасы. Отныне бедность не считалась слу-
чайностью, результатом людского безразличия или Божьей
карой. Возникало ощущение, будто человечество обречено
на постоянные страдания, а скупость природы заранее пре-
вращала в фарс любые наши попытки улучшить свою долю.
Причин радоваться не было. Ранее считавший, что рост
населения «по важности затмевает все политические про-
блемы», Пейли встал под знамена Мальтуса; 82 желавший
обогатить свою страну новыми детьми Питт под влиянием
идей пастора отозвал закон о повышении помощи бедным.
Колридж в общих чертах нарисовал довольно скорбную кар-
тину: «Вы только посмотрите на нашу могущественную на-
цию – ее правители и мудрецы прислушиваются к Пейли и
Мальтусу! Это ужасно, немыслимо». 83
82 См.: Mitchell, op. cit., p. 47.83 См.: Keynes, Essays , p. 111.

   
Если находились люди, которых не повергали в уныние
идеи Мальтуса, им было достаточно обратиться к произве-
дениям Давида Рикардо.
На первый взгляд, и тем более на фоне убогого мира
Мальтуса, мир Рикардо не казался столь уж зловещим. Все-
ленная Давида Рикардо подробно описана на страницах вы-
шедшей в 1817 году книги «Начала политической экономии
и налогового обложения». Она была сухой, строгой и сжатой
– одним словом, ничем не напоминала брызжущие энергией
рассуждения Адама Смита. Здесь царили правила и абстрак-
ции, и обнажавший их интеллект обходил стороной повсе-
дневное течение жизни. Рикардо интересовали куда более
постоянные вещи. И построенная им система своей просто-
той, скромностью и архитектурной точностью походила на
конструкцию Евклида, но с одним важным отличием. Гео-
метрические построения не касались человеческих жизней,
в то время как система Рикардо была поистине трагической.
Чтобы как следует вникнуть в суть трагедии, нам следу-
ет сделать небольшую паузу и огласить список главных дей-
ствующих в ней лиц. Мы уже отмечали, что их не следует
воспринимать как людей , ведь они лишь прототипы. Следо-
вательно, в привычном смысле этого слова эти прототипы
не живут своей жизнью , а следуют «законам поведения». В
отличие от обитателей мира Адама Смита, здесь никто не
суетится. Перед нами спектакль с участием марионеток, чьи
движения отражают перемены в экономическом аспекте ре-

   
ального мира.
Кого же мы встречаем? Первыми на сцене появляются ра-
бочие – неотличимые друг от друга сгустки экономической
энергии. С людьми их роднит лишь неизлечимая привычка
к тому, что обозначается эвфемизмом «домашние удоволь-
ствия». Именно неискоренимая склонность к этим удоволь-
ствиям приводит к тому, что каждое увеличение оплаты тру-
да очень скоро сводится на нет ростом населения. Если ис-
пользовать образ Александра Бэринга, они получают свою
корку хлеба и так спасаются от голодной смерти. Но в долго-
срочном периоде собственная слабость обрекает их на жизнь
на грани этой самой голодной смерти. Как и Мальтус, спа-
сение рабочих масс Рикардо видел лишь в «добровольном
ограничении». Желая рабочим только самого лучшего, он,
тем не менее, не верил в их способность сдерживать себя.
Затем мы знакомимся с капиталистами. Они не имеют
ничего общего с обитавшими в мире Адама Смита лукавы-
ми купцами. Сливающиеся в серую массу, они существуют
лишь затем, чтобы накапливать капитал – иными словами,
вкладывать получаемые ими прибыли в производство по-
средством найма все новых работников. Можете быть уве-
рены: они свою задачу будут выполнять неукоснительно.
Вот только живется капиталистам несладко. С одной сторо-
ны, стоит кому-либо из них открыть новую производствен-
ную технологию или необычайно выгодную возможность
для торговли, как внутренняя конкуренция почти момен-

   
тально лишит его сверхприбылей. С другой – их прибыль во
многом зависит от вознаграждения, которое они выплачива-
ют своим работникам, и, как мы увидим впоследствии, это
создает им дополнительные трудности.
Надо сказать, что пока, несмотря на недостаток реали-
стичных деталей, эта картина здорово напоминает мир Ада-
ма Смита. Настоящие расхождения возникают в тот момент,
когда Рикардо обращает свое внимание на землевладельца.
По мнению Рикардо, вся выгода, порождаемая тогдашним
устройством нашего общества, доставалась именно помещи-
ку. Рабочий выполнял свое задание и получал вознагражде-
ние за труд; капиталист был постановщиком спектакля, и за
это ему доставалась прибыль. Землевладелец же процветал
благодаря собственной земле, и рост его дохода, или ренты,
не сдерживался силами конкуренции или ростом населения.
Если называть вещи своими именами, он богател за счет всех
остальных.
Давайте прервемся и попытаемся понять, как Рикардо
пришел к такому выводу, ведь его пессимистичный взгляд
на перспективы общества во многом основывается на опре-
делении получаемой землевладельцем ренты. По Рикардо,
рента, в отличие от процента на капитал и вознаграждения
за труд, не была просто платой за пользование почвой. Рента
принадлежала к отдельному типу доходов, корни которого
стоит искать в очевидном факте: не все земельные участки
обладают одинаковой производительностью.

   
Предположим, говорит нам Рикардо, что два помещика
соседствуют друг с другом. Одному из них досталась плодо-
родная земля, и данное количество оборудования вместе с
усилиями ста работников позволят ему собрать полторы ты-
сячи бушелей зерна. Почва на участке второго не так щедра,
и те же самые люди и оборудование дадут ему всего лишь
тысячу бушелей. От этого природного факта никуда не деть-
ся, а он имеет важные с экономической точки зрения по-
следствия: стоимость выращивания бушеля зерна в поместье
удачливого землевладельца будет ниже. Действительно, по-
скольку каждому придется выплатить одинаковые суммы в
зарплате и капитальных расходах, вырастивший на пятьсот
бушелей больше получит заметное преимущество.
Согласно Рикардо, именно это различие в затратах и пред-
определяет возникновение ренты. Ведь если спрос настолько
высок, что культивация земли на менее продуктивной фер-
ме имеет смысл, то производство зерна на более производи-
тельном участке, вне всяких сомнений, будет прибыльным
занятием. А с различием в продуктивности будет расти и от-
деляющая одного помещика от другого рента. К примеру,
если на плохой земле можно производить зерно исходя из
затрат в 2 доллара на бушель, в то время как богатая поч-
ва позволяет снизить издержки вчетверо, до 50 центов, то
хозяин последней и правда получит весьма солидную ренту.
Выйдя на рынок, оба производителя будут продавать свое
зерно по одной цене, скажем, 2 доллара 10 центов за бушель,

   
и полтора доллара разницы в затратах отправятся прямиком
в карман обладателя более плодородной земли.
В том, на что указывают приведенные расчеты, трудно
усмотреть вред для общества. Зловещие последствия откро-
ются нам в полной мере лишь после того, как мы поместим
их в контекст возникшего в воображении Рикардо мира.
Давид Рикардо был убежден, что стремление к росту яв-
ляется врожденной характеристикой экономического мира.
Накопив достаточное количество капитала, предпринимате-
ли строили новые магазины и заводы. В результате спрос
на труд возрастал. Это приводило к увеличению зарплат,
но лишь временному, поскольку улучшенные условия очень
скоро заманивали неисправимых работников в сети «домаш-
них удовольствий», и поток новых работников влек за собой
исчезновение всех полученных до того преимуществ. Имен-
но на этой стадии мир Давида Рикардо сворачивает в сторо-
ну от прекрасного будущего, описанного Адамом Смитом.
С ростом населения, замечает Рикардо, возникает необходи-
мость введения в оборот все менее пригодных к возделыва-
нию земель. Множащиеся рты потребуют зерна, для произ-
водства которого понадобятся новые поля. Весьма очевидно,
что эти прежде не засеянные участки будут менее произво-
дительны, чем уже находящиеся в пользовании, ведь только
дурак мог не начать с лучшей из земель, имевшихся в его
распоряжении.
Следовательно, растущее население не только потребует

   
обработки все новых и новых земель, но и повысит затраты
на производство зерна. Естественно, с ними поднимется и
его цена, а также ренты наиболее удачно расположившихся
помещиков. Мало того, возрастут и вознаграждения работ-
ников. Почему? Поскольку теперь производство зерна об-
ходится дороже, оплату труда работника следует повысить,
чтобы ему хватило на ту самую краюху хлеба, без которой
он умрет с голоду.
Мы вплотную подошли к развязке нашей трагедии. Капи-
талист, благодаря чьим усилиям общество и пожинает пло-
ды прогресса, оказывается зажат сразу с двух сторон. Во-
первых, вследствие роста цены хлеба он вынужден повышать
зарплаты. Во-вторых, с введением в оборот менее плодород-
ной земли занимающие лакомые участки помещики заметно
выигрывают. Достающийся помещикам кусок общественно-
го пирога увеличивается в размерах, и происходить это мо-
жет за счет только одного класса – капиталистов.
Куда уж дальше от великого праздника прогресса, на ко-
торый нас приглашал Адам Смит! В его мире постоянное
усовершенствование разделения труда шло на пользу все-
му обществу и позволяло каждому постепенно увеличивать
свое благосостояние. Теперь же мы видим, что такое заклю-
чение вытекало из неспособности Смита разглядеть в зем-
ле препятствие на пути прогресса. Во вселенной шотланд-
ца плодородная земля неисчерпаема, и ничто не заставляет
ренту повышаться параллельно с ростом населения.

   
В мире же Рикардо все выгоды доставались одной груп-
пе людей – землевладельцам. Работник отвечал на каждое
увеличение зарплаты расширением семьи, и его собственные
дети лишали его выигрыша, возвращая к существованию на
грани голодной смерти. Что до работавшего, сберегавшего и
снова вкладывавшего свои средства в производство капита-
листа, то он очень скоро обнаруживал: все тщетно, его рас-
ходы на зарплату растут, а прибыль сокращается. Помещи-
ку оставалось лишь смотреть со стороны, как растет рента,
а затем собирать ее.
Ничего удивительного, что Рикардо выступал за отмену
хлебных законов и демонстрировал преимущества свобод-
ной торговли, и среди них – возможность ввоза в Англию
дешевого зерна. Ничего удивительного, что на протяжении
тридцати лет помещики ложились костьми, лишь бы не до-
пустить появления в стране дешевого зерна. И уж тем более
понятно, почему молодой капиталистический класс усмот-
рел в построениях Рикардо насущно необходимое теорети-
ческое обоснование своих действий. Несли ли они ответ-
ственность за низкие зарплаты? Нет, виной тому была лишь
близорукость плодящих потомство работников. Стоит ли об-
ществу отблагодарить их за заметный невооруженным гла-
зом прогресс? Несомненно, но при нынешнем положении
вещей они не видели никакого смысла тратить свою энергию
и сбережения ради дальнейшего расширения производства.
Все их усилия вознаграждались крайне сомнительным удо-

   
вольствием: они наблюдали, как ренты и денежные выпла-
ты рабочим росли на фоне падающих прибылей. Капиталист
сидел за рулем экономического автомобиля, но все удоволь-
ствие и выгоды от поездки доставались не ему, а комфорт-
но расположившемуся на заднем сиденье помещику. Разум-
ный предприниматель вполне имел право задаться вопро-
сом: а стоит ли игра свеч?
Кто, как не пастор Мальтус, мог неожиданно встать на за-
щиту помещиков от Рикардо?
Нам не следует забывать, что Мальтус был знатоком не
только в вопросе о народонаселении. Прежде всего, он был
экономистом; вообще говоря, он первым озвучил рикар-
дианскую теорию ренты и сделал это задолго до того, как ее
взял на вооружение и усовершенствовал сам Рикардо. Сде-
ланные Мальтусом выводы заметно отличались от заклю-
чений его друга. На страницах своих собственных «Начал
политической экономии», вышедших спустя три года после
появления труда Рикардо, Мальтус замечает: «Рента возна-
граждает не только за сегодняшнюю отвагу и мудрость, но
и за вчерашнюю силу и прозорливость. Каждый день трудо-
любие и одаренность приводят к покупке все новых участ-
ков земли». Здесь священник счел нужным сделать сноску:
«Стоит отметить, что, будучи помещиком, мистер Рикардо
служит прекрасной иллюстрацией к моим рассуждениям». 84
Такие контраргументы выглядели не слишком убедитель-
84 Malthus, op. cit., vol. II, р. 222.

   
но. Ведь Рикардо и не пытался изобразить помещика в каче-
стве корня всего зла. Он прекрасно знал, что зачастую зем-
левладельцы помогают повысить производительность соб-
ственных ферм, хотя и отметил, что в таком случае они про-
сто-напросто берут на себя функции капиталистов. Все это
не помешало ему показать, опираясь на железную логику,
что в качестве собственников они выигрывали даже в том
случае, если не обращали на свои земли никакого внимания.
Не заручаясь ничьим согласием, порождавшие экономиче-
ский рост силы перекачивали связанные с ним выгоды в кар-
маны собственников земли.
У нас нет возможности подробно изучить все аспекты
этого спора. Что важнее всего, предсказанные Рикардо при-
скорбные последствия существования ренты так никогда и
не воплотились в жизнь. В какой-то момент капиталистам
удалось сломить сопротивление помещиков, и дешевое им-
портное продовольствие хлынуло на английский рынок. Во
времена Рикардо пшеничные поля угрожали полностью за-
нять склоны холмов, а всего несколько десятков лет спустя
последние вновь превратились в пастбища. Стоит подчерк-
нуть, что рост населения никогда не был настолько серьез-
ным, чтобы привести к истощению продовольственных ре-
сурсов страны. Рикардианская теория ренты произрастает из
различий между наиболее и наименее плодородными участ-
ками земли, а успешное решение проблемы перенаселения
вызовет сокращение этих различий и, следовательно, не поз-

   
волит ренте достичь статуса проблемы национального мас-
штаба. Но задумайтесь хотя бы на секунду над такой возмож-
ностью: а что, если сегодняшней Британии потребуется про-
кормить сто миллионов голодных ртов с помощью выращен-
ных внутри страны зерновых? Представьте также, что хлеб-
ные законы так и не были отменены. Стоит ли сомневать-
ся, что нарисованная Рикардо картина подчиненного земле-
владельцам общества станет ужасающе реалистичной? В со-
временном западном мире проблема ренты перешла в раз-
ряд теоретических головоломок, возбуждающих умы каби-
нетных ученых. Это произошло не потому, что теория Ри-
кардо была ошибочна. Мир спасся от рикардианской напасти
лишь потому, что производственные и технологические про-
рывы уберегли нас от предсказанных Мальтусом бедствий.
Наступление промышленной эпохи не только позволило нам
заметно сократить уровень рождаемости, но и существенно
улучшило нашу способность выращивать еду на ограничен-
ном объеме годной для возделывания земли.
Мальтус не терял времени зря – он обнаружил новую при-
чину для волнений. Теперь его тревожила возможность, как
он сам выражался, «общего перепроизводства» – потока то-
варов, которые никто и не думает покупать.
Нам такое допущение кажется очевидным, а вот Рикар-
до был уверен, что глупее этого он давно ничего не слышал.
Конечно, время от времени экономика Англии испытывала
трудности, но каждая из них имела свою причину, вроде бан-

   
ковского краха, неожиданного всплеска спекулятивной ак-
тивности или войны. Более того, математический склад ума
убеждал Рикардо в логической невозможности «общего пе-
репроизводства». Следовательно, оно просто-таки не могло
произойти.
Использованное Рикардо доказательство впервые сфор-
мулировал молодой француз по имени Жан Батист Сей. Он
основывался на двух простых предположениях. Во-первых,
по мнению Сея, желание обладать товарами было поистине
безграничным. Адам Смит был прав, утверждая, что размер
желудка человека сдерживает его желание поглощать еду,
но стремление к обладанию одеждой, мебелью, украшения-
ми и предметами роскоши не знает пределов. Сей добавлял,
что эти бесконечные запросы поддерживались способностью
оплатить приобретение желанных товаров. Ведь каждый то-
вар требовал затрат на свое производство, а все затраты пре-
вращались в доходы того или иного человека. Зарплата, рен-
та, прибыль – эти деньги обязательно кому-нибудь достава-
лись. Так о каком же перепроизводстве может идти речь? На
товары существовал не просто спрос, но спрос платежеспо-
собный . Лишь ошибочные суждения могли, и то ненадолго,
помешать рынку найти покупателей на все произведенные
им товары.
Рикардо беспрекословно верил в правоту такого хода
мыслей, но Мальтус придерживался иного мнения. Найти
ошибку в доказательстве было сложно, особенно ввиду его

   
кажущейся безупречности с точки зрения логики. Но Маль-
тус решил приглядеться повнимательнее к процессу обмена
денег на товары, и у него родилась необычная идея. Разве не
может возникнуть ситуация, спрашивал он, в которой спрос
окажется меньше предложения в силу того, что людям свой-
ственно делать сбережения?
Сегодняшний читатель отнесется к такому рассуждению с
пониманием. Рикардо считал позицию своего друга абсурд-
ной. «Мистер Мальтус ни разу не вспоминает о том, что сбе-
режение ничем не отличается от расходования средств, ко-
торое заслуживает отдельного упоминания с его стороны», –
порицал старшего товарища Рикардо. 85 Разумеется, он про-
сто не мог понять, зачем человеку откладывать часть своей
прибыли, если не ради расходов на оборудование и рабочую
силу, призванных обеспечить дальнейшее увеличение этой
самой прибыли.
Мальтус был поставлен в затруднительное положение. Как
и Рикардо, он полагал, что для капиталиста сбережения, по
сути, оборачивались новыми расходами. И все же он чув-
ствовал нечто разумное в своей идее. Ах, если бы он толь-
ко мог объяснить, что именно! Увы, этого ему не удалось.
Однажды он попытался доказать, что накопление не было
настолько неопровержимым фактом жизни, как полагал Ри-
кардо:
Не один богатый торговец сколотил свое состояние
85 Ricardo, op. cit., p. 449.

    несмотря на то, что едва ли не каждый год увеличивал
свои щедрые траты на предметы роскоши и источники
удовольствия. 86
Несчастный священник удостоился лишь сокрушительно-
го ответа Рикардо:
Возможно, хотя его собрат купец, располагающий
той же прибылью, но отказывающий себе в
щедрых тратах на предметы роскоши и источники
удовольствия, разбогатеет куда быстрее нашего
героя. 87
Бедный Мальтус! Он никогда не был силен в открытой
дискуссии. Наверное, он и сам знал, что его доводам дей-
ствительно не хватает внятности. Однажды он даже написал:
«Я придерживаюсь настолько высокого мнения об одаренно-
сти мистера Рикардо в области политической экономии и на-
столько убежден в его искренней любви к истине, что, при-
знаюсь честно, не один раз, не считая возможным согласить-
ся с правотой приводимых им аргументов, я был абсолютно
подавлен его личностью». 88 К глубокому сожалению после-
дующих поколений, Мальтус так и не удосужился придать
своим собственным аргументам убедительности или, на ху-
дой конец, изложить их понятным языком. В то время как
Рикардо разбирался с проблемой распределения, Мальтус,
86 Ibid p. 98–99.87 Ibid., p. 376–377.88 Malthus, op. cit., p. 12.

   
сам того не подозревая, наткнулся на феномен подъемов и
спадов, который через какое-то время захватит воображение
экономистов всего мира. Мальтуса больше всего волновал
вопрос: «Сколько Всего У Нас Есть?», Рикардо же был занят
рассуждениями на скользкую тему: «Кому Что Достанется?»
Неудивительно, что они так редко соглашались друг с дру-
гом – эти двое говорили о совершенно разных вещах.
Нам осталось обсудить последний, но довольно важный
вопрос. Чем можно объяснить заметное отличие взглядов и
методов анализа обоих героев этой главы от мировидения
Адама Смита? Ответ на вопрос наглядно продемонстриру-
ет нам механизм преобразования податливых, сырых впечат-
лений в строгую и устойчивую интеллектуальную конструк-
цию. Странным образом, несмотря на все расхождения в
анализе, в прогнозах на будущее и соответствующих реко-
мендациях, позиция Мальтуса и Рикардо на базовом уровне
почти не отличалась от системы воззрений Смита.
Каким же было это общее для всех восприятие окружаю-
щего мира? В его основе лежал взгляд на «общество» как
огромный механизм. Он приводился в движение стремлени-
ем к получению прибыли, сдерживался повсеместно присут-
ствующей силой конкуренции, а также тщательно следил за
тем, чтобы, с одной стороны, отвести государству простран-
ство для маневров, а с другой – удерживать его внутри этого
пространства. Почему в таком случае они пришли к настоль-
ко разным выводам? Конечно, здесь не обошлось без лич-

   
ностного фактора, как не обходится никогда. Можно приве-
сти и иное, куда более серьезное объяснение. Оно затраги-
вает различия в восприятии тремя экономистами функцио-
нирования нашего общества. Эти различия не касаются мо-
тива получения прибыли, роли рынка в экономике или роли
государства – здесь все трое согласны между собой. А вот
когда дело доходит до влияния технологических усовершен-
ствований, подобного единства не наблюдается.
Согласно Смиту, воплощением подобных усовершенство-
ваний является разделение труда. Конечно, мы помним его
восторженную оценку (пусть и с несколькими отрезвляющи-
ми оговорками) того, что этот процесс может сделать для
производства конкретного товара, например булавок. Но мы
также помним, что оценка Смита вовсе не предполагает, что,
поспособствовав производству одного продукта, разделение
труда тут же перекинется на новые изделия вроде тканей,
чугуна и кто знает чего еще. Достигнув «полного обладания
богатствами», страна останавливается в развитии или даже
входит в полосу спада, и причину этого стоит искать прежде
всего в технологии.
Подобные ограничения неведомы технологиям капитали-
стического производства, полвека спустя расцветавшим на
глазах у Рикардо и Мальтуса. Прядильная машина «Джен-
ни», паровой двигатель, пудлингование железа, как очень
скоро стало очевидно, открывали совершенно новые воз-
можности для роста. Настал конец Смитовой эпохи ограни-

   
ченных возможностей для развития, с ним пришло и пред-
чувствие проблем, которые принесет с собой эпоха начина-
ющаяся. Во-первых, рост населения теперь представал в ку-
да более мрачном свете, поскольку экономическое развитие
не сдерживалось никакими барьерами. Следуя той же ло-
гике, растущее число возможностей для развития предпо-
лагало дальнейшее обогащение землевладельческого клас-
са. Экономические системы Мальтуса и Рикардо ослаблены
неурядицами и склоками. Вполне вероятно, что в этом мож-
но винить произошедшие вследствие расширения техноло-
гических горизонтов изменения в общем взгляде на эконо-
мическую жизнь.
Как нам подытожить достижения двух главных героев
этой главы, одновременно столь похожих и столь отличаю-
щихся друг от друга?
Рикардо оказал человечеству вполне ощутимую услугу.
Выбросив все второстепенные с его точки зрения детали, он
дал нам возможность как следует изучить устройство ми-
ра. Нереальность его модели обращалась в ее достоинство;
строгая структура очищенного от ненужной шелухи мира не
только позволила нам понять законы ренты, но и пролила
свет на такие важные темы, как международная торговля, де-
нежное обращение, налогообложение и экономическая по-
литика. Построив модель целого мира, Рикардо подарил эко-
номике искусство абстракции, без которого любая попытка

   
разобраться в лежащих в основе нашей повседневной жиз-
ни принципах заведомо обречена на провал. Чего уж там
говорить, даже некоторые из его современников успели за-
метить, что инструменты абстракции могут также использо-
ваться для защиты от неудобных свойств действительности,
в частности не всегда «рационального» поведения людей.
Эта проблема стала известна под именем «рикардианского
порока». Так или иначе, если экономика сегодня претендует
на звание науки, этим мы обязаны необычайной одаренности
Рикардо по части абстрагирования от живого мира. Возмож-
но, ее крайне неустойчивое положение в ряду остальных на-
ук также объясняется этой склонностью к излишнему упро-
щению объекта изучения.
Поскольку Мальтус не был таким мастером абстрактно-
го мышления, до нашего дня дожила куда меньшая часть
его наследия. Но его имя живет хотя бы потому, что он пер-
вым указал на таящуюся в перенаселении опасность. Поми-
мо этого, он предчувствовал возможность возникновения
всеобъемлющей экономической депрессии, пусть и не смог
связно сформулировать свои подозрения. Спустя столетие
после появления на свет его книги именно этот вопрос пол-
ностью завладел умами экономистов.
Оглядываясь назад, мы понимаем, что главная заслуга
этой пары лежала за пределами чисто научных достижений.
Даже если они и не отдавали себе в этом отчета, Мальтус и
Рикардо сделали удивительную вещь. Они превратили оби-

   
тателей с оптимизмом смотревшего в будущее мира в безна-
дежных пессимистов. Отныне рассматривать нашу Вселен-
ную как среду обитания природных сил, которые с неизбеж-
ностью принесут каждому члену общества счастье и процве-
тание, было откровенно нелепо. Совсем наоборот: если рань-
ше казалось, что эти силы целенаправленно пытаются при-
внести в мир гармонию и спокойствие, то теперь они выгля-
дели угрожающе и зловеще. Если человечеству удастся спра-
виться с армией голодных ртов, то, вполне вероятно, ему
придется столкнуться с потоком никому не нужных това-
ров. В любом из этих двух случаев итогом продолжительной
борьбы за прогресс станет довольно печальная картина. По-
лучаемых работником денег будет едва хватать на пропита-
ние, усилия капиталиста будут приносить выгоду кому угод-
но, но только не ему самому, и один помещик сможет по-
настоящему ликовать.
На самом деле взгляды Адама Смита, Мальтуса и Рикар-
до роднит не только общая для них структура, как мы бы се-
годня сказали, капиталистической экономики. Помимо это-
го, все они считали рабочий класс по существу пассивным.
Ни один из этой троицы и намеком не допускает, что в один
прекрасный день нищие работники задумаются над возмож-
ностью внесения изменений в функционирование системы,
а то и построения своей собственной системы на месте ста-
рой. Так что пора начать новую главу, где будет рассказано
о новом взгляде на жизнь общества, завоевавшем воображе-

   
ние многих философов от мира сего.

   
 
Глава 4
Мечты утопических социалистов
 
Понять, почему мир виделся Мальтусу и Рикардо в таком
дурном свете, не так уж и сложно. Англия 1820-х годов была
не лучшим местом для проживания; выйдя победительницей
из изнурительной схватки на континенте, страна оказалась
охвачена куда более серьезными внутренними проблемами.
Любому минимально заинтересованному человеку было яс-
но: постоянно растущая сеть заводов и фабрик ложится на
общество тяжким бременем и день платы по счетам невоз-
можно откладывать вечно.
Действительно, у современного читателя могут волосы
встать дыбом от рассказов об обычных для тех лет услови-
ях работы на предприятиях. В 1828 году радикальный жур-
нал «Лев» опубликовал невероятную историю Роберта Блин-
коу, одного из восьмидесяти детей-бедняков, отправленных
на фабрику в Лаудеме. Девочек и мальчиков – всем им лет
по десять – денно и нощно пороли кнутом не только за ма-
лейшую оплошность, но и для того, чтобы стимулировать
их производительность. Впрочем, условия работы в Лаудеме
можно было назвать гуманными по сравнению с фабрикой
в Литтоне, куда позднее был переправлен Блинкоу. Там де-
тям приходилось отнимать у свиней отбросы, которыми тех

   
кормили; они частенько бывали биты и подвергались сексу-
альному насилию. Хозяин фабрики, некто Эллис Нидем, об-
ладал жестокой привычкой щипать детей за уши до тех пор,
пока его ногти не встречались, прорезав плоть. Мастер на
заводе был еще хуже. Он подвешивал Блинкоу за запястья
прямо над машиной и клал тяжелый груз ему на плечи, так
что тот сгибал ноги в коленях. Ребенок и его маленькие то-
варищи по несчастью холодными зимами ходили почти го-
лышом; мало того, им вырвали зубы (по-видимому, в порыве
чистого, бессмысленного садизма)!
Подобная ужасающая жестокость, вне всяких сомнений,
была скорее исключением, чем правилом; по всей вероят-
ности, сочувствовавший реформам автор рассказа сгустил
краски. Но даже если сделать скидку на возможные преуве-
личения, эта история была очень показательна для социаль-
ного климата, в котором самые жестокие порядки казались
естественными и, что важнее, считались личным делом хо-
зяев фабрик. Шестнадцатичасовой рабочий день не был ни
для кого в диковинку: рабочие плелись на ткацкую фабри-
ку в шесть утра и выползали за ворота в десять вечера. На-
конец – и это было верхом бесстыдства,  – многие владель-
цы фабрик запрещали работникам носить собственные ча-
сы, а единственные фабричные часы имели странное свой-
ство ускорять свой ход в короткий перерыв, отведенный на
еду. Богатейшие и наиболее прозорливые промышленники
осуждали подобные издевательства, но их управляющие и

   
тем более неудачливые конкуренты, судя по всему, угрызе-
ний совести не испытывали.
Страдания рабочих были не единственной причиной вол-
нений. В моду вошли станки, а это означало замену рабочих
рук на не умеющую жаловаться сталь. Уже в 1779 году вось-
митысячная толпа рабочих, доведенных до отчаяния без-
душной расчетливостью и эффективностью, напала на фаб-
рику и спалила ее дотла, а к 1811 году волна подобных вы-
ступлений охватила всю Англию. Сельские пейзажи были
изуродованы развалинами, и на этом фоне пронеслось изве-
стие о том, что «пришел Нед Лудд». По слухам, действиями
обезумевших толп руководил не то король Лудд, не то гене-
рал Лудд. Конечно, это было не так. Луддиты, как их окре-
стили впоследствии, были заряжены искренней ненавистью
к фабрикам, в их понимании бывшим не лучше тюрем, и к
работе за деньги, которую они до сих пор презирали.
Для страны эти восстания не прошли даром. Рикардо чуть
ли не первым среди аристократов признал, что машины, воз-
можно, не всегда приносят непосредственную выгоду работ-
нику. И тогда многие решили, что обычно присущая эконо-
мисту острота ума на этот раз изменила ему. Большинство
наблюдателей относились к происходившему более жестко:
низшие классы начали отбиваться от рук и с ними нужно
как следует разобраться. Самые впечатлительные видели в
сложившейся ситуации признаки надвигающегося Армагед-
дона. Поэт Саути писал: «Сейчас лишь армия оберегает нас

   
от самого чудовищного бедствия – восстания бедных про-
тив богатых, и я боюсь задавать себе вопрос о том, сколько
еще мы можем рассчитывать на ее защиту…» Вальтер Скотт
сокрушался: «…страна распадается на части у нас под нога-
ми».
На всем протяжении этого темного периода в истории
Британии один ее уголок, словно маяк в дикий шторм, излу-
чал полное благополучие. В богом забытой части шотланд-
ских гор, на расстоянии доброго дня езды от Глазго, посре-
ди земли столь отсталой, что на дорогах отказывались при-
нимать золотые монеты в качестве платы за проезд (потому
что раньше никогда их не видели), кирпичной громадой воз-
вышались семиэтажные фабрики общины Нью-Ланарк. По
горной дороге из Глазго прибывали нескончаемые посетите-
ли – в гостевой книге Нью-Ланарка в период с 1815 по 1825
год оставлено двадцать тысяч записей. Сюда наносили визит
такие личности, как великий князь, а впоследствии россий-
ский император Николай I, принцы Иоанн и Максимилиан
Австрийские, а также поток приходских делегаций, писате-
лей, реформаторов, сентиментальных барышень и скептич-
ных предпринимателей.
Их взорам представало живое доказательство того, что
промышленная жизнь с ее нищетой и лишениями не была
единственным и неизбежным способом организации обще-
ства. В Нью-Ланарке аккуратными рядами стояли дома ра-

   
бочих, причем в каждом имелось по две комнаты; на ули-
це сложенный в опрятные кучки мусор ожидал вывоза, а не
был разбросан по всему поселку. Стоило посетителям пе-
реступить порог фабрики, как их глазам являлось еще бо-
лее неожиданное зрелище. Над каждым работником висел
небольшой деревянный кубик, грани которого были покра-
шены в четыре цвета: черный, синий, желтый и белый. От
светлого к темному, эти цвета соответствовали разному по-
ведению: белый означал отличное, желтый – хорошее, синий
– приемлемое, черный – откровенно плохое. Таким образом
управляющий фабрики мог с первого взгляда оценить своих
подопечных. В основном он видел желтые и белые грани.
На фабрике не было детей, во всяком случае, никого мо-
ложе одиннадцати лет – еще один сюрприз,  – а рабочий
день был сравнительно коротким: десять и три четверти ча-
са. К тому же детей никогда не наказывали; вообще гово-
ря, не наказывали никого. Если исключить нескольких неис-
правимых субъектов, которых следовало изгнать из общи-
ны за хроническое пьянство и другие пороки, дисциплина
поддерживалась за счет всеобщей совестливости, а не стра-
ха. Дверь в кабинет управляющего фабрикой всегда была от-
крыта, и рабочие могли изъявлять (и изъявляли) свое недо-
вольство тем или иным правилом или ограничением. Каж-
дый мог детально изучить журнал с записями о поведении,
определявший цвет кубика над головой, а затем пожаловать-
ся на несправедливые оценки.

   
Но самым замечательным в Нью-Ланарке были маленькие
дети. Вместо того чтобы бесцельно гонять на улице, они спо-
ро работали и играли в здании местной школы. Младшие
учили названия окружавших их деревьев и камней; те, что
постарше, изучали грамматику с нуля – в их книгах генерал
Существительное соперничал с полковником Прилагатель-
ным и капралом Наречием. Не вся их жизнь проходила за
работой, пусть даже приятной. Дети регулярно собирались
вместе, чтобы попеть и потанцевать под присмотром моло-
деньких девушек. Последним наказывали, что ни один дет-
ский вопрос нельзя оставить без ответа, что ни один ребе-
нок не плох сам по себе – на то всегда есть причина – и что
до рукоприкладства дело не должно доходить ни в коем слу-
чае. Считалось очевидным, что на воспитании детей хоро-
шие примеры скажутся благоприятнее, нежели упреки и по-
учения.
Надо полагать, это зрелище радовало глаз и поистине
вдохновляло. Вид детского счастья не мог растрогать заня-
тых коммерцией джентльменов так же сильно, как более чув-
ствительных дам, но и они были не в силах отрицать тот
факт, что Нью-Ланарк – очень, очень прибыльное предпри-
ятие. Всем этим заведовал не просто святой, но еще и край-
не практичный человек.
Стоявший во главе Нью-Ланарка практичный святой был
к тому же одним из самых необычных святых, что довелось

   
увидеть нашему миру. Как очень многие из тех реформа-
торов девятнадцатого столетия, которых мы зовем социали-
стами-утопистами, Роберт Оуэн 89 – «благородный господин
Оуэн из Нью-Ланарка» – являл собой странную смесь прак-
тичности и наивности, успешности и неудачливости, здраво-
го смысла и безумия. Этот человек призывал отказаться от
плуга в пользу лопаты; из бедняка он превратился в великого
капиталиста, а из великого капиталиста – в ярого противни-
ка частной собственности. Он защищал милосердие на том
основании, что оно приносило денежную выгоду, и настаи-
вал на уничтожении денег как таковых.
Сложно поверить, что жизнь одного-единственного чело-
века вместила в себя столько поворотов. Она началась слов-
но глава из произведения Горацио Элджера. 90 Родившись
в 1771 году в семье бедных валлийцев, в девять лет Оуэн
бросил школу и пошел в подмастерья к торговцу льняны-
ми изделиями с не самой благозвучной фамилией Макгаф-
фог. Возможно, он мог бы там и остаться, со временем –
партнером фирмы «Макгаффог и Оуэн», но, обладая истин-
ной предпринимательской жилкой, предпочел отправиться в
89  О жизни Р. Оуэна см.: The Life of Robert Owen written by himself (London:
Chas. Knight & Co., 1971); Frank Podmore, Robert Owen: A Biography (New York:
D. Appleton, 1924); G. D. H. Cole, The Life of Robert Owen (Hamden, Conn.: Archon,
1966).90 Горацио Элджер (1832–1899) – американский писатель, автор более ста ро-
манов, герои которых за счет уверенности в собственных силах и храбрости вы-
рываются из пут нищеты и достигают успеха. (Прим. перев.)

   
Манчестер. Там с помощью занятых у брата 100 фунтов он
стал мелким капиталистом, основав производство текстиль-
ных станков,  – и это в восемнадцать лет! Но лучшее бы-
ло впереди. В одно прекрасное утро некто Дринкуотер, вла-
делец крупного прядильного производства, обнаружил, что
на его фабрике не хватает управляющего, и немедленно дал
объявление в местную газету. Оуэн ничегошеньки не смыс-
лил в пряже, но история о том, как он был принят на работу,
должна быть взята на вооружение армией любителей пораз-
глагольствовать о том, как важно быть уверенным в себе и
удачливым.
Я надел шляпу,  – писал сам Оуэн более полувека
спустя, – и проследовал прямиком в контору господина
Дринкуотера. «Сколько вам лет?»  – «В мае будет
двадцать»,  – отвечал я. «Сколько раз в неделю вы
напиваетесь допьяна?…»  – «Такого со мной еще не
случалось»,  – сказал я, а мои щеки густо заалели от
столь неожиданного вопроса. «На какое жалованье
вы рассчитываете?»  – «Триста в год»,  – отвечал
я. «Что? За сегодняшнее утро я разговаривал с
кучей претендентов на эту работу, всех и не
упомнить, и я сомневаюсь, что все вместе они
просили столько, сколько хотите вы».  – «Я не
собираюсь ориентироваться на желания других и не
могу согласиться на меньшую сумму»,  – был мой
ответ. 91
91 Owen, A Life , р. 27.

   
Это был типично оэуновский ход, и ход удачный. В два-
дцать лет обаятельный молодой человек с вытянутым лицом,
довольно прямым носом и большими, честными глазами, так
и говорившими: «На меня можно положиться», в одночасье
стал звездой текстильного мира. Уже через полгода Дринку-
отер предложил ему четверть своего бизнеса. Но и это бы-
ла всего лишь прелюдия к фантастической карьере. Через
несколько лет внимание Оуэна привлекло объявление о вы-
ставленных на продажу фабриках в заброшенной деревуш-
ке Нью-Ланарк. По чистому совпадению владельцем фабри-
ки был отец девушки, с недавних пор ставшей возлюбленной
Оуэна. Получить фабрики или руку его дочери, казалось,
было почти невозможно: господин Дейл, хозяин, был ярым
пресвитерианином и категорически не одобрял радикальные
идеи Оуэна. К тому же оставался нерешенным и вопрос о
необходимом для покупки фабрик капитале. Оуэн смело от-
правился к мистеру Дейлу, как когда-то к Дринкуотеру, – и
невозможное стало реальностью. Он одолжил деньги, приоб-
рел фабрики и выторговал руку дочери.
В принципе, все могло остаться как прежде. Но за год
Оуэн сделал Нью-Ланарк совсем другой общиной; через
пять лет захудалую деревушку было не узнать, а через десять
она стала знаменитой на весь мир. Любой мужчина гордился
бы такими успехами, ведь вдобавок к распространившейся
по всей Европе репутации прозорливого и благородного че-
ловека Оуэн сколотил состояние по крайней мере в 60 тысяч

   
фунтов.
Он не остановился и на этом. Несмотря на скорость, с
которой он вознесся на вершину, Роберт Оуэн предпочи-
тал считать себя человеком идей, а не действий – и Нью-Ла-
нарк не был для него праздным упражнением в филантро-
пии. Скорее Оуэн получил возможность испытать на прак-
тике собственные теории, сулившие прогресс всему челове-
честву. Он был убежден, что люди ограничены средой свое-
го обитания и, если улучшить эту среду, Земля может стать
истинным раем. Нью-Ланарк служил лабораторией для про-
верки его идей; раз результаты лабораторных опытов оказа-
лись такими успешными, почему бы не разделить их со всем
миром?
Очень скоро ему представился такой шанс. Стоило закон-
читься войнам с Наполеоном, как им на смену пришли дру-
гие проблемы. Вереница «общих затовариваний», как назвал
бы их Мальтус, ударила по всей стране; годы с 1816-го по
1820-й, за исключением лишь одного, были крайне неудач-
ными для всей экономики. Нищета грозила в любой момент
взорвать кажущееся спокойствие. Наконец вспыхнули «кро-
вяные и хлебные» мятежи, и страна оказалась охвачена по-
вальной истерией. Герцоги Йоркский и Кентский наряду с
другими представителями знати сформировали особый ко-
митет, в чьи задачи входило выяснение причин произошед-
ших неприятностей. В числе прочих они решили выслушать
мистера Оуэна, знаменитого филантропа.

   
Комитет был вряд ли готов к тому, что он получил. Без со-
мнений, его члены ожидали требований реформы промыш-
ленности, ведь мистер Оуэн был широко известен как сто-
ронник короткого рабочего дня и отмены детского труда.
Вместо этого комитету пришлось изучить план реорганиза-
ции всего общества.
Оуэну казалось, что решить проблему бедности легко
– достаточно сделать бедняков производительными. Этого,
утверждал он, можно достичь путем создания Кооператив-
ных селений, где от восьми до двенадцати сотен человек бу-
дут сообща трудиться как в поле, так и на фабрике и та-
ким образом содержать себя. Семьи должны занимать до-
ма, сгруппированные в параллелограммы – это слово момен-
тально вошло в моду, – так что у каждой будет свое собствен-
ное жилье, но гостиные, кухни и читальни останутся общи-
ми. По достижении трех лет дети будут отселяться от роди-
телей, дабы получить образование, которое наиболее разум-
ным образом подготовит их к взрослой жизни. За цветущи-
ми близ школы садами будут ухаживать дети постарше, ну а
вокруг на все четыре стороны раскинется урожайная земля
– разумеется, возделывать ее будут с помощью лопаты, но
никак не плуга. Вдали от жилых площадей найдется место
и блоку фабричных строений; по сути, речь шла о плановом
хозяйстве, кибуце, коммуне.
Собрание благородных джентльменов было потрясено.
Они ждали чего угодно, но только не плана по созданию цен-

   
трализованных общин в эпоху безраздельного господства
laissez-faire. Мистеру Оуэну была выражена благодарность, а
от его идей вежливо открестились. Но этого человека было
не так-то легко разубедить. Он настоял на переоценке пред-
ложенных проектов и завалил парламент трактатами, объ-
ясняющими его взгляды. Наконец уверенность Оуэна в соб-
ственных силах помогла ему одержать победу. В 1819 году
был сформирован специальный комитет (куда среди прочих
вошел Давид Рикардо) по сбору 96 тысяч фунтов, необходи-
мых для создания одного полномасштабного Кооперативно-
го селения – в порядке эксперимента.
Рикардо был настроен скептически, но согласился дать
проекту шанс, 92 хотя страна в целом своего мнения не скры-
вала – британцы нашли идею отвратительной. Один журна-
лист написал: «Роберт Оуэн, эсквайр, благородный произ-
водитель хлопка… полагает, что все человеческие существа
суть растения, на несколько тысячелетий выдернутые из зем-
ли, и их необходимо туда вернуть. Следуя этой идее, он при-
зывает высаживать их квадратами – по новой моде». 93
Уильям Коббетт, 94 в то время находившийся в ссылке в
Америке за радикальные взгляды, не скрывал своего презре-
ния. «Этот джентльмен, – писал он, – призывает к созданию
общин бедняков!.. Результатом должны явиться мир, абсо-
92 См.: Ricardo, Works and Correspondence , vol. V, p. 30, 467. 93 Podmore, op. cit., p. 240.94 См.: Cobbett’s Political Works (London: n. d.), p. 230.

   
лютное счастье и выгода для всей нации. Чего я не понимаю,
так это почему нищие вдруг перестанут ходить с синяком
под глазом, кровоточащим носом и почему они перестанут
снимать шляпу, приветствуя благородных людей. В любом
случае мистеру Оуэну нельзя отказать в истинно новатор-
ском подходе, ведь ни одна живая душа еще не слышала о
такой вещи, как бедняцкая община… В добрый путь, мистер
Оуэн Ланаркский».
Однако в проектах Оуэна речь вовсе не шла об общи-
не нищих. Он полагал, что бедняки, дай им такую возмож-
ность, не хуже других смогут создавать богатство, а их дур-
ные привычки под благотворным влиянием среды уступят
место добродетелям. Таким способом, впрочем, будут спасе-
ны не только беднейшие члены общества. Кооперативные се-
ления были заведомо предпочтительнее суеты промышлен-
ной жизни, и очень скоро другие селения возьмут на воору-
жение пример Нью-Ланарка.
Увы, Оуэн был с очевидностью одинок в своих взглядах.
Серьезные люди видели в планах Оуэна существенную угро-
зу тогдашнему порядку вещей, а радикалам они казались
смешными. Необходимые для возведения пробного селения
деньги так и не удалось собрать, но уверенного в себе филан-
тропа было уже не остановить. Свои гуманистические взгля-
ды он решил применить на практике. Оуэн сколотил огром-
ное состояние, и пришло время потратить его на претворе-
ние в жизнь собственных идей. Он продал свою долю в Нью-

   
Ланарке и в 1824 году приступил к строительству поселения
будущего. Ничего удивительного, что в качестве места бы-
ла выбрана Америка, ведь где еще строить утопию, как не
среди людей, уже полвека наслаждающихся политическими
свободами?
Он купил у немецких сектантов-раппитов кусок земли
площадью тридцать тысяч акров на берегу реки Уобаш в
графстве Пози, штат Индиана. 4 июля 1826 года он освятил
это место Декларацией Независимости Разума – независи-
мости от Частной Собственности, Иррациональной Религии
и Брака – и оставил его развиваться самостоятельно. Имя
обязывало – селение нарекли Новой Гармонией.
Это предприятие не могло стать и не стало успешным. В
мечтах Оуэну виделась утопия, существующая в реальном
мире, но он не был готов считаться с несовершенствами ста-
рого общества. Никакого планирования не было и в поми-
не; со всех сторон беспорядочно стекались поселенцы, всего
около восьми сотен. И никакой защиты от мошенничества.
Так, Оуэн был обманут одним из помощников – тот отхватил
кусок общинной земли и выстроил на нем небольшой заво-
дик, производивший виски. Филантроп проводил большую
часть времени вне стен своего детища, и общины-конкурен-
ты – среди прочих Макклюрия под началом некоего Уилья-
ма Макклюра – не заставили долго себя ждать. Соблазн при-
своить чужое одержал верх над связывавшими всех идеями;

   
в  конечном итоге удивительно, что общине удалось просу-
ществовать даже такой короткий срок.
К 1828 году стало ясно, что предприятие обернулось пол-
ным провалом. Оуэн продал землю (вся авантюра стоила ему
порядка четырех пятых состояния) и отправился обсуждать
свои проекты – сначала с президентом Джексоном, а затем с
Санта-Анной 95 в Мексике. Эти джентльмены ограничились
вежливым интересом.
Оуэн был вынужден вернуться в Англию. Он еще оста-
вался благородным (пусть и слегка потрепанным) мистером
Оуэном, и его карьере было суждено сделать последний,
неожиданный поворот. Хотя почти все осмеивали Коопера-
тивные селения, оставались люди, которые приняли его уче-
ния близко к сердцу: рабочий класс. То было время появле-
ния первых профсоюзов, и предводители ткачей, гончаров
и строителей считали Оуэна человеком, способным посто-
ять за их интересы, вернее, видели в нем собственного лиде-
ра. В отличие от других, они воспринимали идеи философа
серьезно. Кооперативные селения подвергались критике со
всех сторон, по всей стране возникали реальные сообщества
рабочих, созданные точь-в-точь по модели, описанной в его
трактатах, пусть и в меньших масштабах: кооперативы про-
95  Антонио Лопес де Санта-Анна (1794–1876)  – мексиканский государствен-
ный и политический деятель, генерал. Президент Мексики в 1833–1835, 1841–
1844, 1846–1847, 1853–1855 гг. Во время его правления Мексика оказалась во-
влечена в войну за независимость Техаса, части тогдашней Мексики. (Прим. пе-
рев.)

   
изводителей, кооперативы потребителей, а также несколько
заведомо обреченных предприятий, решивших последовать
букве учения мистера Оуэна и обойтись без денег.
Все без исключения кооперативы производителей потер-
пели крах, а безденежный обмен привел к полному бездене-
жью его участников. И все же одна сторона кооперативного
движения оставила след в истории. Двадцать восемь предан-
ных идее людей, называвших себя рочдейлскими первопро-
ходцами, заложили основы движения потребительских ко-
оперативов. Оно не вызвало особенного энтузиазма у Оуэна,
но со временем стало одной из главных опор Лейбористской
партии Великобритании. По иронии судьбы, именно движе-
нию, вызывавшему у Оуэна наименьший интерес, было суж-
дено пережить все проекты, в которые он вкладывал так мно-
го денег и собственной энергии.
У Оуэна была весомая причина не задумываться о коопе-
ративах; по возвращении из Америки он затеял крестовый
поход колоссальных масштабов и с характерной для него ре-
шительностью окунулся в подготовку к нему. Некогда ни-
щий подросток, затем капиталист и строитель общества бу-
дущего на сей раз собирал вокруг себя лидеров рабочего
движения. Он дал новому проекту название, соответство-
вавшее его размаху: Великий Общенародный Моральный
Союз Производительных и Полезных Классов. Очень скоро
оно сократилось до Великого Общенародного Объединенно-
го Профессионального Союза, а потом, поскольку и это бы-

   
ло чересчур, до Великого Союза (Grand National). Под его
знаменем выходили на демонстрации лидеры профсоюзов;
в 1833 году было официально объявлено о создании англий-
ского рабочего движения.
Это был общенародный союз – предвестник современных
профсоюзов работников промышленности. Он насчитывал
500 тысяч членов – потрясающее по тем временам число
– и включал в себя все мало-мальски заметные английские
союзы. Высокая заработная плата, приемлемые рабочие ча-
сы и участие в управлении предприятиями были, в отли-
чие от сегодняшних профсоюзов, не единственными целя-
ми Великого Союза. Союз предлагал не только пути улучше-
ния текущей ситуации, но и способы изменить общество как
таковое. Как следствие, помимо обязательных призывов к
улучшению условий работы в его программе содержалась за-
мысловатая смесь проектов Кооперативных селений, отме-
ны денежного обращения и других надерганных из сочине-
ний Оуэна пунктов.
Словно предчувствуя, что больше его уже ни на что не
хватит, Оуэн обрушил на страну всю свою мощь. Дело завер-
шилось безоговорочным фиаско. Англия была готова к на-
циональному профсоюзу не больше, чем Америка – к раю на
земле. Профсоюзы на местах были не способны контроли-
ровать своих членов, и локальные акции протеста подрыва-
ли влиятельность всей организации. Оуэн в пух и прах раз-
ругался с вчерашними сторонниками; те вменяли ему в ви-

   
ну атеизм, он отвечал обвинениями в разжигании классо-
вой вражды. В дело вмешалось государство, чья жестокость и
мстительность сыграли важную роль в подавлении набирав-
шего ход движения. Наниматели усмотрели в Великом Со-
юзе угрозу отмены частной собственности и, воспользовав-
шись законами о профсоюзах, завалили его исками. Такого
натиска не могло выдержать ни одно молодое движение. В
течение двух лет великий поначалу союз полностью разва-
лился, а Оуэн, которому стукнуло шестьдесят четыре, окон-
чательно сошел с исторической сцены.
Ему оставалось еще около двадцати лет жизни. Заслужен-
ный борец за интересы рабочего класса провел их, пропо-
ведуя свои идеи о кооперативах, призывая к использованию
лопаты и наивно требуя отмены денежного обращения. В
1839 году он – несмотря на бурные протесты группы блиста-
тельных людей, известной как Общество за Мирное Наказа-
ние Неверности, – был удостоен аудиенции королевой Вик-
торией. Но к тому времени все было уже кончено. В послед-
ние годы жизни он нашел утешение в духовных исканиях,
написании бесчисленных трактатов, перепевавших все те же
идеи, и работе над своей замечательной «Автобиографией».
В 1858 году он скончался в возрасте восьмидесяти семи лет.
Он был полон надежд.
Какая романтичная и вместе с тем невероятная история!
Если вдуматься, нас интересует именно история этого чело-
века, а не его идеи. Оуэн ни в коем случае не был оригиналь-

   
ным мыслителем и уж точно не был способен к изменению
своих воззрений. Один из современников охарактеризовал
его с безжалостной точностью: «Роберт Оуэн из тех людей,
кто составляет свое мнение о книге до ее прочтения и не от-
ходит от него ни на шаг». 96 А Маколей, бежавший при одном
звуке его голоса, называл Оуэна не иначе как «неизменно
вежливым занудой».
Ни один человек со сколь угодно богатым воображением
не причислит Роберта Оуэна к экономистам. По правде ска-
зать, он был чем-то большим – экономическим первопро-
ходцем, навсегда изменившим нашу жизнь, а именно она яв-
ляется предметом изучения настоящих экономистов. Как и
другие утопические социалисты, он желал жить в другом ми-
ре. Но, в отличие от остальных, более или менее успешно
выражавших свои взгляды на страницах собственных книг,
он отбросил все сомнения и постарался изменить его.
Впрочем, если призадуматься, он оставил нам в наслед-
ство одну великую идею. Ее прекрасно описывает следую-
щий отрывок из автобиографии его сына, Роберта Дейла
Оуэна:
Когда ребенок разрывается от крика, моя дорогая
Каролина,  – говорил его отец (Роберт Оуэн),  – посади
его посередине детской и не бери на руки до тех
пор, пока он не успокоится».  – «Но, милый, он будет
96  Alexander Gray, The Socialist Tradition (London: Longmans, Green, 1946), p.
202.

    плакать часами».  – «Дай ему выплакаться».  – «Это
может повредить его слабым легким, а может и
привести к спазмам».  – «Вряд ли. В любом случае
будет гораздо хуже, если он вырастет неуправляемым.
Человек – заложник обстоятельств. 97
«Человек – заложник обстоятельств». Но кто же создает
эти обстоятельства, как не сам человек? Мир как таковой
не хорош и не плох, но зависит от того, каким его сделаем
мы. Вместе с этой мыслью Оуэн оставил после себя фило-
софию надежды, по силе воздействия намного превосходив-
шую все размышления о лопате и плуге, деньгах и Коопера-
тивных селениях. Несомненно, Роберт Оуэн был самым ро-
мантичным из всех людей, бунтовавших против неконтро-
лируемого капитализма девятнадцатого столетия, но не был
самым странным из них. В том, что касается извращенно-
сти натуры, пальма первенства по праву принадлежит гра-
фу Клоду Анри де Рувруа Сен-Симону, 98 а эксцентричность
идей Шарля Фурье делает его недосягаемым для возможных
соперников.
Сен-Симон, как несложно заключить из его полного име-
ни, был благородного происхождения – утверждалось, что
его семья ведет род от Карла Великого. Он родился в 1760
году, и с пеленок в нем воспитывали уважение к аристокра-
97 Robert Dale Owen, Threading My Way: An Autobiography (New York: Augustus
Kelley, 1967), p. 57, 58.98 См. о нем: Gray, op. cit., p. 136–138; Frank Manuel, The New World of Henri
Saint-Simon (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1956).

   
тическим предкам и понимание того, как важно поддержи-
вать честь семьи. В детстве каждое его утро начиналось с
возгласа лакея: «Вставайте, граф, вам предстоит совершить
великие дела».
Осознание своей исторической важности может сотво-
рить с человеком странные вещи. В случае с Сен-Симоном
оно послужило поводом к самовлюбленности самого экстра-
вагантного рода. Уже в юности он путал приверженность
принципу с ослиным упрямством; однажды, когда проезжав-
шая повозка грозила нарушить ход детской игры, он лег по-
среди дороги и отказался двигаться – желающих перечить
маленькому графу не нашлось. Позднее в силу тех же при-
чин он отказался подчиниться воле отца и пойти к прича-
стию, но поскольку отец был явно лучше других знаком с за-
машками сына и уж точно относился к ним с меньшим пие-
тетом, то запер его в тюрьму.
Неумеренность Сен-Симона могла рано или поздно све-
сти его с самой выдающейся по части вседозволенности по-
литической группой – двором Людовика XVI. От этого его
избавила любовь к тому, что при дворе было не в почете, –
к демократии. В 1778 году молодой граф отправился в Аме-
рику и отличился в Войне за независимость. Он воевал в пя-
ти кампаниях, был удостоен ордена Цинцинната и, что самое
важное, стал ярым поборником тогда еще совсем новых идей
свободы и равенства.
Но все Великие Дела графа были еще впереди. Окончание

   
Войны за независимость застало его в Луизиане; оттуда он
отправился в Мексику убеждать вице-короля в необходимо-
сти строительства канала, который мог бы стать предвестни-
ком Панамского. Так он мог сделать себе имя, но затея, на
девять десятых состоявшая из фантазий и на одну – из чет-
кого плана, закончилась пшиком. Молодому революционно
настроенному дворянину ничего не оставалось, как вернуть-
ся во Францию.
Он успел как раз вовремя, чтобы броситься в омут Фран-
цузской революции. Жители его родного Фальви, неподале-
ку от Перонна, просили Сен-Симона стать мэром, но тот от-
казался, посчитав избрание на эту должность человека из
дворян дурным примером; они не успокоились и обеспечи-
ли ему место в Национальной ассамблее, на что он отве-
тил предложением отменить все титулы и сам отказался от
графского титула и стал называть себя «гражданином Бо-
номом 99». В его демократических устремлениях не было ни
капли наигранности – Сен-Симон искренне сочувствовал
своим менее обеспеченным согражданам. За некоторое вре-
мя до революции имел место такой случай: его шикарный
экипаж двигался по направлению к Версалю, когда на пути
возникла увязшая в грязи фермерская повозка. Сен-Симон
немедля вылез и как был, одетый по последней моде, помог
вытащить повозку. Вдобавок к этому он нашел беседу с фер-
мером настолько занимательной, что отпустил своих слуг и
99 От фр. bonhomme – простак.

   
отправился в Орлеан вместе с новоиспеченным другом.
Революция обошлась с ним странным образом. С одной
стороны, он как следует поучаствовал в спекуляциях цер-
ковными землями и сколотил приличное состояние; с  дру-
гой – увлеченность грандиозным образовательным проектом
привела его к сотрудничеству с иностранцами, что повлек-
ло за собой общественное порицание и помещение под опе-
ку. Он сбежал, а затем в истинно благородном и романтиче-
ском порыве сдался, узнав, что владелец постоялого двора
был несправедливо обвинен в пособничестве его побегу.
На этот раз он угодил прямиком в тюрьму. Но именно в
камере ему явилось откровение, которого он ждал всю свою
жизнь. Откровение, как оно часто бывает, посетило графа во
сне. Он сам описывает случившееся следующим образом:
В самый жестокий период революции я провел одну
ночь в тюрьме в Люксембурге, и во сне ко мне пришел
Карл Великий и сказал: «С начала времен еще ни один
род не удостаивался чести дать миру знаменитого
героя и великого мыслителя. Эта честь достанется
моему дому. Сын мой, твои успехи на философском
поприще не померкнут на фоне моих подвигов как
солдата и государственного деятеля…» 100
О большем Сен-Симон не мог и мечтать. Он выбрался из
тюрьмы и начал тратить накопленные деньги на собственное
образование. Этот человек желал узнать все, что только мож-
100  Manuel, op. cit., p. 40.

   
но было знать,  – он поглощал труды ученых, экономистов,
философов, политиков. Он пригласил к себе домой знато-
ков со всей Франции и оплачивал их труды, в то время как
те постоянно спрашивали себя, может ли Сен-Симон объять
доступное человечеству знание, ничего не упустив. Эта по-
пытка была в высшей степени необычным предприятием. В
какой-то момент, придя к выводу, что он недостаточно хоро-
шо разбирается в тонкостях семейной жизни, чтобы продви-
нуться в изучении общественных наук, он женился, заклю-
чив трехлетний брачный контракт. Он целый год выносил
болтовню супруги и нашествия голодных гостей, но потом
решил, что у брака как общественного института есть свои
недостатки. Поэтому он вознамерился добиться руки самой
блестящей дамы Европы, мадам де Сталь; по его мнению,
то была единственная женщина, способная понять его пла-
ны. Они даже встретились, но опыт получился неудачным:
она не отказала ему в наличии разнообразных устремлений,
но при этом не посчитала Сен-Симона величайшим фило-
софом на земле. По этой или иной причине, его энтузиазм
также иссяк.
Погоня за знанием, конечно, была полезным занятием, но
привела к полному разорению. Следствием беспечности ста-
ли колоссальные расходы, да и брак обошелся ему на удив-
ление дорого. Поначалу он был вынужден здорово сократить
расходы, а затем стал просто-напросто нищим. Сен-Симо-
ну пришлось наняться на работу переписчиком в ломбард и

   
отдаться на милость бывшего слуги, который теперь давал
ему кров. И все это время он писал, с ожесточением истор-
гая нескончаемый поток трактатов, наблюдений, петиций и
очерков жизни общества. Он отсылал свои работы влиятель-
ным людям, снабжая их жалостливыми приписками, вроде
такой:
Месье!
Я умираю от голода, будьте моим спасителем…
Уже две недели я живу на хлебе и воде… и
продал все, кроме одежды, дабы напечатать свои
работы. Именно страсть к знанию и забота о
процветании общества, желание отыскать мирные
способы разрешения кризиса, охватившего всю Европу,
и довели меня до такого печального состояния… 101
Желающих помочь не нашлось. Хотя к тому времени се-
мья назначила ему небольшую пенсию, в 1823 году он от
отчаяния стрелялся. Похоже, ему не было суждено сделать
хоть что-то как следует. Он остался жив, но лишился одного
глаза. Он протянул еще два года в болезнях и нищете, пре-
данный идеалам и гордый прожитой жизнью. Почувствовав
приближение конца, он собрал сторонников и сказал: «За-
помните: великие дела можно творить лишь с холодной го-
ловой!»
Что же совершил он сам, почему придал своим последним
часам столько пафоса?
101  Manuel, op. cit., р. 112.

   
Очень странную вещь: Сен-Симон основал новую ре-
лигию – индустриальную. Он достиг подобного успеха не
благодаря своим книгам – пусть и увесистым, но непо-
пулярным,  – публичным выступлениям или «великим де-
лам». Этому человеку удалось создать сильную организа-
цию, сплотить вокруг себя верных последователей и вну-
шить им свое видение нового общества.
То была странная религия, беспорядочная, основанная на
множестве мифов, и удивляться этому вряд ли стоит, так как
лежавшие в ее основе идеи были не очень надежным фунда-
ментом. Она не задумывалась как религия – хотя после смер-
ти основателя на свет появилась сенсимонистская церковь с
храмами во Франции, Германии и Англии. Скорее ее имеет
смысл сравнивать с орденом или братством; ученики фило-
софа носили синие одежды и называли друг друга «отцами»
и «сыновьями». В качестве дани уважения основателю они
наряжались в особенные застегивающиеся сзади жилеты, ко-
торые нельзя было снять или надеть без чужой помощи – что
подчеркивало зависимость любого человека от своих собра-
тьев. Впрочем, совсем скоро церковь выродилась в обычный
культ; поздние сенсимонисты создали свой собственный мо-
ральный кодекс, частями состоявший из аккуратно завуали-
рованных непристойностей.
Содержание проповедей Сен-Симона вряд ли шокирует
современного слушателя. Он провозглашал, что «человек
должен работать», чтобы разделять с остальными произво-

   
димые обществом блага. Но стоит взглянуть на следовавшие
из этого выводы – и оуэновское общество параллелограммов
покажется образцом ясности.
«Предположим, – писал Сен-Симон, – Франция внезапно
лишится полсотни своих лучших физиков, полсотни лучших
химиков, полсотни лучших врачей… математиков… инже-
неров…» 102 Этот список продолжался и включал в себя 3 ты-
сячи мыслителей, людей искусства и ремесленников – в чем
Сен-Симона нельзя было упрекнуть, так это в сухости изло-
жения. Каков же будет итог? Случится катастрофа, которая
лишит Францию ее души.
А теперь, писал Сен-Симон, представьте, что вместо куч-
ки умельцев, страна одним махом потеряет все сливки об-
щества: исчезнет М., брат короля, а с ним и герцог Бер-
ри, несколько герцогинь, офицеры королевской гвардии, ми-
нистры, судьи и 10 тысяч богатейших землевладельцев –
всего 30 тысяч человек. Результат? Печальный, утверждал
Сен-Симон, ведь все это прекрасные люди, но потери бу-
дут скорее личного характера – страна вряд ли пострадает.
Выполнять функции этих людей, украшающих собой обще-
ство, может бесчисленное количество сограждан. Итак, вы-
вод ясен. Именно индустриалы, трудящиеся всех видов и
уровней, а вовсе не бездельники, заслуживают наибольшего
поощрения со стороны общества. Но что же мы обнаружи-
ваем в реальности? В силу страшной несправедливости про-
102  Gray, op. cit., р. 151–152.

   
исходит нечто обратное: почти всё получают те, кто ничего
не делает.
Сен-Симон предложил выпрямить пирамиду. По сути,
наше общество напоминает гигантскую фабрику, а зна-
чит, фабричный принцип организации производства дол-
жен быть доведен до логического завершения. Правитель-
ство должно быть не политической единицей, а экономиче-
ской, то есть управлять делами, а не приказывать. Возна-
граждать надо пропорционально полезности для общества,
и тогда деньги пойдут активным работникам заводов и фаб-
рик, а не ленивым наблюдателям. Сен-Симон призывает не к
революции и даже не к социализму в нашем понимании сло-
ва. Его проповеди – одновременно и панегирик индустриаль-
ному способу организации жизни, и протест против обще-
ства, где сторонним наблюдателям достается большая часть
производимого продукта.
При этом он ни словом не обмолвился о путях решения
проблемы; поздние сенсимонисты пошли дальше своего ли-
дера и потребовали отмены частной собственности, но этого
было явно недостаточно для внятной программы социаль-
ных преобразований. Религии труда не хватало достойного
катехизиса; что толку указывать на вопиющую несправедли-
вость в распределении богатства, если нельзя посоветовать
ничего путного желающим ее исправить.
Возможно, именно отсутствием подобной программы на-
до объяснять успех человека, бывшего полной противопо-

   
ложностью Сен-Симону. В отличие от захваченного гранди-
озной идеей дворянина, Шарлем Фурье владела страсть к ме-
лочам. Как и Сен-Симону, наш мир казался ему страшно
беспорядочным, но предложенное им лечение было пропи-
сано вплоть до деталей.
Сен-Симон был искателем приключений в жизни; с Фурье
все приключения случались в воображении. Мы знаем о нем
не много. Он родился в 1772 году в семье купца из Безансо-
на и почти всю жизнь служил в торговых домах. В каком-то
смысле он не совершил никаких поступков, даже не женил-
ся. Он знал лишь две страсти: цветы и кошки. Нас интере-
сует конец его жизни, когда он в своей маленькой комнате
терпеливо ожидал визита какого-нибудь крупного капитали-
ста, который профинансирует его планы по изменению мира.
Этот мелкий торговец писал: «Я в одиночку одолел двадцать
столетий политического бессилия, и за объяснением причин
своего безграничного счастья нынешние и грядущие поко-
ления будут обращаться тоже ко мне». На его плечах лежала
такая ответственность, что он не мог позволить себе пропу-
стить появление назначенного судьбой спасителя-капитали-
ста с мешками денег наперевес. К нему так никто и не при-
шел.
Фурье, говоря деликатно, был эксцентриком. Если назы-
вать вещи своими именами, он совсем съехал с катушек.
Этот человек жил в мире собственных фантазий: считал,
что нашей планете отпущено 80 тысяч лет жизни, 40 тысяч

   
лет подъема и столько же – упадка. Посередине (забудем об
арифметике) лежали 8 тысяч лет Апогея Счастья. По Фу-
рье, мы живем в пятой из восьми стадий подъема, продрав-
шись сквозь Смятение, Дикарство, Патриархальность и Вар-
варство. Впереди лежали эпохи Гарантированности (недур-
ное пророчество) и Гармонии. Но стоит нам достичь высшей
точки, как ветер переменится, и человечество начнет нис-
хождение – обратно, через недавно пройденные стадии.
Впрочем, во время нашего продвижения вперед по эпо-
хе Гармонии все и правда начнет меняться: над полюсом по-
явится Северная Корона – она станет нагревать полюс и вы-
жмет из него мягкую росу, океан наполнится лимонадом,
шесть новых лун заменят прежнее светило. Возникнут но-
вые виды животных, куда лучше приспособленные к жизни
в Гармонии: антилев, спокойная и крайне услужливая тварь,
антикит, который станет вести корабли, а также антимед-
ведь, антижуки и антикрысы. Продолжительность человече-
ской жизни составит сто сорок четыре года, причем первые
сто двадцать лет будут посвящены исключительно утолению
потребности в сексе.
Все это плюс точнейшие описания обитателей других пла-
нет позволяет считать Фурье сумасшедшим. Возможно, он и
был таковым. Но в современном ему мире этот чудак видел
не только ужас и лишения, но и указания на способ полной
реорганизации общества.
Его рекомендации отличались необыкновенной четко-

   
стью. Общество должно быть разделено на фаланстеры –
от французского слова phalansteres ,  – включающие в се-
бя своего рода дворец, отчетливо напоминающий оэунов-
ские Кооперативные селения. Сохранилось описание самого
жилища: просторное центральное здание (убранство и раз-
мер комнат в нем четко оговорены) будет окружено поля-
ми и промышленными постройками. Посетители выбирали
бы номер, ориентируясь на размеры собственного кошелька
(еду могли приносить прямо в комнату); на выбор предла-
гались три класса, отличавшихся разной степенью уединен-
ности. Общение между постояльцами сообщало бы всему
предприятию налет культурной изысканности. Централизо-
ванное руководство обеспечит абсолютную эффективность.
Старый холостяк Фурье рисовал соблазнительные картины
успехов планового хозяйства.
Конечно, каждому придется работать хотя бы по несколь-
ко часов в день. Но все будут заняты только тем, что им по-
настоящему нравится, а значит, никто не станет отлынивать.
Таким образом, проблема грязной работы решалась очень
просто – достаточно спросить, кто хочет ее делать. Разумеет-
ся, желающими оказывались дети. В итоге Маленькие Толпы
радостно отправлялись забивать скот или шли ремонтиро-
вать дороги, словно о большем они и мечтать не могли. Спе-
циально для тех, кого не прельщала возможность побарах-
таться в грязи, создавались Маленькие Группы, чьи участни-
ки ухаживали за цветами и исправляли ошибки в речи своих

   
родителей. Работники доброжелательно конкурировали друг
с другом за право считаться лучшими; соревновались, на-
пример, производители груш и шпината; ну а затем (когда
принцип фаланги охватит весь мир и необходимые 2 985 984
фаланстера будут сооружены), развернутся и великие битвы
между изготовителями омлетов и шампанского.
Все предприятие будет выгодным до неприличия – нор-
ма прибыли достигнет 30 %. Но вся полученная прибыль бу-
дет общей: 5/12 отойдет работникам, 4/12 – собственникам
капитала, а остальное поделится между наиболее «талантли-
выми». Вчерашние работники будут с радостью приняты в
ряды совладельцев предприятия.
Какими бы диковинными и фантастичными они ни были,
фурьеристские идеи завоевали определенную популярность
даже в той цитадели практичности и здравого смысла, коей
всегда были Соединенные Штаты. В определенный момент в
стране насчитывалось более сорока фаланг, а если прибавить
оуэновские селения и разнообразные религиозные общины,
получится по меньшей мере сто семьдесят восемь утопист-
ских сообществ, в каждое входило от пятнадцати человек до
девяти сотен.
Члены отдельных коммун разительно отличались друг от
друга: одни были набожными – другие нечестивыми, од-
ни целомудренными – другие распущенными. Одни группы
управлялись капиталистами, в то время как в других царила
анархия. Назовем Трамбэлловскую фалангу в Огайо и Новые

   
Времена на Лонг-Айленде. Были и Онейда, Брук Фарм, Но-
вая Икария, а также весьма любопытная Североамерикан-
ская фаланга в Нью-Джерси, которой удалось просущество-
вать с 1843 по 1855 год, а затем уже в качестве наполови-
ну гостиницы, наполовину коммуны протянуть до 1903-го.
Здесь, как ни странно, родился литературный критик Алек-
сандр Вулкотт.
Ни одной из коммун мечты не удалось пустить корни. По-
добные идеальные конструкции и не способны противосто-
ять порокам остального мира, к тому же из всех предложен-
ных утопистами способов переустройства общества фалан-
ги находились дальше всего от реальности. Это правда, но
именно поэтому фаланги так увлекали людей. Если бы мы
могли жить в фалангах, то вряд ли отказались бы от такой
возможности. Фурье с убийственной точностью указал на
недостатки нашего мира, но его рецепты содержали слиш-
ком много неземных ингредиентов, чтобы излечивать болез-
ни простых смертных.
Не кажутся ли эти утописты обычными чудаками? Бес-
спорно, они были мечтателями, но, как говорил Анатоль
Франс, без мечтателей человечество до сих пор жило бы в
пещерах. Все они были в той или иной мере охвачены безу-
мием: даже Сен-Симон со всей серьезностью рассуждал о ве-
роятности прихода бобров на смену людям в качестве самых
разумных животных. В любом случае утописты заслуживают
нашего интереса не потому, что они были эксцентриками,

   
и не в силу богатства и привлекательности их фантазий. На
них стоит обратить внимание, потому что они были крайне
храбры, а чтобы оценить масштабы такой храбрости, нужно
как следует оценить и понять интеллектуальный климат, в
котором они существовали.
Мир, где они жили, не только был грубым и жестоким, но
и выставлял свою жестокость напоказ под видом экономи-
ческих законов. На рубеже XVIII и XIX веков знаменитый
французский финансист и государственный деятель Неккер
говорил: «Если вдруг удастся обнаружить еду противнее хле-
ба, но в два раза превосходящую его по питательным свой-
ствам, люди станут принимать пищу раз в два дня». Подоб-
ное заявление может показаться издевательским, но в нем,
бесспорно, была внутренняя логика. Грубым был сам мир, а
не населявшие его люди. Почему? Дело в том, что он управ-
лялся экономическими законами, а с ними спорить трудно
или невозможно; они просто есть, и жаловаться на прине-
сенные ими несчастья так же бесполезно, как пенять на от-
ливы и приливы, сидя на берегу моря.
Законов имелось совсем немного, но они не подлежали
обсуждению. Мы уже видели, как Адам Смит, Мальтус и Ри-
кардо сформулировали экономические законы распределе-
ния. Они объясняли не только то, как производимый обще-
ством продукт распределялся на самом деле, но и то, как
он должен быть распределен. Законы указывали, что прибы-
ли обязательно выравниваются под влиянием конкуренции,

   
рост заработков ограничен ростом населения, а с разраста-
нием общества все больший доход отходит землевладельцу в
виде ренты. И точка. Такой итог не обязательно всем нравит-
ся, но он лишь естественное следствие внутреннего устрой-
ства нашего общества: здесь нет места манипуляциям и коз-
ням отдельных личностей. Экономические законы напоми-
нали законы гравитации, и сопротивляться тем и другим бы-
ло одинаково бессмысленно. Вводный курс по экономиче-
ской теории утверждал: «Сто лет назад они [экономические
законы] были доступны лишь мудрейшим из людей. Сегодня
все впитывают их с молоком матери, и единственная слож-
ность заключается в том, что они излишне просты».
Неудивительно, что утописты доходили до таких крайно-
стей. Да, законы казались неоспоримыми, но жизнь в том
обществе, которым они повелевали, было едва ли возмож-
но выносить. Утопистам ничего не оставалось, как, набрав-
шись храбрости, заявить во всеуслышание, что вся система
должна измениться. Если это называется капитализмом, го-
ворили они, кивая в сторону прикованного к станку Робер-
та Блинкоу, позвольте нам жить по-другому – соблюдая мо-
ральные кодексы, будь то в Кооперативных селениях или в
курортной атмосфере фаланг. Реформаторский порыв уто-
пистов – а мы познакомились лишь с маленькой их частью –
шел от сердца, но не от рассудка.
Отчасти по этой причине мы и называем их утопическими
социалистами. «Утопия» была не только стоявшим в конце

   
пути идеалом – она определяла и способ движения. В отли-
чие от коммунистов они искренне пытались убедить пред-
ставителей высших слоев общества в том, что изменения об-
щественного порядка пойдут тем на пользу. Коммунисты об-
ращались к массам и призывали в случае необходимости
применять для достижения своих целей насилие; социали-
сты же искали последователей среди таких же, как они,  –
интеллигентов, мелкой буржуазии, свободомыслящих пред-
ставителей среднего класса и склонных к рефлексии дворян.
Даже Роберт Оуэн рассчитывал открыть глаза своим прия-
телям – владельцам фабрик.
Обратите внимание, что мы зовем этих людей утопиче-
скими социалистами, как бы подчеркивая, что они были
экономическими реформаторами. Искатели Утопии возник-
ли еще во времена Платона, но обращать внимание на эко-
номическую составляющую, помимо политической, они ста-
ли лишь после Французской революции. Ну а раз колыбелью
всех ужасов, с которыми они боролись, был ранний капита-
лизм, они вполне предсказуемо ополчились на частную соб-
ственность и погоню за личным богатством. Лишь единицы
задумывались о возможности реформ в рамках существо-
вавшей системы – в те времена появлялось первое, очень
расплывчатое трудовое законодательство, а слабые рефор-
мы, которые с большим трудом удавалось провести, не встре-
чали особой поддержки. Утопистам было мало реформ, они
требовали прихода нового общества, где императив «полю-

   
би ближнего своего» придет на смену примитивному обога-
щению каждого за счет другого. Краеугольным камнем про-
гресса человечества станут общинная собственность и сов-
местное владение.
В искренности утопистов не стоит сомневаться. И все же
утопистам с их прекрасными намерениями и выстроенными
по зову сердца теориями не хватало уважения окружающих.
Им была необходима поддержка человека, который всей ду-
шой был бы на их стороне, но при этом не позволял бы серд-
цу брать верх над разумом. Такой человек обнаружился в
результате крайне странного процесса – окончательного об-
ращения в социализм самого выдающегося, по общему мне-
нию, экономиста той эпохи, Джона Стюарта Милля.
Все персонажи этой главы были довольно странными
людьми, но, пожалуй, Дж.-С. Милль 103 заслужил эту харак-
теристику как никто другой. Его отец Джеймс Милль – ис-
торик, философ, автор многочисленных очерков и близкий
друг Рикардо и Иеремии Бентама – был одним из выдаю-
щихся умов начала девятнадцатого столетия. Джеймс Милль
имел определенное мнение почти обо всем, и особенно об
образовании. Фантастическое преломление эти мнения по-
лучили в голове его сына, Джона Стюарта Милля.
Джон Стюарт Милль родился в 1806 году. В 1809-м (да,
103   См.: Johh Stuart Mill, Autobiography // Collected Works of John Stuart Mill
(Toronto: University of Toronto Press, 1981), vol. I.

   
именно так, а не в 1819-м) он начал изучать греческий язык.
К семи годам он прочел большинство диалогов Платона. На
следующий год приступил к освоению латыни, параллель-
но проглотив Геродота, Ксенофонта, Диогена Лаэртского и
– частично – Лукиана. В период с восьми до двенадцати
лет он одолел Вергилия, Горация, Ливия, Саллюстия, Ови-
дия, Теренция, Лукреция, Аристотеля, Софокла и Аристо-
фана, а также овладел геометрией, алгеброй и дифференци-
альным исчислением. Он успел написать историю Древнего
Рима, краткую историю Древнего мира, историю Голландии
и немного стихов. «Я никогда не писал на греческом, даже в
прозе, и лишь чуть-чуть – на латыни, – сообщал он на стра-
ницах своей знаменитой «Автобиографии». – Дело не в том,
что мой отец недооценивал важность подобных занятий…
на них просто не оставалось времени». 104
В зрелом возрасте – двенадцати лет – Милль приступил
к изучению логики и погрузился в работы Гоббса. К трина-
дцати он произвел на свет полный обзор всех достижений в
области политической экономии.
Это было странное, а по нашим меркам и просто ужас-
ное воспитание. Выходных не было, «ведь они могли от-
бить навык работы и привить вкус к праздности», 105 не бы-
ло друзей, как, впрочем, и осознания, что применяемые в
его образовании и воспитании методы существенно отлича-
104  Mill, Autobiography , vol. I. р. 17, 19. 105  Ibid., р. 39.

   
ются от общепринятых. Потрясает не то, что впоследствии
Милль создал великие труды, – поразительно, что ему вооб-
ще удалось остаться цельной личностью. На третьем десят-
ке с ним и правда приключился нервный срыв: тонкий и де-
ликатный мир работы и интеллектуальных усилий, с ранних
лет бывший его единственным прибежищем, внезапно пока-
зался пустым и перестал радовать. В то время как остальные
юноши открывали для себя красоту, присущую мыслитель-
ной деятельности, бедняга Милль свыкался с тем, что краси-
вой может быть красота как таковая. Некоторое время он бо-
ролся с охватившей его меланхолией, затем взялся за чтение
Гёте, Вордсворта и Сен-Симона, людей, уделявших сердцу
не меньше внимания, чем его отец – голове. И тут он встре-
тил Гарриет Тейлор.
К сожалению, вместе с ней он встретил и мистера Тейло-
ра. Но это было уже не важно; Гарриет и Милль полюбили
друг друга и в течение двадцати лет переписывались, путе-
шествовали и даже жили вместе – и все это (если верить их
письмам) в абсолютной целомудренности. После смерти ми-
стера Тейлора их уже ничего не сдерживало, и они пожени-
лись.
Они были потрясающей парой. Гарриет (а затем и ее дочь
Хелен) сопровождала Милля в его начавшемся слишком
поздно эмоциональном перерождении; они открыли ему гла-
за на права женщины и, что даже важнее, на права человека
вообще. Рассуждая о своей жизни уже после смерти жены,

   
он так оценил их влияние на себя: «Если кто пожелает, сей-
час или потом, обратить внимание на меня и мои труды, он
не должен забывать, что они были продуктом не одного ра-
зума и сознания, но трех». 106
Милль, как мы знаем, изучил всю доступную на то время
политическую экономию к тринадцати годам. Труд всей его
жизни, «Основы политической экономии» в двух великолеп-
ных томах, увидел свет лишь тридцать лет спустя. Склады-
вается впечатление, что все эти тридцать лет без остатка бы-
ли посвящены сбору и обработке знаний, необходимых для
написания подобной книги.
Книга эта покрывает абсолютно все аспекты предмета:
в ней идет речь о ренте, оплате труда, ценах и налогах и про-
черчиваются пути, впервые открытые Смитом, Мальтусом и
Рикардо. Но нет, перед нами не очередное изложение док-
трин, к тому времени возведенных в ранг догм. На страницах
этого труда содержится и открытие, важность которого, по
Миллю, трудно переоценить. Как и многие великие догад-
ки, эта была очень проста. Милль всего лишь заявил, что ис-
тинным предметом изучения экономической теории являет-
ся не распределение существующего богатства, а производ-
ство нового.
Его мысль действительно предельно ясна: экономические
законы производства тесно связаны с природой. Труд оказы-
вается более или менее производительным не случайно, да и
106  Mill, Autobiography , vol. I. р. 265.

   
такой феномен, как убывающая производительность земли,
не является следствием чьей-либо прихоти или осознанного
выбора. С ограниченностью природных ресурсов надо счи-
таться, и экономические правила поведения, указывающие
нам, как достичь максимальной отдачи от своего труда, на-
столько же обезличены и абстрактны, как законы расшире-
ния газов или взаимодействия определенных веществ.
Но – и, пожалуй, это самое большое «но» во всей эконо-
мической теории – эти самые экономические законы не име-
ют никакого отношения к распределению. Сделав все от се-
бя зависящее в производстве богатства, мы вольны распо-
ряжаться полученным продуктом так, как нам заблагорас-
судится. «Человечество, вместе или поодиночке,  – пишет
Милль,  – может использовать уже произведенные блага по
своему усмотрению. По желанию – передать в чье угодно
владение, на каких угодно условиях… Даже тот продукт, что
индивид произвел самостоятельно, без посторонней помо-
щи, останется с ним лишь с соизволения общества. Этот про-
дукт может отобрать не только общество в целом, но и от-
дельные его члены – и они будут это делать, если, конечно,
общество… не наймет за отдельную плату людей, которые
не допустят отчуждения его собственности. Следовательно,
распределение богатства зависит от законов и обычаев, ко-
им подчиняется общество. Правила, согласно которым оно
будет разделено, полностью зависят от мнений и пожеланий
правящего класса и сильно отличаются от страны к стране и

   
от эпохи к эпохе – и могли бы отличаться еще сильнее, будь
на то воля людей…» 107
Это был прямой удар по последователям Рикардо, пре-
вратившим его объективные открытия в смирительную ру-
башку, связывавшую общество. Сказанное Миллем нельзя
истолковать двояко. «Естественный» результат действий об-
щества – низкая оплата труда, одинаковые прибыли и рас-
тущие ренты? Пусть так. Если такой «естественный» итог
не устраивает само общество, достаточно лишь внести из-
менения в собственные действия. Общество может облагать
налогом и субсидировать, оно способно отбирать у одних и
перераспределять отобранное в пользу других. В результа-
те все богатство может как оказаться в руках короля, так и
пойти на благотворительность в гигантских масштабах. Об-
щество может уделять должное внимание системе стимулов
или – на свой страх и риск – игнорировать ее. Но в любом
случае не имеет смысла вести речь о «правильном» распре-
делении – по крайней мере, экономисты не могут на него
указать. При дележе общественного экономического пиро-
га все ссылки на «законы» были обречены: в реальности су-
ществовали лишь люди, распределявшие результаты своего
труда так, как им хотелось. На самом деле открытие было
не настолько великим, как того хотелось бы самому Миллю.
Как довольно скоро заметили более консервативные эконо-
мисты, стоит человеку вмешаться в процесс распределения,
107  Mill, Autobiography , vol. II, р. 199, 200.

   
как он автоматически нарушит и производственный про-
цесс: стопроцентный налог на прибыли, несомненно, ока-
жет сильнейшее влияние на количество произведенного, а
не только на то, кому оно достанется. Да и, как позже отме-
тит Маркс, пусть и исходя из своих принципов, производ-
ство и распределение невозможно разграничить так четко,
как это сделал Милль. В отдельных обществах процесс опла-
ты не существует в отрыве от производственного процесса;
так, в феодальных обществах нет «заработных плат», а в об-
ществах капиталистических отсутствует дань.
На Милля обрушились критики справа и слева, утвер-
ждавшие, что общество может изменять структуру распре-
деления лишь до некоторой степени – гораздо меньшей, чем
подразумевал Милль. И все же сбрасывать со счетов откры-
тие Милля было бы так же неправильно, как и преувеличи-
вать его важность. Само существование пределов перерас-
пределения означает, что у нас есть пространство для ма-
невра и капитализм подвластен реформированию. Действи-
тельно, «новый курс» Рузвельта и особая форма капитализ-
ма, утвердившаяся в странах Скандинавии, являются живым
примером того, как общество в соответствии с идеями Мил-
ля изменяет «естественные» для него процессы под влия-
нием собственных моральных ценностей. Да, изменения бы-
ли довольно незначительны, но трудно отрицать, что теории
экономиста прошли для общества бесследно.
Вне всяких сомнений, для современников идеи Милля

   
стали глотком свежего воздуха. Моральная чистота его воз-
зрений была тем более примечательна в эпоху господства са-
модовольства и лицемерия. К примеру, описав на страни-
цах своих «Основ…» различия между Производством и Рас-
пределением, он перешел к обсуждению модных тогда «ком-
мунистических» проектов, предложенных рядом реформа-
торов-утопистов, – но, стоит отметить, не Марксова комму-
низма, о чьем существовании Милль и не подозревал.
Милль по очереди рассмотрел претензии, выдвинутые
против подобных «коммунистических» проектов, и нашел
их хотя бы отчасти справедливыми. Его вердикт по этому во-
просу содержался в абзаце, который иначе как поразитель-
ным и не назовешь:
Если… нам предстоит совершить выбор
между Коммунизмом с его возможностями и
нынешним положением вещей с его страданием
и несправедливостью, если институт частной
собственности неизбежно несет в себе распределение
продукта труда практически в обратной пропорции
относительно самого труда – наибольшую часть
тем, кто вообще никогда не работал, часть
поменьше тем, кто практически не работал, и
так далее, причем вознаграждение убывает по мере
того, как труд становится все более тяжким и
менее удовлетворительным, в результате чего самый
утомительный ручной труд не может гарантировать
получения даже необходимых для выживания благ;

    так вот, если мы выбираем между этим порядком
и Коммунизмом, то все недостатки последнего, более
крупные и поменьше, обращаются в пыль. 108
Но, поспешил добавить Милль, выбор перед нами стоит
несколько иной. Он предполагал, что принцип частной соб-
ственности еще не успел как следует проявить себя. Господ-
ствующие в Европе законы и институты до сих пор отража-
ют жестокие нравы феодального прошлого, а не дух реформ,
и осуществить реформы можно, лишь применяя те самые
принципы, о которых он и писал.
Таким образом, Милль остановился в шаге от защиты ре-
волюционных преобразований по двум причинам. Во-пер-
вых, в грубостях и невзгодах повседневной жизни он видел
необходимый выход для людской энергии.
Должен признаться, что я не симпатизирую
тем, кто считает, будто борьба за существование
является естественным состоянием человеческого
рода, будто давка, толкотня, работа локтями и
хождение по головам – на чем основан нынешний
общественный порядок – делают его лучшим из
всех возможных или по крайней мере являются
неотъемлемой частью этой фазы промышленного
развития. 109
Но, презирая стяжательство, Милль видел и его пользу:
108  Mill, Autobiography , vol. III, p. 754. 109  Mill, Autobiography , vol. III, p. 207.

   
Несомненно, человеческая энергия должна найти
свое применение в борьбе за богатство, как раньше
в военных противостояниях,  – до тех пор, пока
лучшие умы не обучат остальных тому, что знают, –
в противном случае людские навыки заржавеют и
потеряют свою ценность. Если умы недостаточно
изящны, им не нужны изящные побуждения к
действию. 110
Была и вторая, пожалуй, более убедительная причина.
Взвешивая все за и против касательно идеального общества
коммунизма, Милль столкнулся с трудностью и написал о
ней так:
Вопрос в том, сохранится ли простор для
индивидуальности и характера; не станет ли
общественное мнение тяжелым ярмом на шее
необычных людей; не приведет ли полная зависимость
каждого члена общества от всех остальных, вкупе
с наблюдением всех за каждым в отдельности, к
измельчанию, вырождению всех мыслей, чувств и
действий в однородную массу… Ни одно общество, где
эксцентричность является достаточной причиной для
упреков, не может считаться здоровым. 111
Это говорит уже «политическая» часть Милля, впослед-
ствии – автора трактата «О свободе» – может быть, величай-
110  Ibid. 111  Mill, Autobiography , vol. II, р. 209.

   
шего из его произведений. Но нас интересует прежде всего
Милль-экономист. Его «Основы…» были несравненно боль-
ше, чем очередное исследование возможностей реформы об-
щества. На их страницах содержалась грандиозных разме-
ров модель, предрекавшая капитализму определенную тра-
екторию развития,  – в этом Милль повторял тех же Смита
и Рикардо. Но вот конечная точка этой траектории замет-
но отличалась от всех предыдущих прогнозов. Как мы виде-
ли, Милль верил прежде всего в возможность изменения об-
щественного поведения. Следовательно, он отказался при-
нимать как данность тот факт, что склонность людей к про-
должению рода практически лишает рабочий класс шансов
на заметное улучшение качества жизни. По Рикардо, имен-
но этот механизм обрекал нас на вечно жалкое существова-
ние. Сам Милль считал, что достаточно дать низшим клас-
сам элементарное представление о подстерегающей их маль-
тузианской угрозе, и они добровольно ограничат свою чис-
ленность.
Именно в тот момент, когда Милль отбрасывал влияние
численности населения на заработки, его модель начинала
резко расходиться с конструкциями Смита и Рикардо. Ко-
нечно, процесс накопления подстегнет заработки, но на этот
раз толпы детей не выбегут на улицы, предотвращая давле-
ние возросших зарплат на прибыли. А значит, оплата труда
возрастет, а накоплению капитала придет конец. Таким об-
разом, система, по Миллю, достигнет высокого, но стабиль-

   
ного уровня развития, что, несомненно, произошло бы и в
моделях Смита и Рикардо, не будь в них заложена уверен-
ность в неутолимой жажде размножения.
Различия на этом не заканчиваются. Милль воспринима-
ет этот стабильный уровень не как логичный итог капитализ-
ма и экономического прогресса, но как первую стадию соци-
ализма, на которой человечество наконец перестанет гнать-
ся за экономическим ростом и обратит внимание на край-
не важные вопросы свободы и справедливости. А сама ста-
бильность общества будет располагать к великим преобра-
зованиям. Государство предотвратит присвоение землевла-
дельцами не заработанных ими денег, а также будет изымать
наследство посредством налогообложения. Ассоциации ра-
бочих придут на смену формам организации производства,
в рамках которых люди находились в подчинении у хозяев.
Эти ассоциации займут свое место исключительно благодаря
конкурентным преимуществам. Бывшие собственники про-
дадут свои владения работникам и устранятся, довольству-
ясь ежегодной рентой. Капитализм постепенно исчезнет.
Что это, очередная утопия? Глядя на невиданный эконо-
мический рост, начавшийся одновременно с последним из-
данием «Основ…» и растянувшийся на целое столетие, мож-
но лишь посмеяться над Миллем, считавшим, будто Англия
(а значит, и весь мировой капитализм) находится на «рассто-
янии вытянутой руки» от описанной им стабильности. И все
же мы не можем отмести пророчества Милля как типичную

   
для викторианской Англии выдачу желаемого за действи-
тельное – достаточно бросить мимолетный взгляд на про-
блемы, ожидающие капитализм в течение ближайших поко-
лений, а также учесть степень, в которой ряду капиталисти-
ческих стран, включая Голландию и скандинавскую трои-
цу, удалось интегрировать в свое экономическое устройство
заметную долю социальной ответственности. Проигнориро-
вать аргументы Милля несложно, может быть, именно пото-
му, что он был настоящим викторианцем: его сдержанный
стиль и особое внимание к аргументации вряд ли увлекут
современного читателя. Как бы то ни было, если Милля вы-
вели через парадную дверь, это совсем не значит, что он не
сможет явиться вновь, на сей раз через черный ход.
Так давайте же достойно с ним попрощаемся. Он прожил
до 1873 года и в старости был окружен абсолютным почте-
нием, граничившим с обожанием. Этот человек дал людям
надежду и избавил от опасений за свое будущее, которые им
привили Мальтус и Рикардо, и его реверансы в сторону со-
циализма были забыты и прощены. В конце концов, многие
из защищавшихся им идей находили отклик не только у со-
циалистов: взять хотя бы налогообложение рентных доходов,
налог на наследство и создание рабочих кооперативов. Идея
профессиональных союзов не вызывала у него особого энту-
зиазма, и уважаемые члены общества вполне разделяли по-
добное мнение. Провозглашенная им доктрина была самой
что ни на есть английской: оптимистичная, реалистичная,

   
она избегала радикальных предложений, а в постепенности
преобразований видела залог успеха.
«Основы политической экономии» были очень успешной
книгой. Еще при жизни автора довольно дорогой двухтом-
ник переиздали семь раз. Один раз, и в этом весь Милль, он
за свой счет издал свой труд в одном томе, так что тот стал
доступен представителям рабочего класса. Еще до его смер-
ти было распродано пять тиражей в более дешевом оформ-
лении. Милль стал Великим Экономистом своего времени;
о нем говорили как об истинном наследнике Рикардо, а ино-
гда и весьма лестно сравнивали с самим Адамом Смитом.
Даже если оставить за рамками его экономическую дея-
тельность, этого человека было трудно не уважать. В допол-
нение к труду «О свободе» Милль написал «Логику», «Раз-
мышления о представительной форме правления» и «Ути-
литаризм» – и все эти труды стали классическими. С остро-
той его ума могла соперничать лишь необыкновенная доб-
рота. Когда Герберт Спенсер, бывший вечным оппонентом
Милля по части философии, хотел было отказаться от заду-
манной им серии книг об эволюции общества в силу стес-
ненных финансовых обстоятельств, Милль предложил свою
помощь. «Я прошу Вас не считать это личным одолжением, –
писал он, – хотя даже будь оно таковым, я был бы очень рад
иметь возможность сделать его. Но все это не имеет никако-
го отношения к делу – это всего лишь предложение сотруд-
ничества на благо общества, и вложенные в него Ваши уси-

   
лия и Ваше здоровье трудно переоценить». 112
Жест типичнейший для Милля. Его воображение занима-
ли лишь жена, привязанность к которой, по мнению многих
друзей, граничила со слепотой, и поиск истины. В опреде-
ленный момент Милль был избран в парламент, и звучавшая
в его речах тема защиты прав человека явно опережала вре-
мя; он терпел поражение за поражением, но это нисколько
не поколебало его позиций. Он говорил и писал только то,
что на самом деле думал, и ему было важно одобрение лишь
одного человека – Гарриет.
После смерти матери их дочь Хелен стала настолько же
незаменимой для отца. Благодарный Милль писал в «Авто-
биографии»: «Безусловно, никто и никогда не был так удач-
лив, чтобы после такой потери вытянуть еще один счастли-
вый билет в лотерее жизни». 113 Последние годы этот удиви-
тельно мудрый и великий человек провел вместе с Хелен в
Авиньоне, неподалеку от того места, где была похоронена
Гарриет.
Ну и последнее совпадение. Его замечательный труд по
экономической теории, прославлявший прогресс и возмож-
ности мирных преобразований и улучшений, был опублико-
ван в 1848 году. Возможно, не будучи эпохальной сама по
себе, эта книга возвестила о смене эпох. По странной при-
хоти судьбы другая, куда менее объемная книга – по сути,
112  Mill, Autobiography , vol. I, p. 1146. 113  Ibid., р. 226.

   
короткий очерк – увидела свет в том же году. Она называ-
лась «Коммунистический манифест», и содержавшиеся на
ее страницах мысли и идеи не оставили камня на камне от
того спокойного и восхитительного в своей рассудительно-
сти мира, который воспевал Джон Стюарт Милль.

   
 
Глава 5
Неумолимая система
Карла Маркса
 
«Манифест…» открывался поистине зловещими строка-
ми: «Призрак бродит по Европе – призрак коммунизма. Все
силы старой Европы объединились для священной травли
этого призрака: папа и царь, Меттерних и Гизо, французские
радикалы и немецкие полицейские». 114
В том, что призрак существовал, не могло быть сомнений:
1848-й был ужасным годом для старого порядка на конти-
ненте. 115 Воздух был буквально пропитан революционными
настроениями, а земля начинала трястись под ногами огром-
ных масс людей. В какой-то момент – очень ненадолго – по-
казалось, что режим может рухнуть. Во Франции дородный
Луи Филипп боролся с кризисом до тех пор, пока не был
вынужден отречься и искать убежища на своей вилле в Сур-
рее. Парижские рабочие восстали, и очень скоро над город-
114  Karl Marx, Friedrich Engels, The Manifesto of the Communist Party // Collected
Works (Moscow: Progress Publishers, 1976), vol. VI, p. 481. (Здесь и далее русские
переводы цитируются по изданию: Маркс К., Энгельс Ф. Собрание сочинений.
Издание 2-е.)115  См.: Priscilla Robertson, Revolutions of 1848 : A Social History (Princeton, N.J.:
Princeton Univ. Press, 1948).

   
ской ратушей реял красный флаг. В Бельгии перепуганный
монарх сам заговорил об отречении. В Берлине выросли бар-
рикады и на улицах был слышен свист пуль. В Италии толпы
крушили все на своем пути; в Праге и Вене лидеры восста-
ний брали пример с Парижа, и города оказывались под их
контролем.
«Коммунисты считают презренным делом скрывать свои
взгляды и намерения, – провозглашал «Манифест…». – Они
открыто заявляют, что их цели могут быть достигнуты лишь
путем насильственного ниспровержения всего существую-
щего общественного строя. Пусть господствующие классы
содрогаются перед Коммунистической Революцией. Проле-
тариям нечего в ней терять кроме своих цепей. Приобретут
же они весь мир».
Правящие классы и правда дрожали – и видели коммуни-
стическую угрозу повсюду. Нельзя сказать, что их страхи бы-
ли беспочвенны. Во французских плавильнях рабочие рас-
певали песни протеста под аккомпанемент ударов своих ку-
валд. Объезжавший фабрики немецкий поэт-романтик Ген-
рих Гейне заметил, что «воистину люди нашего круга не в
состоянии прочувствовать дьявольских ноток, коими полны
эти песни». 116
Сколько бы энергии ни содержалось на страницах «Ма-
нифеста…», дьявольские нотки не были призывом к комму-
116  Я не сумел обнаружить первоисточник, но господин Фред Уайтхед полагает,
что эти слова содержатся во вступлении Гейне к «Лютеции» (1854).

   
нистической революции – они были рождены отчаянием и
болью. На деле всю Европу душила реакция, на фоне кото-
рой ситуация в Англии казалась идиллической. Джон Стю-
арт Милль писал, что у французского правительства «нет
надежд на улучшение… оно движимо лишь самыми отвра-
тительными и эгоистичными мотивами». Франция не была
уникальной страной в этом смысле. Что касается Германии –
на дворе было четвертое десятилетие XIX века, а Пруссия до
сих пор не могла похвастаться наличием парламента, свобо-
ды слова или свободы собраний. В стране не было независи-
мой прессы и суда присяжных, не говоря уже о терпимости
по отношению к взглядам, хотя бы немного расходившимся с
замшелыми представлениями об идущей от бога император-
ской власти. Италия была неряшливо скроена из застрявших
в прошлом княжеств. Историк де Токвиль описывал никола-
евскую Россию как «оплот деспотизма в Европе» (несмотря
на визит царя в оуэновский Нью-Ланарк).
Будь это отчаяние собрано в кулак и направлено в нуж-
ную сторону, дьявольские нотки могли стать по-настоящему
революционными. На деле же восстания были беспорядоч-
ными, плохо организованными и бесцельными; стоило одер-
жать первые победы, как вставал вопрос о дальнейших дей-
ствиях, и тут старый режим, не мешкая, возвращался на свое
место. Революционный запал спадал, а где-то и просто был
уничтожен. Ценой десяти тысяч жизней национальная гвар-
дия разогнала парижские толпы, во главе нации встал Луи

   
Наполеон, а Вторая республика уступила место Второй им-
перии. Народ Бельгии решил, что лучше уж предложить ко-
ролю остаться; тот с удовольствием принял предложение, от-
менив свободу собраний. Артиллерийские обстрелы выби-
ли австро-венгерских восставших из их укрытий, а немец-
кая конституционная ассамблея, до этого бойко обсуждав-
шая вопросы республиканского правления, сначала раздели-
лась на враждующие фракции, а затем и вовсе позорно пред-
ложила Фридриху Вильгельму iv Прусскому взять контроль
над страной. Словно желая окончательно унизить своих со-
граждан, монарх объявил, что он не примет корону из рук
каких-то оборванцев.
Революция завершилась. Жестокая и кровавая, она не
привела к однозначному результату. На исторической сцене
появились новые лица, но порядок вещей не изменился ни
на йоту.
У маленькой группки лидеров рабочего класса, только что
образовавших Союз коммунистов, не было поводов для от-
чаяния. Что верно, то верно, революция, с которой они свя-
зывали столько надежд, выдохлась, а рассыпанные по все-
му континенту радикальные движения подвергались все бо-
лее тяжелым преследованиям. Но это было не столь важно.
Согласно их пониманию истории, восстания 1848 года были
лишь репетициями грандиозного спектакля, а его премьер-
ный показ уже не за горами, и в успехе сомневаться не при-
ходится.

   
Союз только что отпечатал программу своих намере-
ний, названную «Манифестом Коммунистической партии».
Изобиловавший хлесткими фразами и остротами «Мани-
фест…» был написан не только затем, чтобы распалить бу-
дущих революционеров или присоединиться к беспорядоч-
ному хору протестующих против нынешнего порядка. Его
авторы предлагали нечто иное: философию истории, делав-
шую коммунистическую революцию не просто предпочти-
тельным, но и неизбежным исходом. В отличие от утопистов,
также желавших изменить общество в соответствии со сво-
ими взглядами, коммунисты не рассчитывали на сострада-
ние людей или склонность последних к строительству воз-
душных замков. Вместо этого они предлагали тем связать
свои судьбы со звездой, а затем лишь следить, как эта звезда
неумолимо движется по небу. Прошли времена противосто-
яний, в ходе которых победитель выявлялся на основании
моральных качеств или особенно сильной ненависти к су-
ществующему порядку. Взору читателя представал хладно-
кровный анализ того, какая сторона на самом деле победит,
ну а поскольку этой стороной был пролетариат, его лидерам
оставалось лишь немного подождать. Так или иначе, они не
могли проиграть.
Хотя «Манифест…» изначально был программой на бу-
дущее, реальное развитие событий удивило бы и его созда-
телей. Они были готовы ждать – но не семьдесят лет. Уже то-
гда они пристально всматривались в карту Европы, пытаясь

   
определить возможный очаг революции. Им даже в голову
не приходило обратить свое внимание на Россию.
Как всем прекрасно известно, «Манифест…» был дети-
щем злого гения – Карла Маркса. Если быть точнее, этот те-
перь знаменитый текст родился в результате сотрудничества
Маркса с потрясающим компаньоном, соотечественником,
помощником и коллегой – Фридрихом Энгельсом.
Это были интересные и, безо всяких сомнений, очень зна-
чительные люди. К сожалению, довольно скоро они пере-
стали быть просто людьми и превратились в фигуры. По
меньшей мере до окончательного провала социалистическо-
го эксперимента миллионы людей воспринимали Маркса как
духовного лидера калибра Христа и пророка Мухаммеда, а
Энгельсу, таким образом, отводилась роль своего рода свя-
того Павла или святого Иоанна. Сотрудники московского
Института Маркса – Энгельса склонялись над их работами
с тем благоговением, что высмеивалось в экспозициях нахо-
дившихся неподалеку музеев атеизма. Возведенные в ранг
святых в сталинской России и – в меньшей степени – в мао-
истском Китае, всему западному миру они казались дьяволь-
ским отродьем.
И то и другое несправедливо, потому как эти люди не бы-
ли ни ангелами, ни демонами. Да и работам их далеко до
Священного Писания, хотя и проклятий они не заслужили.
Они относятся к великой череде экономических трудов, ко-

   
торым удалось упростить, осветить и прояснить нам устрой-
ство мира, и, как и все книги с этой полки, Марксовы не
лишены своих недостатков. Разумеется, для мира интересен
был прежде всего Маркс-революционер. Но даже в его от-
сутствие обязательно нашлись бы другие социалисты и про-
возвестники грядущего общества. Истинный вклад Маркса
и Энгельса, не потерявший своего значения и сейчас, со-
стоит отнюдь не в их не слишком успешной революцион-
ной деятельности. Политическая экономия Маркса – вот что
на самом деле нужно понять и принять капитализму. Имен-
но пророчество его неизбежной гибели стало самым важ-
ным следом, оставленным Марксом в истории нашего мира.
Именно эта идея стала фундаментом для огромного здания
коммунизма, и именно ее недостатки в конечном счете при-
вели к его разрушению.
Но давайте познакомимся с этими людьми поближе. 117
Внешне они были почти полной противоположностью
друг другу. Маркс выглядел как революционер. За глубо-
ко посаженные, часто моргающие глаза и темную кожу де-
ти прозвали его Мавром. Маркс мог напугать кого угодно:
коренастый, плотно сбитый, с закрывающей половину лица
бородой. Он не был аккуратистом; по всему дому валялись
117   См.: Edmund Wilson, To the Finland Station (New York: Farrar, Strauss &
Giroux, 1940, 1972); Franz Mehring, Karl Marx (Ann Arbor, Mich.: University of
Michigan Press, 1962); David McLellan, Karl Marx: His Life and Thought (New York:
Harper & Row, 1973).

   
груды бумаг, внутри в клубах разъедавшего глаза табачного
дыма, закутанный в грязные одежды, восседал сам Маркс.
Энгельс же, напротив, вполне мог сойти за представителя
люто ненавидимой им буржуазии. Высокий блондин с фигу-
рой, выдававшей в нем любителя фехтования, он с удоволь-
ствием охотился с собаками, а однажды даже переплыл реку
Везер четыре раза подряд.
Они различались не только внешне; трудно найти и два
менее схожих характера. Веселый и наблюдательный Эн-
гельс обладал быстрым и гибким умом; говорят, он худо-бед-
но мог изъясниться на двадцати языках. Он отнюдь не гну-
шался маленьких радостей жизни вроде хорошего вина. Ин-
тересно, что, несмотря на свой длительный роман с проле-
тариатом, он довольно долго (и безуспешно) пытался дока-
зать, что его вполне скромного происхождения возлюблен-
ная Мэри Бёрнс (а после смерти Мэри – ее сестра Лиззи) на
самом деле является родственницей шотландского поэта Ро-
берта Бёрнса.
Марксу же легкости явно недоставало. Он был идеаль-
ным немецким ученым – неторопливым, внимательным к де-
талям – и неисправимым, до болезненности, перфекциони-
стом. Энгельсу ничего не стоило написать трактат, Маркс же
корпел над своими трудами долгие годы. В то время как Эн-
гельса ставил в тупик лишь арабский язык с его четырьмя
тысячами глагольных корней, Маркс и после двадцати лет
практики разговаривал по-английски с тяжелым тевтонским

   
акцентом. Его очень просто представить в тот момент, ко-
гда он испытывал тяжелый «шчок» от тех или иных собы-
тий. Несмотря на эти особенности, интеллектуальное пер-
венство принадлежало именно Марксу; у Энгельса была ши-
рота охвата, случались озарения, но в поисках истинной глу-
бины надо обращаться к его старшему товарищу.
Их вторая встреча произошла в Париже в 1844-м, и эту
дату можно смело считать началом их сотрудничества. Во-
обще говоря, Энгельс зашел к Марксу с просьбой, но они на-
шли столько тем для разговора, что их беседа растянулась на
десять дней. Трудно назвать работу одного, которая не была
бы так или иначе отредактирована другим или хотя бы об-
суждена с другим, а их переписка занимает много томов.
Они пришли к встрече в Париже разными путями. Отец
Энгельса был довольно ограниченным и набожным челове-
ком, последователем идей Кальвина; он держал небольшое
производство в Рейнланде. Стоило юному Фридриху про-
явить вкус к поэзии, как он тут же был послан в Бремен изу-
чать экспортное дело, деля кров со священником, – по мне-
нию Каспара Энгельса, не было лучших лекарств для роман-
тической души, чем религия и деньги. Энгельс подошел к
своим занятиям ответственно, но внутри у него уже бурли-
ли революционные чувства, а его легкая натура никак не со-
ответствовала строгим отцовским стандартам. Когда он по
долгу службы отправлялся в доки, его внимание привлекали
не только каюты первого класса «из красного дерева с золо-

   
тыми вставками», но и «бедняки, живущие в той же тесноте,
что и булыжники на мостовой». 118 Он погрузился в чтение
тогдашней радикальной литературы и к двадцати двум годам
обратился в «коммунизм»  – тогда это слово не имело чет-
кого определения; пожалуй, было известно, что коммунисты
отвергают идею частной собственности как фундамента эко-
номической организации общества.
Затем он отправился в Манчестер, чтобы поработать
на отцовском текстильном предприятии. Манчестер, как и
бременские суда, казался Энгельсу лишь фасадом. Наряд-
ные улицы изобиловали магазинами, а пригороды окружали
центр кольцом прекрасных вилл. Но за всем этим скрывался
другой Манчестер. Его было почти незаметно за первым, так
что владельцы заводов и фабрик могли даже не подозревать
о его существовании. Обитавшие в грязи другого Манчесте-
ра люди от отчаяния обращались к джину и религии, и толь-
ко настойка опия помогала им и их детям забыть об окружа-
ющем мире, где не было надежды, но лишь одна жестокость.
Энгельс уже видел нечто подобное в фабричных городках
своей малой родины, но на этот раз он изучил весь Манче-
стер, до последней лачуги и спавшего в ней пьяницы. Впечат-
ления Энгельса довольно скоро перекочевали на страницы
«Положения рабочего класса в Англии в 1844 году», самого
сурового приговора, когда-либо вынесенного миру промыш-
ленных трущоб. Однажды в разговоре с одним приятелем он
118  Wilson, op. сit., p. 157.

   
завел речь об ужасных условиях жизни в этом месте и ска-
зал, что никогда не видел «настолько плохо устроенного го-
рода». Молча выслушав его, собеседник отвечал: «И все же
здесь делается уйма денег. Удачного дня, сэр». 119
Теперь он писал почти без остановки, строча трактаты,
выставлявшие великих английских экономистов апологета-
ми режима, пока наконец один из его трудов не привлек вни-
мание молодого человека по имени Карл Маркс, редактора
парижского философского журнала радикального толка.
В отличие от Энгельса, Маркс происходил из либераль-
ной, если не радикальной среды. Родившийся в 1818 году в
немецком городе Трире Маркс был вторым сыном преуспе-
вающей еврейской пары, вскоре принявшей христианство –
чтобы Генрих Маркс встречал меньше преград в своей адво-
катской практике. Он был весьма уважаемым человеком и
даже дослужился до юстицрата (почетного звания, дававше-
гося лишь самым заслуженным юристам), но в юности был
завсегдатаем запрещенных сходок и поднял немало тостов за
республиканскую Германию. Именно он ввел в рацион сво-
его юного сына Вольтера, Локка и Дидро.
Генрих Маркс надеялся, что сын будет изучать право. Но
стоило Карлу попасть в Боннский, а затем и Берлинский
университет, как он очутился в самом центре философских
дискуссий, охвативших тогдашнее общество. Предложенная
философом Гегелем система была поистине революционной,
119  Wilson, op. сit., p. 163.

   
и консервативная немецкая академическая среда расколо-
лась надвое. Согласно Гегелю, в основе жизни лежит измене-
ние. Каждая идея, каждая сила с необходимостью порожда-
ет собственную противоположность лишь затем, чтобы впо-
следствии слиться с ней в «единое» целое, и этот процесс
бесконечен. Вся история, продолжал философ, по сути лишь
скопление таких конфликтующих и мирящихся идей и сил.
Изменение – диалектическое изменение – является неотъем-
лемой частью нашего мира. Правила не касаются лишь Прус-
сии; ее правительство, по словам самого Гегеля, это что-то
вроде «истинного наместника Бога на земле». 120
Молодой студент воспринял это как вызов. Он присоеди-
нился к интеллектуальному кругу младогегельянцев, где об-
суждались такие смелые темы, как атеизм и теоретический
коммунизм в рамках Гегелевой диалектики, и решил стать
философом. Это и случилось бы, не вмешайся представляв-
шее Бога государство. Бруно Бауэр – любимый профессор
Маркса, собиравшийся поспособствовать его назначению в
Боннский университет, – был уволен за конституционные и
антирелигиозные идеи (неизвестно, что было страшнее), и
юный доктор Маркс расстался с надеждой на академическую
карьеру.
Он обратился к журналистике. Раньше он часто писал в
«Рейнскую газету» – небольшое издание для либерально на-
120  Elie Halevy, Imperialism and the Rise of Labour (London: Ernest Benn, 1951),
p. 18.

   
строенных представителей среднего класса, теперь же ему
предложили пост редактора. Маркс согласился. На этом по-
сту он пробыл ровно пять месяцев. Уже тогда Маркс был
радикалом, но радикализм его имел скорее философский,
нежели политический характер. Зашедший по делам Эн-
гельс, увлеченный коммунистическими идеями, не вызвал
его одобрения; когда тот заявил, что Маркс является ком-
мунистом, хозяин ответил весьма двусмысленно: «Я не знаю
коммунизма, но можно ли так легко осуждать социальную
философию, ставящую во главу угла защиту угнетенных?»
Несмотря на все оговорки, его редакционные статьи раздра-
жали власти. Однажды он категорически осудил закон, ли-
шающий крестьян их почти вечного права на сбор хвороста,
и удостоился выговора. В его статьях смело обсуждалась си-
туация с жильем, и он получал предупреждения. Ну а когда
Маркс дошел до того, что нелестно отозвался о российском
императоре, «Рейнскую газету» закрыли.
Маркс как ни в чем не бывало отправился в Париж, чтобы
возглавить очередной радикальный журнал, ненамного пе-
реживший немецкую газету. Впрочем, теперь его все боль-
ше увлекали вопросы экономики и политики. Неприкрытое
преследование прусским правительством своих интересов,
неизменное сопротивление немецкой буржуазии любой по-
пытке улучшения условий жизни рабочего класса, почти ка-
рикатурные в своей реакционности настроения, владевшие
богатыми и властями предержащими по всей Европе, – все

   
это смешалось в его голове, чтобы впоследствии выстроить-
ся в единую и новую философию истории. Стоило Энгельсу
зайти в гости, как двое мужчин прониклись взаимным ува-
жением и симпатией, а философия начала обретать форму.
Философию эту часто называют диалектическим матери-
ализмом. Диалектическим – поскольку она принимает геге-
левскую идею о неизбежности изменения; материализмом –
потому что она имела дело не с миром идей, но с физиче-
скими и социальными категориями.
Материалистское понимание истории,  – писал
Энгельс много лет спустя на страницах своего
знаменитого трактата «Анти-Дюринг» (он был
направлен против немецкого профессора Евгения
Дюринга),  – зиждется на том положении, что
производство, а вслед за производством и обмен
продуктов служат основанием всякого общественного
строя: что в каждом историческом обществе
распределение продуктов, а с ним и расчленение
общества на классы или сословия, зависят от того,
как и что производится этим обществом и каким
способом обмениваются произведенные продукты.
Отсюда следует, что коренных причин социальных
переворотов нужно искать не в головах людей,
не в растущем понимании ими вечной истины и
справедливости, а в изменении способа производства и
обмена; другими словами – не в философии, а в экономии

   
данной эпохи. 121
Эти доводы не так-то просто отмести. Каждое общество,
утверждает Маркс, построено на экономическом фундамен-
те – осязаемой реальности, с которой сталкиваются люди,
пытаясь организовать добычу пропитания, одежды и крыши
над головой. То, как они это делают, заметно отличается от
общества к обществу и от эпохи к эпохе. Люди пасут скот,
объединяются в ремесленные цеха или создают огромные
промышленные производства. Но как бы они ни решали на-
сущные проблемы, общество будет нуждаться в неэкономи-
ческой надстройке – оно должно управляться законом, под-
чиняться правительству, вдохновляться религией и филосо-
фией.
Не стоит думать, будто надстройку можно выбрать слу-
чайным образом. Она должна очень точно соответствовать
фундаменту каждого конкретного общества. Общины охот-
ников не смогли бы функционировать в соответствии с за-
конодательством промышленного общества, да и более про-
двинутые формы организации социума наверняка задохну-
лись бы под гнетом первобытных представлений о законе,
порядке и управлении. При этом доктрина материализма не
сбрасывает со счетов плодотворность идей и их роль как ка-
тализаторов исторических процессов. Она лишь утверждает,
что мысли и идеи суть порождения среды, которую они на-
мереваются изменить.
121  F. Engels, Anti-Duhring (New York: International Publishers, 1970), p. 292.

   
Голый материализм отводит идеям роль пассивных спут-
ников экономической деятельности. Такая ситуация не
устраивает Маркса. Новая теория была не только материали-
стической, но и диалектической : она предусматривала изме-
нения, сколь постоянные, столь и неизбежные; в этом пото-
ке мыслей идеи, родившиеся в один период, создадут очер-
тания периода грядущего. «Люди сами делают свою исто-
рию,  – замечал Маркс, комментируя осуществленный Луи
Наполеоном в 1852 году переворот,  – но они ее делают не
так, как им вздумается, при обстоятельствах, которые не са-
ми они выбирали, а которые непосредственно имеются на-
лицо, даны им и перешли от прошлого». 122
И все же диалектический аспект его теории, обусловли-
вавший ее внутренний динамизм, не был целиком подвла-
стен взаимодействию идей и социальных конструкций. В
этой игре участвовала еще одна очень важная сила. Менялся
сам экономический мир; сдвигалась основа, державшая на
себе надстройку из идей.
Так, благодаря процессу политического объединения,
разрозненные средневековые ярмарки начали потихоньку
сплетаться между собой, и в результате на свет появился но-
вый мир коммерции. На волне изобретений старая добрая
ручная мельница была заменена паровой, и о себе заявила
новая форма организации производства – фабричная. В обо-
их случаях менялось само устройство экономической жиз-
122  Marx, The Eighteenth Brumaire of Louis Napoleon // Works, vol. II, p. 103.

   
ни, а меняясь, оно вынуждало связанных с ним людей адап-
тироваться. «Ручная мельница дает нам общество с сюзере-
ном во главе, – писал Маркс, – паровая мельница – общество
с промышленным капиталистом». 123
Как только подобное изменение происходило, в ход запус-
калась целая цепь преобразований. Рынок и фабричное про-
изводство были несовместимы с феодальным укладом жиз-
ни, даже несмотря на тот факт, что были им порождены. Для
их должного функционирования требовались новые куль-
турные и социальные условия. В итоге они сделали немало
для появления последних, создав свои собственные классы:
рынок воспитал новый предпринимательский класс, а фаб-
рика родила на свет промышленный пролетариат.
Охвативший все общество процесс изменения означал
не просто столкновение передовых изобретений с отживши-
ми свое институтами; на смену старым классам приходили
новые. По Марксу, все общество делится на классы, объ-
единяющие отдельных людей на основании их отношения
к существующему производственному процессу. Экономи-
ческие перемены могут нарушить это деление. Если изме-
няется организационная и техническая база производства –
к примеру, фабрики уничтожают ремесленные цеха,  – то и
связанные с ними общественные отношения станут другими.
Те, кто раньше были наверху, могут неожиданно для себя
свалиться со своего пьедестала, уступив его вчерашним бед-
123  Marx, The Poverty of Philosophy // Works, vol. VI, p. 166.

   
някам. Именно это и происходило в Англии во времена Ри-
кардо: поднявшиеся на волне промышленной революции ка-
питалисты угрожали поколебать проверенные временем по-
зиции знатных землевладельцев.
Конфликта трудно избежать. Теряющие могущество клас-
сы ополчаются на тех, кто идет вверх по социальной лестни-
це: феодал борется с поднимающим голову купцом, а цехо-
вой мастер – с юным капиталистом.
Историческому процессу нет дела до симпатий и анти-
патий. Пусть и постепенно, но условия меняются, и так же
постепенно, но неизбежно, классы меняют свое положение.
Вокруг бурлит жизнь, принося страдания многим людям, а
на ее фоне происходит перераспределение богатства. Таким
образом, история – это лишь картина бесконечной борьбы
между классами за право обладания общественными сокро-
вищами. Ну а поскольку общество постоянно испытывает
технологические преобразования, от подобного рода пося-
гательств не застрахован никто.
Что сулила эта теория обществу времен Маркса и Энгель-
са? Она предрекала революцию, и революцию неизбежную.
Ведь, если их анализ верен, капитализм содержит в себе про-
изводственные «силы» и «связи» – технологические и орга-
низационные основы, а также сложную конструкцию, вме-
щающую законы, политические права и идеологию. И если
технологическая база находилась в движении, это не могло
не сказаться на надстройке.

   
Именно такими были взгляды Маркса и Энгельса в 1848
году. Экономической базой капитализма, обеспечивавшей
его связь с реальностью, являлось промышленное производ-
ство. Надстройкой – система частной собственности, в со-
ответствии с которой часть выпущенной обществом продук-
ции отходила тем, кому принадлежал его колоссальный тех-
нический аппарат. И тут возникает конфликт: эти основа и
надстройка просто не могут мирно сосуществовать.
Почему? В основе промышленного производства това-
ров лежит крайне сложный процесс, с характерной для него
большой степенью взаимозависимости участников, в то вре-
мя как формирующий надстройку принцип частной соб-
ственности крайне индивидуалистичен по своей сути. Как
следствие – надстройка и базис не ладили между собой: фаб-
рики нуждались в планировании, а частная собственность
не признавала его. Капитализм усложнился настолько, что
ему требовались указания, а сами капиталисты держались
за гибельную для них свободу.
Результат оказался двояким. Во-первых, рано или поздно
капитализм придет к самоуничтожению. Недостаток плани-
рования в производстве ведет к постоянной дезорганизации
экономической деятельности, к кризисам, спадам и неразбе-
рихе, их неизбежно сопровождающей. Система была слиш-
ком сложна, а потому все время выбивалась из колеи, теряла
темп и производила слишком много одного товара, создавая
дефицит другого.

   
Во-вторых, капитализм, сам о том не подозревая, вырас-
тит своего наследника. Капиталистические фабрики не про-
сто предоставят техническую базу для социализма – рацио-
нально управляемого производственного процесса, но и вы-
двинут хорошо обученный и дисциплинированный класс –
побитый жизнью пролетариат, который станет главной дви-
жущей силой новой системы. Природа капитализма такова,
что он предрешит свой конец, а в процессе и выкормит глав-
ного врага.
Это был блестящий исторический анализ. Он не только
предвосхитил великие перемены, но и предоставил возмож-
ность оценить наше прошлое под совсем другим углом зре-
ния. Мы привыкли к «экономическому истолкованию» ис-
тории и способны невозмутимо принять к сведению пере-
осмысление прошлого в терминах, скажем, борьбы зарожда-
ющихся коммерческих классов XVII века с аристократиче-
ским миром, важную роль в котором играли земля и проис-
хождение. Но для Маркса и Энгельса это значило куда боль-
ше, чем упражнение в интерпретации. Диалектика уводила в
будущее, а будущее это, как утверждал «Коммунистический
манифест», содержало в себе революцию как конечную цель
капиталистического пути развития. «Манифест…» угрюмо
провозглашал:
Прогресс промышленности, невольным носителем
которого является буржуазия, бессильная ему
сопротивляться, ставит на место разъединения

    рабочих конкуренцией революционное объединение их
посредством ассоциации. Таким образом, с развитием
крупной промышленности из-под ног буржуазии
вырывается сама основа, на которой она производит и
присваивает продукты. Она производит прежде всего
своих собственных могильщиков. Ее гибель и победа
пролетариата одинаково неизбежны.
«Манифест…», громкое и неумолимое толкование исто-
рии, был написан уже не в Париже. Карьера Маркса в этом
городе продолжалась не слишком долго. Он вновь редак-
тировал полный язвительной иронии радикальный журнал,
вновь задел чувства прусского правительства и по настоянию
последнего был выслан из французской столицы.
Теперь Маркс был женат – в 1843 году он сочетался бра-
ком с Женни фон Вестфален, в детстве жившей неподалеку
от него. Женни приходилась дочерью прусскому аристокра-
ту и члену Тайного совета, но барон фон Вестфален считал-
ся либералом и сторонником идей гуманизма. Героями его
бесед с юным Марксом были Гомер и Шекспир, а также Сен-
Симон – несмотря на тот факт, что местный священник объ-
явил идеи последнего еретическими. Что до Женни, то она
слыла первой красавицей города. Очаровательная девушка,
она вечно была окружена поклонниками и наверняка мог-
ла найти более «подходящую» партию, чем смуглый моло-
дой человек из соседнего дома. Но она любила именно его;
оба семейства одобрили выбор детей. Для Марксов подоб-

   
ный союз был выгоден во всех отношениях, а барон, кажет-
ся, видел в нем воплощение своих гуманистических взгля-
дов. Интересно, дал бы он свое согласие, зная, что случится
с его дочерью впоследствии? Женни пришлось спать на од-
ной тюремной койке с проституткой, а также молить у сосе-
дей денег на гроб для одного из ее детей. Вместо уютного и
безбедного Трира ее жизнь прошла на задворках Лондона, в
двух комнатушках, где она делила со своим мужем все тяго-
ты враждебного к ним мира.
Несмотря ни на что, их преданность друг другу вызыва-
ла уважение. В отношениях с чужаками Маркс был неучти-
вым, завистливым, подозрительным и вспыльчивым; домаш-
ние же знали его как счастливого отца и любящего мужа. В
какой-то момент, когда жена болела, Маркс сблизился с Лен-
хен 124 – их горничной из Вестфалии, остававшейся с ними
всегда, даже когда ей не могли платить, – но и измена, в ре-
зультате которой родился не признанный Марксом ребенок,
не разрушила эти отношения, державшиеся на сильнейшей
страсти. Гораздо позднее, когда Женни была при смерти, а
Маркс очень серьезно болел, их дочери запомнилась следу-
ющая прекрасная картина:
Наша любимая мама лежала в большой передней
комнате, а Мавр – в крошечной комнатке через
стену от нее… Я никогда не забуду то утро; он
124  См.: Yvonne Карр, Eleanor Marx (London: Lawrence and Wishart, 1972), vol.
1, Appendix I, p. 289–297.

    почувствовал себя достаточно сильным, чтобы зайти
в комнату матери. Стоило им воссоединиться, как
молодость вернулась к ним, и они вновь стали молодой
девочкой и любящим юношей, стоящими на пороге
новой жизни, а не изъеденным болезнями стариком
и старой умирающей женщиной, которым уже очень
скоро было суждено расстаться навсегда. 125
Маркс с семьей переехал в Лондон в 1849 году. Покинув
Париж за четыре года до того, они оказались в Брюсселе, где
и находились (и где был написан «Манифест…») до рево-
люционных выступлений 1848 года. Как только бельгийский
монарх вернул себе трон, началось закручивание гаек, и все
лидеры радикалов были согнаны в столицу; Маркс отправил-
ся в Германию.
История повторилась. Маркс взялся редактировать газе-
ту, но ее закрытие властями было лишь делом времени. Он
отпечатал последний номер красной краской – и поехал в
Лондон.
Его финансовое положение было плачевно. В Манчестере
Энгельс продолжал жить странной двойной жизнью (он был
уважаемым участником манчестерской фондовой биржи), и
именно от него шел к Марксам неиссякаемый поток чеков и
ссуд. Будь Маркс хоть немного более аккуратным в финан-
совом плане, его семья могла бы жить вполне достойно. Но
125  David McLellan, Karl Marx: Interviews and Recollections (Totowa, N.J.: Barnes
and Noble, 1981), p. 165.

   
великий экономист был не из тех, кто внимательно следит за
домашней бухгалтерией. Его дети брали уроки музыки, а вся
семья при этом сидела без отопления. Жизнь превратилась
в нескончаемую борьбу с нищетой, и денежные неурядицы
не отступали ни на минуту.
В доме жило пять человек включая Ленхен. Работы у
Маркса не было, все свое время он проводил в библиотеке
Британского музея, с десяти утра до семи вечера, и так каж-
дый день. В какой-то момент он пытался подзаработать на-
писанием обзоров политической ситуации для «Нью-Йорк
трибьюн»  – редактировавший ее фурьерист Чарльз Андер-
сон Дана был не прочь отвесить пару пощечин европейским
политикам. Это принесло временное облегчение, хотя, как
и во многих других случаях, друга выручал Энгельс, писав-
ший львиную долю статей за него; Маркс лишь присылал
свои советы в письменном виде: «В твои статьи о войне кра-
сок нужно больше добавить». 126 Когда эпопея с журналисти-
кой завершилась, он попытался устроиться клерком в желез-
нодорожную компанию, но его подвел отвратительный по-
черк. Ему пришлось заложить остававшиеся в собственно-
сти крохи – все фамильное серебро и ценные вещи были
давно проданы. Иногда нужда была настолько серьезной, что
Маркс не мог выйти из дома: его пальто и даже ботинки бы-
ли заложены. В другой раз он не сумел отправить издате-
лю свои тексты, потому что не нашлось денег на почтовые
126  Wilson, op. cit., p. 365.

   
марки. Словно жизнь его была недостаточно тяжела, Маркс
страдал от гнойных нарывов. Однажды, придя домой после
долгих часов, проведенных за работой в музее, он заметил:
«Я надеюсь, что у буржуазии до конца ее дней будет повод
вспоминать мои карбункулы». Он как раз закончил страш-
ную главу «Капитала», посвященную рабочему дню.
Его постоянным утешением оставалось общение с Эн-
гельсом. Маркс то и дело писал ему, обсуждая экономику,
политику, математику, военную тактику, вообще все, что
только можно, и особенно собственное положение. Вот ти-
пичный отрывок из такого письма:
Моя жена больна, моя маленькая Женни больна. У
Ленхен что-то вроде нервной лихорадки, а я не могу
вызвать врача, так как не имею денег на лечение.
Восемь дней я кормлю семью хлебом и картофелем, и
хорошо бы и это не закончилось в ближайшее время…
Я ничего не написал для Даны, ведь у меня не было
и пенни, чтобы прочесть свежие газеты… Как же
прекратить эти адские мучения? Что хуже всего, но
было необходимо, в противном случае мы бы просто
сыграли в ящик, в последние 8 – 10 дней мне пришлось
одолжить шиллинг-другой у неких немцев… 127
Лишь последние годы принесли некоторое облегчение.
Один старинный друг не обидел Маркса в своем завещании,
и тот наконец смог обеспечить семье достойное проживание
127  Marx , Works , vol. XXXIX, p. 181.

   
и даже совершить несколько полезных для здоровья путеше-
ствий. И сам Энгельс вступил в права наследования и ото-
шел от дел. В 1869 году он в последний раз зашел в свой ка-
бинет, чтобы затем приехать на встречу с дочкой Маркса «в
прекрасном расположении духа, помахивая тростью и напе-
вая какую-то мелодию». 128
Женни умерла в 1881 году, похоронив двух из пяти своих
детей, включая единственного сына; она была стара и устала
от жизни. Маркс не смог присутствовать на похоронах из-
за болезни, так что увидевший его Энгельс заключил: «Мавр
уже мертв». Но тот протянул еще два года, недовольный из-
бранниками своих дочерей и изнуренный сварами внутри
рабочего движения. Он сделал заявление, и по сей день воз-
мущающее многих («Я не марксист» 129 ), и одним мартов-
ским вечером навсегда покинул этот мир.
Что же сделал этот человек за долгие годы, проведенные
в нужде?
Следует начать с того, что он стоял у истоков международ-
ного рабочего движения. Еще в молодости Маркс написал:
«Философы до сих пор лишь различным образом объясня-
ли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его». 130
Маркс и Энгельс сначала одобрили то объяснение истории,
128  Kapp, op. cit., p. 112. 129  McLellan, Karl Marx: His Life and Thought , p. 443. 130  Marx, Theses on Feuerbach // Works , vol. V, p. 8.

   
что поднял на знамя пролетариат, а потом взялись направ-
лять последний и посильно помогать ему в осуществлении
своего вклада в историю.
Их попытка не увенчалась успехом. Одновременно с по-
явлением «Коммунистического манифеста» прозвучало со-
общение о создании Союза коммунистов, но организация
всю свою недолгую жизнь просуществовала на бумаге. Быв-
ший ее официальной программой «Манифест…» даже не
поступил в открытую продажу, а сам Союз не пережил рево-
люционных волнений 1848 года.
В 1864-м ему на смену пришло куда более амбициоз-
ное Международное товарищество рабочих. Насчитывав-
ший семь миллионов членов Интернационал был достаточ-
но заметен, чтобы деятельно участвовать в череде забасто-
вок, охвативших континент, и заработать благодаря этому
внушительную репутацию. Но и ему история отпустила не
слишком много времени. Интернационал был не дисципли-
нированной армией убежденных коммунистов, но сборной
солянкой из последователей Оуэна, Прудона, Фурье, а также
мягких социалистов, яростных националистов и членов про-
фессиональных союзов, которые к любой революционной
теории относились с плохо скрываемым подозрением. На
протяжении пяти лет Маркс ценой громадных усилий сохра-
нял целостность этой конструкции, но затем Интернационал
распался. Часть примкнула к Бакунину, огромного роста че-
ловеку, в биографии которого присутствовали обязательные

   
для настоящего революционера ссылки, в том числе в Си-
бирь (говорят, он был таким мастером публичных выступ-
лений, что слушавшие перерезали бы себе горло, попроси
он об этом), другие же вновь обратились к делам националь-
ным. Так или иначе, последний конгресс Интернационала
состоялся в 1874 году в Нью-Йорке. Вряд ли стоит говорить,
что он окончился полным провалом.
Гораздо важнее факта создания Первого интернационала
был особый тон, который Маркс сообщил рабочему движе-
нию. Этот склочный и в высшей степени нетерпимый чело-
век изначально сомневался во вменяемости любого, кто не
принимал его аргументов. Он описывал экономические про-
блемы крайне точно, а на философские и исторические те-
мы рассуждал с известным красноречием; что до его поли-
тических текстов, то они изобиловали грубостями и непри-
стойностями. Маркса было нетрудно уличить в антисеми-
тизме, 131 а противников он называл «деревенщинами», «мо-
шенниками» и  даже «клопами». В начале карьеры, будучи
в Брюсселе, он принимал у себя немецкого портного по фа-
милии Вейтлинг. Тот был верным сыном рабочего движе-
ния. На его ногах виднелись шрамы от оков, которые он но-
сил в прусских тюрьмах, – верный признак бескорыстной и
храброй борьбы за права немецких рабочих. К Марксу его
привело желание поговорить о таких вещах, как справед-
131  См.: Paul Padover, Karl Marx: An Intimate Biography (New York: McGraw-Hill,
1978), p. 166–170.

   
ливость, братство и солидарность, в результате же он был
безжалостно проэкзаменован на предмет знания «научных
принципов» социализма. Ответы растерявшегося Вейтлин-
га были сочтены неудовлетворительными. Прежде сидевший
в позе старшего экзаменатора, Маркс начал яростно мерить
шагами комнату. «Невежественность еще никому не помо-
гала!» 132 – наконец прокричал он. Аудиенция завершилась.
Еще одной жертвой стал некто Виллих. Бывший капитан
в прусской армии, он принимал участие в немецкой револю-
ции, а затем проявил себя как блестящий генерал в Граждан-
ской войне в Америке. Увы, он имел неосторожность при-
нимать всерьез «немарксистскую» идею о том, что «чистая
воля», а не «нынешние условия» является истинным двига-
телем революции. За это мнение – не такое уж и глупое, как
убедительно показал впоследствии Ленин,  – он был также
изгнан из рядов коммунистов.
Подобных историй масса. И все же ни один инцидент не
был настолько неприглядным, настолько точно предвосхи-
тившим судьбу движения, которое в конце концов пришло
к непрекращающейся травле «уклонистов» и «контрреволю-
ционеров», как ссора между Марксом и Пьером Прудоном.
Родившийся в семье торговца бочками Прудон занимался
своим образованием самостоятельно и в процессе стал со-
циалистом. В какой-то момент он потряс французскую ин-
теллигенцию книгой, название которой вопрошало: «Что та-
132  McLellan, op. cit., p. 156–157.

   
кое собственность?» У Прудона был готов и ответ: собствен-
ность – это кража. Он призывал к уничтожению огромных
частных состояний, но не всей частной собственности. Он
встречался и обменивался письмами с Марксом, после чего
последний предложил ему присоединиться к ним с Энгель-
сом. Ответ Прудона был сколь глубоко прочувствованным,
столь и пророческим, и его стоит процитировать:
Если вы хотите этого, давайте объединим наши
усилия в поисках законов общества, способов прийти
к этим законам и возможностей достичь их; но,
ради всего святого, не дайте нам ни на минуту
помыслить о подчинении людей после того, как все
былые догмы будут уничтожены… Я от всего сердца
рукоплещу вашему желанию услышать все мнения;
так давайте же продолжать эту проникнутую
уважением и добрыми намерениями дискуссию, давайте
станем воплощением осведомленной и прозорливой
терпимости, но не будем – по той лишь причине,
что мы возглавляем движение,  – насаждать новую
нетерпимость, примерять одежды апостолов новой
религии, даже будь то религия логики и разума.
Давайте собираться и поддерживать все проявления
свободомыслия, осуждать всякую исключительность,
всякий мистицизм, давайте не считать ни один
вопрос окончательно решенным, а если аргументы
иссякнут, давайте начнем с начала – не изменяя своим
красноречию и иронии. Если все это будет так, я
непременно вступлю в вашу ассоциацию. В противном

   
случае – ни за что! 133
Маркс за словом в карман не полез: его реакцией на книгу
Прудона «Философия нищеты» стала разгромная «Нищета
философии».
Такие дрязги сопутствовали социалистическому движе-
нию на протяжении всей его истории. За Первым интерна-
ционалом последовал более умеренный и исполненный бла-
гих намерений Второй, объединивший социалистов калибра
Бернарда Шоу, Рамсея Макдональда и Пилсудского (не го-
воря уже о Ленине и Муссолини!), а затем и печально знаме-
нитый Третий, организованный под эгидой Москвы. В лю-
бом случае эти амбициозные проекты повлияли на развитие
коммунизма в гораздо меньшей степени, чем унаследован-
ные им от своего отца-основателя ограниченность и возму-
тительная неспособность терпеть несогласие со своей точкой
зрения.
Останься создание революционного рабочего движения
единственным достижением Маркса за долгие годы, прове-
денные в изгнании,  – он вряд ли был бы настолько важ-
ной фигурой для сегодняшнего мира. Маркс – всего лишь
один из дюжины революционных лидеров и уж никак не
самый успешный; заметных проповедников социализма бы-
ло по крайней мере не меньше, а его замечания по поводу
устройства общества будущего представляют мало интереса.
Истинные заслуги Маркса лежат в другой области: это и диа-
133  McLellan, op. cit., p. 159.

   
лектико-материалистическая теория истории, и, что более
важно, пессимистический анализ перспектив капитализма.
«История капитализма, – читаем в принятой в 1929 году
программе Коммунистического интернационала, своего ро-
да осовремененном «Коммунистическом манифесте», – пол-
ностью подтвердила правоту марксистской теории законов
развития капиталистического общества и анализа его про-
тиворечий, в конце концов ведущих к развалу всей капи-
талистической системы» 134 О каких законах идет речь? Что
Маркс предрекал системе, которую так хорошо знал?
Ответ скрыт на страницах огромной книги – «Капитала».
Удивительно, что эта работа вообще была завершена, если
вспомнить о Марксовой дотошности, выходившей далеко за
грани разумного. В каком-то смысле она так и не была за-
кончена; на ее создание ушло восемнадцать лет. В 1851 году
Маркс думал, что закончит ее «через пять недель», в 1859-м
– «через шесть», в 1865-м он «закончил» – то есть произвел
на свет кучу лишь условно пригодных для чтения листов, ко-
торые только после двух лет колоссальной редакторской ра-
боты составили первый том. Когда в 1883 году Маркс умер,
оставалось еще три тома; Энгельс выпустил второй в 1885-
м, а третий – в 1894-м. Последний, четвертый, том пережил
и его – он вышел в 1910 году.
134   The Communist International , 1919–1943. Jane Degras, ed. (London: Oxford
University Press, 1961), p. 475.

   
Смельчаки, решившие сделать хотя бы попытку осилить
«Капитал», обнаружат перед собой около двух с половиной
тысяч страниц. И каких страниц! На одних речь идет о по-
чти несущественных технических деталях – но их обсужде-
ние ведется с математической точностью, другие же пылают
страстью и гневом. Перед нами экономист, читавший труды
всех остальных экономистов, немецкий педант, не упуска-
ющий шанса расставить все точки над i, учесть каждую де-
таль, и эмоциональный критик, способный обвинить капи-
тал в «вампировой жажде крови труда» и вообще в том, что
«новорожденный капитал источает кровь и грязь изо всех
своих пор с головы до пят».
И все же стоит крепко задуматься, прежде чем отмести
этот текст как набор оскорблений в адрес мерзких богачей.
Действительно, он наполнен замечаниями, выдающими глу-
бокую увлеченность Маркса своим идеологическим против-
ником, но главное достоинство книги состоит, как это ни
странно, в абсолютном абстрагировании от вопросов нрав-
ственности. Описания пропитаны бешенством, но оно усту-
пает место холодной логике, когда дело доходит до анализа.
Маркс положил своей целью открыть свойственные капита-
листической системе тенденции, внутренние законы ее дви-
жения, а значит, нужно было воздерживаться от гораздо бо-
лее легких, но менее убедительных способов, вроде крити-
ки ее очевидных недостатков. Вместо этого он возводит са-
мую строгую, наиболее приближенную к истине капитали-

   
стическую модель и уже в рамках лишенного дефектов, иде-
ального воображаемого капитализма приступает к разобла-
чению своей жертвы. Идея очень проста: если он покажет,
что и наилучший капитализм обречен на катастрофический
конец, то станет ясно: и реальному капитализму такой судь-
бы не избежать – с тем лишь отличием, что она настигнет
его быстрее.
Маркс начинает подготавливать сцену для своего спек-
такля. Добро пожаловать в мир совершенного капитализма:
здесь нет места монополиям, профсоюзам, ни у кого нет пре-
имущества перед другим. Мы находимся в мире, где каж-
дый товар продается точь-в-точь за подобающую ему цену.
Эта подобающая цена есть его стоимость – крайне ковар-
ное слово. Фактически вторя Рикардо, Маркс говорит: сто-
имость любого товара определяется количеством труда, за-
траченным на его производство. Если для создания шляпы
необходимо в два раза больше труда, чем для производства
ботинка, то и продаваться шляпы должны вдвое дороже бо-
тинок. Разумеется, речь идет не только о простом ручном
труде; мы имеем в виду и накладные затраты труда, распре-
деляющиеся между несколькими видами товаров, и труд, по-
шедший на создание машины, которая теперь участвует в
производстве новых продуктов. Но, вне зависимости от кон-
кретной его формы, все так или иначе сводится к труду, и
все товары в этой совершенной системе наделяются ценами
в соответствии с количеством труда, прямого или косвенно-

   
го, что они содержат внутри себя.
В этом мире мы встречаем и двух главных героев капита-
листической драмы – рабочего и капиталиста (к этому мо-
менту роль землевладельцев в обществе значительно снизи-
лась). Они заметно отличаются от главных действующих лиц
экономических драм прошлого. Рабочий уже избавился от
рабских пут тяги к продолжению рода. Теперь он свободный
участник рынка, желающий обменять единственный принад-
лежащий ему товар – рабочую силу – на заработок; если же
последний увеличится, работники не будут настолько глупы,
чтобы немедля растратить его в гибельном стремлении к по-
вышению своей численности.
Его встречает капиталист, чья жадность и желание обо-
гатиться с известной долей сарказма описаны в тех главах,
где автор покидает абстрактный мир ради Англии 1860-х
годов. Нелишним будет отметить, что капиталист алчет де-
нег не просто в силу своей ненасытности. Будучи собствен-
ником-предпринимателем, ведущим бесконечную борьбу с
сотнями таких же, он просто-таки должен стремиться к на-
коплению: в  конкурентной среде, где он обитает, можно
лишь накапливать или стать жертвой накопления других –
третьего не дано.
Итак, сцена перед нами, и главные герои на своих местах.
Тут возникает первое препятствие. Каким образом, спраши-
вает Маркс, в такой ситуации могут существовать прибыли?
Если все продается за цену, соответствующую ценности, кто

   
же получает незаработанную часть? Никто не осмеливается
поднять цену выше конкурентной, но даже если бы одному
продавцу удалось надуть покупателя, у последнего осталось
бы меньше денег на покупки в другом месте, и выгода одно-
го обернулась бы потерями другого. Если все продается по
честной цене, то откуда взяться прибылям во всей системе
как таковой?
Кажется, что это парадокс. Было бы просто объяснить
прибыли, существуй в системе не подчиняющиеся влиянию
конкуренции монополии или капиталисты, не платящие ра-
ботникам полную стоимость их труда. Но у Маркса ничего
подобного нет – свою собственную могилу должен вырыть
идеальный капитализм.
Дилемму помогает разрешить уникальный товар, отлича-
ющийся от всех остальных, – рабочая сила. Ведь работник,
как и капиталист, продает свой продукт по его истинной це-
не, равной стоимости. А стоимость его, как и стоимость все-
го, что продается, определяется количеством труда, потра-
ченным на его создание, – в данном случае количеством тру-
да, необходимым для «изготовления» рабочей силы. Ины-
ми словами, выставляемые на продажу способности работ-
ника стоят ровно столько, сколько трудовых ресурсов обще-
ству необходимо затратить на удовлетворение его насущных
потребностей. Смит и Рикардо одобрительно покивали бы:
стоимость работника есть денежная сумма, необходимая для
его существования. Это его прожиточный минимум.

   
Пока все неплохо. Но вот перед нами возникает ключ к
пониманию природы прибылей. Работник, соглашающийся
предоставить свои услуги, может рассчитывать лишь на по-
лагающуюся ему заработную плату. Размер этой платы, как
мы видели, зависит от количества человеко-часов, необхо-
димых для поддержания работника в добром здравии. Если
от голодной смерти работника спасет продукт шести часов
общественного труда в день, то он «стоит» (при условии, что
цена труда равна доллару в час) шесть долларов в день – и
ни центом больше.
Но проблема в том, что выходящий на работу человек не
может согласиться работать лишь шесть часов в день. Этого
было бы достаточно, чтобы выжить. В реальности же он со-
глашается работать восемь, а во времена Маркса все десять
или одиннадцать часов в день. В результате он будет произ-
водить товары в течение одиннадцати часов, но получит пла-
ту лишь за шесть. Заработная плата обеспечит его выжива-
ние – его истинную стоимость, – но за это он отдаст капита-
листу стоимость продукта, произведенного за полный рабо-
чий день. Именно так в систему проникает прибыль.
Маркс нарек весь массив неоплаченной работы «приба-
вочной стоимостью». В этих словах нет и тени нравственно-
го осуждения. Рабочему полагается лишь стоимость его ра-
бочей силы. Он получает ее целиком. Но в то же самое вре-
мя капиталисту достается весь продукт, произведенный его
работниками за полный рабочий день, хотя платит он только

   
за несколько часов. Значит, когда капиталист продает свою
продукцию, он может назначать цену, равную ее истинной
стоимости, и тем не менее получать прибыль. И только по-
тому, что он оплатил не все рабочее время, вложенное в со-
здание его продуктов.
Почему же мы сталкиваемся с такой ситуацией? Дело в
монополии капиталистов на один важный ресурс – доступ к
средствам производства. В силу существования частной соб-
ственности и связанных с ней законов, покуда они владеют
машинами и оборудованием, без которых мужчины и жен-
щины не могут работать, капиталисты фактически «владе-
ют» рабочими местами. Если кто-либо не желает работать
установленные капиталистом часы, он или она просто не по-
лучит работу. Подобно всем остальным участникам систе-
мы, работник не имеет права и власти требовать больше,
чем свою стоимость как товара. Система абсолютно «беспри-
страстна», и все же работники оказываются в дураках, ведь
они вынуждены работать больше времени, чем необходимо
для выживания.
Не звучит ли это странно? Заметьте, что Маркс говорит
о времени, когда рабочий день был длинным – иногда невы-
носимо длинным, – а заработной платы едва хватало на то,
чтобы душа не рассталась с телом. Концепция прибавочной
стоимости может быть трудна для восприятия в стране, где
потогонное производство, за редкими исключениями, кану-
ло в Лету, но в эпоху Маркса она была не просто теорети-

   
ческим построением. Может быть, хватит и одного приме-
ра: в 1862 году на фабрике в Манчестере средняя протяжен-
ность рабочей недели в течение полутора месяцев равнялась
84 часам! Предыдущие полтора года она составляла 78 с по-
ловиной часов.
Но все это лишь прелюдия к настоящему представлению.
Есть герои с их мотивами, есть даже ключ, необходимый для
открытия «прибавочной стоимости». И вот – занавес подни-
мается.
Все капиталисты получают прибыль. Но в то же самое
время они соперничают между собой. Это означает, что им
необходимо заниматься накоплением капитала и расширять
масштабы производства в ущерб конкурентам. Для этого
нужно больше рабочих рук; чтобы заполучить их, капита-
листы будут торговаться, взвинчивая уровень оплаты труда.
Прибавочная стоимость, напротив, будет иметь тенденцию
к понижению. Кажется, что в скором времени Марксовы ка-
питалисты окажутся в непростом положении, как и их пред-
шественники из трудов Адама Смита и Давида Рикардо,  –
растущая заработная плата буквально съест их прибыли.
По Смиту и Рикардо, проблема разрешалась, стоило
вспомнить о неутолимой страсти рабочего люда к воспроиз-
водству, разгоравшейся с каждым увеличением оплаты тру-
да. Но Маркс, как и Милль до него, исключает подобную
возможность. Сомнениям здесь места нет, он просто-напро-
сто нарекает доктрину Мальтуса «клеветой в адрес человече-

   
ства» – в конце концов, пролетарии, которым в будущем суж-
дено стать правящим классом, не могут оказаться настоль-
ко близорукими, чтобы растранжирить свое богатство из-
за элементарной неспособности умерить плотские аппетиты.
Впрочем, Маркс спасает и своих капиталистов. Он считает,
что последние ответят на повышение заработной платы вве-
дением в эксплуатацию трудосберегающих машин. В резуль-
тате часть работников снова очутится на улице, где будет –
в рядах промышленной резервной армии – выполнять ту же
функцию, что и рост населения в моделях Смита и Рикардо:
снижать уровень оплаты до прежнего уровня, еле-еле спаса-
ющего от голодной смерти, до «стоимости» труда.
Пришло время для ключевого поворота сюжета. До сих
пор развитие событий позволяло капиталисту не ударить в
грязь лицом, ведь обращение к машинам помогло ему спро-
воцировать рост безработицы и в конечном итоге предот-
вратить повышение оплаты труда. Но не надо торопиться с
выводами. Пытаясь спастись от одной из угрожающих ему
опасностей, он автоматически попадает в сети другой.
И это неудивительно: стоит ему начать замещать людей
машинами, как приносящие прибыль производственные ре-
сурсы уступят место неприбыльным. Важно понимать, что
в Марксовом идеальном капитализме никому не по силам
получать прибыль, лишь успешно торгуясь. Будьте уверены,
сколько машина принесет капиталисту, столько он за нее и
заплатит. Если за свой век станок произведет ценности на 10

   
тысяч долларов, то, скорее всего, наш предприниматель вы-
платил эти десять тысяч с самого начала. Прибыль ему мо-
жет принести лишь труд, работа в те самые прибавочные ча-
сы, которые он не оплачивает. Выходит, сокращая долю ра-
ботников, капиталист убивает курицу, несущую золотые яй-
ца.
Увы – у него нет иного выбора. Он отнюдь не похож на
Мефистофеля. Он всего лишь повинуется инстинкту: нако-
пи, чтобы опередить конкурентов. Как только оплата труда
работников начинает ползти вверх, он вынужден обращать-
ся к трудосберегающим станкам в попытке снизить издерж-
ки и сохранить прибыль – в противном случае это удастся
его соседу. А заменять людей машинами – значит расшаты-
вать фундамент, на котором покоятся прибыли капиталиста.
Нашему взору предстает своего рода греческая трагедия, где
герои волей-неволей идут навстречу судьбе, делая все от них
зависящее, чтобы приблизить свой конец.
Жребий брошен. Прибыли снижаются, и капиталисты
продолжают переходить на сокращающие расходы машины,
на этот раз с удвоенной силой. Каждый из них может опе-
редить других и сохранить прибыли, лишь делая это быст-
рее и быстрее. Ну а поскольку все остальные занимаются
тем же самым, доля живого труда (а с ним и прибавочной
стоимости) в общем продукте неуклонно уменьшается. При-
были падают все сильнее. Катастрофа уже не за горами.
В какой-то момент прибыли опускаются до уровня, когда

   
дальнейшее производство становится невыгодным. Работни-
ки оказываются на улице, и количество занятых отстает от
уровня выпуска. Личное потребление снижается. Проходит
волна банкротств. Разворачивается ожесточенная борьба за
возможность продать свой товар, и в этой схватке погиба-
ют прежде всего мелкие фирмы. Надвигается капиталисти-
ческий кризис.
Что ж, кризис не означает конца игры. Совсем наоборот.
Выброшенные на улицу рабочие вынуждены соглашаться на
уменьшенную заработную плату. На рынок выкидываются
машины, и наиболее успешные капиталисты скупают их за-
дешево. Со временем прибавочная стоимость возвращается,
и движение вперед возобновляется. Таким образом, каждый
кризис служит для укрепления возможностей системы к ро-
сту. Выходит, что постоянные кризисы – или, в сегодняшних
терминах, спады деловой активности – не следствие сбоев в
системе, а свидетельство ее функционирования.
Согласитесь, это необычный способ работы. Каждый этап
обновления заканчивается одним и тем же: соперничество за
работников повышает уровень оплаты труда, предпринима-
тели обзаводятся машинами, таким образом сокращая базу
для получения прибавочной стоимости, конкуренция стано-
вится еще более жестокой, пока не разражается новый кри-
зис – еще страшнее предыдущего. На каждой стадии спа-
да крупные фирмы поглощают мелкие, и крушение первых
приводит к куда более разрушительным последствиям.

   
Наступает конец. Сам Маркс описал его с красноречием,
достойным повествования о Судном дне:
Вместе с постоянно уменьшающимся числом
магнатов капитала, которые узурпируют и
монополизируют все выгоды этого процесса
превращения, возрастает масса нищеты, угнетения,
рабства, вырождения, эксплуатации, но вместе
с тем и возмущения рабочего класса,
который обучается, объединяется и организуется
механизмом самого процесса капиталистического
производства… Централизация средств производства
и обобществление труда достигают такого пункта,
когда они становятся несовместимыми с их
капиталистической оболочкой. Она взрывается. Бьет
час капиталистической частной собственности.
Экспроприаторов экспроприируют. 135
Драма завершается в соответствии с предписанным Марк-
совой диалектикой сценарием. Самая совершенная из си-
стем кончает саморазрушением, пытаясь выдавить еще хоть
немного из собственного источника энергии – прибавочной
стоимости. Развал ускоряется постоянной нестабильностью,
присущей экономике, где нет места планированию. И хотя
многие силы заинтересованы в продолжении жизни системы,
час смертельной схватки невозможно оттягивать вечно.
Какое удивительное отличие от всего, что мы видели до
этого! У Адама Смита капиталистический эскалатор дви-
135  Marx, Capital (Moscow: Progress Publishers, 1954), p. 715.

   
гался вверх – по крайней мере, пока хватало глаз. Рикар-
до объяснял остановку эскалатора сосуществованием мно-
жества голодных ртов и недостаточно урожайных земель, та-
кое положение вещей препятствовало прогрессу и осыпало
золотым дождем счастливчиков-землевладельцев. Для Мил-
ля перспективы не были такими мрачными, ведь он заметил,
что общество может перераспределять произведенный про-
дукт по собственному усмотрению, не обращая внимания на
диктат «экономических законов». Но Маркс и этот вариант
спасения считал решительно невозможным. Материалисти-
ческая концепция истории говорила ему, что государство –
это всего лишь политический инструмент в руках экономи-
ческих правителей страны. Сама мысль о том, что оно может
играть роль судьи, беспристрастной третьей силы, разреша-
ющей споры находящихся в конфликте сторон, казалась ему
смешной. Нет, от внутренней логики происходящего было
не скрыться: следуя диалектической логике, система не про-
сто взорвет себя изнутри, но и подготовит свою смену.
О том, на что эта смена может быть похожа, Маркс осо-
бо не распространялся. Разумеется, новое общество будет
«бесклассовым» – экономист подразумевал, что повод к раз-
делению общества по имущественному признаку пропадет,
как только оно завладеет всеми ресурсами для производства
товаров. Каким именно образом общество может «владеть»
фабриками и что, собственно, означает слово «общество»,
будут ли и могут ли существовать неразрешимые противоре-

   
чия между управляющими и управляемыми, между полити-
ческими вождями и обычными людьми, – об этом у Маркса
нет ни слова. В переходный период «социализма» у  власти
окажется «диктатура пролетариата»; наконец настанет вре-
мя настоящего «коммунизма».
Необходимо помнить о том, что Маркс не стал строить со-
циализм самостоятельно, оставив эту непростую задачу Ле-
нину. «Капитал» – это книга Страшного суда для капитализ-
ма, да и во всем наследии Маркса не найдешь попыток за-
глянуть вперед и описать будущее после Судного дня.
Что можно сказать по поводу его апокалиптических про-
рочеств?
Все аргументы Маркса легко отмести. Капиталистическая
система основывается на стоимости – стоимости труда,  – а
ключ к падению системы следует искать в таком специфи-
ческом феномене, как прибавочная стоимость. Реальный же
мир наполнен не «стоимостями», но вполне осязаемыми це-
нами. Марксу было необходимо показать, что мир долларов
и центов хотя бы приблизительно напоминает возведенную
им абстрактную конструкцию. К сожалению для него, в про-
цессе перехода от мира стоимостей к миру цен он ступает
на зыбкую почву математических выкладок. Вот тут-то он и
совершает ошибку.
Это вполне исправимый промах, который можно ликви-
дировать, призвав на помощь еще более мудреную матема-
тику. Тогда все марксистские уравнения «сойдутся». Но ука-

   
завшие на ошибку критики не были заинтересованы в ис-
правлении целой конструкции, и их приговор Марксу обжа-
лованию не подлежал. Когда уравнения в конце концов были
преобразованы, никто не обратил на это особого внимания.
У марксистской экономики хватает проблем и помимо мате-
матики. Например, имеем ли мы право использовать концеп-
цию прибавочной стоимости в мире, где господствуют моно-
полии, в контексте научных разработок? Действительно ли
Марксу удалось избавиться от трудностей, связанных с ис-
пользованием «труда» как мерила ценности?
Эти и подобные им вопросы и по сей день будоражат
исследователей наследия Маркса – именно они позволили
большинству немарксистов отвергнуть его теорию как неук-
люжую и недостаточно гибкую. Сделать это – значит упу-
стить два выдающихся аспекта Марксова анализа.
Во-первых, он создал нечто куда более важное, чем оче-
редная «модель» экономики. Маркс буквально изобрел но-
вое направление исследования для общественных наук –
критику экономики как таковой. Значительная часть «Ка-
питала» убеждает читателя в том, что ранние экономисты
неправильно понимали стоявшие перед ними задачи. Взять
хотя бы проблему стоимости, так занимавшую Смита и Ри-
кардо. Оба они с переменным успехом стремились проде-
монстрировать, насколько цены отражают – или же не отра-
жают – количество рабочего времени, затраченного на про-
изводство того или иного продукта.

   
По Марксу, главный вопрос состоит вовсе не в этом.
Прежде всего надо выяснить, можно ли вообще говорить о
«труде» как единице измерения стоимости, когда реальные
способности мужчин и женщин к труду настолько различа-
лись. Рикардо утверждал, что отношение рабочих часов, за-
траченных на поимку форели и убийство оленя, и определя-
ет их сравнительную ценность при обмене, или просто цену.
Но никогда еще оленя не убивали удочкой, а форель не лови-
ли в лесу. Как же мы можем использовать «труд» в качестве
общего знаменателя для определения ценности при обмене?
Ответ прост, отвечал Маркс: капиталистическое обще-
ство порождает особый вид труда – труд абстрактный, труд,
лишенный личных свойств, как это было в докапиталисти-
ческую эпоху, труд, который можно продавать и покупать,
точь-в-точь как пшено или уголь. В итоге настоящая заслу-
га «трудовой теории стоимости» заключается не в определе-
нии цен, как полагали Смит и Рикардо, а в идентификации
типа системы организации общества, которая превращает
рабочую силу в товар. Такое общество – капитализм, где,
под влиянием исторических факторов (например, движения
в поддержку огораживания) возник класс неимущих рабо-
чих, у которых нет иного выбора, кроме как продавать свою
рабочую силу как обычный товар.
Таким образом, Маркс открыл подход к социальному ана-
лизу, выставлявший экономику в абсолютно новом свете. Да
таком свете, что его казавшаяся нескладной модель будто об-

   
рела второе дыхание, предложив крайне оригинальное объ-
яснение происходящего. Основываясь на базовых предпо-
сылках – расположении персонажей на сцене, их мотивах и
общей атмосфере, она представила ситуацию изменяющейся,
и изменяющейся вполне предсказуемо. Эти преобразования
происходили на наших глазах: сначала упали прибыли, за-
тем капиталисты установили новые машины, оживление за-
кончилось крахом, и фирмы поменьше стали жертвами сво-
их крупных собратьев. Маркс дал этим тенденциям имя «за-
конов движения» капиталистической системы – именно им
было суждено определить траекторию развития капитализ-
ма. По-настоящему удивляет тот факт, что многие из этих
законов оказались пророческими.
Трудно спорить с тем, что прибыли в капиталистических
экономиках имеют свойство снижаться. Конечно, Марксу
здесь не принадлежит слава первооткрывателя, да и падают
прибыли не только по упомянутым им причинам. Но, как
замечали еще Адам Смит, Рикардо и Милль – и что охот-
но подтвердит любой бизнесмен,  – давление конкурентной
среды и растущие зарплаты действительно сокращают при-
были. Если не брать в расчет неуязвимые монополии (а та-
ких немного), прибыли – это одновременно краеугольный
камень капитализма и его ахиллесова пята, так как ни одна
компания не в состоянии постоянно поддерживать цены вы-
ше собственных издержек. Существует лишь один вариант,
при котором прибыли сохранятся: фирма, или экономика в

   
целом, обязана все время расти.
Потребность в росте ведет ко второму предсказанию
марксистской модели: поиск новых технологий производ-
ства не будет иметь конца. Промышленный капитализм ро-
дился во времена промышленной революции совершенно
не случайно: как показал Маркс, технологический прогресс
является не просто спутником капитализма, но и одной из
движущих его сил. Чтобы выжить, фирмам необходимо за-
ниматься инновационной деятельностью, изобретать и экс-
периментировать; недолог век того бизнесмена, кто решит
жить прошлыми достижениями. Недавно одна крупная хи-
мическая компания объявила, что около трех четвертей ее
дохода пришлось на продукты, о которых лет десять назад
никто и не слышал. Такое положение вещей вполне типично,
и хотя мы ведем речь о довольно сильно зависящей от изоб-
ретений отрасли, связь между изобретательностью и при-
быльностью сохраняется повсюду.
Модель демонстрировала еще три тенденции, свойствен-
ные капитализму,  – все они так или иначе проявили себя
в реальности. Вряд ли нас стоит убеждать в том, что про-
шедшее столетие было столетием крупнейших экономиче-
ских спадов и возникновения гигантских корпораций. И все
же следует отдать должное смелости Марксовых предсказа-
ний. Ни один экономист той эпохи не считал склонность к
кризисам – мы бы назвали их колебаниями деловой актив-
ности – неотъемлемым свойством капиталистической си-

   
стемы, но последовавшие события полностью подтвердили
пророчество Маркса насчет чередования подъемов и спадов.
Что касается делового мира, на момент выхода «Капитала»
крупные предприятия были скорее исключением из правил
– тон задавали более мелкие фирмы. Утверждение, будто в
обозримом будущем власть окажется в руках огромных кор-
пораций, в 1867 году звучало не менее странно, чем сегодня
– уверение в том, что через пятьдесят лет мелкий бизнес в
Америке потеснит большие фирмы.
Наконец, Маркс считал, что независимый ремесленник
или работающий на себя человек окажется неспособен про-
тивостоять натиску массового производства, и чем дальше,
тем большая доля рабочей силы будет вынуждена продавать
свой труд на рынке и, таким образом, вольется в ряды «про-
летариата». Сбылось ли это пророчество? В первые годы XIX
века порядка трех четвертей американцев работали на себя,
будь то на ферме или в крошечных лавочках. Сегодня же их
доля составляет около 10 %. Конечно, офисного работника,
водителя автобуса и банковского служащего с трудом можно
отнести к пролетариату, но в терминах Маркса все эти люди
вынуждены предлагать свою рабочую силу капиталистам, в
отличие от того же фермера или сапожника, владеющих сво-
ими средствами производства.
Если рассматривать ее в целом, модель демонстрировала
неплохие способности к предсказанию. Но вот что важно:
даже самое внимательное изучение мира, каким он видел-

   
ся Марксу, не позволяет объяснить произошедшие впослед-
ствии важные изменения. В его мировидении нет ни одной
выдающейся фигуры – ни прозорливого рабочего лидера, ни
героя грядущей революции. Кто бы спорил, главные роли в
нашей драме есть – это и приближающий собственное паде-
ние капиталист, и пожинающий плоды своего триумфа ра-
бочий, но и они являются лишь пешками в игре, завершаю-
щейся поражением одного и победой другого. Главной «фи-
гурой» в сценарии Маркса является не человек, а процесс. В
основе его взгляда на мир лежит диалектическое движение.
Надо сказать, что он оказался прав не во всем. Маркс ду-
мал, что прибыли будут снижаться постоянно и неумолимо,
а не только в рамках делового цикла, – и потерпел поражение
на практике. И все же, несмотря на заметные недостатки, о
которых мы поговорим подробнее, марксистская модель ка-
питализма была во многом пророческой.
Упомянутые до сих пор предсказания звучали вполне
невинно. Оставался главный вывод; наверняка читатель пом-
нит, что в итоге «чистый капитализм» Маркса обречен на
крушение.
Следует сразу оговориться, что и этот прогноз не так-то
легко сбросить со счетов. В России и Восточной Европе на
смену капитализму действительно пришел социализм, а в
Германии и Италии капитализм уступил место фашизму. И
хотя войны, жестокость политических лидеров, направлен-
ные усилия революционеров да и просто судьба внесли свою

   
лепту, невеселая истина состоит в том, что изменения про-
изошли во многом по той причине, что была так важна для
Маркса: капитализм потерпел неудачу.
Почему так получилось? Отчасти дело было в порожден-
ной им самим нестабильности, которую предвидел Маркс.
Череда кризисов один глубже другого, усугубленных разру-
шительными войнами, лишила низшие и средние классы об-
щества веры в систему. Но это не все. Европейский капита-
лизм рухнул не столько по экономическим, сколько по соци-
альным причинам – и это Маркс тоже предвидел!
Сам он понимал, что экономические недостатки системы
не были непреодолимы. Во времена Маркса не существова-
ло антимонопольного законодательства и способов сглажи-
вания циклических колебаний экономики, но эти меры не
казались недосягаемыми. В претворении в жизнь Марксо-
вых взглядов на наше общество не было ничего неизбежно-
го в физическом смысле этого слова. Марксистское предска-
зание упадка основывалось на политической невозможности
исправления системы правительством, не только по идеоло-
гическим, но и по эмоциональным мотивам. Для излечения
пороков капитализма членам правительства нужно возвы-
ситься над собственными интересами, а это реально лишь
при условии, что люди освободятся от оков эгоизма. Соглас-
но анализу Маркса, вероятность подобного развития собы-
тий была невелика.
Главным образом именно нехватка гибкости и зависи-

   
мость от сиюминутных интересов ослабляла европейский
капитализм по крайней мере до Второй мировой войны. Чи-
тавший Маркса вряд ли может испытывать какое-либо чув-
ство, кроме ужаса, при взгляде на ту зловещую решитель-
ность, с какой многие народы встали ровно на тот путь, что,
согласно экономисту, сулил им гибель. Казалось, будто пра-
вительства, не отдавая себе в этом отчета, вознамерились до-
казать справедливость Марксова прогноза, делая именно то,
что от них и требовалось. В царской России были раздавлены
все ростки демократического рабочего движения, а в Англии
и Германии создание монополий и картелей поощрялось на
официальном уровне, и марксистская диалектика казалась
пророческой – и в этом губительной. Стоило кому-либо на
рубеже веков обратить внимание на огромный разрыв меж-
ду богатыми и бедными, а также на полное безразличие пер-
вых к судьбам вторых, как возникало ощущение, что психо-
логические стереотипы, игравшие главные роли в Марксо-
вой драме, были подсказаны самой жизнью.
В те годы события в Америке развивались по иному сце-
нарию. Конечно, и в этой стране были свои революционеры
и сторонники реакции. Экономическая история Соединен-
ных Штатов содержит немало примеров эксплуатации и же-
стокости. Различие же заключается в том, что здесь разви-
тию капитализма не препятствовало наличие родословной и
устаревшие классовые предрассудки. Отчасти по этой при-
чине социальный климат в Америке куда суровее европей-

   
ского; американцы считали «здоровый индивидуализм» сво-
им кредо долгое время после того, как индивид был подавлен
наступившей эрой массовой индустриализации, в Европе же
традиционная максима «положение обязывает» существова-
ла на фоне очевидного классового деления. И все же имен-
но в американской атмосфере родился своего рода прагма-
тизм в том, что касается отношений с властью, на личном и
общественном уровне, и повсеместное уважение к демокра-
тическим идеалам, позволившее государству избежать под-
водных камней, принесших столько несчастья народам всего
мира.
В этой способности к изменению и следует искать ответ
на анализ, проделанный Марксом. И правда, чем глубже ста-
новится наше знание истории капитализма, и особенно в по-
следние десятилетия, тем лучше мы можем оценить как про-
ницательность Маркса, так и ограниченность его выводов.
Те проблемы , что он диагностировал у капитализма, по боль-
шей части никуда не делись; среди них стоит особо отметить
тенденцию к экономической нестабильности и концентра-
ции власти и богатства. Тем не менее разные страны решают
эти проблемы по-своему. Так, несмотря на уровень безра-
ботицы, превышающий американский, многие европейские
страны предоставляют своим гражданам бесплатные образо-
вание (в том числе высшее) и здравоохранение, а также пен-
сионное обеспечение и пособия по безработице, заставляю-
щие американцев краснеть от стыда. В результате процент

   
граждан, живущих за чертой бедности, в Америке в три, а то
и в четыре раза больше! 136
О чем это говорит? Обладавший широчайшим видением
проблемы Маркс попросту не отвел должной роли социаль-
но-политическим факторам – на страницах его работ трудно
найти даже упоминание о них. По поводу прерогатив капи-
тала, важности рынка и роли частного и общественного сек-
торов экономики, опирающейся на капиталистические ин-
ституты, существует целый спектр мнений. Именно в этом
спектре взглядов, моделей поведения и институтов стоит ис-
кать духовного наследника марксизма.
Не стоит отождествлять марксистский анализ с проро-
чествами неизбежной гибели. И по сей день он предлага-
ет самое глубокое, самое полное исследование, которому
когда-либо подвергалась капиталистическая система. Перед
нами не просто критика с позиций нравственности, сопро-
вождаемая кивками головы и цоканьем языком по поводу
того, насколько порочна жажда наживы, – все это справедли-
во относительно Маркса-революционера, но никак не Марк-
са-экономиста. Несмотря на всю заложенную в них страсть,
его оценки подчеркнуто беспристрастны, и именно поэтому
они остаются актуальными и сегодня.
Наконец, стоит заметить, что Маркс был не просто вели-
ким экономистом. На похоронах друга Энгельс сказал, что,
136  См.: Thomas Palley, Journal of Post-Keynesian Economics , Spring 1998, p. 338,
Table 1; p. 343, Table 8.

   
как «Дарвин открыл закон эволюции органической приро-
ды, так Маркс открыл закон эволюции человеческой исто-
рии». 137 Тут он немного преувеличил, но Энгельс был не
так уж не прав, говоря о чрезвычайной важности Марксо-
ва взгляда на исторический процесс как арену схваток раз-
ных классов за господство над остальными. Маркс научил
нас смотреть не только на историю, но и сквозь нее, точно
так же, как Фрейд завещал изучать происходящие внутри нас
процессы, зачастую невидимые за внешней стороной лично-
сти, а Платон учил направлять взгляд сквозь ширму еще не
исследованных идей – туда, где сокрыты важнейшие вопро-
сы философии.
И поэтому Маркс, наряду с Фрейдом и Платоном, по пра-
ву является нашим современником. Его не назовешь непо-
грешимым, и тут не поможет даже культ вокруг его лич-
ности. Наверное, лучше воспринимать его как неизбежно-
го участника нашей жизни, как великого исследователя, об-
наружившего новый континент общественной мысли и оста-
вившего на нем неизгладимый след. Все, кто пожелает изу-
чить этот континент более подробно, согласны они с Марк-
сом или нет, должны отдать дань уважения тому, кто впер-
вые открыл его для человечества.
137  Padover, op. cit., p. 591.

   
 
Глава 6
Викторианский мир и
экономическое подполье
 
Карл Маркс огласил свой приговор капитализму на стра-
ницах вышедшего в 1848 году «Манифеста…»; система бы-
ла объявлена жертвой неизлечимого недуга, и, хотя конкрет-
ных дат не называлось, последняя схватка была уже не за
горами. Самым заинтересованным лицам – коммунистам –
оставалось лишь жадно ждать последнего вздоха, который
возвестит о переходе власти в их руки. Поиск признаков на-
двигающейся гибели начался еще до появления в 1867 го-
ду «Капитала», и каждый приступ спекулятивной лихорад-
ки, каждый период спада позволял подгоняемым надеждой
коммунистам приблизиться к смертному одру системы, шу-
шукаясь между собой о том, что час последней революции
настал.
Но система и не думала умирать. Да, многие марксист-
ские законы движения оказались верны на практике: круп-
ный бизнес становился все крупнее, а общество страдало
от бесконечных спадов и сопряженной с ними безработи-
цы. Несмотря на эти свидетельства надвигающегося конца,
налицо было отсутствие одного крайне важного симптома,
так высокопарно сформулированного Марксом: «растущие

   
страдания» пролетариата совершенно не собирались расти.
По правде говоря, между учеными-марксистами довольно
долго шли споры по поводу того, что хотел сказать этой фра-
зой сам Маркс. Если подразумевалось, что все большая часть
рабочего класса будет испытывать «страдания», связанные с
превращением в пролетариев – работающих за заработную
плату, – то, как мы уже видели, он оказался прав. Но если же
Маркс имел в виду ухудшение их материального положения
– он безнадежно заблуждался.
Королевская комиссия, созванная для расследования об-
стоятельств экономического кризиса 1886 года, с особым
удовлетворением отметила состояние рабочих классов.
О снисходительном лицемерии со стороны правящих сло-
ев тут речи не шло – условия жизни и правда заметно улуч-
шились. Оглядываясь назад, в 1880-х годах сэр Роберт Гиф-
фен писал: «Нам следует задуматься над тем, что еще пол-
века назад, когда заработная плата рабочего составляла хо-
рошо если половину нынешней, он был вынужден время от
времени противостоять растущим ценам на хлеб, что обре-
кали его на голодную смерть. Да что говорить, пятьдесят лет
назад подавляющему большинству работников во всем Ко-
ролевстве периодически приходилось жить впроголодь». 138
К моменту написания этих строк цены выросли еще сильнее
– но их обогнал рост вознаграждения за труд. Впервые за всю
138  Sir Robert Giffen, Economic Inquiries and Studies (London: George Bell & Sons),
vol. 1, 1909, p. 394.

   
историю английский рабочий зарабатывал достаточно, что-
бы поддерживать собственное существование, – это не сооб-
щало ничего хорошего о прошлом, но позволяло надеяться
на светлое будущее.
Параллельно с ростом заработков постепенно иссякал ис-
точник прибавочной стоимости: рабочий день сокращался,
причем ощутимо. Например, на верфях Джерроу и химиче-
ском производстве Ньюкасла рабочая неделя уменьшилась
с 61 до 54 часов, и даже на текстильных фабриках, где пот
всегда лился ручьями, рабочие теперь вкалывали всего по 57
часов. Конечно, владельцы производств жаловались, что их
издержки на зарплату выросли больше чем на 20 %. Но ка-
ким бы дорогостоящим ни был прогресс, он приносил выго-
ду, пусть и нематериальную. Стоило уровню жизни поднять-
ся – и волнения 1848 года моментально улеглись. Как сказал
один промышленник из Стаффордшира, «только дайте им
приличную работу, и разговоры о политике прекратятся сию
же минуту».
С подобным развитием событий приходилось смириться
даже Марксу и Энгельсу. «Английский пролетариат факти-
чески все более и более обуржуазивается,  – досадовал Эн-
гельс в письме к другу,  – так что эта самая буржуазная из
всех наций хочет, по-видимому, довести дело в конце кон-
цов до того, чтобы иметь буржуазную аристократию и бур-
жуазный пролетариат рядом с буржуазией». 139
139  Marx, Works , vol. xl, p. 344.

   
Вывод налицо: Маркс начал приветствовать грядущее
крушение слишком рано. Конечно, его преданные почитате-
ли утешали себя тем, что «неизбежное» останется неизбеж-
ным и неблагоприятное развитие событий на протяжении
нескольких десятков лет не способно изменить направление
марша истории. А вот наблюдателям-немарксистам великий
викторианский подъем говорил совсем о другом. Перспекти-
вы нашего мира позволяли заглядывать в будущее с надеж-
дой, и зловещие предсказания оригиналов вроде Маркса в
этой обстановке казались бредом недовольного всем радика-
ла. В итоге сконструированная Марксом интеллектуальная
бомба разорвалась почти беззвучно; вместо шквала возра-
жений он наткнулся на непреодолимую стену молчания.
Случилась необычная вещь: экономика перестала быть
постоянно разрастающимся набором взглядов на мир – и фи-
лософа, и биржевого игрока, и революционера,  – теперь ее
целью уже не было освещение того пути, что избирает обще-
ство. Теперь она стала уделом ученых; и если ранние эконо-
мисты стремились осветить весь мир маяками своих откры-
тий, то этим было довольно одного, но яркого луча.
На то была своя причина. Как мы уже видели, паруса эко-
номики в викторианской Англии надувал ветер прогресса и
оптимизма, давший о себе знать в конце XIX века. В возду-
хе висело ощущение постоянного улучшения, и вполне по-
нятно, что поводов для обеспокоенных расспросов о цели
путешествия становилось все меньше. Именно в этой обста-

   
новке и родилась целая плеяда просветителей – тех людей,
кто изучал строение системы вплоть до последнего винти-
ка, но не отпускал комментариев о ее нынешнем состоянии
или грядущей судьбе. На первые роли в экономической на-
уке вышли ученые. Их вклад в ее развитие очень важен, но
язык не поворачивается назвать его жизненно важным. Ибо
такие люди, как Альфред Маршалл, Стэнли Джевонс, Джон
Бейтс Кларк, а также сотрудники процветавших вокруг них
факультетов считали, что волки в экономическом мире уже
перевелись, а значит, отпала необходимость обсуждать во-
просы жизни и смерти. Отныне мир населяли очень прият-
ные, пусть и воображаемые овцы.
Самое точное схематическое изображение этих овечек
можно найти в небольшом томике под названием «Матема-
тическая психология», увидевшем свет в 1881 году, всего за
два года до смерти Маркса. Его автор – странный, чуравший-
ся людей профессор Фрэнсис Исидро Эджуорт, племянник
той самой Марии Эджуорт, что когда-то играла в шарады с
Рикардо,  – был хоть и не самым выдающимся мыслителем,
но типичным представителем этой породы людей.
Без всяких сомнений, Эджуорт был талантливым ученым.
Когда на итоговых испытаниях в Оксфорде ему был задан
особенно заковыристый вопрос, он поинтересовался у экза-
менаторов, «стоит ли ему отвечать коротко или обстоятель-
но», 140 а затем говорил на протяжении получаса, щедро сдаб-
140  Keynes, Essays , p. 273.

   
ривая свою речь греческими фразами.
Эджуорт был увлечен экономикой не потому, что та по-
могала объяснить, обвинить либо оправдать наш мир или
открывала новые перспективы, мрачные или светлые. Этот
чудак восхищался тем, что экономика имела дело с количе-
ствами , ну а все, что касалось количеств, можно изложить
на языке математики! Процесс перевода требовал абстра-
гирования от находившегося в состоянии постоянного на-
пряжении мира ранних экономистов, но взамен он предлагал
мир настолько точный и аккуратный, что потеря не казалась
невосполнимой.
Прежде чем отразить реальность в зеркале математики,
мир надо было упростить. Все упрощения Эджуорта своди-
лись к одной предпосылке: каждый человек – это маши-
на по получению удовольствия. Впервые эта концепция бы-
ла использована в начале XIX века Иеремией Бентамом под
привлекательным названием «арифметики счастья»: чело-
вечество рассматривалось как совокупность живых кальку-
ляторов, безошибочно выявлявших выгоды и потери. Каж-
дый устраивал свою жизнь так, чтобы максимизировать удо-
вольствие, вычисляемое его счетной машиной. К этой весьма
общей философии Эджуорт присовокупил математическую
точность – и получил на выходе лучший из всех возможных
миров.
Подобные взгляды разделяло множество людей, но Эджу-
орт кажется чуть ли не самым необычным из всех. Сам он от-

   
личался от машины удовольствий настолько, насколько это
вообще возможно. Крайне застенчивый, он постоянно поки-
дал людскую компанию ради общения с самим собой; он тя-
готился бременем материального мира и, в отличие от мно-
гих, не извлекал никакой дополнительной прибыли из своей
собственности. Стены его комнат были голыми, за книгами
он отправлялся в публичную библиотеку; у него не имелось
ни столовых приборов, ни канцелярских принадлежностей,
ни даже марок. По-видимому, наибольшее удовлетворение
он получал, занимаясь построением своей замечательной во-
ображаемой экономической Ксанаду. 141
Совершенно не важно, какими мотивами он руководство-
вался,  – предпосылки Эджуорта принесли прекрасные ин-
теллектуальные плоды. Ведь если определить экономику как
изучение соперничества человеческих счетных машин за ку-
сочек общественного счастья, то можно показать – с неопро-
вержимостью, свойственной дифференциальному исчисле-
нию, – что в мире совершенной конкуренции каждая маши-
на удовольствий достигнет наивысшего счастья, которое об-
щество в состоянии создать.
Иными словами, если наш мир до сих пор не являлся луч-
шим из всех возможных миров, он не растерял шансов та-
ковым стать. Увы, он мало походил на игру по правилам со-
вершенной конкуренции. Несмотря на очевидные выгоды,
141  Название Ксанаду происходит от имени райского места, описанного в поэме
Сэмюэля Тейлора Колриджа «Кубла Хан». (Прим. перев.)

   
связанные с преследованием собственных эгоистических це-
лей, люди обладали прискорбной привычкой объединяться в
группы. Так, профсоюзы находились в прямом конфликте с
принципом «каждый сам за себя», а несомненные неравен-
ства в распределении богатства и власти не позволяли на-
звать стартовые позиции одинаковыми для всех.
Ничего страшного, сказал Эджуорт. Природа позаботи-
лась и об этом. Даже если в краткосрочном периоде проф-
союзы выгадают за счет объединения усилий, легко увидеть,
что в более длительной перспективе они обречены на по-
ражение. По сути, они лишь круги на воде, периодические
колебания в идеальной конструкции. И тот факт, что хоро-
шая родословная и богатство влияют на исход экономиче-
ской игры, можно тоже объяснить в терминах математиче-
ской психологии. Все индивиды суть машины для получе-
ния удовольствия, так стоит ли удивляться, что одни маши-
ны просто-напросто лучше других? Мужчины больше жен-
щин расположены к ведению бухгалтерии, да и присущий
«аристократии умений и таланта» особый вкус к маленьким
радостям жизни заметно отличает ее от рабочих с их неук-
люжими механизмами получения удовольствия. Таким об-
разом, человеческая арифметика вполне могла работать нам
на благо; с ее помощью было несложно объяснить существо-
вавшие различия по полу и положению в обществе.
Надо сказать, что математическая психология не просто
подвела разумные основания под догматы консерватизма.

   
Сам Эджуорт искренне верил, что его алгебраические иссле-
дования человеческой деятельности принесут вполне ощу-
тимые результаты и в приложении к реальному миру. В его
книгах можно было найти такие выражения:
«Было бы нелепо опираться на подобные абстрактные раз-
мышления, – писал он, – когда дело касается вопросов прак-
тической политики. Когда же мы обращаемся к маленьким
ручейкам чувств и потаенным источникам мотивов нашей
деятельности, а только они и лежат в основе всех поступков,
их использование видится вполне уместным». 142
Ничего себе, «маленькие ручейки чувств»! Интересно,
что бы подумал Адам Смит, узнай он о превращении своих
деловитых торговцев, жадных ремесленников и постоянно
размножающихся рабочих в разные классы тонких инстру-
ментов получения удовольствий? Генри Сиджвик, современ-
ник Эджуорта и ученик Дж.-С. Милля, возмущенно утвер-
ждал, будто ест свой ужин не в силу сложных подсчетов, а
просто потому, что ему хочется есть. Все возражения бы-
ли тщетны; модели математической психологии элегантны и
привлекательны, да к тому же лишены людских недостатков
и нисколько не замараны соображениями по поводу людских
142  F. Y. Edge-worth, Mathematical Psychics (1881) (New York: Augustus Kelley,
1961), p. 128.

   
склонностей и конфликтов в обществе. Неудивительно, что
успех пришел к ним практически моментально.
Эджуорт был не единственным, кто попытался очистить
политическую экономию от человеческого фактора. Целая
школа математической экономики расцвела еще при жизни
Маркса. Немецкий экономист фон Тюнен предложил фор-
мулу, которая, как он утверждал, позволяла в точности опре-
делить честное вознаграждение за труд:
Самому фон Тюнену 143 она нравилась настолько, что он
распорядился выгравировать ее на своем надгробном кам-
не; что о ней думали рабочие, доподлинно неизвестно. Во
Франции знаменитый экономист Леон Вальрас показал, что
с помощью математического аппарата можно найти цены,
приравнивающие спрос к предложению на каждом рынке;
да, для этого понадобится уравнение для каждого товара, а
также умение решить систему из сотен тысяч, а то и милли-
онов уравнений. Но эти трудности не имеют значения – до-
вольно и того, что существует теоретическая возможность
решения. Профессор Манчестерского университета Стэнли
Джевонс опубликовал трактат по политической экономии,
где борьба за существование уступила место «исчислению
удовлетворения и боли». «Моя экономическая теория… по
143   См.: J. A. Schumpeter, History of Economic Analysis (New York: Oxford
University Press, 1954), p. 467.

   
своему характеру является теорией математической», – при-
знавался Джевонс. 144 Словно подтверждая свои слова, он
предпочел не уделять внимания тем аспектам экономиче-
ской жизни, что не встраивались в его строгую схему. Что
еще более примечательно, он планировал написать (но и не
дожил до этого) книгу под названием «Принципы экономи-
ки»: отныне политическая экономия стала называться эко-
номикой и перекочевала со страниц трактатов в учебники.
Очень многое из этого – но не все – было глупостью.
В конце концов, экономика и правда изучает действия со-
вокупностей людей, а совокупности эти, как и группы ато-
мов, подчиняются законам статистики и теории вероятно-
стей. Поэтому, обратившись к изучению концепции равно-
весия – состояния, к которому рынок тяготеет под влияни-
ем столкновения огромного количества максимизирующих
свою полезность индивидов, – профессорам экономики уда-
лось пролить свет на многие процессы, идущие в обществе.
Уравнения Вальраса и до сих пор используются при описа-
нии свойств находящейся в покое системы.
Но вот в чем вопрос: является ли состояние «покоя»
реальным, фундаментальным свойством общества? Ранние
экономисты, от Смита до Милля и, разумеется, Маркса, счи-
тали, что стремление к росту заложено в самой природе об-
щества. На пути этого роста могли встать непредвиденные
144  W. Stanley Jevons, The Theory of Political Economy (London: Macmillan, 1879),
p. vii, 3.

   
барьеры, система могла выдохнуться, рост мог обернуться
падением – так или иначе главная движущая сила экономи-
ческого мира была неотделима от политической и психоло-
гической склонности к росту.
За повышенным вниманием к вопросам равновесия скры-
валось пренебрежение к этой базовой, если не сказать са-
мой интересной, концепции во всей экономике. Ни с того ни
с сего капитализм стал восприниматься как застывший, не
имеющий истории тип организации производства, а не дина-
мичная конструкция, раздираемая внутренними склоками.
Движущая сила всей системы, вызывавшая такое восхище-
ние предыдущих исследователей, теперь была забыта, забро-
шена, просто-напросто проигнорирована. Новый взгляд на
вещи проливал свет на многие аспекты капитализма, но ни-
как не на его историческую миссию.
Словно возражая безжизненному миру уравнений, пыш-
ным цветом зацвело экономическое подполье. Это странное
сборище еретиков и эксцентриков, чьи идеи не заслуживали
всеобщего уважения, существовало во все времена. Одним
из таких людей был неугомонный Бернард Мандевиль, по-
трясший восемнадцатое столетие остроумной демонстраци-
ей того, что порок добродетелен, а добродетель – порочна.
Мандевиль всего лишь заметил, что работу беднякам дава-
ла расточительность погрязших в грехе богачей, а вовсе не
прижимистость добродетельного скряги. Поэтому, продол-

   
жал он, безнравственность отдельных людей может увеличи-
вать благосостояние общества, в то время как честность мо-
жет ложиться на это общество тяжким бременем. Замысло-
ватые аргументы, наполнявшие страницы его «Басни о пче-
лах», оказались восемнадцатому столетию не по зубам; на
суде присяжных, состоявшемся в Миддлсексе в 1723 году,
эта книга была признана нарушением общественного поряд-
ка, а ее автор впоследствии раскритикован всеми, кому не
лень, включая Адама Смита.
Чудаки и шарлатаны былых эпох своей незавидной судь-
бой были во многом обязаны осуждению со стороны при-
знанных мыслителей вроде Смита и Рикардо. Теперь же чис-
ло сторонников подполья росло на глазах. Причина очень
проста: желавшим вести дискуссии обо всех особенностях
человеческой натуры просто не хватало места в официаль-
ном мире экономики. К тому же унылая атмосфера викто-
рианской корректности не давала свободно дышать тем, чья
оценка состояния общества рождала сомнения нравственно-
го толка или указывала на необходимость радикальных пре-
образований.
Таким образом, у подполья открылось второе дыхание.
Там оказался Маркс, ведь его доктрина была малоприятной.
Мальтуса туда же привели абсурдная с точки зрения арифме-
тики идея «общего перепроизводства» вкупе с его сомнени-
ями насчет пользы сбережений, шедшими вразрез с викто-
рианским восхищением экономностью. Об утопистах нечего

   
и говорить – все, о чем они писали, было сущим вздором, а
никак не экономикой. Наконец, там нашли пристанище все
те, чьи доктрины никак не встраивались в возведенный в ти-
ши учебных аудиторий прекрасный мир, который, по убеж-
дению его создателей, существовал и за их стенами.
Справедливости ради стоит добавить, что в подполье шла
куда более интересная жизнь, чем на спокойной поверхно-
сти. Интереснейшие личности здесь были в изобилии, здесь
же расцветали причудливые и запутанные идеи. Вот, к при-
меру, человек, чьи экономические достижения чуть не ока-
зались забыты. Этого эксцентричного француза зовут Фре-
дерик Бастиа, 145 и жизни ему было отпущено с 1801 го-
да по 1850-й. За столь непродолжительный срок и уж со-
всем короткую – шесть лет – литературную карьеру ему уда-
лось блестяще использовать едва ли не самое действенное
экономическое оружие: насмешку. Вы только взгляните на
этот безумный мир, говорит Бастиа. Какие огромные усилия
предпринимает он, чтобы прорыть под горой туннель между
двумя странами. И что же происходит потом? Вложив столь-
ко усилий в упрощение экономического обмена, он выстав-
ляет по обе стороны горы таможни, делающие перемещение
товаров максимально неудобным!
Что касается борьбы с абсурдом, тут Бастиа обладал на-
145  Подробнее о жизни Ф. Бастиа см.: Charles Gide and Charles Rist, A History of
Economic Doctrines (London: George A. Harrap, 1915); International Encyclopedia
of Social Sciences, 1968; Encyclopaedia Britannica, 11th ed., 1910.

   
стоящим талантом. Его небольшая книжка «Экономические
софизмы»  – это, пожалуй, самая удачная сатира в истории
экономики. Вот один пример. Когда французское законода-
тельное собрание обсуждало строительство железной доро-
ги Париж – Мадрид, некто Симьо предложил разорвать ее
в районе Бордо. Аргумент был следующим: такой разрыв,
несомненно, приведет к обогащению бордоских грузчиков,
рассыльных, хозяев постоялых дворов, барочников и про-
чих, а процветание Бордо означает процветание Франции.
Бастиа с удовольствием воспользовался представившейся
возможностью. Все это так, написал он, но зачем останавли-
ваться на Бордо?
Но если Бордо должен воспользоваться этим
перерывом железной дороги и если эта выгода
его совпадает с общим интересом, то Ангулем,
Пуатье, Тур, Орлеан, еще более все промежуточные
пункты – Руффек, Шательро и пр. должны также
требовать для себя перерывов, и притом во имя общего
интереса, во имя интереса национального труда,
потому что чем более увеличатся эти перерывы,
тем более умножатся случаи сохранения товаров
в складах, уплаты комиссионных денег, перегрузок
на всех пунктах железнодорожной линии. Следуя
такой системе, придешь к мысли о постройке такой
железной дороги, которая состояла бы из целого ряда
последовательных перерывов, т.  е. такой железной
дороги, которая в действительности не существовала

   
бы. 146
Остроумие Бастиа не осталось незамеченным в экономи-
ческом мире, но его частная жизнь была поистине удручаю-
щей. Он родился в Байонне, рано осиротел и, что самое пе-
чальное, подхватил туберкулез. Отучившись в университе-
те, он решил было заняться бизнесом, но вскоре обнаружил,
что его голова совершенно для этого не приспособлена. По-
пытка занятия сельским хозяйством закончилась не лучше:
сразу вспоминается исполненный благих намерений граф у
Толстого: чем сильнее он вмешивался в управление родовым
поместьем, тем хуже шли дела. В мечтах Бастиа видел себя
героем, но у его военных свершений есть отчетливый при-
вкус донкихотства: 147 когда в 1830 году Бурбонов изгнали из
Франции, Бастиа собрал шесть сотен молодых людей и повел
их на штурм цитадели роялистов – победа должна была быть
достигнута любой ценой. Но и тут его ждала неудача: оборо-
няющиеся быстро спустили флаг и пригласили всех внутрь
разделить с ними праздничное пиршество.
Он был словно обречен на вечное разочарование. Но у ме-
дали оказалась и другая сторона. Вынужденное безделье за-
ставило Бастиа обратиться к экономике, он начал изучать и
обсуждать злободневные сюжеты. Сосед по деревне угово-
146   Bastiat, Economic Sophisms (New York: G. p. Putnam, 1922), p. 101–102.
(Русский перевод цитируется по изданию: Бастиа Ф. Экономические гармонии.
Избранное. М.: 2007.)147  См.: Bastiat, Oeuvres Completes , p. 26, 27.

   
рил его перенести свои мысли на бумагу, в результате чего
Бастиа написал статью о свободе торговли и отправил в один
из парижских журналов. Ее напечатали, и на следующее утро
скромный провинциальный ученый проснулся знаменитым.
Он перебрался в Париж. Некто де Молинари писал: «У
него не было времени прибегнуть к услугам парижских
шляпных мастеров или портных; с длиннющими волосами,
в крошечной шляпе, мешковатом сюртуке и с фамильным
зонтиком в руках он вполне мог сойти за честного крестья-
нина, что впервые прибыл в город, чтобы поглазеть на сто-
лицу». 148
Как бы то ни было, перо этого деревенского эрудита куса-
лось, и довольно больно. Каждый день он просматривал га-
зеты, на страницах которых французские депутаты и мини-
стры выступали с эгоистичными и откровенно корыстными
предложениями, а затем писал ответ, да такой, что весь Па-
риж сотрясался от хохота. К примеру, после того как в 1840
году палата депутатов ввела более высокие пошлины на все
иностранные товары во благо французской экономики, Ба-
стиа разродился истинным шедевром экономической сати-
ры:
148  Gide, Rist, op. cit., p. 329 n.

   
 
Прошение производителей сальных и
стеариновых свечей, ламп, подсвечников,
рефлекторов, щипцов, гасильников
и производителей сала, масла,
меди, камеди, алкоголя и вообще
всего, что касается освещения
 
Членам палаты депутатов
Милостивые государи!
…Мы страдаем от разрушительной конкуренции
со стороны иностранного соперника, который в
деле производства света очевидно поставлен в
несравненно более благоприятные условия, чем мы, и
наводняет светом наш национальный рынок по ценам,
баснословно низким… Этот соперник не что иное, как
солнце.
Мы покорнейше просим вас издать закон, который
предписал бы запереть все окна, стеклянные крыши,
ставни, затворы, створы, форточки – словом,
заткнуть все отверстия, дыры, щели и трещины,
через которые солнечный свет обыкновенно проникает
в дома… Прежде всего, если вы преградите,
насколько возможно, доступ естественному свету,
если вы таким образом создадите потребность
в искусственном освещении, то какая только

    промышленность во Франции не получит тогда
благотворного поощрения?
Если будет потребляться больше сала, то
потребуется больше быков и баранов… Если будет
потребляться больше масла, то расширится культура
мака, олив и полевой репы… Наши бесплодные
местности покроются смолистыми деревьями.
…Выбирайте то или другое, но будьте
последовательны, потому что если вы отвергнете,
как это обыкновенно делается у вас, каменный уголь,
железо, пшеницу, иностранные ткани соответственно
тому, насколько цена их приближается к нулю, то
как же непоследовательно будет с вашей стороны
допускать свет солнца, цена которого в течение целого
дня равна нулю .149
Мир не видел более прочувствованной защиты свободной
торговли, и ничего, что защита эта была довольно фанта-
стической. Бастиа не удовлетворялся лишь протестами про-
тив протекционистских тарифов: этого человека искренне
смешили любые проявления экономической глупости. Когда
в 1848 году социалисты начали проповедовать свои идеи о
спасении мира, апеллируя скорее к чувствам, нежели к ра-
зуму, Бастиа использовал то же оружие, что и в противосто-
янии с прошлым режимом. «Государство, – писал он, – это
громадная фикция, посредством которой все стараются жить
149  Gide, Rist, op. cit., p. 60–65.

   
за счет всех». 150
Но его излюбленной мишенью, самым ненавистным «со-
физмом» было поощрение жадности отдельных людей по-
средством протекционистских тарифов, якобы служивших
«благу народа». Как же ему нравилось разоблачать внешне
благовидные рассуждения с призывом к установлению тор-
говых барьеров под маской либеральной экономики! Стоило
министерству выступить с предложением поднять импорт-
ную пошлину на ткань ради «защиты» французского рабо-
чего, Бастиа ответил великолепным парадоксом.
Издайте закон, в котором было бы сказано: «Никто не мо-
жет пользоваться другими брусьями и бревнами, как только
нарубленными тупыми топорами». Вот что произойдет то-
гда. Если теперь мы делаем 100 ударов топором, то будем
делать их 300. То, что мы делаем в час времени, потребует 3
часов. Какое могущественное поощрение для труда! Учени-
ки, подмастерья и хозяева не в состоянии будут удовлетво-
рить всем заказам. Нас забросают заказами, а следователь-
но, увеличится и наша заработная плата. Кому понадобится
крыша, должен будет подчиниться нашим требованиям точ-
но так же, как теперь всякий желающий приобрести сукно
принужден подчиняться Вашим требованиям. 151
150   Bastiat, Selected Essays in Political Economy (Princeton, N. J.: Van Nostrand,
1964), p. 111.151  Bastiat , Selected Essays , p. 135.

   
Несмотря на едкую, проницательную иронию, его воз-
ражения редко приносили практические плоды. Однажды
он отправился в Англию на встречу с лидерами движения
за свободную торговлю и по возвращении на родину осно-
вал подобную ассоциацию в Париже. Она просуществовала
лишь восемнадцать месяцев – талант организатора в Бастиа
так никогда и не проснулся.
Но настал 1848 год – и Бастиа был избран в Националь-
ное собрание. Теперь опасность виделась ему уже совсем в
другом: уделявшие излишнее внимание недостаткам систе-
мы люди вполне могли выбрать социализм. Он приступил к
написанию книги «Экономические гармонии», в которой по-
пытался показать, что видимая беспорядочность мира – по-
верхностное явление, на деле же рынок использует энергию
тысяч эгоистичных экономических агентов на благо обще-
ства. Увы, его здоровье находилось в ужасном состоянии. Он
едва мог дышать, а лицо вследствие болезни сделалось мерт-
венно-бледным. Переехав в Пизу, он из газет узнал о соб-
ственной кончине и прочитал много вымученных сожалений
по поводу смерти «великого экономиста» и «прославленно-
го автора». Вот что он писал другу: «Слава Богу, я еще не
умер. Уверяю тебя, я испущу дух без страданий и почти с ра-
достью, если буду уверен, что оставляю любящим меня дру-
зьям не мучительные сожаления, а приятные, нежные и, мо-
жет быть, немного печальные воспоминания». 152 Он всеми
152  Bastiat, Oeuvres Completes , p. 205, 206.

   
силами пытался завершить книгу прежде, чем наступит его
собственный конец. Но было уже поздно. Он умер в 1850 го-
ду; священник утверждал, что на смертном одре он еле раз-
личимо шептал: «Истина, истина…» 153
Бастиа не был экономистом первого ряда. Будучи крайне
консервативным, он не пользовался большим уважением у
консерваторов. Сдается, он занимался в основном борьбой с
самонадеянностью своих современников, но за его насмеш-
ками и остроумием скрывается очень важный вопрос: имеет
ли смысл система как таковая? Существуют ли ситуации, ко-
гда сталкиваются частные и общественные интересы? Мож-
но ли доверять бездушному механизму личной заинтересо-
ванности, если на каждом шагу ему препятствует куда менее
бездушный политический механизм?
Обитатели экономического Элизиума не давали прямого
ответа на эти вопросы. Официальная экономика не уделя-
ла достаточного внимания парадоксам шутов от науки. Вме-
сто этого она преспокойно устремлялась вперед, к дальней-
шему развитию количественных методов анализа погони за
удовольствием; поднятые Бастиа вопросы повисли в возду-
хе. Что и говорить, инструментов математической психоло-
гии не хватало, чтобы разрешить проблему несуществующей
железной дороги и тупых топоров. Стэнли Джевонс, наряду с
Эджуортом бывший одним из главных сторонников превра-
щения экономики в «науку», признавался: «Стоит речи зай-
153  Ibid., p. xxxii.

   
ти о политике, как на меня опускается туман». 154 К сожале-
нию, в этом он был не одинок.
Между тем подполье продолжало развиваться. В 1879 го-
ду его ряды пополнил невозмутимый и чрезвычайно уверен-
ный в себе бородатый американец. Он заявил, что «полити-
ческая экономия… в том виде, в котором она преподносится
сегодня, выглядит жалко и безнадежно. Это произошло, по-
скольку она была унижена и закована в кандалы, ее истины
перевраны, ее гармонии проигнорированы, рот зажат, а про-
тест против зла представлен как поощрение несправедливо-
сти». 155 Автор еретических строк и тут не успокоился. Он не
только обвинял экономику в неспособности найти лежавшее
у нее перед глазами решение проблемы бедности, но уверял,
что его лекарство позволит оформиться целому новому ми-
ру: «Нет слов, способных это описать! Придет Золотой век,
чье наступление воспевали в своих стихах поэты и предве-
щали могучие провидцы!.. Вот она, высшая точка христиан-
ства – город Бога со стенами из яшмы и вратами из чистого
жемчуга!» 156
Новоприбывшего звали Генри Джордж. 157 Неудивительно,
что он пожаловал в подполье: его ранняя карьера вряд ли
154  См.: Mitchell, op. cit., vol. II, p. 30. 155   Complete Works of Henry George (National Single Tax League, 1900), vol. I,
p. 55156  Complete Works of Henry George , vol. I, p. 549. 157  См.: Life of Henry George // ibid., vols. IX, X.

   
могла понравиться строгим хранителям истинных доктрин.
Кем только не был он за свою жизнь: путешественником и
золотоискателем, моряком и композитором, репортером, го-
сударственным служащим и даже лектором. Его образование
было неполным: в тринадцать лет Джордж оставил школу и
пошел юнгой на 586-тонный корабль «Хинду», направляв-
шийся в Австралию и Калькутту. Пока его сверстники учили
латынь, он успел купить ручную обезьянку и увидеть, как че-
ловек срывается с мачты. Джордж стал худощавым, впечат-
лительным и независимым юношей с сильнейшей страстью
к путешествиям. Вернувшись из странствий, он немного по-
работал в типографии в своей родной Филадельфии, а в де-
вятнадцать лет снова отправился в море, на сей раз в Кали-
форнию – молодого человека манило золото.
Перед отъездом он нарисовал автопортрет:
Влюбчивость – высокая
Плодовитость – умеренная
Навязчивость – высокая
Способность обживать место – высокая
Способность к концентрации – низкая
И так далее: с  оценкой «полная» напротив способности
к содержанию себя, «низкая» напротив жадности, с «высо-
кой» самооценкой и «низкой» способностью радоваться. По
некоторым показателям прикидка оказалась довольно вер-
ной, неясно только, почему осторожность оказалась «высо-
кой»: по приезде в Сан-Франциско в 1858 году он сошел

   
на берег, хотя подписывал годовой контракт, и поехал на-
встречу Виктории – и золоту. Он нашел золото, но оно оказа-
лось пиритом, и Джордж решил, что его настоящее призва-
ние – море. Вместо этого, впрочем – о «способности к кон-
центрации» тут говорить не приходится, – он стал наборщи-
ком в сан-францисской типографии, затем весовщиком на
мельнице и наконец, как говорил сам Джордж, «бродягой».
Второе путешествие на золотые прииски было не прибыль-
нее первого, и в Сан-Франциско он вернулся нищим.
Там он встретил Энни Фокс – и они вместе сбежали. Она
– невинная девушка семнадцати лет, он – молодой краса-
вец с пышными усами, как у Буффало Билла, 158 и бород-
кой клином. Доверившаяся своему избраннику миссис Фокс
прихватила с собой внушительных размеров тюк; к вящему
сожалению юного путешественника, внутри лежали не фа-
мильные драгоценности, а «Домашняя библиотека поэзии»
и другие книги.
Следующие несколько лет они прожили в крайней бедно-
сти. Иногда Джорджу перепадала случайная работа в типо-
графии, но крайне редко, да и оплачивалась она скудно. Ко-
гда Энни родила второго ребенка, Джордж записал:
Я шел по улице и решил, что попрошу денег у первого
человека, который, судя по внешнему виду, мне их
158  Буффало Билл (наст. имя Вильям Фредерик Коди; 1846–1917) – американ-
ский военный, охотник на бизонов; устраивал шоу, воссоздающие картины из
быта индейцев и ковбоев. (Прим. перев.)

    даст. Я остановил одного незнакомого джентльмена
и сказал, что мне необходимо найти 5 долларов.
Он поинтересовался о причинах моей просьбы, и я
ответил, что моя жена рожает, а мне не на что
купить ей еды. Он дал денег. Я пребывал в таком
отчаянии, что в случае отказа мог бы убить его. 159
Наконец, в возрасте двадцати шести лет он начал пи-
сать. Ему удалось получить место в наборном цехе местной
«Таймс», и Джордж отправил свою статью наверх, главному
редактору Ноа Бруксу. Тот решил, что мальчишка передрал
ее у кого-то, но в течение несколько дней в остальных газетах
не вышло ничего подобного, и статья была напечатана, а ре-
дактор отправился вниз на поиски Джорджа. Он обнаружил
худого, невысокого молодого человека, с трудом дотягиваю-
щегося до своей наборной кассы. Джордж стал репортером.
Через несколько лет он оставил «Таймс» ради журнала
«Пост», принимавшего активное участие в общественной
жизни. Темы статей Джорджа стали куда менее рутинны-
ми: он писал о китайских кули и договорах между ними, о
том, как железные дороги захватывают земли, и о махинаци-
ях местных трестов. Он написал длинное письмо жившему
во Франции Джону Стюарту Миллю и был удостоен благо-
склонного ответа. Отвлекаясь от политических баталий, он
находил время для расследований в лучших традициях жур-
налистики. Так, усилиями Джорджа «Пост» вытащил на свет
159  Complete Works of Henry George , vol. IX, p. 149.

   
историю о капитане и его помощнике, доведших команду ко-
рабля «Восход» до того, что двое матросов выпрыгнули за
борт, где и нашли свою смерть. Виновные понесли наказа-
ние.
Когда издание продали, Джордж заполучил должность ин-
спектора газовых счетчиков, бывшую абсолютной синеку-
рой. Ему вовсе не хотелось вести праздную жизнь; он на-
чал изучать работы великих экономистов, и это по-настоя-
щему увлекало его. По правде сказать, он уже был своего ро-
да местной знаменитостью. Ему требовалось время – чтобы
читать, писать и выступать перед рабочими с лекциями, по-
священными идеям великого Милля.
Когда Университет Калифорнии стал подыскивать чело-
века на недавно открытую кафедру политической экономии,
Джордж казался серьезным претендентом. Было лишь одно
препятствие: кандидат должен был прочитать профессорам
и студентам лекцию, и Джорджу хватило ума порассуждать о
том, что «именем политической экономии постоянно подав-
ляются все попытки рабочего класса увеличить заработную
плату». 160 И, словно шок был недостаточно сильным, он до-
бавил: «Для изучения политической экономии вам не пона-
добятся специальные знания, подробные исследования и до-
рогостоящие лаборатории. Думайте самостоятельно – и вам
не будут нужны ни учебники, ни учителя».
Его академическая карьера закончилась, так и не успев
160  Complete Works of Henry George , vol. IX, р. 277–278.

   
начаться. Другой кандидат оказался более подходящим, и
Джордж вернулся к своим занятиям экономикой и журна-
листике. Он рассказывал: внезапно «посреди белого дня на
улице меня поразила мысль, видение, зов – величайте как
хотите… Именно это подвигло меня к написанию «Прогрес-
са и бедности», это держало меня на плаву, когда я был го-
тов сдаться. Поздно ночью, когда, сидя в одиночестве, я за-
кончил последнюю страницу, я упал на колени и рыдал как
дитя». 161
Несложно догадаться, что эта книга была написана под
диктовку сердца, и на ее страницах соседствовали горечь и
надежда. Разумеется, преобладание эмоций над профессио-
нальной рассудительностью не было ее сильной стороной. Но
каков контраст с унылыми трактатами того времени! Неуди-
вительно, что стражи чистой экономики не воспринимали
мысль, изложенную в следующей форме:
Возьмите… любого расчетливого предпринимателя,
что не знает никаких теорий, но умеет делать деньги.
Скажите ему: «Вот стоит маленькая деревушка, через
десять лет она превратится в огромный город – через
десять лет железная дорога займет место кареты,
электрический свет придет на смену свече. Город
будет изобиловать станками и прочими улучшениями,
многократно увеличивающими эффективность труда.
Будет ли через десять лет выше ставка процента?»
161  Ibid., р. 311–312.

    И он ответит вам: «Нет!»  – «Вырастет ли оплата
труда рядовых рабочих?…» Он скажет: «Нет, оплата
труда рядовых рабочих не повысится…»  – «Что же
вырастет?» – «Вырастет лишь рента, доход с земли. Так
что заполучите кусок земли и держитесь за него».
И если вы воспользуетесь его советом, то больше
от вас ничего не потребуется. Вы можете присесть
и закурить свою трубку, можете развалиться, словно
неаполитанские бродяги или мексиканские леперос,
подняться на воздушном шаре или провалиться в нору –
что бы вы ни делали, через десять лет, не пошевелив для
этого пальцем и не произведя каких-либо общественно
полезных действий, вы будете богатым! Скорее всего,
в новом городе у вас будет шикарный особняк, но
где-то на его улицах обязательно обнаружится и дом
призрения. 162
Приводить бурлящий эмоциями аргумент целиком не сто-
ит – его смысловая часть отражена в приведенном пассаже.
Генри Джорджа приводит в ярость один вид людей, чьи дохо-
ды, зачастую поражающие воображение, обязаны своим про-
исхождением не услугам, которые эти люди оказали обще-
ству, а исключительно тому факту, что им посчастливилось
обладать удачно расположенной землей.
Конечно, Рикардо дошел до этого намного раньше, но он
лишь предположил, что в бурно развивающихся обществах
присутствует тенденция к обогащению землевладельцев за
162  Complete Works of Henry George , vol. I, p. 291, 292.

   
счет капиталистов. Для Генри Джорджа с этого все только
начинается. Высокие рентные платежи не только лишают ка-
питалиста причитавшейся ему прибыли, но и тяжелой ношей
ложатся на плечи рабочего класса. Он также выяснил – и это
было самое страшное, – что именно они приводят к тем «па-
роксизмам» промышленности, как называл их он сам, что
время от времени потрясают общество до самого основания.
Надо сказать, что аргументы вполне можно было изло-
жить более убедительно. Прежде всего, Джордж опирался
на тот факт, что раз рента изначально является своего ро-
да вымогательством, то и полученный землевладельцами, в
отличие от предпринимателей или простых рабочих, доход
получен нечестно. Что касается кризисов, тот тут Джордж
был уверен: существование ренты неминуемо ведет к спеку-
ляциям землей (такое на самом деле происходило на западе
США), а значит, и к обвалу рынка, способного утянуть за
собой все остальные рынки.
Разоблачив истинные причины бедности и преграды на
пути прогресса, Джордж без труда выписал больной эконо-
мике рецепт: внушительный налог. Речь шла о налоге на зем-
лю, который поглотит всю ренту. Как только из тела обще-
ства будет удалена опухоль, настанет Золотой век. Единый
налог не только позволит избавиться от всех остальных нало-
гов, но и за счет уничтожения ренты «увеличит оплату труда
и доход от капитала, искоренит нищету, приведет к выгодно-
му трудоустройству всякого, кто этого захочет; он даст волю

   
человеческой мощи, оздоровит правительства и продвинет
нашу цивилизацию до невиданных высот». 163 По-другому и
не скажешь: налог будет настоящей панацеей.
Этот тезис не так уж и просто оценить. Он в известной сте-
пени наивен, а отождествление ренты с грехом могло прий-
ти в голову только мессианской личности вроде Джорджа.
Точно так же указать на спекуляции с землей как на главную
причину экономических спадов значило непропорциональ-
но раздуть отдельный аспект экономического роста. Да, эти
спекуляции могут иметь дурные последствия, но глубокие
кризисы случались и в тех странах, где цены на землю никак
нельзя было назвать высокими.
Здесь можно не задерживаться, а вот на центральном ар-
гументе Джорджа стоит остановиться поподробнее. Пусть
его механистический диагноз является искусственным и
ошибочным, зато в основе критики системы лежат сообра-
жения нравственности, а от них отмахнуться сложнее. По-
чему, спрашивает Джордж, рента вообще должна существо-
вать? Почему человек должен получать доход исключитель-
но в силу обладания куском земли, не принося никакой поль-
зы обществу? Прибыли промышленника можно интерпрети-
ровать как вознаграждение за его дальновидность и наход-
чивость, но в чем дальновидность того, чьему прадеду при-
надлежало пастбище, впоследствии, по тем или иным при-
чинам, ставшее площадкой для строительства небоскреба?
163  Complete Works of Henry George , vol. I, р. 188.

   
Вопрос кажется почти риторическим, но не стоит отре-
каться от института ренты, как следует все не обдумав. На
самом деле землевладельцы не единственные, кто получа-
ет от общества выгоды, не прилагая для этого никаких уси-
лий. Акционер бурно развивающейся компании, рабочий,
чья производительность растет за счет технического про-
гресса, потребитель, чей доход увеличивается с увеличением
богатства народа, – все они выигрывают от роста общества в
целом. Незаработанные средства, получаемые удачно устро-
ившимся землевладельцем, в той или иной форме поступают
и каждому из нас. Проблема заключается не только в ренте,
но и в любом незаработанном доходе как таковом. Вне вся-
ких сомнений, проблема эта важна, но подходить к ее реше-
нию лишь со стороны собственности на землю по меньшей
мере непродуктивно.
К тому же ситуация с земельной рентой не так катастро-
фична, как кажется Генри Джорджу. Скромный, но стабиль-
ный поток рентных платежей идет фермерам, владельцам до-
мов, скромным гражданам. Даже когда мы говорим об опера-
циях с недвижимостью в крупных городах, по природе сво-
ей связанных с высокой монополизацией рентных доходов,
в дело вмешивается вечно меняющийся, подвижный рынок.
Ренты не застывают на месте, как это было во времена фео-
дализма: земля постоянно покупается и продается, ее цена
определяется и пересматривается – и платежи переходят из
рук в руки. Достаточно заметить, что доля рентных платежей

   
сократилась с 6 % национального дохода США в 1929 году
до 2 % сегодня.
Не имеет никакого значения, был ли выдвинутый Джор-
джем тезис цельным, являлось ли оправданным лежавшее в
его основе нравственное порицание. Как бы то ни было, кни-
гу ждал потрясающий прием. «Прогресс и бедность» стала
бестселлером, а Генри Джордж в одночасье прославился на
всю страну. По мнению книжного обозревателя сан-фран-
цисского «Аргонавта», «Прогресс и бедность» – это главная
книга за пятьдесят лет», 164 а нью-йоркская «Таймс» написа-
ла, что «равной ей по силе не было со времен появления
на свет «Богатства народов» Адама Смита». Даже издания
вроде «Экземинера» и «Кроникл», объявившие книгу «са-
мым разрушительным экономическим трактатом за многие
годы», лишь добавляли ей славы.
Джордж отправился в Англию и вернулся из лекционно-
го тура уже звездой мировой величины. Он выставил свою
кандидатуру на выборах мэра Нью-Йорка и обошел Теодора
Рузвельта, лишь немного уступив кандидату от демократи-
ческой партии.
Теперь единый налог был его религией. Основав клубы
«Труда и Земли», он читал их восторженным членам лекции
– как в США, так и в Великобритании. Один друг поинтере-
совался у него: «Означает ли это войну? Есть ли еще надеж-
да отобрать землю у ее собственников, не прибегая к вой-
164  См.: C. A. Barker, Henry George (New York: Oxford University Press, 1955).

   
не, или люди слишком трусливы?» – «Я не думаю, – отвечал
Джордж, – что нам потребуется хоть один выстрел из муш-
кета. Но если это будет необходимо, мы объявим войну. За
всю историю ни у кого не было для этого более священного
повода. Ни у кого!»
«Этот крайне кроткий и любезный человек,  – писал его
приятель Джеймс Рассел Тейлор,  – съеживался при звуке
случайного выстрела, но был готов пойти войной на весь
мир, если его учение не будет признано верным. Ему была
присуща храбрость… которая возводит одного-единствен-
ного человека в ранг большинства».
Что и говорить, верхние слои общества восприняли эту
доктрину в штыки. Католический священник, оказывавший
Джорджу поддержку на выборах мэра, был временно отлучен
от церкви, а сам Папа Римский посвятил энциклику земель-
ному вопросу. Впрочем, посланный Джорджем изящно на-
печатанный и переплетенный ответ был оставлен без внима-
ния. «Я не буду оскорблять чувства читателей обсуждением
предложения, так глубоко погрязшего в бесчестье», – писал
ведущий американский профессиональный экономист, гене-
рал Фрэнсис А. Уокер. 165 Официальная экономика была шо-
кирована его книгой или относилась к ней с легким презре-
нием, но спорить тут было не о чем: автор произвел на ауди-
торию желаемый эффект. «Прогресс и бедность» продалась
165   См.: Stephen В. Cord, Henry George: Dreamer or Realist? (Philadelphia:
University of Pennsylvania Press, 1965), p. 39.

   
большим тиражом, чем любая из опубликованных в Амери-
ке до этого книг по экономике, а Джордж стал популярным
персонажем бесед в английских домах. Ко всему прочему,
многие из его идей, пусть и в разбавленной форме, были
взяты на вооружение людьми вроде Вудро Вильсона, Джо-
на Дьюи, Луиса Брандейса. 166 Преданных сторонников дела
Генри Джорджа несложно найти и сегодня.
В 1897 году он – старый, больной, но до сих пор неистовый
– позволил вторично втянуть себя в выборы мэра, прекрас-
но зная, что для его слабеющего сердца это может оказаться
непосильной нагрузкой. Так и случилось: Джорджа называли
«мародером», «противником прав других людей» и «апосто-
лом анархии и разрушения»; прямо накануне голосования он
скончался. Проститься с Джорджем пришли тысячи людей.
Он был религиозным человеком – будем надеяться, что ду-
ша его отправилась прямиком в рай. Что же до репутации, то
ей уже было уготовано место в экономическом подполье, где
Генри Джордж и существует по сей день – полумессия, полу-
сумасшедший, подвергавший сомнению нравственность су-
ществующих экономических институтов.
Подполье меж тем не стояло на месте, и в нем происхо-
дили вещи поважнее протестов против земельной ренты и
166  Джон Дьюи (1859–1952) – американский философ, психолог и педагог, один
из ведущих представителей прагматизма; Луис Брандейс (1856–1941) – амери-
канский юрист, судья Верховного суда США. (Прим. перев.)

   
пророчеств относительно Города Бога, что будет возведен
благодаря единому налогу. Англия, континент и даже Аме-
рика были охвачены новым веянием, суть которого лучше
всего отражалась во фразах вроде этой: «Судьба уготовила
англосаксонской нации ведущую роль в истории мировой
цивилизации». 167 Подобные настроения существовали и за
пределами Англии; так, стоило пересечь Ла-Манш, как Вик-
тор Гюго встречал вас словами: «Человечество нуждается во
Франции», а апологет российского абсолютизма Константин
Победоносцев открыто заявлял, что отмежевание России от
угасающего Запада позволит ей стать владычицей Востока.
Немецкий кайзер был убежден, что Бог на стороне его наро-
да, а главным проповедником подобных идей в Новом Свете
стал Теодор Рузвельт.
Началась эпоха империализма, и картографы спешно
меняли цвета, обозначавшие принадлежность затерянных
уголков земли той или иной державе. С 1870 по 1898 год
Британская империя присоединила к себе около 4 миллио-
нов квадратных миль земли и 88 миллионов человек, Фран-
ции досталась такая же территория с 40 миллионами душ,
Германия захватила миллион квадратных миль с проживав-
шими на них 16 миллионами, Бельгия выросла на 900 тысяч
миль и на 30 миллионов человек. В этом соревновании при-
нимала участие даже Португалия, увеличившая свою терри-
167  J. A. Hobson, Imperialism , 2nd ed. (Ann Arbor, Mich.: University of Michigan
Press, 1965), p. 160.

   
торию на 800 тысяч квадратных миль, а население – на 9
миллионов.
Короче говоря, за каких-то три поколения мир изменился
до неузнаваемости. Крайне важно и то, что в это же время
произошел заметный сдвиг в том, как западные страны вос-
принимали эти перемены. Возможно, стоит напомнить, что
Адам Смит с прискорбием взирал на попытки купцов брать
на себя роль королей и призывал дать независимость амери-
канским колониям. Презрение Смита к колониализму раз-
деляли многие; так, Джеймс Милль – отец Джона Стюарта
Милля – называл колонии «громадных размеров местом для
отдыха богачей», 168 а в 1852 году сам Дизраэли заявил, что
«эти несчастные колонии лишь жернова на нашей шее».
Но теперь все изменилось. Многие замечали, что Брита-
ния обзавелась империей в приступе рассеянности, но сто-
ило империализму набрать обороты, как рассеянность усту-
пила место предельной собранности. Витавшие в воздухе
мысли лучше всех выразил лорд Роузбери, когда он назвал
Британскую империю «крупнейшим в истории мира свет-
ским предприятием, несущим добро». А Марк Твен, присут-
ствовавший на пышных торжествах по случаю юбилея коро-
левы Виктории, где с гордостью демонстрировались англий-
ские колониальные достижения, записал: «О да, именно об
англичанах писалось в Библии: «Блаженны кроткие, ибо они
наследуют землю».
168  См.: Hobson, Imperialism , p. 51.

   
Большинство людей смотрели на гонку империй одобри-
тельно. В Англии ее певцом стал Киплинг, а общее отноше-
ние выражала популярная в те годы песенка:
Не хотим воевать, но если станем,
Кораблей, моряков и денег – достанем!
Одобрение другого рода последовало со стороны тех, кто
соглашался с сэром Чарльзом Кростуэйтом. Он утверждал,
что истинная подоплека отношений Британии с Сиамом за-
ключалась в вопросе, «кто получит право торговли с его на-
селением и каким образом мы сможем выжать из них мак-
симум, дабы открыть новые рынки для наших товаров и со-
здать рабочие места для тех, кто сегодня у нас есть в изоби-
лии, – наших мальчиков».
Разумеется, строительство империи приносило немалые
выгоды самим строителям. Потогонные производства за ру-
бежом были одной из важных причин улучшения положения
английского рабочего класса, так обрадовавшего кризисный
комитет. Колонии породили пролетариат среди пролетариа-
та. Неудивительно, что империалистическая политика поль-
зовалась поддержкой широких слоев населения.
Официальная экономика все это время держалась одной
стороны, хладнокровно наблюдая за разрастанием империй
и лишь изредка рассуждая о возможном влиянии новых при-
обретений на торговлю. Стоит ли говорить, что именно за-

   
севшие в подполье критики обратили внимание на новое ис-
торическое явление? А как же иначе: пристально всматри-
ваясь в борьбу за мировое господство, они заметили нечто
принципиально отличающееся от захватывающих политиче-
ских баталий и прихотей сильных мира сего.
Направление движения капитализма изменялось, больше
того – фундаментальные изменения происходили и с капи-
тализмом как таковым. Наконец, их взору открылось самое
страшное: в новом процессе неумного обогащения была за-
ложена весьма важная тенденция. Расширение границ пред-
вещало войну.
Безумец, впервые выдвинувший это обвинение, обладал
хорошими манерами и, по его собственным словам, был про-
дуктом «среднего слоя средних классов одного средних раз-
меров городка в центральных графствах Англии». 169 Джон
Аткинсон Гобсон обладал крайне болезненным видом, по-
стоянно беспокоился о своем здоровье, а вдобавок ко все-
му страдал от дефекта речи, из-за которого не мог толком
читать лекции. Он родился в 1858 году и с ранних лет гото-
вился к академической карьере в Оксфорде. Все дошедшие
до нас детали его биографии (а их не так уж и много – этот
стеснительный и скромный человек успешно избежал попа-
дания в справочники «Кто есть кто») убедительно говорят о
169  J. A. Hobson, Confessions of Economic Heretic (London: George Allen & Unwin,
1938), p. 15.

   
том, что юноша был создан для уединенного существования
в престижном частном учебном заведении.
В дело вмешались два обстоятельства. Гобсон начал чи-
тать работы британского критика и эссеиста Джона Рёскина.
Последний высмеивал одержимость буржуазной викториан-
ской Англии деньгами и возвещал: «Богатство – это жизнь!»
У Рёскина Гобсон перенял представление об экономике как
науке о людях, а не бездушных кусках материи и тут же оста-
вил оттачивание ортодоксальных доктрин и начал рассуж-
дать о добродетелях мира, где добровольные ассоциации ра-
бочих будут ценить человеческую личность куда выше, чем
грубые охотники за зарплатой и прибылью. Гобсон настаи-
вал, что его схема «была так же неопровержима, как постро-
ения Евклида».
Этот искатель Утопии вполне мог завоевать всеобщее ува-
жение, ведь англичане любят эксцентриков. Но в мире эко-
номики он стал изгоем, и виной тому было его инакомыс-
лие и презрение к традиционным добродетелям. Как-то раз
он оказался в компании Альберта Меммери – оригинально-
го мыслителя, успешного предпринимателя и бесстрашного
альпиниста в одном лице (судьба уготовила ему гибель на
склоне горы Нанга Парбат в 1895 году). «Не стоит и гово-
рить, – писал Гобсон, – что наше общение не касалось зем-
ных вещей. Помимо всего прочего, этот человек был поко-
рителем высот интеллектуальных…» 170 Меммери простран-
170  Hobson, Confessions of Economic Heretic , р. 30.

   
но рассуждал о причинах тех периодических перепадов в
торговле, что так досаждали предпринимателям уже в пер-
вой половине XVIII века, и пришел к определенному выво-
ду. По словам Гобсона, «представители профессуры посчи-
тали его доводы не более осмысленными, чем попытки дока-
зать, что Земля плоская». 171 А дело было в том, что, словно
прислушиваясь к Мальтусу, Меммери считал главной при-
чиной спадов излишние сбережения , иными словами – хро-
ническую неспособность системы обеспечить достаточную
покупательную способность, чтобы ее хватило на приобре-
тение всех произведенных в экономике товаров.
Сначала Гобсон был настроен критично, но затем убедил-
ся в правоте друга. Вдвоем они написали «Физиологию про-
мышленности», на страницах которой изложили свое ере-
тическое суждение: сбережения являют собой прямую угро-
зу для процветания. Для официального мира это было уже
чересчур. Разве все великие экономисты, начиная с Адама
Смита, не учили нас, что сбережения – лишь одна сторона
золотой монеты накопления? Обвинять сбережения в созда-
нии безработицы было не просто нелепо, Гобсон и Мемме-
ри атаковали один из столпов общественного порядка – рас-
четливость. Экономический мир был потрясен; Лондонский
университет счел возможным обойтись без лекций мистера
Гобсона, а одно благотворительное общество отозвало при-
глашение выступить там с речью.
171  Ibid., р. 62.

   
Казалось бы, проблемами империализма тут и не пах-
нет. Но созревание идей – крайне непредсказуемый процесс.
Опала побудила Гобсона перейти к социальной критике. Но-
воиспеченный критик обратил свое внимание на главную по-
литическую проблему того времени – Африку.
Прелюдия к событиями в Америке была насколько слож-
ной, настолько и волнующей. Голландские поселенцы сфор-
мировали независимые штаты в Трансваале еще в 1836-м –
это были дружные общины «издевавшихся над неграми на-
божных» фермеров. Какой бы обширной, солнечной и весе-
лой ни была облюбованная ими земля, она таила в себе ку-
да большие богатства, чем те, что лежали на поверхности. В
1869 году там обнаружили бриллианты, в 1885-м – золото.
Уже через несколько лет на смену тиши деревенского посе-
ления пришла суета охваченной спекулятивной лихорадкой
толпы. На горизонте замаячил Сесил Родс 172 с его проекта-
ми железных дорог и фабрик; в  приступе безрассудства он
дал добро на вторжение в Трансвааль, и этого было доста-
точно для находившихся в постоянном нервном напряжении
англичан и голландцев. Началась Англо-бурская война.
К этому моменту Гобсон был уже в Африке. Этот «сми-
реннейший из всех созданий Господа», как он сам себя на-
зывал, побывал в Кейптауне и Йоханнесбурге, разговаривал
172  Сесил Джон Родс (1853–1902) – британский политик и финансист, актив-
ный сторонник колонизации. Колонизатор названной в его честь Родезии (сего-
дня – Замбия и Зимбабве). (Прим. перев.)

   
с Крюгером и Сметсом 173 и даже ужинал с самим Родсом на-
кануне нападения на Трансвааль. Тот был сложным, если не
сказать совсем непредсказуемым человеком. Вот что он за-
явил в беседе с одним журналистом за два года до начала
африканских событий:
Вчера я бродил по лондонскому Ист-Энду и
наткнулся на собрание безработных. Вслушиваясь в их
отчаянные речи, я различал лишь одно слово: «хлеб»,
«хлеб», «хлеб». По дороге домой я призадумался над
увиденным… Уже давно я вынашиваю решение всех
проблем нашего общества; если быть точным, то
для избавления 40 миллионов обитателей Соединенного
Королевства от неминуемой гражданской войны мы,
политические деятели колоний, должны приобретать
новые земли, что примут излишки населения и
предоставят рынки для тех продуктов, которые эти
люди производят на фабриках и в рудниках. Как я
всегда говорил, империя существует лишь до тех пор,
пока она в состоянии себя прокормить. 174
Мы не знаем доподлинно, делился ли он подобными пла-
нами с Гобсоном; скорее всего – да. Большого значения это
173   Стефанус Йоханес Паулус Крюгер (1825–1904)  – президент бурской рес-
публики Трансвааль в 1883–1902 гг.; Ян Кристиан Сметс (1870–1950) – британ-
ский колониальный деятель, военачальник и мыслитель, в 1919–1924 и 1939–
1948 гг. – президент Южно-Африканского Союза (нынешняя ЮАР). (Прим. пе-
рев.)174   R. Palme Dutt, Britain’s Crisis of Empire (New York: International Publishers,
1950), p. 22.

   
не имеет. То, что предстало взору Гобсона в Африке, пора-
зительно точно соответствовало той экономической ереси,
за которую были осуждены он и Меммери, – теории перена-
копления.
Он возвратился в Англию, где писал статьи о джингоиз-
ме 175 и войне в Африке, а в 1902 году представил на всеоб-
щий суд книгу, где в его заметки об Африке удивительным
образом вплетались еретические взгляды.
Эта книга называлась «Империализм», и ее разрушитель-
ную силу трудно переоценить и сейчас. Никто еще не обру-
шивался с такой яростью на систему, краеугольным камнем
которой была прибыль. Маркс утверждал, что в худшем для
нее случае система кончит самоуничтожением, Гобсон же
предположил, что она может привести к гибели всего мира.
Он воспринимал империализм как безжалостную и непре-
кращающуюся попытку капитализма вырваться за собствен-
ные рамки; попытка эта требовала завоеваний финансового
характера, а значит, существенно повышала риск войны. По-
добного осуждения капитализма с позиций нравственности
мир еще не видел.
В чем же была суть выдвинутых Гобсоном обвинений? В
своей отвлеченности и неотвратимости предсказанного ис-
хода рассуждения Гобсона были вполне близки марксист-
175  Джингоизм (от англ. Jingo – кличка английских шовинистов) – термин для
обозначения крайне шовинистических воззрений; вошел в употребление в Ве-
ликобритании в конце 70-х гг. XIX в. (Прим. перев.)

   
ским (хотя сам Гобсон не симпатизировал ни марксистам,
ни их целям). Так, он говорил о неразрешимых внутренних
противоречиях капитализма, которые неизбежно ведут его
к превращению в империализм – не в силу стремления к за-
воеваниям, но лишь ради собственного экономического вы-
живания.
Раздиравшей капитализм изнутри проблемой было нерав-
номерное распределение богатства, и нельзя сказать, что до
этого ей уделяли достаточно внимания. Тот факт, что функ-
ционирование основанной на погоне за прибылью системы
зачастую приводило к неравенству, долгое время был пово-
дом для нравственного порицания, но именно Гобсон пер-
вым обратил внимание на его экономические последствия.
И они того стоили. Неравенство в распределении доходов
приводило к парадоксальной ситуации, когда ни бедные, ни
богатые не могли потреблять достаточное количество благ.
Бедные ощущали нехватку вследствие скудности своих до-
ходов, в то время как богачам всего не хватало именно по-
тому, что их огромные состояния было не на что потратить!
Иными словами, продолжал Гобсон, чтобы избежать затова-
ривания, экономика должна потреблять все, что она произ-
водит: любой товар обязан найти своего покупателя. Но если
необеспеченные люди не могут позволить себе ничего, кро-
ме самых необходимых вещей, кто же возьмет на себя все
остальное? Правильно, богачи. Чистая правда, что у них хва-
тит на это денег, чего им недостает – так это чисто физиче-

   
ской возможности потребить такую массу продукции. Ведь
обладателю миллиона долларов в соответствии с этой логи-
кой потреблять придется в тысячу раз больше, чем тому, у
кого есть лишь тысяча.
Таким образом, богатые люди невольно начали сберегать
именно в силу экономического неравенства. Да, многие из
них и так собирались это сделать, но дело было в том, что они
не были в состоянии найти иного применения своим день-
гам – огромные доходы было просто-напросто невозможно
потратить.
И именно в этих сбережениях и находился источник на-
ших бед. Чтобы предотвратить страдания, связанные с недо-
статком покупательной способности экономики, было необ-
ходимо заставить эти вынужденные сбережения высших сло-
ев общества работать, приносить пользу. Вопрос лишь в том,
как это лучше всего сделать. В соответствии с классически-
ми взглядами, средства следовало вложить в новые фабрики,
новые производства – так, чтобы восхождение к более высо-
ким уровням производительности и выпуска продолжалось.
Под этим советом подписались бы величайшие экономисты,
включая Смита, Рикардо и Милля. Гобсон же увидел, что не
все так просто. Действительно, если большинство людей и
так не справлялись с массой товаров, заполнявших рынок,
ввиду скромности своих доходов, то какой разумный капита-
лист будет вкладывать деньги в машины, сулящие еще боль-
ше товаров и без того переполненному рынку? Какой смысл

   
в инвестировании, например, в очередную обувную фабри-
ку, когда желающих купить ботинки не хватает, чтобы при-
обрести уже выпущенные? Как выйти из этой непростой си-
туации?
Ответ Гобсона был дьявольски прост. Существовал лишь
один способ использовать накопления обеспеченных людей,
не подвергая местный рынок угрозе затопления товарами:
инвестировать деньги за рубеж.
Именно это и послужило толчком к развитию империа-
лизма. Империализм, писал Гобсон, «есть попытка хозяев
промышленности расширить канал, по которому текут к ним
сверхприбыли, заставив зарубежные рынки и инвестиции в
другие земли поглотить те товары и капиталы, что они не в
состоянии использовать дома». 176
Итог выходит весьма плачевный. Не стоит и говорить, что
перекачивание излишнего богатства за рубеж не является
привилегией конкретного государства. В этом смысле все
страны мира сидят в одной лодке. Как следствие – начинает-
ся бескомпромиссная борьба за раздел мира, когда каждая
нация старается захватить для своих инвесторов самые бога-
тые и многообещающие рынки. Таким образом Африка пре-
вращается в огромный рынок (и источник дешевого сырья) и
лакомый кусок для капиталистов из Англии, Германии, Ита-
лии и Бельгии; Азия же становится жирным куском пирога,
который не прочь проглотить японцы, русские и голландцы.
176  Hobson, Imperialism , p. 85.

   
Усилия английской промышленности сосредотачиваются на
Индии, а Китай становится своего рода «Индией» для Япо-
нии.
Неизбежное следствие империалистической политики –
война, и приближают ее не отчаянные вылазки храбрецов,
не те или иные трагические события, но грязная конкурен-
ция капиталистических стран за прилавки для своей продук-
ции. Трудно вообразить более неприглядный повод для кро-
вопролития.
Что и говорить, эта теория борьбы и жестокости не снис-
кала одобрения представителей официальной экономики.
Говорили, что в голове у Гобсона «экономика безнадежно
спутана с другими вещами». Ну а постольку, поскольку те
самые «другие вещи» с  трудом вписывались в картину ми-
ра, построенного на погоне за счастьем, более «правильные»
экономисты относились к теории империализма лишь как
к проявлению плохого воспитания ее автора. Да и как еще
относиться к человеку, чьи экономические изыскания шли
вразрез с такими незыблемыми ценностями нашего обще-
ства, как милосердие и расчетливость?
Доктрину подчеркнуто обходили стороной те, кто мог бы
подвергнуть ее осмысленному, пусть и немного критическо-
му рассмотрению, но она тут же пришлась по душе другим
обитателям подполья – марксистам. В конце концов, автор-
ство не принадлежит Гобсону в полной мере; до него на эту
тему рассуждал немецкий экономист по фамилии Родбер-

   
тус, 177 а также пламенная немецкая революционерка Роза
Люксембург. И все же его анализ выглядел более всеохват-
ным и отличался глубиной, так что он был инкорпорирован
в марксистскую доктрину не кем иным, как ведущим теоре-
тиком этой группы – российским эмигрантом Владимиром
Ильичом Ульяновым, также известным как Ленин.
Крещение марксистским огнем не могло не сказаться на
самой теории. Гобсона интересовали причины, по которым
капиталистические страны бросились осваивать колонии по-
сле продолжительного периода безразличия к ним. Его тео-
рия империализма не была догматом и тем более точным
предсказанием абсолютно неизбежной войны. Скорее автор
надеялся, что соперники-империалисты рано или поздно до-
говорятся между собой и заживут мирно, следуя формуле
«живи и дай жить другим».
Стоило ей примерить марксистское одеяние, как теория
мгновенно стала более зловещей, а ее последствия – неот-
вратимыми. Империализм не просто стал одним из важней-
ших кирпичей в экономическом здании марксизма, но и
претерпел существенные изменения. Теория расширялась и
углублялась до тех пор, пока не смогла дать ответы на все
вопросы, вставшие на поздних стадиях капитализма. Отве-
ты эти были очень страшными.
Империализм, будучи высшей стадией
развития капитализма, значительно увеличивает
177  Карл Иоганн Родбертус-Ягецов (1805–1875). (Прим. перев.)

    производительные силы мировой экономики, лепит
весь мир по своему образу и подобию и вовлекает
все колонии, народы и расы в сферу эксплуатации
финансового капитализма. В то же самое время
концентрация капитала приводит к распространению
разложения и дегенерации… Выдавливая из миллионов
рабочих и крестьян колониальных земель огромные
сверхприбыли, империализм прибавляет их к своему
несметному состоянию. В процессе этого империализм
готовит почву для паразитического, разлагающегося
строя рантье, а также создает целую прослойку
паразитов, которые живут тем, что стригут купоны.
Империалистическая эпоха, завершающая процесс
создания материальных предпосылок социализма
(концентрация средств производства, социализация
труда в гигантских масштабах, усиление организаций
рабочих), в то же самое время усугубляет разногласия
между «Великим державами» и  провоцирует войны,
итогом которых будет падение всей мировой
экономики. Империализм – это разрушающийся,
умирающий капитализм. Это последняя стадия
капиталистического развития, это заря мировой
социалистической революции. 178
Автор этого текста – не кто иной, как Бухарин, повод для
написания – конгресс Третьего интернационала в 1928 го-
ду. Если не обращать внимания на детали, в этих словах от-
178   The Communist International, 1919–1943, ed. Jane Degrad (London: Oxford
University Press, I960), p. 480 – 481

   
четливо слышится голос Ленина. Что куда печальнее, имен-
но ленинские концепции разрушающего и разрушаемого ка-
питализма, внутренне порочного и хищного по отношению
к внешнему миру, использовались Советским Союзом для
объяснения мира, в котором мы жили вплоть до его развала.
Нет никакого сомнения, что империализм абсолютно ре-
ален. Любой человек, знакомый с историей конца XIX – на-
чала xx века, едва ли не знает, что череда неразрешимых
противоречий и войн была спровоцирована именно разграб-
лениями, территориальными расширениями и агрессивным
колониализмом. И хотя сейчас уже немодно рассматривать
Первую мировую войну как «исключительно» империалист-
ский конфликт, совершенно очевидно, что соперничество
империй сделало очень много для ее приближения.
Завоевания и колонизация начались еще в эпоху египет-
ских фараонов. Как убедительно показали советские вторже-
ния в Венгрию, Чехословакию и Афганистан, они будут про-
должаться, даже если агрессию нельзя объяснить амбициями
капиталистов. Экономическую теорию империализма инте-
ресует вот что: изменяются ли причины, толкающие страны
к завоеваниям, во времени? Отличается ли в этом смысле
сегодняшняя ситуация от той, что существовала полвека на-
зад, и стоит ли ждать перемен в будущем? Желание королев-
ской династии расширить свое могущество понять нетрудно.
Империализм предлагает нам задуматься о том, не приведут

   
ли к тем же результатам безличные силы рыночной эконо-
мики.
Апологеты колониальной системы уверяли, что такое
невозможно. В 1868 году сам Бисмарк писал: «Все те пре-
имущества, о которых говорили раньше, оказались по боль-
шей части иллюзорными. Англия уже сворачивает свою ко-
лониальную политику, поскольку находит ее слишком доро-
гостоящей». 179 Другие защитники системы вторили знаме-
нитому немцу. Они отмечали, что колонии «давали недоста-
точно»; что великие страны занимались колонизацией не по
доброй воле, но лишь выполняли свою миссию распростра-
нения цивилизации во все уголки нашей планеты; что коло-
нии оставались в большем выигрыше, чем метрополии, и так
далее.
Они сильно заблуждались. Да, отдельные колонии и прав-
да не приносили выгоды – в 1865 году парламентский коми-
тет даже рекомендовал Британии покинуть все свои замор-
ские владения за исключением территорий на западном бе-
регу Африки на том основании, что они были неприбыль-
ными предприятиями. Пусть все колонии не приносили при-
были, некоторые из них были баснословно богатыми. Так,
в лучшее время чайные плантации на Цейлоне позволяли
владельцу капитала уже через год возвращать себе половину
вложенных средств. Точно так же, хотя вовсе не все отрасли
промышленности выигрывали от наличия зарубежных рын-
179  Dutt, op. cit., p. 18.

   
ков, несколько очень важных отраслей вряд ли могли бы без
них существовать – классическим примером тому являет-
ся зависимость английской хлопковой промышленности от
Индии. Для всей Англии в целом инвестиции за рубеж бы-
ли очень и очень выгодным вложением сбережений: между
1870 и 1914 годами около половины всех английских накоп-
лений отправились за рубеж, а поток выплат и процентно-
го дохода от этих вложений составлял десятую часть англий-
ского национального дохода. 180
Конечно, с чисто экономическими мотивами смешива-
лись многие другие, и общий экономический эффект им-
периализма был вовсе не так очевиден, как казалось Джо-
ну Аткинсону Гобсону. И все же было очень трудно най-
ти исключительно неэкономическое объяснение внезапно-
го натиска Европы на африканские и азиатские земли. Так,
огромные плантации на Яве и Суматре стали очень важной
площадкой для голландского капитала. Если мы говорим о
Малайе, то нельзя не вспомнить об английских компаниях,
которым тамошнее дешевое, но вместе с тем жизненно важ-
ное сырье позволило создать поистине международную мо-
нополию. Что же касается Ближнего Востока, то он манил
нефтью и стратегическим контролем над судоходством в Су-
эцком канале. «Чего не хватает нашим компаниям… и чем
дальше, тем больше, так это рынков», – говорил один фран-
180   См.: Halevy, Imperialism and the Rise of Labour , p. 13–14; Eric Hobsbawm,
Industry and Empire (New York: Pantheon, 1968), p. 125.

   
цузский министр в 1885 году. А в 1926-м тогда еще прези-
дент немецкого Рейхсбанка Яльмар Шахт объявил: «Борьба
за сырье играет в мировой политике роль еще более важную,
чем до войны. В этой ситуации единственное решение для
Германии – это захват все новых колоний». Конкретные мо-
тивы менялись от страны к стране, но везде общим знамена-
телем была именно экономическая выгода.
Должны ли мы считать, что империализм и правда являет-
ся неотъемлемой составной частью капитализма? Ответить
на этот вопрос не так просто. С самого ее рождения капита-
листической системе была свойственна тяга к росту и расши-
рению, а главной движущей силой системы было стремление
к накоплению все больших объемов капитала. Поэтому уже
с самого начала капиталистические предприятия засматри-
вались на заморские земли, видя в них как новые рынки, так
и источники недорогого сырья. Что не менее важно, прави-
тельства капиталистических стран, как правило, поддержи-
вали своих частных предпринимателей в зарубежных ини-
циативах и защищали их.
Об этих слагаемых империализма нет нужды спорить. Но
сегодня мы рассматриваем процесс капиталистического ро-
ста совсем под другим углом, нежели Гобсон или Ленин. По
всей видимости, капитализм движется не потому, что нам
некуда девать наши сбережения и мы вкладываем их за ру-
беж. Скорее дело здесь в необыкновенной способности ка-

   
питализма вытеснять все иные способы организации произ-
водства и прочно обосновываться даже в самой некапитали-
стической среде. Наверное, в ориентации на новые техноло-
гии, в эффективности, в динамичности капиталистической
системы есть что-то, делающее разрастание самой системы
«неизбежным».
Империализм сегодня рассматривается нами лишь как
часть интернационализации капитала – процесса, который
начался еще до окончательного формирования капитализ-
ма и не завершился по сей день. Необходимо, впрочем, раз-
личать разные стадии интернационализации. Тот империа-
лизм, что приблизил начало Первой мировой войны, состо-
ял не только в переносе капиталистического способа произ-
водства в Азию, Африку и Южную Америку. К этому сто-
ит прибавить откровенное вмешательство в политическую
жизнь других государств, ужасающую эксплуатацию, приме-
нение военной силы и повсеместное безразличие к нуждам
бедных стран. Британские вложения в Индию на рубеже ве-
ков, к примеру, тем и отличаются, что они состоялись в ос-
новном из-за желания англичан, а вовсе не в интересах са-
мой Индии. В случае с Бельгийским Конго или Голландской
Индией «в основном» можно смело поменять на «исключи-
тельно».
Следы подобного старомодного империализма легко об-
наружить и сегодня, пусть его внешние проявления и стали
другими. Вторая мировая война положила конец колониаль-

   
ным отношениям, в рамках которых экономические держа-
вы прошлых лет расширяли свое влияние. На месте слабых
колониальных владений образовались независимые государ-
ства. Хотя многие из этих стран были (и до сих пор остают-
ся) слабыми и нищими, их новый статус стал надежной за-
щитой от привычного в первой половине века бесцеремон-
ного вторжения европейских стран в их внутренние дела.
С Соединенными Штатами Америки история немного
иная. И после войны эта страна применяла силу ко многим
менее развитым государствам – среди них Куба, Вьетнам,
Никарагуа и Ирак,  – так что сегодня США заслуженно но-
сит не самый завидный титул главной империалистической
державы современности. Но мотивы этих вторжений замет-
но изменились с тех пор, как морские пехотинцы отправля-
лись в банановые республики, а канонерки достигали бере-
гов Китая. Америка боролась не за свою собственность, но
за свою идеологию. Как и англичане во времена Француз-
ской революции, правительство Америки вплоть до круше-
ния Советского Союза считало, что ему угрожает огромная
революционная сила – сила коммунизма в масштабах всего
мира, и главными кандидатами на присоединение к армии
коммунистов считались именно слабые и нестабильные юж-
ноамериканские государства. Естественно, на все проявле-
ния социализма в этих странах мы реагировали так, как если
бы это были первые шаги на пути к установлению очередного
коммунистического режима, и всемерно поддерживали ста-

   
рые правительства, таким образом борясь с коммунизмом.
Время покажет, к чему приведет такая агрессивная по-
литика защиты собственных интересов. Возможно, Соеди-
ненным Штатам удастся обеспечить капитализму спокойную
жизнь, подавляя возникающие в менее развитых странах со-
циалистические правительства посредством экономическо-
го или силового воздействия. А может быть, все это вызо-
вет обиды и разочарование самих американцев. Как бы то ни
было, империализм подобного сорта имеет куда больше от-
ношения к защите огромного королевства от внешнего вли-
яния (а эта проблема известна еще со времен древних Китая
и Рима), чем к прямой поддержке интересов отечественных
предпринимателей, лежавшей в основе империализма века
девятнадцатого. Эта форма мирового доминирования явля-
ется определенно политической, а не экономической.
В то же время у нового империализма есть и отчетливо
экономический аспект. Речь идет о взрывном росте коли-
чества гигантских корпораций, которые в основном и пере-
правляют капитал за рубеж.
Примеров таких компаний очень много, взять хотя бы
«Соса-Cola», «IВМ», «Microsoft», «Royal Dutch Shell»; зна-
чительную часть своей продукции они производят на заво-
дах и фабриках, расположенных в самых разных странах. Та-
кая международная компания бурит нефтяные скважины на
Ближнем Востоке или в Африке, очищает нефть в Европе

   
или Америке и продает в Японии. Точно так же она может
добывать руду в Австралии, перерабатывать ее в Японии и
отправлять готовые балки в Америку.
Процесс интернационализации капитала обязан этим кор-
порациям двумя вещами. Во-первых, они здорово измени-
ли географию потоков капитала. Как мы видели, во време-
на классического империализма задачей капиталистической
экспансии во многом был доступ к сырью или рынкам ба-
зовой продукции, вроде текстиля. Межнациональные ком-
пании оставили эти товары ради высокотехнологичной про-
дукции, в производстве которой они являются признанными
мировыми лидерами, вроде компьютеров и лекарственных
препаратов. За этим последовал серьезнейший сдвиг в рас-
пределении капитала между зарубежными странами. Если в
1897 году плантации, железные дороги и рудники привлека-
ли около половины всего американского капитала, то сего-
дня почти все средства уходят в другие секторы. Так, основ-
ная масса капитала потекла в промышленное производство,
и три четверти международных инвестиций уходят в Евро-
пу, Канаду и другие развитые страны. Мало того, большая
часть французских, японских и немецких инвестиций идет в
страны – экономические лидеры (включая США), минуя те
уголки планеты, что еще недавно были колониями.
Второй особенностью набиравших силу корпораций бы-
ла их удивительная способность сочетать высокие техноло-
гии с неквалифицированной, мало обученной рабочей си-

   
лой. Многокомпонентные устройства, составляющие фунда-
мент современной экономики, зачастую производятся в Гон-
конгах, Южных Кореях и Таиландах нашего мира на чрезвы-
чайно сложных машинах, у которых стоят мужчины и жен-
щины, еще недавно работавшие на рисовых полях. С точ-
ки зрения империализма, сделать вывод из такого положе-
ния вещей непросто. С одной стороны, именно возможность
переносить производство в те части мира, что еще недав-
но занимались сельским хозяйством, привела к постепенно-
му распространению капиталистических институтов по все-
му миру. Как во времена описанной в первой главе вели-
кой экономической революции докапиталистическая среда
породила средства производства, так и новая экономическая
революция продвигает рыночную экономику в те регионы,
что еще недавно выполняли пассивную роль в функциони-
ровании мировой экономики. Следуя такой логике, нельзя
не признать современный империализм исключительно по-
лезным для развития капитализма в странах мира.
В то же время новый империализм усилил уровень конку-
ренции внутри самой системы на ее родине – в развитых эко-
номиках. Это произошло не только в силу взаимного про-
никновения прежде ограниченных масштабами страны рын-
ков, но и потому, что теперь расположенные в бедных стра-
нах производственные мощности межнациональных корпо-
раций способны заваливать развитые экономики дешевыми
товарами. Тем же американцам не надо объяснять, что те-

   
левизоры гонконгской или тайваньской сборки или автомо-
били, сделанные в Южной Корее или собранные в Мексике,
способны продаваться по более низкой цене, чем продукция
Калифорнии или Мидуэста.
Пока рано говорить обо всех последствиях этой интер-
национализации и ужесточения конкуренции или финансо-
вых политических кризисов, потрясших, что не так и уди-
вительно, почти всех так называемых азиатских «тигров».
Одно можно сказать с уверенностью: мы приближаемся к
глобальной экономике, в которой новые, охватывающие весь
мир предприятия косо поглядывают на старые границы го-
сударств и прерогативы последних. Забавно, что в заключе-
ние нашего разговора об империализме нам ничего не оста-
ется, как заметить, что движение, изначально связанное со
смягчением давления на капитал, привело лишь к усилению
этого давления.
В 1940 году Гобсон скончался. Крайне осторожный
некролог на страницах «Таймс» отметил как способность по-
койного экономиста к предвидению, так и его полную без-
вестность.
В этом журналисты были правы абсолютно. Самый зна-
менитый экономист Викторианской эпохи являл собой чуть
ли не полную противоположность Гобсону. Если тот, будучи
отвержен ортодоксами, предпочитал интуицию и ударялся
в крайности, то Альфред Маршалл был предельно основа-
тельным, правильным и «официальным». И тем более умест-

   
но завершить наше путешествие по потаенным уголкам под-
полья возвращением на поверхность викторианского мира.
Да, гревшиеся в лучах солнца экономисты не видели тревож-
ных знаков, открывавшихся более отчаянным исследовате-
лям, но им удалось то, что у еретиков не вышло: они обучи-
ли свой – и даже наш – мир «экономике».
Достаточно мельком взглянуть на портрет Альфреда Мар-
шалла, чтобы опознать в нем настоящего учителя: белые усы,
тонкие белые волосы, добрые, яркие глаза – одним словом,
типичный профессорский облик. Когда в 1924 году он умер,
величайшие экономисты Англии отдавали дань его памя-
ти; это незабываемое описание викторианского профессора
принадлежит перу Чарльза Фэя: 181
Пигу сказал, что мне стоит навестить Маршалла
по поводу темы для диссертации. Однажды вечером,
когда начинало смеркаться, я отправился в Бэллиол-
Крофт. «Заходите, заходите»,  – произнес он,
появившись из темного прохода, и я проследовал за
ним наверх. «Есть ли у вас хоть какие-нибудь идеи?» –
спросил он. Я сказал, что идей у меня нет. «Ну что ж,
тогда слушайте»,  – предложил он и с этими словами
извлек откуда-то маленькую записную книжку черного
цвета. Он стал зачитывать вслух список тем,
предварительно попросив меня поднять руку, когда он
дойдет до интересующего меня предмета. Заметно
181  См.: Memorials of Alfred Marshall , ed. A. C. Pigou (London: Macmillan, 1925),
p. 74, 75.

    нервничая, я попробовал сделать это после первой
же темы, но Маршалл не обратил внимания
и продолжил читать. Где-то посередине второй
страницы ему встретился «Недавний финансовый
кризис в Германии». Проведя незадолго до того лето в
Грейфсвальде, я просигнализировал о своем согласии.
«Нет, вам это совсем не подходит»,  – отвечал он. Я
умолк минут на пять и издал неопределенный звук при
слове «Аргентина». Сделал я это по одной простой
причине – два моих дяди в какой-то момент работали
там. «Вам приходилось быть там самому?» – спросил
он. Я ответил отрицательно, и процесс возобновился.
Вскоре Маршалл остановился и поинтересовался,
нашел ли я то, что мне по душе. Я начал отвечать,
что не знаю, но он прервал меня. «Это не получается
ни у кого,  – начал говорить он,  – но таков мой
метод. И все же чем бы вы хотели заняться?»
Задыхаясь, я выпалил: «Сравнением рабочей силы в
Германии и Англии». После этого (было уже довольно
темно) он достал светильник и стал изучать свои
книжные полки, время от времени доставая тома на
английском и немецком – фон Ностица, Кульмана, всего
около тридцати штук. «Теперь,  – сказал он,  – я дам
вам время присмотреться к ним. Когда закончите,
позвоните, и Сара принесет вам чаю».
Как все это далеко от неурядиц в Африке, волновавших
кровь Гобсона, и бурной жизни американских спекулянтов,
наложившей отпечаток на идеи Генри Джорджа! Как и его

   
современник Эджуорт, Маршалл был идеальным продуктом
университетской среды. Хотя он путешествовал в Америку и
даже добрался до ее противоположного побережья, до Сан-
Франциско, вся его жизнь, воззрения, а значит, и его эконо-
мика излучали свойственные обитателю Кембриджа спокой-
ствие и утонченность.
Но в чем же состояло его учение? Беспокоившие Маршал-
ла вопросы лежали в центре внимания подавляющего боль-
шинства викторианских экономистов, и их можно обозна-
чить одним словом – «равновесие». Бастиа был увлечен аб-
сурдностью экономической софистики, Генри Джордж заме-
чал, что все несправедливости нашего мира происходят с
молчаливого одобрения экономистов, Гобсон искал внутри
идущих в капиталистических экономиках процессов разру-
шительные тенденции. Маршалла же увлекала способность
экономического мира исправлять собственные ошибки, за-
ниматься саморегулированием. Как позже напишет его са-
мый выдающийся ученик, Джон Мейнард Кейнс, тот создал
«целую систему, подобную системе Коперника, где все эле-
менты экономической вселенной одновременно уравнове-
шивают и влияют друг на друга, в итоге оставаясь на своих
местах». 182
Конечно, эта мысль была не нова. Адам Смит, Рикардо и
Милль воспринимали рыночную систему как крайне слож-
ный, но вместе с тем очень эффективный механизм обрат-
182  Keynes, Essays in Biography , p. 223.

   
ной связи. Надо признать, что между общей структурой это-
го механизма и конкретными деталями его работы осталось
много белых пятен, так что унаследованная Маршаллом тео-
рия равновесия издалека производила гораздо более внуши-
тельное впечатление, чем при внимательном рассмотрении.
Оставались не до конца разрешенными даже самые базовые
вопросы экономики: были ли цены отражением издержек
производства данного продукта или удовольствия от облада-
ния им? Иными словами, бриллианты стоят так дорого, по-
тому что их непросто добыть или потому что людям так нра-
вится их носить? Возможно, такие вопросы заставляют уча-
щенно биться лишь сердца экономистов, но без внятных от-
ветов на них нет никакого смысла приступать к множеству
весьма важных проблем.
Маршалл занялся блужданием именно по этим пота-
енным уголкам экономической теории. В его знаменитых
«Принципах экономической науки» подлинно математиче-
ская точность прекрасно уживается с восхитительно яс-
ным, описательным стилем изложения, который предполагал
использование массы интересных примеров. Такая эконо-
мика была доступна даже практичным предпринимателям,
ведь самые сложные доказательства были предусмотритель-
но спрятаны в сноски (в результате чего Кейнс довольно-та-
ки непочтительно заметил, что для любого экономиста было
бы гораздо разумнее прочитать сноски и опустить основной
текст, чем наоборот). Как бы то ни было, успех сопровож-

   
дал книгу с момента первого издания в 1890 году. И до сих
пор она является полезной пищей для тех, кто решил изу-
чать экономику.
Что же важного сделал Маршалл для разрешения на-
зревших внутри экономической профессии концептуальных
противоречий? Его главным достижением, к которому сам
Маршалл возвращался потом не один раз, было подчерки-
вание временного измерения как критически важного компо-
нента для поиска равновесия.
Сама формулировка «равновесия», как заметил Мар-
шалл, менялась в зависимости от того, шла ли речь о при-
способлении экономики к новым обстоятельствам в кратко-
срочном периоде или долгосрочном. Конечно, и в первом
случае покупатели и продавцы встречались на рынке для то-
го, чтобы поторговаться, но по сути этот переговорный про-
цесс затрагивал постоянное количество товара – например,
бриллиантов, что приносили купцы в своих чемоданах. В
более же долгом периоде запасы бриллиантов нельзя счи-
тать неизменными. Если на то будет спрос, откроются но-
вые шахты, если же предложение и так было избыточным,
закроются старые. Из всего этого следует, что в очень корот-
ком периоде решающее влияние на цену имела полезность
бриллиантов для населения – иными словами, спрос; в  бо-
лее долгосрочном периоде, когда предложение изменится с
тем, чтобы соответствовать желаниям людей, издержки про-
изводства вновь будут играть определенную роль. Разуме-

   
ется, цена не может определяться без учета какого-либо из
двух факторов; по словам Маршалла, спрос и предложение
напоминают «лезвия ножниц». 183 Поэтому интересоваться,
какая из сторон рынка определяет цену, так же бессмыслен-
но, как спрашивать, какое из двух лезвий – верхнее или ниж-
нее – делает разрез. Впрочем, хотя в процессе участвовали
оба лезвия, одно из них выполняло своего рода пассивную
роль, тогда как другое было активным. Польза для потреби-
телей преобладала, когда речь шла о конкретном моменте на
заданном рынке, издержки же оказывались важнее, стоило
обратиться к более продолжительному периоду – там мас-
штабы производства и сама его структура были подвержены
изменениям.
Как и любой продукт аналитического ума Маршалла, этот
анализ оказался блестящим. И все же «Принципы…» от-
личались не только высочайшим качеством теорий. Будучи
самым выдающимся представителем «официальной» эконо-
мики, Маршалл, безусловно, был еще и самым сострада-
тельным. Каждая страница его труда излучает искреннее со-
чувствие к рабочим, тем «несчастным рабам», которых он
встречал во время своих прогулок по лондонским трущобам,
а также взгляд на экономику как инструмент для улучшения
общества. Здесь можно найти и описание будущего вместе
с предупреждением, что не стоит поддаваться «описаниям
прекрасной жизни, что так легко создаются [нашим вооб-
183  Alfred Marshall, Principles of Economics (London: Macmillan, 1961), p. 348.

   
ражением]», а также надежды на то, что поведение богатых
слоев может стать «рыцарским» и «позволит сборщику на-
логов… избавить наши земли от ужасов нищеты». 184
Эти типично викторианские настроения могут вызвать
улыбку, но видение Маршалла заключало в себе много дру-
гих вещей, в конечном итоге и обусловивших его громад-
ный вклад в развитие экономической науки. Чтобы сделать
разговор более конкретным, достаточно обратиться к нача-
лу «Принципов…»  – и нам на глаза немедленно попадутся
два заявления. В первом отрывке, наполненном свойствен-
ным Маршаллу очарованием, описывается человек, сравни-
вающий удовольствие, доставляемое покупкой, с потерей в
удовольствии, вызванной ее ценой:
Богач, раздумывающий над тем, стоит ли
потратить шиллинг на одну-единственную сигару,
сопоставляет куда меньшие удовольствия, чем бедняк,
который на шиллинг может купить свой месячный
запас табака. Клерк, зарабатывающий в год сто
фунтов, пойдет на работу пешком в куда более
сильный дождь, чем тот, кто зарабатывает три
сотни. 185
Следующий пассаж можно встретить через несколько
страниц, когда Маршалл обсуждает задачу экономической
науки. По его мнению, она состоит в
184  Alfred Marshall, op. cit., p. 719. 185  Alfred Marshall, op. cit., р. 19.

   
…изучении экономической стороны политической,
общественной и частной жизни человека, но
главным образом – общественной… Она обходит
вниманием многие политические вопросы, которые
человек практический просто не может не
замечать… а значит… лучше употреблять широкий
термин «экономика», чем более узкое определение
«политическая экономия». 186
Вроде бы вполне заурядные, эти отрывки заслуживают на-
шего внимания по меньшей мере по двум причинам. Во-пер-
вых, клерк, размышляющий о том, стоит ли ему потратить-
ся на кэб или пойти пешком, стал олицетворением маршал-
лианского взгляда на экономику, точно так же – пусть ему
и недоставало трагизма,  – как властный государь символи-
зировал воззрения Гоббса. Речь идет об Индивиде с боль-
шой буквы, чьи неустанные подсчеты выигрышей и потерь не
только символизируют суть рыночной системы, но и лежат в
ее основании. Канули в Лету времена, когда задачей эконо-
мики считалось изучение социальных тенденций в условиях
монархии или Смитова общества, не говоря уже о марксист-
ских классовых войнах. Ее место заняла наука, которая объ-
ясняла повседневное поведение человека – иными словами,
его жизнь ради самого себя.
Тесно связано с этим и другое изменение, которое кос-
венно упоминается во втором отрывке. На протяжении дол-
186  Ibid., р. 43.

   
гих лет бывший центральным политический аспект эконо-
мических процессов внезапно исчез со сцены. По Маршал-
лу, задача экономики состоит в объяснении того, например,
как достигаются равновесные цены на рынке. Сопутствую-
щий же вопрос касается того, как в обществе людей, каждый
из которых лишь пытается достичь максимального уровня
«полезности», возникают и развиваются отношения власти и
подчинения, лежащие в основе разделения этого самого об-
щества на классы.
С чем связано столь неожиданное отклонение от полити-
ческой экономии? Возможно, на то есть две причины. Во-
первых, события 1848 года, а также связанный с ними поток
социалистических идей сделали признание и уж тем более
обсуждение проблемы власти и подчинения куда более спор-
ными, чем они были во времена Смита или Милля, когда по-
добные общественные отношения воспринимались как дан-
ность. С другой стороны, именно постепенное признание де-
мократических идеалов и придало маршаллианскому взгля-
ду немыслимую в прежние времена авторитетность.
Мы вполне вправе задаваться этим вопросом, но вряд ли
сумеем найти на него ответ. Единственное, что можно ска-
зать точно: отныне Экономика заняла место Политической
экономии, открыв новую страницу в истории науки. По ме-
ре того как наше исследование приближается к сегодняшне-
му дню, различие становится все более важным. Пожалуй,
стоит уделить внимание вот еще чему. Определить главное

   
с точки зрения экономического анализа новаторство в под-
ходе Маршалла нетрудно – это введение в него временнóго
аспекта. До Маршалла время было понятием исключительно
абстрактным; да, время заставляло математические кривые
сходиться и расходиться и определяло рамки теоретических
экспериментов, но оно не вмещало в себя реально происхо-
дящих событий. Речь шла не о необратимом ходе историче-
ского времени и уж точно не о конкретном временном отрез-
ке, в котором жил Маршалл. Лишь на минуту задумайтесь
о том, что он видел: жесточайшую антикапиталистическую
революцию в России, охватившую весь мир войну, первые
раскаты антиколониализма. Подумайте и о том, что ждало
нас за углом: падение капитализма во многих европейских
странах, повсеместное переосмысление самой идеи государ-
ства, потрясшая весь мир Великая депрессия в США. Тем не
менее ни сам Альфред Маршалл, ни тем более его коллеги,
занимавшие более высокие официальные посты, не имели ни
малейшего понятия о связи экономики с этими поистине по-
трясающими событиями. «Natura non facit saltum» («Приро-
да не делает скачков») – таков был эпиграф к первому изда-
нию «Принципов…» в 1890-м, таким он и оставался вплоть
до последнего издания 1920 года. А между тем история дви-
галась рывками, история была неразрывно связана с эконо-
микой, а царившие на страницах учебников краткосрочный
и долгосрочный периоды подразумевали совершенно иную
концепцию времени, чем неумолимое тиканье обществен-

   
ных часов; но как далеко все это было от понятия равнове-
сия, которое Маршалл поместил в центр своих экономиче-
ских исследований! Его нельзя упрекнуть ни в чем, ведь этот
человек искренне верил во все, что говорил, и твердо следо-
вал собственным убеждениям. Была лишь одна проблема: он
явно что-то недоговаривал.
И на это можно было бы закрыть глаза, если бы не од-
на деталь. В то же самое время, пока Маршалл и его еди-
номышленники были увлечены процессом оттачивания тон-
ких механизмов рыночного равновесия, несколько мятежни-
ков от экономики утверждали, что мир находится не в рав-
новесии, а в процессе бурного, непрекращающегося измене-
ния и именно последнее должно быть предметом изучения
экономистов. Жившим на страницах учебников обществам,
где царило равновесие, а процесс приспособления шел по-
степенно, суждено было в учебниках и оставаться. Войны и
революции, спады и напряжение в обществе – вот каковы бы-
ли, по их мнению, основные экономические проблемы. Тем
не менее все попытки достучаться до элиты викторианских
академических кругов, предпринятые этим сборищем ерети-
ков и любителей, обернулись провалом: критические заме-
чания наталкивались на возмущенные отповеди, предупре-
ждения пропускались мимо ушей, а на их советы никто не
реагировал.
Самоуспокоенность официального мира нельзя считать
лишь очередным из многочисленных пороков той эпохи –

   
то была полномасштабная трагедия. Ведь если бы академи-
ки прислушались к обитателям подполья, если бы Альфред
Маршалл глядел на окружающий мир с той же тревогой, что
и Гобсон, а Эджуорт чувствовал несправедливость общества
так же остро, как Генри Джордж,  – в этом случае великие
потрясения xx века могли бы миновать мир, совершенно не
подготовленный к социальным переменам подобного мас-
штаба. А для нас это лишь очередное напоминание о том,
что никакая идея, насколько бы безумной она ни казалась,
не заслуживает пренебрежения, и тем более со стороны тех,
чьи интересы, в лучшем смысле этого избитого слова, кон-
сервативны.

   
 
Глава 7
Дикарское общество
Торстейна Веблена
 
С момента выхода в свет в 1776 году «Богатства народов»
прошел уже век с четвертью, и казалось, что великие эко-
номисты не обошли своим вниманием ни один уголок на-
шего мира, досконально изучив его величие и нищету, на-
ивность, зачастую соседствующую с отпетым цинизмом, и
грандиозные технологические прорывы на фоне падения мо-
ральных ценностей. Мир этот был удивительно разносторон-
ним и поддавался массе разных толкований, но у него была
важная объединяющая черта. Он был европейским. Обще-
ство менялось и усложнялось, но мы жили в Старом Свете,
который был не чужд педантичности.
Например, стоило Дику Аркрайту, подмастерью цирюль-
ника, сколотить состояние на прядильных машинах, как он
превратился в сэра Ричарда. От таких выскочек Англия обе-
регала многовековую традицию джентльменства очень про-
сто: приглашая их в ряды джентльменов, людей благород-
ной крови и манер. Да, выскочки приносили с собой взгля-
ды, свойственные среднему классу, и даже намек на неприя-
тие аристократии как таковой, но это было не все. В их бага-
же находилось место невольному осознанию того, что в са-

   
мые высокие слои общества нельзя было попасть ни за ка-
кие деньги. Как убедительно свидетельствовали многочис-
ленные комедии нравов, несмотря на все свои миллионы и
наспех приобретенный герб, пивной магнат заметно отли-
чался от разорившегося наследственного дворянина, жив-
шего по соседству. Успешные европейские денежные дельцы
могли быть богаты, как Крез, но их наслаждение своими со-
стояниями заметно омрачалось мыслью, что это лишь один –
и уж точно не решающий – шаг наверх по социальной лест-
нице.
В Америке все было по-другому. Дело было не только в
том, что основатели страны искренне презирали разделение
людей по имени и происхождению, – в народном фольклоре
очень прочно укоренился дух независимости и успешности
каждого конкретного человека. Любой американец был хо-
рош настолько, насколько он сумел это показать, и его успехи
не требовали одобрения специалистов по генеалогии. И хотя
мрачные, выжимающие пот заводы Новой Англии до боли
напоминали заводы Англии старой, манеры и поведение их
хозяев существенно различались. Пока европейский капита-
лист еще находился в плену своего феодального прошлого,
его американский коллега нежился в лучах солнца, ведь его
тяга к могуществу и бьющая через край радость от облада-
ния богатством не встречали никаких препятствий. В бур-
ной второй половине XIX века деньги в Соединенных Шта-
тах стали важной стартовой площадкой на пути к обществен-

   
ному признанию, и обладателю солидного состояния уже не
требовалось визы для входа в высшие сословия.
Именно поэтому в Новом Мире деньги делались в куда бо-
лее острой и менее джентльменской борьбе, чем за рубежом.
Ставки в этой игре, как и шансы на успех, были куда выше.
Соответственно, до честной игры никому дела не было.
Так, в 1860-х годах гений водных перевозок и торговли
Корнелиус Вандербильт обнаружил, что партнеры по бизне-
су угрожали его собственным интересам – по тем временам
совсем не редкое открытие. Он отправил им письмо следу-
ющего содержания:
Джентльмены!
Вы предприняли попытку разорить меня. Я не
буду преследовать вас в судебном порядке, ведь это
занимает много времени. Вместо этого я разорю вас.
Искренне Ваш,
Корнелиус Вандербильт .187
Это он и сделал. «Какое мне дело до закона, если у ме-
ня есть власть?» – вопрошал Вандербильт, долгое время но-
сивший звание коммодора. 188 Некоторое время спустя в по-
хожем духе высказывался и Джон Пирпойнт Морган. Ко-
гда бывший с ним на короткой ноге Элберт Гэри, более из-
187   Matthew Josephson, The Robber Barons (New York: Harcourt, Brace, 1934),
p. 15.188  Коммодор – воинское звание в ряде иностранных ВМС и ВВС, предшеству-
ющее званию контр-адмирала и адмирала авиации. (Прим. перев.)

   
вестный как судья Гэри, как-то раз в судебном порядке вы-
нес Моргану предупреждение, тот взорвался: «Мне не нужен
юрист, который рассказывает, чего я не могу сделать. Я на-
нимаю его затем, чтобы он объяснял, как делать то, что я хо-
чу». 189
Американцы опережали своих европейских современни-
ков не только по части пренебрежения к законам; во время
схватки они жертвовали джентльменской рапирой ради бо-
лее подобающего хулиганам кастета. Примером может слу-
жить борьба за контроль над железной дорогой Олбани –
Саскуэханна, ключевым звеном системы, обладать которой
желали аристократичный Морган и Джим Фиск. Один конец
полотна находился в руках Моргана, в то время как другой
был оплотом Фиска. Их конфликт был разрешен так: каждый
сел в паровоз на своем конце дороги и направил его, слов-
но на огромном игрушечном железнодорожном полотне, в
сторону соперника. Даже после столкновения проигравший
(Фиск) не сдался, а ушел с высоко поднятой головой: отди-
рая от земли рельсы и круша строительное оборудование.
В этой схватке за индустриальное господство никто не
просил пощады и не щадил других. В ход шел даже динамит
– с его помощью компания «Стандард Ойл» извела особо
упрямого конкурента. Менее жестокие средства, вроде похи-
щений, поражали не безнравственностью, а изобретательно-
стью. Когда в 1881-м свирепая снежная буря накрыла Нью-
189  Josephson, The Robber Barons , p. 15.

   
Йорк и разрушила телеграфные линии, безжалостный пове-
литель финансового мира Джей Гулд был вынужден прибег-
нуть к услугам посыльного для передачи приказов своему
брокеру. Его противники воспользовались представившей-
ся возможностью: выкрав мальчика, они заменили его очень
похожим, и на протяжении нескольких недель потрясенный
Гулд обнаруживал, что все его ходы каким-то непонятным
образом были заранее известны врагам.
Что и говорить, от пиратов, постоянно заставлявших друг
друга прохаживаться по доске над кишащим акулами морем,
было бы глупо ожидать почтительного отношения к внеш-
нему миру. Обман и доение инвесторов считались нормаль-
ным делом, да и весь фондовый рынок воспринимался как
своего рода частное казино для богачей, в котором сторон-
ние наблюдатели делали ставки, а титаны финансового ми-
ра останавливали колесо рулетки в нужном положении. Что
до общего потока ставок при таких условиях игры, то здесь
решения принимала публика. Подобное отношение можно
было назвать похвальным, если бы те же титаны не делали
все от них зависящее, чтобы залучить людей в свое игорное
заведение.
Надо сказать, что публика откликалась с охотой; когда на-
чинали «говорить», что Гулд или Рокфеллер покупали доро-
ги, медь или сталь, люди тут же следовали их примеру в по-
гоне за легкой наживой. Казалось, что их веру не могло по-
шатнуть ничто, даже количество провалов в расчете на од-

   
но удачное вложение, и во многом благодаря силе этой веры
стало возможно самое натуральное мошенничество. Голово-
кружительным образцом подобной ловкости рук стала по-
купка медной компании «Анаконда» Генри Роджерсом и Уи-
льямом Рокфеллером, в результате которой ни один из них
не потратил ни доллара! Вот как они действовали.
Роджерс и Рокфеллер выдали некоему Маркусу Дейли чек
на 39 миллионов долларов в счет принадлежащей «Анакон-
де» собственности, с условием, что тот поместит его в На-
циональный городской банк Нью-Йорка и оставит на опре-
деленное время.
Затем они создали – на бумаге – «Объединенную мед-
ную компанию», чьими руководителями стали их собствен-
ные клерки. По указанию финансистов компания приобрела
«Анаконду» за 75 миллионов. Оплата, впрочем, производи-
лась не наличными, а акциями «Объединенной компании»,
очень кстати выпущенными незадолго до того.
Теперь Роджерс и Рокфеллер взяли взаймы у Националь-
ного городского банка 39 миллионов для оплаты по выдан-
ному Маркусу Дейли чеку, а в качестве гарантии по ссуде
предоставили акции «Объединенной компании» на 75 мил-
лионов долларов.
После этого они продали акции «Объединенной компа-
нии» на рынке (предварительно расписав их достоинства че-
рез своих брокеров) за 75 миллионов.
На вырученные деньги они выплатили причитавшиеся

   
Национальному городскому банку 39 миллионов – оставив
36 миллионов долларов в качестве чистой прибыли. 190
Разумеется, где большие и легкие деньги – там и потря-
сающее количество обманов и надувательств. Президент же-
лезных дорог Чикаго, Сент-Пола и Канзаса А.-Б. Стикни
говорил, что как джентльменам он готов довериться своим
коллегам-железнодорожникам в любой ситуации, но в каче-
стве президентов железных дорог и не секунду не оставил бы
с ними собственные часы.
И такой цинизм был более чем оправдан. На одной из
встреч главы железных дорог пришли к соглашению по по-
воду единого грузового тарифа, который мог бы избавить их
от участия в постоянной ценовой войне друг с другом. Во
время перерыва в переговорах один из участников выскольз-
нул за дверь и отправил телеграмму с новой ценой в свой
офис с тем, чтобы его компания быстрее других опустила та-
риф и оказалась в выигрыше. Так получилось, что содержа-
ние его послания вскрылось, и следующее заседание группы
началось с убедительной демонстрации того, что даже среди
воров нет никакого понятия о чести.
Обычно, говоря о той эпохе, мы покрываемся смущенным
румянцем. Безумства того времени поистине гротескны (на
некоторых вечеринках сигареты заворачивали в стодолларо-
вые бумажки – чтобы вдыхать богатство), а жестокость напо-
минает средневековую. Но дух эпохи легко истолковать пре-
190  Cм.: Josephson, op. cit., p. 398.

   
вратно. Тиранившие общество богачи так же неистово рас-
таптывали и друг друга. Их наглые, чуждые каких бы то ни
было принципов действия не были просчитанной низостью
и не являлись намеренной насмешкой над христианскими
ценностями. Дело было в фантастической энергии, которую
не могли усмирить никакие барьеры и благородные позывы.
Как-то Морган сказал: «Я не должен обществу ничего»,  –
и в этой ремарке содержалось его истинное кредо, а не бес-
сердечное безразличие к судьбам мира. Во времена великих
магнатов капитала бизнес был делом жестоким, и проявле-
ния нравственности практически наверняка приводили к по-
ражению.
А экономисты? Что говорили по этому поводу они?
Ничего особенного. Американцы последовали за свои-
ми европейскими учителями и применяли к американской
экономике заведомо не подходящие ей шаблоны. Поража-
ющая воображение схватка за богатство описывалась как
процесс «расчетливого накопления», откровенное мошен-
ничество оказывалось «предприимчивостью», а окружавшая
капиталистов безумная роскошь – всего лишь бесцветным
«потреблением». Мир был отмыт до неузнаваемости. Чита-
тель знаменитого «Распределения богатства» Джона Бейтса
Кларка мог бы подумать, что никаких миллионеров в Аме-
рике и в помине нет, а «Экономика» Фрэнка Уильяма Та-
уссига совершенно не подготавливала к встрече с заведо-
мо несправедливым фондовым рынком. Заглянувший в ста-

   
тьи профессора Лафлина 191 на страницах «Атлантик манс-
ли» мог бы узнать, что в основе крупнейших состояний ле-
жат «самопожертвование, упорство и мастерство» и каждый
человек имеет право «наслаждаться плодами своих усилий,
не делясь с остальными». По всей видимости, это означало,
что законы можно было продавать и покупать так же, как
бриллианты.
Одним словом, официальной экономике недоставало объ-
ективности и восприимчивости к переменам. Словно не за-
мечая богатства и неумеренности, которые и составляли са-
мую суть Америки того времени, она рисовала свою соб-
ственную модель общества. Ей не хватало как живости ли-
ний, так и красок. Дело было не в отсутствии мужества, чест-
ности или интеллектуальной состоятельности, а в том, что
Мальтус однажды определил как «подспудное предубежде-
ние, овладевающее нами в таящих для нас интерес ситуаци-
ях». Американские экономисты были слишком вовлечены
в вызывавшие неподдельный энтузиазм события, чтобы от-
страниться от предмета своего изучения и окинуть его кри-
тическим взором.
Остро назревала необходимость в оценке незаинтересо-
ванного чужака – кого-то наподобие Токвиля или Брайса, 192
191   Джеймс Лоренс Лафлин (1850–1933)  – американский экономист, сыграл
важную роль в создании Федеральной резервной системы США. (Прим. перев.) 192   Алексис де Токвиль (1805–1859)  – французский социолог, историк и по-
литический деятель; в  1835  г. опубликовал книгу «О демократии в Америке»;
Джеймс Брайс (1838–1922) – ирландский юрист, историк и политик. (Прим. пе-

   
кто мог бы смотреть на пейзаж под тем углом, что доступен
лишь постороннему. И такой человек нашелся в лице Тор-
стейна Бунде Веблена – американца по рождению, человека
ниоткуда по своей природе.
Торстейн Веблен был крайне странным типом. 193 На вид
его можно было принять за типичного норвежского фер-
мера. Вот фотография: жидкие прямые волосы разделены
на пробор и спадают по обе стороны низкого покатого лба.
Небольшая голова делает Веблена похожим на гнома из дет-
ских сказок. Тупой нос и внимательные, живые глаза сель-
ского жителя. Рот еле видно за неряшливыми усами, а под-
бородок покрыт неопрятной бородой. Его плотному костю-
му не помешала бы утюжка, а к жилету прикреплена внуши-
тельных размеров английская булавка, не дающая потерять-
ся часам. Чего на фотографии не увидеть, так это еще двух
таких же булавок, поддерживающих его носки; пожалуй, она
не дает и четкого представления о долговязой фигуре и вели-
чавой, бесшумной походке, которая обычно отличает охот-
ников.
За странной внешностью скрывалась еще более необыч-
ная личность. Да, обладатель таких глаз просто-таки должен
быть дотошным исследователем, да и откровенно простова-
рев.)193   Cм.: Joseph Dorfman, Thorstein Veblen and His America (New York: Viking,
1947).

   
тый вид настраивает на определенную примитивность в об-
хождении с важными вопросами. Во внешности Веблена не
была отражена лишь самая важная черта его существования
– полная отчужденность от общества.
Как правило, подобная отстраненность свойственна
нездоровым людям, и по сегодняшним меркам Веблен был
чистой воды невротиком. Он изолировался от окружающе-
го мира целиком, не оставляя ни малейшей щелочки. Он
шел по жизни так, словно принадлежал другому миру, а про-
исшествия, казавшиеся его современникам тривиальными,
считал странными, причудливыми и любопытными – имен-
но такими видятся антропологам представители примитив-
ных племен. Другие экономисты, включая Адама Смита и
Карла Маркса, не только не бежали от своего общества, но
были с ним одной плоти; одни благоговели перед окружаю-
щим миром, другие задыхались от негодования. К Торстей-
ну Веблену это не относится. Люди вокруг него общались,
бурлили энергией, стремились к новым вершинам – Веблен
же оставался в стороне, словно эта жизнь сбивала его с толку,
отталкивала, не вызывая при этом никакого интереса. Для
нее он был посторонним.
И конечно, будучи посторонним, он не принимал условий
внешнего мира – но и не отвергал их бесповоротно. Мир ка-
зался Веблену холодным, сковывал его, и он поступал так,
как делает миссионер, столкнувшись с племенем дикарей.
О признании этих людей своими не могло быть и речи, и

   
целостность характера сохранялась лишь ценой ужасающе-
го одиночества. Многие превозносили его, а кто-то даже лю-
бил, но близких друзей у него не было. Он никого не называл
по имени и по-настоящему не полюбил ни одну женщину.
Нетрудно догадаться, что Веблен представлял собой клу-
бок странностей. Он отказывался завести телефон и не ви-
дел смысла в каждодневной уборке постели (утром он рас-
стилал сверху покрывало лишь затем, чтобы вечером вновь
скинуть его), а у стен его комнаты рядком стояли книги в
их изначальных коробках. Будучи ленивым, он ждал до тех
пор, пока грязной не станет каждая тарелка, и тогда мыл всю
стопку посуды – поливая ее из шланга. Противник любых
правил, он ставил всем своим студентам одинаковые оценки
вне зависимости от качества работы, но когда кому-то бы-
ла нужна более высокая отметка для получения стипендии,
профессор с удовольствием исправил «удовлетворительно»
на «отлично». Он был похож на шаловливого ребенка, по-
стоянно докучавшего университетской администрации; ес-
ли та делала соответствующие объявления, он относился к
классной перекличке с особой тщательностью, аккуратно от-
деляя карточки с именами отсутствующих студентов. Но сто-
ило ему отделить одних от других, как стопки как будто слу-
чайно смешивались. Он был склонен к садизму и не избегал
жестоких шуток; так, один раз он одолжил у проходящего
мимо крестьянина сумку и вернул ее уже с осиным гнездом
внутри. Как правило очень предсказуемый, однажды на во-

   
прос девочки о том, что значили его инициалы «Т. В.», он от-
ветил: «Teddy Веаг». 194 После этого она продолжала так его
называть, но больше никто на такое не отваживался. Зага-
дочный профессор не любил связывать себя никакими обя-
зательствами. Вот выходка вполне в его духе. Когда однажды
кто-то поинтересовался мнением Веблена по поводу опуб-
ликованных в редактируемом им журнале работ одного со-
циолога, он ответил:»В среднем на страницу приходится 400
слов. У профессора NN этот показатель равен 375». Удиви-
тельнее всего то, что настолько угрюмый и не располагаю-
щий к себе субъект пользовался неослабевающей популяр-
ностью у женщин. У него всегда кто-то был, но не всегда –
по его воле. «Ну а что еще делать, если женщина атакует те-
бя?» – сказал он как-то раз.
Этот поразительный, непонятный человек был постоян-
но замкнут в себе, и его мысли и чувства выходили нару-
жу лишь по одному каналу: он писал на английском языке
настолько же остром, как и он сам, обильно сдабривая его
малопонятными выражениями и неизвестными фактами. Он
препарировал мир, словно опытный хирург, но его скальпель
был настолько хорошо заточен, что не оставлял крови. Фи-
лантропию он величал «упражнениями в прагматичной ро-
мантике», религию характеризовал не иначе как «производ-
ство неосязаемых продуктов в энном измерении на прода-
194  Инициалы «Т. В.» – от Thorstein Bunde; Teddy Веаг – мишка Тедди, одна из
самых распространенных в Америке мягких игрушек. (Прим. перев.)

   
жу». 195 О главных церковных организациях он писал как о
«сети розничных магазинов», а отдельные церкви называл
«прилавками»  – и даже язвительность этих фраз не может
скрыть их выразительности. Трость для него была «объявле-
нием о том, что обладатель ее предпочитает не занимать свои
руки осмысленным делом»; он также замечал, что она мо-
жет использоваться как оружие. «Обладание настолько ося-
заемым и примитивным орудием порадует всякого, кто на-
делен хотя бы малой толикой свирепости». 196 Наделен свире-
постью! Удивительно дикая и вместе с тем хлесткая фраза.
Но при чем тут экономика? Строго говоря, ни при чем.
Экономика для Веблена отличалась от викторианской игры,
в которой мир приходит к спокойствию и благополучию в
результате решения дифференциальных уравнений; она не
имела никакого отношения и к попыткам ранних экономи-
стов объяснить, как должен функционировать наш мир. Веб-
лену было интересно другое: почему мир именно таков, ка-
ким он представляется нам. Его исследования касались не
экономической игры как таковой, а ее участников; его ин-
тересовал не сюжет, но конкретные нравы и обычаи, сопут-
ствовавшие известной игре под названием «экономическая
система». Одним словом, объектом своего изучения он сде-
195   См.: Salesmanship and the Churches // The Portable Veblen , ed. Max Lerner
(New York, 1950), p. 504.196  Thorstein Veblen, The Theory of the Leisure Class (New York: Modern Library,
1934), p. 265.

   
лал экономического человека с его обрядами и привычка-
ми, и в рамках подобного антропологического по своей су-
ти подхода прогуливавшиеся с тростью и посещавшие цер-
ковь джентльмены казались ему фигурами не менее важны-
ми, чем землевладелец, присваивающий нечто под названи-
ем «рента». Он стремился понять истинную суть общества, в
котором жил, и на этом пути, щедро усыпанном ложью и ли-
цемерием, ему предстояло собирать свидетельства и улики
там, где они обнаруживали себя, шла ли речь об одежде, ма-
нерах или речи. Подобно психоаналитику, он часто намерт-
во вцеплялся во внешне ничего не значащие мелочи, кото-
рые, по его мнению, отражали невидимые, но крайне важ-
ные аспекты реальности. Как и в случае с психоаналитиком,
результаты его поиска зачастую казались странными и даже
отталкивающими с точки зрения здравого смысла.
Подходя к рассмотрению нашего общества, Веблен остав-
ляет в стороне жалость, и мы очень хорошо это увидим. Но
своим высочайшим качеством его анализ обязан вовсе не
желанию унизить людей, а холодной отрешенности в оценке
дорогих нашему сердцу понятий. Возникает ощущение, что
ничто не кажется Веблену хорошо изученным и недостой-
ным внимания, а значит, ничто не избежит его суда. Дей-
ствительно, только поистине бесстрастный ум мог разгля-
деть в обычной трости как декларацию праздности, так и
варварское оружие.

   
При более внимательном изучении кажется, что эта невоз-
мутимость сопровождала его всю жизнь. Четвертый сын и
шестой ребенок, Веблен родился в 1857 году в семье норвеж-
ских эмигрантов, неподалеку от границы, на ферме. Его отец
Томас Веблен был сухим, надменным человеком, предпочи-
тал думать не спеша и при этом был довольно независим;
позднее Веблен говорил, что умнее человека в своей жизни
он не встречал. Кари, мать будущего экономиста, была от-
зывчивой, увлекающейся, стремительной женщиной. Имен-
но от нее Веблен перенял увлечение исландскими верова-
ниями и норвежскими сагами, которое он пронес через всю
жизнь. С раннего детства он был странным, ленивым ребен-
ком, который необходимым занятиям предпочитал чтение
книг на чердаке, был горазд на выдумывание намертво при-
липавших прозвищ и заметно выделялся своим интеллек-
том. Его младший брат вспоминал: «Почти с самого начала
мне казалось, что он знает все. Я мог задать любой вопрос и
получить на него подробнейший ответ. Позднее я узнал, что
часто он сочинял, но и врал он прекрасно». 197
Как будто Веблен и так был недостаточно необычной лич-
ностью, воспитание вбило лишний клин между ним и миром
вокруг. Его суровое и простое детство было соткано из от-
дельных событий. В доме Вебленов одежда была самодель-
ной; о существовании шерсти они и знать не знали, а верх-
няя одежда изготавливалась из телячьей кожи. Кофе и сахар
197  Dorfman, op. cit., p. 12–13.

   
считались предметами роскоши, в эту же категорию попада-
ла и сорочка. Что важнее всего, детство Веблена было дет-
ством иностранца и чужака. Прибывшие в Америку норвеж-
цы сбивались в плотные, независимые от остальных груп-
пы, где родным языком был норвежский, а истинной роди-
ной – Норвегия. Английский Веблен изучал как иностран-
ный язык и овладел им в совершенстве лишь в колледже. Что
характерно для подобного патриархального, замкнутого об-
щества, первое подозрение о том, что он пойдет в колледж,
промелькнуло у Веблена в тот момент, когда он трудился в
поле; его собранные вещи уже лежали в экипаже.
Ему было семнадцать, и семья выбрала для него акаде-
мический колледж Карлтона – аванпост культуры и просве-
щения восточного побережья, расположенный неподалеку
от одного городка в Миннесоте, где и трудились Веблены.
Торстейна отправили туда с прицелом на последующую ка-
рьеру лютеранского священника, и он очень скоро обнару-
жил, что Карлтон был воплощением религиозности. Надеж-
дам приручить этот деятельный, мятежный ум, поместив его
в атмосферу набожности, не суждено было сбыться. Как-то
раз во время традиционных еженедельных чтений вместо
привычных рассуждений о необходимости обращения языч-
ников в истинную веру юный Веблен поразил присутству-
ющих исполнением произведений с названиями «Оправда-
ние каннибализма» и «Апология пьяницы». На вопрос, не
защищает ли он таким образом эти примеры порочности,

   
Веблен обходительно отвечал, что занят исключительно на-
учными наблюдениями. Факультет признавал его гениаль-
ность, но и побаивался. Джон Бейтс Кларк (впоследствии
ставший одним из самых выдающихся академических эко-
номистов страны) симпатизировал своему ученику, но счи-
тал того «плохо приспособленным к жизни».
Из всех возможностей, представившихся ему в Карлтоне,
странный, но безусловно одаренный юноша выбрал самую
фантастическую. Между ним и Эллен Рольф – племянницей
президента колледжа – вспыхнула страсть. Сама Эллен была
яркой личностью и обладала сильным интеллектом, так что
молодые люди сблизились под действием силы притяжения.
Веблен читал своей избраннице труды Спенсера, обратил ее
в агностицизм и, кажется, убедил себя в том, что она проис-
ходит от героя ранних викингов, Ганга Рольфа.
Они поженились в 1888 году, и их отношения постоянно
бросало из одной крайности в другую. Судя по всему, этот
далекий от мира мужчина не мог дать слишком много любви,
но остро нуждался в женской заботе и, за редкими исключе-
ниями (одна девушка назвала его «шимпанзе»), получал же-
лаемое. Личность женщины при этом большого значения не
имела; Веблен не хранил верность Эллен, да и она частенько
покидала его – то из-за совершенных им ошибок, то из-за
жестокости в обращении с ней. Иногда она уходила, отчаяв-
шись подобрать ключ к непроницаемому, отгороженному от
остального мира стеной внутреннему миру мужа. Тем не ме-

   
нее раз за разом Веблен старался восстановить их отноше-
ния и делал это очень по-своему. Как правило, он без преду-
преждения заглядывал в ее домик в лесу, держа в руках пару
черных чулок и вопрошая: «Мадам, не ваше ли это?»
Покидая Карлтон, Веблен уже всерьез думал об академи-
ческой карьере. Вместо этого он вступил на долгую, иногда
казавшуюся бесконечной дорогу разочарований и не сходил
с нее в течение своей профессиональной жизни. Ему не надо
было многого, но и скромные достижения не давались ему
легко. Однажды он попросил бывшего ученика похлопотать
за него в одной компании по социальному обеспечению, и
тот согласился – но лишь затем, чтобы занять заветный пост
самому. Хотя до этого оставалось еще много лет. Веблен по-
лучил назначение в крошечную академию Мононы в Вис-
консине, ну а когда через год она навсегда закрыла свои две-
ри, отправился в университет Джона Хопкинса в надежде по-
лучить стипендию на изучение философии. Несмотря на по-
ток самых благоприятных рекомендаций, стипендия обошла
его стороной, и Веблен переехал в Йель, где в 1884 году по-
лучил степень доктора философии с высокой оценкой. Но и
теперь его перспективы не стали выглядеть более привлека-
тельно.
Подхватив в Балтиморе малярию, которая требовала спе-
циальной диеты, он вернулся домой. Веблен мог быть кем
угодно, но только не благодарным больным. Он требовал ло-
шадь с экипажем ровно тогда, когда она была очень нужна

   
другим, чем постоянно изводил свою семью. Домочадцам он
сообщал, что они все больны туберкулезом и, кроме того,
обречены на неудачи, поскольку не умеют как следует врать.
Он лежал на кровати и бездельничал. «Ему повезло, – писал
его брат,  – принадлежать к народу и семье, возведшим се-
мейные ценности в ранг ценностей религиозных… Торстейн
был единственным бездельником в очень уважаемом обще-
стве… Он лишь читал и бездельничал, а на другой день без-
дельничал и только потом читал». 198
Без сомнений, он прочитал все, от политических брошюр
и трудов по экономике и социологии до сборников лютеран-
ских гимнов и трактатов по антропологии. Праздность, в ко-
торой он пребывал, лишь усугубляла его изолированность от
общества, делала ее еще менее переносимой и поэтому более
въевшейся. Время от времени он выполнял подвернувшийся
заказ, возился с заведомо бесполезными изобретениями, по-
смеивался над окружавшей его безвкусицей, занимался бо-
таникой, беседовал с отцом, написал несколько статей – и
искал работу. Поиски не увенчались успехом. Ввиду отсут-
ствия докторской степени по теологии он не мог устроиться
в религиозные школы, а для других учебных заведений ему
недоставало блеска и обаяния. Когда, во многом вопреки же-
ланию ее семьи, он женился на Эллен, то отчасти поправил
свое положение и искренне надеялся занять пост экономиста
на железных дорогах Атчисона, Топеки и Санта-Фе, прези-
198  Dorfman, op. cit., p. 56.

   
дентом которых был ее дядя.
Как и всегда, он стал заложником собственного невезе-
ния. Компания оказалась в затруднительном финансовом
положении и была выкуплена группой банкиров, после чего
об устройстве туда на работу не могло быть и речи. В дру-
гой раз он пытался устроиться в Университет Айовы. Док-
торская степень, рекомендательные письма, связи жены – все
предвещало успех. Из этой затеи ничего не вышло – во мно-
гом из-за его нерешительности и агностицизма; в последнюю
минуту сорвался вариант и с колледжем Святого Олафа. Ка-
залось, будто сама судьба противится его желанию выйти из
изоляции.
Изоляция эта продолжалась семь лет, в течение которых
он разве что читал. Наконец был созван семейный совет.
Торстейну исполнилось тридцать четыре года, но он ни разу
не занимал хоть сколько-нибудь приличной должности. Бы-
ло решено, что он снова примется за преподавание и в оче-
редной раз попытается проникнуть в академический мир.
Он выбрал Корнеллский университет и в 1891 году вошел
в кабинет Дж. Лоренса Лафлина со словами «Я – Торстейн
Веблен». Скорее всего, Лафлин, сторонник консервативных
взглядов на экономику, был несколько ошарашен; ко всему
прочему, его посетитель был облачен в енотовую шапку и
вельветовые штаны. И все же что-то в нем приглянулось бо-
лее опытному экономисту. Он отправился к президенту уни-
верситета и добился выдачи специального гранта. Веблен на-

   
конец получил работу, а когда на следующий год Чикагский
университет открыл свои двери и пригласил Лафлина воз-
главить кафедру экономики, последовал за ним, перейдя на
оклад в 520 долларов. Стоит лишь добавить, что после смер-
ти Лафлина 199 его главным вкладом в развитие экономики
объявили именно переезд Веблена в Чикаго.
Университет был первым местом работы тридцатипяти-
летнего Веблена, кроме того, заведение замечательно отра-
жало нравы того общества, что Веблен собирался препари-
ровать. Университет был основан Рокфеллером, и это нашло
отражение в студенческом фольклоре:
Джон Дэйвисон Рокфеллер —
Чудесный человек.
Университету нашему
Выписывает чек.
Вопреки ожиданиям, университет не стал оплотом кон-
серватизма. Скорее чем-то вроде академической вариации
деловой империи, царившей в мире бизнеса. Амбициозно-
му президенту Уильяму Рейни Харперу было всего трид-
цать шесть лет. Восторженный Уолтер Хайнс Пейдж 200 срав-
нивал его с лидерами делового мира. Предпринимательская
жилка не покидала Харпера и на президентском посту: он
199  См.: Dorfman, op. cit., p. 517. 200   Уолтер Хайнс Пейдж (1855–1918)  – американский журналист, издатель и
дипломат. (Прим. перев.)

   
не задумываясь переманивал лучших профессоров из дру-
гих колледжей, помахивая у них перед носом солидным кон-
трактом. Чикагскому университету, подобно участвовавшей
в его создании «Стандард Ойл», удалось сконцентрировать
большую долю американского интеллектуального капитала
исключительно за счет своего финансового могущества. Та-
кая ситуация рано или поздно не могла не привлечь к себе
язвительное перо Веблена, но насыщенная интеллектуаль-
ная атмосфера определенно шла ему на пользу. Университет
мог похвастаться Альбертом Майкельсоном, который опре-
делил скорость света с доселе невиданной точностью, физио-
логом Жаком Лёбом, социологом Ллойдом Морганом, ши-
карной библиотекой и новым экономическим журналом.
Веблена начали замечать, его репутация основывалась на
буквально энциклопедических знаниях. «А вот доктор Веб-
лен, который знает двадцать шесть языков», – говорил один
из его студентов. Известный философ Джеймс Хайден Таф-
те столкнулся с ним в экзаменационной комнате: «Когда я
вошел, экзамен уже начался, и какой-то незнакомый мне че-
ловек задавал вопросы. Я не слышал, чтобы кто-нибудь го-
ворил настолько медленно: мне с трудом удавалось держать
в уме начало вопроса, когда он подходил к концу. Но че-
рез какое-то время я понял, что передо мной очень умный
человек, проникающий в фундаментальные вопросы, не по-
казывая собственных пристрастий, за исключением желания

   
вникнуть в суть вещей». 201
Он оставался абсолютно закрытым для других людей. Ни-
кто не знал его точки зрения ни по одному вопросу. Люди
интересовались у жены, действительно ли он социалист, на
что она в неведении пожимала плечами. Его оружием все-
гда была сдержанная, вежливая объективность, которая поз-
воляла ему изучать мир в отдельности от его эмоционально-
го наполнения и держать на расстоянии вытянутой руки тех,
кто с наибольшей вероятностью мог нарушить его защитные
построения. «Скажите, профессор Веблен, – как-то спросил
у него студент, – вы хоть что-нибудь принимаете всерьез?» –
«Да, – отвечал он, переходя на заговорщический шепот, – но
не говорите об этом никому».
Пример из более поздней жизни дает ясное представление
об этом человеке. В классе он появлялся мрачным и изну-
ренным после проведенной за книгами ночи, опускал на стол
тяжеленный том на немецком языке и начинал нервно пе-
релистывать его, помогая себе пальцем, желтым из-за един-
ственной роскоши, что он себе позволял, – страсти к доро-
гим сигаретам. В свое время бывший его студентом препо-
добный Говард Вулстон так описывал занятия:
Низким, скрипучим голосом он начинал рассказ
об экономике древних германцев. Недавно он говорил
о несправедливой юридической фикции, введенной
201  Dorfman, op. cit., p. 118.

    дворянами с одобрения церкви. В этот момент
его губы скривились в злобной ухмылке, а
в глазах заплясали голубые чертики. С едким
сарказмом он подверг сомнению утверждение, будто
воля аристократов соответствует воле Бога, а
затем привел последствия этого заблуждения для
современных институтов. Потом тихо усмехнулся и
продолжил свой исторический экскурс. 202
Его метод обучения приходился по душе далеко не всем.
Он искренне считал, что чем меньше студентов – тем лучше,
и не предпринимал никаких усилий по оживлению дискус-
сии; видимо, ему нравилось избавляться от учеников. Одна-
жды он попросил религиозную студентку назвать, во сколько
бочонков пива она оценила бы значение для нее церкви, а
когда другая, прилежно записывавшая все его слова учени-
ца попросила повторить предложение, он сказал, что, по его
мнению, оно того не стоит. Веблен говорил сбивчиво, бор-
моча что-то себе под нос, и часто отвлекался от темы. По-
сещаемость его лекций упала, как-то на курсе остался всего
лишь один студент. Позже, уже в другом университете, таб-
личка на двери, гласившая «Торстейн Веблен, понедельник,
среда и пятница, с 10 до 11», постепенно меняла свой внеш-
ний вид, пока не стала выглядеть так: «Понедельник, с 10 до
10.05».
Те немногие, кто внимательно вслушивался в его унылый,
202  Dorfman, op. cit., p. 249.

   
гудящий голос, были вознаграждены сполна. Один из сту-
дентов привел с собой приятеля, который так описывал свои
впечатления:
Да, было страшновато. Наверное, так размеренно
мог бы разговаривать мертвец, и погасни огонь
за прикрытыми веками, никто бы этого и не
заметил. Но те из нас, кто день за днем
посещал его занятия, обнаружили, что необычная
манера прекрасно отражает своеобразный и слегка
насмешливый ум, исследовавший явления одно за
другим. Его интеллект вкупе с широчайшим кругозором
был очень привлекателен, но в целом личность казалась
несколько ущербной. Энциклопедичность его ума
изумляла и доставляла нам огромное удовольствие.
В его памяти хранились детали, которые могли бы
ускользнуть от иных ученых или стать самоцелью, он
же никогда не забывал, что за каждой частностью
кроется общая схема… Почти мгновенно этот тихий
голос мог перейти от крайне искусного использования
современного жаргона или чтения скверных стихов к
декламации, строфа за строфой, средневекового гимна
на латыни. 203
Его домашняя экономика была запутана не менее, чем по-
литическая экономия, тайны которой он пытался постичь.
Он проживал в Чикаго вместе со своей женой Эллен, но
все это время он не избегал любовных связей на стороне –
203  Dorfman, op. cit., p. 316.

   
к неудовольствию президента Харпера. Когда он осмелился
отправиться за границу с другой женщиной, терпению ру-
ководства пришел конец. Ему пришлось искать новое место
работы.
В Чикаго он провел четырнадцать лет, причем в 1903 году
добился внушительного жалованья в тысячу долларов. Нель-
зя сказать, чтобы эти годы прошли впустую, ведь его нена-
сытный в своем любопытстве, жаждавший новых знаний ум
наконец начал давать плоды. Опубликовав целую серию бле-
стящих статей и две книги, Веблен прославился на всю стра-
ну. Впрочем, успехом он был обязан далеко не в последнюю
очередь своей необычности.
Первую книгу Веблен написал в сорок два года. К этому
моменту он занимал довольно скромное положение универ-
ситетского преподавателя. Как раз тогда же он зашел к пре-
зиденту Харперу с обычной просьбой о прибавке в несколь-
ко сотен долларов, и ему было сказано, что он недостаточ-
но работает на имя университета. На это Веблен ответил,
что и не подумает этим заниматься, и наверняка покинул
бы университет, не вмешайся Лафлин. Если бы такое случи-
лось, президент Харпер лишил бы университет великолеп-
ной рекламы: Веблен готовил к публикации «Теорию празд-
ного класса». Вряд ли он предвидел ожидавший книгу при-
ем. Веблен читал отрывки из нее своим студентам, сухо за-
мечая, что чего-чего, а многосложных слов в ней хватает, и
переписывал книгу несколько раз, прежде чем издатель со-

   
гласился принять ее. Успех «Теории…» нельзя назвать ина-
че как сенсационным. Уильям Дин Хауэллс 204 посвятил ей
целых две критических статьи, и книга моментально стала
настольной для интеллигенции того времени. По замечанию
одного известного социолога, «она сильно взволновала ака-
демическую общественность восточного побережья». 205
Неудивительно, что книга сразу привлекла к себе внима-
ние, ведь никому еще не удавалось совместить предельную
строгость анализа с настолько острой прозой. Достаточно
было открыть ее на любой странице, чтобы тут же усмехнуть-
ся над остроумным замечанием или колкой фразой. Ими
изобиловало едкое описание того общества, где нелепость,
жестокость и откровенное варварство причудливо сочетают-
ся с привычными, традиционными вещами. Результат вы-
шел ошеломительным, гротескным, шокирующим и занима-
тельным одновременно. Веблен потрясающе точно подбирал
нужные слова. Взять хотя бы вот этот отрывок:
Лучшим примером, или по крайней мере более
очевидным, является случай с одним из королей
Франции, который простился с жизнью из-за
чрезмерной моральной стойкости при соблюдении
правил хорошего тона. В отсутствие должностного
лица, в обязанности которого входило передвижение
кресла господина, король безропотно сидел перед
204  Уильям Дин Хауэллс (1837–1920) – американский писатель-реалист и ли-
тературный критик. (Прим. перев.). 205  Dorfman, op. cit., p. 194.

    камином, позволяя своей королевской персоне
поджариться настолько, что его уже нельзя было
спасти. Однако, поступая таким образом, он спасал
свое Нехристианское высочество от осквернения
низкими усилиями. 206
Большинству читателей «Теория…» казалась не более
чем сатирой на образ жизни аристократов и вдохновенной
атакой на глупость и слабость богачей. При поверхност-
ном изучении она таковой и была. Узорчатая проза Вебле-
на изящно обрамляла главный тезис: праздный класс декла-
рирует свое превосходство посредством более или менее на-
рочитого и демонстративного потребления, ну а его отли-
чительная черта – демонстративная праздность – приносит
удовлетворение тем более сильное, чем открытее она проте-
кает. Используя множество примеров, Веблен раз за разом
подвергает сомнению взгляд, согласно которому «более до-
рогой» означает «лучший». Вот один из таких случаев:
Мы считаем вещи красивыми, так же как
и полезными, где-то в прямой зависимости от
того, насколько велика их цена. За малыми
и незначительными исключениями, мы находим
дорогой предмет одеяния, сделанный вручную, гораздо
предпочтительнее по его красоте и полезности, чем
менее дорогую подделку под него, как бы хорошо
206   Veblen, Theory of the Leisure Class , p. 43. (Здесь и далее русский перевод
цитируется по изданию: Веблен Торстейн. Теория праздного класса. М., 1984.
Перевод С. Г. Сорокиной.)

    подложный предмет ни имитировал дорогостоящий
оригинал; и  в подложном предмете оскорбляет наши
чувства не то, что он недотягивает в форме
или цвете или вообще в зрительном ощущении,  –
вызывающий отвращение предмет может быть
такой точной копией, которая выдержит достаточно
тщательный осмотр; и  все же, как только подделка
будет выявлена, его эстетическая ценность и его
рыночная стоимость тоже резко понижается. Можно
утверждать, почти не боясь встретить возражение,
что в одежде эстетическая ценность обнаруженной
подделки, хотя и не только она, понижается где-то
в том же отношении, в каком подделка дешевле, чем
оригинал. Она теряет свое эстетическое благородство
потому, что спускается ниже по денежной
шкале. Однако функции одежды как свидетельства
платежеспособности не заканчиваются на том,
что одежда просто обнаруживает потребление
материальных ценностей сверх того, что необходимо
для физического благополучия. Она является хорошим
prima fade свидетельством денежного преуспевания, а
следовательно, достоинства в глазах общества. 207
Заметная часть книги и была посвящена подобному при-
стальному изучению экономической психопатологии нашей
повседневной жизни. Перечень принципов, коими руковод-
ствовался обладающий богатством человек, был настолько
полным и затейливым одновременно, что походил на резуль-
207  Veblen, Theory of the Leisure Class , p. 156.

   
тат недавно произведенных археологических раскопок. Эти
главы все читали с удовольствием. Граждане страны, где пра-
вили реклама и необходимость жить не хуже соседей, могли
лишь утвердительно кивать головой и удивляться печальной
точности портрета.
Какими бы увлекательными или важными ни были описа-
ния нашей склонности к игре на публику, они представляли
собой лишь иллюстрации к главной теме всей книги. Как яв-
ствовало из названия, перед нами была попытка построить
теорию праздного класса. И хотя Веблен частенько останав-
ливался, чтобы полюбоваться на открывающиеся по дороге
пейзажи, он никогда не забывал о конечной цели своего пу-
тешествия – ответах на самые разные вопросы, вроде таких:
какова природа экономического человека? почему он строит
общество так, что в нем находится место праздному классу?
каково экономическое значение праздности как таковой?
Классические экономисты могли ответить на эти и другие
вопросы, пользуясь лишь здравым смыслом. В их мире пра-
вили индивиды, осознанно стремившиеся к наиболее полно-
му удовлетворению своих потребностей. Иногда – как в слу-
чае с неудержимо плодящимся рабочим классом у Мальту-
са – наша примитивная природа брала верх, но в общем и
целом человечество описывалось как совокупность разумно
мыслящих людей. Конкурентная борьба возвышала одних, а
других отправляла на дно. Более удачливые и прозорливые
богатели настолько, что позволяли себе пренебрегать руч-

   
ным трудом. Кажется, такая схема имеет право на существо-
вание.
Веблен был иного мнения. Он сомневался, что челове-
чество сохраняло свою целостность именно благодаря про-
считанному эгоизму отдельных людей, и не был уверен, что
праздность как таковая заведомо предпочтительна труду. Из
книг он открыл для себя культуры некоторых народностей,
вроде американских индейцев и японских айну, обитающих
на холмах Нилгири тода и австралийских бушменов. На по-
верку выходило, что в их примитивных экономиках отсут-
ствовал праздный класс. Более того, само выживание членов
этих обществ прямо зависело от затраченных ими трудовых
усилий, и каждый из них выполнял порученное задание, со-
вершенно не жалуясь на его тяжесть. Эти системы приводи-
лись в движение не соображениями прибыли и убытков, а
искренней гордостью работников и трогательным чувством
заботы о будущих поколениях. Каждый мужчина изо всех
сил пытался выполнить свои ежедневные обязанности лучше
остальных. Если уклонение от работы – то есть отдых – и до-
пускалось, то оно, во всяком случае, не вызывало уважения.
От внимательного взгляда Веблена не укрылись и совсем
другие общества. Полинезийцы, древние исландцы и япон-
ские сегуны также жили в доиндустриальную эпоху, но в
этих случаях наличие праздного класса было заметно нево-
оруженным глазом. Не стоит думать, что его представители
бездельничали. Напротив, зачастую они были самыми заня-

   
тыми участниками группы. Другое дело, что «работа» их по
сути своей была хищнической – богатства свои они присва-
ивали силой или хитростью и не проливали пот в процессе
производства необходимых благ.
Несмотря на то что праздные классы лишь забирали, не
давая ничего взамен, они делали это с полного одобрения
остальных. Упомянутые общества не только могли позво-
лить себе содержание непроизводительного класса, но и не
стеснялись выказывать ему свое восхищение. Те, кому уда-
валось забраться на вершину пирамиды праздности, не толь-
ко не вызывали обвинений в расточительности или вреди-
тельстве, но и считались образцами силы и целеустремлен-
ности.
Следствием был заметный сдвиг в отношении к труду как
таковому. Пристрастие праздного класса к силовому при-
своению продуктов чужого труда стало восприниматься как
оправданное и даже благородное. И наоборот, обычный труд
отныне сопровождала печать стыда и смущения. Классиче-
ские экономисты полагали, что неприязненное отношение к
труду сопровождает людей всю их историю, Веблен же винил
в сложившейся ситуации хищнический дух нового времени:
общество, где в почете грубая сила, вряд ли способно по до-
стоинству оценить пот и прилежание.
Какое отношение все это имело к Америке или Европе?
Самое прямое. По Веблену, современный человек совсем
недалеко ушел от своих предшественников – варваров. Бед-

   
няга Эджуорт наверняка содрогнулся бы от подобного взгля-
да, ставившего воинов, вождей, лекарей, храбрецов, а также
полчища простых людей, боявшихся даже рот открыть, на
место его машин счастья. «Дикарская жизнь с царившими
тогда порядками,  – писал позже Веблен,  – явилась заведо-
мо наиболее протяженной и, пожалуй, самой изнурительной
фазой культурного развития за всю историю человечества;
в силу преемственности людская природа по сей день есть и
всегда будет оставаться дикарской». 208
Итак, современная жизнь напоминала Веблену о про-
шлом. Праздный класс сменил свои занятия, усовершен-
ствовал методы достижения цели, но сама цель – захват про-
изведенных другими продуктов – осталась той же. Конечно,
о захвате трофеев или женщин речь уже не шла – настоль-
ко далеко человечеству от варварского состояния уйти уда-
лось. Но погоня за деньгами шла нешуточная, и демонстра-
ция обладания ими, нарочитая или максимально изыскан-
ная, стала современным подобием вывешивания скальпов у
входа в вигвам. Праздный класс не просто следовал древним
хищническим традициям, но и поощрялся в этом – ибо си-
ла отдельно взятой личности, по традиции, вызывала восхи-
щение. В глазах общества члены праздного класса до сих
пор были больше других похожи на воинов-героев и вселяли
страх – а значит, остальным ничего не оставалось, как слепо
копировать повадки лучших представителей своего народа.
208  Veblen, Christian Morals // The Portable Veblen , p. 489.

   
Все, от рабочих до среднего класса и капиталистов, посиль-
но старались продемонстрировать свою хищническую удаль,
прибегая для этого к показным тратам, а если быть точнее –
к показному пусканию денег на ветер. Веблен пояснял: «…
чтобы пристойно выглядеть в глазах общества, необходимо
подходить под некий несколько неопределенный, принятый
в обществе уровень благосостояния, точно так же как на ран-
ней хищнической стадии варвару необходимо было подхо-
дить под принятый у племени уровень физической вынос-
ливости, ловкости и владения оружием». 209 Сходным обра-
зом современные люди не только стремились выглядеть со-
вершеннее в глазах других, но вместе с тем «инстинктив-
но» ощущали пренебрежение, сопровождавшее более мир-
ные пути зарабатывания на жизнь, например труд.
Не преувеличивал ли любопытный норвежец? В конце
концов, мы не привыкли думать о себе как о варварах, и
при подобном сравнении наше лицо, скорее всего, исказят
обида или ухмылка. И все же, какими бы странными они
ни казались, в размышлениях Веблена есть разумное зерно.
Трудно отрицать существование презрения к ручному тру-
ду в противовес более утонченной работе в офисе. Так же
непросто спорить с тем, что накопление богатства, как пра-
вило – и уж по крайней мере в случае успешного руково-
дителя крупной фирмы, – продолжается далеко за предела-
ми, которые мы могли бы охарактеризовать как разумные.
209  Veblen, Theory of the Leisure Class , p. 30.

   
Чтобы оценить сделанный Вебленом прорыв, совершенно не
обязательно соглашаться с данными им антропологически-
ми объяснениями (особенно если учесть, что на фоне сего-
дняшних исследований жизни примитивных обществ выгля-
дят они слабо). Он показал, что мотивы экономической де-
ятельности людей гораздо легче понять, обратившись к глу-
боко скрытым предрассудкам и странностям, а не пытаясь
представить наше поведение как благоразумное и наполнен-
ное здравым смыслом – как это привыкли делать в девятна-
дцатом столетии.
Здесь нет времени рассуждать о природе иррационально-
го в нас, прибегая к помощи антропологии или психологии.
Довольно и того, что попытка обнаружить движущие нами
силы заводит очень глубоко, и примитивная разумность уже
не может считаться достаточным объяснением. Так, в своем
классическом труде «Средний город» Роберт и Хелен Линд
указывают на то, что во время Великой депрессии едва ли не
все рабочие, за исключением самых бедных, отказывали себе
в пропитании и одежде, дабы достичь «необходимого», на их
взгляд, уровня потребления товаров роскоши. Что же до се-
годняшнего поведения среднего и высшего классов, то о по-
всеместном распространении потребности демонстрировать
свое благосостояние красноречиво свидетельствуют реклам-
ные разделы журналов и газет. От вируса соревновательного
подражания не защищен никто, и пусть эта связь существует
во многом на страницах книг, нравы вебленовских варваров

   
могут многое рассказать о нас самих.
Осталось сделать последний вывод. Определение челове-
ка как варвара, едва вкусившего плодов цивилизации, на по-
верку не просто объясняет существование праздного класса
и признание показного потребления как меры благосостоя-
ния. Оно содержит в себе ключ к решению задачи относи-
тельно существования и сплоченности общества как таково-
го. Действительно, другие экономисты довольно безуспеш-
но пытались объяснить, что же делает общество единым це-
лым, не давая ему распасться под действием противополож-
ных интересов составляющих его классов. Допустим, Маркс
был прав, и пролетарий бесповоротно и диаметрально про-
тивоположен капиталисту; почему в таком случае револю-
ция все никак не происходила? Веблен дает ответ на этот
вопрос. Низшие и высшие слои общества вовсе не враждеб-
ны друг другу, но неразрывно связаны общими взглядами на
жизнь. На самом деле рабочие желают не сбросить своих на-
чальников, а стать такими, как те. Они и сами согласны, что в
определенном смысле заняты менее «достойными» делами,
чем хозяева, и их цель не избавиться от представителей выс-
ших слоев, но присоединиться к ним. Таким образом, тео-
рия праздного класса содержит в себе ядро теории социаль-
ной стабильности.

   
 
* * *
 
С появлением в 1899 году «Теории праздного класса»
Веблен обзавелся репутацией – пусть скорее репутацией са-
тирика, нежели экономиста. Радикалы и интеллектуалы обо-
жали его, но похвалы их вызывали у него лишь презрение.
Братья экономисты же никак не могли понять, является ли
он социалистом, и никак не могли решить, воспринимать его
всерьез или нет. Их замешательство вполне объяснимо: по-
хвалив Маркса, в следующей фразе Веблен подвергал его же-
сточайшей критике, а наиболее серьезные суждения Вебле-
на зачастую были окутаны завесой высокоинтеллектуальной
иронии, которую можно в равной степени воспринять и как
злую насмешку, и как предельно искреннее заявление.
Теперь Веблен работал над новой книгой – он собирал-
ся изложить собственное видение экономической системы.
«Как говорят заслуживающие доверия люди, – писал Веблен
своей знакомой миссис Грегори, – книга еще более «опере-
жает» время или, как свидетельствуют читавшие ее друзья,
написана совершенно не по существу. Называется она «Тео-
рия делового предприятия», и рассуждать на эту тему мне
будет легко в силу плохого знания фактуры». 210
Книга увидела свет в 1904 году. Вне зависимости от фак-
210  Dorfman, op. cit., p. 220.

   
тического наполнения, она была еще более блестящей и еще
сильнее лучилась любопытством, чем предыдущая. Дело в
том, что защищаемая ею позиция находилась в полном про-
тиворечии со здравым смыслом. Начиная с Адама Смита
каждый экономист изображал предпринимателя в качестве
мотора экономической системы – хорошо это или плохо, но
именно на нем лежала ответственность за экономический
прогресс. Веблен вновь перевернул с ног на голову устояв-
шиеся представления. Поместив предпринимателя в центр
собственной системы, он отказал ему в функциях мотора,
объявив его – ни больше ни меньше – главной угрозой ее су-
ществованию!
Вряд ли стоит говорить, что такой странный вид мог от-
крыться только при изучении общества под очень необыч-
ным углом. Веблен не начал, подобно Рикардо, Марксу или
викторианцам, с конфликта людских интересов, а обра