Витицкий_2019_Бессильные мира сего_ЫМЫ

Формат документа: pdf
Размер документа: 1.48 Мб





Прямая ссылка будет доступна
примерно через: 45 сек.



  • Сообщить о нарушении / Abuse
    Все документы на сайте взяты из открытых источников, которые размещаются пользователями. Приносим свои глубочайшие извинения, если Ваш документ был опубликован без Вашего на то согласия.

С. Витицкий Бессильные мира сего

Борис Стругацкий

Глава первая..........................................................................5 Глава вторая........................................................................27 Глава третья........................................................................56 Глава четвертая...................................................................84 Глава пятая.........................................................................106 Глава шестая......................................................................132 Глава седьмая.....................................................................156 Глава восьмая.....................................................................176 Глава девятая.....................................................................197 Глава десятая.....................................................................226 Глава одиннадцатая...........................................................256

Какое чудо, если есть Тот, кто затеплил в нашу честь Ночное множество созвездий! А если все само собой Устроилось, тогда, друг мой, Еще чудесней! Александр Кушнер Это будет рассказ о чудотворце, который живет в наше время и не творит чудес. Он знает, что он чудотворец и может сотворить любое чудо, но этого не делает. Даниил Хармс

5 Глава первая СЕНТЯБРЬ Вадим Данилович Христофоров по прозвищу «Ре-залтинг-форс» — Сегодня я во сне покойного отца видел, — сооб-щил Тимофей Евсеевич с крайней озабоченностью в го-лосе. — Значить? Что-нибудь плохое случится обяза-тельно… Вадим посмотрел на него без всякого интереса и, ничего не ответив, снова углубился в вычисление сред-них взвешенных. Ему оставалось обработать еще два последних ряда наблюдений, а Тимофей Евсеевич Сы-щенко ни в каких его ответах и тем более комментари-ях не нуждался. Он в очередной раз починял примус. Бензиновый, бесшумный, наиновейший (чудо конвер-сии с реактивной тягой) и потому особенно охотно за-соряющийся. Казенный. Жара уже подступала. Ветерок, поднявшийся было с утра, совсем стих, день снова обещал стать томительно жарким, потным и изнуряющим. Небо было чистое, со-всем без облаков, но Бермамыт и Кинжал у самого гори-зонта на востоке и на западе затянуты были сизой дымкой, словно там кто-то тайно палил невидимые ко-стры. Вадим закончил обработку ночных наблюдений, убрал записи в папку, посмотрел на Эльбрус, призрач-ный, почти прозрачный на белесоватом чистом небе и почему-то вдруг вспомнил, что давным-давно ничего не писал в дневник. Он сходил в командирскую палатку, выкопал дневник из-под ночного обмундирования и снова уселся за столик. Полистал. Зацепился за какую-то запись. Стал читать. «14.08. …Хребет хорош, он похож чем-то на лунные хребты. Эльбрус страшен и странен над тучами. А наш Харбас порос коротенькой травкой и жиденькими си-

6 ними цветочками. Летают шмели и жадно и грубо в эти цветочки вцепляются, словно хотят их тут же изнаси-ловать. Утром вдруг раздалось шипенье крыльев и от-чаянный крик. Пронеслась тень, и под машину забилась перепуганная насмерть пичужка. Оказалось, это была неудачная атака сокола… …Тенгиз говорил, что нельзя долго оставаться в контакте с Богом, сохраняя при этом здравый рассудок. Кажется, это из Умберто Эко. Или нет? Неважно. Глав-ное — сильно сказано… За то, что пока живые, исправно идут полевые, За то, что туманы злые, за то, что в горах обвал. Здесь только кручи, да зыбучий перевал, И в медленных тучах Харбас, Бермамыт, Кинжал…» «16.08. Стоит Командору уехать, и что-нибудь обя-зательно случается. На лагерь напали коровы. Здоро-венный серый бугай с громоподобным сиплым рычани-ем принялся тереться об антенну и моментально сорвал противовес. Коровы подошли и стали шеренгой, тупо глядя на лагерь. Бугай был столь величествен, что я сначала было решил трусливо отлежаться в палатке, надеясь, что все как-нибудь само собою утрясется. Но бугай пригласил чесаться еще трех коров (видимо, са-мых любимых), и они начали шумно мочиться у меня над ухом, а все стадо двинулось прямо на лагерь. Тогда я судорожно зарядил ружье и пошел искать пастуха. Пастуха, разумеется, нигде не было. Тогда я вернулся (коровы тем временем подошли вплотную) и заорал бу-гаю: „У-у!“ и замахал на него руками. Бугай ответил: „У-у!“ и сделал шаг вперед. Я, трепеща, кинулся за коман-дирскую палатку и оттуда заорал уже коровам: „Пошли вон — туда вас и растуда!!!“ Коровы отшатнулись. Тут меня осенило. Я взял канат, стал им хлопать, и крутить, и вопить „У-у!“, но обращаясь при этом исключительно к коровам. Коровы, будучи всего лишь женщинами, дрогнули и стали отступать. Бугай оценил мою дели-катность и тоже стал небрежно удаляться, по пути за-игрывая с коровами. Потом они все ушли. Мораль: ни-когда не ори на начальника — ори на подчиненных и

7 терпеливо ожидай, пока до начальника дойдет, в чем дело и как ему поступать надлежит…» «18.08. …В палатке было темно. „Эй, хозяин“, — по-звал я негромко. Никто не отозвался. Я присел на кор-точки и пошарил рукой. Нащупал ногу в сапоге и дер-нул, по возможности деликатно. Нога мотнулась у меня под рукой и снова застыла. „Хозяин!.“ — позвал я, уже понимая, уже догадываясь, что дело дрянь. Человек в палатке молчал. И вдруг я почувствовал, что у меня стало холодно внутри. Человек не дышал. Я полез в карман ватника и чиркнул зажигалкой. Ветер колебал синенький огонек, но я разглядел чело-века целиком. Он лежал навзничь, вытянувшись, бес-сильно положив ладони рядом с телом, и смотрел в низкий потолок прикрытыми глазами. Лицо у него бы-ло разбито, и кровь засохла черными пятнами, и черные пятна засохли на больших широких ладонях…» Вадим не стал читать дальше. Он только исправил «низкий потолок» на «провисший» и перебросил сразу несколько страниц текста. «20.08. Ночью грянул ураган. Вдруг погас примус, палатку рвануло, и что-то на меня навалилось. Вырвало два кола. Унесло: стол — на 10 метров, крышки от каст-рюли — на 20 метров, миску — на 50 метров… Вот при-шло в голову: всякий альтернативный вариант истории содержит больше социальной энтропии, нежели реаль-но осуществившийся. Или другими словами: история развивается таким образом, чтобы социальная энтро-пия не возрастала. Вторая теорема Клио. (А как же Смутные времена? Чингис-ханы, Тамерланы, Атиллы? Это — микропространства истории, микрофлюктуации. И вообще, кто знает: если бы Темучина придушил в дет-стве дифтерит, может быть, появился бы такой его за-менитель, который вообще сжег бы полмира)…» «21.08. Опять один. Сражаюсь с коровами как лев. У всякой убегающей коровы хвост вытянут, а кончик хво-ста расслаблен и болтается свободно. Кажется, что ко-рова насмешливо делает тебе ручкой. Должен отметить,

8 что самое страшное на свете животное — корова. (Хан-тер неправ: он считает, что леопард; какая ерунда!) Я был разгромлен. Противовес срывали дважды, рация не работает. Два раза мне удалось опятить бугая, но в тре-тий раз он зашел с запада, оказавшись внезапно у меня за спиной, и стал в трех шагах. Он рыл копытом землю, уставлял рога и с сипением разевал пасть — видимо, грязно ругался…» Последняя запись была недельной давности: «29.08. Сижу один. К ящику прислонена дубина, ря-дом пирамида булыжников. На психрометре лежит ро-гатка с запасом зарядов. Жду врага, но враг от жары на-столько ошалел, что даже и не нарывается — только чешется остервенело об триангуляционный знак третьего класса…» Он взял ручку, снова поглядел на Эльбрус, вдохнов-ляясь, и стал писать. «Вот и еще неделя прошла, — писал он. — Неплохая была неделька — жаркая и без дождей с градом. Хотя по утрам иней уже выпадает и мерзнет нос, высунутый из спальника. Время идет, а записывать совсем не хочется. Сидим на Харбасе, теперь — с Тимо-феем. Каждый день одно и то же. Встали, поели горохо-вого супа и — читать-перечитывать старые журналы. И, конечно же, споры обо всем, переходящие на личности. Потом вечер, разжигаем примус, запаливаем свечу и — шахматы, какао и снова споры обо всем, переходящие на личности. Тимофей — странный человек. Командор как-то сказал про него (с задумчивостью в голосе): „Ин-тересно, сколько „С“ в слове „Сыщенко“?“» Странный человек Тимофей подал голос:

9 — Пожалуйте вам. Принимайте гостей. Давно не ви-делись. Это, оказывается, Магомет пожаловал. Во всей своей дикой, грязноватой, небритой, хищной, горбоносой красе, наводящей на Тимофея Евсеевича спасительный первобытный ужас. На этот раз он, элегантно скособо-чившись в седле, держал в правой руке эмалированное ведро. Как тут же и выяснилось — с мясом. Точнее — с бараниной. — Начальство посылает, — объяснил Магомет, ос-тановивши лошадь и передавая ведро Вадиму. Вадим принял ведро и позвал: — Тимофей Евсеевич. Будьте так добры. Тимофей выскочил из-за кухонной палатки, схватил ведро и тотчас же с ним скрылся на своей террито-рии — только зыркнул настороженно из-под неопрят-ных бровей на Магомета. Магомет, очень довольный произведенным впечатлением, блеснул двумя рядами стальных зубов и сказал ему вслед: — Ведро верни, да? Вадим предложил: — Спешься. Посидим. — Спасибо, с утра сижу, — ответил Магомет в своео-бычной манере. — Чайку попьем, — настаивал Вадим. — Спасибо. Ехать надо. Начальство. Гостей ждешь? — спросил он вдруг. — Гостей? Откуда здесь гости. Никого не жду. — А командир где? — В разведку поехал. Вечером вернется. Тимофей Евсеевич снова обнаружился рядом, теперь уже с опустошенным ведром. Магомет принял ведро, подбросил его в руке, посмотрел направо, посмотрел налево, сказал небрежно: — Значит, гостей не ждешь? — и, не дожидаясь от-вета, тронул лошадь. — Эй, Магомет! Когда быка от нас заберете? — спро-сил Вадим ему в спину.

10 Магомет сел вполоборота и проговорил настави-тельно: — Это дурной бык. Ты бери камень и бей его между рогами. Изо всей силы. Он другого ничего не понимает. Дурной бык. Бери большой камень, и между рогов… — Свежее решение, — сказал Вадим уже ему в спи-ну. — Изменим жизнь к лучшему. Магомет больше не оборачивался — слегка покачи-ваясь в седле, он спускался по склону — без всякой до-роги, по осыпи, на север, в сторону затянутой сизой дымкой каменной горы, знаменитой не только своим чарующим именем Тещины Зубы, но еще и автомо-бильным спуском, название которого в переводе озна-чало «Вредно Для Души». Подал голос Тимофей Евсеевич: — Дрянное мясо, — сказал он сварливо. — Что с ним делать прикажете? Мы на нем себе последние зубы по-ломаем. — Сделайте харчо, — предложил Вадим. — Ну да… Харчо… Харчо вредно. — Ну, сделайте баранью похлебку. С чесноком. И с макаронами. Снотворное и слабительное в одном фла-коне. Не только вредно, но и вкусно. Тимофей Евсеевич ничего на это не ответил, только принялся активно брякать какими-то своими тарелка-ми-кастрюлями, а потом вдруг запел тоненьким голо-сом: Чому мне ня петь, чому ня гудеть, Коли в маей хатаньке парадок идеть?.. Томительная жара окончательно установилась и те-перь стояла вокруг, воздух струился и дрожал над вос-точным склоном, и вдруг там бесшумно возникли и словно поплыли сквозь это дрожание пятнистые коро-вьи туши, рога, помахивающие хвосты, слюнявые мор-ды. Вадим, задремывая в кресле, следил за ними сли-пающимися глазами. А Тимофей Евсеевич все тянул, все зудел печально и не переставая:

11 Мушка на акошечке на цимбалах бье, Паучок на стеночке кресаньки тке. Чому мне ня петь, чому ня гудеть, Коли в маей хатаньке парадок идеть?.. Потом он вдруг резко сам себя оборвал и сказал как бы с недоумением: — Наши едут? Вадим тут же проснулся и прислушался. Ничего не было слышно, кроме шипения примуса. — Не может быть, — сказал он. — Откуда? Двух ча-сов еще нет. — А я вам говорю, что слышу. Машина едет. Оттуда. Вадим снова прислушался. Кажется, и в самом деле раздавались какие-то посторонние звуки, но это было бы слишком хорошо, чтобы быть правдой, и — из суе-верия и из чистого упрямства — он сказал: — Да не может этого быть. Ясно же было сказано: не раньше девятнадцати, а скорее — позже. — Хорошо-хорошо, — легко согласился Тимофей Ев-сеевич. — Пусть будет такочки… Он стоял посреди своего хозяйства (примусы, тарел-ки, миски, вилки-ложки, ведра, канистры) и, сложив обе руки козырьком, смотрел на юг, в сторону дороги. Он соглашался исключительно и только потому, что был уверен в своей безусловной правоте. И чем увереннее он себя чувствовал, тем легче соглашался. Оппоненту полагалось самому, лично, без всяких дополнительных аргументов и его, Тимофеевых, усилий убедиться в том, что посрамлен. Это у Тимофея Евсеевича был такой высший пилотаж ведения диспута. На любую тему. На дороге из-за зеленого бугра показалась автомо-бильная крыша, и сразу же сделалось ясно, что великий спорщик и победитель дал на этот раз маху — крыша была черная, блестящая, роскошная, совсем в этих мес-тах неуместная: крыша большого, богатого, очень бога-того, неприлично богатого автомобиля. Потом и сам автомобиль появился — выполз с нату-гой из-за бугра — черный, сверкающий на солнце, уг-рюмо роскошный джип «Гранд-чероки», «сухопутный крейсер», по пояс залепленный серой подсохшей гря-

12 зью. Выполз и сразу остановился, словно дальше ехать духу ему не хватало, постоял неподвижно несколько се-кунд, уставясь всеми своими двадцатью фарами, под-фарниками и прожекторами, а потом распахнул разом четыре дверцы и принялся неторопливо и как бы нехо-тя извергать из себя пассажиров. — Кто такие? — спросил Тимофей Евсеевич. В голо-се его был страх. — Не знаю. — А почему это Магомет говорил, что вы ждете гос-тей? — Он такого не говорил. — Но я же сам слышал! — возразил Тимофей Евсее-вич, и в голосе его взвизгнула истерика. Трое шли к ним от джипа, и еще несколько осталось у машины, но Вадим смотрел только на этих троих. Соб-ственно, он смотрел только на того, что шел посередин-ке — изящный, небольшой, очень аккуратный человек, весь в сером, элегантный, даже, кажется, с тросточкой. Старый знакомый. Он шел легко и споро, но без всякой, впрочем, торопливости — шел так, как ему было удобно идти, шел заканчивать дело, начатое еще в Петербурге, не законченное тогда, а теперь нуждающееся в быстром и эффективном завершении. Так ходят энергичные мо-лодящиеся политические деятели перед объективами телекамер — решительно, напористо и целеустремлен-но. Узконосые штиблеты его аристократически сверка-ли на солнце, совершенно неуместные здесь, в мире кирзовых сапог и грязных кроссовок. Слева от него, чуть отставая, вышагивал здоровен-ный шкаф, на полторы головы выше, обтянутый кожа-ной курткой, круглоголовый и, кажется, лысый, а может быть, выбритый наголо. Вадим не стал его рассматри-вать, как не стал рассматривать и третьего — малень-кого, на вид совсем безвредного, мелкого, узкоплечего, с большой головой в кожаной кепке и в коричнево-зеленом камуфляже. — Что за люди, никак я не могу понять… — бормо-тал Тимофей Евсеевич, — зачем они там остановились?

13 Подъехать не могли?.. — бормотал он, и еще что-то по-луразборчивое и уже совсем в отчаянии. Трое стремительно надвинулись и подошли уже почти вплотную. Серый знакомец приветливо помахал своей тросточкой, которая у него была вовсе не тро-сточка, а что-то вроде черной полированной указки, с которой он, видимо, всегда ходил. Не расставался. Как британский офицер со своим стеком. Здоровенный носорог обогнул хозяйственную па-латку справа и остановился почему-то рядом с Тимофе-ем, возвышаясь над ним, словно Голем, и теперь видно было, что он никакой не бритый, а именно лысый — с остатками рыжего пуха над ушами и с конопатым теме-нем, на котором уже и пуха не оставалось. Морда у него была круглая и неприятно асимметричная, словно он страдал флюсом. Серый же со вторым своим спутником обогнул па-латку слева и подошел к Вадиму со словами: — Здравствуйте, здравствуйте, Вадим Данилович. Вот мы и снова свиделись. Что я вам говорил?.. Вадим смотрел, как он небрежно и элегантно усажи-вается за стол (без всякого приглашения), задирает но-гу на ногу, сверкает покачивающимся штиблетом, тро-сточкой своей лакированной сверкает — черной остро-конечной указкой с шариком на конце. — У вас такой вид, Вадим Данилович, будто вы за-были, как меня зовут… Или не забыли? — Не забыл, — сказал Вадим сквозь зубы. — Замечательно. Поговорим? — О чем? — Да все о том же. Запамятовали? Вадим молчал. — Напомнить? Вадим молчал, глядя на него исподлобья. Человек в сером улыбался вежливой необязательной улыбкой светского льва, ведущего необязательный разговор о погоде. Или о политике. Или о футболе. Большеголовый мелкий человечек в камуфляже са-диться не стал, хотя свободные стулья располагались тут же, на виду. Он прислонился спиной к наблюда-

14 тельному столбу и сложным образом переплел тощие свои ноги. Он тоже улыбался, но как-то рассеянно, словно был далеко отсюда и думал совсем о другом. В сочетании со змеиными неподвижными глазками улыбка эта смотрелась странно и неприятно. Руки он держал в карманах куртки и все время шевелил там, в карманах, пальцами, словно что-то там, в карманах, ра-зыскивал или ощупывал. А здоровенный носорог нависал над Тимофеем, словно Идолище Поганое, — неподвижный, огромный, неуклюжий, будто бы надутый изнутри. Бедный Тимо-фей Евсеевич сидел под ним на корточках, боясь поше-велиться — зрачки у него были во всю радужку и судо-рожно бегали и дергались, похожие на издыхающих го-ловастиков. — Это вы что же — через всю Россию перли сюда, чтобы опять говорить об этих глупостях? — спросил Вадим сквозь зубы. — А я вас сразу предупредил, что наш разговор — серьезный. Вы к нему несерьезно отнеслись, но это уж ваша проблема. Есть люди, которые все это глупостью отнюдь не считают… — Ну и напрасно. Я уже вам все и совершенно ясно сказал… — Стоп. Так у нас ничего не получится, — сказал се-рый человек с выраженным сожалением. У него было странное имя-отчество: Эраст Бонифатьевич. Впрочем, ниоткуда не следовало, что его и на самом деле так зо-вут. — Давайте попробуем с самого начала, — предло-жил Эраст Бонифатьевич. — Вы ведь знаете, кого выбе-рут губернатором? — Гос-споди, — сказал Вадим, демонстративно за-крывая глаза. — Не «господи», а просто отвечайте. Знаете ведь? — Ну, предположим, знаю. — Нет уж, дорогой вы мой! Давайте без всяких «предположим». Знаете или нет? Ведь знаете же! — Знаю, — согласился Вадим неохотно. — Генерала выберут.

15 — Слава богу! Наконец-то мы хоть о чем-то догово-рились. — Да ни о чем мы не договорились. Я и раньше не отрицал, что знаю… — Вот именно! О том и речь, Вадим Данилович. Об этом и речь! А теперь вопрос номер два: откуда вы это знаете? Вадим сморщился. — Ну не могу я этого вам объяснить! Откуда вы знаете, что «пройдет зима — настанет лето»? — «Спасибо партии за это». Неудачный пример. Это все знают. — Ну так и это все знают. Что Генерала выберут. Вы разве сомневаетесь? — В высшей степени. — Ну и зря. Во второй тур выйдут Генерал и Зюзюч-ник. Победит Генерал. Дважды два — четыре. — Я вот уверен, что выберут Интеллигента. — Да? Вы хоть газеты читаете? Знаете, какой у Ин-теллигента рейтинг? — Знаю. Но выберут Интеллигента, и вы тому, Ва-дим Данилович, поспособствуете. — Опять! Я же вам ясно сказал еще в прошлый раз… — То, что вы мне сказали в прошлый раз, я прекрас-но помню. А я вам тогда ясно объяснил, что этот ответ нас никак не устраивает. Помните? — Кого это «нас»? — А вы не знаете? Нас. Крупными буквами: Н-А-С. — Не понимаю. — Все вы прекрасно понимаете. Не валяйте ваньку. Все вам было уже сказано, и совершенно определенно. — Ничего мне не было сказано, — возразил Вадим упрямо. — Аятолла какой-то. При чем здесь аятолла? Аятолла здесь при чем? — Перестаньте валять ваньку, — повторил Эраст Бонифатьевич с напором. — Я не шучу. Большеголовый тем временем извлек из кармана горсть орехов и принялся их один за другим очень лов-ко раскусывать маленькими специальными щипчика-

16 ми. Зернышки он кидал в рот не глядя, а шелуху ронял на траву. Все это получалось у него совершенно автома-тически — глядел он только на Вадима, пристально и не мигая. Но — улыбаясь. Все еще. Только улыбка те-перь сделалась у него совсем бледная, как это бывает на сильно недодержаннной фотографии. — Вы, Вадим Данилович, все-таки не молчите, — напомнил Эраст Бонифатьевич. — Я еще раз вам напо-минаю и объясняю, если вы действительно меня так и не поняли: разговор у нас серьезный. Очень серьезный. Так что вы лучше отвечайте. Вадим разлепил сухие губы. — Вы что же, на самом деле верите, что я могу де-лать будущее? — Я не верю, — веско сказал Эраст Бонифатьевич. — Я знаю. — Но это же бред, — сказал Вадим беспомощно. — Бред же! — Совсем нет. Нам хорошо известно, что вы не толь-ко видите будущее, вы еще умеете его, как вы сами вы-разились, «делать». Мы знаем это из очень достоверных источников. Самых достоверных, Вадим Данилович! — Бред, — повторил Вадим. — Неужели вы сами не понимаете, что это бред?.. Ну не бывает же так! И тут раздался неожиданный, а потому особенно ужасный вопль Тимофея Евсеевича: — Вадим Данилович! Поберегитесь! Не обманывай-те товарищей! Ведь вы же МОЖЕТЕ! Не противьтесь, сделайте, что они хотят… — Господи, — сказал Вадим, глядя на него с ужа-сом. — А вы-то куда еще?.. — Я же все знаю! — Тимофей Евсеевич, по-прежнему сидел на корточках, словно нужду справляя, и в этой жалкой позе обвинительно кричал, сотрясаясь как бы в ознобе и даже руку обвинительно простирая в сторону Вадима. — Я же вижу, как вы погоду все время нам де-лаете!.. Он погоду делает! — продолжал Тимофей Ев-сеевич, теперь уже доверительно обращаясь непосред-ственно к серому Эрасту Бонифатьевичу, который всем своим видом выражал сейчас самый неподдельный к

17 происходящей сцене интерес. — Он не предсказывает, не-ет, он делает! Всю дорогу. Когда устаем наблю-дать — дождь. Когда надо наблюдений побольше — вёдро!!! Смотрите: осень на дворе, а у нас здесь жара, без порток ходим… Ему же наблюдения сейчас нужны, чтобы ясное небо было, он же не может, чтобы ни одной звезды за ночь!.. — Интересно все-таки, сколько «с» в слове «Сыщен-ко»? — спросил Вадим хрипло, а рыжий Голем вдруг положил огромную лапу Тимофею на голову, и Тимофей тут же замолчал, словно его выключили на полуслове. Стало тихо, и в этой тишине Эраст Бонифатьевич подвел итог: — Глас народа! — сказал он назидательно. — Вокс деи, так сказать. Не упирайтесь, Вадим Данилович, не надо. Все всё про вас давно знают. В девяносто третьем все до одного были уверены, что победят демократы. Весь советский народ, как один человек. Только вы го-ворили: нет, ребята, не будет этого, а будет вам Жири-новский. Так оно и вышло! В девяносто четвертом все были уверены, что никакой войны в Чечне не будет, и только вы один… — Чего вам от меня надо, вот я чего не понимаю, — сказал Вадим. — Что я, по-вашему, — волшебник, что ли? — Не знаю, — сказал Эраст Бонифатьевич проник-новенно. — Не знаю, и даже знать не хочу. Нам надо, чтобы победил на губернаторских выборах человек, ко-торого все называют почему-то Интеллигентом, а уж как вы это сделаете, нас совершенно не касается. Вол-шебство? Пожалуйста, пусть будет волшебство. Колдов-ство, чары, телекинез… футурокинез, так сказать, — да ради бога. Вообще — пусть это будет ваше ноу-хау, мы не претендуем. Понятно? — Мне понятно, что вы с ума сошли, — сказал Вадим медленно. Он вдруг поднялся. — Хорошо, — сказал он. — Ладно. Сейчас. Я только принесу бумаги…

18 Он шевельнулся к палатке, но элегантный Эраст Бо-нифатьевич даже не посмотрел, а только лишь поко-сился в сторону рыжего Голема и тот, единственный, кажется, шаг сделав, тотчас оказался между входом в палатку и Вадимом. — Рыжий-красный — человек опасный… — сказал ему остановленный Вадим, и асимметричное лицо Го-лема перекосилось еще больше, он даже, кажется, при-щурился от напряжения. — Чево?! — спросил он чрезвычайно агрессивно, но неожиданно высоким и сиплым голоском. — …А рыжий-пламенный поджег дом каменный… Извини, — поправился Вадим поспешно. — Ничего лич-ного. Это я так — от ужаса. — Не обращай на него внимания, Кешик, — сказал небрежно Эраст Бонифатьевич. — Это он от ужаса. Шу-тит. Очень перепугался. Это, как известно, бывает… Ва-дим Данилович, вы бы сели. Что вы, в самом деле, вско-чили, как прыщ. Один мой замечательный знакомец го-ворит в таких случаях: сядьте на попу… Ну что там у вас в палатке может быть? Двустволка какая-нибудь, я по-лагаю? Так ее надо ведь еще выкопать из-под барахла, потом патроны разыскать, зарядить… Смешно, ей-богу, несерьезно. Бросьте, давайте лучше дальше разговари-вать. Вадим снова сел за стол, пригладил волосы обеими руками. — Как говорят в таких случая англичане, — произ-нес он с вымученной улыбкой, — my poodle light, on dick as all. Что в переводе означает: мой пудель лает, он дико зол. Эраст Бонифатьевич не сразу, но понял и сейчас же осведомился: — Интересно, а что говорят в таких случаях гол-ландцы? — Не знаю. — Ну хорошо, допустим… А французы? — Алён-алён трэ, — немедленно откликнулся Ва-дим, — ма кар тэ ля пасэ. — Что в переводе означает…

19 — Алена лён трэ, Макар теля пасэ. Сельская картин-ка. Левитан. Крамской. «Идет-гудет зеленый шум». В ответ на это Эраст Бонифатьевич неопределенно хмыкнул и сказал с одобрением: — Остроумно. Вы остроумный собеседник, Вадим Данилович. Но давайте вернемся к нашему маленькому делу. — Но я не знаю, что вам еще сказать, — проговорил Вадим, устало прикрывая глаза. — Вы меня не слушае-те. Я вам говорю: это невозможно. Вы мне не верите… Вы в чудеса верите, а чудес не бывает. — А ЗНАТЬ будущее? — сказал Эраст Бонифатьевич с напором. — Знать будущее — это разве не чудо? — Нет. Это не чудо. Это — такое умение. — Исправлять будущее — это тоже умение. — Да нет же! — сказал Вадим с досадой и с отвраще-нием. — Я же объяснял вам. Это как газовая труба большого диаметра: вы смотрите в нее насквозь и ви-дите там, на том конце, на выходе, картинку — это как бы будущее. Если бы вы эту трубу повернули — увиде-ли бы другую картинку. Другое будущее, понимаете? Но как ее повернуть, если она весит сто тонн, тысячу тонн — ведь это как бы воля миллионов людей, пони-маете? «Равнодействующая миллионов воль» — это не я сказал, это Лев Толстой. Как прикажете эту трубу по-вернуть? Чем? Х. ем, простите за выражение? — Это полностью ваша проблема, — возразил Эраст Бонифатьевич, слушавший, впрочем, внимательно и отнюдь не перебивая. — Чем вам будет удобнее, тем и поворачивайте. — Да невозможно же это! — А мы знаем, что возможно. — Да откуда вы это взяли, господи!? — Из самых достоверных источников. — Из каких еще источников? — Сам сказал. — Что? — не понял Вадим. — Не «что», а «кто». Сам. Понимаете, о ком я? Дога-дываетесь? САМ. Сам сказал. Могли бы, между прочим, и сообразить, ей-богу.

20 — Врете, — проговорил Вадим и поперхнулся. — Невежливо. И даже грубо. — Не мог он вам этого сказать. — И однако же — сказал. Сами посудите: откуда еще мы могли бы такое узнать? Кому бы мы еще могли по-верить, сами подумайте? В этот момент Тимофей Евсеевич словно очнулся от гипноза. Он издал странный скрипучий звук, сорвался вдруг с места и кинулся прочь — огромными прыжка-ми, перескакивая через натянутые палаточные стропы, петляя из стороны в сторону, словно исполинский пот-ный заяц с прижатыми красными ушами, — выскочил из расположения и помчался к северному склону, прямо на призрачно мерцающие сахарные головы Эльбруса. Все следили за ним, словно завороженные. Потом большеголовый любитель орешков спросил быстро, почти невнятно: — Скесать его, командир? — Да нет. Зачем? Пусть бежит… — Эраст Бонифатье-вич вдруг легко поднялся и помахал своей тросточкой кому-то поверх кухонной палатки — видимо, тем, кто оставался у машины: все в порядке, мол, не берите в го-лову. — Пусть бежит, — повторил он, снова усаживаясь на место. — У него свои дела, у нас свои, правильно, Ва-дим Данилович? Вадим молчал, глядя вслед Тимофею Евсеевичу, — тот все еще скакал, все еще петлял, мелькая длинными голенастыми ногами в кирзовых никогда не чищенных сапогах. Он неплохо все это проделывал для пятидеся-тилетнего с лишним мужика, обремененного внуками и болезнями, — и даже очень неплохо. Видимо, сам гос-подин Ужас нес его на своих бледных крыльях, и он сей-час не смог бы остановиться, даже если бы очень захо-тел. — Молчите… — проговорил Эраст Бонифатьевич, так и не дождавшись не то чтобы ответа, но хотя бы ка-кой-нибудь от Вадима реакции. — Продолжаете мол-чать. Проглотили дар речи… Ну, что ж. Тогда начинаем эскалацию. Кешик, будь добр.

21 Лысый носорог Голем-Кешик тотчас же надвинулся сзади и взял Вадима в свои металлические потные объ-ятия — обхватил поперек туловища, навалился, прижал к складному креслу, зафиксировал, обездвижил, ско-вал — только хрустнули внутри у Вадима какие-то не то косточки, не то хрящики. Теперь Вадим больше не мог шевельнуться. Совсем. Да он и не пытался. — Руку ему освободи, — командовал между тем Эраст Бонифатьевич. — Правую. Так. И подвинься, что-бы я его физиономию мог видеть, а он — мою. Хорошо. Спасибо… Теперь слушайте меня, Вадим Данилович, — продолжал он, придвинув свое неприязненно вдруг осунувшееся лицо в упор. — Сейчас я преподам вам ма-ленький урок. Чтобы вы окончательно поняли, на ка-ком вы свете… Открыть глаза! — гаркнул он неожидан-но в полный голос, вскинул свою черную указку и упер-ся острым жалом ее в щеку Вадима пониже левого гла-за. — Извольте смотреть глаза в глаза! Это будет серь-езный урок, но зато на всю вашу оставшуюся жизнь… Лепа, делай раз! Большеголовый мелкий Лепа освободил горсть от орешков, вытер ладонь о штаны и приблизился, не-брежно брякая челюстями щипчиков. Это были бле-стящие светлые щипчики, специально для орехов — две металлические ручки с зубастыми выемками в том мес-те, где они скреплялись вместе поперечным стержень-ком. Большеголовый мелкий Лепа неуловимым при-вычным движением ухватил в эти зубчатые выемки Вадимов мизинец и сжал рукоятки. — Такой маленький и такой непр-риятный… — ска-зал ему Вадим перехваченным голосом. Лицо его сдела-лось серым, и пот вдруг выступил по всему лбу круп-ными каплями. — Не паясничать! — приказал Эраст Бонифатьевич, мгновенно раздражаясь. — Вам очень больно, а будет еще больнее. Лепа, два! Мелкий Лепа быстро облизнулся и ловко перехва-тил второй палец. «Н-ну, ты! — прошипел Вадиму в ухо рыжий Голем-Кешик, наваливаясь еще плотнее. — С-стоять!..»

22 — Все. Хватит… — Вадим задохнулся. — Хватит. Я согласен. — Нет! — возразил Эраст Бонифатьевич. — Лепа, три! На этот раз Вадим закричал. Эраст Бонифатьевич, опасно откинувшись на спинку кресла, наблюдал за ним, играя черной указкой с шари-ком. На лице его проступило выражение брезгливого удовлетворения. Все происходило по хорошо проду-манному и не однажды апробированному сюжету. Все совершалось правильно. Непослушному человеку вдум-чиво, аккуратно, умело и со вкусом давили пальцы, причем так, чтобы обязательно захватить основания ногтей. Человек кричал. Вероятно, человек уже обмо-чился. Человеку преподавали серьезный урок, и чело-век был расплющен и сломлен. Что, собственно, в ко-нечном итоге и требовалось: человек в совершенно оп-ределенной кондиции. Потом он распорядился: — Все. Достаточно… Лепа! Я сказал: достаточно! И они отступили, оба. Вернулись на исходные пози-ции. Как псы. В свои будки. Псы поганые. Шакалы. Па-лачи. Вадим смотрел на посиневшие свои пальцы и пла-кал. Пальцы быстро распухали, синее и багровое прямо на глазах превращалось в аспидно-черное. — Мне очень жаль, — произнес Эраст Бонифатьевич прежним деликатным голосом светского человека. — Однако это было безусловно необходимо. Необходимый урок. Вы никак не желали поверить, насколько все это серьезно, а это очень серьезно! Теперь следующее… — он сунул узкую белую ладонь за борт пиджака и извлек на свет божий длинный белый конверт. — Здесь день-ги, — сказал он. — Неплохие, между прочим. Пять тысяч баксов. Вам. Аванс. Можете взять. Длинный белый конверт лежал на столе перед Ва-димом, и Вадим смотрел на него стеклянными от оста-новившихся слез глазами. Его сотрясала крупная дрожь. — Вы меня слышите? — спросил Эраст Бонифатье-вич. — Эй! Отвечайте, хватит реветь. Или прикажете мне повторить процедуру? — Слышу, — сказал Вадим. — Деньги. Пять тысяч…

23 — Очень хорошо. Они — ваши. Аванс. Аванс не воз-вращается. Если шестнадцатого декабря победит Ин-теллигент, вы получите остальное — еще двадцать ты-сяч. Если же нет… — Шестнадцатого декабря никто никого не побе-дит, — сказал Вадим сквозь зубы. — Будет второй тур. — Неважно, неважно… — проговорил Эраст Бони-фатьевич нетерпеливо. — Мы не формалисты. И вы прекрасно понимаете, что нам от вас надо. Будет Ин-теллигент в губернаторах — будут вам еще двадцать тысяч. Не будет Интеллигента — У вас возникнут, на-оборот, большие неприятности. Теперь вы имеете не-которое представление, какие именно это будут непри-ятности. Вадим молчал, прижав к груди правую больную руку левой здоровой. Его все еще трясло. Он больше не пла-кал, но по виду его совершенно нельзя было понять, в уме ли он или в болезненном ступоре — согнувшийся в дурацком складном кресле трясущийся потный блед-ный человек. Эраст Бонифатьевич поднялся. — Все. Вы предупреждены. Счетчик пошел. Начи-найте работать. У вас не так уж много времени, чтобы повернуть вашу газовую трубу большого диаметра — всего-то каких-нибудь пять месяцев, даже меньше. Как известно, — он поучающе поднял длинный бледный палец, — даже малое усилие может сдвинуть гору, если в распоряжении имеется достаточно времени. Так что приступайте-ка лучше прямо сейчас… — Если нет трения… — прошептал Вадим, не глядя на него. — Что? А, да. Конечно. Но это уж ваши проблемы. За-сим желаю здравствовать. Будьте здоровы. Он повернулся и пошел было, но вновь остановился: — На случай, если вы решите бежать в Америку или там вообще геройствовать, — у вас есть мама, и мы точ-но знаем, что вы ее очень любите… — лицо его брезг-ливо дрогнуло. — Терпеть не могу такого вот низко-пробного шантажа, но ведь с вами иначе никак нельзя, с поганцами… — Он снова было двинулся уходить и сно-ва задержался. — В качестве ответной любезности за

24 аванс, — сказал он, приятно улыбаясь, — не подскаже-те, кого нынче поставят на ФСБ? — Нет, — проговорил Вадим. — Не подскажу. — Почему так? Обиделись? Зря. Ничего ведь лично-го: дело, специфический такой бизнес, и боле ничего. — Понимаю, — сказал Вадим, глядя ему в лицо. — Ценю, — говорить ему было трудно, и он произносил слова с особой старательностью, как человек, который сам себя не слышит. — Однако любезность оказать не способен. Я знаю, чего хотят миллионы, но я представ-ления не имею, чего хочет дюжина начальников. — Ах вот так, оказывается? Ну да. Естественно. То-гда — всего наилучшего. Желаю успехов. И он пошел прочь, больше уже не оборачиваясь, по-махивая черной тросточкой-указкой, — элегантный, прямой, весь в сером, уверенный, надежно защищен-ный, дьявольски довольный собой. Мелкий Лепа уже поспешал следом, не прощаясь, на ходу засовывая в карман свои ореховые щипчики, — такой маленький и такой непр-риятный!.. А вот Кешик задержался. Пона-чалу он сделал несколько шагов вдогонку начальству, но едва Эраст Бонифатьевич скрылся за кухонной па-латкой, он остановился, повернул к Вадиму рыжее лицо свое, вдруг исказившееся, как от внезапного налета зубной боли, и не размахиваясь, мягкой толстой лапой махнул Вадима по щеке так, что тот моментально пова-лился навзничь вместе с креслом и остался лежать с бе-лыми закатившимися глазами. Кешик несколько секунд смотрел на него, потом еще несколько — на узкий бе-лый конверт, оставшийся на столе без присмотра, по-том снова на Вадима. — С-сука ссаная… — просипел он едва слышно, по-вернулся и, тяжело бухая толстыми ногами, поскакал догонять своих. Некоторое время Вадим лежал, как упал, — на спине, нелепо растопырив ноги, раздавив собою сложившееся после падения кресло. Потом в глазах его появился цвет и смысл, он задышал и попытался повернуться набок, опираясь на локоть больной руки. Повернулся. Освобо-дился от зацепившегося кресла. Пополз.

25 Вставать он даже и не пытался. Полз на локтях и ко-ленях, постанывая, задыхаясь, глядя только вперед — на два ведра с нарзаном, поставленные с утра под тент хозяйственной палатки. Дополз. Сел кое-как и, оскалившись заранее, погру-зил больную руку в ближайшее ведро. — Ничто не остановит энерджайзер… — сказал он в пространство и обмяк, прислушиваясь к своей боли, к своему отчаянию, к опустошенности внутри себя и — с бессильной ненавистью — к мрачному бархатному взрыкиванию роскошного джипа «Чероки», неторопли-во разворачивающегося где-то там, за палаткой, на буг-ристой дороге. ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ № 1 ОТЕЦ ТИМОФЕЯ ЕВСЕЕВИЧА «…Тимофей — странный человек. Он каким-то не-понятным образом зациклен на своем отце. Широчай-шее поле деятельности для упертого психоаналитика. Отец — то, отец — се. Лихость отца. Умелость отца. Многоумие его же. Ловкость… Образец лихости: одна тысяча девятьсот, примерно говоря, пятьдесят шестой год. Колхоз имени Антикайнена (где-то на Карельском перешейке под Питером). Стройбат под командой, сами понимаете, отца разбирает амбар, сохранившийся еще с финских времен. Принципиальный спор между, сами понимаете, отцом и местным бригадиром: разберут солдаты амбар за один день или — ни в коем случае. Проигравший должен залезть на печную трубу и туда (при всех) насерить (что сказано, то сказано, не выру-бишь топором). Так вот: не только за семь часов амбар разобрали, но еще, когда бригадир, глядя на высочен-ную (пять метров) печную трубу красного кирпича, принялся ныть, что у него, мол, в спину вступило, сами понимаете, отец на эту трубу „взлетев, как орел, там, как орел, уселся и в нее насерил… извиняюсь за это вы-ражение…“ А было в те поры отцу, чтобы не соврать, уже сорок восемь и с хвостиком… Пример многоумия: „человек есть животное двуногое, всегда алчущее, ни-

26 когда не сытое…“ (где он это вычитал — бог знает, но не сам же придумал?) И еще: „самый упорный солдат, который обманутый. На правде солдата не воспитаешь, а воспитывать приходится, куда деваться, иначе они же тебе же на голову и сядут…“ Он (отец, сами понимаете) вообще любил вспоми-нать про войну. Но как-то странно. На этой его войне не стреляли и даже, кажется, не убивали. „…Солдаты при-бегают: товарищ капитан, там в подвале вино — двена-дцать бочонков! Я сразу же — так: два бочонка Бате, и быстро, быстро, в темпе вальса… Очень был Батя дово-лен, парабеллум подарил, трофейный, у какого-то пол-ковника отобрали…“ Видимо, он умел приспособиться, этот, сами понимаете, отец. „У нас был начальник контрразведки СМЕРШ майор Скиталец — зверюга, и в глазах у него — смерть, так он у меня из ладони ел, как лошадь… Потому что надо уметь приспособиться, а это — наука!..“ В одна тысяча девятьсот сорок пятом, уже в Восточной Пруссии, он, было такое дело, жил сра-зу и с мамашей — хозяйкой дома, и с ее дочкой. Можно сказать — в одной кровати. Причем никакого насилия: сами предложились, что ж ему — отказываться? А осе-нью того же сорок пятого, уже в Маньчжурии, они из орудийных амортизаторов выливали тормозную жид-кость и на освободившееся место засовывали штуки шелка, чтобы на КПП не засекли… И так далее абсолют-но в том же духе. Умер он в одна тысяча девятьсот семьдесят шестом: на зимней рыбалке, но уже весной, поблизости от Кив-годы унесло его со льдиной вместе в открытые воды, и никто его больше никогда не видел… „В скучных разговорах о людях прошлого сокрыты тайны их великих свершений“. Не знаю, неуверен. Кста-ти, я вот вообще никогда не видел своего отца. Даже на фотографиях. Так, может быть, оно и к лучшему?..»

27 Глава вторая ДЕКАБРЬ. ВТОРОЙ ПОНЕДЕЛЬНИК Юрий Георгиевич Костомаров по прозвищу «Поли-граф Полиграфыч» Ночью разразилась оттепель — потекло, закапало, застучало по железным карнизам. С внезапным грохо-том обрушивались подтаявшие ледяные пробки, прова-ливаясь в многоэтажные жестяные колодцы водосточ-ных труб. Сделалось сыро и мерзко, в том числе и в до-ме. Всю ночь он ворочался, просыпаясь и снова с трудом засыпая, слушал сквозь тяжелую дрему, как Жанка то-ропливо и неразборчиво говорит кому-то нечто совсем вроде бы несвязное, но при этом, как ни странно, очень искреннее и беспримесно чистое — точно ручеек жур-чит среди зелени. В результате выспаться не получи-лось: он поднялся в чертову рань, еще семи не было, с больной головой и злой как собака. А день, между про-чим, предстоял тяжелый: три контакта, причем все время с разными объектами, и при этом один контакт вообще наружный. Для начала, как и было условлено, за пятнадцать минут до девяти он пришел на угол Малой Бассейной и Люблинской (где на доме с незапамятных времен ме-лом было написано печатными буквами «ЗЮГАНОВ спаси россию»), купил, как было договорено, сливочный вафельный стаканчик и принялся неторопливо его по-едать, читая — по собственной уже инициативе — вы-вешенную тут же газетку «Петропавловское время» за вчерашнее число. Ближайший фонарь располагался не так уж к нему и близко, так что в чертовой предутрен-ней тьме читать было трудно, а вдобавок еще и неинте-ресно: что-то там такое насчет профессионального обу-чения, про ярмарку мехов и еще какая-то предрождест-венская мутотень… Зонтика он с собой, естественно, не брал: какие зон-тики в декабре месяце? Однако без пяти девять начался дождь. Все, кто скопился к этому времени на углу, все эти жалкие ранние пташки-воробушки, дожидающиеся

28 кто свидания, а кто автобуса «четверки», одинаково на-хохлились, съежились, скукожились, и лица у всех сде-лались одинаково несчастные и мокрые, словно бы от слез. Без одной минуты девять (немец паршивый, педан-тичный) на углу образовался Работодатель — в обшир-ном английском плаще до пят и с титаническим зонтом тоже английского происхождения. Он занял позицию в шаге от Юрия, грамотно расположившись к нему спи-ной (мокрым блестящим горбом зонта), и стал дожи-даться клиента, который, видимо, не был ни немцем, ни педантом, а потому опаздывал, как и полагается нор-мальному русскому человеку мужского пола, если сви-данка не сулит ему ничего особенно хорошего или та-кого уж совсем плохого. Не прошло, однако, и пяти минут, как выяснилось, что клиент еще вдобавок и не мужчина вовсе. Юрий от-влекся на статью о коррупции в органах милиции, а ко-гда вновь вернулся к реальности, на Работодателя на-седала статная, яркая особа в коричневом кожаном пальто и с огромными красными пушистыми волосами, красиво усеянными водяной пылью. В руках у нее был мощный оранжевый ридикюль, и говорила она, хотя и шепотом, но необычайно напористо и энергично. Весь вид ее вызывал в памяти полузабытое ныне понятие «бой-баба», равно как и любимую Работодателем по этому поводу формулу: «конь с яйцами». Поскольку особа всячески старалась сохранить при-ватность, слышно ее — особенно поначалу — было пло-хо. Но шепот ее был громоподобен, да и не умела она шептаться — она была из тех, кто провозглашает свое мнение во всеуслышание и на страх врагу — резко и зычно. Поэтому Юрий довольно быстро оказался в кур-се дела, тем более что Работодатель под напором ко-ричневого пальто вынужден был все время пятиться (чтобы не оказаться растоптанным под копытами) и вскорости уперся своим мокрым зонтом в плечо Юрию, так что и тому тоже пришлось отступить-подвинуться, сохраняя, впрочем, дистанцию достаточной слышимо-сти.

29 А обстоятельства дела сводились к тому, что клиен-та, оказывается, сегодня ночью схватил радикулит. Встал он это часов в пять по малой нужде — тут его и скрючило, да так, что из сортира до дивана пришлось его, бедолагу, на руках нести («буквально!..») и теперь он не способен передвигаться не то что как люди, но даже и на костылях. (А костыли припасены у них в доме заранее, с незапамятных времен и именно для таких вот случаев,) Пришлось сделать даже инъекцию диклофе-нака, и теперь он спит. Так что не подумайте: ни о ка-ком манкировании своими обязательствами речи не идет, а идет речь только лишь и исключительно о не-благоприятном сочетании обстоятельств и, можно ска-зать, о несчастном случае… Ошеломленный (и полузатоптанный) Работодатель слабо и робко отбивался в том смысле, что ладно, мол, чего уж теперь, да что вы, ей-богу, так беспокоитесь, ну нет и нет, ничего страшного, пусть поправляется, со-звонимся, передавайте мои соболезнования, это ж надо, как не повезло, но страшного-то ничего не случилось, что вы так волнуетесь… И они пошли шептаться задав-ленными голосами уже по второму кругу. Когда все это кончилось (яркая, статная особа уда-лилась так же внезапно, как и налетела: сорвавшись с места, штурмом взяла подошедшую «четверку», затоп-тав по дороге какую-то зазевавшуюся старуху), Работо-датель, не скрывая огромного своего облегчения, пере-вел дух и, поглядев небрежно вправо-влево, двинулся (походкой фланера) вверх по М. Бассейной в направле-нии станции метро. Выждав положенные по конспира-ции две минуты, Юрий двинулся за ним (походкой сов-служащего, опаздывающего на работу). В подземном переходе они воссоединились. — А почему, собственно, шепотом? — спросил Юрий (вспомнив старый анекдот про генеральский автомо-биль на правительственной трассе). — Пива холодного после бани хватимши… — сипло и немедленно ответствовал Работодатель, вспомнив, надо полагать, тот же самый анекдот. — Представления не имею, что он ей там наплел такого, что ее на конспи-рацию потянуло… А вообще-то странная какая-то исто-

30 рия, должен тебе признаться. Радикулит, видите ли, у нас возникает в самый ответст… И оборвав себя таким вот образом буквально на по-луслове, Работодатель замолчал, глубоко задумавшись. Юрий тоже попробовал обдумать происшедшее, но у него ничего интересного не получилось. Он никогда не отличался способностями к дедукции, индукции и вся-кой прочей формальной логике. Он обычно видел толь-ко суть вещей, совершенно при этом не понимая подоп-леки. Ну, назначил свидание. Ну, схватил его реди-кюль… Дело житейское. Прислал вместо себя бабу свою. Потому что неловко человеку показалось — просто взять и совсем не прийти… Ну и в чем, собственно, про-блема? Самому Юрию проблема виделась сейчас только од-на и совсем другая. Работодатель скуп, как двадцать че-тыре Плюшкина. Заплатит он теперь за несостоявший-ся сеанс или же уклонится? На вполне законных, между прочим, основаниях. «За что платить, если не за что платить?» И получалось (после применения дедукции и индукции), что двадцать гринов, в скобках — баксов, только что накрылись медным тазом — старым, дыря-вым и с прозеленью. И с длинной гладкой ручкой при-том — для удобства накрывания… Он попытался вспомнить, сколько у него оставалось в последний раз на книжке, но вспомнить не сумел. Вспомнил только, что немного. То ли сто черно-зеленых, то ли двести. Между тем они шли уже вдоль решетки парка Сво-боды, и дождь становился все сильнее и все омерзи-тельнее, а встречные-поперечные все мокрее и чер-нее — они все были словно выкарабкавшиеся из воды (из дымящейся полыньи) утопленники. Они были на вид совсем неживые, в отличие от Работодателя, пусть даже и погруженного в размышления. На роденовского «Мыслителя» он, впрочем, отнюдь не походил. У него была густая абсолютно седая шевелюра и постоянно красное, даже, пожалуй, малиновое лицо не то сканди-навского шкипера, не то кадрового употребителя спиртных напитков.

31 — В такую погоду, — сказал Юрий, стирая щекочу-щую воду с лица, — хороший хозяин собаку на улицу не выгонит. Без зонтика. — А кто же ей не велел зонтика брать, спрашивает-ся, — тут же откликнулся Работодатель, не выходя, од-нако, из задумчивости. — Кому — ей? — Да собаке. Юрий не нашелся, что на это сказать, и некоторое время они шли молча, огибая ажурную ограду парка, чтобы попасть на автостоянку, где у Работодателя мок-ла под дождем машина «Нива», мрачная и грязная, словно тягач в разгар осеннего наступления. Они по-грузились, и все окна в машине тотчас запотели до пол-ной непрозрачности. Работодатель принялся их проти-рать грязноватым вафельным полотенцем, а Юрий си-дел без какого-либо дела и думал, что в машине вот во-няет кошками, сил нет, как воняет, хотя уже полгода, наверное, прошло с того страшного дня, когда они во-зили работодателева Рыжика в ветеринарную поли-клинику и Рыжик, непривычный к автомашинам, опо-лоумев со страху, обмочил вокруг себя все — сиденья, пол, а под занавес и самого Юрия, исполненного глубо-кого, но бессильного к нему сострадания. — Я одного не понимаю, — объявил вдруг Работо-датель, который к этому моменту уже протер наиболее важные стеклянные поверхности и теперь чистил от грязи отвратительно скрипящими «дворниками» вет-ровое стекло. — Я не понимаю, зачем надо было так за-тейливо и очевидно врать? — А кто это тебе, бедненькому, врет? — спросил Юрий, тотчас профессионально насторожившись. — Да бабель эта красноволосая… Ну, сказала бы, что простудился, мол. Или что на службу срочно вызвали… А то — «радикулит», «костыли», «инъекция»… Какая там еще инъекция — от прострела? Юрий посмотрел на него с подозрением. Проверяет, что ли? «Тестирует» (как он любит выражаться)? А ведь непохоже! Работодатель скуп, но справедлив. Призрак

32 «хрустящего Джексона» вдруг снова забрезжил в про-странстве возбудившегося воображения. — Она тебе не соврала ни слова, — сказал он по воз-можности веско. — То есть? — Работодатель повернулся к нему всем телом и уставился едкими светло-зелеными глазами. — То есть все, что было тебе сказано, — все правда. — Ручаешься? — Ну. — Точно? — Ну! — сказал Юрий с напором и как бы для вящей убедительности решился тут же и ввернуть: — Зря ты мне, что ли, деньги платишь! Работодатель помотал малиновым лицом. — Нет. Уж надеюсь, браток, что не зря… Но и удив-ляться тебе при этом тоже не устаю. Ей-богу. Ладно, по-ехали. И они поехали. Покатили, хрюкая двигателем, по черному, мокрому проспекту Героев Шипки, освещен-ному оранжевыми фонарями, сквозь безнадежный сеющий дождь пополам с туманом, опасно, с выездом на встречную полосу, обгоняя гигантские грузовики и бес-конечной длины трейлеры дальнобойщиков, а потом повернули направо (по чистому «желтому» и из левого ряда) и сразу же нырнули в тоннель под площадью Сво-боды. Оба молчали. Юрий молчал, находясь в состоянии голодного удовлетворения в предвкушении заработан-ной (в поте лица) двадцатки. А Работодатель молчал по обыкновению своему. Предстоял контакт, он не любил разговоры разговаривать перед контактом, даже перед самым пустяковым, а сейчас, видимо, контакт предсто-ял сложный и требовал он, видимо, полного сосредото-чения внимания и внутренней нацеленности на объект. Молча доехали до своей родной Елабужской, молча вы-грузились, молча зашли в подъезд. Охранник Володя, сидевший за столиком у входа в АО «Интеллект», сделал им приветственно ручкой, они молча и дружно ему кивнули. Поднялись по широкой старинной лестнице (некогда беломраморной, а теперь, после ремонта, под

33 мрамор) на второй этаж: Работодатель впереди, Юрий — следом, на две ступеньки ниже, со всей почти-тельностью, как и подобает наемному работнику. Перед дверью в офис задержались и наконец издали некий звук: Работодатель с неразборчивым шипеньем попра-вил снова сбившуюся на сторону, временную, от руки писанную (Юрием) табличку ЧАСТНОЕ ДЕТЕКТИВНОЕ АГЕНСТВО «ПОИСК-СТЕЛЛС», после чего вступили в приемную. Здесь было светло и, слава богу, тепло. Секретарша Мириам Соломоновна говорила по телефону и, увидев их, сделала строгие глаза и длинным черно-багровым ногтем уставилась в Работодателя. — …Да, он уже пришел, минуточку… — сказала она в трубку и, прикрыв микрофон ладонью, сообщила: — Это Кугушев. Очень недоволен, звонит сегодня второй раз. Работодатель тотчас же прошел к себе в контору, а Юрий разделся и разместил мокрое пальто на вешалке. — Кофе будете? — спросила его Мириам Соломо-новна. Она уже была на подхвате — полная фигура ее выражала стремительную готовность сей же час обслу-жить: кофе, чай, рюмка бренди, сигаретка «винтер», распечатать файл, найти ссылку, сгоношить бутерброд, дозвониться до ремонтной службы, вызвать ментов, сделать инъекцию, заштопать дырку в кармане, впра-вить вывих — она все умела и никогда ни от чего не от-казывалась. Она была — клад. Ей было пятьдесят шесть лет, дети ее отирались не то в Израиле, не то в Штатах, муж пребывал в длитель-ных бегах, она была свободна и скучала. Работодателю она приходилась дальней родственницей, очень даль-ней: он каждый раз запутывался, пытаясь определить степень родства — то ли тетка двоюродной сестры приемной матери, то ли еще что-то еще даже более от-даленное. — Спасибо, — сказал Юрий и тут же добавил, пред-видя новый вопрос: — Спасибо, нет. У нас клиент сей-час, — объяснил он, хотя ничего объяснять не требова-лось — Мириам Соломоновна не нуждалась ни в каких объяснениях. Она была вполне самодостаточна — эта

34 белая рубенсовская женщина с антрацитовыми волоса-ми Гекаты. — Почту разбирать будете? — спросила она, протя-гивая ему желтокожую папочку с аккуратно завязан-ными тесемками. — Пожалуй… — он принял папку; поискал, что бы такое ей, гекатоволосой, сказать приветливое, друже-любное что-нибудь, теплое, и сказал (вполне по-американски): — Прекрасно смотритесь сегодня, Мири-ам Соломоновна! Она улыбнулась блестящими губами. — Это из-за дрянной погоды, — объяснила она. — Повышенная влажность мне идет, как вы могли уже не раз заметить. Это была неправда (он почувствовал характерный «толчок в душу», как он это про себя называл, — у ме-диков же это называлось сердечной экстрасистолой), и улыбка у него в ответ на ее неправду получилась фаль-шивая, хотя, казалось бы, ну какое ему дело до этой ма-ленькой, бытовой, бескорыстной, исключительно для гладкости разговора кривды? — Пойду плодотворно трудиться, — сказал он, по-спешно закругляясь. — Чего и вам от души желаю. В конторе Работодатель все еще разговаривал по телефону. Он помещался в своем кресле для руководи-теля (сто пять долларов, включая доставку) — угольно-черном, с неимоверно высокой спинкой и круглыми подлокотниками, помещался, перекрутивши себя слож-нейшим образом в некий узел из длинных подерги-вающихся конечностей и сделавшись похожим не то на осьминога в черной паре, не то на клубок пресмыкаю-щихся в состоянии так называемого склещивания, то есть занятых любовью. Юрий подумал (в который уже раз): да-а, увидь его сейчас случайный клиент, хрен бы он захотел нас нанять — разве что для цирка шапито. — …Главное! — втолковывал Работодатель в трубку специфическим своим, только для клиентов, бархати-стым голосом. — Нет-нет, вот это и есть самое глав-нейшее! А все остальное — малосущественно, прах, не-бытие материи, вы уж мне поверьте…

35 Юрий не стал его слушать, а прошел прямо к своему рабочему месту, уселся, отложил в сторону желтую пап-ку с почтой и принялся настраивать аппаратуру. Вклю-чил компьютер, проверил магнитофон, проверил сиг-нальную кнопку — все вроде бы было о'кей: магнито-фон писал и считывал, кнопка нажималась легко и бес-шумно, оставляя в пальце приятное ощущение шарика от пинг-понга, и сигнальная лампочка на столе у босса срабатывала — красноватый блик ее можно было при специальном старании заметить на подошве Работода-теля, находившейся сейчас примерно там, где в момент делового контакта должна была находиться работода-телева физиономия. Вообще говоря, это было неудач-ное решение — с сигнальной лампочкой. Клиент мог заметить этот отблеск и насторожиться, или удивиться, или даже заинтересоваться, и это было бы совершенно ни к чему. Но ничего другого они придумать не сумели, все другие способы сигнализации оказывались либо сложными, либо малонадежными, а опыт показал, что клиенту, как правило, не до того, чтобы следить за та-инственными красноватыми отблесками на загадочном малиновом лице Великого Сыщика. — Надо табличку на двери закрепить как следует, — распорядился Работодатель. Он уже повесил трубку и теперь распутывал себя, хрустя суставами. — Займись. — Ладно, — сказал Юрий. — Сейчас? — Как только, так сразу. А сейчас уже три минуты одиннадцатого. Клиент на носу. — Опоздает, — сказал Юрий уверенно. — Такие все-гда опаздывают. — Откуда ты знаешь? — спросил Работодатель с любопытством. — Ты ж его даже и не видел еще. — По голосу. Такие всегда опаздывают. — Какие? — Ну… — Юрий затруднился. — Неуверенно-мямлистые. Ни шаткие, ни валкие… — Слушай, может быть, у тебя еще и такой талант имеет быть?

36 Юрий ответить не успел, потому что строго-казенный голос Мириам Соломоновны из селектора на столе объявил: — Павел Петрович, здесь господин Епанчин. Ему на-значено на одиннадцать. Работодатель скорчил Юрию рожу, означающую что-то вроде «хрен у тебя, а не талант», и бархатно про-изнес в микрофон: — Просите, пожалуйста. Господин Епанчин (Тельман Иванович, 68 лет, вдо-вец, пенсионер бывшего союзного значения, бывший штатный чиновник Общества филателистов Россий-ской Федерации, известный филателист, старинный и заслуженный консультант компетентных органов, проживающий по адресу-телефон… факс… без вредных привычек, без политических убеждений, состоит в раз-воде, жена проживает в Москве, сын — астрофизик, жи-вет отдельно, работает в ГАИШе… и тэ дэ, и тэ пе, и пр.) оказался сереньким маленьким пыльным человечком с разрозненными золотыми зубами и с быстрыми мыши-ными глазками на морщинистом лице Акакия Акакие-вича Башмачкина. Вошел и поздоровался без всякого достоинства, быстро-быстро потирая озябшие сизые ручонки, подшмыгивая серым носиком (не граф де ля Фер, нет, совсем не граф, и даже не канцлер Сегье, а ско-рее уж господин Бонасье, но заметно съежившийся от старости и аскетического при советской власти образа жизни). Чинно присел в предложенное кресло. Скрытно, но внимательно огляделся и тотчас же затеял малень-кую склоку насчет Юрия, присутствие коего показалось ему, естественно, необязательным и даже излишним. Работодатель, естественно, придерживался по этому поводу мнения прямо противоположного. Произошел следующий разговор, во время которого Юрий ней-трально помалкивал, продолжая быстренько изучать досье клиента («фотография в полный рост с загадоч-ным интимом», как любил выражаться относительно таких досье Работодатель). — У меня, знаете ли, дело чрезвыча-айно деликат-ное, чрезвычайно…

37 — Разумеется, дорогой Тельман Иванович! За дру-гие мы ведь здесь и не беремся… — Тельман, — поправил его клиент, голосом раз-драженным и даже капризным. — Меня зовут Тельман Иванович, с вашего позволения. — Прошу прощенья. И в любом случае вы можете рассчитывать у нас на полную и абсолютную конфи-денциальность. — Да-да, это я понимаю… Фрол Кузьмич мне вас именно так и аттестовал… — Ну, вот видите! — И все-таки… Здесь случай совершенно особенный. Дело это настолько щекотливое… Мне придется назы-вать звучные имена, очень даже звучные… А немцы, между прочим, знаете как говорят: что знают двое, зна-ет и свинья, хе-хе-хе, я извиняюсь. Двое! — Совершенно с вами согласен, уважаемый Тельман Иванович. И с немцами — тоже согласен. Но ведь сказал же понимающий человек: «Два — любимое число алко-голика». А в Писании так и совсем жестко сформулиро-вано: где двое вас собралось, там и я среди вас. И соот-ветственно, я предупреждаю, просто обязан предупре-дить, что вся наша беседа записывается. — Ах, вот даже как! Но в этом случае я вынужден бу-ду, к сожалению… И оскорбленный в лучших своих ожиданиях госпо-дин Епанчин принялся демонстративно собираться по-кинуть сей негостеприимный кров — задвигался, изо-бражая сдержанное дипломатическое возмущение, за-шевелился лицом и всем телом, начал приподниматься над креслом, но никуда, разумеется, не ушел и даже спорить перестал, а только уселся попрочнее и произ-нес с покорностью: — Ну хорошо, ну раз так… Раз иначе нельзя… — Нельзя, Тельман Иванович! — бархатно подхва-тил Работодатель. — Никак нельзя иначе. Ноблес, сами понимаете, оближ. На том стояли и стоять будем, а что касается гарантий, то они абсолютны — здесь у нас то-же ноблес неукоснительно оближ. Вы можете быть со-вершенно уверены: ни одно сказанное вами слово этих

38 стен не покинет. Без вашего, разумеется, специального позволения. Господин Епанчин произнесенными заверениями, видимо, удовлетворился. Он снова в двух-трех беспоря-дочных фразах подчеркнул чрезвычайную и особливую щепетильность предлагаемого дела, снова без особой связи с предметом, но с явным нажимом напомнил о таинственном (для Юрия) Фроле Кузьмиче, рекомендо-вавшем ему Работодателя как серьезного профессиона-ла и в высшей степени порядочного человека, и только после этого совершенно бессвязного и даже, пожалуй, бессюжетного вступления принялся излагать наконец суть. Суть эта (изложенная, напротив, отточенно гладки-ми, ясными, хорошо отредактированными и, может быть, даже заранее отрепетированными фразами) со-стояла в следующем. Господин Епанчин, оказывается, был не просто вид-ным коллекционером-филателистом, он был («доложу вам без ложной скромности») обладателем крупнейшей в СССР (он так и сказал — «в СССР») коллекции марок, включающей в себя выпуски всех без исключения стран мира, ограниченные, впрочем, одна тысяча девятьсот шестидесятым годом. Марки, выпущенные в мире после шестидесятого года нашего века, его почему-то не ин-тересовали, но все, что было выпущено ДО ТОГО, со-ставляло предмет его интереса и в значительной — «в очень значительной степени, что-нибудь порядка девя-носта пяти процентов» — было в его замечательной коллекции представлено. Среди многочисленного, прекрасной красоты, но, так сказать, «рядового материала», находится в его со-кровищнице и некоторое количество «мировых рарите-тов», подлинных филателистических жемчужин, а пра-вильнее сказать — бриллиантов чистейшей воды и не-описуемой ценности. Каждый из этих бриллиантов знаменит, известен по всему миру в количестве двух-трех, максимум десяти экземпляров, и когда — редко, крайне редко! — появляется подобный на аукционе, то уходит он к новому владельцу по цене в многие десятки и даже сотни тысяч долларов.

39 И вот один из этих бриллиантов, самый, может быть, драгоценный, у него несколько месяцев назад пропал, а правильнее сказать, был варварски похищен. И он дога-дывается, кто именно совершил это хищение. Более то-го, он (Тельман Иванович) догадывается, когда в точно-сти это произошло и при каких конкретных обстоя-тельствах. Однако доказать что-либо у него (Тельмана Ивановича) никаких возможностей нет, есть только обоснованные подозрения, и задача, которую он хотел бы перед Работодателем поставить, как раз и состоит в том, чтобы в этой деликатнейшей ситуации найти хоть какой-нибудь реально приемлемый выход и по воз-можности восстановить попранную справедливость, а именно: защитить законное право личной собственно-сти, пусть даже и без наказания преступника, буде та-ковое наказание окажется затруднительным… Любопытно: начал он говорить по заранее заготов-ленному и говорил поначалу казенно, бесстрастно и ос-торожно, словно по минному полю шел на ощупь, но по-степенно разгорячился, история этого отвратительно-го, низкого преступления, этой глубоко личной неспра-ведливой обиды разбередила старые раны, он сделался страстен и зол. «Как он только посмел, этот подлый вор? Как посмел он затронуть самое святое?..» …Он, знаете ли, английские колонии собирает, а я — весь мир. Так вот МОИ английские колонии лучше его в два раза, и это его озлобляет, это его выводит из себя совершенно… Как же так: ведь он академик, миллионер, а я кто? Да никто. А моя коллекция в два раза лучше. Он этого уже не способен переносить и на все готов, чтобы меня опустить — не так, так иначе… Сначала слухи обо мне унизительные распространял, будто я в НКВД… в КГБ… Неважно, гнусности всякие. Интриги строил, что-бы меня из руководства Общества исключить. А теперь вот — пожалуйста! — докатился и до уголовщины… …Это был душный августовский вечер, гроза надви-галась, было жарко, потно, Академик — грузный, одышливый мужчина-поминутно утирался роскошным шелковым платком, они пили чай за обеденным столом и говорили «о редких вариантах ретуши ранних марок Маврикия». Они были одни в квартире, Полина Кон-

40 стантиновна накрыла им чай и ушла до понедельника (а происходило все в пятницу, часов в восемь-девять вечера). Окна были открыты от духоты — толку от это-го было немного, но это важное обстоятельство, потому что все началось, видимо, именно с предгрозового по-рыва ветра: ветер вдруг ворвался в комнату, ахнули с дребезгом тут же захлопнувшиеся створки окна, поле-тели со стола бумажные салфетки, он кинулся их (за-чем-то) ловить, зацепил стакан, чайник, вазочку с кон-фетами, еще что-то, все полетело на скатерть, на пол, Академик с неприличным смехом (хотя чего тут, спра-шивается, было смешного?) выскочил из кресла, спасая штаны от разлившегося чая… …Нет, марок, разумеется, на чайном столе не было. Все альбомы и кляссеры оставались там, где они их рас-сматривали — на отдельном столике в углу, где шкафы с коллекцией. Но вот что странно: почему-то и некото-рые кляссеры тоже оказались на полу, хотя до них от места чаепития было не меньше трех метров, а скорее даже больше. Он не может толком объяснить, как это произошло. Он и сам этого не понимает. Словно затме-ние какое-то с ним внезапно тогда приключилось. Только что вот сидел он за чайным столом и ловил уле-тающие салфетки и вдруг, без всякого перехода, сидит уже на диване у дальней стены, Академик с лязгом ору-дует щеколдами, запирая окна, а кляссеры — лежат на полу, четыре штуки, и несколько марок в клеммташах из них выскочило и тут же рядом пребывает — на полу, рядом с журнальным столиком и под самим столиком. …Нет, тогда он этому никакого значения не при-дал — испугался только, не попортились ли выпавшие марки. Но все оказалось в порядке, марки были целы и невредимы, они с Академиком тут же собрали их и по-ложили в соответствующие кляссеры на нужное место… Нет, он уже не помнит, что это были за марки. Кажется, Британская Центральная Африка. Да это неважно — ря-довые какие-то, по сто-двести «михелей», ничего осо-бенного, поэтому и не запомнились. …Вообще-то, по правде говоря, многие обстоятель-ства тогдашних событий ему не запомнились, и весь тот вечер в памяти до сих пор как бы затянут этакой смут-

41 ной дымкой, и по поводу каких-то простейших вещей остались и остаются неясные недоумения. Например: был телефонный звонок сразу после аварийного чаепи-тия или ему это только кажется теперь? Вроде бы все-таки был. А может быть, и не было… Разогревали они с Академиком чайник по второму разу, или он, Академик, тут же после инцидента и удалился, сославшись на позднее время? Не вспоминается. Провал. Неясность. Вряд ли это важно для дела, но факт тот, что в памяти все это смотрится до странности нерезко, словно в рас-фокусированный бинокль. …Он грязный, грязный тип! У него внуки в институ-те уже учатся, а он все за девками гоняется, старый ко-зел. И язык у него грязный, что ни слово — похабщина. Можете себе представить — вдруг ни с того ни с сего сообщает мне: он у врача, видите ли, был, анализы ка-кие-то делал, так у него все сперматозоиды, видите ли, оказались живые! А!? Какое мне, спрашивается, дело до его сперматозоидов? Грязный он, грязный, и все мысли у него грязные. И вор. …Я вам сейчас скажу откровенно, что я сам об этом думаю: он меня чем-то отравил. Он же химик. Подсыпал мне в чай какую-то дрянь и, пока я лежал в беспамятст-ве, взял из коллекции, что ему захотелось. А кляссеры на пол бросил: как будто они от ветра туда свалились… Не зря же про него ходит дурная слава, что он гипноти-зер: является к человеку, якобы честно купить у него коллекцию, наведет на него дурь, тот и отдает ему за бесценок. Потом спохватится, бедняга, да только позд-но, и ничего уже никому не докажешь… Тем более: ака-демик же, лауреат! «Как вы можете даже подумать о нем такое!?.. Ай-яй-яй!» А вот и не «ай-яй-яй». Очень даже не «ай-яй-яй»… Юрий слушал все эти сбивчивые жалобы пополам с инвективами почти отстраненно — он был близок к обмороку. Сердце билось с перебоями и уже даже не би-лось теперь, а лишь судорожно вздрагивало, как лоша-диная шкура под ударами вожжей. Он отчаянно боролся с наползающей дурнотой, его мучала одышка, а в голове крутилась, как застрявшая пластинка, единственная фраза из какого-то романа: «И вот тут-то я и понял, за

42 что мне платят деньги…» Пару раз он уже поймал на се-бе косой, сердито-обеспокоенный взгляд Работодателя, но отвечал на эти взгляды только раздраженным насу-пливанием бровей, а также злобными гримасами в смысле: «Да пошел ты! Занимайся своим делом». Такой сумасшедшей концентрации вранья давно ему встречать не приходилось, а может быть, не встре-чал он ничего подобного и вообще никогда. Серый-пыльный Тельман Иванович врал буквально через сло-во, почти поминутно, причем без всякого видимого смысла и сколько-нибудь разумно усматриваемой цели. Каждая его очередная лживость хлестала несчастного Юрия вожжой по сердечной мышце, поперек обоих же-лудочков и по коронарным сосудам заодно. Он уже поч-ти перестал улавливать смысл произносимых Тельма-ном Ивановичем лживых слов и молил Бога только об одном — не обвалиться бы сейчас всем телом на стол, прямо на всю эту свою регистрирующую и контроли-рующую аппаратуру, а в особенности — на Главную Красную Кнопку, об которую он уже указательный па-лец намозолил непрерывно нажимать. …Вы меня спрашиваете, почему я ничего не пред-принял. (Удар по коронарам: вранье — ничего подобно-го никто у него не спрашивал.) А что? Что мне было де-лать? Я, между прочим, еще как предпринимал! Какие только варианты не перепробовал! Лично к нему ходил и знал же, что пустой это номер, но пошел! «Как вам не стыдно» — говорю! (Вранье.) В лоб его спрашиваю: «Где же ваша совесть, господин хороший?» (Вранье, ложь, ложь.) «Ведь вы же заслуженный, — говорю, — пожи-лой человек! О Боге пора уже подумать!» (Врет, врет, серый крыс — никуда он не ходил, никого в лоб ни о чем не спрашивал…) — И что же он вам на это ответил? — Работодатель наконец включился (и как всегда, в самый неожидан-ный момент). — Кто? — Академик. Что он вам ответил на поставленные в лоб прямые вопросы? — Ничего. А что он мог ответить? Молчал себе. Улы-бался только своими искусственными челюстями.

43 — Не возражал? Не возмущался? Не угрожал? Тут Тельман Иванович словно бы затормозил. Пожевал серыми губами. Вытащил клетчатый пла-ток, вытер лоб, губы, руки почему-то вытер — ладони, сначала левую, потом правую. — Плохо вы его знаете, — проговорил он наконец. — Я его вовсе не знаю, — возразил Работодатель. — Кстати, как вы сказали его фамилия? — А я разве сказал? — встрепенулся Тельман Ива-нович. У него даже остроконечные ушки встали торч-ком. — А разве не сказали? Академик… академик… Выше-градский, кажется? Тельман Иванович ухмыльнулся только, с некото-рой даже глумливостью. — Нет, — сказал он почти высокомерно. — Не Вы-шеградский. Отнюдь. — А какой? — Я не хотел бы называть имен, — произнес Тель-ман Иванович еще более высокомерно, — пока мне не станет ясно, готовы ли вы взяться за мое дело и что именно намерены предпринять. Однако Работодателя осадить и тем более нахрапом взять было невозможно. Никому еще (на памяти Юрия) не удавалось взять Работодателя нахрапом. Он ответст-вовал немедленно и с неменьшим высокомерием. — Не зная имен, — сказал он, — я совершенно не могу объяснить вам, что я намерен предпринять, и во-обще не могу даже решить, готов ли я взяться за ваше дело. Тельман Иванович молчал, наверное, целый час, а потом шмыгнул носом и сказал жалобно: — Я ведь с ним и сам без малого до уголовщины до-катился. Вы не поверите. Серьезно ведь раздумывал подослать лихих людей, чтобы отобрали у него… или хотя бы, — лицо его исказилось и сделалось оконча-тельно неприятным, — хотя бы уши ему нарвали… чай-ник начистили хотя бы… И главное — недорого ведь. Пустяки какие-то. Слава Богу, Фрол Кузьмич отговорил,

44 спасибо ему, а то вляпался бы я в уголовщину, вовек бы не расхлебался… — И сколько же с вас запрашивали? — Да пустяки. Пятьсот баксов. — Хм. Действительно, недорого. С кем договарива-лись? Тельман Иванович немедленно ощетинился. — А какая вам разница? Зачем это вам? — А затем, — произнес Работодатель наставитель-но, — что я должен знать всех, без исключения, кто в эту историю посвящен. Без всякого исключения! — Да никто в эту историю не посвящен… — Ну, как же — «никто». Фрол Кузьмич — раз… — Да ничего подобного! — запротестовал Тельман Иванович и даже для убедительности привстал над креслом своим, застывши в позе напряженной и вовсе не изящной. — Я ему только в самых общих чертах… без имен… без никаких деталей… «Деликатнейшее дело. Затронуты важные персоны». И все. Что вы!? Я же все понимаю! — Это хорошо. А как все-таки насчет бандюги ваше-го, ценой в полштуки баксов? — Да я вообще ни с какими бандюгами не общался! Что вы! Просто есть знакомый мент один. Ему я вообще ничего не сказал, сказал только что надо бы одного тут проучить… — Академика. — Да нет же! Просто одного типа. И все. Это была правда. Во всяком случае здесь не было ни грана прямого вранья — и на том тебе спасибо, серый пыльный человечек, подумал Юрий, вконец замучен-ный сердечными экстрасистолами. Работодатель вы-ждал секунду (не загорится ли красный) и продолжил: — И в Обществе вы никому об этом не рассказыва-ли? — Еще чего! Конечно, нет. — Друзьям? — Нет у меня друзей. Таких, чтобы. — Знакомым филателистам?

45 — Господи, нет, конечно. — Сыну? Жене? — Да перестаньте. Какое им до меня дело? — вздох-нул Тельман Иванович. — У них свои заморочки. — Но таким образом, получается, что об этой при-скорбной истории не знает никто? — Да. Именно так. Что я вам и докладывал. Никто. — А почему, собственно? — спросил Работодатель вроде бы небрежно, но так, что Тельман Иванович сразу же напрягся и даже вцепился сизыми ручонками в под-локотники. — Н-ну… как «почему»? А зачем? — Я не знаю — зачем, — Работодатель пожал пле-чами. — Я просто хотел бы уяснить себе. Для будущего. Как же это получается? У вас украли ценнейшую марку. Вы знаете кто. Вы догадываетесь каким образом. Про-ходит четыре месяца, и теперь оказывается: никаких серьезных мер вы не предприняли… никому о преступ-лении не сообщили… даже в милицию не обратились. Почему? Это был интересный вопрос. Тельман Иванович не стал на него отвечать. Точнее — ответил вопросом. — Я не понимаю, вы беретесь за мое дело? Или нет? — Пока еще не знаю, — ответил Работодатель. — Пока еще я думаю, размышляю… А какую, собственно, марку мы будем разыскивать? Тельман Иванович весь сморщился и моментально сделался похож на старую картофелину. — Слушайте. Вам так уж обязательно надо это знать? — Мину-уточку! — произнес Работодатель бархат-ным голосом. — А вы сами взялись бы разыскивать ук-раденный предмет, не зная, что это за предмет? — Да, да, конечно… — мямлил Тельман Иванович. Ему очень не хотелось называть украденный предмет. Ему хотелось как-нибудь обойтись без этого. — А разве нельзя просто указать: редкая, ценная марка? Очень редкая, очень ценная… Уникальная. А? — Где «указать»?

46 — Н-ну, я не знаю… Как-нибудь так… Без названия. Описательно… Все равно же это только для специали-стов. Для профессионалов, так сказать… А так — за-чем?.. Кому?.. Он говорил все тише и тише, а потом замолчал. Бор-мотать и дальше маловнятную чепуху было ему уже не-прилично, называть предмет не хотелось, а как со всем этим клубком противоречий быть, он не знал — сидел молча, склонив головушку на грудь и рассматривал сложенные на коленках ладошки. — «Британская Гвиана»? — вдруг спросил, а вернее, негромко произнес Работодатель. Тельман Иванович встрепенулся и сразу сделался бледен. — Откуда вы знаете? — прошептал он спертым го-лосом. Работодатель пожал плечами. — Какая вам разница? Знаю. Догадался. Некоторое время они смотрели друг на друга, не от-водя взглядов. Работодатель — уверенно, с горделивым смирением ученика, одержавшего замечательную, но неожиданную победу над господином учителем. А Тельман Иванович — испуганно, даже затравленно, не понимая, поражаясь, медленно оправляясь от нанесен-ного удара и в ожидании новых ударов… Но он тоже был не из слабых, наш Тельман Иванович, его тоже бы-ло так просто ни нахрапом не взять, ни тем более на пушку. Бледность его со временем прекратилась, исчез-ло выражение страха, да и все его состояние грогги по-шло выветриваться. И вдруг — понимание пополам с легким презрением проступило на его лице. — Да ничего вы не знаете, — произнес он облегчен-но и уже с пренебрежением. — Слышали звон да не по-няли, откуда он. Вы же про одноцентовик красный ду-маете — нет, батенька, не туда попали! Эка хватил — одноцентовик! А впрочем, откуда вам знать. В детстве, небось, марки собирали? — В детстве, — признался Работодатель. Теперь пришла его очередь сидеть, сокрушенно повесив голову и стыдливо отведя глаза. Ученик был поставлен на то

47 место, где ему впредь и надлежало пребывать в состоя-нии внимания и прилежания. Тельман же Иванович (господин учитель), сразу же сделавшись добрее и мягче после одержанной и оче-видной победы, позволил себе разумную снисходи-тельность и тут же рассказал, что это на самом деле бы-ла за марка. Впрочем, Юрий, от филателии бесконечно далекий, понял из снисходительных объяснений только самую разве что суть. Называлась марка «Британская Гвиана, первый номер». Как бы расшифровывая это лошадиное (из области рысистых испытаний) название, Тельман Иванович описал ее также, как «два цента на розовой бумаге». Таких марок на свете было не так уж и мало — целых десять штук, но все они, оказывается, были «гашеные», «прошедшие почту», а Тельман-Ивановичева марка была «чистая», «правда, без клея», и это обстоятельство («чистота» ее, а не отсутствие клея) являлось решающим: мало того, что она переходила в силу этого обстоятельства в категорию «уникум», так вдобавок еще никто, оказывается, не знал о существо-вании таковой, никто в мире, ни один живой человек: она была великой и сладкой тайной Тельмана Иванови-ча, символом его абсолютного над всеми превосходства и, похоже, осью всего его существования среди людей и обстоятельств… Излагая все это, он даже серым перестал быть — он сделался розовым, звонким пионером-комсомольцем, он помолодел лет на тридцать-сорок. Он сделался сча-стлив. Он явно забыл, что марки этой у него больше нет. Он вообще все забыл, глаза у него теперь стали боль-шие, блестящие и радостные, а ладошки его так и лета-ли, как это и полагалось у вдохновленного поэта или трибуна. И все, что он говорил, было правдой. — А откуда она у вас? — спросил Работодатель, и Тельман Иванович тотчас же замолчал, словно ему пе-рехватили горло. Работодатель терпеливо ждал. В комнате было так тихо, что Юрий, кажется, даже слышал слабое сипение магнитофонной ленты в кассетнике.

48 — Зачем? Ну зачем вам это знать? — прошептал на-конец Тельман Иванович, да с такой мукой в голосе, но Работодатель, похоже, несколько смягчился. — Можно ведь без деталей, — проговорил он сочув-ствующе. — Как, что, когда — это не важно. Я хотел бы только знать, кто был последним владельцем? До вас? — Не знаю, — сказал (выдавил из себя с очевидным трудом) Тельман Иванович. (Правда, констатировал Юрий — не без удивления.) — Как так? — сказал Работодатель. Он тоже был удивлен. — Как это может быть? Чтобы вы этого не знали? Тельман Иванович молчал. Он опять молчал — сно-ва серый, крысоватый, унылый, и снова рассматривал сизые свои ручонки, смирно сложенные на коленях. — Ну, хорошо, — сказал Работодатель. — Ладно. Господь с вами. Не хотите — не надо. Обойдемся. А как все-таки зовут вашего академика? Да не упрямьтесь вы, в самом деле! Вы ведь уже все про него рассказали: ака-демик, химик, марки собирает, крупный спец по анг-лийским колониям… Петербуржец. Неужели вы пола-гаете, что мы его теперь не вычислим? Да вычислим, конечно же, только лишний шум поднимем своими рас-спросами. Подумайте сами: ну зачем нам с вами лишний шум? Тельман Иванович, видимо, был этой энергичной речью вполне убежден, но повел себя тем не менее не-сколько неожиданно. Он вдруг поднялся из кресла, на-клонился над столом Работодателя и, сказав негромко: «Где тут у вас можно?..», принялся ему что-то царапать на четвертушке листка. — Только не надо «ля-ля-ля». Я вам ничего не гово-рил! — объявил он не без торжественности и демонст-ративно двинул листок Работодателю под нос. Потом вернулся в кресло, посмотрел почему-то на Юрия (впервые за все это время — с вызовом посмотрел, гор-деливо, «знай наших») и повторил: — Не надо «ля-ля-ля». Не сказано — значит, не сделано! Некоторое время Работодатель разглядывал его с видом, пожалуй, слегка ошеломленным, взял листок,

49 прочитал написанное, удовлетворенно кивнул, а затем извлек из нагрудного карманчика тускло блеснувший «ронсон», выщелкнул длинный синеватый огонек, под-нес к нему листочек и, подождав, пока огонь доберется до пальцев, бросил обугленные останки в медную пе-пельницу. — Так? — спросил он у Тельмана Ивановича. — Можно и так, — согласился Тельман Иванович как бы равнодушно, но на самом деле очень довольный. — Только так! — произнес Работодатель строго и принялся размешивать и растаптывать пепел огрызком карандаша. — У меня сложилось несколько противоречивое впечатление о вашем деле, — сказал он. — Мне нужно подумать, прежде чем я приму окончательное решение. Поспешность здесь не нужна и даже вредна. Мой совет: никаких самостоятельных действий. И вообще никаких действий. Сейчас внесете моему секретарю двести у.е. — за консультацию. В течение двух дней я вам по-звоню, мы встретимся снова и, может быть, заключим договор. Об условиях договора — тогда же, но учтите заранее: мы фирма дорогая. Тельман Иванович печально кивал. Он был со всем согласен. Он, кажется, вообще больше не слушал, что ему говорят. И едва только Работодатель сделал пау-зу — значительную паузу перед тем, как сформулиро-вать самое деликатное, — Тельман Иванович вдруг со-общил: — У меня отец был филателистом… Работодатель вежливо замолчал, ожидая продолже-ния, но продолжения все не было и не было, минута прошла (это очень долго, когда в разговоре возникает минутная пауза, это мучительно долго — безнадежно глухая пропасть немого времени), потом пошла другая, и тут наконец Тельмана Ивановича прорвало. …У него отец был филателистом. Не знаменитым каким-нибудь, нет, денег вечно не хватало, но зато са-моотверженным и знающим, Тельман Иванович много-му у него научился и вообще пошел по стопам. Так вот отец привез из Германии, после войны, в качестве тро-

50 фея, некоторое количество марок — время тогда было такое, многие целыми чемоданами привозили, и неко-торые, ныне замечательные, коллекции начали произ-растание свое именно тогда, из этих самых чемоданов. У отца же никаких чемоданов в помине не было — так, несколько альбомов и обувная коробка, набитая мар-ками разных стран и времен. И вот много лет спустя, уже отца в живых не было, уже сам Тельман Иванович выбился в люди и стал известен в кругах специалистов, попалась ему под руки эта коробка, и решил он разо-браться, что там за материал и не найдется ли там что-нибудь интересненькое. …В коробке среди прочего обнаружился желтый, плотный конверт из-под фотобумаги «кодак», а в кон-верте этом — несколько десятков самых разных марок, в том числе и на обрывках конвертов. Вообще говоря, «марки на вырезке» (то есть аккуратно вырезанные из конверта таким образом, чтобы остались тут же при марке почтовые штемпеля, служебные наклейки и про-чая специфическая мутотень), такие марки ценятся особо, но здесь, в желтом конверте, наличествовали только какие-то драные обрывки конвертов и откры-ток, грязноватые, иногда даже замасленные и совер-шенно неколлекционные на вид. Он собрал их в общую кучу и положил в кювету с теплой водой, чтобы отмок-ли от бумаги сами марки — в основном «рядовые не-мецкие княжества и кое-какая небезынтересная Швей-цария». Каково же было его изумление, когда полчаса спустя обнаружил он в остывшей воде — среди обрыв-ков размокшей бумаги и отклеившихся свободно пла-вающих рядовых марок это ослепительное чудо на ро-зовой бумаге, Британскую эту Гвиану номер один, в ве-ликолепном состоянии, прекрасно обрезанную, «экзем-пляр кабинет» или даже «люкс-сьюперб», чистую, не-гашеную, но, к сожалению, правда, без клея. Не исклю-чено, между прочим, что изначально она была даже с клеем, как и положено быть чистой почтовой марке, да в теплой воде клей безвозвратно растворился… но воз-можно, что клея у нее не было никогда, как это встреча-ется частенько у марок, выпускаемых в жарких тропи-ческих странах…

51 …Теперь можно только гадать, кто был предыдущим владельцем этого уникума. Ясно только, что был это человек осторожный и предусмотрительный, равно как и человек грамотный и хорошо понимавший, какое со-кровище находится у него в руках. И в ожидании нелег-ких времен и дурных перемен он принял надлежащие меры — не без остроумия спрятал свою драгоценность: положил на небрежный обрывок старого конверта и сверху аккуратненько наклеил какую-то обыкновен-нейшую Баварию, скорее всего, двадцатых годов вы-пуска, чтобы размером была побольше, а привлека-тельностью — поменьше… Простейший расчет: если кто-нибудь и покусится на коллекцию, то рядом с кра-сивыми золочеными «альбомами Шаубек» кого заинте-ресует и соблазнит ботиночная коробка, набитая вто-ростепенными марками, и тем более в этой коробке — невзрачный желтый пакет из-под фотобумаги «ко-дак»?.. Рассказывая всю эту авантюрную, в манере Луи Бус-сенара, историю, Тельман Иванович был проникнове-нен и откровенен настолько, насколько это вообще в силах человеческих. И вся его история, как это ни уди-вительно, была правдой, на редкость чистой, беспри-месной правдой. За одним, впрочем, но довольно суще-ственным исключением: не было желтого конверта в коробке из-под обуви. Не было его там. Он попал к Тельману Ивановичу каким-то другим образом. Совсем другим. И Тельман Иванович почему-то не пожелал рас-сказать, каким именно. ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ № 2 ОТЕЦ ТЕЛЬМАНА ИВАНОВИЧА В большом и даже огромном кабинете (где все было огромное — кресла, электрический свет, стол, окна, за-навешенные титаническими портьерами, портрет Ле-нина во всю стену) находились два маленьких человеч-ка, похожих чем-то друг на друга: оба были серые, с редкими серыми волосами, зачесанными назад, со ще-ками, навсегда изуродованными оспой, только один из

52 них спокойно стоял у стола и лицо его было неподвиж-но, а другой сидел тут же, у этого же стола, в гигантском кресле и весь, вместе с лицом, мучительно подергивал-ся, словно кресло обжигало ему задницу. То ли встать ему хотелось руки по швам, то ли уменьшиться до нуля, вообще исчезнуть и оказаться в другом каком-нибудь месте, и мысли его так же лихорадочно и болезненно подергивались, как он сам. Он, разумеется, вглухую молчал и вообще старался не дышать. И молчал (долго, непереносимо долго молчал) второй человек — смот-рел в простенок между окнами, в никуда, словно дога-дывался, что, посмотрев на человечка в кресле, может нечаянно убить его этим взглядом. Потом он сказал, ти-хо и почти неразборчиво: — Есть мнение, что надо сделать хороший подарок нашему другу и союзнику господину Рузвельту. Мне со-общили, что он филателист. Занимается филателией. Это правда, товарищ Епанчин? — Так точно, товарищ Сталин, — человечек в кресле поперхнулся и судорожно откашлялся. — Извините… И говорят, что — страстный филателист! Наступила новая долгая, изнуряюще долгая, мучи-тельная пауза. — А что это означает — «филателия»? — Собирание почтовых марок, товарищ Сталин. С целью их коллекционирования, а также… — Это я знаю. Я спрашиваю: что само это слово оз-начает — «фи-ла-те-лия»? На каком языке? — Это греческий, товарищи Сталин. А перевод… как бы это точнее выразится… Буквально? — Конечно. Лучше всего буквально. — «Нелюбовь к почтовой оплате»… Наверное, так будет точнее всего. — Как вы сказали? — «Нелюбовь к почтовой оплате», товарищ Сталин. А еще точнее: «любовь к неуплате почтового сбора…» Стоявший человек сказал с удивлением: — Глупость какая-то… — он помолчал и добавил: — И вообще занятие глупое. Взрослый, умный человек, политик, а занимается глупостями. — Он снова помол-

53 чал. — А может быть, он никакой не умный? Может быть, все только считают, что он умный, а на самом де-ле — глупец? И он засмеялся — тихо, весело и неожиданно, словно засмеялся вдруг известный всему миру портрет. И так же неожиданно снова помрачнел. — А как вы думаете, советские марки у него в кол-лекции есть? — Думаю, что есть, товарищ Сталин. Думаю, что у него очень хорошая коллекция советских марок. — Все советские марки у него есть? — Думаю, что нет, товарищ Сталин. Думаю, всех со-ветских марок ни у кого на свете нет. — Почему? — Существуют редкости, которых всего пять-шесть штук известно, и даже меньше. — Это хорошо. Это очень хорошо. Задача ваша опре-деляется. Надо собрать полную коллекцию советских марок, и мы преподнесем ее господину Рузвельту. Как вы думаете, он будет доволен? — Он будет в восторге, товарищ Сталин. Но это не-возможно. — Почему? — Невозможно собрать полную коллекцию… — Считайте, что это партийное поручение, товарищ Епанчин. Надо собрать. Срок — один месяц. Мы думаем, этого будет достаточно. Обратитесь к товарищу Берия. Он в курсе и поможет. — Слушаюсь, товарищ Сталин, — сказал маленький человечек Епанчин, обмирая от ужаса. …Но независимо от этого ужаса, мысль его уже зара-ботала привычно. Консульский полтинник придется отдать свой, подумал он озабоченно. И ошибку цвета «70 руб» без зубцов… Где взять перевертку Леваневско-го с маленьким «ф»?.. Она была у Гурвиц-Когана, он ее продал — кому? Должен знать. Знает. И скажет. Не мне скажет, органам скажет… Товарищу Берия скажет, по-думал он с внезапным ожесточением, удивившим его самого: он почувствовал себя сильным и большим, как это бывало с ним иногда во сне…

54 Вот так, или примерно так, состоялся его единст-венный и последний в жизни звездный час. Так, или примерно так, он рассказывал об этом сыну своему — маленькому, плаксивому, капризному, но умненькому Тельману Ивановичу. Но он ничего не рассказывал о том, что пережил, пока везли его в Кремль на огромной черной машине. И как героически сражался он в огром-ном кабинете с приступами медвежьей болезни. И как слег на другой день с сердечным приступом — от нерв-ного перенапряжения. «В скучных разговорах о людях прошлого сокрыты тайны их великих свершений». …И уж конечно, ничего не рассказывал он о том, как, сидя на специальной квартире, четыре страшные недели лихорадочно со-ставлял подарочную коллекцию для чертова американ-ца из тех многих коллекций, которые приносил ему не-приятный человек в штатском — иногда молчаливый, иногда почему-то болезненно разговорчивый, иногда сдержанный, а завтра вдруг развязный, вчера красивый (кровь с молоком), а сегодня никакой, но всегда крайне неприятный в общении, и глаза у него всегда были вол-чьи, несытые, нацеленные и как бы приценивающиеся. …Было, было что рассказать! Как в промерзшем на-сквозь, до последнего винтика, самолете летел выну-тый среди ночи из постели неизвестно куда — оказа-лось, в Ленинград, на улицу Попова, в Музей связи, где замерзала в ледяном, промерзшем до подвала, некогда роскошном доме Государственная коллекция — бес-ценное филателистическое сокровище под присмотром полумертвого хранителя, не похожего уже на человека, а, скорее, на черную мумию, запеленутую в три шубы и в извозчицкий тулуп… …Как руки у него тряслись и делалось нехорошо, ко-гда в принесенной штатским человеком очередной коллекции он узнавал коллекцию знакомую, сто раз виденную раньше, вылизанную до блеска его завистли-выми глазами… и хозяин, естественно, вспоминался сразу же, но не как живой человек, а как уже покойник, хотя он догадывался, конечно, что никого они не уби-вают — просто конфискуют для нужд государства и со-ответствующую расписку дают… ну, сажают — в край-

55 нем случае… в самом крайнем… Ему не хотелось об этом думать. …Как потерял он однажды сознание, когда вместо привычного волка в штатском явился вдруг на спец-квартиру какой-то чин в мундире и заорал с порога: «Саботируешь, сука, в рот тебе нехороший? Препятст-вуешь следствию?..» Оказалось, что он в списке указал неправильно фамилию одного филателиста, «с» напи-сал вместо «ц» — откуда было ему знать, как эта сво-лочная фамилия пишется, в паспорт же он к нему не за-глядывал… а они найти его не могли, весь Горький пе-ревернули — нет такого, как в землю провалился… Сла-ва богу, все тут же выяснилось и обошлось одним неис-товым этим криком да небольшим расстройством до конца дня… Потом все кончилось. Его вызвали, поблагодарили, подписку взяли о неразглашении, а через несколько ме-сяцев (война уже тоже кончилась) дали квартиру, — правда, в Ленинграде, но зато хорошую, двухкомнат-ную, на третьем этаже (в Москве он жил в полуподвале с окнами на общественный туалет). А еще через полго-да пригласили к большому начальнику и тот, с улыб-кой, вручил ему ордер на получение конфиската: раз-решение получить конфиската в количестве «два экз.», на его собственный выбор. Как сотруднику, проявив-шему себя, («Вы же свои марки отдали, из своей кол-лекции, мы же знаем, не забыли…») …На складе конфиската сонный толстомясый стар-шина выбросил перед ним на прилавок штук двадцать альбомов… господи, это было, как в прекрасном сне! Он выбирал и выбирал, листал, проглядывал, откладывал, принимал решение и тут же брал его назад… о сладкие муки выбора на халяву! А потом, уже решившись, уже выбрав, уже отложив, уже даже раписавшись в получе-нии, не выдержал, заныл, принялся просить, клянчить, канючить со слезами в голосе: ну еще что-нибудь, ну вот хотя бы этот маленький кляссерчик (с подборкой, «черного пенни», между прочим), малюсенький, его, на-верное, и в описи-то нет… И. представьте себе: толсто-мясый оказался человеком с сердцем в груди. Кляссер-чика он, конечно, не дал, но выставил на прилавок не-

56 сколько картонных коробок, по виду из-под обуви, и предложил: выбирай, не жалко. И он выбрал. Чепуха там была какая-то, «AlVXi\a^[W`]V& на маленьких вырезках с гашениями, но тоже ведь — на дороге не валяется. Взял. Пусть лежат… …Этих деталей он тоже никогда даже сыну не рас-сказывал, и уж конечно, ни слова никому не сказал, что до конца жизни так и проработал «на них» консультан-том по конфискату. И ни разу, между прочим, об этом не пожалел. Глава третья ДЕКАБРЬ. МАЛОЕ МОТОВИЛОВО — «Чаю, чаю накачаю, кофию нагрохаю», — задум-чиво пропел Работодатель на некий не вполне опреде-ленный, но безусловно варварский мотивчик. — Это еще что такое? — спросил Юрий без особого интереса. — А хрен его знает. Ситуация навеяла. Они сидели за столиком для подписания договоров и пили чай, поданный и сервированный Мириам Соло-моновной. Чай был безукоризненно горячий, рубино-вый, цейлонский, в тонких стаканах с серебряными подстаканниками. К чаю предлагались песочное пече-нье «Нежность» и божественные плюшки домашней выпечки — Мириам Соломоновна, как всегда, была на недосягаемой высоте. Юрий, впрочем, пил чай без всякого удовольствия и все время судорожно зевал. Ему не хватало кислорода после перенагрузки и хотелось прикорнуть минуток хоть на десять. Слечу когда-нибудь с нарезки, думал он обреченно. Ну и работку я себе подобрал, мама доро-гая… — Я все-таки не понимаю: у тебя что-то внутри щелкает, или как? — спросил вдруг Работодатель и по-глядел пристально.

57 — Или как, — неприветливо ответил Юрий. Он вы-брал себе плюшку поподжаристей, неохотно откусил, отпил из ложечки. — Нет, но все-таки… — настаивал Работодатель. — Я и сам не лаптем деланный, слава богу, не жалуюсь, как-нибудь вранье от правды отличу, но не на сто же процентов, в самом деле. — А я — на сто. Вот и вся между нами разница. Ты мне за эту разницу деньги платишь. — Хорошо, хорошо. Деньги… Тебе бы все о деньгах… А ты объясни. Сколько раз уже обещал. Ну, вот что ты чувствуешь, когда он врет, какое при этом у тебя ощу-щение? Физически? Юрий мучительно хрустнул челюстями, подавляя в зародыше очередной зевок. Ну как это можно объяс-нить, подумал он обреченно. И в особенности — здоро-вому человеку объяснить, у которого сердце, как мет-роном… Никак не объяснить. Да и незачем. — Как будто жизнь уходит через плечи, — сказал он медленно. И тут же сам себе удивился. Не хотел ведь го-ворить, а все-таки сказал. И совершенно напрасно, ра-зумеется. — Это что — цитата? — осведомился Работодатель. — Нет. Это такое ощущение. — Только не надо наводить хренотень на плетень. — Да шел бы ты. Поговорили. Некоторое время чаепитие продолжа-лось в демонстративно-недоброжелательном молча-нии. Потом Работодатель спросил нарочито деловым тоном: — Завтра расшифруешь запись? — Естественно. Может быть, даже сегодня. — Сегодня уже не успеть, — проговорил Работода-тель, словно бы извиняясь. — У нас сегодня еще один клиент. Причем очень серьезный. Ты как — выдер-жишь? — Если он будет врать так же, как этот, обязательно слечу с нарезки. Клянусь. Это было что-то особенное. — Да-а, любопытный экземпляр. Не знаю, что и ду-мать.

58 — А я и не пытаюсь, — сказал Юрий, наливая себе еще полстакана. — Тьма кромешная. Не представляю, что ты будешь со всем этим делать. — Да ничего, скорее всего. — То есть? — Да не крал у него никто этой марки. — То есть? Работодатель покончил со своим чаем, откинулся на спинку дивана, переплел голенастые ноги диковинным джинсовым винтом и занялся «ронсоном» и сигарет-кой — аккуратно закурил, пустил два аккуратных ко-лечка в потолок, посмотрел на Юрия, прищурившись. — Ты, главное, не углубляйся, — посоветовал он проникновенно. — Зачем это тебе? При твоих-то мо-ральных принципах? Мои моральные принципы, подумал Юрий. О боже! «Не бери чужого и не словоговори ложно». А в осталь-ном: «перекурим — тачку смажем, тачку смажем — пе-рекурим». Роскошная нравственная палитра, снежные вершины морали… — Перекурим — тачку смажем, — сказал он вслух, — тачку смажем — перекурим… — Воистину так! — воскликнул Работодатель и, словно спохватившись, принялся затаптывать окурок в пепельнице. — Поехали. Нам еще пилить и пилить — сорок пять кэмэ по слякоти. Однако никуда уехать им не удалось: без доклада, но зато в ватном сером пальтугане до пят ввалился Борька Золотоношин, «Агент Би», красноносый и живой, как ртуть. Наскоро поздоровавшись за руку (лапы красные, свежемороженные, ледяные), он выхватил из-за пазухи пачку бумаг с загнувшимися уголками и сунул ее с не-разборчивым ворчанием Работодателю, а сам, не садясь даже и, уж конечно, не раздеваясь, принялся цедить се-бе в наугад схваченный немытый стакан остатки цей-лонского. Судя по нему, дождь на дворе кончился, отте-пель тоже, и валил там теперь густой снег — снег этот тут же принялся на Борьке подтаивать и комками шле-паться на ковер, на столик, на диван, потому что Борька непрерывно двигался, перемещался, кипел, испарялся,

59 и Юрий встал и перешел на свое рабочее место — по-дальше от всех этих физических явлений. Работодатель проглядел бумаги быстро, но внима-тельно, как считывающая машина, вроде сканера, и ус-тавился на Борьку выжидающе. — Это все? — спросил он. — Говорит — все, — ответил Борька, не переставая жевать и прихлебывать. — Молодец, — сказал ему Работодатель. Он открыл дверцу стенного сейфа, положил туда бумаги, достал из недр небольшой пакетик (зеленый, перетянутый ре-зинкой), сунул в боковой карман и снова запер сейф. — Вызывать его будете? На ковер? — спросил Борь-ка. — Обязательно. — Позвонить? — Всенепременнейше. — Прямо сейчас? — Ни в коем случае! — сказал Работодатель, — Сей-час ты поедешь домой, примешь горяченький душик, пообедаешь, трахнешь свою Светланку… — Она на работе, — сказал Борька, расплываясь в счастливой улыбке. — Она вчера на работу устроилась. — Ну, тогда примешь еще один душик — холод-ненький… — Да он же там на ушах стоит, Пал Петрович. Он же помрет в ожидании… — Спорим, что не помрет? — предложил Работода-тель. Он уже натягивал свой титанический плащ, — По-звонишь ему вечером, часиков в семь, не раньше, и на-значишь на завтра, на десять, здесь. И пусть принесет остальное… — Он говорит, что это — все. — ПУСТЬ ПРИНЕСЕТ ОСТАЛЬНОЕ! — гаркнул Рабо-тодатель. — Так ему и передай. И таким же вот тоном. Пускай в штаны поднавалит, Простатит Аденомыч не-операбельный! «Простатит Аденомыч» — это была жемчужина дня, и Юрий с удовольствием поаплодировал, отдавая Рабо-

60 тодателю должное. Однако Работодатель настроился уже на серьезный лад. — Собирай писалку, — скомандовал он. — Да поше-веливайся, я уже одет, как видишь. — Секретку или обычную? — спросил Юрий. — Бери обе. На всякий случай. Обе пригодятся. — Слушаюсь, командир, — сказал Юрий и принялся собирать регистрирующую аппаратуру. А Борька-агент стоял со стаканом остывшего чая и отрешенно-задумчивым взором гипнотизировал един-ственную оставшуюся на блюде плюшку — так хамеле-он гипнотизирует притихшую в ужасе муху перед тем, как слизнуть ее раз и навсегда. В машине Юрий наладился подремать — расслабил-ся, пристроив голову в щели между спинкой и стенкой, закрыл глаза и попытался думать о приятном. Как он идет в подвальчик «24 часа» и накупает там вкуснятин-ки для Жанки: карбоната, семги, осетринки горячего копчения… французкий батон… маслица «фермерско-го»… «икорки, понимаю»… И бутылку «бефитера», и швепс-тоник, разумеется… Пусть это у нас будет пир духа, подумал он со сладострастием. Вечер плотских утех и радостных возлияний… Только вот если клиент попадется нехороший, ничего из плотских утех не по-лучится — измотаюсь, как жесть на ветру… — А что за клиент? — спросил он, не раскрывая глаз. — Не боись, не боись, — откликнулся Работода-тель. — Клиент нормальный. Большой говорун. — Но при этом брехун? — Надеюсь, нет. Иначе грош ему цена. Да и мне то-же, — добавил Работодатель самокритично. — Действие происходит у него дома? — Нет. Действие у нас развивается в стенах дома для престарелых и убогих имени господина Брызговицына. Слыхал про господина Брызговицына, Леонида Юрье-вича? Долларовый мультимиллионер и благосклонный покровитель малых сих — бездомных собак, кошек, осиротевших крокодилов, а также окончательных ка-лек. Феноменальная личность, но мы с ним не повстре-чаемся. Он сейчас в Дрездене, на ярмарке фарфора. А мы

61 будем иметь откровенную и продолжительную беседу с господином Колошиным, Алексеем Матвеевичем. Алек-сей — божий человек. Это — фигура! Сам увидишь. Они стояли на площади Победы и пропускали транспорт, движущийся во встречном направлении по Пулковскому шоссе. Пушистый, ласковый снежок сме-нился теперь свирепой крупой, ветер крутил ее стол-бом, и видно было в сереньком свете вяло помирающе-го денька, как опасно поблескивают наледи на асфаль-те, схваченном внезапным морозцем. — И где это все будет у нас происходить? — В населенном пункте Мотовилово. — О, Мотовилово! Пуп земли русской. — Нет, браток, — возразил Работодатель. — Пуп земли это Большое Мотовилово, а мы с тобой едем в Малое. Юрий снова закрыл глаза и расслабился. Малое так Малое. Хоть и вовсе Микроскопическое. Микро-Мотовилово — это звучит даже недурно. Макро-Мотовилово и Микро-Мотовилово… Еще часа три, по-думал он. Ну, пускай четыре, и все кончится, и я дома, и можно будет на все наплевать. Лишь бы клиент не ока-зался тяжелым. Пусть это будет… пусть это будет дос-тойный старый джентльмен, жаждущий, скажем, про-следить судьбу своего не вполне путевого внука… Или, например, судьбу дочери, попавшей в сети организо-ванного шантажа… Интересно, откуда у джентльмена из дома престарелых деньги, чтобы с нами расплатить-ся? «Мы фирма дорогая…» — А кто он такой — этот твой Галошин? — спросил он, не раскрывая глаз. — Не Галошин, — сказал Работодатель настави-тельно, — и не Калошин, а Колошин. От слова «коло-ситься». «Раннее колошение хлебов»… Он — секретоно-ситель. — То есть? — То есть лицо, которому известны сведения, ос-тавляющие государственную тайну. Услышав это, Юрий встревожился и раскрыл глаза: — Еще чего нам не хватало! Зачем это тебе?

62 — Не боись, не боись. Все схвачено. Никто — ничего. На самом деле он у нас глубокий инвалид, бесконечно от всего далекий. Так что успокойся и дрыхни дальше. Нам еще пилить и пилить, а дорога — вон какая. Дорога была — каток. Сумерки уже наступали — час между собакой и волком, встречные машины включали фары, и лед мрачно поблескивал в их желтоватом пока еще свете. Все, кто ехал навстречу, ехали медленно, не ехали даже, а ползли — пробирались осторожно, словно бы ощупывая ближним светом дорогу перед собой. — Щас спою, — проговорил Работодатель напря-женно, и Юрий тотчас же сел прямо, ухватившись для надежности за скобу над дверью. Дрянь дело, подумал он. Работодатель вроде бы даже и не совершал ничего, никаких заметных действий, только газку, может быть, чуть добавил, чтобы совсем уж не остановиться, но ма-шину вдруг повело, она грузно завиляла и пошла бо-ком-боком-боком, словно краб по камню. — «Вечерело. Серенький дымок… — затянул жалоб-ным высоким голоском Работодатель, нежнейшими движениями руля выправляя занос, — …таял в розовых лучах заката…» Каждый раз, когда они попадали на трудную, непро-езжую или опасную дорогу, Работодатель принимался петь и песни его всегда были в этом случае жалостли-вые, странноватые и, как правило, совершенно незна-комые. — «…Песенку принес мне ветерок, милая, что пела ты когда-то…» Вляпаемся сейчас в какой-нибудь «Мерседес», думал Юрий, окаменело уставясь в роскошные красные фона-ри впереди ползущей иномарки. Вовек не расплатим-ся… Или в нас кто-нибудь вмажется, мэн крутой. С тем же результатом… А в кювет не хочешь? Хорошие кюве-ты, многообещающие, двухметровой высоты… (И серые подслеповатые равнодушные домики по пояс в снегу, справа и слева от дороги. И заснеженные мерзлые де-ревца. О, этот свинцовый идиотизм деревенской жиз-ни!..) Машину снова повело и снова без всякой видимой причины. Юрий еще крепче вцепился в скобу правой рукой, а левой уперся в Торпедо — для прочности. «Для

63 прочности, для легкости и для удобства стекания кро-ви», — пронеслось через сознание ни с того ни с сего, а Работодатель все тянул заунывно, все страдал, все жа-ловался: «Где ты и в каких теперь краях… я тебя так часто вспоминаю…» Они ехали уже больше часа. Сделалось темно. Встречные огни слепили, а лед на дороге выглядел так, словно это была не дорога, а замерзшая река. Белая крупа поземки металась в лучах фар. Сзади чудовищ-ный автобус-междугородник грозно и опасно нависал, сверкая огнями, повисел минуты две, а потом вдруг тя-жело выдвинулся и угрюмо пошел на обгон. Юрий стиснул зубы. Давай-давай, железа много. Обгонялщик тоже мне нашелся… Автобус шипел и ревел, повиснув теперь уже слева, а Работодатель замолчал и совсем окаменел за рулем — он еле полз по самой кромке шос-се, не решаясь ни поддать газу, ни — упаси господь — затормозить. Потом созвездие красных и желтых огней вместе с огромной кормой сухопутного дредноута, обросшей грязной снежной коростой, ушло вперед, повисело не-долго рядом с приплюснутой (казалось от ужаса) ино-маркой и окончательно погрузилось в ночь и метель. — «Гвоздики алые, багряно-рдяные дождливым ве-чером дарила ты…» — с облегчением затянул Работо-датель, несколько раздервенев душой и телом. Эту песню Юрий знал, а потому с готовностью и эн-тузиазмом тут же подхватил вторым голосом: — «А утром снились мне сны небывалые, мне сни-лись алые в саду цветы…» В лучах фар впереди сверкнул синий указатель «М. Мотовилово 6 км». Работодатель снизил скорость до минимума и с величайшими предосторожностями по-вернул направо (хорошо хоть, что не налево!), на заме-тенную девственным снегом дорогу с неглубокой коле-ей. По обеим сторонам здесь высились восхитительно безопасные сугробы, за сугробами чернел шатающийся под ветром кустарник, а в лучах фар, слава богу, теперь не было ничего, кроме столбов крутящейся снежной крупы и серебристо-черной пустоты.

64 А если встретите ее на воле вы, То не старайтеся собой увлечь — Здесь, за решеткою, в темнице каменной, Лишь я любовь ее могу сберечь… С последними словами этой древней тоскливой пес-ни, сочиненной, говорят, знаменитым тюремным бар-дом еще времен Великих Посадок, подъехали они к на-стежь распахнутым, с покосившимися створками воро-там в дощатом высоком заборе. Забор уходил вправо и влево в непроглядную вьюжную тьму, так что видна была лишь пара десятков метров облезлых досок с уныло провисшей колючкой поверху. Обширный двор внутри изгороди был пуст. В глубине светился разно-цветными зашторенными окнами трехэтажный пло-ский дом с заснеженными автомобилями у подъезда. Отдельные деревья собирались справа и слева от дома в какое-то подобие лесочка. А под одиноким фонарем по-среди двора стоял засыпанный снегом ссутулившийся человек в балахоне до пят с капюшоном (словно солдат с верещагинского триптиха «На Шипке все спокойно»), и носился вокруг него, волоча за собою поводок, пятни-стый фокстерьер, похожий как общим видом, так и ма-нерами своими на сосредоточенно энергичного кудря-вого поросенка. В светлом и пустоватом вестибюле висел некий не-знакомый, но крепкий дух, не больничный какой-то, скорее, зоологический или ботанический, а может быть, просто сердечных капель в смеси с легким, словно бы мерцающим, запашком какого-то неопределенного говнеца. Тетка в зеленом халате сидела неподвижно в углу со шваброй поперек колен и с белым жестяным ве-дром у ноги — без всякого интереса смотрела на них и молчала. За регистрационной стойкой никого не было, и никто даже не попытался остановить их, когда они — Работодатель решительно впереди, Юрий, озабоченно насупившись, следом — пересекли помещение и углу-бились в коридор, подсвеченный голубыми газосвет-ными трубками. Работодатель, видимо, уже бывал здесь, но ориен-тировался не так чтобы очень. Сначала он (поминутно

65 поглядывая на часы) поднялся на третий этаж, ткнулся в какой-то сумрачный прокуренный кабинет без людей и без света, потом, поминая черта, снова спустился на второй, прошелся, читая таблички на дверях, вдоль все-го коридора до самого застекленного тупика, за кото-рым ничего уже не было, кроме метели и тоскливо рас-качивающихся деревьев, резко повернул направо в не-приметную дверь без всяких надписей и указателей и по слабо освещенной узенькой лестнице снова поднял-ся на третий этаж. Все это время Юрий следовал за ним молча и беспрекословно, дивясь только странным по-рядкам в этом странном доме престарелых: пустота-безлюдье, как в заколдованном царстве, везде понаты-каны волосатые пальмы в толстых бочках и — тишина, словно в храме божием. Впрочем, дальше пошло еще страннее. Они вошли без стука в стеклянную, но закрашенную белой краской по стеклу дверь с табличкой (которую Юрий прочитать не успел: что-то вроде «дактилоскопия» или «отола-рингология» промелькнуло и в памяти не задержалось). За дверью оказалась комнатушка-стол, стеклянные стеллажи (с лекарственными пузырьками) справа-слева, страшноватые медицинские схемы-расчлененки развешаны по стенам. За столом читал газету «Коммер-сантЪ» человек в белом несвежем халате, похожий на кого угодно — на палача, на мясника, на гардеробщика, но никак не на врача и даже, пожалуй, не на санитара. Газету он тотчас же опустил и отложил в сторону, а сам стал смотреть на вошедших светлыми редко мигающи-ми глазами — круглоголовый, коротенькие волосы бе-лобрысым ежом, тяжелая челюсть и массивные плечи профессионального вышибалы. — Алексей Матвеевич нам назначил, — поспешно сообщил ему Работодатель с некоторой даже (как Юрию показалось) угодливостью и снова поглядел на часы. — Романов, Павел Петрович. Контора «Поиск-стеллс». Плечистый доктор опустил глаза, разбросал тол-стым пальцем на столе беспорядочные бумажки и тем же пальцем повел сверху вниз по какому-то явно спи-ску. Видимо, обнаружив там царственные ФИО Работо-

66 дателя, он легко поднялся и, подойдя к дверям в глуби-не кабинетика, два раза деликатно стукнул костяшками пальцев по филенке. Никто и никак ему вроде бы не от-ветил, но он легонько толкнул дверь и сделал Работо-дателю приглашающий жест: прошу. Они вошли. Войдя, Юрий сразу же ослеп, обомлел и покрылся нервическим потом. В помещении стояла тьма и оглушающе горячий воздух, словно в деревен-ской бане по-черному. Освещена была только неестест-венно белая постель со скомканными простынями и че-ловек посреди этих простыней — вернее нижняя поло-вина человека: ноги в кальсонах, босые и словно бы не-живые, словно бы брошенные кое-как кем-то посторон-ним. — Чего ж ты опаздываешь, голубок? — проскрипел из темноты сварливый голос. — Сказано было, как? Сказано было: с четырех до пяти. А сейчас сколько? — Голос был с неприятной то ли трещинкой, то ли хри-потцой — слыша его, мучительно хотелось откашлять-ся. — Мы так с тобой не договаривались. Сейчас вот от-правлю тебя в обратный зад и буду в своем праве! Работодатель, ничего на этот внезапный выговор не отвечая, извлек у себя из-за пазухи давешний зеленый пакетик, перетянутый резинкой, и аккуратно положил его на прикроватный столик среди стаканов, бутылок, бокалов и тарелок с засохшими объедками. — Хм… — неприветливый человек в кальсонах не-медленно смягчился. — Ладненько, — сказал он тоном ниже. — Плюнули и забыли. Что так задержался? Доро-га плохая? — Гололед, — подхватил Работодатель как ни в чем не бывало. — Еле добрались, честное слово. Думал, ра-зобьемся… — Не тот первый прибежит, кто быстрее бежит, — произнес хозяин постели назидательно, — а тот, кто раньше выбежит! Раньше выезжать надо было, тогда бы и не опоздал. Тогда бы и меня, старого человека, не заставил бы нервничать… — Виноват, Алексей Матвеевич, — сказал Работода-тель смиренно. — Более не повторится.

67 — Уж я надеюсь! — сказал хозяин заносчиво и спро-сил с отчетливой неприязнью в голосе: — А это кто с тобой? Он — с тобой, я полагаю? — Со мной, со мной, — успокоил его Работода-тель. — Это мой сотрудник. Юра его зовут. Он будет вас записывать, Алексей Матвеевич. Для истории. — Ха! «Истории для истории». Отчегё же. Можно и для истории, это значения не влияет… К этому моменту Юрий уже попривык к темноте и стал помаленьку разбираться в обстановке Теперь он видел, что комната велика (дальняя часть ее, та, что за кроватью, совершенно скрывается во тьме), есть по-близости, слева, большой овальный стол со стульями вокруг, какие-то циклопические не то шкафы, не то бу-феты вдоль стены… толстый ковер под ногами… чер-ные квадраты окон, плотно закупоренных мохнатыми шторами… Все это было странновато (для дома преста-релых), но страннее всего смотрелся (в рассеянном от простынь свете) все-таки сам хозяин: поблескивающий голый череп, обросший по бокам косматой черной во-лосней, косматая борода во все стороны, огромные чер-ные очки на пол-лица (такие в начале века называли «консервами») — он мучительно напоминал кого-то, какого-то всем известного и крайне неприятного чело-века, и спустя немного Юрий понял — кого: перед ним возлежал на разобранной постели чеченский бандит и террорист Салман Радуев, лично-персонально, без свое-обычной, правда, боевой фуражки с длинным козырь-ком, но зато — в кальсонах. Потрясенный этим своим маленьким открытием, Юрий упустил сам момент представления, поклонился неловко и не вовремя и принялся расстегивать на себе куртку, одновременно озираясь в поисках подходящего седалища. Ан не тут-то было! — На пол садитесь, на пол! — распорядился бандит, он же террорист. — На ковер! Ковер хороший, удобный, садись на попу… И раздеваться не велю! Нечего тут у меня блох трясти. Совсем уже ошеломленный Юрий замер с пальцами на последней пуговице, а Работодатель — ничего: тут же, не говоря лишнего слова, скрестил свои длинные

68 ноги и ловко уселся по-турецки в двух шагах от крова-ти, ничуть не смущаясь того обстоятельства, что голова его теперь оказалась как раз на уровне хозяйских каль-сон. Юрий все еще колебался, но тут Работодатель так глянул на него (снизу вверх), что пришлось немедленно опуститься на корточки, а потом и перейти в позу лото-са — преодолевая хруст в суставах и мучительные боли в нерастянутых, совсем не приспособленных к таким внезапным подвигам сухожилиях. А странный (и страшный) хозяин уже говорил, слов-но с утра еще дожидался, никак все дождаться не мог и вот еле-еле дождался наконец такой редкой и желанной возможности. Его словно прорвало. Он говорил непре-рывно, жадно, но на редкость сбивчиво, перескакивая с одного на другое без всякой видимой системы, и спер-воначалу очень трудно и даже почти невозможно было понять: о чем это он? О ком? О каких местах и време-нах?.. …Палата у них была огромная, широкая и длинная, может быть, старинная казарма или царских еще вре-мен казенная больница: высоченные сводчатые потол-ки, полы, выстеленные расписным кафелем, тюремного вида окна — высоко, три с лишним метра, над полом — и забраны двойной решеткой — одна изнутри, а другая снаружи, по ту сторону стекла. Шестьдесят восемь кой-ко-мест, и почти все время — полный комплект нашего брата: шесть десятков гаврилоидов в возрасте от шест-надцати до шестидесяти. …Холодно всегда было в этой палате, вечно они там все мерзли, как плешивые собаки, а им говорили: так и положено, цыц!.. Холодина, скучища, никакого женского персонала, санитары — сплошь мужики, солдатня, да еще и кормили впроголодь: «пятый стол», кашки-машки-какашки, а мясо вареное — по большим только праздникам: на октябрьские, да на майские, да на Но-вый год. Но кровати были — хорошие, с пружинными матрасами, деревянные, и чистое белье всегда, меняли два раза в неделю, халаты теплые, фланелевые, с полос-ками, кальсоны и рубахи, правда, похуже, чем здесь, солдатские, проштемпелеванные: «Шестое Особое

69 Управление ННКВ». А что это за ННКВ — неизвестно, и никогда не было известно никому… …Главное, от скуки все подыхали. Книжки читать — не тот был контингент, чтобы книжки читать. Прогулок не положено. Оставалось одно: перекуривать да языки чесать. Их всех, конечно, предупреждали строго, чтобы не трепались между собой. «Враг, блин, подслушивает». Но как тут можно было удержаться? И о чем еще людям разговаривать, кроме как о своих мучениях. Опять же — все ведь кругом свои. Какие тут могут быть, к растакой матушке, враги, когда я — питерский, а Вован Кривоно-гий — из Чкалова, а Толька Лапай — вообще даже из лагеря, сука приблатненная… (Все это смотрелось почти как в нездоровом сне. Или вдруг налетало иногда, что это все на самом деле театр. Тихая тьма. Неестественно резко освещенная сцена. Гениальный, ни на кого не похожий актер на этой сцене… бесконечный и нарочито бессвязный мо-нолог его, почти без жестов и совсем без мимики… Мертвенная неподвижность театра абсурда, и только — вдруг — время от времени, без приказа, без намека да-же на какое-то распоряжение, беззвучная, словно тень, и бессловесная, как призрак статиста, — женская фигу-ра появляется по ту сторону постели, едва видимая в темноте, но в черном непристойно тонком платье на голое тело и подает диковинному этому рассказчику очередной бокал с темно-вишневым питьем… И — адо-ва жара, воздух в легких, кажется, уже шипит, но поче-му-то все время мерзнет вытянутая — с диктофоном — рука…) …Один был — кавказец, то ли грузин, то ли осе-тин — он всегда молчал, а когда обращались к нему, только буравил в ответ поганым черным взглядом, так что и не порадуешься, бывало, что затеялся с ним раз-говаривать. Он круглые сутки только спал да жрал, кормили его отдельно от нас, держали на особой диете, но он не толстел и всегда был голодный, как волчара, смотреть было страшно, как пожирает он курятину вместе с костями или ложкой гребет свою кашу — ни крошки никогда после него в тарелках не оставалось, а пайку ему давали двойную, а может быть, и тройную.

70 Ну, и недаром, конечно. В этом мире ничего даром не бывает. Его брали на процедуры не часто, раз, много два раза в неделю, но уж обратно привозили на каталке, сам идти не мог, и черно-синий становился он после этих процедур, что твой удавленник. Полежит пластом (тихо, без звука, даже дыхания, бывало, не слыхать) сутки, и снова — как зеленый огурец… И вот однажды вечером, все уже помаленьку спать укладывались, разговоры сворачивали, затихали один за другим, он вдруг под-нялся с койки, огромный, как статуя какая-нибудь, и пошел, пошел, пошел, ни на кого не глядя, к выходу, где дежурный сержант задницу свою просиживал, в носу ковырял от скуки. Сержант этот вскинулся было (тоже не цыпленок, к слову сказать, мужик ядреный, как сей-час говорят — накаченный), но он его с дороги смахнул, как хлебные крошки со скатерти смахивают, — сержант этот без единого пука загрохотал по кафелю по проходу между койками да так и остался лежать, как Буратино, до поры до времени. А он, прямой, как шкаф, вышел на коридор, грохнуло там что-то, заверещало, будто кошку прищемили, и — все. Больше мы его не видели никогда, как не было человека… Да и был ли он человеком вооб-ще? Не знаю, судить не берусь. То есть поначалу-то был, конечно, как все, но вот что они потом из него сделали? Это, знаешь ли, вопрос! …Был еще такой Костик, Костя Грошаков — малень-кий был шмакодявчик, черненький, армянчик такой… На самом деле, никакой он был не армянин, но как при-липло к нему с самого начала «Карапет» да «Авансе», так уж и не отлипло до самого конца. Так вот с ним что сделали? Он ходить перестал. То есть в туалет. Ни пи-сать, ни по большому делу. Совсем. Месяц не ходит, вто-рой не ходит. Все это уже заметили, ржут, жеребцы, шу-точки отстегивают, а чего тут смешного? Представля-ешь, на подводной лодке — экипаж, которому гальюн не нужен? Или космонавты, например? Полезная вещь, и ничего смешного… Потом его от нас перевели. Поче-му? Куда? Зачем? Явился однажды с процедуры, собира-ет личные вещи и объявляет: прощайте, ребята, пере-водят меня от вас, не поминайте лихом. Причем весе-

71 лый весь, будто орден ему дали. Да и мы, надо сказать, тоже не слишком огорчились: пахнуть от него стало не-хорошо последнее время, карболовкой какой-то, хими-ей, причем особенно сильно — к вечеру… (Странное дело! То ли адский черный жар, исходя-щий из глубин помещения, был тому виною, то ли про-тивоестественный холод, почти мороз, которым веяло от клиента, то ли сам клиент, окоченелый в неподвиж-ности, оскаленный, заросший косматым волосом полу-покойник, то ли надтреснутый голос его… а может быть, манера говорить… а может быть, именно то, что он рассказывал. Все это создавало ощущение ирреаль-ности и невозможности происходящего, атмосферу удушающего малярийного кошмарчика… И еще была в этой атмосфере — почему-то — вялая, серая угроза и необъяснимая опасность, словно не человек был перед тобою, непонятно почему словоохотливый рассказчик, а невидимая бормочущая толпа… Почему толпа? При чем здесь толпа? Наверное, при том, что толпа людей — это уже не люди, это тоже такое особенное опасное жи-вотное, непредсказуемое и неопределяемое, никакого отношения не имеющее ни к человеку, ни к человече-скому.) …В большинстве своем были они все самые обыкно-венные на обыкновенных. Ширяли их какой-нибудь дрянью по три раза в день, растягивали на станках из металлических серебристых трубок, крутили на этих станках разнообразно, пока кости из суставов не вы-ползут… поили микстурами, таблетки заставляли гло-тать по пригоршне в день… держали — кого в полной темноте, кого, наоборот, при ярком свете, на жаре, а ко-го в ванной со льдом… Варили. Бля буду, варили — вкрутую! Сам видел: в таких специальных чанах… Мне однажды две кишки сразу засадили — одну в глотку, другую — с нижнего конца, и так вот я и пролежал врастопырку чуть ли не полдня, думал, богу душу отдам совсем… Тольку-Лапая кусали змеей, красной, живой, настоящей, он потом бредил всю ночь — про баб… Мы от всех этих процедур блевали, дристали, мочой исхо-дили, по сто раз в ночь бегали, волдырями шли по всему телу, кто — желтел, как при печенке, кто, наоборот,

72 чернел, словно последний пропойца… Но, в общем-то и целом, оставались мы, как нас бог создал: дураки умнее не становились, а умные — глупее. Не менялись мы, и ничего с нами не происходило такого, о чем стоило бы поговорить за полбанкой вечерком. А нам и плевать! Денежки капают, каждый месяц — пять кусков на книжку, причем книжки эти — именные и всегда при нас. А время было тогда какое: «Москвич», «горбатый», стоил тогда в магазине пять с половиной тысяч, сво-бодно, а «Волга» — двенадцать… Не было тогда «Вол-ги»? Ну значит, «Победа» была, какая тебе разница?.. Так что за такие-то денежки мы и по три кишки при-нять в себя были готовы, и даже с благодарностью, бы-ло бы куда вставить. Между прочим, никого из нас сил-ком туда не затаскивали — все добровольцы, все как один: «За Родину, за Сталина!»… …Главный у них был — маленький, толстенький, ро-зовый, чистенький такой, хорошо отмытый боровок. Волосы всегда прилизанные и словно бы мокрые, как из душа, на носу — пенсне, лапки белые, слабые, он их держал всегда одну на другой поверх брюшка, а брюш-ко вечно у него торчало из распахнутого халата. И усики квадратные под носом. Смешной такой, безобидный че-ловечек. Зайчик такой. Но — видел насквозь. «Опять мастувбивовал, павшивец!..» Тоненьким своим против-ным голоском и с таким к тебе отвращением, будто ты куча говна. «Я тебя пведупвеждал или нет? Не давать ему мяса, павшивцу, до самых октябвьских…» Не знаю, что другим, а мне он всегда говорил, когда меня наиз-нанку в процедурной выворачивало: «Тевпи, казак, атаманом непвеменно будешь. Бегать будешь, как Нув-ми, а забивать будешь, как Бобвов». Бобров — это было понятно, экстра-форвард был тогда в ЦДКА, а Нурми — бегун какой-то, по-моему, финский, а может быть, и шведский… (Работодатель слушал его, словно древнего скальда, поющего ему Эдду Младшую в самопальном переводе на солдатский, но иногда вдруг врывался в паузу и при-нимался одолевать вопросами. — А как была фамилия Тольки-Лапая?

73 — Тольки-то? Лапая? Хрен его знает. Не помню. Мо-жет быть, Лапаев? Или Лапайский какой-нибудь… — А за что он сидел? — За кражу. Корысть наживы. Квартиру какую-то обнес и сразу же сел, расп. дяй с Покровки, даже про-спаться ему менты не дали. Пятерку отхватил, а выпус-тили через два года — за примерное поведение и как социально-близкого. — Питерский? — Ну. С Нейшлотского. Я там с ним потом бывал. Не знаю только, сохранился этот переулочек сейчас или уже нет — там большая стройка, помню, происходи-ла — гостиницу строили, «Ленинград»… — А Главного как звали? — Слушай, настыряга, я ж тебе уже все это объяс-нял… — Ну, а вдруг вспомнили. Неделя ведь прошла. — Не могу я вспомнить того, чего не знаю и не знал никогда. Объясняю еще раз: солдатики звали его «това-рищ полковник». Холуи, в глаза, — то же самое. А между собою называли его «Главный» или — «Папаша»…) …Точно помню, случилось это седьмого марта. Я проснулся — меня кто-то трясет за плечо. А я после вчерашнего сеанса совсем больной, ничего не сообра-жаю и перед глазами — как тюлевая занавеска. А это меня расталкивает Толька-Лапай, очи, как плошки, не бачут ни трошки: вставай Алеха, надо когти рвать, ни-кого уж не осталось. «Как не осталось!?» А палата и в самом деле — пустая, никого нет, и койки не застелены, все брошено, как на пожаре. Я вскочил, а одежи-то нет! Не положено одежи. Белье да халат с тапочками. Куда в таком виде? А от нервов зуб на зуб уже не попадает. Ки-нулись мы с Толиком на выход — везде пусто! В опера-ционной — пусто, в перевязочных — пусто, в процедур-ных — пусто, в комнате отдыха — пустота, на постах — никого… Выскочили в вестибюль — огромный, что твой вокзал, и опять же никого нет, только дверь выходная на сквозняке хлопает. И вот тут у меня наступило пом-рачение рассудка. В глазах сделалось темно, и я все за-был. Помню какой-то переулок булыжный… старые, об-

74 лупленные, ободранные дома над головой… старуха ка-кая-то черная на меня смотрит из подворотни… А когда полностью очухался, оказалось, что я уже на Толиковой малине, среди воров и бандитов… ну, это уже не так ин-тересно. …Что ты! Были очень странные! Например, помню, были двое… Один — мальчишка совсем, лет шестнадца-ти — я и сам был тогда сопляк, но он даже мне пацаном казался, абсолютным шкетом. Звали его Денис, фами-лию не помню, а вернее сказать — не знаю. Лопоухий, шея — с палец толщиной, ручки тощие, а лапы красные, как у гусака, и здоровенные. Щенок… А второго мы зва-ли все Сынуля. Не знаю уж, чей он там был сынуля, но его сам Главный так звал: «А тепевь, сынуля, довогуша моя, займемся вами певсонально…» Так вот этих двоих мучали совершенно особенным образом. Вообще-то, что именно с ними делали, я не знаю, и никто из нас этого не знал. Они кричали. День и ночь кричали, по несколь-ку суток подряд. Врачи около них бегают, перекошен-ные, со шприцами, с капельницами, туда-сюда, отгора-живают их от нас в дальнем конце, да что толку — они же кричат, в полный голос, до смертного хрипа… Тогда их стали вообще увозить и держали где-то вдалеке, аж за второй процедурной, но, бывало, лежишь пластом в первой процедурной с кишкой в этом самом месте и слышишь, как он там криком кричит через четыре сте-ны и коридор. Не понимаю, как такую муку можно было переносить, и однако же, ничего — переносили как ми-ленькие. Человек — он на все способен. Пять дней во-пит от непереносимой боли, пусть даже и в полной бес-сознанке, а потом сутки проспится — и снова как зеле-ный огурец. Только не помнит ничего, что с ним было эти дни… Я говорил тебе, что из них хотели там сде-лать? Нет? Ну и правильно поступил: нечего об этом трепаться. Вдруг правда? Не дай бог, если правда… — …А про дом, в котором вас держали? Про само здание? Неужели ничего не помните? — Ничего. И не то чтобы не помню — не знаю. При-везли меня туда ночью, в закрытом фургоне… помню: какой-то двор, дождь проливной, черные стены вокруг,

75 ни одного окна горящего… Даже сколько этажей там было, и того не скажу — не знаю. Загадка, полная тайн… — А на прогулку вас никогда не выводили? — Какая прогулка, милок? Когда? Между процеду-рами? Так между процедурами ты спишь нездоровым сном и смотришь кошмары про баб… Вот что я очень хорошо запомнил, так это вестибюль. Бывал на Витеб-ском вокзале? Так вот точно такое же зал, кафель двух-цветный под ногами, потолок застекленный, и какие-то, вроде железные, ажурные решетки по стенам…) …Вместо прогулок были у них заведены регулярные встречи с товарищем оперуполномоченным. Два раза в неделю плюс как потребуется. Кто что кому сказал, ко-гда, зачем и кто при сем присутствовал. Обычная систе-ма, очень удобная, между прочим, для сведения личных счетов. В Библии как сказано? Око за око, блин, зуб за зуб. Я человек мирный, но задевать меня никому не со-ветую. Морды бить — это занятие для слабоумных. Я тебя помимо морды твоей так вдарю, что всю жизнь помнить будешь и десять раз задумаешься, чем меня в другой раз задеть… …Нет, ни с кем он из них не видится. Откуда? Столь-ко с тех пор прошло! Был, правда, интересный случай: приходит один, приводит свою, говорит, жену. Бабе лет пятьдесят и еще с довеском, а ему от силы лет тридцать, ну пусть даже тридцать пять. Баба красивая, надо при-знаться, но совсем плохая… ладно, не об том речь. А я смотрю не на нее, я смотрю на него и глазам своим не верю: Дениска. Один к одному, в натуральную величи-ну. «Дениска! Браток! Не узнаешь?» Он смотрит бес-цветными глазами: ошибаетесь, говорит, я вас не знаю. «Как так не знаешь!? Денис?» «Денис». «А я Лешка-Колошка! Лабораторию помнишь?» Нет, не помнит он никакой лаборатории, плечами только пожимает. «И Сынулю, что ли, не помнишь?» И Сынули никакого не помнит… Вижу же, что врет нагло, в упор, но ничего по-делать не могу. И, главное, не понимаю: почему? Почему не признается? Боится? Так сколько лет прошло, никто ничего давно уже про те дела не помнит… Я даже злить-ся на него начал: «Не понял, говорю, чувства юмора! Те-бе что — мозги в голову ударили?..», но очень быстро

76 спохватился: какой Дениска? Дениске сейчас под семь-десят должно быть, старый должен быть пердун, вроде меня… Родственник, может быть? Сынуля?.. Не призна-ется и как сынуля. Полностью проглотил дар речи. Лад-но, я от него отстал, а потом, много спустя, подумал: не-ужели же и на самом деле получилось у Папаши? Неу-жели же он с тех пор так и не стареет, а злобу на меня держит, что я тогда про них с Сынулей куму доложил?.. …Что-то там произошло между ними. Что-то небла-говидное, стычка какая-то. Что-то он случайно подслу-шал: как они орали друг на друга в курилке, ослепшие и оглохшие от собственной злобы — куренок этот, мало-летка, Денис, и Сынуля, человек уже на возрасте, солид-ный, казалось бы, не из крикливых, высокомерный ба-рин, седой, плешивоватый, с огромным родимым пят-ном на ползатылка… Он подслушал и, видимо, стукнул на них куму, не по злобе даже, а просто, чтобы барин этот не слишком много о себе воображал, буржуй недо-резанный… А спорили они о товарище Сталине, причем произносились какие-то странные, несусветные слова: «вытяжка из грибов жоучжи», «настойка на фиолетовых муцзинь», но это еще ладно, китайская медицина, а там были слова и похлеще: «мучения нечеловеческие», «проклятия», «бессмертие»… Совершенно несвязная, не в лад, невпопад, история (как обычно) без начала, без конца, и Юрий не успел даже толком зацепиться вниманием за эти примеча-тельные слова о «родимом пятне вползатылка», как хо-зяин неожиданно, сам себя оборвав на полуслове, за-скрипел вдруг почти с надрывом: — Все, все, все! Валите отсюда. С песнями. Сеанс окончен. Какать сейчас буду. Хотите полюбоваться, как паралитик какает? Зрелище, достойное кисти пера. Самсон, раздирающий пасть манекену-пис… И тут же ниоткуда, нипочему, без зова, без приказа, неслышно, появилась дебелая красавица в неприлично прозрачных шелках; и сам собой включился, засиял вдруг спектральными красками гигантский безмолв-ный телеэкран у левой стены; в руках у красавицы об-наружилось вдруг бело-фарфоровое чудо сангигиены; жаром пахнуло из черных недр комнаты совершенно уж

77 нестерпимо, и Юрий, рта не успев захлопнуть, обнару-жил себя в медицинском предбаннике, в атмосфере бо-жественной прохлады и внезапной безопасности, и де-журный вышибала за столом показался ему старинным и до слез добрым знакомцем… В машине они некоторое время молчали, и хотя до-рога была по-прежнему дрянь, Работодатель не пел, а только тихонько посвистывал сквозь зубы. Потом Юрий вытянул из-за пазухи диктофон, отмотал немного назад и послушал неприятный голос с трещинкой. — Как он тебе? — спросил Работодатель. — Нормально. Четыре балла. Даже четыре с плюсом. — Но один-то раз он точно наврал? — Пожалуй. Как он остался в пустом здании. — Именно, — согласился Работодатель с удовольст-вием. — И знаешь, почему я догадался? В прошлый раз он мне эту историю совсем по-другому рассказывал: будто его вывезли в крытом фургоне за город и там вы-бросили, прямо в снег… — Угу. И еще эта история про Дениску… который к нему пришел со своей женой… — Ну? — Тоже какая-то… неубедительная… Подвирает он там, не пойму только в чем… Ладно. Слушай, ты что, много раз с ним уже общался? — Да. Сегодня — в третий раз. — И что, он так и не вспомнил, как звали этого… ну… Сынулю этого? Барина? — Силецкий, — быстро ответил Работодатель, и сразу сделалось очевидно, что врет. Он и сам это понял, засмеялся и сказал: — Не вспомнил. Или не захотел вспомнить. В самом деле, клянусь… А почему ты спра-шиваешь? — У меня знакомый есть, — сказал Юрий по воз-можности небрежно. — У него тоже такое же вот пятно на ползатылка. — Да? — Работодатель быстро на него покосился. — И сколько же ему лет, знакомому твоему? — спросил он, тоже небрежно. — Лет шестьдесят, наверное. Или шестьдесят пять.

78 — Нет. Это не тот. Не получается. Тому должно быть сегодня лет сто и еще с хвостиком. — Он снова посмот-рел, на этот раз откровенно пристально. — Хотя вооб-ще-то, с другой-то стороны, если подумать… Познако-мишь? — Вряд ли, — сказал Юрий, спокойно выдерживая его знаменитый взгляд. — Зачем это тебе? Только зря тревожить старого человека. Работодатель промолчал. Юрий достал второй дик-тофон, секретный, проверил запись — здесь тоже все было в порядке. Ладно, подумал он. Потом. Все потом. Не хочу сегодня думать вообще. Ни о чем. К чертям. — А кто он вообще такой, этот твой Алексей Мат-веевич? — спросил он. — Как? Ты так и не понял? Это же Алексей Добрый. Великий целитель. Ты что, газет не читаешь? — Не читаю. И радио не слушаю. — И рекламу тебе в ящик не бросают? — И рекламу не читаю. И телик я не смотрю. Серый я, чего и тебе от всей души желаю… А от чего он исцеля-ет? — От всего, — сказал Работодатель тоном щедрого хозяина. — И на хрен он нам с тобой сдался? — Не нам, — сказал Работодатель. — Это — заказ. — Какой заказ? — Выпотрошить. Он много чего знает, этот Лешка-Колошка. Ты же сам видел. — А кто заказчик? Работодатель ответил не сразу, но все-таки ответил: — Аятолла, — сказал он. — Извини. Опять Аятолла, хотел сказать, но, конечно, не сказал Юрий. Неужели не понятно, что — нельзя. Опасно. Да и попахивает. Баксы не пахнут? Еще как пахнут. Если принюхаться. Но если не принюхиваться специально, тогда, разумеется… Тогда не пахнут. Я не хочу работать на Аятоллу, понятно тебе? На Павла Петровича Романо-ва — с удовольствием. На себя, любимого, — пожалуй-ста. А на Аятоллу не хочу. Тошнит. И не только от стра-ха.

79 Они уже въезжали в город, белый от свежего снега и черный от теней, ртутного света и мокрого асфальта. «А за окном белым-бело, это снегу намело… А за окном черным-черно, это ночь глядит в окно…» Работодатель остановился у подвальчика «24 часа», не сказав ни единого слова в поучение, отслюнил ше-стьдесят баксов двадцатками и умчался, сделав на про-щанье ручкой. «До завтра. В десять ноль-ноль, как штык, на рабочем месте — будем потрошить еще одно-го дяденьку с бородой…» Да хоть с рогами. Юрий спус-тился в подвальчик и набрал там на сорок баксов вся-кого. (Все в подвальчике были его старые знакомые и принимали у него хоть баксы, хоть дойчемарки, хоть юаровские рэнды — по специальному курсу, разумеет-ся, но такова уж се ля ви…) Руки у него были (на американский манер) заняты двумя титаническими пакетами, и, чтобы не рисковать драгоценными бутылками, он, добравшись до двери дома, нажал на кнопку звонка подбородком. Жанка, слава богу, прискакала тут же, распахнула дверь, и он по квадратным глазам ее моментально понял: что-то не так. — Что? — Вадим там твой… — сказала Жанка тихонько и как бы с испугом. — Знаешь, он, по-моему, совсем не в себе, честное слово. — О господи!.. — сказал Юрий, но более с облегче-нием, нежели с раздражением или неудовольствием. Вадим, как вернулся из своей дурацкой экспедиции на Северный Кавказ, так с тех пор и пребывал в состоя-нии для него совершенно необычном. Он стал какой-то тихий, невзрачный, незаметный — до такой степени, что порой казался даже вовсе невидимым простым гла-зом. Он, впрочем, и раньше был таким довольно-таки малопримечательным, но теперь его словно стерло, как старый пятак. Он стал стариком. И кто-то из ребят от-метил (с некоторым даже испугом), что Вадим теперь временами поразительным образом теряет контроль над своим лицом и становится тогда вообще похож на растерянного и даже угодливого старичка-бомжа. «Да что с тобой, скотина? — спрашивали его. — Что у тебя

80 болит?..» Он вяло огрызался цитатами из телевизион-ных реклам. Мариша, не выдержав этого зрелища рас-пада и деградации, затащила его в знакомую частную поликлинику, где, впрочем, нашли его физически здо-ровым, но психически подавленным (что и без них было всем очевидно) и порекомендовали курс каких-то сво-лочных инъекций, от которых Вадиму, кажется, стало только еще хуже. Сейчас он спал в кресле перед включенным — без звука — телевизором, и лицо его было еще более жал-ким и убогим, чем обычно, рот полураскрыт, а опущен-ные серые веки судорожно подергивались. Юрий обню-хал его — спиртным не пахло. Ладно, пусть дрыхнет. Пока. А там посмотрим. Он вернулся в кухню, где Жанка уже орудовала во-всю — шуршала замаслившейся оберточной бумагой, вскрывала пакеты, раскладывала снедь по тарелкам, что-то там нарезала — розовое и жирное, хлопала холо-дильником, брякала вилками-ножами — тоже, видимо, проголодалась, старушка моя, и взалкала выпить. (Ин-тересно, можно так сказать: взалкала выпить?) Ему ос-тавалось только откупоривать бутылки и готовить джин-тоник, первую порцию, самую смачную. Шпокну-ли взламываемые баночки тоника, зазвенел лед в про-зрачной синеве божественного напитка, они чокнулись толстыми стаканами и выпили, и сразу же в усталой го-лове весело зашумело, и мир сделался вполне прием-лем, и даже более того — уютен и хорош. Мир стал добр, но требователен — срочно требовалось повторить… Когда зазвонил телефон, они были уже целиком от мира сего — добры и дьявольски хороши. Жанка, не очень-то уверенно ступая, удалилась трепаться, как вы-яснилось, с Маришкой о какой-то кулинарии — обсуж-дался рецепт торта «Аристократ». Юрий же вдруг обна-ружил себя чокающимся с возникшим из ничего Вади-мом, который хорошенько, видимо, отоспался в мягком кресле и теперь готов был соответствовать — даже по-розовел в предвкушении. Произошел странный разговор.

81 — Ты за кого голосуешь? — спросил вдруг Вадим, тыкая вилкой в распадающийся кусок осетрины горя-чего копчения. — В каком смысле? — Ну, на выборах. — На каких выборах? — Блин. Ты что — газет не читаешь? — Да, не читаю! Не читаю я газет! Что вы все ко мне привязались? Не читаю, и вам не советую! — Я могу изменять будущее, — сказал вдруг Вадим и, сказав, выжидательно уставился. — Ну? — сказал Юрий, не дождавшись никакого продолжения. — Что — ну? Могу? Или нет? — Не знаю, — сказал Юрий честно. — Так слушай, мать твою! Я — МОГУ — ИЗМЕ-НЯТЬ — БУДУЩЕЕ. Это правда? Или нет? — Брат, — сказал Юрий. — Господи! — Он наконец понял, что от него требуется, но ведь он же ничего не мог сейчас. — Слушай, брат, давай лучше выпьем еще по одной. Ей-богу… Вадим, весь словно вздернутый — прямой, напря-женный, — смотрел на него непонимающе, а потом об-лизнул губы и расслабленно обмяк. — Ну да… — пробормотал он. — Ты же поддатый, я забыл совсем… Извини. Понимаешь, мне показалось, что я уже могу… мне спросонок показалось. Такой хо-роший был сон. ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ № 3 ГЛАВВРАЧ, ПАПАША СЫНУЛИ — Кто там у тебя все время орет? — спросил Боль-шой Начальник, болезненно от собственного вопроса перекосившись. Похоже, у него болела голова после вчерашнего. А может быть, газы совсем замучали. Он явно и откровенно страдал метеоризмом. Кроме метео-ризма, у него было еще огромное жирное лицо — репа хвостом вверх — и белесое, как репа, и с темными пят-

82 нами, словно репа эта местами подгнила. Глаза на этом лице смотрелись как некое биологическое излишество. — Испытания идут, товавищ геневал, — объяснил главврач со всей доступной ему предупредительно-стью. — Полным ходом. Не пвекващаясь ни на час, това-вищ геневал. — А заткнуть его никак нельзя? — Можно, конечно же. Но это сковее всего пов'ведит экспевименту. — Какому эксперименту? — Тому самому, товавищ геневал, — сказал главврач со значением. Репа смотрела на него, мигая человеческими глаза-ми, и находилась как бы в напряженном размышле-нии… И вдруг раздался длинный сипящий звук, и заво-няло, как в сортире. Видимо, напряжение превысило некий допустимый предел. — Я извиняюсь, — произнесла репа с простодушным облегчением. — Вам показан актививованный уголь, товавищ ге-невал, — заметил главврач, но товарищ генерал не стал развивать эту интересную тему. — Вы, доктор, уже шестой месяц эти свои экспери-менты ставите, — сказал он, перейдя вдруг на «вы». — А где результаты? — Везультаты обнадеживающие, товавищ геневал. — Вы мне шестой месяц толкуете про результаты ваши. Обнадеживающие. А где они? — Очень сложная задача, товавищ геневал. Никто вмиве… — Знаю, знаю! — Большой Начальник помолчал, а потом произнес с нажимом: — Если бы где-нибудь это умели, мы бы, товарищ профессор, и без тебя бы обош-лись. Понял? — Так точно. — Вот так. — Начальник снова помолчал, прислу-шиваясь. — А чего он, вообще-то, орёт? Непонятно. — Больно, — объяснил главврач. — А пвименять па-валлельно болеутоляющие пвепаваты… — То есть как — больно? Кому — больно?

83 — Подопытному. Добвовольцу. Это очень болезнен-ный пвоцесс, товавищ геневал… (Начальник слушал, приоткрыв рот с золотыми зубами. Белесые щеки его медленно розовели. Пунцовели. Багровели.) В этом вся пвоблема, к сожалению. Собственно, пвоцесс нами уже отваботан, по квайней мере в пев'вом пвиближении, но вот сопутствующие… Тут начальник стал окончательно цвета свежего мя-са и заорал: — Курва недобитая, картавая! — орал он. — Вреди-тель недо. анный! Б…, сука белогвардейская! Ты пони-маешь, кому ты свои препараты сраные готовишь? Ты понимаешь, кто их принимать будет, б…дина пухло-мордая, пидор гнойный, мудила, говно еврейское!.. Се-мейственность, понимаешь, развел в учреждении и вредительством занимаешься? Встать, полковник, ко-гда разговариваете с генерал-лейтенантом!.. Главврач с готовностью поднялся и терпеливо, руки по швам, слушал выговор, дожидаясь возможности оп-равдаться. Не то чтобы он привык, обычно с ним разго-варивали вежливо и даже почтительно, но этот репого-ловый пердун всегда орал, нравилось ему орать, и он всегда находил повод, к чему придраться, чтобы всласть поорать. Разрядиться. Метеоризм — поганая штука, мучительная и унижающая. И полный идиот, к тому же. Бабка говорила: на копейку луку, а на рубль бздуку — это о нем, и в прямом смысле, и в перенос-ном… Вот, кажется, и все — иссяк. Успокоился. Сейчас предложит сесть… — Садитесь, товарищ главврач, — сказал Начальник утомленно. — Вы и сами понимаете, что такое положе-ние недопустимо. Надо что-то предпринимать. — Конечно, товавищ геневал-лейтенант. Именно над этим мы и ваботаем сейчас. — Правильно. Так держать. И если нужны какие-нибудь лекарства… микстуры, препараты, немедленно докладывайте, мы обеспечим. — Слушаюсь.

84 Начальник некоторое время осторожно и даже с нежностью ощупывал себе щеки белыми золотоволо-сыми пальцами, потом спросил: — Но в основном, вы говорите, дело продвигается? — Так точно. Главная задача уже вешена. Начальник кивнул, глазки у него вдруг сделались как щелочки. — И как же эта штука у вас работает? Я никак не представлю себе, что это. Защита от болезней? Или?.. — он так и не решился выразить словами, что именно «или» и только руками показал нечто неопредленно опасное. — Я не уполномочен обсуждать эти вопвосы, — ска-зал главврач сухо и мстительно добавил: — С вами. Это произвело должное впечатление. Товарищ гене-рал-лейтенант снова пукнул — смачно, от души, и тогда главврач поднялся, извлек из стеклянного аптечного ящика тюбик активированного угля и протянул его че-рез стол. — Всячески вам векомендую, — сказал он поощ-ряюще. «В скучных разговорах о людях прошлого сокрыты тайны их великих свершений». Глава четвертая ДЕКАБРЬ. СРЕДА НОЧЬ ПАТРИАРХА «…Его зовут Стэн Аркадьевич Агре. Имя, казалось бы, необычное, но только для нашего нынешнего деи-деологизированного безвременья. На самом деле Стэн — это „Сталин-Энгельс“. У него, между прочим, был когда-то еще и старший брат, которого звали Мар-лен: Маркс плюс Ленин. А вот откуда взялась у него, со-вершенно русского человека, такая экзотическая фами-лия, мне выяснить пока не удалось. Знающие люди объясняют, что „агрэ“ на санскрите значит „первый“

85 или даже „наивысший“, по-грузински это — „вот“((„вот какой рассеянный…“), а на иврите „агра“ (ударение на последнем слоге) означает „налоги“. Вот и все, что уда-лось мне выяснить об этом предмете. То есть — ничего. …Я согласился сейчас писать о нем не потому, что испугался вас. Не надо преувеличивать. И уж, конечно, не потому, что хочу помочь вам. Вообще — не потому, что усматриваю в этом занятии хоть какой-нибудь ко-рыстный или прагматический смысл. Я начал эти за-писки потому, что, кажется, понял окончательно: после меня в мире не останется ничего, кроме этих записок. Более того: и после НЕГО самого не останется ничего, кроме этих моих записок. Да пожалуй, еще нескольких слухов, теперь уже напоминающих легенды. Да велико-го множества интервью, не дающих никакой информа-ции, а только раздражающих воображение и порож-дающих новые слухи и новые легенды. О нем до сих пор распускаются странные слухи и распространяются сочные легенды. Полагаю, в вашем департаменте их кто-нибудь старательно собирает, сортирует (высунув набок язык) и дотошно анализиру-ет. Вполне допускаю даже, что часть этих слухов приду-мана и распространена именно вами… Но две легенды я здесь приведу. Одну — потому, что она кажется мне со-вершенной, отшлифованной в пересказе до состояния готовой новеллы. А вторую — потому, что сам был сви-детелем события и имею возможность на этом примере наблюдать, как скромно-затрапезная куколка факта трансформируется в роскошную бабочку легенды. Итак, история первая. Действие происходит году этак в девяносто четвертом, не позже девяносто пятого. Идет троллейбус, по дневному времени малонаселен-ный, народ сидит. Все тихо, мирно. На заднем сиденье расположился неопределенной конфигурации дядек, про которого одно только и можно поначалу сказать, что он — с большого пролетарского бодуна. Скорее все-го, именно поэтому сидит он в полном одиночестве, и ему, видимо, скучно. И он начинает говорить, а точ-нее — возглашать. — На следующей остановке, — провозглашает он, — выйдут двое, а войдет один…

86 — А вот на следующей никто не выйдет, а войдет мама с ребенком… — А на следующей выйдут четверо, а войдут трое… На все эти объявления спервоначалу мало кто об-ращает внимание, но однако довольно скоро народ об-наруживает, что все непрошенные эти предсказания странным образом сбываются. Все. До единого. И абсо-лютно точно. — …На следующей трое выйдут, а двое войдут — мужчина и женщина. Точно. — Какая там следующая? Московский? Двое выйдут, двое войдут… Absolutely!.. Рты помаленьку раскрываются, глаза выкатывают-ся. Теперь уже все его слушают, словно какого-нибудь Жванецкого, кроме какой-то блеклой девицы, углубив-шейся в лакированный детектив. Прочие же внемлют жадно, со сладким ужасом, причем никто оборачиваться на него не рискует, только уши у всех настропалены, как у битых котов. — …А на следующей войдет один, и один выйдет. Точно: один входит (и сразу же, между прочим, со страхом настораживается — туда ли он попал и что тут за дела происходят?), но вот не выходит никто! Трол-лейбус стоит с открытыми дверями, часики тикают, уже несколько злорадных рыл поворачивается к похмель-ному пророку, уже створки дверей начинают смыкать-ся, но тут тусклая девица захлопывает вдруг свое чтиво и с воплем „Ой-ей-ей!“ (или что-то в этом же роде) про-дирается сквозь соседа по сиденью и без малого застре-вает в дверях, но успевает-таки выскочить. По троллей-бусу проносится задавленный вздох. Все ждут, что бу-дет дальше, но дальше ничего не происходит: пророк молчит, героически сражаясь с абстинентным синдро-мом. А когда троллейбус останавливается в очередной раз, он поднимается со своего места — маленький, не-ряшливый, криворотый, — спускается на ступеньку, чтобы выйти, и напоследок объявляет:

87 — В девяносто шестом выберут Ельцина, а в две тыщи шестом будет ядерная война с террористами… Это — про него. Хотя он вовсе не маленький, а ско-рее уж рослый, не неряшливый, а очень даже ухожен-ный, и никогда не напивается до похмелья. (Он вообще не любит быть пьяным. „Чего это ради я буду напивать-ся? — спрашивает он сумрачно. — Мне и так весело“.) Я прекрасно помню времена, когда все еще были живы и даже здоровы, он частенько тогда пребывал в веселом расположении духа, не пренебрегал выпить стаканчик и с удовольствием расслаблял себя шутками. Теперь-то он не шутит. Никогда. А на тех, кто в его присутствии позволяет себе пошутить, смотрит. Внимательно. Слов-но ждет продолжения. Вторая история незамысловата и в значительно меньшей степени канонична. На некоего (святого) че-ловека нападает толпа развлекающихся подростков, нанюхавшихся какой-то дряни, а может быть, просто в целях оттяга. Его окружают, прижимают к садовой ре-шетке и принимаются было мучать, но тут он мощно возглашает, обращаясь к главарю: „Не медлите! Завтра же найдите книгу. Автор — имярек. Название — имярек штрих. Ищите!“. Потрясенные (чем, собственно?) юные раздолбай отпускают его немедленно на волю, а гла-варь и в самом деле принимается искать книгу. Назван-ную книгу он, сами понимаете, так и не находит, но зато пристращается к чтению и делается — во благовреме-нье — порядочным и даже выдающимся человеком. Чрезвычайно любопытны в этой вполне безвкусной истории варианты книг и авторов. Чаще всего называ-ется Библия: Апокалипсис или Екклезиаст. Иногда книги по естественным наукам, скажем: Ку-рант и Роббинс. „Что такое математика?“ Глава первая, параграф четвертый, „Диофантовы уравнения“!.. А ино-гда совершенно неизвестные и, видимо, фантастиче-ские, нигде не существующие, например: Артур Майлз. „Как стать собой“… Но самое любопытное не это. Самое любопытное, что он обращается к поганому хулига-нишке на „вы“. Во всех вариантах этой истории, кото-рые я слышал. И это тоже — про него. Он — единствен-

88 ный известный мне человек, который всегда и всем го-ворит „вы“, даже десятилетнему пацану. Что же касается самой истории, то на самом деле все было не так. Он поехал к себе на четвертый этаж в лиф-те, а мы с Тенгизом и Маришей решили размяться и пойти пешком. Эти двое козлов торчали площадкой выше, видимо, уже давно (судя по количеству окурков), и как только он стал открывать калитку в решетке, они напали на него и успели ударить несколько раз. Чего именно они хотели, так и осталось невыясненным, но во всяком случае ничего плохого они больше сделать не успели — мы подоспели, и Тенгиз взял их в оборот. Я кинулся поднимать его с полу, но он уже и сам вставал, цепляясь за решетку, — белый, свирепый, кровища те-чет по лицу, глаза, как у звероящера. „Дайте его сю-да“, — приказал он Тенгизу, показывая на того козла, что был пожиже, и сам подался вперед, к этому козлу вплотную, наклонился к его козлиному уху и что-то сказал ему — никто из нас не услышал, что именно. А потом он велел Тенгизу отпустить их, и они ушли, еле передвигая ноги, как покорные паралитики. А тот ко-зел, что был пожиже, спустившись на три ступеньки, вдруг обернулся и спросил (с огромным недоумением): „А зачем?“ „Идите-идите. Потом поймете“, — ответил он, и на этом история, собственно, и закончилась, а на-чались перевязки, антистолбнячные уколы и прочая лабуда из ведения нашей Мариши. Есть еще история, как он оживил человека — девя-ностолетнего старца, который тихо угасал на руках ры-дающей родни, а очухавшись, вдруг возопил: „Дядя Стэн! Это же я — Щуренок! Вы меня на коленке подки-дывали, помните?“. Вообще подозрительно много историй про людей, которые старше его возрастом или как минимум такие же немолодые, но помнят его с детства — со своего соб-ственного детства — именно таким, каков он сейчас. Я сам присутствовал при подобном случае, когда он при-вел (в приступе последнего отчаяния) свою жену, Тать-яну Олеговну, к какому-то великому целителю, а тот, его увидев, возопил: „Сынуля! Ты что, меня не узнаешь, что ли? Я же Лешка-Колошка!“ Из его слов получалось,

89 что они оба лет пятьдесят назад сидели в одной камере или что-то в этаком же роде. Странная какая-то исто-рия, если учитывать, что он никогда и ни по какому по-воду не сидел и что, по словам целителя, „совсем за эти годы не переменился“. Это за пятьдесят-то лет? Правда, целителю этому — грош цена, ничем он Татьяне Оле-говне не помог… Впрочем, о его прошлом вообще мало что известно. Сам он никогда ничего о себе не рассказывает. И нико-гда ни о чем не вспоминает. Может быть, ему нечего вспоминать? Или, может быть, он все позабыл, и суще-ствует теперь только в настоящем и будущем? Когда я однажды спросил его напрямик, рискуя даже нарваться на высокомерное его неудовольствие, он ответил мне неожиданно спокойно и даже с каким-то удивлением: „Но мне и в самом деле нечего рассказать о своем прошлом. Там нет ничего, кроме многочисленных проб и ошибок. Мне не нравится все это вспоминать. Удач-ные пробы давно уже сделались моим настоящим, а о неудачных я рассказывать не хочу — стыдно. До сих пор стыдно. Достаточно того, что я не повторяю ошибок“. Это неправда. Он ПОВТОРЯЕТ ошибки. Он совсем не Господь Бог, он даже не гений, он — интерпретатор. Вот его собственные слова: „Поймите же, я не творец. Я все-го лишь интерпретатор. Я ничего не создаю, все уже создано, без меня и до меня. Я — лишь НАЗЫВАЮ“. Я совершенно оставляю в стороне истории и леген-ды со смертоубийствами, увечьями и прочими злодей-ствами. Вот сейчас ходят слухи (и даже в газетах об этом писали), будто участились случаи, когда киллеры пользуются нервно-паралитическим ядом. Или каким-то особенно страшным газом, убивающим почти мгно-венно. Обнаруживаются трупы граждан (как правило, весьма состоятельных, даже богатых: коммерсантов, владельцев всяких там АО, ОАО и ООО, нефтяных маг-натов, воротил игорного бизнеса), у которых жизнь вдруг прекратилась вследствие внезапной остановки дыхания. У меня в регулярной статистике три таких случая за последние два года, но, я помню, такое бывало и раньше. Находили их в машинах, в подъездах, на лест-ничных маршах, иногда рядом со своими телохраните-

90 лями, которые тоже пострадали, но очухались и ничего толком не могут сказать: шли себе за боссом, как поло-жено, вдруг стало трудно дышать, в глазах — темнота, обморок, очнулся: труп — и пахнет кругом горелой бу-магой… Так вот это все — не про него. Он брезглив. Я бы сказал даже — он брезгливо-добр… „Не хотел бы прослыть старомодным, но: жизнь — священна“, „Не нами данное не нам же и отнимать“, „Смерть больше любой проблемы“… И так далее… По утрам он читает газеты. (Он выписывает четыре газеты разных направлений, и еще одну — „Общую“ — ему вот уже несколько лет выписывает некий доброхот, полагающий почему-то за благо оставаться неизвест-ным.) Читает жадно. Пыхтит. Покряхтывает. Вдруг на-чинает остервенело ковырять в носу. Елозит локтями по расстеленным полосам, мнет их безжалостно, а по-том принимается бездумно разглаживать сухими свои-ми белыми ладонями. Щелкает ножницами. Вырезает заметки. Или таблицы. Или куски текстов. Совершенно невозможно понять, что именно его интересует. Всё. „Врожденный запрет братоубийства“ (статья Конрада Лоренца). „Настоящее и будущее лите-ратуры“ (обзор за год). „Операция ГРИФ“ (как Скорцени пытался ликвидировать Эйзенхауэра в декабре 1944 года). „Осада „Уотергейт““ (скандал, из-за которого об-валился Никсон). „„Ад“ и „Рай“, затерянные в океане“ (о Галапагосских островах). „Поиски ответа на трудный вопрос“ (по поводу полового воспитания детей и подро-стков). „Капитуляция лейтенанта Оноды“ (история са-мурая, в одиночку продолжавшего воевать на Филип-пинах аж до 1972 года). „Средний возраст — 900?“ (по-пулярно о проблеме долгожительства). „Признания убийцы“ (откровения террориста Баруха Наделя, орга-низовавшего убийство графа Бернадотта). „Толпа оди-ноких“ (о рокерах, блузон-нуарах и прочих таких же)… Но прежде всего — статистика. Самая разнообраз-ная. „Удельный вес военных расходов в ВНП США“. „Те-кучесть кадров: причины и предупреждение“. „О про-блеме рождаемости и демографическом неведении“. „Интеллект ученых Кембриджа“: „Поколение 2000 го-да“. „Продуктивные районы океана“…

91 Вырезки распихиваются по папкам, тесемочки завя-зываются, разрезанные и помятые листы швыряются в корзину. Не могу вспомнить ни одного случая, ни еди-ного, чтобы он хоть как-нибудь воспользовался всеми этими сведениями. Он никакой не эрудит, памяти у него совсем нет или он ею ленится пользоваться. Память его — это я. Для того меня и держат, дабы помнил все, что вдруг и зачем-то понадобилось. Только нечасто, ох, как редко, возникает во мне такая нужда. Обычно же меня используют не как банк данных, а как самую обыкновенную записную книжку. „Когда я должен встретиться с этим кретином из „Дейли Ньюс“?..“, „Я хо-чу видеть Маришу, свяжитесь с ней и назначьте на сре-ду, на пятнадцать тире шестнадцать…“, „Мы забыли от-ветить Институту прикладной астрономии? Забыли. Очень мило. Набросайте текст с вежливым отказом, я подпишу…“ С тем же успехом он мог бы завести себе пе-рекидной календарь. Это обошлось бы ему гораздо де-шевле. Но тут, я полагаю, все дело в том, что помыкать перекидным календарем неинтересно, да, пожалуй, и вовсе невозможно. Кроме газет и журналов, он не читает ничего. Он давно уже и глубоко погрузился в тот возраст, когда беллетристику не читают совсем, и вообще читают ма-ло, а если уж читают, то литературу, так сказать, „фак-тическую“ — словари, энциклопедии, исторические опусы или самые неожиданные учебники. Живёт он один, вот уже четыре года. У него есть же-на, Татьяна Олеговна, сильно больная женщина, но вот уже четыре года, как она переселилась в специальную клинику и, видимо, навсегда. Он ездит к ней по поне-дельникам и, вернувшись, каждый раз, черный и злоб-ный, как дракон, шипит мне: „Всё! Больше туда не по-еду. И напоминать мне не смейте! Всё!..“ Еще у него есть сын. Ему на вид лет тридцать. Живет сейчас, если мне не изменяет память, в Австралии, держит антикварный магазин. Рослый, белокурый (ни в мать, ни в отца) кра-савец с манерами номенклатурного барина и с силь-нейшим английским акцентом. Несколько раз в год приезжает, у них какие-то общие, мне непонятные, ка-жется, филателистические дела. Но главным образом он

92 (я имею в виду — сын) давно и безуспешно охотится за Тенгизовыми старинными часами. С ума сходит по этим часам, с каждым приездом предлагает за них все боль-ше и на ломаном своем русском (каша во рту) умоляет папочку (Daddy) помочь Тенгиза уговорить. Daddy веж-ливо уклоняется, Тенгиз — тоже, и через полгода все повторяется сначала. Кроме этих часов, по-моему, ничто с сыном его не связывает. Чужие, вежливо безразлич-ные друг другу люди. К животным он тоже вполне рав-нодушен. Но у него живет черепаха по имени Старуха. Шуршит мятой бумагой по углам. Смотрит старушечь-ими бессмысленно-зоркими глазами, словно видит что-то за горизонтом событий. (Легко могу представить се-бе, как глухой осенней ночью, запершись в пустой своей шестикомнатной квартире, он берет ее на ладонь, гла-дит пальцем прохладную гладкую кость панциря, за-глядывает в мертвенно-неподвижные глазки и — по-мирает от тоски и одиночества.) Квартира гигантская, старинная, с крепко выдер-жанными запахами прошлого. Потолки — четыре метра с хвостиком, лепнина (морские боги, водоросли, наяды, нереиды), проводка наружная, на старинных фарфоро-вых роликах, могучие люстры в гостиной и в кабинете, а спальни (их две) обшиты дорогим деревом, и окна там — разноцветные витражи, изображающие желтое солнце над коричневым горизонтом. Есть еще дальняя комната, маленькая комнатушка без окон, по сути дела, чулан, заставленный стеллажа-ми. Там стоит компьютер, всегда включенный (всегда работающий в программе CROSSYST — представления не имею, что это за программа), и сквозняки жутковато раскачивают развешанные поверх стеллажей бесчис-ленные шерстяные вязаные хвосты, длинные, узкие, в пять рядов петель, серо-черные, словно вшивые косы кочевника. Здесь всегда полутемно, страшно, как на ка-пище, и душно пахнет пылью и паутиной. Есть ли у него друзья? Интересный вопрос. Я и сам хотел бы понять, есть ли у него друзья. Друзья — это люди, которых ты любишь „за все“, за все без исключе-ния. По сути, как самого себя, ибо только с самим собой ты всегда можешь о чем угодно договориться, яростно

93 отхлестать по щекам, а потом простить, плача от неж-ности. Так вот таких у него нет. У него есть мы, но мы не друзья ему, мы ему, скорее, дети, но — любимые. Но — не на равных. Но — без которых нет смысла существо-вания. Но — ступенькой пониже. Словно вымученная, выстраданная книга — для писателя, статуэтка — для скульптора, бриллиант — для мастера. Можно радостно и нежно любить драгоценный камень, извлеченный то-бою из грубого нечистого алмаза, но нельзя с этим кам-нем дружить. К нему время от времени приходят. Как правило, это старые люди, как правило — старики, очень редко — старухи. Иногда это бывают довольно странные визи-ты. Но самое странное, что никто и никогда (за редчай-шими исключениями) не приходил к нему дважды. Хотя почти каждый раз видно, что это старинные знакомцы, „вась-вась“, „ба, какие люди!“, „сколько лет, сколько зим!“. Чаще прочих бывает у нас Академик. Человек-гора. Куинбус Флестрин. Огромный, пузатый, ручищи, плечищи, ножищи, щеки, как два пирога. Он его так и называет: Академик. И еще — иногда — Лауреат. Он и в самом деле академик (физико-химик, нефтяник), очень известный в своих кругах и лауреат самых немыслимых премий: в прошлом году, например, получил весьма престижную премию саудовского короля — немысли-мую кучу баксов (за вычетом налоговых сумм, разуме-ется). Но с сэнсеем они говорят отнюдь не о физике с химией и даже не о нефти, а о почтовых марках и о деньгах. Только о почтовых марках и деньгах. Сэнсей жалуется, что денег постоянно не хватает и что пред-ложили ему вот давеча „Четвертый Номер“ (не бюст-гальтера, разумеется, а какой-то очень ценной марки — „на вырезке с московским гашением“), а он вынужден был отказаться, нищета проклятая. На что Академик отвечает ему что-нибудь о том, что не в деньгах, мол, счастье, и в свою очередь жалуется, как он давеча (на деньги саудовского короля) купил несколько хороших марок у одного старого маразматика, а тот возьми и пе-редумай и теперь вот требует „все назад“ и грозит ми-лицией, общественностью и даже якобы на все готовы-ми якобы „братками“… Разговоры о деньгах мне понят-

94 ны и даже интересны: деньги — это всегда интересно. Но когда речь у них заводится о марках!.. Тенгиз утвер-ждает, что они оба — большие знатоки. Возможно. Во всяком случае, я в их разговорах о марках не понимаю абсолютно ничего. — …Это безводные? — Нет, с водой. — Горизонталки? — Три горизонталки, а на вырезке — вертикалка. — Угу. Хорошая калоша… Тройка. Это Кронштадт, кажется? Жалко, что смазана. — Уж какая есть. Не я ставил. — А крупнозубых у него нет? — Есть единичка, чистая, в квартблоке. — А пятерки нет? — Гашеная. Штрайф из трех… И так далее. Отдайте это вашим шифровальщикам. Есть один очень странный посетитель. Однажды зая-вился без звонка — не молодой, не старый, красно-коричневый, словно курительная трубка и так же про-вонявший никотином, по последней моде плохо выбри-тый (эн-дневная щетина), маленький, но страшный и какой-то весь неестественный, как Божий грех. Я не хо-тел пускать его, но он только глянул на меня глазами Дракулы (не знаю, что это значит: исподлобья, радуж-ка — сплошной зрачок, а белки в кровавых прожилках) глянул и представился наждачным голосом, неприятно картавя, что, мол, агент социального страхования и обязан срочно побеседовать с достопочтенным госпо-дином Агре, имея в виду его же, Стэна Аркадьевича, на-сущную нужду… Не Дракулу он напоминал (бог с ним с Дракулой, что я про него знаю?), а старика Пью, слепого убийцу из Стивенсона. Мне стало страшно, до омерзе-ния, до потери личности, и я его пропустил. Оказалось, что они знакомы, и, видимо, давно. Битый час толкова-ли о чем-то неудобопонятном, какие-то дурацкие анке-ты обсуждали, заполняли вместе, грызлись по поводу ответов на совершенно идиотские вопросы („Прожил большую часть жизни в крупном городе? Да-нет“… „Ре-гулярный уход за зубами? Да-нет“… „Физические уп-

95 ражнения: нерегулярные; регулярные, умеренные; ре-гулярные, активные…“) Я почти не слышал их — я только пялился на страхагента, как загипнотизирован-ный. Смотреть на него без содрогания, почти физиче-ского, было мучительно трудно, не смотреть же со-всем — невозможно. И я смотрел, ничего почти не слы-ша и не понимая. Но потом стали возникать имена, как правило, незнакомые, но вдруг мелькнули и знакомые: Костомаров, Хан… (Какой такой Хан? Тенгиз?) Тут дос-топочтенный Агре поднялся величественно и произнес: „Попрошу вас ко мне!“ (Как будто до сих пор они были не у него, а на лестничной площадке.) И они удалились в чулан и еще добрый час бубнили там о чем-то, время от времени резко покрикивая друг на друга, а затем вновь появились: страхагент впереди (с довольным ви-дом и уже не такой страхообразный, каким был изна-чально), а достопочтенный Агре — следом, весь пере-кошенный лицом и с фужером коньяка в руке. Этот коньяк он потом, сидя на рабочем месте, еще полчаса после ухода социального страхования, молча потягивал, словно оттаивал, словно отходил от сильного стресса. А когда я осмелился спросить, в чем, собственно, дело и кто это был, он ответил: „Ангел Смерти это был“ — и снова занялся своим фужером. И я ему поверил. Почти. Потому что не поверить было, знаете ли, довольно трудно, а поверить — совершенно невозможно… Я привел здесь этот эпизод, чтобы продемонстриро-вать: пользы от меня вам будет немного — ничего ин-тересного вы о связях его от меня не узнаете, как ниче-го об этих связях не узнал я сам за десять лет беспороч-ной службы. Что касается его клиентов, то десятки и десятки их прошли передо мною, все они совершенно официально занесены были в соответствующие файлы, и файлы эти могут быть представлены в любой момент — по соот-ветствующему запросу, скажем, Налогового управле-ния. Десятки и десятки, главным образом, мам и бабу-шек со своими отпрысками… Попадаются среди них и папы с дедушками, но это вариант более редкий, почти экзотический. Жадные родительские глаза в жадном ожидании чуда сегодня, сейчас, желательно в середине

96 сеанса… Испуганные детские, испуг в которых так бы-стро и трогательно заменяется испуганным интересом, а потом и обстоятельной деловитостью, и вот перед то-бою сосредоточенно сопящий пацан, словно занятый каким-нибудь сногсшибательным, чудесно пахнущим, новым с иголочки дареным конструктором… И вечный страдальческий вопль: ну почему же нельзя девочку?!! Он и сам не знает толком, почему он не может рабо-тать с девочками. С девочками, с девушками, с матро-нами… Он сказал как-то (не мне, но в моем присутст-вии), что видит людей как бы на просвет — прожилки, сложнейшая ячеистая структура, нити, шевелящееся цветное с богатыми оттенками сложно организованное месиво, но совсем не видит женщин: они для него все, как сплошные терракотовые, бирюзовые, графитовые, малахитовые сосуды — они непрозрачны, хотя и неве-роятно, почти божественно, красивы… Но: любовать-ся — да, работать с ними — нет. И это при том, что ро-дители девочек особенно — невероятно, удивительно, неправдоподобно! — настырны… Он скромен. Этого у него не отнимешь. Он невысо-кого о себе мнения — и на словах, и на деле. Величай-шим и непростительным грехом своим он считает лень и категорическое неумение заниматься тем, что ему не-интересно. Когда я пристаю к нему в том смысле, что надо, мол, наконец и поработать, он отвечает мне из Екклезиаста: „Во дни благополучия пользуйся благом, а во дни несчастья размышляй…“ Но на самом деле, он так не думает. Просто налетающие приступы творче-ского ступора мучают его, словно какая-нибудь экзе-ма — от которой не умирают, но и никогда не вылечи-ваются до конца. Я знаю, он не любит думать об этой своей экземе. Ему скучно и тошно об этом думать. Ему (как мне ка-жется) вообще — и уже довольно давно — скучно и тошно существовать. С тех пор, наверное, как он пере-жил свой двадцать второй приступ профессиональной импотенции и понял вдруг, что эти приступы теперь — навсегда… Это, по-моему, единственное, что страшит его и беспокоит по-настоящему.

97 Он, наверное, и сам не помнит уже, когда это про-изошло впервые и окончательно. Наверное, это было как открытие в себе семени смерти: вдруг понимаешь впервые и окончательно, что ты смертен и ждать оста-лось не так уж и долго — ну, пятнадцать лет, ну, два-дцать… А ведь только вчера ты полагал себя (а значит, и был) бессмертным! Что такое двадцать лет жизни по сравнению с бессмертием? Что такое скупые дозы… ра-зовые взрывы… счастливые пароксизмы вдохновения, сделавшиеся отвратительно редкими, в сравнении с тем ликующим сознанием мощи, которое сотрясало те-бя еще совсем недавно, какой-нибудь десяток лет на-зад… Ощущение беспредельного всемогущества. Ощу-щение Бога в груди — вот здесь, под самой ямочкой, под ключицами, где теперь — с некоторых пор — не бывает больше никаких ощущений, кроме, разумеется, тупой ишемической боли, если вздумаешь, как встарь, догнать уходящий автобус… Я вижу, как желчно завидует он людям, которые мо-гут реализовать свой профессионализм в любой мо-мент, когда им только этого захотелось. Художникам завидует. Музыкантам. Акробатам. Захотелось акробату сделать сальто назад — напружинил мышцы, присел, вскинул тело, перевернул себя в воздухе и снова стал на ноги — прочно и точно, как влитой. Или — ударил по клавишам и родил мелодию, которой только что не бы-ло и которая вдруг стала быть… Главное — в тот самый момент, как только тебе захотелось… пришло в голову… зачесалось… Несколько раз он при мне (по разным по-водам) повторял: „Я знаю, почему так много людей охотно занимаются колкой дров — по крайней мере, сразу видишь результат своей работы…“. Это не его слова, это цитата, я только не помню, откуда. И он очень сочувствует сочинителям всех родов. По-тому что сочинительство — это изобретение не суще-ствовавшего без тебя, до тебя и помимо тебя. Изобре-тение, повторяющееся вновь, и вновь, и вновь — в ко-нечном счете открытие знания о человеке, который пе-ред тобой — сидит и ничего не понимает, только глаза на тебя таращит, и в голову даже не берет, что все уже СЛУЧИЛОСЬ, что ты видишь перед собою уже не его,

98 глазами лупающего, не оболочку его бренную, а суть, подноготную, душу. Сущее его и будущее, на многие го-ды вперед, аминь… Я, как вы видите, постепенно приближаюсь к глав-ному, к его работе, приближаюсь как бы по неуверен-ной шатающейся спирали, приближаюсь, но все никак не могу приблизиться, потому что не знаю, как поточ-нее о ней рассказать. Здесь нет никаких тайн! Сам он охотно и без какого-либо внешнего или внутреннего принуждения расска-зывает о своей работе всякому, кто его об этом спросит. Иногда мне кажется, что он и сам пытается разобраться в себе и в том, чем он занимается, — именно пытается, тужится, тщится — как правило, неуклюже, иногда — не без изящества, но всегда — безуспешно. Мне кажется замечательным и странным, что, охот-но соглашаясь на интервью с газетчиками и журнали-стами, он словно нарочито и выборочно отказывает всем мало-мальски авторитетным изданиям. „Москов-ские новости“ — решительное „нет“. „Известия“ — нет. „КоммерсантЪ“ — нет, нет и нет. „Московский комсомо-лец“ — н-нет. „Аргументы и факты“ — пожалуй… а впрочем, нет, извините, нет… Зато какой-нибудь „Логос и Космос“ — с удовольствием! „Голос Неведомого“ — да-да, завтра в двенадцать. „Черная аура“ — пожалуй-ста!.. (Я понимаю, помимо всего прочего, его работа его же и кормит, реклама нужна ему, как хлеб насущный, хотя бы только для того, чтобы поддерживать опреде-ленный уровень жизни. Я не говорю уж о задачах высо-ких и целях неназываемых… Впрочем, если подумать, на кой ляд ему реклама, ес-ли мы имеем по пять-шесть заявок в неделю и разбор-чивы, словно до неприличия раздраженный Ниро Вульф? Но он обожает получать гонорары за свои ин-тервью. „Ха! — восклицает он, полный радостного удовлетворения. — Сто баксов! Не село, не пало! Ай да мы, ай да мы — работнички заработливые!..“) Вот, например, кусок из его интервью корреспон-денту желтоватого журнальчика „Багровое утро магии“.

99 — …Значит, это все-таки чудесный дар? — Дар — да. В том смысле, что — от Бога. Не пито, не едено. Из немыслимого переплетения хромосом. Но почему вы говорите: „чудесный“? Инстинкт, побуж-дающий синицу в некий момент времени заинтересо-ваться прутиком, подобрать его, тащить куда-то на де-рево, еще не зная, куда, а потом вдруг каким-то обра-зом — каким? — понять: вот сюда, вот в эту развилку, только в нее и никуда больше… Это чудо? — Но это… как бы… чисто инстинктивная деятель-ность… — А ученый, среди ночи, в полусне-полубреду, вдруг понявший, что надо тензор энергии-импульса прирав-нять, черт его побери, к тензору масс, и тогда все вста-нет на свои места и Вселенная обретет новый смысл? Это не инстинкт? Только не говорите мне, что это ра-зум! Я специально спрашивал у математиков, у физи-ков. Разум нужен, чтобы объяснить открытие, сделать его понятным для окружающих, а главное, для себя. Са-мо же открытие к разуму никакого отношения не име-ет. Оно возникает из пустоты, с белого потолка, из ука-зательного пальца… А врач, который по выражению лица, по тоскливым глазам, по цвету кожи на ладонях ставит точный диагноз? — Ну, это просто опыт… накопленная с годами ин-формация… — У компьютера информации может быть и побо-лее, но что толкует от нее, если нет программы? А какая программа работает в голове этого врача? Кто ее зало-жил туда? И откуда следует, что эта программа — в го-лове? А может быть, она в клетках всего тела сразу? А может быть, в душе?.. — Да, но без информации любая программа бес-сильна… — А кто вам сказал, что я обхожусь без информации? Мальчишка сидит передо мной, я вижу его руки, паль-цы, краску на щеках, шевелящиеся его уши… Я слышу его запах. Голос. Сами слова, которые он произносит, ответы его на мои вопросы, и как именно он на них от-вечает… Да здесь столько информации, что любой ком-

100 пьютер спасует… А ведь я даже не знаю, что мне из это-го нужно, а что нет! Программа решает без меня. Такая же программа, может быть, как в маленьком горячем тельце синички, только гораздо более хитроумная… А впрочем, откуда нам знать? Может быть, как раз наобо-рот — гораздо более примитивная и совсем тупая. — То есть вы просто задаете вопросы?.. — Например. Например я просто задаю вопросы. И слушаю ответы. НАБЛЮДАЮ ответы. В этих ответах есть все, что мне нужно… Только вот вопросов стано-вится все меньше и меньше, к сожалению. — И любой мальчишка… — Любой мальчишка. Строго говоря, любой человек вообще. Любой человек — это ходячая могила таланта. — И вы раскапываете эту могилу? — Грубо говоря, да. Но не раскапываю, а — вскры-ваю. — И вы уверены, что при этом делаете его будущее счастливым? — Представления об этом не имею. Я не делаю лю-дей счастливыми. Я не делаю людей лучше. Я только ищу у них таланты и выбираю самый мощный, тот, что доминирует. — А если таланта нет? — Не знаю, что тогда. Но до сих пор такого не случа-лось. Может быть, мне не всегда удается найти ГЛАВ-НЫЙ талант, но какой-нибудь ОДИН талант я до сих пор находил всегда… Полная бесталанность — это, видимо, очень редкий талант… Так оно все и есть. Он задает вопросы. Мальчишка сидит перед ним, более или менее вольготно развалясь в специальном ласковом кресле по одну сторону стола, а он, скрючившись на полумягком древнем стуле (с прямой резной спинкой), по другую сторону стола ляз-гает ловкими спицами и задает вопросы. А иногда поет и требует, чтобы ему подпевали. Или читает стихи. Или их придумывает. Или вдруг принимается решать логи-ческие задачки. Масса вариантов, и никогда заранее не известно, какой именно вариант он выберет. Он и сам этого, по-моему, не знает…

101 Любимое его занятие во время этой работы — вя-зать длинные шерстяные косы, абсолютно ни к чему не применимые. Три клубка — черная, белая и серая шерсть. Он ведет свой… — опрос? урок? диалог? — щел-кает спицами, не глядя, коса растет, ползет у него из-под пальцев, а потом он ее либо распустит (бормоча с придыханием какие-то сумрачные шаманские прокля-тия-заклинания), либо торжественно пронесет через всю квартиру, как боевую хоругвь, и повесит в чулан, где таких уже десятки…» — Дочитав распечатку до этого места, он, не глядя, отложил ее в сторону — поверх накопившегося за ме-сяц на журнальном столике слоя книг, рукописей, газет, мятых писем, коробочек из-под снотворного и таких же распечаток на дорогой голубоватой бумаге, поднялся и сел, спустив босые ноги на пол. Необходимо было схо-дить. В квартире стояла привычная глухая тишина, но через несколько секунд он стал слышать сухое тонень-кое потрескивание, издаваемое торшерной лампочкой, готовящейся перегореть. Потом на фоне тишины и это-го потрескивания появился некий новый звук — он не сразу догадался, что это в ванной плохо закручен кран и течет вода в рукомойник. А потом снаружи проехал гру-зовик, заухал железом по колдобинам, и тишина исчез-ла, словно бы оскорбленная, раздасадованно спрята-лась в коридоре, в глубине дома, в чулане. Он сунул но-ги в шлепанцы и прошаркал по коридору в туалет. Потом он зашел в ванную и долго там мылил руки, разглядывая свое лицо в зеркале над рукомойником. Что-то с этим лицом было не в порядке, что-то было в нем не так, как всегда, и тут он вдруг обнаружил, что бровей у него совсем не осталось. Он поспешно сдвинул очки на нос: бровей почти не было. То есть они и рань-ше у него были, прямо скажем, не как у Брежнева и даже не как у Никсона, но теперь вместо правой торчали три одинокие дикорастущие волосины, а от левой остался вообще только какой-то жалкий серый пушок. — Да, — сказал он громко и откашлялся. — Не как у Никсона.

102 Ритм ему понравился, и, вытирая руки полотенцем, он спел на мотив кукарачи: «Не как у Ник-сона, не как у Ник-сона…» Полотенце было несвежее. Под шлепанцем крякнула и хрустнула вылетевшая из своего гнезда ка-фельная плитка. Он наклонился вставить ее на место и увидел в углу под батареей Старуху. Черепаха мирно дрыхла, подобрав лапы и толстый свой короткий чер-ный хвост. Тут же валялись и ее какашки, похожие на вывалившиеся из какого-то текста крупные запятые. — Черт знает в каком состоянии дом! — сказал он громко. Тишина вдруг перестала нравиться ему. Ночная ватная тишина. Ватная, но зато — приватная. Личная. Персональная… Бесплотные сумерки звуков. Тени зву-ков. Призраки… Это было одиночество — вот что это было такое. Он почувствовал озноб и торопливо натянул старый вязаный халат, запахнул полы, туго перепоясался шел-ковым шнуром. Халат попахивал… Халат попахивает. Полотенца — несвежие. Кафель везде повываливался. Ванна — рыжая, унитаз — серый. Не как у Ник-сона… Он вернулся в спальню, сел на постель и, не ложась, взял в руки распечатку. Там оставалось не прочитано еще страниц десять, он проглядел две последние. «…Рукопись его: мельчайшие буквы-бисеринки, ровная, как по линеечке, скрупулезная вязь, арабески — вовсе это даже не похоже на текст, кажется, и в голову никому не могло бы прийти читать такое. Рассматри-вать — да: в лупу, задерживая дыхание, как рассматри-вают древний орнамент, как филателист изучает лю-бимую марку. Но уж никак не читать. Однажды я осме-лился спросить его: „Что вы пишете, сэнсей? Мемуары?“. Произошел странный разговор, точнее — монолог. Сна-чала он несколько раз повторил: „Мемуары… Хм, ме-муары… Мемуары?..“ — он словно дегустировал это слово. А потом произнес со странным и неожиданным пренебрежением: „Но ведь мемуары — это же… вы же понимаете, Роберт: это — нечто прошлое. Это уже со-стоявшееся. Я же вам не историк какой-нибудь. Какое мне дело до прошлого. Я пишу будущее…“ Он так и ска-зал: „пишу будущее“. Просто. Простенько. Со всею от-

103 кровенностью. И ничуть не красуясь. Как художник ска-зал бы: „Я пишу пруд“. Как бухгалтер сказал бы: „Я пишу квартальный отчет“. Не знаю, что он имел в виду. Руко-писи его я, разумеется, не читал. Только однажды, слу-чайно, через плечо его, увидел две строчки на новой странице: „Если ты хочешь, чтобы через сто лет что-то в этом мире изменилось, начинай прямо сейчас. Божьи мельницы мелют медленно“. Тридцать часов я потратил и тридцать страниц на-стучал (на клавиатуре, разумеется; я имею в виду „на-стучал на клавиатуре компьютера“), чтобы только лишь повторить то, что уже тридцать раз разные люди говорили вам раньше. Я ничего не знаю о нем. Никто и ничего не знает о нем. У него словно нет прошлого. Он ниоткуда. И он — никто. Восторженный циник Тенгиз считает его последним чародеем на нашей земле, и вот этот последний из ча-родеев возомнил себя способным вернуть племя исчез-нувших волшебников — людей, знающих свой главный талант, а потому бескомплексных, спокойных, уверен-ных, самодостаточных, добрых. Он плодит их десятками ежегодно и никак не поймет (или не хочет поверить?), что жизнь идет следом, как свинья за худым возом, и подбирает, перемалывает их всех своими погаными че-люстями: дробит, мельчит, ломает, корежит, покупает, убивает… Вадим, разумеется, мнит его „делателем будущего“. Для него он — Мойра мужеска пола. У древних: Клото — прядет нить судьбы; Лахесис — проводит человека че-рез превратности; Атропос — перерезает нить. Так вот сэнсей — един в трех лицах. Он не знает будущего, он его делает. Щелкает серебряными спицами, вяжет чер-но-белые шарфы судьбы… Не помню точно, кто, кажется, Мариша красиво го-ворила о горьком аггеле — исполнителе воли Бога на Земле. О раздавателе наказующих ударов и ласковых наград. Но мерзостей в мире много, а доброты — так мало. И вот все молнии давно уже растрачены, а на-град — полный шкаф: раздавать их некому и не за что… Не раздавать ли теперь их всем подряд — ведь каждый грешник есть и праведник тоже? Нет ведь во всей Все-

104 ленной никого, кроме мечущегося, замученного, стра-дающего и побеждающего человека… А вот Матвей, этот певец рациональных фантасма-горий, считает его пришельцем, прогрессором сверхци-вилизации. Получается довольно стройно. Они тщатся хоть что-то изменить в ходе нашей истории. Уже давно всем известно, что изменить ничего нельзя, однако от-дельные безумцы все еще пытаются, не жалея ни себя, ни других. И Татьяна Олеговна, жена его, — оттуда же, из них же. Когда заболела, отказалась вернуться, шел 1991 год, не до того было, вот и сожрала ее болезнь, а потом сошла сума — забыла, где находится — говорит на своем языке, перестала узнавать мужа… Вообще эти прогрессоры здорово поработали в XIX веке: энергич-ная попытка решительно двинуть вперед технологию, смягчая технический прогресс мощным развитием гу-манитарии (Пушкин, Достоевский, Толстой, Диккенс, Дарвин, Фрейд и пр.). Но все равно ничего не вышло — победила животная инерция толпы. Изменить ход ис-тории нельзя. Можно только попытаться изменить Че-ловека. Но как? Что в нем поменять и на что? Сделать всех добрыми? Но доброта ведь делает пассивным. Сде-лать умными? Но это возможно не с каждым, как не ка-ждого получится натренировать бегуном-разрядником. Сделать терпимыми? Так нет же ясной грани между терпимостью и равнодушием — терпимость на практи-ке есть равнодушие в девяти случаях из десяти… Не знаю. Греческие боги частенько вмешивались в ЛИЧНУЮ жизнь смертных, но никогда даже не пыта-лись повлиять на ход человеческой истории, на про-гресс. А теперь вот и людей стало слишком много — бо-ги не успевают уследить за всеми и за каждым. Я вооб-ще не верю в Бога и в богов. Я не верю, что существует разумная сила, способная влиять по своему усмотрению на мою жизнь. Но я верю, что бывают на свете очень странные люди. Я просто знаю это.

105 КОНЕЦ ВТОРОГО ВАРИАНТА 9 декабря. Дочитав до даты, он сложил распечатку поаккурат-нее, поднялся и прошел в кабинет. Включил люстру. Включил настольную лампу. Положил распечатку на стол, но сам садиться не стал — прошел к окну и неко-торое время смотрел на заснеженную улицу и черный дом напротив. «А на дворе белым-бело — это снегу на-мело… А за окном черным-черно — это ночь глядит в окно…» Вернулся к столу, опустился на полужесткое сиденье резного стула с прямой высокой спинкой, взял шарико-вую ручку и сразу же стал писать — выводить, чертить, разрисовывать свои арабески — тут же, пониже даты, благо свободного места хватало. «Теперь стало значительно лучше. Но надо поста-раться, чтобы получился совсем гнусный, вонючий ста-рикашка. 1. Иногда его схватывает позыв на низ (это называется императивным позывом), он все бросает и мчится в сортир. 2. Когда питается — весь подбородок замаслен. 3. Халат никогда у него не стирается, попахи-вает козлом. 4. Еще что-нибудь. Подумайте. Не забывайте, что Ваше умение „помнить все без ис-ключения“ должно быть им хорошо известно. Поэтому обратите внимание на Ваши неудачные выражения ти-па „если не ошибаюсь“, „не помню точно, кто“, которые в свете названного факта выглядят для внимательного читателя странновато и малоестественно…» Он написал еще с абзаца: «Не надо так много об обстоятельствах личной жизни. Это бесполезно…» Но тут же перечерк-нул эти слова крест-накрест и приписал: «А впрочем, пишите, как хотите». Посидел, вертя ручку в пальцах, и вдруг тихонько запел, отбивая ритм ребром ладони: Несите меня бережно, несите меня бережно, Ведь я защитник родной страны.

106 Благодарите! Благодарите! Благодарите!.. — Где храбрец? — крикнул он, прерывая ритм и тут же снова подхватывая его: Его несут к печи, его несут к печи… — Где трус? Бежит доносить, бежит доносить, бежит доносить!.. Он оборвал себя и быстро приписал в самом низу: «Не надо имен. Я никакой знаток чекизма-кагэбизма, но я понимаю одно: они о нас знают ровно столько, сколько мы сами говорим о себе и пишем. А значит, чем меньше мы говорим и пишем, тем меньше они о нас знают». Потом он перечитал все только что написанное и положил ручку. — Я не трус, — произнес он убежденно. — Я просто предусмотрителен. А точнее — стараюсь быть таковым. Так что — «несите меня бережно!..» Глава пятая ДЕКАБРЬ. ЧЕТВЕРГ Роберт Валентинович Пачулин, по прозвищу «Вин-честер» Сегодня мы вышли на работу особенно не в духе. Даже не побрившись, что служит у нас признаком само-го категорического неприятия реальной действитель-ности. Сопели с раздражением. Массировали свое крас-но-коричневое пятно на затылке — видимо, ко всему вдобавок, и затылок еще ломило вследствие атмосфер-ных перепадов и нехватки кислорода в городе и облас-ти. На своего верного и единственного секретаря-референта мы посмотрели мельком, неприязненно поджав губы, кивнули ему как бы в рассеянности и сра-зу же полезли в архив. При этом мы изволили напевать

107 на мотив кукарачи какую-то ритмическую белиберду: «ни-ка-ку-ник са-на, ни-ка-ку-ник са-на…» Было девять часов две минуты. Не дождавшись от начальства доброго слова, я снова сел за свой стол и на всякий случай вывел на принтер расписание сегодняш-него утра. Сеанс был назначен на десять, и пароль был «аятолла». Детали не сообщались, однако стояла по-метка: «с отцом и с сопровождающим». Понимай, как захочется. Я понял так, что кроме папани (а не мама-ни, — и это уже само по себе явление скорее редкое), мальчишку будет сопровождать еще некто — например, казначей с чемоданом зеленых. Что было бы весьма и весьма своевременно. У нас в казне оставалось денег на один месяц (при наших-то потребностях), а в списке предстоящих пациентов числилось всего двое, причем одна из них была девочка, дохлый номер. В девять тридцать ровно позвонили в дверь, я по-глядел на сэнсея и, поскольку ни указаний, ни даже на-мека на указания не последовало, пошел открывать. Недоумевая. Впрочем, тут же выяснилось, что это не пациент пришел раньше назначенного времени, а ка-кие-то двое мальчишек, шмыгая соплями, просят клей «Момент» — шина у них спустила, велосипедная. Я без всякой жалости послал их этажом выше (или ниже, по их собственному выбору) и вернулся на рабочее место, где в ответ на вопрошающий взгляд доложил обстанов-ку. Мы изволили усмехнуться. Это была особенно нена-видимая мною усмешка — Усмешка Подавляющего Превосходства. За такой усмешечкой обычно следовала краткая, но исчерпывающая лекция на тему: порази-тельно, как нынешняя молодежь плохо разбирается… Поразительно, как мало разбирается нынешняя моло-дежь, да и молодежь вообще, в окружающей ее реально-сти (было произнесено в манере зануды-Хирона, по-учающего малолетку-Геракла). Эта ваша велосипедная история — замечательно характерная реплика дрему-чих представлений начала века. Даже ему (Хирону) из-вестно, что нынешние сопляки используют клей «Мо-мент» исключительно для того, чтобы его нюхать. Они его нюхают, паршивцы (сказано было мне). Ловят кайф.

108 Что еще за велосипеды, сами подумайте, в разгар де-кабря?.. Какое сегодня число, кстати? Я (с каменным, надеюсь, лицом) сообщил ему, какое сегодня число, а заодно — день недели и московское время, после чего разговор наш естественным образом прекратился и каждый занялся своим делом. Он листал древние вырезки из газеты «За рубежом», а я думал о двух мальчишках, которые (синие от холода и сопли-вые, отравленные и жаждущие новой отравы) обходят сейчас квартиру за квартирой и выпрашивают «Мо-мент», чтобы потом в подвале каком-нибудь, прово-нявшем кошками и бомжами, словить свой дешевый кайф — сладостный и тошнотворный, как сама наша вонючая жизнь, в скобках — житуха. В десять ноль четыре раздался звонок, и сенсэй про-ворчал: «Еще бы минута, и я бы приказал гнать его в три шеи. Вовремя прийти не способны, новороссы…» Я отправился открывать. В дверной глазок наблюдались по ту сторону решетки три фигуры: одна очень боль-шая, черная, вторая значительно поменьше — элегант-но-серая, а третья совсем маленькая, черненькая с бе-леньким. Я открыл дверь и вышел к решетке. Главный у них был, конечно, человек в сером кос-тюме, дьявольски элегантный, с матово-бледным (как у графа Монте-Кристо) лицом и совершенно змеиной улыбкой на блестящих (словно бы намакияженных) ус-тах. Который в черной обтягивающей коже, — огром-ный качок, рыжий, лысый, конопатый и круглоголо-вый, — тот несомненно был у них «сопровождающий». А собственно пациентом был, разумеется, пацаненок: мальчик лет семи, а может быть, и десяти (я не специа-лист) — в строгом черном костюме, белая сорочка с галстучком, блестящие лакированные туфельки, дер-жится за папанину ручку и выглядит противоестест-венно и даже, на мой взгляд, неприятно, как и всякий ребенок, одетый нарочито по-взрослому. Без сомнения, это были «они», но я как человек педантичный и склонный все формализировать открывать им решетку не стал, а только поздоровался со всей доступной мне вежливостью: — Добрый день. Чем могу служить?

109 — Здравствуйте, — отчетливо выговорил пацан-джентльмен, а человек со змеиной улыбкой щегольнул безукоризненными зубами и, не теряя зря времени, произнес пароль: — Аятолла приветствует вас, милостивый государь мой! — и добавил, уже от себя, как бесплатный довесок к паролю: — Мир дому сему и всем его добрым обита-телям! Я отпер им калитку в решетке, после чего рыже-конопатый брахицефал немедленно удалился — не произнеся ни единого слова, погрузил себя в кабину лифта и так грохнул, мудила, дверцей, что весь дом со-дрогнулся. «О боже!», — сказал я не удержавшись, а се-рый элегантный папаня только руки развел, всем ви-дом своим изображая полнейшее сочувствие пополам с искреннейшим раскаянием. В правой руке у него при этом обнаружилась какая-то длинная черная остроко-нечная палочка, наподобие школьной указки. Но не указка, разумеется. Странная такая палочка — слишком уж остроконечная, на мой взгляд… Я препроводил их в прихожую, где раздеваться они не стали, поскольку снимать им было с себя нечего (ес-тественно — прямиком сюда из лимузина, где всегда тепло, сухо и пахнет кедром). Здесь я их оставил перед большим нашим зеркалом, огромным и мрачным, как дверь в чужое пространство, а сам заглянул в кабинет и кивнул сэнсею — в том смысле, что все о'кей. Сэнсей кивнул в ответ, и я их ввел — пацан впереди, папаня следом, а сэнсей уже дожидался, возвышаясь над свои-ми компьютерами, кварцевыми полусферами и горами папок, на фоне распахнутых дверец грандиозного ар-хивного шкафа, — тысячи папок подслеповато глядели оттуда плоскими рыжими, синими, белыми и красными обложками своими, и запутанные щупальца тесемок шевелились, потревоженные сквознячком, и каждому сразу ясно становилось, что и речи быть не может най-ти в этом хранилище прошлого хоть что-нибудь полез-ное простому обитателю настоящего. Надо признаться, в таком вот ракурсе и с таким ви-дом (возвышаясь, утопая костяшками пальцев в воро-хах газетных вырезок, в багровом своем свитере, об-

110 ширном и одновременно обтягивающем, с немигающим взором из-под нависающего безбрового лба) сэнсей не мог не производить известного впечатления, и он его, да, производил. На всех. Даже на меня. К этому зрелищу невозможно было привыкнуть, как никогда я не при-выкну к трагическому пожару заката или, скажем, к страшному свечению Млечного Пути в черную зимнюю ночь. — Здравствуйте! — ясным голоском (как учили) провозгласил малоразмерный джентльмен, а родитель его издал что-то вроде «рад видеть…», но тут же пре-рван был свирепо-величественным жестом, как бы вы-метающим его из поля зрения, а я уже был тут как тут — подхватил под элегантный локоток, нежно, но с твердостью направил в кресло, усадил, сделал глазами «тихо! помалкивайте, please!» и бесшумно проскользнул на свое место, так что джентльменистый малец остался посреди кабинета один. Ему сразу же сделалось страш-но и неудобно, даже вихор на темечке встопорщился, он завел за спину крепко сжатые кулачки и совсем не по-джентльменски почесал их один о другой. Сэнсей осто-рожно уселся и сделал ладони домиком, как дяденька на плакате «Наш дом — Россия». Вдохновение прибли-жалось. Глаза у сэнсея сделались ореховыми, а голос низким — теплым и мягким, словно драгоценный мех. — Как вас зовут, молодой человек? — Алик. — Оч-хор, Алик. Замечательно. Подходите, садитесь. Кресло мягкое, удобное… Вот так, превосходно, устраи-вайтесь, как вам удобнее. Меня зовут Стэн Аркадьевич. Можно по-американски — просто Стэн. Сейчас мы бу-дем с вами играть в одну полезную игру. Я буду зада-вать вопросы, а вы будете на них отвечать. Понятно? — А зачем? — Алик, вопросы задаю только я. А вы только отве-чаете. Отвечаете все, что вам захочется, но — обяза-тельно. Договорились? — А если непонятно? — Алик, вопросы задаю только я. Больше никто. От-вечать можно все, что захочется — понятно вам или не-

111 понятно, это совершенно несущественно. Главное, что-бы на каждый мой вопрос получился бы ваш ответ. Начнем? — Да. Сеанс начался. Сэнсей откинулся на спинку кресла и спросил (небрежно, без всякого нажима): — Где храбрец? — Его будут в печку сажать, — немедленно отклик-нулся Алик и радостно заулыбался, ужасно довольный, что у него так быстро и ловко получилось. Я давно уже привык к странным вопросам. И к странным ответам я привык тоже, но это, видимо, был случай, неожиданный даже для сэнсея. Он молчал, разглядывая радостного Алика со странным выражением: то ли ему сделалось вдруг интересно, то ли он вообще был ошеломлен. — А где трус? — спросил он наконец с недоверием в голосе. — Побег всех закладывать! Сэнсей помолчал и осведомился вкрадчиво: — Джека Лондона почитываем? — А кто это? Но сэнсей не стал задерживаться на Джеке Лондоне (рассказ «Зуб кашалота» в переводе Клягиной-Кондратьевой). — Кто скачет, кто мчится под хладною мглой? — спросил он требовательно. — Рыцарь. — Какой рыцарь? — Железный. Блескучий. С копьем. — А как он скачет? — Во всю ивановскую! — радостно выпалил наход-чивый юный джентльмен. Я слушал их вполуха, а сам смотрел на элегантного родителя и только диву давался поразительному его равнодушию к происходящему. Поначалу он, надо ска-зать, заинтересовался: глазки заблестели, сел он пря-менько и, полуоткрыв змеиный рот, с любопытством переводил взор свой с сэнсея на мальчишку и обратно, явно пытаясь понять, что происходит, — обычная реак-ция свежего человека на наши экзерсисы. Но потом, до-

112 вольно скоро, отчаялся что-либо понять, поскучнел, по-тускнел, откинулся в креслах и принялся задумчиво иг-рать со своей зловещей указкой, — ловко, виртуозно, неуловимо для глаза то отправляя ее в небытие, то сно-ва возвращая из ниоткуда, словно это у него была вол-шебная палочка. Странный, однако, родитель. Хотя ви-дывали мы и не таких, конечно. — …Что сделала эта кошка? — Она съела тигра. — А что сказала кошка? — Я победила тигра! Я съела тигра! — Откуда взялся тигр? — Он там был. Светлогорящий. — Тигр, о тигр светлогорящий в глубине полночной чащи? Этот? — Нет. А тот, который любит все. — Не тигр, а Тигра? — Да! Я победила Тигру! Я съела Тигру!.. Сэнсей уже вязал — щелкал спицами, высоко под-нимал руки, продергивая нити, но глядел он только на мальчишку и не видел он сейчас никого и ничего, кроме мальчишки. И не слышал. И не замечал. Можно было бы, например, уронить на пол компьютер или запустить на полную мощь «Полет валькирий», или, скажем, под-раться с родителем — сэнсей ничего бы этого не заме-тил, только голос повысил бы да задрал бы до потолка свои голые брови. Вообще-то я все понимаю: вопросы — это серьезно. В конце концов, с вопросов начинается все-все-все в этой жизни. Например, вся наука. Это любой дурак зна-ет. Даже последний дурак знает, что правильно постав-ленный вопрос содержит в себе половину ответа… Не будем спорить о цифрах, половину — вряд ли и далеко не всегда, но заметную долю, да, несомненно, содержит. Однако сэнсей-то не ставит ПРАВИЛЬНЫХ вопросов! Правильно поставленные вопросы его совершенно не интересуют. Было время, когда я часами сидел, уставясь в стену, и перебирая в памяти какой-нибудь сеанс, му-чительно пытаясь уловить стратегию, или хотя бы так-тику, или хотя бы мимолетный смысл в этой череде

113 вполне бессвязных фраз с вопросительной интонацией. И не находил ничего. — …У папы черные глаза, у мамы черные глаза, а у сына — серые. Верите, что такое может быть? — Верю. (Они уже играли в «веришь-не веришь».) — А что у папы серые глаза, у мамы серые глаза, а у сына черные, верите? — Не-а. Не верю. — Правильно не верите. А что кузнечик слышит но-гами, верите? — Верю. — А что есть такие утверждения, что их нельзя ни доказать, ни опровергнуть, — верите? — Верю! — Умница. А пример привести можете? — Могу. «Бог создал все». Ничего не докажешь. — Хм… А что Бог существует, верите? — Верю. А я вот — нет… A propos: я СОВЕРШЕННО не помню тех вопросов, которые задавал он мне двадцать лет на-зад, когда мама привела меня к нему на тестирование. У меня абсолютная память (бывает абсолютный слух, а у меня — абсолютная память). Я помню все. Помню, что сеансов было четыре. Помню, как была одета мама во время каждого из этих сеансов, и тогдашний коричне-вый шлафрок сэнсея (с пятном от мороженого на левом обшлаге) тоже помню прекрасно. Даты помню, и соот-ветствующие дни недели помню, и погоду помню — температуру воздуха, атмосферное давление, скорость ветра… А вот вопросов не помню. И совершенно не пом-ню своих ответов. …Может быть, он ищет гёделевские вопросы (при-ходит мне иногда в голову) — те самые вопросы, на ко-торые нельзя ответить ни «да», ни «нет», не погрешив-ши при этом против истины? Сомнительно. Но если да-же он их и в самом деле ищет, то — зачем?.. Он постоян-но жалуется, что ему не хватает вопросов. Но некоторых вопросов он не задает никогда. Например, великий во-прос любой современности: «Почему — я?». Вопрос-

114 вопль. Вся наша Ойкумена стоит на нем, как Петербург на болотах… Довольно трудно, правда, представить себе контекст, в который встраивается этот вопрос. Но какое ему дело до контекста?.. «…мы переходим сейчас в но-вую фазу культуры, в которой ответом на вопросы бу-дут не утверждающие высказывания, а новые, более глубоко сформулированные вопросы». Это написал В. В. Налимов в своем философском трактате «Канатоходец». Не знаю, не знаю. Почему-то все современные филосо-фы оставляют у меня впечатление безответственных говорунов. Никакой солидности. Никакой, понимаете ли, обстоятельности. И даже спецтерминология (испы-танное оружие классиков) им не помогает — только возрастает протестное ощущение, что тебя, кроме всего прочего, еще и дурят. Что-то кашпировское вдруг обна-руживается в серьезном тексте, что-то чумаковское… — …Кому это принадлежит? — Его все равно нет. — Кому это будет принадлежать? — Кто первый придет. Так. Начитанный мальчик. Конан Дойла он тоже по-читывает. «Обряд дома Месгрейвов», перевод Д. Лив-шиц. Но цитирует неточно. Надо было: «Тому, кто ушел» и «Тому, кто придет»… — В каком месяце это было? — В летнем месяце. Надо было: «В шестом начиная с первого». Но все равно — очень и очень недурственно. Какая смена под-растает. Конкуренция, Боб Валентиныч, конкуренция! Рынок. — Где было солнце? — Над елкой. — Где была тень? — Под палкой. — Сколько надо сделать шагов? — Десять и десять, а потом еще пять и пять… — Что мы отдадим за это? — Все, что у нас есть, все и отдадим.

115 Сэнсею вдруг надоел «Обряд Месгрейвов», а может быть, этот сюжет попросту исчерпал себя, — он вдруг резко поменял тему. — Голова буйвола, рога его и четыре ноги прошли через окно. Почему же не проходит его хвост? — Потому что зонтик раскрылся! — У всех есть родина. Какая родина у тебя? — Утром я ел рисовую кашу, а на обед будет суп с фрикадельками и блинчики с абрикосовым вареньем. — Чем мои руки похожи на руки бога? — Играют на пианино. — Почему мои ноги напоминают ноги осла? — У нашего Барсука они разного цвета… Это были какие-то незнакомые мне тексты. Или, может быть, он принялся придумывать вопро-сы сам — такое тоже бывало, хотя и нечасто. — …Что надо делать по двенадцать часов в сутки? — Этот вопрос я по стеночке размажу! — Что такое Будда? — Такая специальная палочка. — Вот как? А что такое чистое тело Дхармы? Тут пацан вдруг задумался. До сих пор он отвечал, словно блиц-партию разыгрывал, а тут замолчал, насу-пился и неуверенно проговорил: — Это грядка. С клубникой… Сэнсей, кажется, не слушал его больше. Он быстро спросил: — Его слуги — Шакьямуни и Майтрея. Кто он такой? — Гражданин города Петербурга, страшный дурак Юрий Бандаленский! А слуги его — заметчики, потому что все замечают. Тут у родителя за пазухой заверещал мобильник. Родитель его выхватил, как Джеймс Бонд выхватывает свою «беретту» из наплечной кобуры, а сам метнулся из кресла вон, к двери, от людей подальше — вести свои дико секретные сверхделовые переговоры. Я отвлекся на него, на характерную его позу: «новый русский раз-говаривает по мобильному телефону» — аллегориче-ская фигура начала тысячелетия, сюжет для нового Ро-

116 дена… А когда вернулся к текущим событиям, то обна-ружил, что игра в вечер вопросов и ответов прекрати-лась, они играли теперь в «вечер поэзии»: — …Дожди в машины так и хлещут, — читал маль-чишка с упоением, — деревья начало валить. Водители машин трепещут, как бы старух не задавить… Сэнсей в ответ ему прочитал про кошку, которая «отчасти идет по дороге, отчасти по воздуху плавно ле-тит». А мальчишка ему отбарабанил считалку: «Жили-были три китайца: Як, Як-Цидрак, Як-Цидрак-Цидрак-Цидрони. Жили были три китайки: Цыпа, Цыпа-Дрипа, Цыпа-Дрипа-Лимпомпони. Поженился Як на Цыпе, Як-Цидрак на Цыпе-Дрипе, Як-Цидрак-Цидрак-Цидрони на Цыпе-Дрипе-Лимпомпони…» А сэнсей с наслаждением преподнес ему свое любимое: При-ки-бе-ке-жа-ка-ли-ки в и-ки-збу-ку де-ке-ти-ки, В то-ко-ро-ко-пя-кях зо-ко-ву-кут о-ко-тца-ка: «Тя-кя-тя-кя, тя-кя-тя-кя, на-ка-ши-ки се-ке-ти-ки При-ки-та-ка-щи-ки-ли-ки ме-ке-ртве-ке-ца-ка…» Мальчишка сдался и спросил: «Что это такое?», «А вы сами догадайтесь», — предложил сэнсей. (Спицы так у него и мелькали, пыльно-серая коса вязания свисала аж до самого пола.) Мальчишка несколько секунд ду-мал, сосредоточенно шевеля губами, а потом вдруг весь засиял, как именинник: «Прибежали в избу дети!..» — Молодца! — гаркнул сэнсей и поднялся, обеими руками бросивши вязание на стол. — Все! На сегодня — все. Э-э-э… — оборотился он к элегантному родителю, и тот немедленно выскочил из кресла. — Оставьте ад-рес… — сказал ему сэнсей. — Впрочем, зачем? Я знаю ваш адрес… Письменное заключение я пришлю по е-мейлу. Предварительное, разумеется. Следующий се-анс — через пять дней, во вторник, в то же время. И проследите, чтобы мальчик все это время ничего не чи-тал. Любые игры, телевизор, кино, музыка, но — ни единой книжки, пожалуйста. До свидания, сударь. До свидания, Алик. Роберт, будьте добры… Мальчик подал папочке ручку, и я повел их обоих к решетке. Конопатый брахицефал был уже тут как тут —

117 громоздился посреди лестничной площадки, отсвечи-вая черным и рыжим. Мальчик вдруг сказал: — Эраст Бонифатьевич, а можно мы сейчас заедем в зоомагазин? Видимо, я непроизвольно зыркнул по сторонам в поисках этого Эраста Бонифатьевича (какой еще Эраст Бонифатьевич? откуда взялся?), и, видимо, серый-элегантный заметил мое недоумение. Он усмехнулся (вылитая гюрза!) и произнес снисходительно: — Вы заблуждались, Роберт Валентинович! Я вовсе не Аликов папа… — И сейчас же Алику: — Конечно, ко-нечно. Куда захочешь, душа моя… — И снова мне: — Ин локо парентис, всего-навсего. Ин локо парентис! Я это скушал со всей доступной мне покорностью и отпер решетку, стараясь как можно тише лязгать клю-чами. В конце-то концов, какая мне разница: папаня он джентльменистому пациенту или всего лишь замени-тель? Главное — сумма прописью. Впрочем, я прекрасно понимал, что и сумма прописью — это еще далеко не главное. Когда я вернулся, сэнсей сидел на своем месте, пря-мой, как дипломат на приеме, и заканчивал вязанье. — Ну? — сказал он мне нетерпеливо. — Какие впе-чатления? — Это, оказывается, вовсе не отец его… — начал бы-ло я, но тут же был решительно прерван. — Знаю, знаю! Я не об этом. Как вам мальчишка? — Забавный, по-моему, мальчишка, — сказал я осто-рожно. — Забавный?! И это все, что вы находите мне ска-зать? — Почти. — Что — «почти»? — Почти все, — сказал я, уже горько сожалея, что вообще ввязался в этот разговор. Ясно было, что сэнсей воспламенен, а в этом случае лучше держаться от него подальше. Чтобы не опалить крылышки. — Вы заметили: я спросил его, кто такой Будда… — Да, и он ответил, что это «такая палочка».

118 — А вы знаете, какой ответ корректный? «Палочка для подтирания зада». Знаменитый ответ Юнь-мэня в коане из «Мумокан»… — По-русски, если можно, пожалуйста. — Неважно, неважно… «Что такое Будда?» — «Па-лочка для подтирания зада». «Что такое чистое тело Дхармы?» — «Клумба пионов»… — А он сказал: «Грядка с клубникой»… — По-вашему, все это забавно? — Я неточно выразился. Это не забавно, это — странно. — Почему странно? — Я не верю в телепатию, сэнсей. — При чем здесь телепатия? Какая, в задницу, теле-патия! Вы ничего не поняли. Он говорил мне то, что я хотел услышать! В меру своих сил, разумеется. — Да, сэнсей, — сказал я покорно. — Что — «да»? — Он говорил то, что вы хотели от него услышать. Не понимаю только, чем это отличается от телепатии. В данном конкретном случае. Он не ответил. Швырнул спицы в стол, поднялся, высоко поднял убогое свое вязанье и стремительно, как молодой, двинулся вон из кабинета, и пыльный серый хвост взвился, словно странная языческая хоругвь, сле-дуя за ним. — Обедать! — гаркнул он уже из коридора. — Мы сегодня заслужили хороший обед, черт их всех побери и со всеми концами!.. Я поджарил ему любимое: казенные «бифштексы из мяса молодых бычков». С вермишелью. И с корейской морковкой на закуску. И соевый соус подогрел. И поста-вил на стол томатный сок с солью и перцем. Все это время он сидел на своем месте — в уголке дивана у окна и смотрел сквозь меня, делая бессмысленные гримасы, похожий не то на академика Павлова, не то на пожилого шимпанзе, а может быть, сразу на них обоих. Чтобы от-влечь (и развлечь) его, я рассказал анекдот про кавказ-ца перед клеткой гориллы-самца («Гурген, это ты?…»). Он хихикнул и вдруг приказал подать водки. Я, потря-

119 сенный (белый день на дворе, впереди еще часов шесть работы…), молча выставил бутылку «Петрозаводской» и любимую его стопочку с серебряным дном. — «Кровавую Мэри»! — провозгласил он. — Сегодня мы с вами заслужили «Кровавую Мэри». Будете? — Нет, спасибо, — сказал я. — Зря. Нет ничего лучше, как посреди трудового дня, наплевав на все правила и установления, выпить кровавым потом заработанную стопку «Кровавой Мэ-ри»! Я помалкивал, смотрел, как он творит свой люби-мый коктейль в два слоя («выпивка-закуска») и слушал рассказ о могучей дискуссии, которая давеча разрази-лась в Интернете: делать «Мэри» в два слоя или же, на-против, размешивать; как стороны в течение недели обменивались мнениями, случаями из жизни и цитата-ми из классиков; и как (по очкам) победили сторонники смешивания. — …Вот вам классический пример, Робби, когда ту-пое, грубое, невежественное большинство одерживает незаслуженную победу над врожденной интеллигент-ностью и хорошим вкусом! Он выпил с наслаждением, сощурившись облизнул-ся, и подцепил вилкой пучок морковных стружек. — Мальчишке, может быть, понадобится опекун, — объявил он без всякого перехода. — Ваше мнение? У меня не было мнения. Я не совсем понимал, поче-му, собственно, мальчишка вызывает такие восторги. Ну, начитанный мальчик. Ну, даже телепат. Да ради бо-га. Что мы здесь — телепатов не видали, в этом доме?.. — Маришку? — спросил я наугад. Он только глянул на меня укоризненно, и я тут же заткнулся. Потому что у нее четверо собственных детей и еще совершенно беспомощный муж — по прозвищу Недое-да. («Недоеденный паук», — намек на обыкновение не-которых членистоногих дам поедать своих самцов сразу после или даже во время интимных игр. Недоеда — у нее второй муж. А первый тоже не был съеден, как мы все сначала полагали: в незапамятные времена он — прямо по анекдоту — ушел от нее, но не к другой жен-

120 щине, а к другому мужчине.) А она — директор-воспитатель-менеджер-спонсор-ангел-хранитель ин-терната для слабоумных детей. Квартира ее — тут же, при интернате. Адский рай — шум, гвалт, смесь слабо-умных и вполне здоровых детишек, рев, смех, сопли, все чем-то заняты, по полу — рулоны обоев через всю ком-нату (для рисования картинок), куклы Барби, разно-цветные пирамиды, неумолкающие трубы и барабаны, сверкают мониторы компьютерных приставок, вере-вочные лестницы свисают с потолка — и через все это с благожелательной улыбкой на длинных устах шествует Недоеденный Паук, пробирается к себе в норку, где он кропает детские стишки и рассказики для журналов, упорно, но беспобедно соревнуясь с Григорием Осте-ром, Хармсом, Эдуардом Успенским и прочими кори-феями («Лягушка квакает, сияет ночь, и утка крякает — чия-то дочь…»). Больше он не умеет ничего, так что у Маришки на самом деле не четверо, а пятеро детей… Плюс весь интернат. Сэнсей сделал себе второй коктейль, полюбовался стопочкой напросвет и («в малых дозах водка безвред-на в произвольных количествах») выпил, основательно крякнул и потянулся за морковкой. Я смотрел, как он ест свои любимые котлетки, изящнейше и даже граци-озно управляясь с вилкой и ножом. Он ничего не гово-рил, но я знал, что он все еще ждет ответа. — Матвея, может быть? — спросил я. Я знал, что Матвей не годится, но больше я никого предложить ему не мог. К сожалению, Матвей из тех, кто любит человечество, но совершенно равнодушен к отдельным его представителям и в особенности же — к детям. «Чистый, как хрустальный бокал, талант мате-матика». Мальчик Мотл. Велмат-Великий Математик. Классический еврей, узкогрудый, сутулый, бледный, горбоносый, с ушами без мочек — безукоризненная ил-люстрация к Определителю Еврея из газеты «Народная правда». Он попал к сэнсею на прием довольно позд-но — в возрасте тринадцати лет, и сэнсей подарил ему тогда книгу Юрия Манина «Кубические формы». (Книга эта начинается словами: «Любой математик, неравно-душный к теории чисел, испытал на себе очарование

121 теоремы Ферма о сумме двух натуральных квадратов».) В четырнадцать лет мальчик Мотл решил так называе-мую «Вторую задачу Гилберта» (правда, как выясни-лось, уже решенную задолго до него), а в пятнадцать — «Восьмую задачу», никем еще в те поры не решенную. В университет его приняли прямо из восьмого класса без экзаменов и сразу на второй курс. При этом было нару-шено несколько советских законов и сломлено сопро-тивление неописуемого множества советских бюрокра-тов. Открывающиеся перспективы ослепляли, два вос-хищенных академика, начисто лишенные почему-то ан-тисемитской солидарности, двигали его, не щадя своей репутации, и, разумеется, в конце концов заслуженно на этом погорели. Их (и его самого) подвело утрированное у вундеркинда до абсурда чувство социальной справед-ливости. Вместо того чтобы добивать (в тиши кабине-та) почти добитую уже гипотезу Гольдбаха, он принял-ся вдруг подписывать заявления в защиту узников со-вести и сочинять страстные послания советскому пра-вительству а ля академик Сахаров. Но он-то был не ака-демик Сахаров. Он не умел делать бомбы, он только умел доказать, что количество так называемых пар простых чисел бесконечно. Этого оказалось недоста-точно. Излишне восторженные академики были преду-преждены о служебном несоответствии, а сам мальчик Мотл объявлен был — для начала — невыездным, по-том отовсюду вычищен, моментально превратился в профессионального диссидента, забросил математику и наверняка сгнил бы, в конце концов, в тюрьме либо в психушке, но тут, слава богу, подоспела перестройка и компетентным органам стало не до него. Он уцелел, но уже в новом качестве. Талант борца за справедливость оказался в нем сильнее таланта математика. И теперь он — сутулый, вечно голодный и лохматый, как шмель-трудяга, — организатор и вдохновитель нескольких микроскопических партий и не думает ни о чем, кроме блага народного, которое понимает не слишком ориги-нально: «Раздави гадину!», и все дела… Сэнсеи подобрал на вилку остатки вермишели, запил томатным соком и — в знак благодарности — тихонько спел (в мой ад-

122 рес): «Ой, найився варэников, водыци напывся, опроки-нув маки-терку, богу помолывся!..» — Матвея, говорите? — переспросил он, утирая гу-бы салфеткой. — Велмата нашего, никем не превзой-денного? Велмат в своей нынешней ипостаси годен только на то, чтобы штурмом брать цитадели корруп-ции. А также бастионы социального зла. Из него опекун, как из господина Робеспьера. Огюстена Бона Жозефа. Я молчал. Я не знал, кого ему еще предложить. Но-венькие были мне почти незнакомы, а из дедов предла-гать было некого. Я убрал посуду в мойку и поставил чайник — вскипятить воду для кофе. Потом я сказал: — А почему вы вообще думаете, что ему понадобит-ся опекун? — Я не сказал «понадобится»! — возразил он, раску-ривая сигарету. — Я сказал: «может быть». — А может быть, и нет. — А может быть, и нет, — согласился он. — Я уже не об этом. Я уже о другом… И он замолчал, глядя в окно, затягиваясь время от времени и с силой выдувая из себя дым, — он словно отплевывался дымом. Я подождал продолжения, потом помыл посуду, протер влажной губкой стол и расставил толстенькие чашечки коричневого фаянса. Он продол-жал молча курить, и я занялся кофе. — Ни черта не получается, — сказал он наконец. — Я так обрадовался сегодня этому мальчишке. Вы не види-те, Робби, и, наверное, не можете этого видеть, но я-то знаю точно: мальчишка — экстра-класс, он всех нас за пояс заткнет, дайте только срок. Он — УЧИТЕЛЬ! Я внимал ему с самым (надеюсь) почтительным ви-дом. Он, разумеется, верил тому, что сам говорил. Но я-то знал, что это само по себе ничего еще не значит. Про-сто очередной приступ оптимизма. У нас бывали и раньше приступы оптимизма. Как правило, они у нас кончаются приступами угольно-черного пессимизма. Такова жизнь. Приливы-отливы. Подъемы-спады. Вос-ходы-закаты. Черно-белое кино. — Не верите… — сказал он осуждающе. — Ладно. Дело ваше. Я не о том. Я вот о чем. Он — учитель, и ему

123 не нужны никакие опекуны. Но я почему-то вдруг по-думал: ну, а если бы опекун понадобился? Если бы ну-жен был позарез! Сегодня. Сейчас. Где нам его взять? Из кого выбрать? А? Не знаете? И я не знаю… — Он ткнул окурком в блюдечко — с ненавистью, словно это был глаз заклятого врага. — Вы ленивы и нелюбопытны. Бог подал вам со всей своей щедростью, как никому другому, а вы — остановились. Вы стоите. В позе. Или — лежите. Вы сделались отвратительно самодос-таточны, вы не желаете летать, вас вполне устраивает прыгать выше толпы, вы ДОВОЛЬНЫ — даже самые не-довольные из вас… Он попытался снова закурить, но тут уж я был наче-ку. Он отдал коробку сигарет без сопротивления, даже не заметив. — Богдан? Любимчик, да, не спорю — любимчик. Благоносец. Кладезь добра… Где он теперь — этот наш кладезь добра? Коралловый аспид! Гадюка рогатая. По-дойти страшно. Я боюсь с ним разговаривать при встрече, вы можете себе это представить? — У него сейчас уже есть опекуемый, — напомнил я на всякий случай, но он меня не слушал, — Кладезь добра… Боже, во что вы все преврати-лись! А Тенгиз? «Бороться со злом, видите ли, все равно, что бороться с клопами поодиночке: противно, нетруд-но и абсолютно бесполезно». И поэтому не надо больше бороться со злом, а давайте лучше таскаться по бабам или устраивать эстрадные представления для новорос-сов… Юра Костомаров честно и бездарно зарабатывает на хлеб насущный, Полиграф наш Полиграфыч… Анд-рей Страхоборец — старик. В пятьдесят лет он — ста-рик! Что с ним будет через сто? Через двести? Руины? И ведь это все — драбанты, спецназ, старая гвардия! Де-ды! А молодые ни к черту не годятся, потому что ничего пока не умеют. Они, знай себе, галдят: «Дай, дай!..» О проклятая свинья жизни!.. — Вы еще Вадима забыли, — сказал я. — ResulY]Z Force. — Вот именно. Резалтинг Форс. Только почему вы решили, что я его забыл?

124 — Мне так показалось. — Я никого не забыл, — он явно не хотел говорить о Вадиме. — Я помню вас всех. Я вас во сне вижу, если хо-тите знать. Что же, по-вашему, я не понимаю, что вот вы, лично вы, Роберт Валентинович Пачулин, лорд Вин-честер, попросту гниете здесь, при мне, на тепленьком местечке, без доступа воздуха? И я знаю, кто в этом ви-новат! — Проклятая свинья жизни. Он посмотрел на меня, высокомерно задрав безво-лосые брови. — Вы полагаете, я неправ? Я пожал плечами и занялся кофейной посудой. Конечно же, он был прав. Как и всегда. Я мог бы еще добавить всякого к тому, что он здесь наговорил. Я много еще грустного мог бы к этому добавить… Роберт лорд Пачулин, по прозвищу Винчестер… К чертям. К со-бакам. Не хочу об этом думать… Но почему все это — так? Ведь все мы ДОВОЛЬНЫ! Мы же все вполне удов-летворены… Проклятая свинья жизни. — Но, сэнсей, — сказал я. — Ведь мы все довольны. Можно сказать, с нами все о'кей… Разве не этого вы хо-тели? Он ответил мгновенно: — Конечно, нет! Я вовсе не хотел, чтобы вы были довольны. Я даже не хотел, чтобы вы были счастливы. Если угодно, я как раз хочу, чтобы вы были НЕ доволь-ны. Всегда. Во всяком случае, большую часть своей жиз-ни… Я хотел, чтобы вы были ДОСТОЙНЫ УВАЖЕНИЯ. Ощущаете разницу? — Он поднялся, тяжело опираясь на столешницу. — Ладно. Спасибо за обед. Пойду пова-ляюсь немножко. А вы — уж пожалуйста — сделайте распечатку. Прямо сейчас. Там были прелюбопытней-шие повороты! Он удалился к себе в апартаменты, а я засел за ком-пьютер и принялся восстанавливать рабочий диалог. Никаких «прелюбопытнейших поворотов», естественно, я в этом диалоге не обнаружил если не считать случаев, когда пацан выдавал свои ответы совсем близко к опорному тексту, и еще мне понравился «гражданин

125 Петербурга, страшный дурак Юрий Бандаленский». При случае обязательно преподнесу этот перл Юрке-Полиграфу, это будет «стрёмно» (как любит произно-сить мой непутевый племянник, ударник капиталисти-ческого труда). В четыре часа позвонил Вадим и тусклым голосом попросил сэнсея, если можно, конечно. — Он разлагается. На диване. Тебе срочно? — Да нет… Не обязательно. Он уже в четвертый раз звонил сэнсею, каждый раз «не обязательно», и каждый раз ничего не получалось. По-моему, сэнсей явно не хотел с ним встречаться. А он этого не понимал. (Я, впрочем, тоже.) — Ты как, вообще? — спросил я на всякий случай. — Никак. Ты придешь? — Куда? — К Тенгизу. — Когда? — Завтра, к семи. Все собираются. — Первый раз слышу. — Тебе что, Тенгиз не звонил? — Нет. — Ну, значит, позвонит еще, — равнодушно пообе-щал Вадим и повесил трубку. Несколько минут я думал о нем и опять ничего не придумал, и тут, действительно, позвонил Тенгиз и в обычной своей отрывистой манере сообщил, что «зав-тра… у меня… в девятнадцать. Сможешь?». — А в чем дело? — спросил я на всякий случай: вдруг что-нибудь изменилось. — Надо. — Что-нибудь изменилось? Новые обстоятельства какие-нибудь? — Увидишь, блин. Надо же что-то делать. Выборы на носу. — Ладно, — сказал я без всякого энтузиазма. — На-до — значит, надо. Тем более давно не собирались. С со-бой приносить? — А как же, блин! Что за дурацкий, блин, вопрос!..

126 — А других, по-моему, не бывает, — сказал я, глядя на экран монитора. — Умные давно кончились. Да и с ответами затрудненка. (На экране у меня было: «- Чем мои руки похожи на руки бога? — Играют на пианино. — Почему мои ноги напоминают ноги осла? — У нашего Барсука они разного цвета…») — Ты лучше скажи: у тебя тачка — как? Бегает? — спросил я его, вспомнив про понедельник. — Н-ну, с утра бегала, блин… Но была бледная! — В понедельник сэнсея везти, ты не помнишь, ко-нечно, блин. — А, блин… Действительно. Третий понедельник. К которому часу подавать? — К десяти — сюда. Я тебе еще напомню, не беспо-койся. — А чего мне, блин, беспокоиться? Это ты беспокой-ся. Это ты у нас лорд, блин, Винчестер. Он дал отбой, а я вдруг понял, что думаю о нем. Не о работе, и не о понедельнике, и не о несчастном Вадиме, а о нем. И о себе. О нас всех, будь мы все неладны. …Сверхбоец, психократ, Великий Мэн. Красавец, лентяй, яростный еще совсем недавно плейбой, а те-перь — безнадежно утомленный борьбой со злом стра-стный филуменист. Собирает спичечные этикетки! Тен-гиз! Гос-споди!.. Да возможно ли такое? Возможно. Увы. Сейчас он годен разве что удалить препятствие: заста-вить кого-нибудь «забыть», например. Только и оста-лось от него, что чугунный взгляд исподлобья, да веки, надвинутые на половину глазного яблока, да брезгли-вые губы. Люди по его нынешним понятиям — все, без исключений — полное говно. Мерзкие хари. Слюнявые пасти. Гнойные глазки. Мокрые лапы. Вонючие под-мышки и подштанники… Черный матерщинник, каждое второе слово «блин». Натужный бабник, баб своих ме-няющий еженедельно. И при этом — безнадежно влюб-ленный в лживую, кокетливую шлюшку. На эту его «Олюшку» (женщину легкомысленную и даже, пожалуй, развратную) почему-то совсем не действуют психокра-

127 тические Тенгизовы пассы, и, наверное, именно поэто-му он влюблен в нее, как гимназист, — смотрит в рот, стелится ковриком, прощает (не видит) измены, умоля-ет жениться и завести ребенка. Не знаю более душераз-дирающего и непристойного зрелища, чем Тенгиз, умо-ляющий эту шлюшку панельную пойти с ним на Пласи-до Доминго. Можно себе представить, что она с ним де-лает в окрестностях постели… Сэнсей, бедолага, только догадываться может, какое основное у Тенгиза занятие теперь: халтура эта позорная в частных психдиспансе-рах и вытрезвителях, где он «лечит внушением» рас-слабленных, проспиртованных и наркозависимых. А иногда, совсем уж без затей, занимается этим же самым и просто на дому, за хорошие деньги, ready cash, благо, что квартира у него хорошая, двухкомнатная… …А Андрюха-Страхоборец — не просто старик, сэн-сей, всевидящий вы наш. Он — мерзкий, поганый, въед-ливый, зануда-старикашка. Хотя и смотрится при этом, словно картинка из «Vogue» — пестро-лакированная, душистая, лизнуть хочется. «Его боится сама бабушка Старость и сама госпожа Смерть». Возможно, сэнсей, возможно. Струльдбругов, помнится, тоже Смерть, так сказать, бежала, но они не становились от этого симпа-тичнее… Почему бесстрашие порождает именно бессо-вестность? Бессовестность, безнравственность и вооб-ще — равнодушие, холодное, словно задница прости-тутки. Тайна сия велика есть. Человек будто слетает с последних тормозов. «Ничего не боится». А бояться — при прочих равных — видимо, должен… «Страх божий». …А Богдан-Благоносец заделался бухгалтером в ка-ком-то АО или ТОО, я не понял деталей, да и не захоте-лось уточнять. И ему там нравится. Благоносцу! Фирма производит леденцы «Матушка Медоуз», спрос на них обалденный, Богдан ходит — пузо вперед, и когда ему говорят: «Ну ты, бухгалтер», он важно поправляет: «Я тебе не бухгалтер, я ГЛАВНЫЙ бухгалтер!..» Когда в по-следний раз дарил он свое пресловутое «благо»? Кому? Да он их всех терпеть не может, он зол на них, как Гос-подь на Дьявола… …А Юрка-Полиграф служит при частном сыщике, определяет искренность-ложность показаний хныкаю-

128 щих свидетелей и почти не пьет, потому что под балдой теряет способность отличать правду от вранья. …А про Костю-Вельзевула сэнсей вообще не вспом-нил. Между тем, наш Повелитель Мух занимается (за деньги!) уничтожением («уговариванием») тараканов, истреблением подвальных комаров и «выпроважива-нием» крыс. Очень хорошо, оказывается, можно также заработать, вытравливая плод у домашних кошек — всего в два сеанса, совершенно безболезненно и абсо-лютно безвредно для здоровья. Пятнадцать баксов, ни пито, ни едено. …И все ДОВОЛЬНЫ! Никто из нас не жалуется. И не думают даже! Проклятая свинья жизни! Снова зазвонил телефон. — Папа, — пропищало из трубки. — С тобой мама хочет поговорить… — Подожди! Ляпа!.. — завопил я, но в трубке была уже моя любимая Номер Два. Она хотела знать, куда я опять засунул эту проклятую сберкнижку. «А как ты думаешь, золотая моя чешуйка, куда человек может за-сунуть свою сберкнижку? Попробуй поискать в холо-дильнике». — «Знаешь что, шутник ты мой хренов!..» — «Изумруд мой яхонтовый, деван лез анфан!..» — «Сбер-касса сейчас закроется, а ты тут меня шуточками обшу-чиваешь…» Я срочно доложил, где хранится эта прокля-тая сберкнижка, и тут же снова остался один. И оставшись один, я вдруг (совершенно некстати и даже недостойно) подумал, что если бы вот сегодня, не дай бог, конечно, но все-таки, моя Сашка, перламутро-вая моя пуговка, ушла бы от меня к этому своему гор-ному орлу Володе Хергуани, я бы, черт меня побери со-всем, остался бы, подлец, и жив, и цел, как ни кощунст-венно это звучит: скрипел бы зубами, залетел бы в за-пой, наверное, но в конце концов вполне бы уцелел, бе-долага. Но вот если бы она при этом забрала бы у меня Валюшку!.. …Мою Копуху. Валяху мою. Мою Кутю… С серыми трогательными глазами — и это при том, что у папы и у мамы глаза темные и нисколько не трогательные… Ни-когда не вопит, не орет, не выгибается. А когда обидели

129 ее — тихо и горько плачет, и в такие минуты я готов отдать ей все, что у меня есть, и все неразрешенное — немедленно разрешить… …Нет, какое это все-таки счастье, что она у меня девчонка и что никогда мне не надо будет решать эту проклятую дилемму: вести или не вести ее на прием к сэнсею! Хотя иногда — редко, ночью, когда не могу за-снуть и лежу с открытыми глазами, — я понимаю с хо-лодным ужасом: наступит время и — поведу, поведу как миленький, и буду жалким голосом умолять сэнсея, чтобы сделал исключение, и принял, и поговорил, и приговорил… Потому что я не знаю, что такое быть «достойным уважения» (чьего там еще уважения? за-чем?) и что такое «счастье», я тоже не совсем понимаю, но зато я точно знаю, какая это мука — неудовольствие от жизни, я все время вижу эту суконно-унылую тошно-ту вокруг себя, и я не потерплю, чтобы моя Кутя, моя Валяха, моя Тяпа погрузилась бы в эту суконную, уны-лую, тошную тошноту. Пусть уж лучше она будет ДО-ВОЛЬНА, что бы это ни означало. ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ № 4 «ЧИЯ-ТО ДОЧЬ» И НЕМНОГО СТАТИСТИКИ «…родители девочек особенно — невероятно, уди-вительно, неправдоподобно! — настырны…» Эти, например, приходили уже четыре раза. Первый раз — втроем (полный комплект: папаня плюс маманя плюс любимая дочурка, она же «подросточек-девица»), второй раз — вдвоем (папахенс плюс мамахенс) и еще дважды — маман единолично. Папочка — фигура неоп-ределенная, без имени-отчества и фамилии, но несо-мненный, впрочем, госчиновник, муниципального уровня. Маманя же, Элеонора Кондратьевна, — женщи-на того типа, что с самых юных лет выглядят «хорошо сохранившимися». Она из породы бойцовых дам, оби-тающих в райкомах, профсоюзах и собесах — бой-баба высочайшего класса и невероятной пробивной силы.

130 Баллиста. Катапульта. Стенобитная пушка. Единорог. Да только не на таковских напала: сэнсей стоял, словно Великая Китайская стена под напором кочевников. …Неприятная девочка — выломанная, тощая, не-приветливая, с темным взглядом исподлобья. Роберт получил задание напоить ее какао, пока в кабинете происходят деликатные переговоры. (Запись включить, беседу не слушать, развлечь ребенка и быть на подхва-те.) Ребенок без всякого энтузиазма копал грязноватым пальцем в вазе с печеньем. Выбирал, откусывал и бро-сал обратно. Крошки сыпал на скатерть. Бумажки от конфет ронял на пол. Роберт, разозлившись, приказал подобрать — подобрала, положила на край блюдца и уставилась темным взглядом, словно запоминая гада навсегда. Потом (выхлебав две кружки какао) выбра-лась из-за стола (молча) и уперлась лбом в оконное стекло — стояла неподвижно минут двадцать, наблю-дая, как мальчишки гоняют шайбу на детской площад-ке. Очаровательное существо двенадцати лет от роду и без единого располагающего просвета в облике… Чтобы разрядить обстановку, Роберт ей спел: Одна подросточек-девица Бандитами была взята, Принуждена им покориться, Была в мансарде заперта… (Старинный комический романс. Там с девочкой вытворяют разные ужасы в манере девятнадцатого ве-ка — морят голодом и холодом, заковывают в кандалы, бросают в океан, однако же — после каждого куплета припев: «Но поутру она вновь улыбалась перед окош-ком своим, как всегда, рука ее над цветком изгибалась, и из лейки лилась вновь вода». Неугнетаемая и непото-пляемая девица. Очень смешно.) Не помогло. Все тот же темный взгляд «из-под спущенных век» был ему награ-дой. Бормоча под нос классическое «…И утка крякает, чия-то дочь», он прибрал со стола и стал терпеливо ждать окончания переговоров. …Сэнсей, разумеется, отказался с ней работать. Объ-яснение было предложено стандартное (предельно

131 вежливое): у меня не получается работать с девочками, увы. Благодарю вас за щедрое предложение, — нет. Но дело оказалось не так просто. Немедленно и вдруг (на другой же день) появился в доме жуткий страхагент, и они спорили битый час о непонятном и неприятном. В ход шли сплошные эвфемизмы, и Роберт понял только, что страхагент предрекает гадкой девочке огромное будущее, а сэнсей отказывается это будущее ковать. «У меня здесь вам не скотоводческая ферма. Я не умею вы-водить породу. Я только умею замечать то, что уже есть. А то, что я здесь замечаю, мне не нравится. Категориче-ски!..» Что-то нехорошее виделось ему в этом неприят-ном ребенке. Какое-то обещание зла. И страхагент, соб-ственно, этого видения не оспаривал. Он только пола-гал, что имеет место обещание не «зла», а «пользы» — титанической пользы для этого мира («вашего мира», говорил он) — «заевшегося, опаскудевшего, упертого чавкающим рылом в тупик…». Такого еще не бывало: сосредоточенное наступле-ние на сэнсея длилось две недели. Родители — страха-гент, снова родители и снова страхагент. Сэнсей высто-ял. …Когда в последний раз Роберт проводил страха-гента к выходу и вернулся в кабинет, мрачно сидевший за столом сэнсей спросил его вдруг: «Вы можете себе представить этого человека кругленьким розовеньким поросеночком с усиками квадратиком и с картавым го-ворком капризного гогочки?». Роберт задумался и ска-зал: нет, не получается, воображения не хватает. «И у меня тоже», — признался сэнсей. «Что с нами делает время!.. А вы можете представить себе меня стройным, как тополь, и с черной тучей волос на голове, из-под ко-торой не видно, между прочим, этого чертова подза-тыльника, даже и догадаться о нем невозможно?» Могу, честно сказал Роберт, хотя и не сразу понял, о каком «подзатыльнике» идет речь. «Льстец», — сказал ему сэнсей без улыбки и вдруг процитировал Монро (почти дословно): «Человек не меняется на протяжении жизни, он просто становится все больше похожим на самого себя…» Это прозвучало убедительно, и Роберт решил не спрашивать, кого он имеет в виду — себя или страшно-го страхагента… И в чем здесь дело с этой дурной де-

132 вочкой, он тоже решил лучше не спрашивать — пусть все идет своим чередом, в любом случае сэнсей навер-няка знает, что должно быть, а что нет. …Но может быть, как раз в том-то все и дело, что мы не работаем с женским полом? (Позволил он себе поду-мать тогда.) Сто двадцать семь математиков-физиков у нас получилось (или сто двадцать восемь? — если счи-тать и Велмата, который возник еще в доисторические времена). И лишь только трое врачей, все как один — кардиологи (почему, кстати?). Сто двенадцать инжене-ров-управленцев-технарей-изобретателей… По мело-чам: гуманитарии, искусствоведы там, журналисты, один писатель… И ни одного политического деятеля. И — главное — ни одного учителя. Ни единого! Ведь Маришка — не учитель, Маришка — детсадовская вос-питательница и вообще — Мать. А больше девочек в наборе никогда и не было… Глава шестая ДЕКАБРЬ Григорий Петелин по прозвищу «Ядозуб» Когда Вадим замолчал, Гриша-Ядозуб некоторое время продолжал еще стоять у окна, глядя во двор. Во дворе ничего интересного не наблюдалось — хищные костлявые мужики в бандитских вязаных шапочках разгружали там фургон с какими-то огромными куби-ческими коробками. На Вадима смотреть было бы го-раздо интереснее: греющее душу зрелище полностью уничтоженного человечишки. Унылого и коленопре-клоненного. Раздавленного. Однако эстетически пра-вильно было стоять вот так: спиной, не глядя и как бы даже не видя. В этом была «драматургия». Он спросил (все еще не оборачиваясь): — Ну, и что ты от меня хочешь? — Не знаю, — сказал Вадим с тоской. — Я во все двери толкаюсь. У меня выхода нет.

133 — А все-таки? Чем я тебе могу помочь — слабый, больной человек? — Да ладно тебе, Гришка. Все всё давно знают. — Что именно они знают? Что, собственно, они мо-гут знать? — Ну, не знают. Ну, догадываются. — По-моему, мы никогда с тобой не были такими уж друзьями, — сказал Ядозуб. — Или я ошибаюсь? — Откуда мне знать? Я к тебе всегда хорошо отно-сился. Это ты со мной рассорился, неизвестно почему… Ядозуб повернулся, наконец, и посмотрел нарочито пристально. Он увидел бледное маленькое личико с красными пятнами на щеках. Унылый нос. Приоткры-тый рот с неуверенной полуулыбкой. Просящие гла-за — совершенно как у голодного пса и быстро-быстро мигают. А между прочим, именно этот вот человечек придумал ему кличку Ядозуб. Тенгиз предлагал звуч-ное, но очень уж экзотическое — «Олгой-хорхой», одна-ко «Ядозуб» в конечном счете победил — в честной конкурентной борьбе. И правильно. Кличка простая, но хорошая, точная… — А где он живет — Аятолла? — осведомился Ядо-зуб со всей возможной благожелательностью. — Не знаю. — А Эраст этот твой Бонифатьевич? — Не знаю я ничего, — сказал Вадим с тоской. Ядо-зуб снова отвернулся к окну. «Ваша поза меня удовле-творяет». Он, поганец, конечно, даже не помнит ничего. Для него это было тогда всего лишь маленькое при-вычное удовольствие — процитировать, якобы к месту, любимого классика и перейти к очередным делам. Лю-бимое это его дурацкое занятие: приспосабливать к случаю разные цитаты. Дурацкие. Ему ведь даже и в го-лову не приходило тогда, как это было для меня важно: блокадный архив, шестнадцать писем из Ленинграда в Вологду и обратно. Никогда больше ничего подобного мне не попадалось. И не попадется уж теперь, наверное, никогда…

134 — Ладно, — сказал он, выдержав основательную, увесистую, как булыжник, паузу. — Я тебя понял. Я по-думаю. — Да уж подумай, сделай милость. — Сделаю. Милость — сделаю. «Ваша поза меня удовлетворяет». Так, кажется, у классиков? Восхитительно бледная дурацкая улыбочка была ему ответом. Теперь этот любитель цитат имел то не-счастное выражение глаз, какое бывает у собак, когда они справляют большую нужду. — Не понимаю, правда, что я тут могу сделать. Все эти намеки твои — глупости. Так что ты губу не раска-тывай… А этот ваш Интеллигент, он что за птичка такая в виде рыбки? — Да ничего особенного. Профессор. Членкор. Чест-ный человек, вполне приличный. — Я видел его по телику. Породистый конь. — Да. Безусловно… У него, между прочим, штаб-квартира тут, у тебя же в доме, за углом. — А-а… То-то я смотрю, там стада «мерседесов» все-гда, как на водопое… Слушай, так в чем же дело? Если он такой у тебя вполне приличный — напрягись! Присядь, надуйся и организуй ему соответствующий рейтинг. Вадим снова улыбнулся собачьей своей улыбочкой (похожей теперь уж вообще на предсмертный оскал) и ничего не ответил. — Ладно, — сказал Ядозуб. — У тебя все? Тогда иди с богом. Привет мамане. Она у тебя пока еще жива, я по-лагаю? Он увидел гнев, и бешенство, и ярость, и желание ударить (ногой, в пах, с носка), но ничуть не испугал-ся — некого ему здесь было бояться. Наоборот, он ис-пытал острое наслаждение, тем более острое, что точно уже знал: ничего он делать для этого засранца не ста-нет, палец о палец не ударит, пусть получает свое. Все, что ему причитается по жизни. Jedem das seine. Когда Вадим ушел (со своей бессильной яростью, с тоской своей смертной, с перепрелым своим ужасом пе-ред завтрашним днем), он сел за стол, включил яркую лампу и придвинул поближе папку с письмами.

135 «Уважаемый Николай Димитриевич! Шлю сердеч-ный привет и спешу известить Вас, что я нахожусь в центре кратера вулканического извержения. Тут на-циональная болезнь настолько развивается, что грозит запрудить трупами Северный Кавказ. С уважением…» Открытое письмо в Петроград, датировано 7 февра-ля 1918 года, с ятями еще и с ерами, но без подписи. Не-ужели уже понятно ему сделалось, что такие посланьи-ца лучше не подписывать? Вряд ли. Но, судя по тексту, прозорливый человек и не без юмора… Достоин из-вестного уважения, хотя наверняка — белая кость, вы-сокомерная сволочь дворянского происхождения… Просрали державу. «Господину Директору Курсов Десятников земель-ных улучшений для увечных воинов. Уволенного вовсе от военной службы рядового 8-го Стрелкового полка Сергея Николаевича Чеповского, жительст. раз. Кабак-лы 927 вер. Омской жел. дор. Я получил от Вас извеще-ние о начале курсов и проспект, отправленные 21 дек. 917 года, я получил 14 февраля 918 г., мне надо быть в Петрограде 20 фев., что к сожалению я за такой срок не мог явиться, но ввиду переживаемого момента в России и труднаго, почти не возможного проезда по ж.д. я не выезжал; но покорнейше прошу, если курсы не состоя-лись, а в будущем будут, то непременно известить меня своевременно, я явлюсь. Сергей Чеповской». Сбоку, на свободном местечке, аккуратная и обстоя-тельная пометка: «1918 года февр. 16 дня отправлю. Да-а-а. Этот уж точно ничего не понял еще. Уволенный от службы рядовой. Скорее всего, контуженный какой-нибудь, а может быть, и безрук-безногий. И не зажи-точный, нет — в панике и отчаянии ищет возможности хоть как-то обустроить жалкое свое будущее и не по-нимает, козявка, что нет у него будущего, нет и быть уже не может…»

136 «В центре кратера вулканического извержения». «15 мая по старому. Дорогая Нюся! Сообщи пожа-луйста в добром ли ты здоровье и не сидишь ли по при-казу большевиков где-нибудь в подвале Смольного? Зная их манеру начинать с конца т. е. сначала схватить и посадить, а затем уже искать причину почему садить, то мы и опасаемся не случилось ли и с тобой такой шту-ки…» Без всякого сомнения — жирная, дебелая корова. Мещанка. Дура. Ни единой собственной мысли в голове. Если выжила, двадцать лет спустя с такой же идиотской самоуверенностью повторяла за газетами, что «пра-вильно их стреляют… органы не ошибаются, а дыма без огня не бывает…» «…Живем не важно, но еще не умерли от голода, хо-тя и был один момент, когда мы решили, что нам при-шел капут. Живем собственно как студенты, всегда слу-чайными деньгами. Вещи продаются очень дешево, ибо наши покупщики почуяли как вороны нашу нужду, а им значит поживу и не дают хоть сносную цену. Как на грех седло не покупается, а это главный козырь в наших руках. Если бы оно продалось, то отец немедля поехал бы в Москву хлопотать о пенсии. А то если предоста-вить естественному ходу вещей, то можно будет про-ждать и еще года или до своей кончины от голода…» Седло какое-то. При чем здесь седло? Может быть, они из помещиков, и осталось у них от прежнего выезда одно лишь роскошное седло. С чепраком. Смотри «Три мушкетера». Впрочем, маловероятно: какая пенсия мо-жет быть для помещика в восемнадцатом году? Но с другой стороны, откуда в мещанской или, скажем, чи-новничьей семье седло?.. «…Хорошо бы нам выхлопотать пенсию и уехать скорее отсюда. Уж очень дорогие здесь продукты. Скоро вот продукты будут нам не по карману. Хотя по газетам

137 судя, куда мы собираемся там уже началась холера, но это нас не пугает, ибо от холеры можно умереть или нет, а уж голод то не помилосердствует…» Не-ет, никакой голод вас не возьмет. И уж никакая холера, конечно. Вечные. Вечные! Будьте вы неладны, с пенсиями вашими и с вашими продуктами. «…Что будет, Нюся, что только будет дальше, если еще будет этот год неурожай. Все людское зверье под-нимется и станет грызть друг друга тогда. Ну да на все воля Господняя…» Это уж точно. И про зверье точно, и про волю Гос-подню. Сколько же лет… сколько веков вы это повто-ряете: воля Господня, воля Господня. Удобрение. «…Дело в том, что хозяин наш всем и каждому гово-рит, что квартирантами он тяготится, что стоит ему по-сидеть день и пошить как вся плата за квар. пополнит-ся. А ему важен покой собственной персоны. Но конечно он все это лжет и пренахально, ибо такого скупца и спе-кулянта я еще не видывала. На днях еще продал карто-фель тете Катерине за меру 45 руб. а сам платил своим род. за нее 25 руб. Это той тете Катерине, за которой посылали в З ч. ночи прося ея обмыть покойницу жену. А послушать его речи, так это прямо святой…» Штамп на письме: «Тверь, 28.5.18». Без малого век миновал, а что изменилось? Картошка подешевела. А может быть, и нет. Это смотря что такое «мера»… Так, теперь у нас почтовая карточка. Вот странно: вся муха-ми засижена. Что они ее, на стенку вешали, что ли? «Ваня, привези одну керосиновую лампу, одну ос-тавь для себя и для Нюши. Нюша просит оставить с ея вещами маленькую подушку. Бачил в Сар. не поехал и пожалуй вовсе не поедет…»

138 Отправлено 2.11.18 из Москвы в Петроград. Где они теперь, эта Нюша и этот таинственный Бачил? А керо-синовая лампа, очень может быть, и цела. Впрочем, нет, вряд ли. Кто станет хранить керосиновую лампу? Разве что какой-нибудь в конец сдуревший коллекционер. «Милая Лета. Поздравляю тебя с прошедшим днем ангела. Лета, спасибо тебе за сухари, они очень нужны, т. к. я теперь получаю паек меньше. Отпусков у нас не дают (такое свинство), а то я бы прикатила. Пришли, если можешь, картошки. Поцелуй за меня, только обя-зательно, Мииксю и Вопика. Борусу Ал. привет. Леля» Эта открытка отправлена в Петроград из Орла 26.7.19. Сухари, картошка, паек… Они вообще о чем-нибудь еще говорили тогда между собой? Ведь, между прочим, война идет. Генерал Деникин, рейд Мамонтова, Буденный Первую конную организует… На самом деле не Буденный, а совсем другой человек, впоследствии ликвидированный за ненадобностью, но не в этом же дело… А, да на хрен их всех! Получили то, чего заслужи-вали. Все. Все до одного… А это еще что за ракообраз-ное? «Estimata sinjoro! Mi y`WXZYa Vian anonceton kaj kura-gas skribi al Vi…» Писано из Иркутска в Cerveny Nostelec, Чехослова-кия, и это уже декабрь двадцать первого. Это мы отло-жим в сторону. В языках не сильны, нет, совсем не сильны: немецкий со словарем. Странно, как открытка, отправленная в Чехословакию, попала в этот сугубо российский архив? «Верунчик дорогой, стоим в Армавире. Денечки жаркие, как предыдущие, но очень хорошо. Набегают легкие облачка, ласкающий ветер. Я побывал в городе на рынке и очень разочарован ценами. Черешня 8-15 милл фунт. Какая маленькая разница с Петроградом! Малина 15 милл. В Крыловском масло было не дорого

139 (2 ф — 25 милл), но к сожалению не во что было взять. В бумаге оно расплавилось бы. В другой раз надо соби-раться в дорогу иначе. С собою провизии брать очень мало, но брать сосуды для молока, масла. Взятая мною провизия почти вся испортилась. Котлеты выдержали 1 день, пирожки дня 2, колбаса вся погибла. Бросать ужасно жаль особенно то, что сделано заботливыми ручками. Целую крепко…» Послано из Армавира в Петроград, 22.6.23, уже отъ-елись, уже котлеты жрут, масло фунтами. Пирожки… Как с гуся вода! Будто и не было ничего — ни голода, ни войны, ни катастрофы. Все проходит! Одни котлеты вечны — сделанные заботливыми ручками… Он пристроился к компьютеру, чтобы занести все данные по конвертам и открыткам в базу, но тут Тимо-фей объявился вдруг из своего логова — сначала поло-жил горячую морду на бедро, а потом, оставшись без ответа (в скобках — привета), ткнул носом под локоть, крепко и настойчиво. Ядозуб посмотрел на него сверху вниз и сказал: «Животное. Обоссался уже?» «Еще нет, но — скоро», — откликнулся Тимофей, усиленно вра-щая обрубком хвоста, попискивая и страстно дыша. По-том он, задрав тощую задницу, прилег на передние ла-пы и так замотал головой, что черные уши его разлета-лись как лохмотья на ветру и слюни полетели во все стороны. Надо было и пора выводить. С семи утра чело-век не ссамши. Не то что некоторые, привилегирован-ные, которые по два раза в чае… Он отправился в сортир, и Тимофей, разумеется, по-следовал за ним как привязанный, и все время, пока он кряхтел там над горшком и тужился, преодолевая пато-логические свои затруднения, он слышал, как за дверью нетерпеливо и нервно цокают когти о линолеум и раз-дается мучительный писк, отчаянно-тонкий, почти ультразвуковой, и он улыбался, представляя себе лох-матое дурацкое животное, помирающее сейчас от от-чаяния и горя, что не может видеть воочию богоподоб-ного хозяина своего, давателя пропитания и опору мира сего. Смешной пес, ей-богу. Хорошие люди — собаки. В

140 отличие от людей. Собаки — хорошие люди, а вот люди, как правило, — паршивые собаки… Потом он приготовил похлебку — навалил от души большой ложкой в Тимофееву миску и поставил на спе-циальную скамеечку, чтобы животное, вернувшись с променада, сразу же могло бы насладить себя любимой жрачкой. И только после этого снял с гвоздя поводок и занялся приготовлениями к выходу уже вплотную. — Интересно мне знать: почему этот сопленосец на-зывал тебя Тимофей Евсеичем? — приговаривал он вслух, приспосабливая поводок к ошейнику. — Какой же ты Евсеич? Ты у нас какой-нибудь Рексович. Уж как минимум — Артемонович… Артемонович не возражал — он рвался гулять и был согласен на любой вариант. Перед выходом он погляделся в зеркало. Поправил берет. Приласкал горстью восьмидневную щетину. Ос-тался вполне доволен собою и осторожно приоткрыл входную дверь. Маловероятно было столкнуться здесь с опасностью, но, как известно, самые неприятные случаи в жизни именно маловероятны. Осторожность еще ни-кому не повредила… Там, в чужих теперь владениях, было тихо, и стоял привычный уже не то аромат, не то смрад загадочных благовоний. В коридоре до самого поворота никого не было видно, лампочку никто, в на-туре, и не подумал ввинтить, так что освещен был только сам поворот за угол — но не электрическим све-том, а желтоватым, колеблющимся, — видимо, там опять жгли лампады. Он вышел в коридор и, придерживая беззаветно рвущегося с поводка Тимофея, принялся тщательно за-пирать дверь на свою территорию. Здесь, за этой две-рью, у него все было свое: свои шесть с половиной квадратных метров, и своя кухонька с газовой плитой, и свой санузел со своей страшненькой на вид, но вполне годной к употреблению ванной. Когда-то здесь жила прислуга. Как же ее звали на самом деле? Анастасия Ан-дреевна ее звали, вот как, а он звал ее Асевна и любил больше всех на свете. Она была большая, мягкая, доб-рая, и около нее всегда замечательно пахло тянучками…

141 Собственно, никого, кроме нее, он, пожалуй, никогда не любил, так что и сравнивать, пожалуй, было не с кем… (Он подумал о ней сейчас совершенно случайно, по ассоциации, которая была недоступна сознанию, пото-му что сознание его было занято одной мыслью и одной только — вполне обычной — воображаемой картинкой: пилот космического корабля, соблюдая все меры пре-досторожности, покидает свою крепость и выходит в чужой и опасный мир. Картинка эта родилась в его во-ображении очень давно, он уже не помнил себя без этой картинки: космический корабль потерпел аварию на другой планете, пилот доживает век свой за стальными стенами, а там, снаружи, кипит, варится, булькает, ис-ходит вонючим паром чужая и смертельно опасная жизнь, порождающая страх и ненависть. Страх — все-гда, ненависть, к сожалению, — лишь изредка…) Пока он возился с замками (замков было три плюс специальное стопорное устройство для надежности), из-за поворота бесшумно появилась вдруг фигура в бе-лом и остановилась там, в деликатном отдалении, — странная и даже жутковатая в колеблющемся свете не-видимой лампады. А он вдруг услышал монотонное пе-ние, на самом пределе слышимости, и не пение даже в привычном смысле этого слова, а как будто в несколько голосов полушепотом читали нараспев что-то ритмич-ное. — Здравствуйте, — сказал он на всякий случай в ад-рес белой фигуры и получил в ответ беззвучный поклон со сложенными у груди руками. Узкоглазое темное ли-цо было неподвижно и не выражало ничего, кроме аб-солютного нечеловеческого спокойствия. Он подождал две секунды, но более ничего не происходило, Да и не могло происходить: арендную плату они внесли (строго в соответствии) четыре дня назад, а больше предмета для общения у них не было, да и быть не могло, и он вежливо сказал: «Саёнара», мгновенно исчерпав свои познания в японском на добрую четверть. Он всегда был вежлив с этими людьми, но на самом деле они не нравились ему — точно так же, как все и прочие люди на этой земле. Вдобавок он совсем не по-нимал их, что удивительным образом рождало не ува-

142 жение и не интерес даже, как можно было бы ожидать, а скорее только дополнительную неприязнь и даже не-которое презрение. Мысленно он всегда называл их япошками, хотя вовсе не уверен был, что имеет дело именно с лицами японской национальности и что ему когда-нибудь понадобятся припасенные некогда и за-чем-то впрок: «коннити-ва», «вакаримасен» и совсем казалось бы в этой ситуации неуместное «ватакуси-ва табе тай». Однако эти узкоглазые платили деньги, хо-рошие деньги за те четыре комнаты, где он жил когда-то с родителями и куда теперь вход ему был запрещен. Не потому запрещен, что загадочные арендаторы не хо-тели бы его там видеть — может быть, они как раз и не имели бы ничего против того, чтобы пригласить, по-знакомиться поближе, обласкать, может быть, даже по-пытаться приобщить его к этому своему пению шепо-том, к странно пахнущим своим лампадам и к белым одеяниям, а потому запрещен был ему туда вход, что он сам себе его запретил, раз и навсегда отрезав себя от того, что было когда-то, и оставив от прошлого только комнатку Асевны с личным своим сортиром и персо-нальным вход-и-выходом, который в прошлом назы-вался «черный ход». Он, осторожно прислушиваясь и оглядываясь, спус-тился по черной лестнице, которая была на самом деле не черной, а грязно-серой, с грязными окнами во двор (которые не мыли со времен советской власти), с при-хотливо изуродованными, скрученными каким-то не-вероятным силачом железными клепаными перилами (пребывающими в этом первозданном виде еще со вре-мен блокады), с заплеванными и вдумчиво (казалось, старательно) замусоренными ступеньками и с застаре-лыми презервативами, присохшими к разрисованным стенам. Это была лестница-помойка, лестница-нужник, лестница-музей, то, что в южной России называется «зады». Впрочем, он к этому давно уже привык, а Тимо-фею здесь даже нравилось или, как минимум, было ин-тересно: он читал эту лестницу, как любознательный человек — свежую многостраничную газету из породы желтоватых. Кроме того, пес имел обыкновение начи-нать свои мочеиспускательные процедуры уже прямо

143 здесь, не дожидаясь улицы, и делал это с удовольстви-ем, хотя и без надлежащей основательности. Хозяин ему в этом не препятствовал, но и не поощрял — просто спускался по ступеньками, не задерживаясь и не давая человеку возможности вложить в процедуру всю душу, до самого донышка. На Тимофея здесь была вся надеж-да: он чутко не любил незнакомых, и никакой бомж, ни-какой посторонний бандюга не имел шанса уклониться от его неприязненного внимания. Впрочем, по черепу на этой лестнице можно было получить и от хорошо знакомого человека — например, от Кости-драника с четвертого этажа… Во дворе уже больше не разгружали фуру, и не было там жилистых бандитов, а только две полузнакомые тетки с помойными ведрами у ног (одно полное, с вер-хом, другое — только что опустошенное) обсуждали повышение цен на электроэнергию в десяти шагах от мусорной цистерны. Он с ними, от греха подальше, по-здоровался, они тут же ответили небрежно и без всяко-го интереса проводили глазами. Они знали его с титеш-него возраста и все косточки его, до самой последней, крохотной, уже давно были перемыты и обсосаны. Оказавшись на бульваре, он предоставил наконец Тимофею свободу постоять с задранной правой задней столько времени, сколько это необходимо для полного удовлетворения, а сам между тем внимательно оглядел окрестности. Час Собаки уже наступил, но в поле зре-ния, слава богу, ничего по-настоящему опасного не на-блюдалось. Был там мраморный дог, вышагивающий, словно собственный призрак, рядом со своей элегант-ной хозяйкой, этакой накрашенной сукой в мехах и с неестественно длинными ногами; была знакомая ста-рая овчарка с отвислым пузом и провалившейся спи-ной; и еще какая-то мелочь мелькала между деревьями: извечно унылая такса длиной в полтора погонных мет-ра, визгливая, но безопасная болонка с шестого этажа и еще какая-то черненькая, незнакомой породы и вообще незнакомая, с хозяином в виде шкафа, с ножищами, словно у Идолища Поганого. Главного врага, черного терьера Борьки, видно пока не было, и, даст бог, не бу-дет сегодня вообще. Он со своим омерзительным ново-

144 россом иногда пропадал на несколько дней совсем, а иногда гулял в другое, не как у всех нормальных собак, время. Задерживаясь у каждого дерева, они прошествовали до самого конца бульвара, ни с кем не подравшись и во-обще тихо-мирно-индифферентно. Тимофей шел без поводка: он был не из тех, кто уносится вдруг в полном самозабвении — пусть даже за самой привлекательной дамой. Он так боялся снова потеряться, что даже не от-бегал дальше второго дерева, а если это и случалось не-нароком, то тут же останавливался и ждал, совершая ритуальные вращения обрубком хвоста. Смешной пес, ей-богу. Здорово, надо полагать, натерпелся он от пре-дыдущих своих хозяев, а может быть, просто забыть не мог ужасов безпривязного своего существования в большом городе, равнодушном, как поребрик, и жесто-ком, как голодная смерть. Он совсем было уже собрался развернуться на сто восемьдесят (тем более, что природа, а точнее — про-клятая аденома, уже напоминала, что «пора вернуться в хазу, к родному унитазу»), но задержался, обнаружив за углом, видимо, в районе той самой штаб-квартиры, о которой говорил закаканец-Вадим, небольшую, но во-обще-то не типичную здесь толпу обывателей, запру-дившую все пространство тротуара и даже разлившую-ся отчасти на мостовую. Блестящие крыши своеобыч-ных «мерседесов» плавали в этой толпе, как островки в половодье. Что-то там происходило. Митинг какой-то. А вернее сказать — встреча с кандидатом в губернаторы: рослая фигура в светлом пальто имела там место — возвышалась над толпой, обращаясь к ней с верхней ступеньки у парадного входа в офис, широко помавая над нею распростертыми руками. И доносился оттуда голос — слов было не разобрать, но слышно было даже с расстояния в полста метров, что голос — сытый, бар-хатистый и раскатистый, словно у незабываемого до-цента Лебядьева (теория функций комплексного пере-менного), провозглашающего свои знаменитые прин-ципы выставления отметок на экзаменах: «Кто безуко-ризненно ответит на все вопросы билета и на все до-полнительные вопросы, тот получает пя-а-ать… Кто

145 безукоризненно ответит на все вопросы билета, но слегка запнется на дополнительном вопросе, тот полу-чает четы-ы-ре…» Он ощутил мгновенную вспышку ненависти и — почти неуправлямо, ноги сами понесли — пересек ули-цу, чтобы приблизиться… Зачем? Он не сумел бы объяс-нить, зачем, даже если бы вздумалось ему это кому-то объяснять. Он должен был услышать и увидеть ЭТО. И все. Вблизи. В подробностях. Должен. Как всегда в по-добных случаях, не было ни одной связной мысли в го-лове и никаких ясно осознаваемых или хотя бы на что-то знакомое похожих желаний. Физиология. Транс. Ноги шли сами собой, а в голове крутилась несвязица, изре-каемая отвратительно бархатным голосом: «…Сегодня мы с вами начали позже, а потому надлежит нам закон-чить раньше…» (все тот же Лебядьев, который был кру-тым на факультете партийно-общественным деятелем и перманентно опаздывал к началу собственных лек-ций). Он даже не слышал ничего, ни единого слова. Он видел только, как открывается и закрывается благо-родных очертаний аристократическая пасть с безуко-ризненными зубами. И сверкают влажно вдохновенные очи. Он видел бисеринки измороси на белоснежном ежике, белые широкие ладони, помавающие в профес-сионально точном ритме неслышимой речи… (У него всегда было великолепное зрение, он, как легендарная мамаша Тихо Браге, видел простым глазом фазы Вене-ры и способен был кучно посадить все пять пуль в «восьмерку» точно на одиннадцать часов.) А сейчас ему показалось вдруг, что он даже обоняет этого челове-ка — запах дорогого одеколона вдруг налетел, здоро-вый крепкий запах энергичного крепкого мужчины, не знающего унизительных болезней, не знающего ника-ких болезней вообще, а заодно не знающего низменных чувств и обыкновенных для обыкновенного человека животных желаний. Ненависть вспыхнула и принялась расти в нем как гнойная опухоль — безболезненно, но быстро. Ее, ока-зывается, уже порядочно накопилось за последние пол-года, но до этого момента она жила в нем тихо, без-обидная и безопасная, как застарелая скука, а сейчас

146 вот вдруг пробудилась, и принялась пожирать про-странство души, и запульсировала там, выдираясь на волю, зеленовато-желтая, ядовитая и опасная, как бое-вой хлор. Она душила. Хотелось кричать, а она застре-вала в горле — не давала дышать и жить. Хотелось вон-зить ее в это белое, холеное, тренированное, вечно здо-ровое тело, как белая кобра вонзает кривые зубы свои, чтобы ворваться в жертву ядом. Убить. Смутно он помнил и понимал, что — опасно. Вокруг слишком много народу. Охранники с сумрачно-напряженными лицами шарят глазами, а один уже ус-тавился и смотрит в упор, старея лицом, уже пригото-вившись, уже целясь… Это не остановило бы его. Его и выстрел в горло не остановил бы сейчас, наверное, — подступало, вздувалось, напрягалось, готовилось взо-рваться, прорваться, вспыхнуть, словно чудовищный, противоестественный, сверхъестественный оргазм… вот сейчас — вылетит ядовито-желтым, удушающим, выжигающим, стометровым языком… еще немного… вот сейчас… нельзя, нельзя, опасно, двое уже смотрят… И тут вдруг подступило снизу, схватило мгновенно и остро (у врачей это называется — «императивный по-зыв»), и ненависть мгновенно поникла, растворилась обессиленно, ушла на дно, ушла в ничто, а ноги — опять же сами собой — понесли его прочь, домой, скорее, еще скорее, сейчас польется, все, не выдержать, все, все… И оказавшись в подворотне, он судорожно, в постыдной спешке, кое-как расстегнулся, — лицом к стене, в неес-тественной и дурацкой позе, на одной почему-то ноге стоя, прямо на виду у какой-то дамы с дочкой, — и за-стонал от срама, натужно и с болью опорожняясь. Вот и все, думал он с привычной горечью. Вот и все. Вот и все… Где Тимофей? Тимофей был здесь же — сто-ял рядом в самой своей неприветливой позе и наблю-дал за маминой дочкой. Он не любил детей и не доверял им. «А что это дядя делает? — спрашивало между тем дитя ясным голоском. — Дядя заболел?» Не заболел дя-дя. Дядя сдох. Дядя обмочил штанину изнутри и чувст-вует себя полным и безусловным говном. А тот, валь-яжный, безукоризненный и любимый массами, даже ничего не заметил. Охранники — да, заметили, явно

147 что-то заподозрили, хотя, конечно, так и не поняли что к чему, а барин этот демократический даже и не почув-ствовал ничего. Глухарь на току. …Вернуться, подумал он с вялой злобой. Вернуться и добить гада… Он знал, что не вернется. Сегодня — нет. Завтра. Потом. Он вдруг почувствовал — поверх бес-сильной тоски — неожиданный прилив энтузиазма: появилось что-то, о чем надлежало помнить, о чем стоило теперь содержательно думать. Не только о том, где бы раздобыть старый архив, желательно блокадных времен, а еще и о том, каково это будет, когда они снова встретятся. На каком-нибудь митинге, например. Там же выборы, кажется, происходят у них? Вот и прийти на встречу с избирателями. Избиратель я или нет?.. Я из-биратель. Я имею право избирать. И я избрал. Его. Пусть молится теперь — я его избрал… Он вспомнил, что го-ворил давеча засранчик-Вадим, и хихикнул: не отло-мится тебе ничего, засранчик ты мой, не выберут его никогда, потому что я его выбрал, а ты — знай себе на-дейся, засранчик, ты получишь то, что тебе только и причитается по жизни — горестное разочарование. Ибо сказано: разочарование есть горестное дитя надежды… Дома он прежде всего переоделся. Штаны и трусы бро-сил в стиральную машину. Машина была уже набита, и был набит, причем с верхом, ящик для грязного белья. Значит, сегодня надо будет заняться стиркой. Мы люди простые, у нас прислуги нет, не держим мы прислуги, сами стираем, сами готовим, сами полы моем… Пра-вильно, животное? Сожрало кашу? То-то же. Мяса сего-дня не будет. Мясо будет завтра… Телефон зазвонил не-ожиданно громко. Особенно громко именно потому, что неожиданно. Семь часов. Кто бы это мог быть? «Полковнику ни-кто не звонит…» Оказалось — Тенгиз. Психократ. Он побаивался Тенгиза. С этой зверюгой свирепой следо-вало держать ухо востро. Этот не шутит и шутить не любит… — Олгой-хорхой? Приветствую тебя. — А, господин Психократ, лично? Ты еще жив? — Не дождешься, Олгоша. Он же — Хорхоша. Слу-шай, ты Димку Христофорова давно видел?

148 — Сегодня видел. Отвратительное зрелище. — Значит, ты в курсе? — В курсе чего именно? — В курсе его проблем. — Да. К сожалению. Всю жилетку мне своими соп-лями залепил. — Понятно. Так вот имею тебе сообщить. Мы соби-раемся у меня завтра, в девятнадцать часов… — Кто это — «мы»? — Драбанты. Деды. Все. — А я здесь при чем? — Не п…и, Григорий! Это серьезное дело. Это нас всех касается. Сегодня — Димка, завтра — ты. — Это ты не… это самое… Ради меня вы уж никак не стали бы собираться. — Уверяю тебя, стали бы. — Да вы же все меня терпеть ненавидите! — Не преувеличивай, Олгоша. Не преувеличивай своего общероссийского значения. Ты человек мало-привлекательный, это, блин, верно, но ты — один из нас, и никто этого обстоятельства пока не отменял. Да и не сможет отменить… Проще было не спорить. Проще было — соглашать-ся, а потом делать по-своему. — Ладно. Убедил. Я подумаю. В девятнадцать часов, говоришь? А завтра у нас что — пятница? — Да. Завтра, у меня, в девятнадцать часов. — Я подумаю. — И не п…ди! — Постараюсь. А ты — живи. Если получится. — Я же тебе уже сказал, блин: не дождешься! Тенгиз положил трубку на рычаг осторожно, словно она была тончайшего фарфора, и шумно выдохнул че-рез нос. — Жуткий тип, — сказал он. — Придет? — спросила Ольга. — Не знаю. Вообще он меня побаивается, так что, может быть, и придет.

149 — А ты его разве не побаиваешься? — Она внима-тельно разглядывала себя в зеркале, будто видела впервые после долгого перерыва. — Есть немного. — Но почему? Я с ним как-то разговаривала по те-лефону. Вежливый. И совсем безвредный, если судить по голосу. — Да. Но внешность обманчива, как сказал еж, сле-зая с сапожной щетки. — Не пошли, пожалуйста. А какой у него талант? — Он замечательно умеет ненавидеть. — Значит, ваш сэнсей и ненависти учит тоже? — Сэнсей никого и ничему не учит. Он только от-крывает ворота. — Как-это-как-это? — Человек смотрит и видит: перед ним забор. Или даже — стена. Каменная. А сэнсей говорит: вот дверь, отворяй и проходи… — Ну? — И человек проходит. — А как же ненависть? — Он вошел не в ту дверь. Это была ошибка. — Сэнсей ошибается? — Да. И не так уж редко. Он дал Гришке «Американ-скую трагедию», а Гришка вместо этого прочел «Путе-шествие на край ночи». — Не понимаю. — А никто не понимает. Сэнсей, думаешь, сам пони-мает? Хрена с два. — Ты можешь без крепких выражений? — Вообще-то могу, но зачем? — По просьбе трудящихся. — Слушаюсь. Голос трудящихся — голос божий. — Расскажи лучше про этого своего Олгой-хорхоя. Что это, кстати, значит — Олгой-хорхой? — Олгой-хорхой в переводе с монгольского значит «страшный червяк». Есть такая легенда, будто он во-дится в пустыне и убивает на расстоянии — то ли ядо-витым газом, то ли электрическим разрядом.

150 — А при чем здесь твой Гриша? — Слушай, княгиня, зачем тебе все это знать? — Мне его жалко, — сказала Ольга. — Вот тебе и на. Ты же его не видела никогда. — Вот и расскажи. — Он маленький, толстый, всегда небритый челове-чек с неподвижным взглядом. Очень неопрятный. — С плохими зубами? — Не помню. Кажется. Он не имеет обыкновения по-казывать зубы. — И не улыбается никогда? — По-моему, никогда. С чего это ему улыбаться? Он один как перст — ни родственников, ни друзей… — Почему? — Родственники все померли, а друзей он разогнал. — Зачем? — А как ты думаешь, приятно общаться с человеком, который при встрече всегда спрашивает: «Ты еще жив?». С изумлением. — Не знаю. Наверное, неприятно. Но он же не всерь-ез это спрашивает? — Откуда мне знать, может быть, и всерьез. Было время, он входил в компанию, но потом отошел. Просто перестал появляться. И звонить перестал. Сделался сам по себе. Сидит в своей каморке, как каракурт в норе, и читает чужие письма. — Зачем? — Хобби у него такое. Скупает старые семейные ар-хивы. Бродит по свалкам, по разным помойкам, собира-ет старые письма. Как бомж. Если стоит дом, предна-значенный к сносу, он тут как тут, наш Олгой-хорхой, с мешком и с фонариком… Спелеолог хренов. — Ты его здорово не любишь, правда? — А за что его любить? За то, что он всех нас нена-видит? — Ну и что? Ты тоже всех ненавидишь. — Неправда. Меня просто тошнит иногда. А вот он — да — ненавидит. — Откуда ты взял?

151 — А вот ты приходи ко мне завтра — посмотришь. Ольга сделала гримасу. — Нет. — Что — нет? — Не приду. Мне с вами не нравится. — Почему, кстати? Давно хотел спросить. — Сама не знаю. Мне с вами жутко. Или противно. Или жутко противно. — Вот странно! Ведь это все нетривиальные люди. Что ни личность, то фигура. — Ладно. Я не хочу об этом говорить. Расскажи еще лучше про своего Олгоя-Хорхоя. — Он как раз из нас самый, наверное, серый. Совер-шенно не знаю, что еще о нем рассказывать. — А кто у него родители? — Они померли все. Мать — ему еще года не было. Отец — лет уж тридцать, наверное, как помер. Выдрал его однажды ремнем, дико, со злобой, за какую-то мел-кую пакость, и сам же тут и отрубился. Сердце. Он у него был тоже нетривиальный человек — знаменитый архи-тектор, строил виллы для начальства, лауреат, акаде-мик, партайгенацвале. Пил по-черному всю жизнь. Че-ловек могучих страстей и слабого здоровья. Любимое присловье у него было: «все на свете херня или залепу-ха»… Он замолчал, сходил на кухню, извлек из холодиль-ника банку джин-тоника, откупорил, хлебнул, а потом, спохватившись, спросил: «Хочешь?». Она нетерпеливо мотнула волосами и сказала: — Рассказывай дальше. — Да я не знаю ничего толком. Ну, остался он с ма-чехой. Ему, скажем, десять лет, а мачехе — двадцать. Судя по всему, была она неописуемая красавица и впол-не законченная блядь… Извини, но из песни слова не выкинешь. Пережила своего архитектора на двадцать лет, пила по-черному, а под конец жизни еще и коло-лась. Жила одна в пяти комнатах, продала в конце кон-цов все — все ковры, все хрустали, до последнего стула, оставила после себя голые стены и Гришанин закуток, где он ютился с какой-то старухой, с прислугой, она ему

152 была что-то вроде Арины Родионовны… Да ну его к черту, лапа, иди ко мне. — Не смей называть меня лапой! — Что это вдруг? — Потому что это твой Роберт придумал. — Хорошо. Я буду тогда называть тебя ногой. Нож-кой. Нога моей судьбы. Прощайте, друга, навсегда, стра-дать я боле не могу: судьбы рука сломала любви ногу… — Господи, как я от тебя устала!.. Подвинься. — М-м-м? — Нет. Не хочу. Прекрати. — Головка болит? — Все болит. Я, между прочим, целый день стирала… Отстань. — Вымрем! — Ничего, не вымрем. Одна знаменитая ваша Мари-ша обеспечит воспроизводство, и с лихвой. — Ну, не знаю. У Маришки трое. Или четверо? Не помню. Пусть даже четверо. У Эль-де-преза — двое. У Роберта — один. У Юрки-Полиграфа — ноль, и ничего не предвидится. У Димки — ноль… — Зато у Андрей Юрьевича!.. — Да, это верно. Но они у него все незаконные. — А какая разница? — Никакой. М-м?.. — Отстань, я тебя прошу. Лучше посуду помой. — Ей-богу, вымрем! Вот увидишь, нога души моей!.. ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ № 5 ОТЕЦ ЯДОЗУБА, ИЛИ БОЛЬШИЕ ДЕТИ — БОЛЬ-ШИЕ НЕПРИЯТНОСТИ Он вернулся домой рано, снял пиджак, аккуратно повесил его на плечики и сказал жене (не глядя, распу-тывая галстук): «Водки». Она метнулась в столовую, вернулась со стопочкой на подносике (три четверти стопки, пикуль на блюдечке, салфетка углом). Он брезг-ливо принял стопку, выплеснул ее на ковер, сам прошел к буфету и налил полный фужер. Выпил в три глотка.

153 Всосал воздух через побелевшие ноздри. Постоял не-подвижно несколько секунд, потом спросил (по-прежнему, не глядя): «Дома?». «Дома», — сказала жена шепотом. Она уже безусловно все знала: позвонили, до-ложили, обосрали своим радостным сочувствием с ног до головы… Через всю квартиру, ступая тяжело (словно весь день грузил мешки на станции), прошел по кори-дорам, распахнул дверь с табличкой (украденной где-то в присутственном месте) «ПРОШУ СТУЧАТЬ», вошел в комнату и остановился у порога, не закрывая за собой дверь: намеревался только два слова сказать и сейчас же уйти (ненависть душила, пополам со стенокардией). Наследник занимался любимым делом: перебирал старые бумаги. Старыми бумагами было все в комнате завалено, словно это не комната подростка, а сраный какой-нибудь архив домжилуправления. И пропахло все старой бумагой, а у стены стояли, перекосившись, два рыжих облупленных чемодана — давеча притащил с какой-то свалки, с клопами и тараканами. На отца он глянул мельком и спрятал глаза — лицо, только что розовое и азартное, сразу сделалось непод-вижно и словно бы пожелтело. Он хотел сказать мальчишке только одну фразу, но такую, чтобы в ней было все. «Ты понимаешь хоть, в ка-кую яму меня свалил?» — металось беспорядочно в го-лове у него. «Что теперь со мной сделают эти говнюки, понимаешь?» И — вдруг — всплыло: «Ох, ему и всыпали по первое! По дерьму спеленутого — волоком…» Это он Галича вспомнил. Нашел время и место вспоминать Га-лича! Но уж очень это было точно и про него: «Раздава-лись выкрики и выпады, ставились усердно многото-чия, а потом, как водится, оргвыводы: мастерская, вы-говор и прочее…» Мемориалу моему — конец, вдруг по-нял он с пронзительной ясностью. Впервые понял и принял это как неизбежную данность. Покаюсь я, не покаюсь, осудю, не осудю этого мелкого паразита — мемориал мне теперь не дадут. И ничего больше не да-дут никогда. До конца жизни буду частные заказы кле-пать. Конец архитектору Петелину — полный и оконча-тельный п. дец внакладку.

154 Но сказать, как тут же выяснилось, было нечего. Не-чего ему было сказать этому желтолицему толстенько-му подростку, у которого два деда не вернулись с Оте-чественной и который в компании дружков (уже третий год подряд, оказывается) праздновал день рождения Гитлера. В компании у него были: сын первого секрета-ря райкома; сынок зампредседателя горисполкома; племянник директора завода, члена бюро обкома… И всем им сказать было бы нечего, даже если бы они все оказались внезапно здесь, перед ним. «Ну почему — Гитлера? — сказал он, наконец, спер-тым голосом. — Объясни, я этого не понимаю». — «По-тому что — двадцатое апреля», — сказал сын Главного Архитектора неожиданно охотно и даже глаза на Глав-ного Архитектора поднял, и глаза эти были честные, круглые, но со странной желтизной. Впрочем, ответа главный архитектор все равно не понял. «Ну и что из того, что двадцатое?» — спросил он. «День рожде-ния», — объяснил наследник и мельком улыбнулся. Ви-димо, ему понравилось, как удачно он ответил. Видимо, он сам себе вдруг понравился — здесь и сейчас. Видимо, он совсем не понимал своего положения. Гаденыш. Вша. «Ты что, не любишь евреев?» — спросил он — просто по инерции. Чтобы не ударить. Чтобы не размазать гаде-ныша по стене. «А кто их любит?» — лениво, вразвалоч-ку ответил наследник. И рот скривил презрительно. На отца он не глядел теперь совсем и, может быть, именно поэтому не понимал, что происходит. «Они сами себя терпеть не могут», — добавил он. Как бы между прочим. «У тебя же мать была наполовину еврейка», — сказал главный архитектор Петелин. «А я-то здесь при чем? — возразил наследник и добавил с отвращением: — Это — ваши дела. Разбирайтесь». Тогда Петелин-старший шагнул к нему через всю комнату, уже не помня себя. Все перед ним сделалось желтым, стены поплыли, в ушах возник механический не то вой, не то дребезг — и он — как на рогатину, как на пулю — налетел вдруг на желтый немигающий све-тящийся взгляд. Его словно ледяным гноем окатило, и он оказался на полу, на спине, затылком и спиной в об-ломках развалившегося стула, а грудь ему словно реза-

155 ло ножом, последние минуты пришли, он это понял сра-зу же и принял, согласился принять, как последний и окончательный приступ катастрофического невезения последних дней. Он попытался подняться, заелозил но-гами, руками, оперся кое-как на ковер, который ходил под ним ходуном. Невыносимо воняло горелой бумагой, душило вонью, дышать было совершенно нечем, а в го-лове бродила какая-то несообразная чушь. «Желтый дьявол», — бродило почему-то там. «Зубы желтого…» «Зубы желтого обломаны…» (Название какой-то трило-гии из далекого детства, что-то патриотическое, про самураев и пограничников, про озеро Хасан и сопку Бе-зымянную…) Он мучительно возился на полу, все еще надеясь встать, и смотрел на наследника, потому что ничего другого не было у него в желтом тумане перед глазами. Как наследник шарит лупой по очередной дряхлой бу-мажке. Как бережно бумажку свою поднимает и смот-рит ее напросвет. Как улыбается мерцающей своей, слабой, но довольной улыбкой… …Видимо, ему удалось подняться: он обнаружил се-бя в коридоре — еле передвигая онемевшие ноги, он полз вдоль стены, распластавшись по ней грудью, сры-вая одну за другой гравюры в багетах за стеклом, раз-вешанные на уровне лица. …Потом была еще гостиная, где он лежал на ковре, рядом со столом красного дерева, скомканная ска-терть — под головой, жена со шприцем, розовые губы шевелятся, глаза стеклянные от слез, молодая еще со-всем, девчонка, всего шесть месяцев как женился, ее еще драть и драть… «Желтый, — сказал он, и это были его последние слова. — Зубы желтого. Зубы желтого обломаны.»

156 Глава седьмая ДЕКАБРЬ. ПЯТНИЦА Некоторые подготовительные мероприятия …Ну и ночка получилась, распронаетить-ее-по-полам-с-дерьмом!.. С такой вот энергичной, но малоин-теллигентной фразой на устах или, правильнее было бы сказать, — в мыслях своих проснулся (очнулся? очу-хался? оклемался?) Матвей Аронович Вул, более из-вестный среди друзей и знакомых как Велмат, то есть Великий математик. Утро еще не началось по-настоящему, однако же ночь (жуткая ночь, бредовая ночь) уже основательно призадумалась и звезды над дальней лесопосадкой побледнели в предчувствии не-избежного рассвета. Было семь утра. Уныло-тухлая ка-пель прекратилась совсем, но и мороза настоящего пока еще не наступило, только прихватило тоненьким лед-ком края луж на дороге, а сосульки, свисающие с кры-ши, сделались больше и выглядели самоуверенно — не то что вчерашним вечером. Комнату за ночь выстудило основательно. Бедняга Вадим пластом лежал на кровати, уткнувшись носом и лбом в стену, одеяло поверх него выглядело плоским, как будто ничего под этим одеялом не было, только торчала из-под — одиноко и трогательно — босая нога с грязноватой ступней и огромной костлявой пяткой. Тулуп валялся на полу, распахнув лохматые внутренно-сти. …Жуткая ночь. Чадная ночь. Когда они приехали сюда, Вадим все время мерзнул, его била крупная дрожь, по лицу катился пот, а руки были ледяные, словно гусиные лапы. Он все время подбрасывал и под-брасывал дрова в печку, в конце концов в комнате сде-лалось невыносимо жарко, тянуло по дому угаром и дымом, а он все равно мерзнул, и трясся, и подбрасывал, и в конце концов натянул на себя овчинный тулуп, ко-торый Матвей специально достал для него из дедовско-го сундука. Но и тулуп этот не помог ему тоже… И он был пьян. Он был пьян уже с вечера, когда Матвей за-

157 ехал навестить его — на всякий случай, голос Вадима не понравился ему по телефону: пьяный, надтреснутый голосишко вдребезги раздавленного бедой человека. De visu Вадим оказался еще даже хуже, чем его голос по те-лефону. Не было Вадима. Совсем. Перед Матвеем вих-лялся и ерзал, поминутно теряя равновесие и чуть не падая со стула, расхристанный, потный, белолицый с красным сопливым носом человечек, отдаленно напо-минавший, правда, Вадима, но не Вадим, а поганенькая на него карикатурка, какую и злейший враг бы не при-думал. Он был дома один, и он был вдребезги пьян — давно и горько, словно пил уже добрую неделю смерт-ным запоем (хотя вчера еще по телефону был вполне человекообразен и даже шутил в обыкновенной для се-бя манере). «А Софья Ефимовна где?» В ответ на этот вполне невинный и даже естественный вопрос он еще более перекосился лицом, многозначительно помотал пальцем у Матвея под носом (в смысле: «Не-ет, голуб-чик… не получится у тебя… и не надейся даже…»), а по-том и вовсе показал фигу — чтобы никаких уже сомне-ний в отрицательном ответе не оставалось. Матвей сна-чала не понял, почему такие тайны, но понял однако сразу же, что мамы Вадимовой дома нет, давно нет и, видимо, не скоро будет, а поэтому придется ему, Мат-вею, здесь сидеть, сидеть и сидеть, потому что остав-лять Вадима в таком виде одного было бы попросту безответственно, а Матвей, при всех своих недостатках, полагал себя человеком ответственным. Поэтому — ос-тался и допил вместе с Вадимом большую бутылку си-неватого терпкого водянистого дерьма, а потом еще одну бутылку дерьма (какую-то древнюю наливку из затхлых запасов), и — ночка полетела. …Слава богу, хоть в собеседниках Вадим не нуждал-ся. Он все время говорил сам, сам к себе сочувственно прислушивался, сам над своими рассказами хихикал, сам себя перебивал, пару раз принимался плакать, но сам же эту свою слабость и пресек без всякой пощады. Три — совершенно не связанные — истории при-чудливо переплетались в его бормотании. Одна, види-мо, вполне реальная — про страшного дьяволоподоб-ного человека, про Сатану с жалом вместо указательно-

158 го пальца — знакомая уже Матвею кавказская история про угрозы и требования (но теперь из нее, в частности, получалось, что Вадиму не просто грозили, как он рас-сказывал об этом раньше, а еще и пытали его какой-то поганой пыткой). Вторая история — без начала и конца, про то, как некая сильно разогретая компашка выходит из чайной (на Бермамыте? в Каменномосте? — в общем, все там же, на Кавказе) — выходит, выходит и все никак выйти не может, до такой степени все нажрались, а не-коего Мишку вообще выносят на плече, он блюет тол-стой бурой струей, и большой охотничий кинжал (меж-ду прочим, незарегистрированный) вылетает у него из ножен у пояса и с лязгом скачет по каменным ступень-кам… Все довольно правдоподобно и даже вполне жиз-ненно, непонятно только — к чему и зачем. А третья ис-тория была совсем странная. Там фигурировала палат-ка, горы (опять же), пасмурная ночь с дождем, неприят-ный какой-то человек по имени Тимофей, который дрыхнул на раскладушке рядом… а может быть, и не дрыхнул вовсе, а только притворялся, что дрыхнет… И вдруг поблизости от ихней палатки каким-то волшеб-ным образом образуется еще одна палатка… а в ней — посторонний человек… ниоткуда… никто… мертвый… убитый, избитый и изуродованный до смерти… А потом появляются еще какие-то люди, двое, тоже невесть от-куда взявшиеся, плачущие над трупом и произносящие смутные угрозы, но не в адрес Вадима, а вроде бы в ад-рес этого самого Тимофея, который, знай себе, лежит на боку в своем спальнике и трусливо притворяется спя-щим… Странная, малоправдоподобная, явно выдуман-ная зачем-то (зачем?) история без сколько-нибудь оп-ределенного конца, да и без определенного начала, по-жалуй…. В большой комнате Вадимовой квартиры, где все было разбросано, попорчено, загажено, потоптано, где горела верхняя люстра, а торшер лежал на боку рядом с диваном, где накурено было, совершенно как в кинош-ном сортире, стояла атмосфера болезненного бреда и застарелого страха, давно уже превратившегося в при-вычный ужас… Темный ужас. Бледный ужас… «Что та-кое темный ужас начинателя игры… (крутилось у Мат-

159 вея, совсем потерявшего управление и представления не имеющего, что со всем этим делать) и бледный ужас повторяли бесчисленные зеркала…» Он только хватал Вадима за потные скользкие руки, не давая ему еще что-нибудь разбить, повалить, разгромить, растоп-тать… …Вдруг зазвонил телефон — глухо, задавленный диванными подушками, — неожиданный, словно вне-запный человек на пороге. «Кто это? Мама? Мама, я же просил не звонить! Все в порядке у меня, просто на-сморк… Мама, я же просил не звонить. Не звони боль-ше…» И, повесив трубку, сразу же, без перехода, уже Матвею: «Просил же: не звони! Прослушивается же все. Теперь они ее засекли. Спрятал, называется…» Новая сигарета, трясущаяся рука с зажигалкой, красные ско-шенные глаза. «…Убьют — ладно. Это еще не так страшно. Плевать. Но ведь пытать будут. Искалечат, су-ки, изуродуют. В инвалидную коляску посадят на всю оставшуюся жизнь…» — …Я маленький человек, ты понимаешь это? Ма-ленький. Мне ничего не надо, я ничего не прошу и тем более не требую. Да, бывает со мной… Бывает. Знаешь, как это бывает? Я вдруг вижу как бы связь вещей… до-рогу вижу… по которой все катится, как по рельсам… Но ведь ничего же больше этого! Почему им мало? Почему они хотят, чтобы я делал невозможное? Это же так по-нятно: если человек видит дорогу, это же не значит, что он может ее проложить… А это даже не дорога. Это тру-ба — бетонная, тесная, у меня от нее клаустрофобия на-чинается… Маленький я, поймите вы, Христа ради. Ма-ленький… Слово «маленький» повернуло его на сто восемьде-сят градусов, он вдруг всполошился: где маленькая? «На утро же оставалась маленькая. Специально оставил. Ты взял? Отдай, не будь гадом! Верни, ну, пожалуйста, ну я тебя прошу… Матвей, чтоб ты сдох, блин, отдай малень-кую, евр-рей, сука…» Полез за диван, отпихнул пова-ленный торшер, нашел бутылек, обнял ладонями, при-жал к щеке, как любимого котенка… Матвей попытался уложить его баиньки, но куда там! Его вдруг понесло на кухню: варить кофе. Кофе

160 ему, бедолаге, срочно понадобился. Слышно было сна-чала, как у него там посуда летит на пол, а потом вдруг потянуло по квартире газом. Оказалось: включил все конфорки, ни одну не зажег, стоит с джезвой в руках и, весь перекосившись от ужаса, смотрит в кухонное окно на двор, где какие-то (вполне мирные, и женского пола в том числе) люди то ли загружаются в черную «Волгу», то ли, наоборот, выгружаются из. Было уже основательно заполночь, когда Матвей принял решение увезти его отсюда на хрен. Подальше. Пусть хоть отоспится спокойно, на природе. Порази-тельно, но Вадим не возражал. Даже наоборот, сам тут же побрел в прихожую одеваться, лукаво приговаривая: «А вот хрен вам… не достанете… Сегодня четверг, а зав-тра уже пятница… хрена вам за щеку…» В машине он сразу же заснул, словно выключили электричество, и спал самым благополучным образом, тихо и крепко, но на подъезде уже к Хвойному проснулся, а на даче нача-лось все сначала, включая беспорядочное бормотание по поводу кавказских дел (выдуманных и реальных), а также истерические попытки разыскать забытую и ос-тавленную в городе маленькую… Матвей оделся и вышел на воздух. Надо было схо-дить в сарай, пополнить запасы дров в доме, но он за-держался на крыльце, изо всех сил вдыхая и выдыхая чистейший воздух, колючий от мороза и свежий, как хвойная лапа прямо из леса. Морозная тишина лежала над миром, даже собак не было слышно, и мертво све-тились сквозь елки окна соседнего слева особняка, где, по обыкновению, весь свет был включен и при этом ни единой души, ни малейшего движения видно не было, словно не особняк это был, а заколдованный дворец. Все было как всегда. Матвеев «жигуленок» — в пол-ном порядке — стоял там, где и полагалось ему стоять, тихонечко мигая красной точкой включенной сигнали-зации. В доме справа уже, видимо, народ пробудился — толстый белый дым поднимался из печной трубы, — но и там все было тихо и недвижимо. А чего ты, собствен-но, ожидал, Жорж Данден, подумал Матвей, спускаясь с крыльца. Филера, примерзшего плечом к телефонному столбу напротив? Или, может быть, толпу бандитских

161 «мерседесов», сгрудившихся перед воротами? Не смеши людей. Не так все это делается. Если делается вообще, кстати. Странная какая-то история, есть в ней некая раздражающая избыточность. Чрезмерность какая-то… Он попытался уловить быстро промелькнувшую трез-вую (очень ценную в этом бредовом хаосе) мысль, но не поймал ее, упустил, — она ушла в муть и мрак подозри-тельных артефактов. Теперь надо ждать, когда она сно-ва вынырнет. Ничего, время есть, подождем. Сегодня еще только четверг… пардон, пятница. Пока еще только пятница, и сегодня мы все встретимся у Тенгиза и най-дем решение. Если оно есть. Он притащил и уложил в прихожей три вязанки дров, растопил печку в комнате, пошел на кухню и по-ставил на газ полчайника воды. Потом пошарил по су-секам. Еды не то чтобы не было совсем, но была она вся какая-то безнадежно далекая от окончательной готов-ности к употреблению. Сырье. Даже не полуфабрикаты, а именно сырье: мука, крупа, свекла, морковка… Впро-чем, в холодильнике обнаружились куриные яйца. В трех экземплярах. Но с хлебом было совсем плохо: ка-менная полубуханка ржаного, вся в мрачных трещинах, словно среднеазиатский такыр. Когда он вернулся в комнату, чтобы подбросить дров в печку, Вадим уже сидел в постели, накинув на плечи тулуп, и рассматривал в маленькое зеркальце свою распухшую физиономию со смешанным выраже-нием отчаяния и крайнего отвращения. — Слушай, — сказал он. — Сегодня среда или чет-верг? — Пятница сегодня. — Врешь! — Зуб даю. — Так сегодня нам к Тенгизу идти? — Всенепременнейше. Вадим застонал и принялся мять себе щеки и лоб, словно пытался таким образом привести все это свое хозяйство в порядок.

162 — Ну, а как насчет хеджирования портфеля ге-ка-о с помощью фьючерсов? — спросил Матвей осторожно. Это был контрольный вопрос. Несколько секунд Вадим молчал, но потом ответил все-таки — неохотно, но в соответствии с нормами и обычаями: — Увы. Могу гарантировать только личное участие во вторичных торгах ге-ка-о о-эф-зе из дилингового за-ла. Слава богу, мысленно произнес Матвей и присел пе-ред печкой с кочергой наизготовку. — Как я был вчера? — спросил Вадим. — По-всякому. Хорош тоже был. Иногда. — Много всякого наплел? — спросил Вадим сму-щенно. — О да. Не без того. — «Иногда лучше жевать, чем говорить», — сооб-щил Вадим, как бы демонстрируя свое благополучное возвращение в мир реальностей, и тут же осведомил-ся: — А пожевать ничего не найдется Б этом доме? Со-лененького бы чего-нибудь, а? — Соль есть, — сказал ему Матвей. — Килограмма два. Сейчас организуем. Имей в виду, мне к двенадцати надо в Зеленогорск, на семинар. Поедешь со мной или здесь останешься? — Я подумаю, — сказал Вадим. * * * …До полудня Тенгиз успел принять троих «расслаб-ленных» и, заряженный мучительным отвращением к себе и ко всему этому миру, отправился на Дондурееву улицу, дом шесть. Напротив там было кафе, и весь на-род из логова Аятоллы имел обыкновение в этом кафе обедать. Тенгиз занял столик у окна и заказал чохохби-ли из баранины, зелень и хачапури. Выпить? Минерал-ку, пожалуйста. Любую. С глубины пять тысяч метров? Очень хорошо, давайте с глубины… За окном была чистая тихая улочка без автомобилей и почти без прохожих — сухой асфальт мостовой, плит-

163 кой выложенные тротуары без единого окурка, — а по ту сторону: светло-желтый двухэтажный особнячок с трогательными башенками на крыше, с двумя широки-ми (приветливыми) проездами во внутренний двор по обе стороны от роскошного парадного, сияющего без-укоризненными стеклами и резьбой по черному дереву. И — ни одного человека охраны в пределах видимости. И даже своеобычных слепо настороженных телекамер. И уж, разумеется, никаких — на стене рядом с подъез-дом — досок с золочеными буквами, рекламных плака-тов, неоновых надписей по краю крыши и прочих купе-ческих банальностей. Строгий, но приветливый част-ный дом очень богатого человека. Ни одной машины у подъезда, но зато в глубине двора их усматривается не-сколько, и все — роскошные. Пока Тенгиз неторопливо поедал чохохбили, во двор въехала одна черная машина (кажется, роллс-ройс, а впрочем, хрен их теперь разберет), и один человек с кейсом пришел (откуда-то справа) пешим ходом и со-вершенно беспрепятственно проник в здание через па-радный подъезд. И по-прежнему — ни малейших при-знаков охраны в камуфляже или даже хотя бы швейца-ра какого-нибудь ветхозаветного (в галунах от шеи до пят) так и не обнаружилось. Все это смотрелось довольно-таки странно, но, впрочем, и не более, чем странно. В конце концов, Ая-толла устами народа объявлен был человеком, который никого не боится и которого, наоборот, боятся все. Все без исключения. От и до. …Кроме меня, подумал Тенгиз со злобным удовле-творением. И кроме Андрея Юрьевича нашего, разуме-ется… Кстати, неужели он не боится даже зубодеров, Страхоборец хренов? Быть того не может. Надо будет обязательно его спросить. Ага. И он в ответ расскажет самый свежий анекдот про зубодеров и коротко хохот-нет — хохотком своим ледяным, от которого странно зябнет и съеживается сердчишко каждого смертного… или, может быть, душонка? Между тем, роскошные двери парадного подъезда распахнулись, извергнув из себя первую порцию клер-ков. Тенгиз медленно цедил ледяную воду, потрево-

164 женную кем-то на глубине пять тысяч метров, и смот-рел, как они идут, рассыпаясь веером, — кто направо, кто налево за пределы видимости, а кто — прямехонько сюда, под гостеприимные кровы специализированного заведения с громокипящим названием «ШАШЛЫКИ — ЧЕБУРЕКИ». Один за другим появлялись они в дверях, все — по-легкому, без пальто и без шапок — все они были здесь завсегдатаи: неспешно занимали хорошо знакомые на-сиженные места, оживленно обмениваясь гастрономи-ческими замечаниями, а иногда без всякого стеснения перекликаясь через весь зал, по-дружески заговаривали с официантами, заказывали «как обычно, Володя», и Тенгиз поймал на себе несколько вопросительных и даже, пожалуй, настороженных взглядов, а двое амба-лов прямо с порога поглядели на него и вовсе неприяз-ненно: видимо, он захватил ихний хренов персональ-ный столик. Однако, запнувшись у порога лишь на се-кундочку, они все-таки подошли, разрешения, как это водится между приличными людьми, не спросив, по-хозяйски энергично отодвинули стулья напротив Тен-гиза, снова поглядели на него с откровенным недруже-любием, а когда он остался к этим взглядам отстранен-но равнодушен (сидел себе, полузакрыв глаза, отки-нувшись на спинку, и потягивал свой экзотический на-питок), перестали его магнетизировать и по-хозяйски кликнули официанта Толю по прозвищу (надо думать, а не по фамилии все-таки) Марадона. Несомненно это были охранники («охранные струк-туры») — могучие молодые парни с одинаковыми баш-ками на конус, стриженные по-борцовски и с борцов-скими же покатыми плечами длиною семьдесят пять сантиметров каждое. Впрочем, они были похожи друг на друга только самыми общими своими очертаниями да, пожалуй, еще и повадкой, но никак не более того. Тот, что уселся напротив, был красивый малый, смуг-лый, беловолосый, с черными писаными бровями шире плеч, с худощавым лицом аскета и киногероя. Другой же смотрелся отнюдь не столь авантажно: морда у него была как румяная двухпудовая гиря, бока и брюхо вы-пирали из пиджака, он был не столько даже могуч,

165 сколько жирен — светлоглазый хряк, мясо с жиром, гу-манитарный тупик эволюции… Они заказали чанахи в горшочках и были обслужены молниеносно, словно на кухне там уже заранее, с самого утра ждали: сейчас вот придут Хряк с Красавчиком, так надобно немедленно… сию же минуту… без задержки… Тенгиз смотрел, как они яростно глотают из своих гор-шочков, рвут кусками лаваш, откусывают от пучков зе-лени — жадно, в темпе, азартно, словно делают хорошо знакомую и любимую работу; дождался, пока они по-кончат с чанахами и возьмутся за чебуреки, поданные им с пылу с жару, и за баночное пиво «Туборг», — возь-мутся в точности так же жадно, азартно и умело, и так же молча… Он их готовил, доводил до необходимой кондиции, осторожно, исподволь, так, чтобы ни они са-ми, ни — упаси бог! — кто-нибудь со стороны ничего не заметил бы, а когда момент наступил, он выключил Хряка и одновременно включил Красавчика, как более на вид сообразительного и годного к употреблению. Тот сразу же охотно и быстро заговорил, словно давно у него наболело, словно давно уже дожидался он такой вот редкой возможности — многословно и даже витие-вато, приличествующим образом понизив голос, рас-сказать хорошему человеку о самом насущном, о своем, о теплом. Речь его, как ни странно, оказалась неожи-данно правильной, вполне интеллигентной, почти без вульгаризмов и совсем уж без своеобычной теперь сплошной безвкусно-бессмысленной матерщины. Впрочем, говорил он какую-то чушь, про беспросвет-ность нынешнего его бытия, про джунгли быта, про трудности свои с потенцией, которые возникли у него последнее время из-за нервных, видимо, перегрузок, — Тенгиз прервал его без всякой жалости и спросил не-брежно, на месте ли сейчас хозяин. Оказалось: нет, на месте его пока не видели, но ведь, с другой стороны, су-дите сами, откуда ему, Красавчику, знать — на месте начальство или в отъезде, он, Красавчик, человек на фирме небольшой, живет по приказу, знаете, как гово-рится: «нас толкнули — мы упали, нас подняли — мы пошли», — он ведь вообще хозяина толком не видел, можно сказать, ни разу, если не считать, конечно, слу-

166 чая, когда он ему докладывал про обои… Про какие еще обои? Про моющиеся, с драконами, божественно краси-вые, японские… или китайские?.. Ладно, сказал ему Тен-гиз. Не надо подробностей. А где он сидит, хозяин, как к нему пройти? Оказывается, сидит хозяин на втором этаже, за Белым Залом, но пройти к нему просто так нельзя, надо сначала записаться… у секретарши… там секретарша у него всегда на посту — замечательно, го-ворят, злое. учая баба, простите за выражение… Тут углубленный в себя Хряк вдруг вынырнул из временного небытия (разбуженный, видимо, крепким словечком) и спросил хрипло и с неприязнью: — А чего это ты вдруг раззвонился тут? Звонарь не-додолбаный. Тенгиз только взглянул на него исподлобья, и Хряк тут же отступился. Замолчал. Отсосал из банки — осно-вательно, словно воздуху набирал перед тем, как ныр-нуть. И нырнул. И его здесь снова не стало. Можно было спокойно работать дальше, но, к сожалению, Красавчик уже иссяк. Да и не знал он ничего. «Мы с Коляном — дежурим по стоянке. Наше дело — машины. Подогнать, откатить. Прозвонить, осмотреть. Оберегать. А в доме мы ведь никогда, по сути дела, и не бываем. Вам бы сле-довало не с нами, а с кем-нибудь из клерков погово-рить. Вон девочки сидят — из бюро…» Тенгиз отпустил его. Он отпустил их обоих, и они тотчас же поднялись, аккуратно поставили стулья на место, попрощались, неумело поклонившись, и пошли себе, посасывая на ходу из своих банок, — огромные, тяжелые, бездарные… Но Красавчик при этом смотрел-ся все-таки очень даже недурственно: хорош, не просто громоздок, а элегантно-спортивен и даже красив — смотреть приятно. Но человечек явно никакой да и ту-пой при этом, как колено горничной. И господь с ними обоими… Девочки из бюро, между тем, с лязгом и дребезгом обрушили что-то у себя на столе, кувшин какой-то с со-ком — стол моментально залило, потекло на пол, поле-тели в стороны вилки-ложки, — девочки, заливаясь смехом, вскочили, спасая наряды и сумочки, официант Марадона уже спешил к ним, ничуть не сердясь и весь в

167 готовности услужить и обслужить, а девочки огляде-лись, увидели свободные места и со щебетанием пере-порхнули к Тенгизу, так ничего в происшедшем не по-няв и уже вполне готовые к немедленному употребле-нию. Впрочем, он подождал, пока Марадона перенесет им с разгромленного столика их чуть надкушенные хача-пури и новый кувшинчик им организует, и уберет ос-татки пиршества охранных структур, а они тем време-нем все оживленно перехихикивались друг с другом «и щебетали, щебетали, щебетали… дуры проклятые» (в полном соответствии с любимым Андрей Юрьевича анекдотом про молодожена и про его впечатления от нового образа домашней жизни). На Тенгиза они не об-ращали внимания, казалось бы, совсем, но он знал, что они внимательно и вполне профессионально обследуют его и колеблются по его поводу (достоин ли он внима-ния или так, пенек придорожный), и он не стал дожи-даться, пока они сделают свой выбор, а сам взял их в оборот, да так, что у них только ребра хрустнули, и в те-чение десяти тихих, интимно-доверительных, почти любовных минут они по очереди рассказывали ему все, что они знали, и все, о чем только могли догадываться, и все, о чем слышали, но сами в это не очень-то верили.. …Яркие, как тропические бабочки, и такие же без-мозглые. «Крылышками бяк-бяк». Совершенно обе ни-какие и по имени никто. Утомительно-великолепные самочки, гнусненько-божественные сосуды для сброса известных излишков жизнедеятельности наслаждаю-щегося организма… Кошечки. Упоительно смердящие ядовитые кошечки. Двуногие роскошные машины для многократного соития… Он закрыл глаза, чтобы ото-гнать наваждение, и они, обе, тотчас же освободившись, затихли испуганно, словно прислушиваясь к отзвукам собственного бессмысленного и опасного щебетанья, куриные мозги их, ничего не поняв, ощутили черную угрозу, им стало страшно, неуютно, — студеная зима ворвалась вдруг к ним в откровенные вырезы платьев и заледенила их, покрыла гусиными пупырышками рос-кошную атласную шкурку… Они, не сговариваясь и не доев едва начатое, сорвались с мест и отчаянно помча-

168 лись к выходу, размахивая яркими сумочками на длин-ном ремешке, только что не переходя на панический бег, не замечая и не слыша ничего вокруг себя, не видя весело-изумленных взглядов жующих сослуживцев, не слыша их шутливых вопросов и желудочно-сортирных намеков… Он и не подумал их удерживать. Он узнал уже все, что ему было надо. Или почти все. Скажем так: многое и достаточно. Потому что всего не знает даже сам Аятол-ла. Он посмотрел через улицу на приветливый дом бо-гатого человека. Человека и властелина… Пойти прямо сейчас, подумал он. И сделать все самому. Резко. На раз-два. Он представил себе последовательно: как он вхо-дит, куда поворачивает, по какой лестнице поднимает-ся, что говорит и кому… Получившееся кино показалось ему вполне правдоподобным и даже достоверным. Прямо сейчас. Даже не одеваясь (куртку оставить здесь же в гардеробе — сказать, что скоро вернусь). Покон-чить с этим делом, раздавить гадину, и можно еще бу-дет успеть к пятнадцати тридцати в диспансер на Бар-малеевой… Он поймал взглядом Марадону и пригласил его к себе — расплатиться. Воду с глубины пять тысяч метров он так и не допил. Не осилил. Вода как вода, и чего только в ней люди находят. * * * …В это самое время Андрей Юрьевич Белюнин (имеющий среди друзей прозвище Страхоборец) дер-жал стрелку с Корнеем Аверьяновичем Есауловым, из-вестным в определенных кругах главным образом как Корень, а также Есаул. Беседа происходила в новой, аб-солютно пустой многокомнатной квартире нового, только что отстроенного элитного дома, переговорщи-ки сидели на больших ящиках из-под какой-то роскош-ной аппаратуры (кроме упаковочных ящиков в кварти-ре не было ничего, но зато ящиков этих было здесь ве-ликое множество), оба курили «Мальборо», а пепел стряхивали на брошенную между ними прямо на пол обширную газету «День Икс». Голоса в пустой огромной квартире звучали стран-новато, вроде бы даже реверберации временами возни-

169 кали, пахло свежестью, краской, лаком, все вокруг бле-стело и отсвечивало — рамы, филенки дверей, богатый пол, выложенный каким-то совсем уже немыслимо рос-кошным трехцветным паркетом. Хозяин всему этому благовеликолепию соответствовал вполне: серое с иго-лочки пальто до щиколоток, галстук цвета бордо (с черной искрой), бледное аристократически вытянутое лицо, выбритое идеально, вдохновенные русые кудри под молодого Бетховена — перед Андреем сидел несо-мненно русский дворянин в десятом поколении, дитя тургеневских усадеб, чудом сохранившийся элитный экземпляр, — только вот глаза выдавали его, осторож-ные, неспокойные глаза опытного хищника вполне от мира сего, причем в самой грязной и страшной мира се-го ипостаси. Впрочем, все это были игры неспокойного вообра-жения. Просто Андрей знал, кто перед ним, и это знание накладывало вполне естественный отпечаток на вос-приятие. И правильно делало, что накладывало: ухо с этим Есаулом надобно было держать востро. Преду-прежден — значит, вооружен. — А что же сам Александр Александрович со мной не связался? — как бы между делом спросил Есаул, вро-де бы разглядывая дымящийся кончик своей сигареты, а на самом деле внимательнейшим образом, искоса, на-блюдая за собеседником. — А он в отъезде. Далеко отсюда. Очень далеко. Есаул кивнул, давая таким образом понять, что от-ветом удовлетворен, и сейчас же спросил снова — и снова как бы между делом: — А как вы с ним познакомились, Андрей Юрьевич? Если не секрет, разумеется. — Разумеется, не секрет. Мы с ним вместе искали Шамбалу. — Нашли? — Нет. Не успели. «Пришел лесник и всех выгнал к чертовой матери»… Анекдот! — поспешно объяснил Андрей в ответ на короткий, мгновенно уколовший его настороженный взгляд (словно осиное жало скользну-ло вдруг из полосатых ножен). — На самом деле погра-

170 ничники налетели и, не говоря худого слова, выдвори-ли нас вон вместе со всем нашим скарбом и с разреши-тельными документами в придачу. Китайские погран-цы — это серьезно, могу вас уверить. — О да! — согласился Есаул с таким видом, будто всю свою сознательную жизнь имел дело именно и только с китайскими пограничниками. (Хотя, если по-думать: бог знает, с кем он только не имел дела, этот примечательный человек, за невозможно долгие, не-правдоподобно долгие свои тридцать шесть лет… мо-жет быть, и с китайцами тоже.) — Так чем же все-таки я могу быть вам полезен? — спросил он и, легко наклонившись, тщательно погасил свой окурок о газету. — Александр Александрович рекомендовал мне вас как человека, который знает все и обо всех. Есаул коротко поклонился. — Благодарю вас. Но это вы уже говорили. Что кон-кретно вас интересует? — Александр Александрович представил вас также, как человека, который требует конфиденциальности, но и сам гарантирует полную конфиденциальность. — Безусловно. Итак? — Меня интересует человек, которого все зовут Ая-толла. На этот раз Есаул ответил не сразу. Видимо, совсем не это ожидал он услышать — длинное лицо его стало как будто бы еще длиннее, казалось, он был разочаро-ван услышанным. Или встревожен. Или, возможно, обижен?.. — Надеюсь, я не задел вас этой своей просьбой? — спросил Андрей. — Если да, то… — Нет-нет, нисколько. Но понимаете ли вы сами опасность такого рода вопросов? — Понимаю, — сказал Андрей, успокаивающе улы-баясь. — Боюсь, что нет, — возразил Есаул жестко. — Од-нако, впрочем, это совсем не мое дело. Итак, что именно вас интересует?

171 — Вообще-то меня интересует все, но я понимаю… вам нужны конкретные вопросы… Хорошо, начнем с са-мого начала. Имя? — Его зовут Хан Автандилович Хусаинов. — Вот странное сочетание имен! Татарин? — Возможно. Но родился он в Ленинграде в тысяча девятьсот семидесятом. Отец был известным декорато-ром, рано умер, Хан рос без отца. Кончил Военмех, спе-циалист-электронщик. В бизнес вошел на компьютерах, сейчас занимается всем на свете: электроникой, маши-нами, станками, нефтью, держит сеть ресторанов… — Игорный бизнес? — Нет. — Наркотики? — Нет. Ничего противозаконного. Никогда. Прин-цип. — Женщины? Мужчины? — Нет. Жена, маленький сын, души в нем не чает. Примерный семьянин и считает это нормой. — Слабости? — Смотря что считать слабостями, — возразил Еса-ул. — Верно. Как насчет семи смертных грехов? Есаул задумался. — Чревоугодие, пожалуй, — любит покушать, вкус-но и много. — Болезни? — Здоров. — Фобии? Есаул вдруг засмеялся. — Есть такое. Боится пауков, жуков, тараканов — до смерти боится! Как ребенок. — Ясно. Арахнофобия. Дело житейское. Пьет? — Только грузинское, полусухое. «Твиши», «ахаше-ни», «хванчкару», «киндзмараули»… — Как товарищ Сталин. — Он мало похож на товарища Сталина. — Однако же основной принцип его благополучно исповедует: «Нет человека — нет проблемы».

172 Есаул покачал головой. — Не доказано, — произнес он. — Ни одного случая не известно, чтобы он физически убирал соперников своих… конкурентов… да и вообще — кого-либо. У него совсем иная методика. — Вот как? И какая же? — Я бы сказал: щадящая. Он вызывает человека к себе и беседует с ним. Как, о чем — никто еще не рас-сказывал. Но после беседы человека этого уже не уз-нать. Другой человек. — Вполне миролюбивый? — Вообще — другой. В частности, вполне миролю-бивый. — И все время улыбается. Как та девочка. — Какая девочка? — Послушная. Которая на стройке всегда носила каску. А непослушный мальчик — не носил. И на них упали строительные леса. Мальчика — всмятку, а она — идет себе и только улыбается… — Да. Помню. «С тех пор так и ходит в каске и все время улыбается…» Ну что ж. Похоже. И даже очень. — Страшные вещи вы мне рассказываете, Корней Аверьянович. — Сами же напросились, Андрей Юрьевич. — Ну а если, будучи приглашен, человек вдруг укло-нится от такой чести? — Не знаю. Таких случаев пока не наблюдалось. Впрочем, гарантировать не могу. Просто не знаю. Нет такой информации. — Хорошо, — сказал Андрей. — То есть ничего хо-рошего, но все очень интересно и полезно. А как у него насчет хобби? — Ну, главное его хобби — это работа. Но есть и ка-кие-то дополнительные увлечения. Например, он соби-рает старое оружие — мечи, доспехи, пистолеты… — У меня есть два старинных пистолета, — сказал Андрей. — От предков достались. Очень старые, пуш-кинских времен, а может быть и еще старее. Один даже со штыком. — Со штыком? Зачем?

173 — Ну как же: выпалил, промахнулся — коли басур-мана штыком. — Понятно… Да, это то самое. Вы собираетесь их ему продать? — Возможно. — Хм. — Ну, может быть, не продать, — сказал Андрей легко. — Может быть, подарить. — Богатая идея, — заметил Есаул, раскуривая новую сигарету. — А вы не смейтесь. Вы, небось, бог знает что обо мне подумали, а ведь я всего-то и хотел бы: встретиться с ним, поговорить, подружиться, попросить кое о чем. — Это как раз несложно, — возразил Есаул. — Дон-дуреева, шесть. Там его офис. Там он бывает каждый божий день, включая субботу и воскресенье, с десяти до шести. Ради бога: приходите, записывайтесь на прием… — Так просто? — Проще простого. — В любой день? — В любой день. Если он, конечно, вообще в городе. — Это замечательно, — сказал Андрей. — А где он живет? — Дома он не принимает. Никогда и никого. — Ах, вот как… А все-таки? — Обратитесь в справочное, — холодно сказал Еса-ул. Некоторое время они молчали. Есаул курил, время от времени поглядывая на Андрея со спокойным ожи-данием. У него сейчас был вид человека, который долго колебался, принял наконец определенное решение и теперь был готов сидеть здесь и ждать хоть до ночи. Впрочем, это были, по-прежнему и несомненно, все те же игры раздраженного воображения. Андрей вытянул из нагрудного кармана длинный узкий конверт и с по-лупоклоном предложил его Есаулу. И вот тут произош-ла заминка. Долгую секунду, а может быть, и целых две, Есаул смотрел на конверт, оставаясь в неподвижности, и Андрей, разумеется, сразу же вспомнил, что было ему сказано по этому самому поводу: «…но если не возьмет,

174 тогда — молись. Тогда тебе лучше сразу уезжать отсю-да, и куда-нибудь подальше, за бугор, в Тасманию…» Есаул протянул, наконец, руку и принял конверт (не за-глядывая внутрь, сунул его в карман пальто, словно сдачу с десятки). А Андрей тем временем вспомнил и начало фразы: «Если он возьмет гонорар, это вообще-то еще ничего не значит, но если не возьмет…» — Благодарю вас, — сказал Есаул вежливо. — Наде-юсь, вы удовлетворены? — Вполне. — Может быть, у вас есть еще вопросы? — Пожалуй, что и нет. — Тогда послушайте бесплатный совет: оставьте эту затею. — Какую затею? — Не знаю. Вам виднее. В любом случае — оставьте. Ничего не получится. Не вы первый, не вы и последний. — А почему вы думаете, что ничего не получится? — Ну, например, потому, — сказал Есаул, — что я, разумеется, сообщу ему об этой нашей беседе. — Ха! — сказал Андрей, развеселившись. — Ловко! А как же конфиденциальность? Была ведь обещана пол-ная конфиденциальность. — Я предупреждал вас, что вы задаете опасные во-просы. — Не бывает опасных вопросов, бывают опасные ответы. — Верно. Но в данном конкретном случае это одно и то же. — Слава богу, что вы ничего обо мне не знаете, — сказал Андрей. — Вы — опасный человек, Корней Аверьяныч. Вы — опасней моих вопросов и уж заведомо опасней своих собственных ответов. — Почему вы решили, что я ничего о вас не знаю? Я знаю о вас все, что необходимо, и вдобавок еще много совсем ненужного. — Да? Например? — Я знаю, сколько вам на самом деле лет. Сколько раз вы были женаты, сколько у вас детей, сколько вну-ков. Я знаю, как вы искали Шамбалу. Гора Кайлас. До-

175 лина Смерти. Обитель Голодного Черта… Все знаю. Как раскапывали Кала-и-Муг и чем у вас там все кончилось. Как ныряли за «Черным Принцем»… Долго перечислять. Вы человек бесстрашный, но при этом очень расчетли-вый, отсутствие страха сочетается у вас со звериной, прошу прощения, точностью поступков: вы инстинк-тивно выбираете каждый раз самый правильный мар-шрут, самый ловкий финт, чтобы миновать опасность. Отлично поете и недурно бренчите на гитаре… И еще многое. Продолжать, нет? Андрей выслушал все это, сохраняя вид, самый что ни на есть доброжелательный и в то же время иронич-ный. Вместо ответа он процитировал: — «Женился Иван Дурак на Василисе Прекрасной, и стала она Василиса Дурак…». — Да-да, об этом я тоже слышал: большой знаток анекдотов. — Oh, yes! Здесь я на коне. Есаул пожал плечами. — Тогда расскажите самый последний, — предло-жил он. — Последний? — переспросил Андрей, улыбаясь. Есаул не ответил. Молча смотрел прозрачными гла-зами, которые у него вдруг сделались неподвижные, как у фотографии. — Пожалуйста, — сказал Андрей. — Собирают гри-бы Ленин с Дзержинским. И вдруг за деревьями появ-ляется еще какой-то грибник. Ленин хватает Дзержин-ского за шинель и кричит: «Феликс Эдмундович! Ба-тенька! Что же вы смотгите. Стгеляйте же скогее!». Дзержинский — ба-бах! Ленин подбегает к трупу, пере-ворачивает его ногой и говорит с удовлетворением: «Навегное, меньшевик». Есаул улыбнулся — исключительно из вежливости. — Какой же это последний? У этого анекдота седая борода росла, когда я еще под стол пешком путешест-вовал. — Наверняка. Я его рассказал исключительно по наитию. — То есть?

176 — Словечко ваше — «последний» — навеяло, знаете ли. Есаул снова улыбнулся и снова без всякой охоты. — Да. Вы не робкого десятка, Андрей Юрьевич. — Безусловно. Истинно так, Корней Аверьянович: совсем не из робкого. Так и передайте. На этой оптимистической ноте стрелка благополуч-но завершилась. Без никаких жертв и разрушений. И можно было теперь со спокойной совестью отправлять-ся к Тенгизу. Он уже опаздывал, но это уж как водится. Все опаздывают. Никогда не опаздывает только тот, кто ничего не делает… Глава восьмая ДЕКАБРЬ. ВСЕ ЕЩЕ ПЯТНИЦА Команда в сборе К назначенному времени никто, разумеется, без опоздания не пришел. Первыми, опоздав всего на де-сять минут, явились: Маришка, нагруженная кошелка-ми со съестным, и Костя-Вельзевул с двумя бутылками «Кристалла». В квартире, однако, никого не оказалось, и, поцеловавши замочную скважину, они привычно расположились на лестничной площадке у мусоропро-вода и выкурили по сигаретке. Разговаривали главным образом о предвыборных скандалах, а также о странном поведении доллара. Электоральные предпочтения у них не совпадали. Маришка намеревалась голосовать за Интеллигента, а Костя считал Интеллигента занудой, рохлей и треплом. Он был — за Генерала. По Скалозубу соскучился, сказала ему Маришка в сердцах. «Он в две шеренги вас построит, а пикнете, так мигом успокоит»… Ну и давно пора, возражал непримиримый Костя. И в две шеренги нас всех давно пора, и успокоить не меша-ло бы. Растявкались, понимаешь. Моськи… Длинный, тощий, весь из углов, локтей, рычагов и шарниров, в своем вечно-зеленом пальто до пят, он был похож не

177 столько на Вельзевула, сколько на Дуремара. Да он и был, в определенном смысле, Дуремар. Только Дуремар любил пиявок, а Костя — вообще всех малых сих. Без какого-либо исключения. (Пиявок он тоже любил. А они — его.) Но больше всего он любил (обожал, уважал, ценил, всячески воспевал, только что не лобзал) члени-стоногих. Например — тараканов. Он часто и с удоволь-ствием повторял: «Каждый отдельный человек умнее таракана, это верно, но каждая человеческая толпа без-мерно глупее любой стаи тараканов». Богдан (он же Благоносец) присоединился к ним в самый разгар электорально-энтомологической дискус-сии на тему «Возможны ли выборы у тараканов, а если да, то как это должно выглядеть?». Он кивнул Вельзе-вулу, приложился губами к теплой Маришкиной ручке, пахнущей сладко и уютно, как домашняя пастила, и, прервав поток Костиных разглагольствований, на вся-кий случай представил своего спутника: «Вова. Опекуе-мый», — поскольку абсолютно не помнил, с кем из де-дов он своего опекуемого уже знакомил, а с кем еще нет. Как и следовало ожидать (Богдан уже успел к этому привыкнуть), опекуемый Вова произвел на присутст-вующих свое обычное впечатление. Разыгралась сцена. Опекуемый Вова неуклюже раскланивается, и огромная серо-белого меха шапка тут же съезжает ему на глаза. Он поправляет шапку судорожным движением толстой, как полено, руки — разумеется, именно той самой руки, в которой держит он полиэтиленовый пакет с бутыл-ками, — и бутылки крякают в пакете, да так опасно, что Костя, рассыпая искры из сигареты, дергается было их спасать, но, слава богу, все обходится благополучно. Все напряженно улыбаются, Маришка произносит нежней-шим из своих голосков: «Да мы ведь знакомы уже… Во-вочка, хотите жвачку?», Костя же Вельзевул (для него все это в новинку) молчит, и ясно, что внешность (рав-но как и манеры) опекуемого Вовы продрали его до са-мых печенок. (…Даун. Абсолютный беспримесный даун. Гигант-ские нелепые ножищи, отвислая жопа, как у старого бе-гемота, унылые, всегда безнадежно опущенные плечи, ручищи-лапищи… И жирное белое лицо с раскосыми

178 глазами, вечно полуоткрытый рот и стеариновые щеки, налитые молодым салом. И постоянный около него тя-желый дух, словно от лошади. И бабий невнятный голо-сок. И мучительное неумение связывать слова… И фан-тастическая неуклюжесть движений… Образцово-показательная уродливая жертва беспощадно-равнодушной трисомии по двадцать первой хромосо-ме… И сумрачный, бесценный, жестокий дар — глубоко-глубоко под этой тошнотворной оболочкой, на самом дне странной его души.) — Можешь благополучно успокоиться, — сказал Бо-гдан, глядя на Вельзевула с усмешкой. — Вова абсолют-но безопасен. Он даже полезен иногда. Вова, как у дяди Кости со здоровьем? — Камни! — тут же откликнулся дядя Костя. Он не любил терять инициативы и никогда не терял. — Кам-ни, а под камнями — рачок. И поскольку Вова ничуть на это не отреагировал и смотрелся как человек, смутно представляющий себе, о чем здесь идет речь и вообще какое нынче число, Костя тут же принялся пересказывать свой разговор с по-следней любимой девушкой. (Диалог типа: «Кто такой Брэдбери?» — «Психиатр.» — «???!!!» — «Ну знаю, знаю, писатель…» — «И что же он написал?» — «Записки су-масшедшего»…) — Нет, — сказал Вова неожиданно. Он, оказывается, не слушал про Брэдбери и смотрел он только на Богда-на. — Ничего этого нет. Но будет грипп. Завтра. Костя замолчал на полуслове. — Вот видишь, — сказал Богдан, с удовольствием наблюдая за быстро изменяющимся спектром Вельзе-вуловой мимики. — А ты боялся. — Костя! — сказала Маришка, немедленно встрево-жившись. — Значит, ты сейчас бациллоноситель? Кош-мар! — Она порылась в обширной своей сумке и, как фокусник кролика, извлекла оттуда длинную марлевую повязку. — Надень. — Еще чего! — возмутился Костя. — Надень немедленно!

179 Тут лязгнула дверь лифта, и появился, наконец, хо-зяин — в роскошной черной хромовой куртке, мрачный как туча и неприветливый, как таможенный инспектор. Он глянул своими тяжелыми полуприкрытыми глазами на собравшуюся компанию, посмотрел на часы и прого-ворил неразборчиво: «Ну все, все. Пошли в дом…» И все послушно побрели к нему в дом. В маленькой прихожей возникла обычная толкотня и суета, все мужики двинулись галантно принимать у Маришки дубленку, а Вова, опекуемый, снял с себя ти-таническую шапку сам и стоял с нею посреди суеты, всем мешая и не умея ничего полезного предпринять. И не успели они все толком разоблачить себя, как зазве-нел дверной звонок и запоздалый гость пошел косяком. Андрей-Страхоборец объявился, безукоризненно точный в движениях души и тела и вообще безукориз-ненный, как человек коммунистического будущего (или — аристократического прошлого, если вам будет угодно). Он расцеловался с Маришкой, прочим сделал ручкой и тут же рассказал свежайший анекдот про ха-кера и его ДНК. Тенгиз, едва дождавшись окончания анекдота, буркнул ему: «Встречался?», и Страхоборец, глядя в упор ясными глазами, откликнулся почему-то на мове: «А як же ж!» — у них, как всегда, были свои де-ла, впрочем, сегодня можно было без труда догадаться, какие именно. А тут и виновник торжества прибыл (несчастный, весь словно в лихорадке, непрерывно улыбающийся, как раз и навсегда заведенная игрушка) — Вадим Хри-стофоров-Кавказский, он же — Резалтинг Форс, муче-ник своего таланта, а с ним и «временно его сопровож-дающий» Матвей, озабоченный, безобразно плохо вы-бритый и даже, кажется, сутулый более обыкновенного. Увидевши эту парочку, Богдан внутренне поджался, но, видимо, только он один. Остальные принялись, наобо-рот, шуметь, галдеть и суетиться еще больше, хотя это у них безусловно тоже была лишь реакция на ту же па-рочку, только другая, более истерическая. В гостиной, всю середину которой занимал старин-ный стол, как всегда покрытый тяжелой скатертью, было по обыкновению сумрачно, почти темно (только

180 уличный оранжевый фонарь за полузадернутыми што-рами на обоих окнах), а когда кто-то включил само-дельную люстру, похожую на космическую станцию от-даленного будущего, на стенах возникли, загорелись, затлели картины: черно-красный шемякинский герцог Альба уставился на гостей с ледяною неприязнью, и по-веяло привычной тоскливой скукой с желто-синей ули-цы из «Прогулок двадцать первого века» Игоря Тюль-панова, и маленький Иуда сгорбился пред ликом ги-гантского Христа на большом полотне, где прочие одиннадцать апостолов спали расслабленно и безмя-тежно, синевато-зеленые, блеклые, похожие на проту-хающие куриные тушки… Разбирался ли Тенгиз в жи-вописи, это был вопрос спорный, но подбор картин у него имел место безусловно своеобразный — на свеже-го человека эта маленькая галерея действовала оглу-шающе, а человек привычный, едва только бросив рас-сеянный взор, сразу же понимал вдруг, что опять кое-чего не заметил здесь раньше и опять чего-то недопо-нял… К Вельзевулу все это рефлексирование отнюдь не относилось: похожий в своей марлевой повязке на хи-рурга перед решающей операцией, он тут же кинулся за Маришкой на кухню, а вот опекуемый Вова — тот, да, тот — остолбенел. Юноша не приучен был к такому ис-кусству. Впрочем, вряд ли он приучен был хоть к како-му-нибудь искусству. У него папа был потомственный алкоголик, а мама — владелица трех овощных магази-нов, крутая бабища из породы несгибаемых русских ка-риатид, сиречь атлантов женского полу… …Стоящий по всей квартире галдеж вдруг усилился: прибыл Юрочка-Полиграф, румяный, рослый, толсто-щекий, с веселыми усиками щеточкой. «Полундра! — раздавалось ему навстречу. — Ахтунг-ахтунг, ас Косто-маров в воздухе!.. Водки ему, срочно! Пока не поздно, водки, умоляю…» И уже несли из кухни стакан водки, и несчастный Костомаров уже послушно принимал его и бестрепетно поглощал, проливая алмазную влагу на кашне и на обшлага полуснятого с плеч пальто. — Выглохтал? Слава богу! Теперь хоть можно разго-варивать по-человечески…

181 — Слушай, Юрка, только честно: а сэнсей как — то-же врет? Ну хоть иногда? — Да все врут, брат, можешь быть уверен… — Так уж и все? — Все как один. Только это не имеет никакого зна-чения, потому что никто никого все равно не слушает. — Хорошо сказано, однако! — Это, к сожалению, не я, брат. Это называется «за-кон Либермана»… — Которого Либермана? — А хрен его знает, брат. Одного из. — А разок?! — Буду рад. — А пару? — Умру от счастья. — А три? — Можно четыре. — А пять? — Как дома побывать! — А шесть? — По уставу не положено… И прочие прибаутки-фенечки ДМБ-восемьдесят пять. …Расселись, с грохотом двигая тяжелые дедовские стулья, распределились в привычном порядке вокруг стола (полуживого от стеснительности Вову загнали в дальний угол под напольные часы — чтобы никому не мешал, и там он навсегда закоченел с полуоткрытым ртом и вытаращенными глазами); уже разливалось спиртное, и ножи брякали об тарелки, и тянулись через стол за закусками руки, удлинненные серебряными вилками семейных старинных приборов; все оживились (или сделали вид, что оживились), все галдели кто во что горазд, все казались голодными (а возможно, и бы-ли голодными на самом деле), и все было совершенно, как обычно, как встарь, когда собирались, просто чтобы беспредметно погалдеть и вкусно поесть. …Боже мой, подумал Богдан. Как же я все это любил раньше! Совсем недавно ведь, и пятилетки даже еще не

182 прошло. Этот веселый общий гам, дым сигарет, звяка-ние приборов у накрываемого стола, и запах гренок с луком и сыром, которые уже запекает в духовке Ма-ришка, и предсмертное пшиканье откупориваемого пи-ва, и толкотню по всей гостиной («извини, брат», «ни-чего страшного, брат, топчи меня и дальше, такого-сякого…») — весь этот милый гармидер, всю эту рабле-зианскую, почти даже олимпийскую атмосферу пред-вкушения божественной Жрачки Духа и Тела… Ничего теперь не осталось, кроме раздражения и желания уйти, похожего на тягучую ишиасную боль, и стыдной мысли: ладно, пусть, еще два, ну три часа, и все это кончится, и можно будет отправиться домой… Галдели, как всегда, совершенно как обычно, будто ничего особенного не случилось, — ни о чем и обо всем одновременно. О фигурном катании. О последнем се-риале (который никто не смотрел, но почему-то все при этом были в курсе). О ценах на нефть. О литературе, ра-зумеется. И о философии. Мы испокон веков обожаем погалдеть насчет литературы и философии. — …Изъятие себя извне! — Это еще что такое? — Не помню. Вычитал где-то. «Эдипальность как изъятие себя извне». — Юнг какой-нибудь? — Очень даже может быть. Там было что-то про ре-бенка мужского пола, который хочет скомпенсировать каким-то хитрым образом нехватку фаллоса у своей родной матушки. — Жалко, Винчестера нет — он бы тебе настрогал цитат. — Ничего, брат. Во-первых, он не столько их строга-ет, сколько идентифицирует. А во-вторых, мы и без Винчестера обойдемся: «Постмодернизм метафоризи-ровал всеобщую метонимию авангарда-тоталитаризма». — Круто. Красиво сказано. Сам выдумал? — Нет. Это оттуда же. — Бросьте, у каждой науки — свой язык.

183 — Однако же, есть наука, а есть — «созерцание сте-ны», брат. — Или еще лучше: есть физика, а все остальное — коллекционирование марок. — Попрошу не касаться коллекционирования ма-рок! Филателия — это святое. — …Я давеча полистал Ясперса — «Философскую автобиографию» — и ничего, ну ничегошеньки оттуда полезного не почерпнул. Кроме того, что Хайдеггер был, оказывается, нацистом. Откуда немедленно следу-ет: в каждом море Ума обязательно найдутся острова Глупости. Но это я, положим, знал и раньше… — Не Глупости, а Гнусности. — Брось. Какая в данном случае разница? — Не говори, брат! Еще какая. Как между карьерным дипломатом и карьерным самосвалом. — Все равно: есть наука, а есть — «созерцание сте-ны». — …Это Гильберт, кажется, сказал про какого-то бе-долагу: «У него не хватило воображения для математи-ки, и он стал поэтом». Погорячился великий человек. Тут дело ведь не в количестве воображения, а в качест-ве. Это все равно, что сказать про Беккенбауэра: у него не хватило силенок, чтобы стать тяжелоатлетом, и он пошел в футболисты… — А кто такой Беккенбауэр? — О боже! С кем мне здесь приходится общаться! — Я давеча в одном доме уговаривал тараканов. Девчушка. Лет шестнадцати, очаровательная, как умы-вающийся котенок. Я стал ее клеить. Вижу — не вруба-ется. Я спрашиваю: «Вы что, не знаете, кто такой Брэд-бери?» «Знаю, — говорит, — психиатр»… Галдели, впрочем, не все. Тенгиз по-прежнему оста-вался мрачен и молчалив. Глотал охлажденную водку, запивал минералкой, совсем не закусывал, только смотрел в пустую тарелку, а когда поднимал глаза, вы-пуклые, мрачные, с тяжелыми красными веками, мало кто выдерживал этот взгляд — неуютно становилось и зябко и хотелось сделать вид, что никакого этого взгляда не было, просто маленькое недоразумение воз-

184 никло, а сейчас вот все разрешится и разъяснится наи-лучшим образом. И красив он был — страшен и велико-лепен одновременно, словно врубелевский демон. «Красавец и здоровляга, и уж наверное не еврей…» Дрянь дело, думал Богдан, поглядывая на него украд-кой. Видимо, совсем ничего не получается. Видимо, ку-сок этот нам совсем уж не по зубам. А может быть, у не-го просто что-нибудь опять не ладится с княгиней Оль-гой?.. Впрочем, княгиня просто терпеть не может нашу Маришку, вот почему ее здесь нет. И не надо. Господь с ней, без нее даже лучше… А Маришка была, как всегда, очаровательна (словно умывающийся котенок). Васильковые глаза. Грудной, с хрипотцой голос. И чудный смех, которым она награж-дала, словно орденской лентой. Своих дорогих паршив-цев. Своих любимых мальчиков. Она точно знала, что мальчики не подведут. Никогда не подводили и теперь не подведут. А если кто-то дрогнет, она тут же окажется рядом и подставит плечо. Или улыбнется ему. Или про-сто скажет: я здесь… Откуда в ней эта непостижимая вера в нас? Ведь мы же, на самом деле, абсолютно бес-сильны перед мерзостью, перед любой злобной силой. Я не говорю уж про гангстеров и про сексотов — перед обыкновенным хулиганьем бессильны! Вот ты, Благо-носец хренов, — можешь ты отбиться от пары гопни-ков? Дать в рыло? Заехать гаду по яйцам? Зла ведь ни-когда у меня на это не хватает. А она все равно в нас ве-рит. И эта вера, она так дорого стоит, что ее почти уже невозможно приобрести. Как любовь. Как здоровье. Как талант. Неужели мы и в самом деле лучше, чем выгля-дим?.. «В конце концов, все зависит только от нас са-мих!..» Увы. В том-то и дело. Я бы предпочел, чтобы все зависело от кого-нибудь ненадежнее… …А герой дня Вадим был изжелта-бледен и дурен, глаза красные и заплыли, рот кривой, словно его непре-станно тошнит и вот-вот вырвет прямо на скатерть. («Так вот ты какой — человек третьего тысячелетия!..») Хлопотливый Матвей очень нежно его опекал, настоя-тельно пододвигал закуску, бегал в кухню за минерал-кой, подбирал за ним падающие на пол вилки-ножики — видимо, фундаментально и основательно

185 напугал его Вадим своими бабскими фокусами, и Вели-кий Математик уже и не знал теперь, чего еще ему сле-дует опасаться. Зрелище это было, скорее, тошнотвор-ное, но к своему удивлению Богдан испытал по этому поводу что-то вроде укола ревности: никогда не видел он Велмата таким заботливым и таким внимательным, он даже представить его не мог таким — этого ядовито-ехидного умника, всегда совершенно беспощадного и к себе, и к другим, и ко всему нашему нелепо-идиотскому миру. Да-а, а Вадим вот оказался сущей размазней. Соп-ля зеленая. Тьфу… Или он все-таки актерствует? Быть того не может. А впрочем… Ничего мы друг о друге не знаем, да и знать не умеем, и так — всю жизнь. Откры-тие за открытием, и все открытия почему-то поганые. Открываются расписные ворота души, и несет оттуда вдруг такой тухлятиной, что хоть святых выноси… — М-м-м! Маришка! (Хрум-хрум.) Какие гренки! Бо-жественно!.. — А это что такое? Бифштексы? — Не тормози! Бифштексни! — Это не бифштексы, брат. Это ГОВНАТРУБ. — Чево-о-о! — Говядина натуральная рубленая, брат. Извини, брат. — Слушайте! Прекратите жрать. Боба еще нет! — Боба ждать — знаешь… Боб — человек подне-вольный: когда отпустят, тогда и придет. И ни минутой раньше… — Ты только закусывай, пожалуйста. Я тебя умоляю, Вадим, не надирайся. Подожди… Дзынь-дзынь-дзынь — ножом по краю рюмки. Тен-гиз. Решил, что пора, и возбудился к действию. — Господа! Леди и джентльмены! Внимание! Вы что сюда — жрать пришли? Прекратите обжираловку, блин! Сначала — дело! — Вот именно! (Это Вадим. Уже на взводе и уже даже с перебором.) Объявляется дело Вадима Христофорова, погоняло — «Резалтинг-форс»! Пр-рашу! Вот стою я п'р'д вами, словно голенький…

186 — Да помолчи ты, ради бога! Отдай стакан!.. Не уме-ешь ведь пить, жопа с ручкой, совершенно… — Д-да! Но зато я умею напиваться! — Тихо! Заткнитесь все! Начинаем. Обстоятельства дела всем известны? Я полагаю, всем… — Вове не известны. — Вова перетопчется. Я к дедам обращаюсь: все в курсе? Деды были в курсе. Все. Некоторые слышали эту ис-торию уже неоднократно, — и от Вадима, и друг от дру-га. Всем и все было понятно. И никто не знал, что надо делать. — У меня вопрос к Димке, — сказал Богдан. — Они прорезались последнее время? Или нет? — Откуда мне знать, — проговорил Вадим, пьяно растягивая слова. — Они у меня телефон пр-р'слушивают, суки… — Когда ты их видел в последний раз? — терпеливо настаивал Богдан. — «Не в этой жизни…» — Вадим истерически хихик-нул. — Отстань от него, — сказал Богдану озабоченный Матвей. — Что ты пристал к человеку? Не знает он ни-чего больше. И не соображает. — Вижу-вижу, — сказал Богдан и замолчал. Ничего у нас не получится, подумал он. Мы либо безразличны, либо бессильны. Бессильные мира сего… Но вот что по-разительно: ведь я, кажется, завидую ему. За ним охо-тятся, от него чего-то еще ждут, он нужен кому-то, или мешает кому-то, или, может быть, кому-то полезен. Трепло, слабак, размазня, но представляет ведь собою некую ценность, причем, похоже, немалую. А я вот — пуст. И никому не нужен. Как высосанная банка из-под пива… Вадим между тем стремительно надирался. Матвей хватал его за руки, отбирал стакан, отставлял подальше бутылки — ничего не помогало. Казалось, Вадим бук-вально цель перед собою поставил: надраться вглухую — как можно основательнее и как можно бы-стрее. А скорее всего, так оно и было на самом деле.

187 Может быть, он устал быть трезвым. «…Все, кто вам до-рог, достойны самого лучшего… — провозглашал он, никого не слушая и ничего не слыша. — Я просто мою голову и иду… Что вы вообще можете понять? Слышали про такого: Эраст Бонифатьевич зовут… Педераст Бо-нифатьевич… Если бы у меня была под рукой двуствол-ка, я бы набил этой суке морду…» — и он заливался смехом, кашлял смехом, задыхался смехом, беспорядоч-но раскачиваясь всем телом, словно воздушный шар на ветру. — Отдай стакан, говорю!.. — Да отстань ты от него в самом деле! — Заткнись. Ты что — не видишь, что он вытворя-ет?.. Сидеть! — Св-вбоду Вадиму Христофорову!.. Тут напольные часы (мрачная черная башня, отсве-чивающая лаком и медными виньетками) подали го-лос — всхрапнули и ударили, глухо, с благородно-сдержанной мощью, так что все тотчас же замолчали, словно вдруг заговорил среди них старший, — да так оно и было, по сути дела: часы эти были старинные, не-мецкие, привезенные в свое время из Веймара в счет репараций. Они размеренно отработали свое «хр-р-баммм!» восемь раз подряд, вздохнули напоследок и стихли. И Юра-Полиграф традиционно произнес с де-монстративным благоговеним: «Ей-богу, клянусь, встать хочется!..» И все переглянулись, и заулыбались, и почему-то всем сделалось хорошо. …Всем, кроме Вадима, конечно, которому хорошо стать не могло уже ни при каких обстоятельствах. Ему теперь могло стать только плохо, и ему-таки стало пло-хо, и Матвей с Маришкой поспешно увели его в ванную, а остальные вновь загомонили — главным образом для того, чтобы заглушить мучительные звуки, доносящие-ся оттуда. — … Вэл-вл! — Что, горе мое? — Перестань врать! — Никогда! Настоящих жуков больше не осталось. Я еще застал жуков-носорогов — OrycXa nasicornis. Под

188 Лугой их было довольно много. Но вот жука-оленя жи-вого не видел ни разу. Сейчас все они исчезли навсегда. Бронзовка обыкновенная — CeU]Y` auraa — задела-лась редкостью. Жужелицы крупной на огороде не встретишь… — А в Японии, между прочим, жуков до черта. Их там разводят. — Сравнил! Япония войну проиграла. Тоталитар-ным государствам полезно проигрывать войны — они от этого сразу идут на поправку. — Мы тоже проиграли войну. — Верно. Но, во-первых, гораздо позже. А во-вторых, явно идем на поправку. — Что-то не видно. — Видно, видно. Но жуков нам уже теперь не вер-нуть. Разве что в Японии станем закупать. Но нет худа без добра: у нас появились удивительные тараканы!.. — Полундра! Не надо про тараканов! — Слушайте, жлобье, мы будем языком болтать или мы будем, блин, делом заниматься?.. — …Открывает жена. Руки опущены, подбородок открыт… — Недурно. Но мне больше понравилось про ново-росса. Выходит из Эрмитажа и говорит «Ну, что ж. Не бог весть что, конечно, но ничего, ничего — чистень-ко…» — «Машка, женушка моя дорогая! Родила? Сколько? Трое? Мои есть?…» — …А ты представь себе «Ревизора» с точки зрения чиновника. История про то, как мелкий проходимец и негодяй обманул приличных и порядочных людей… — …Слушай, вот интересно, что было бы, если бы у Николая хватило сообразительности дать Александру Сергеевичу сразу камергера вместо камер-юнкера? — Между прочим, я только к старости узнал, что Ольга, оказывается, была сестра Татьяны… — Господи! А кто же она тогда была, по-твоему? — Ну, не знаю, брат. Приятельница. Подружка. «Скажите, девушки, подружке вашей…»

189 Потом Маришка снова появилась, растерянная и встрепанная, и сразу же, не садясь, налила себе мине-ралки и жадно выпила. — Ну и ну, — сказала она и опустилась на ближай-ший стул. Андрей произнес с недурным французским пронон-сом: — Monsieur ChrisUUyU`af`]YR`WYaXy. Кто понял — промолчал, кто не понял — тем более. А Вельзевул осведомился деловито: — Уложили? — Там с ним Матвей… — ответила Маришка невпо-пад. — Ребята, он так долго не протянет, надо что-то делать, честное слово. Богдан, ты не хочешь им занять-ся? — Нет, — сказал Богдан так резко, что все сразу же замолчали и теперь смотрели на него. Даже Тенгиз. Да-же опекуемый Вова. — Извини меня, конечно, но почему? — спросила Маришка беспомощно. — Это же сейчас — совершенно очевидно — твой клиент. — Я предпочел бы не давать объяснений, — сказал Богдан таким тоном, чтобы разговор прекратился. И разговор прекратился. — Что ты выяснил? — спросил Тенгиз, переведя тя-желый взор свой на Страхоборца. — Ты узнал что-нибудь? — Да. Я узнал, что Аятолла — замечательная лич-ность, и что у него есть два слабых места. — Целых два? — сказал Юра-Полиграф. — Да он у нас просто слабак! — Первое — он любит жену. Второе — он любит сы-на. — О боже! — сказала Маришка нервно. — Сын маленький? — осведомился Юра. — Да. Десять лет. Некоторое время все молчали, уткнувшись в тарел-ки, и только Маришка оглядывала всех по очереди, по-степенно закипая.

190 — Это не для нас, — сказала она наконец решитель-но. — Но он-то этого не знает, — возразил Страхоборец. — И думать на эту тему не хочу, — сказала Мари-ша. — И вам не разрешу. Забудьте. Прямо сейчас. — «Гордость составляет отличительную черту ее физиономии», — произнес Юра-Полиграф, безусловно кого-то цитируя. — Хорошо, хорошо, — сказала ему Мариша нетерпе-ливо. — Но я на эту тему даже разговаривать не желаю. — Ну, вот что, золотко мое, — сказал Тенгиз, глядя ей в лицо. — Либо мы тут будем обливаться соплями, блин… — Да, мы будем обливаться соплями! И всё! Нет те-мы для разговора! — Ты скажи это Димке… — мрачно предложил Тен-гиз, отводя, впрочем, глаза. — Скажу, не беспокойся. И он со мной согласится. Со мной, а не с тобой. Ну, это, положим, дело темное и отнюдь не очевид-ное, — подумал Богдан, но в дискуссию вступать ни с кем не стал, а только спросил Тенгиза: — Подобраться к нему вплотную можно? — Можно, — сказал Тенгиз. — Так за чем же дело стало? Тенгиз не отвечал, как бы находясь в затруднении. Все смотрели на него и ждали. — Слишком уж легко к нему подобраться, — сказал наконец Тенгиз медленно. — Мне это не понравилось. — То есть? — Я прошел к нему в офис свободно, блин, как в соб-ственный сортир. Гада не оказалось на месте, но все равно — легкость эта… эта вседозволенность… там же охраны должно быть, как в Кремле. Тут что-то явно не так, блин. Так не бывает. Мне показалось, что это за-падня. Капкан для дураков. Появился Матвей, запыхавшийся, но веселый. — Слава тебе господи, — сказал он. — Задрыхнул наконец… Ну, что вы тут без меня решили?

191 — У него есть еще одна слабость, — сказал Страхо-борец, уклоняясь от ответа на этот вопрос. — Он стра-дает арахнофобией. — Это еще что за зверь такой? — осведомился Юра. — Он боится пауков, жуков, мокриц и все такое про-чее. — О! Это интересно! — оживился Вельзевул. — И сильно боится? — Было сказано: до смерти. Как ребенок. — Отдайте его мне! — сказал Вельзевул радостно. — Где он живет? Адрес? — Он живет в Царском Доме. Тебя туда не пустят. — Ничего! Тенгиз проведет. — Хрена, — сказал Тенгиз. — Царский Дом, зна-ешь, — там все на автоматике… — Ну, нет, и не надо, — легко согласился Костя. — Чего мне там у него в квартире делать, в конце-то кон-цов? И так прекрасно обойдусь. Все смотрели на него с ожиданием, а он сиял и радо-вался, даже на стуле подскакивал от удовольствия — он уже понял решение, Дуремар заполошный, да и не так уж трудно было сообразить, что именно он задумал, только выглядел этот его замысел дураковато и не-серьезно на фоне сложившихся обстоятельств — ин-фантильно и легкомысленно, как и все Вельзевуловы замыслы. Потом он вдруг перестал сиять, сморщился, отчаянно чихнул в торопливо сложенные ладони и тот-час же, под грозным взглядом Маришки, полез в карман за марлевой повязкой. — Накаркал ты мне, Вова, — гнусаво сказал он, уко-ризненно моргая слезящимися глазами. — Опекуемый хренов, куда только твой опекун смотрит… Богдан сказал: — Опекун все-таки хотел бы окончательно понять, о чем здесь у нас идет речь. Мы же знаем Димку сто лет. Он же выдумщик, артист, почему я должен ему верить? — Ну, знаешь! — сказал Матвей, ошеломленный и возмущенный одновременно.

192 — Нет уж, позволь! В прошлом году он устроил нам спектакль по поводу падения дойчемарки. В позапрош-лом году мы все, как идиоты… — Перестань, Благоносец. Не срамись, — Матвей, весь скривившись, налил себе водки. — Не знаешь — не берись и судить. Видел бы ты его этой ночью. — А что такого особенного произошло этой ночью? — Не хочу рассказывать. Он подыхает от страха, по-нимаешь? — Нет. Не понимаю. Где гарантия, что он не разыг-рывает перед нами очередной свой водевиль? Что я — Димку не знаю? Матвей на это ничего не сказал, а только скривился еще больше и выпил свою водку, не закусывая и даже как бы не заметив. — Я ему верю, — сказала Маришка. — Я тоже, — сказал Тенгиз, как бы нехотя. — Ты, Благоносец, по-моему, просто ищешь предло-га уклониться, — сказал Андрей-Страхоборец, вежливо улыбаясь. — Подчеркиваю: по-моему. Извини. Без обид, ладно? — Ладно, — сказал Богдан. — Ты же видишь, на что он похож… — Вижу. На переполненный нужник. — Ну, допустим. Но разве это не твоя работа? — Допустим. Наверное, я должен его осушить. Но — не буду. — Это — твои проблемы, — сказал Страхоборец, вежливо улыбаясь. — У нас — свободная страна… — Он одинок, как я не знаю кто, — сказал Матвей с проникновенностью, совсем ему не свойственной. — Он знаешь, что мне сказал? Представь, говорит, километ-ровый столб посреди степи. На одной табличке у не-го — одна тысяча тридцать пять кэмэ, а на другой — три тысячи сто сорок четыре. И я стою около этого столба. Один. …Что вы понимаете в настоящем одиночестве, по-думал Богдан с каким-то даже мрачным удовлетворе-нием. Сказал бы я вам, что такое настоящее одиночест-

193 во. Это когда никого не хочется видеть. Никогда. Но сказал он другое: — И за километраж ты тоже ручаешься? — И за километраж я ручаюсь тоже, — сказал Мат-вей вполне серьезно. Богдан решил не развивать эту тему. Хотя ему очень хотелось спрашивать и дальше. А помните (хотелось ему спросить), как он всех нас почти убедил, что появи-лась в Питере банда чистильщиков? Это он их так на-зывал — «чистильщики». То ли новая секта, то ли даже новые люди, зигзаг эволюции. Они, видите ли, очищали город от скверны, в первую очередь от лжецов: отлав-ливали их и драли ивовой лозой — церемониально, с приговором, в специальных тайных помещениях, на-девши белые маски. А лозу по старинным рецептам вы-держивали в уксусной эссенции… И ведь Юрка-Полиграф без малого поверил тогда, что еще год-другой, и останется он без работы… …А как он придумал и сообщал всем по большому секрету: в городе исчезают люди. Не первый год уже. И — в количествах. Их отправляют в будущее. По како-му-то странному, неудобопонятному принципу. А дело-то все в том, оказывается, что обнаружен летальный ген человечества, который распространяется как по-жар, и вот теперь пытаются спасти хоть кого-то, хоть немногих… Маришка, между прочим, поверила и сейчас же рванулась искать этих спасателей, чтобы похлопо-тать о своем детдоме… Ладно. Как хотите. Я и сам не уверен, что он сейчас разыгрывает с нами спектакль. Он выдумщик, конечно, но не Тальма, все-таки, Франсуа Жозеф, и даже не Смок-туновский, Иннокентий… И вообще меня от него тош-нит… В этот момент с потолка (или с люстры?) камнем упало нечто тяжелое, многоногое, живое — грянулось с костяным стуком о край сахарницы, отскочило, переку-вырнулось и понеслось стремительно по скатерти, су-масшедшим зигзагом, огибая бутылки, чашки и бокалы. Это был несомненно таракан — огромный, Богдану по-казалось — с кулак величиной, никогда он таких не ви-дел… черный, отсвечивающий красным, стремитель-

194 ный, он слаломным зигзагом промчался по столу и — словно ласточкой с берега — прыгнул на колени Вель-зевулу и тотчас же исчез, будто его никогда здесь и не было, будто это некое омерзительное видение шарах-нуло всех по глазам и тут же пропало без следа. Никто не успел испугаться по-настоящему, но все дружно и с шумом отшатнулись, а Маришка коротко взвизгнула и вместе со стулом стремительно отъехала к стене. «Мать-твою-наперекося!..», — произнес Тенгиз, вскакивая на ноги, грянул хор возмущенных голосов, в котором особо выделялся отчаянный вопль Маришки: «Убирайся, он по тебе ползает, брысь с глаз долой, что-бы я тебя никогда не видела!..», Вельзевул делал успо-каивающие жесты, рассылал обеими руками воздушные поцелуи, и даже сквозь повязку видно было, как само-довольно он ухмыляется, а когда вопли и проклятия поутихли, он зловеще пообещал: «Этот гад будет у меня кричать „капиви“…», но все были так злы и раздражены, что никто даже не спросил, что он этим хочет, собст-венно, сказать. Впрочем, и так все было ясно — по од-ной лишь интонации. Вельзевула заставили встать со стула, распахнуть куртку, расстегнуть рубаху, потрясти портками. Экс-тремисты требовали, чтобы он разделся догола. Пове-литель Мух помирал со смеху: «Да нет его здесь! Да он уже в подвале… Что он — дурак, что ли?». В разгар су-матохи раздался звонок в дверь, объявился Роберт, строгий и неулыбчивый, как и всегда, его усадили в единственное полукресло, налили водки, Маришка принесла из кухни парочку еще теплых бифштексов. Богдан смотрел, как обхаживают Лорда Винчестера, и старательно отгонял от себя тухлые мыслишки о «бли-зости к телу», а равно о свечении отраженным светом. Вздор все это. Боб — высокомерен без заносчивости и строг без жестокости. Вполне достойная личность на самом деле, да сэнсей и не стал бы держать около себя недостойного. И он почему-то вспомнил вдруг, как Тен-гиз сказал Роберту в сердцах: «Ты же у нас символ су-пер-гипер-благопристойности. Ты, блин, даже когда пистон ставишь, только о том и думаешь, как бы сохра-нить при этом максимально возможную благопристой-

195 ность…» Роберт тогда в ответ вполне благосклонно хмыкнул — видимо, нарисованная сценка показалась ему не столько обидной, сколько забавной. Нет-нет, он славный, наш Лорд Винчестер, только слегка пересу-шен… — Как там наш сэнсей? — спросил Богдан из вежли-вости. Кто-то же должен был это спросить. — Сэнсей в полном порядке, — лаконично ответст-вовал Роберт, поедая бифштекс. — Указания? Пожелания? — подключился уже осно-вательно поддавший Юра-Полиграф. — Приказы? — Вольно. Можете отдыхать. Роберт явно не собирался распространяться на эту тему, что, впрочем, не противоречило обыкновению. — Подлинная деликатность всегда незаметна, — прокомментировал ситуацию Андрей-Страхоборец и осведомился: — Тебе рассказать, о чем мы здесь дого-ворились? — Обязательно. Только — вкратце. — Еще бы. Разумеется, вкратце. Тенгиз, расскажи человеку. Тенгиз сказал: — Значит, так. Я предлагаю следующий вариант. Выборы в воскресенье. В воскресенье, прямо с утра Димка переселяется сюда, ко мне. Пусть поживет пока здесь, так мне будет спокойнее. В понедельник я выхо-жу на Аятоллу и имею с ним беседу. Далее будем дейст-вовать по обстоятельствам. Ты, Вельзевул, должен быть к этому времени полностью готов. Успеешь? (Вельзевул кивнул.) Хорошо. Есть у меня еще и запасной вариант, но сначала, Боб, скажи, в какой степени мы можем рас-считывать на сэнсея? — Ни в какой, — сказал Роберт, подбирая соус ко-рочкой. — То есть? Ты что — так с ним и не поговорил? — Нет. Я поговорил с ним. В последний раз — час назад. Мы не можем на него рассчитывать. — Но почему, блин? Что он тебе сказал? — Дословно? — Давай дословно.

196 — Он сказал: «Отличная штука — команда. Всегда есть возможность свалить вину на кого-нибудь друго-го». — Что это, блин, значит? — спросил оторопевший Тенгиз. — Это так называемое «Восьмое правило Фингей-ла». Если тебе от этого легче. — И все? — И все, — сказал Роберт-Винчестер и потянулся к остывшим уже гренкам на огромном фамильном блюде кузнецовского фарфора. — Слушай, Матвей, — продол-жил он без всякого перехода. — Давно тебя хотел спро-сить. Можно назвать Гёделевским утверждение «Все-ленную создал Бог»?.. Богдан не стал слушать дальше. Ему было неинте-ресно знать, является ли это утверждение Гёделевским, тем более что он смутно представлял себе, что это оз-начает — «Гёделевское», и был совершенно уверен, что Вселенную создал не Бог. Он поднялся, вылез из-за сто-ла и поманил за собою опекуемого Вову. Надо было ра-ботать. Он мало что умел делать в этой жизни, но то, что он умел, он делал лучше многих. Может быть, лучше всех. Он прошел в спальню. Вова грузно топал след в след, тяжело сопя, как ломовая лошадь. Однако в сопении этом уже слышался рабочий азарт: опекуемый предчув-ствовал работу, а работать он тоже любил. Хотя и мало что пока умел. Вадим лежал на боку, свесив руку до полу, зеленова-тое лицо его было смято подушкой, и весь он выглядел, как раздавленное животное. Сейчас это был просто бурдюк, наполненный отчаянием, бессилием и смрад-ным страхом. Но он же вполне здоров, возразил Вова. Это тебе только кажется, ответил Богдан. Он несчастен, а несчастье — это болезнь. Более того, это лоно всех бо-лезней на земле. Несчастье не лечится, возразил Вова. Оно проходит само собой, как дождь. Или не проходит, сказал Богдан. Или не проходит, согласился Вова. Но то-гда оно перестает быть несчастьем и становится обра-зом существования…

197 — Правильно поступает тот, — процитировал Бо-гдан, — кто относится к миру, словно к сновидению. Когда тебе снится кошмар, ты просыпаешься и гово-ришь себе, что это был всего лишь сон. Говорят, что наш мир ничем не отличается от такого сна. Однако Вова тоже читал «Книгу самурая». И тоже ценил ее. — Но с другой стороны, — возразил он немедлен-но, — даже чашка риса или чая должна браться в руки должным образом, без малейшей неряшливости и с со-хранением бдительности. Богдан усмехнулся и преподнес опекуемому свое любимое: — Не нужно быть все время настороже, — сказал он. — Нужно просто считать, что ты УЖЕ мертв. — Это правило не для нас, — сказал Вова, как бы обидевшись. — Это — для них. — Для нас тоже, Вова. Для нас тоже… Ладно. Присту-пим? — Попробуем, — сказал вдумчивый и осторожный Вова и присел перед Вадимом на корточки, оттопырив необъятный свой зад молодого дегенерата. Глава девятая ДЕКАБРЬ. СУББОТА Закрытый перелом — Он не музыкант! — нетерпеливо повторил сэнсей (в третий раз). — Он совсем не музыкант и никогда не станет музыкантом. — Но он же не расстается со скрипочкой! — настаи-вал папаня. — Мы купили ему скрипочку, и он прямо готов с ней спать… — С игрушечными машинками он ведь расстался со временем? И с железной дорогой, не так ли? — Но это же совсем другое дело! Тогда он был дитя.

198 — Он и сейчас дитя, — сказал сэнсей. — Не делайте из него взрослого. Если бы он был взрослый, я бы за не-го не взялся. — Но ведь педагог сказал, что у него абсолютный слух! — Господин Фираго, у меня тоже абсолютный слух. Но я не музыкант. Более того, у меня абсолютный нюх, но я не служебная собака. — Это совсем другое дело. — Вы читали мое заключение? — Конечно! Мы читали его как священное писание. — Вы поняли, что там написано? — Там написано… — Там написано, что мальчик по природе своей — по сути своей, понимаете? — по организации психики, по настрою души, по структуре подсознания — систе-матизатор. Он талантливый архивист, коллекционер, может быть, будущий Линней или Менделеев… А вы хо-тите сделать из него лабуха. Чтобы обслуживать второ-разрядные свадьбы. Или вообще пиликать с шапкой на полу — в переходах метрополитена. — Но согласитесь, Стэн Аркадьевич, если приложить усилия… Если бы вы все-таки взялись… — Усилия здесь ни при чем. Я не могу сделать хоро-шего музыканта из хорошего архивариуса! Я вообще никого и ни из чего не делаю. Черт возьми, я же объяс-нил вам с самого начала! Я только говорю: вот дорога, по которой ему лучше всего идти… — Если это потребует дополнительных занятий, мы готовы увеличить гонорар до необходимых… — Вы ни черта не понимаете, Фираго. Вы меня не слушаете. Сколько вам лет, сорок? — Сорок два. — Сделайте себе еще одного ребенка. Может быть, получится музыкант. А сейчас я занят. До свидания. Ро-берт, произведите расчет с господином Фираго. И он умчался, яростно крутя головой, растягивая на ходу ненавистный парадный галстук. Роберт сейчас же поднялся, руки по швам, — демонстрируя таким вот образом необходимое почтение. Не то чтобы так у них

199 было заведено, но на клиентов это должно было произ-водить — и производило — соответствующее впечат-ление. Вот и сейчас господин Фираго тоже судорожно подскочил на месте — круглый и розовым, как надутый шарик, — и даже сделал попытку поклониться в адрес стремительно удаляющегося мэтра. Господин Фираго был бизнесмен, а значит, уж на-верное не полный осел, — но он, видимо, просто никак не мог уразуметь, что есть вещи, которые невозможно купить. «Если приложить усилия. Если постараться. Ес-ли очень хорошо постараться и приложить все необхо-димые усилия…» — Вы думаете, мне его не переубедить? — озабо-ченно спросил он у Роберта. — Если, например, очень постараться? — Я бы вам не советовал, — отозвался Роберт, тоже озабоченно. Со всей доступной ему озабоченностью. — Можно перегнуть палку. Давайте лучше пока ограни-чимся уже достигнутым. А там видно будет. Это была безотказная проверенная идея. Главное — построить в воображении клиента перспективу, ос-тальное начнет совершаться как бы само собою. — То есть, вы думаете, через месяцок-другой?.. — Правильнее: через полгодика-год, — сказал Ро-берт, вынимая из принтера распечатку счета-договора. — Ну что ж… — перспектива обрисовалась, процесс пошел. — Наверное, вы правы. Я готов положиться на вашу компетентность. Вы известите меня, когда это по-требуется? — Мы еще не раз с вами увидимся, — пообещал Ро-берт. — Мы теперь в прочном контакте. Наверняка по-надобятся дополнительные консультации. И неодно-кратные. Так всегда бывает… Вот ваш счет. Как вам удобнее — чеком или наличными? Господину Фираго оказалось удобнее наличными. И почему-то — дойчемарками. При том, что аванс он вы-плачивал, помнится, английскими фунтами. Видимо, он что-то как-то таким вот образом выгадывал. Он, види-мо, был из тех, кто постоянно выгадывает четверть процента. Это был его модус операнди, плавно преобра-

200 зовавшийся уже в модус вивенди. Наверное, это способ-ствовало его процветанию. Наверное, он был богат. («Мерседес», мордастый шофер-охранник, бумажник, плотно набитый кредитными карточками и валютой). Но при всем при том он был все-таки еще и дурак. — Позвольте мне… — сказал он, протягивая Роберту радужную бумажку (кажется, двести марок). — В знак признательности… и с особой благодарностью… Роберт мельком глянул на бумажку и, поджав губы для значительности, стал смотреть господину Фираго в лицо, но не в глаза ему, а ниже, в румяные нервно шеве-лящиеся губы. Наступила минута острой неловкости, и длилась она секунд десять. — Все! Понял! — господин Фираго поднял руки (в одной бумажник, в другой — бумажка). — Намек понят и усвоен! Все деньги — из одного окошечка, правильно, разумно. Был бестактен. Забудем, договорились? Забудем? Роберт мысленно усмехнулся. Ну нет. — Договорились, — сказал он. И почувствовав в то-не своем некое невольное пренебрежение, высокомерие даже какое-то барское, поспешно добавил: — Нет про-блем. Дело житейское. И тут в лице господина Фираго, в румяном этом, глуповатом личике фарфорового поросенка, что-то не-уловимо изменилось, и сам он изменился весь, — как бы выпрямился и сделался даже выше ростом. Роберт, удивившись и насторожившись, приготовился уже вы-слушать горделивую тираду (в защиту незапятнанной чести и достоинства), но господин Фираго, напротив, понизил почему-то голос и спросил вдруг: — А мы с вами как, не мешаем маэстро? Не слишком здесь галдим? Словечко «галдим» в устах его прозвучало совер-шенно неожиданно и неуместно, да и сам вопрос пока-зался Роберту как бы из другой пьесы, словно Сальери-Смоктуновский заговорил вдруг в манере Юрия Нику-лина. — Не думаю, — сказал он озадаченно. — Не думаю, что он нас вообще слышит… Но орать при этом, разуме-ется, не следует, — добавил он на всякий случай.

201 — Ни боже мой. Наоборот. А как здесь у вас насчет «жучков»? — Каких жучков? Господин Фираго менялся на глазах. Куда девался розовый надувной шарик с поросячьими манерами? Перед Робертом стоял озабоченный и внимательный джентльмен, склонный, правда, к полноте, но при этом вполне элегантный и даже значительный. — Я, собственно, имею в виду записывающие уст-ройства, — пояснил он деловито. — Как тут у вас на-счет? — Не знаю, — сказал Роберт, от удивления рассер-дившись. — А в чем, собственно, дело? — А в том дело, что я хочу поговорить с вами сейчас о довольно интимных вещах. Можно? Или лучше не рисковать? У Роберта мелькнула было мысль, что с папаней случился приступ мании преследования пополам с ма-нией величия, однако господин Фираго эту мысль не-медленно развеял. — Вам большой привет от Германа Тихоновича, — сказал он, еще основательнее понизив голос и глядя Роберту прямо в глаза — зрачки в зрачки, совершенно так, как некогда делал это сам Герман Тихонович. И хо-тя Герман Тихонович в своей роли смотрелся безуслов-но гораздо более убедительно, но и у господина Фираго получалось тоже очень даже недурно. Так, подумал Роберт, почувствовавши неприятный холодок в подвздошье. Начинается. Квартал прошел, и ничего, оказывается, не кончилось. Эти не отпускают: рубль за вход, четвертной за выход… — Спасибо, — сказал он, стараясь, чтобы голос зву-чал по возможности ровно, но, видимо, то ли с голосом у него, то ли с лицом что-то сделалось не в порядке, по-тому что господин Фираго вдруг усмехнулся (не без тонкости) и продолжил: — Герман Тихонович просил меня узнать, как про-двигается ваша рукопись. Три месяца уже прошло, хо-роший срок, роман можно успеть написать.

202 — Я не романист, — сказал Роберт, с трудом побеж-дая в себе желание облизнуть губы. Сухие губы — клейким языком. Мерзость какая. — Само собой, — тут же согласился сотрудник Гер-мана Тихоновича, он же — в недавнем прошлом — па-паня. — Само собой, кто бы спорил. Но — все-таки? Это не я, это Герман Тихонович интересуется. Когда все-таки можно ждать обещанного? Тут, разумеется, напрашивалось «обещанного три года ждут», но это было бы слишком уж жалко, мелко и злобно. И беспомощно. — Я предпочел бы говорить на эти темы с самим Германом Тихоновичем, — сказал Роберт. — Понятное дело! Но раз уж я здесь, то как ему пе-редать? — Так и передайте, — сказал Роберт со всей воз-можной твердостью. — Слово в слово. — Господи, да вы не волнуйтесь! — воскликнул гос-подин Фираго. — Не хотите — не надо. Конечно, так и передам. Слово в слово. Что вы, в самом деле, Роберт Валентинович! Даже с лица спали, ей-богу. Работайте себе спокойно, мы не спешим. Никто вас не торопит. Главное, лишь бы дело делалось… Роберт не ответил, и господин Фираго тут же совсем отступился, заспешил, снова сделался папаней — оза-боченным и слегка дураковатым, стал прощаться, суе-тясь фарфоровым личиком. Роберт, держа каменное лицо, проводил его в прихожую, подал пальто, шарф, шляпу. Кейс. Господин Фираго пыхтя упаковался, спро-сил озабоченно: «Значит, вы полагаете, он меня еще вызовет?» и, не дожидаясь ответа, двинулся на выход, да так споро и энергично, что Роберт еле поспевал от-пирать перед ним двери. Попрощались у решетки. «Очень на вас рассчитываю, Роберт Валентинович, по моему делу. Если будет малейшая возможность, попы-тайтесь его подвигнуть, так сказать… Мальчик не рас-стается со скрипочкой…» Роберт кивал. Ему очень хоте-лось что-нибудь сказать напоследок (для передачи Герману Тихоновичу персонально), что-нибудь веское, значительное что-нибудь, но он не знал, что именно. В

203 голове у него вертелось только: «Подите прочь! Какое дело поэту мирному до вас?..» Это было бы и крепко, и веско, но абсолютно не соответствовало ситуации. По-этому он не сказал ничего. Он даже не попрощался. Потом он вернулся на рабочее место, извлек из ниж-него ящика стола папку с рукописью и бездумно пере-бросил несколько страниц. Попытался было читать, но тут же оказалось, что он ничего перед собою не видит, кроме поросячьего личика папани с внимательными глазами Германа Тихоновича. Сволочьё. А чего ты, соб-ственно, от них ожидал? Что оно все само собой потихо-нечку изноет и рассосется? Нет, миленок: рубль — вход, четвертной — выход. Но ведь я и рубля вам не платил, вы меня бесплатно к себе запустили. Професс-сионалы… Он вынул из папки последнюю страницу и перечитал примечания сэнсея. Четыре пункта. Хотя нет, строго говоря, три. «1. Иногда его схватывает позыв на низ (это называ-ется императивным позывом), он все бросает и мчится в сортир. 2. Когда питается — весь подбородок замас-лен. 3. Халат никогда у него не стирается, попахивает козлом. 4. Еще что-нибудь. Подумайте». Думал. Но ничего новенького так и не придумал. Противно было. И думать было противно, и придумы-вать. А, главное, непонятно было, зачем, елки-палки, все это понадобилось и для чего? «Не забывайте, что Ваше умение „помнить все без исключения“ должно быть им хорошо известно. Поэто-му обратите внимание на Ваши неудачные выражения типа „если не ошибаюсь“, „не помню точно, кто“, кото-рые в свете названного факта выглядят для внима-тельного читателя странновато и малоестественно…» Потом — еще полуабзац, перечеркнутый крест-накрест, но разобрать текст можно без особого труда:

204 «Не надо так много об обстоятельствах личной жиз-ни. Это бесполезно…» А ниже приписано: «А впрочем, пишите, как хотите». Собственной Его Императорского Величества рукой начертать соизволил… Зачем ему это надо? Зачем-то надо. Никакого представления не имею, зачем. А вот мне бы надо было сразу же отказаться. Наотрез. Без размышлений. Нет — и все разговоры. Что бы они мне сделали? За границу бы не выпустили? Так я туда и не рвусь, мне и здесь неплохо… Плевать я на вас хотел. Не прежние времена на дворе… Но порядки, похоже, ста-рые, подумал он с горечью. «Новый год, порядки ста-рые, холодной проволокой ржавою наш лагерь окру-жен, кругом глядят на нас глаза легавые, и сталь холод-ная блестит со всех сторон…» Ну-ну-ну, сказал он себе. Не до такой же степени, все-таки… Правильно, не до та-кой. Не смертельно, но зато — тошнит. Меня. А его? Не-ужели же его — не тошнит? Он поднялся и, на всякий случай ступая осторожно, чтобы не скрипеть и не шуршать, прошел по коридору. Спальня: дверь настежь, форточки настежь, шторы опущены, тихо, пусто. Гостиная: дверь настежь, тихо, темно, торшер выключен. Сам лежит на диване, в лю-бимой позе: газета поперек живота, горбатый длинный нос уставлен в потолок, один тапочек свалился на ко-вер. Спит. Глаза закрыты. — Что-то случилось? — тут же спросил сэнсей. Глаза у него, оказывается, были, наоборот, вполне открыты, просто смотрели с прищуром, но очень внимательно и с интересом. — Они опять на меня вышли, — сказал Роберт. Сэн-сей несколько секунд молчал, потом спросил (или объ-явил?): — Господин Фираго. — Да. Спрашивал, как идет работа над рукописью.

205 — То-то он меня доставал, как умел. Я еще подумал: что за осел нам попался, прости господи. А он просто хотел, чтобы я выкатился побыстрее… И что вы ему сказали? — Сказал, что не буду с ним разговаривать. Пусть начальство вызывает. Сэнсей с кряхтением поднялся и сел, нашаривая по-терянный тапочек. Газета съехала на пол, он не обратил на нее внимания. — А что это вы с ним так сурово, Робин? — А как было надо? — Ну, не знаю… Удовлетворили бы законное любо-пытство сотрудника компетентных органов. Рассказали бы, как идет работа: заканчиваю-де, как только, так сразу… Подневольный же человек, зачем его так уж су-рово отшивать. Роберт, сделав два шага, нагнулся, подобрал газету, сложил по возможности аккуратно и пристроил на журнальном столике среди бумаг. Потом он сказал: — Затошнило меня, сэнсей, вот и все. Сэнсей произнес (словно максиму процитировал): — Они знают о нас только то, что мы им сами гово-рим. Вот пусть и знают. То, что мы с вами им говорим. — А зачем им вообще что-нибудь о вас знать? — Работа у них такая. Сволочная. Но интересная! Скажете, нет? — Не знаю, — сказал Роберт. — И знать не хочу. Ме-ня от них тошнит. — Нормальная реакция нормального человека, — сказал сэнсей с одобрением. — Вы абсолютно здоровый и нормальный человек, Робин. С чем я вас и поздрав-ляю. — То есть вы по-прежнему настаиваете, чтобы я… — Настаиваю, Робин. Самым решительным образом. Это пойдет на пользу силам мира и прогресса. Вы уж мне поверьте. Было ясно, что он опять ничего толком не объяснит и не намекнет даже. И было ясно, как день, что у него есть цель, есть план, есть замысел. И придется ему спо-спешествовать. Раз уж вообще взялся на него работать.

206 — Что у нас сегодня на обед? — спросил сэнсей. — А что бы вы хотели? — Рыбный суп. И бутерброды из черного хлеба с ад-жикой. Роберт не удержался, расплылся в улыбке, как до-вольный младенец. — Жутко вредно! — А наплевать. Все вредно. Поправьте меня, если я ошибаюсь: «Все, что есть приятного в жизни…» — «Все, что есть хорошего в жизни, либо аморально, либо незаконно, либо ведет к ожирению». Первый по-стулат Пардо. Ладно, убедили. Будет вам рыбный суп с черным хлебом с аджикой. — С хлебом с маслом и с аджикой! — С маслом и с аджикой. Сэнсей удовлетворенно вздохнул, снова лег на-взничь и сложил ладони на груди. — Замечательно, — сказал он. — Тогда я еще пого-ризонталю. После обеда сон — серебро, а до обеда — золото! Роберт не стал спорить. Он вернулся к себе, на рабо-чее место, и сейчас же позвонили в дверь. Никому не было назначено на это время, и Роберт, заранее насу-пившись, пошел смотреть, кто там еще пожаловал. Ока-зывается, пожаловал несчастный Вадим Резалтинг-Форс, уже вполне протрезвевший, но — в своей штопа-ной серой штормовке, в кепчонке своей кожаной — по-хожий не то на бомжа, не то на студента-пропойцу, — замерзший, скукоженный, красноносый и мокрый. — Я — к сэнсею, — объявил он прямо с порога в от-вет на изумленно-неприветливый взгляд Роберта. — Сэнсей занят. Он словно ждал этого. — Ну я тогда просто с тобой посижу. Можно? Или ты тоже занят? И такая жалкая готовность принять самое худшее, такая раздавленная гордыня, такая безнадежность по-полам с жалобной заносчивостью прозвучали в этом вопросе, что Роберт, сам того не желая, посторонился и пропустил его в дом.

207 В прихожей он велел ему раздеться, повесить штор-мовку на плечики, велел кеды отсырелые снять и на-деть гостевые тапочки, завел в туалетную, дал поло-тенце — вытереть морду. Вадим подчинялся беспреко-словно и даже с готовностью, и Роберт подумал, что давно уже не видел такого Вадима: тихого, покорного, послушного. Видимо, вчерашнее «очищение подпро-странства души» сделало свое светлое дело. Сначала он хотел отвести его в дежурку, а потом ре-шил, что это будет слишком близко к сэнсею, и выбрал кухню. Тем более, что скоро все равно надо будет гото-вить обед. На кухне Вадим, как благовоспитанный мальчик, уселся на табуретку — ладошки под себя, — и они пого-ворили. Вполне светски. — Чайку заварить? — Чай-кю? — Да, чайкю. Заварить? — А какой у тебя? — «Крепкий». — Ну, уж я надеюсь, что не жидкий… — Да нет. Называется так: чай «Императорский. Крепкий». Вадим задумчиво спел: — «Чай „Великий Тигр“ каждый выпить рад»… — Понятно. Может, кофей-кю? — «Кофе пить будем и державу подымем!..» — Хм. Ты сегодня в хорошей форме. Может, водоч-ки? — Нет, — сказал Вадим решительно. — Хватит с ме-ня. Тем более, я теперь человек внутренне чистый. За-чищенный, так сказать. Кстати, ты видел, как он это де-лает? — Богдан? Нет. Не видел никогда. А что? — Так. Интересно было бы посмотреть. «Зачистка», как никак, не хрен собачий. «Зачищение подпростран-ства». — Не знаю, не видел, — повторил Роберт. — Знаю, что он ушел к тебе со своим воспитуемым, с Вовой с

208 этим, а потом через полчаса вышел, очень мрачный, и сказал: «Все, хватит с него, засранца…» То есть — с тебя. — А Вова что сказал? — А Вова не сказал ничего. У Вовы был такой вид, будто он вообще смутно представляет, где он находится и который на дворе год. — Сильная штука — эта зачистка, — сказал Ва-дим. — Я ничего не помню. А проснулся — будто это не я. Будто выздоровел от какой-то застарелой пакости… Представляешь? — Нет. Вадим покивал, глядя мимо Роберта в окно. — Будто совсем новый человек, причем даже мало-знакомый. Мощная штучка — наш Богдаша. А я, надо признаться, никогда в него по-настоящему не верил. Думал, все это так, залепуха. Для старух… — Он помол-чал. — Впрочем, в любом случае все это ненадолго. Увы. Роберт не захотел уточнять. Да он и сам знал, что ненадолго. — А Матвей где? — спросил он. Просто так спросил. Чтобы переменить тему. — Я от него улизнул. — Правда? А я думал, он внизу, у себя в машине си-дит. — Он наверняка сидит где-нибудь у себя в машине, но вряд ли внизу… А зачем он тебе? — Да так. Поговорить хотел. — А ты поговори со мной, — предложил Вадим. С самым серьезным видом. (О чем? — сейчас же захотелось Роберту спросить. О чем нам с тобой сейчас разговаривать? Жаловаться друг другу, какие мы несчастные — полураздавленные жертвы рэкетиров?..) — А что ты в этом смыслишь? — сказал Роберт вме-сто этого. — В чем? — «Вселенную создал Бог» — это Гёделевское ут-верждение или нет? — Что значит — Гёделевское?

209 — Ну такое, которое нельзя ни доказать, ни опро-вергнуть. Вадим посмотрел, искрививши рот, а потом пробор-мотал: — Мне бы твои заботы. И тогда Роберт вдруг решился. Какого черта? Пусть знает. Он же до сих пор надеется на что-то, приперся вот — унижаться… — Ты зря сюда приперся, — сказал он. — Сэнсей не станет нам помогать, причем по двум даже причинам. Во-первых, он явно хочет, чтобы мы сами решили эту твою проблему. Без него. — Понятно. А во-вторых? — А во-вторых, Аятолла его клиент. — Врешь, — сказал Вадим, и глаза у него снова сде-лались вчерашние — глаза неудачливой нищенки, только трезвой. — К сожалению, нет. Не вру. Так что придется тебе рассчитывать только на себя. Теперь Вадим смотрел на него с внезапным удивле-нием. — Слушай, ты — жестокий человек. Почему? Или ты меня за что-нибудь не любишь? — Да ничего подобного, — сказал Роберт нервно. — Просто мне надоело смотреть, как ты мыкаешься без всякого толку. Не поможет тебе никто, забудь. Мы — не способны, а он — не захочет. — Ну, спасибо, — сказал Вадим медленно. — Утешил товарища. Спасибо тебе, родной мой и дорогой… Роберт не стал дальше разговаривать. Он повернул-ся к Вадиму спиной и выдвинул (с грохотом) овощной ящик. Выбрал четыре картофелины покрупнее, бросил их (с грохотом) в мойку. Потянулся за ножом. На душе было погано, словно он сделал какую-то ненужную и совсем бесполезную пакость. Хотя на самом-то деле давно уже надо было ему сказать все, как оно есть. Правду. Горько-соленую. Правда вообще — штука мало-аппетитная, а иногда и вовсе несъедобная… Вот пусть он и переваривает эту свою горько-соленую, несъедоб-

210 ную. Тут уж ничего не поделаешь — ему теперь все рав-но с этим жить… И тут он вдруг обнаружил, что за спиной у него сде-лалось как-то необычайно тихо. Словно там никого больше не было. Словно Вадим (совершенно бесшумно) встал вдруг и ушел. Исчез. Испарился. Он быстро погля-дел через плечо. Вадим сидел в прежней позе (ладошки под задницей), только голову втянул в плечи и нахох-лился как больной воробей. Глаза у него были широко открыты, но, похоже, он ничего перед собою не видел. — Эй, — тихонько позвал его Роберт. — Эге ж… — так же тихонько откликнулся Вадим. — Ты чего это? — А что? — выражение Вадимова лица отнюдь не переменилось. Он разговаривал словно во сне. — Тебе плохо, что ли? — Нет, — сказал Вадим. — Мне хорошо. — Он вдруг улыбнулся, и это выглядело странно и даже страшнова-то, словно улыбнулся неживой предмет. — Рожа исчез-ла! — объявил он вдруг. — Какая рожа? — Красная, — сказал Вадим, по-прежнему словно во сне. — Генеральская. С усами. Роберт схватил ближайший чистый стакан, быстро плеснул туда минералки и сунул Вадиму под нос. Тот отшатнулся. — Перестань! — сказал он возмущенно, высвободил из-под себя руку и с досадой отстранил стакан покрас-невшей ладошкой. — Со мной все нормально. Ты не по-нимаешь: рожа исчезла. Полгода она передо мной мая-чила, как приклеенная, днем и ночью, а сейчас я погля-дел — а ее нет! — А что есть? — спросил Роберт на всякий случай. — Ничего нет. Пусто… — он вдруг отобрал у Роберта стакан и жадно выхлебал его до дна. — Ф-фу, даже в пот ударило. Надо же… Он хотел еще что-то добавить и даже рот уже рас-крыл, но говорить не стал, а вместо этого резко повер-нул голову — ухом вперед — к двери в коридор, и тогда Роберт тоже услышал приближающиеся оттуда тяже-

211 лые шаги и шаркающие щелчки шлепанцев по паркету. Как мой Кот-Федор, подумал он. Надо будет записать в донесение: «Он может двигаться бесшумно, как сквоз-няк, а иногда шумит и топает, словно горожанин в ле-су…» Кот-Федор. Тот тоже умеет, при желании, изобра-зить лошадь: топ-топ-топ-топ… Сэнсей появился в дверях, благостный, домашний, в пижаме. — А, — сказал он, улыбаясь. — Вадим Данилыч! Лично! Рад вас приветствовать у наших пенатов. Обе-дать будете? Вадим поднялся, но сделал это как-то странно, с паузой — словно сначала подниматься не хотел вовсе, а потом раздумал и, так уж и быть, поднялся. И говорить ничего не стал в ответ на приветствие, только покло-нился… И не поклонился даже — кивнул коротко, как кивают при случайной встрече нежелательному зна-комцу. Сэнсей сказал: — Что-нибудь неладно? Что именно? — Будто вы не знаете! — возразил Вадим. Дерзко. И даже ладони засунул в карманы джинсов, но сейчас же вынул их обратно. — Я к вам два месяца пробиваюсь. Легче к президенту попасть на прием. Сэнсей перестал благодушно улыбаться. — Да. К президенту легче. Но ведь вы пробились? Слушаю вас. — Да чего уж теперь слушать, — продолжал дерзить Вадим. — Поздно уже! — Вот как? Поздно? — Поздно. — То есть я — могу быть свободен? — Да ради бога! Вы же всегда свободны. У кого сила, у того и свобода. — Благодарю вас, — сказал сэнсей кротко, и это бы-ла жутковатая кротость. Ледяная. От этой кротости мо-роз шел по коже. По крайней мере, у Роберта. А этот ду-рак молодой словно не видел ничего и не слышал: руки судорожно по швам, кулачишки сжаты, большие паль-цы по-детски оттопырены — сейчас ляпнет что-нибудь такое, что его тут же и выдворят. Как Ядозуба в свое

212 время выдворили — разом и навсегда. Роберт с лязгом уронил в мойку самый большой (разделочный) нож, но это ни черта не помогло. Истерика уже накатила. — А это уж как вам будет угодно!.. — выкрикивал Вадим в запале, не видя ничего и не слыша. — Вы ведь всегда в стороне!.. И при этом всегда правы, правильно? Мы ведь при вас только кормимся… вы нас прикорми-ли, видите ли, и мы при вас теперь состоим… (Что за чушь несет этот оборзевший кретин? Что он имеет в виду и каким местом думает?..) — …А вы — на горе! Вы всегда на горе! Со скукой на-блюдаете коловращение жизни. Мы тут все коловраща-емся, как проклятые, а вы изволите наблюдать!.. — …А мы ведь — голые, мы без шкуры даже, с нас шкуру это самое коловращение содрало. Ничего! Поко-ловращаемся и новую нарастим! Так ведь, по-вашему?.. Боги молчат, — значит, не возражают. Ведь искусство есть всегда беспощадный отбор озарений… — …А вы знаете, каково это, когда тебя отбирают? Когда ты один-одинешенек, и никто тебе не поможет — ни друзья, ни родственники, ни учитель, на которого надеешься, как на самое последнее?.. — Знаю, — серьезно сказал сэнсей, и Вадим замол-чал и только всхлипнул, словно бы от отчаяния. — «Иди один и исцеляй слепых, — процитировал сэнсей (вполне серьезно, совсем без иронии, которая оказалась бы здесь вполне уместна), — чтобы узнать в тяжелый час сомненья учеников злорадное глумленье и равнодушие толпы…» Вадим молчал, но кулаки его вдруг разжались, и ру-ки повисли свободно. — Пойдемте, Вадим, — сказал ему сэнсей. — Я вас понял, но надо все это обсудить спокойно. По возмож-ности не стоя, а сидя… Мы не очень надолго, — сказал он Роберту. — На полчасика. Извините. И они ушли, оба: сэнсей, легкий как одуванчик, а Ва-дим следом за ним, — уже ссутулившись, уже покор-но, — вялый, словно сдувшийся воздушный шарик. Связь с кабинетом была включена, можно было повер-нуть верньер и услышать, о чем они там говорят, но Ро-

213 берт не стал этого делать. Воображение у него всегда было жиже памяти, и представлял он себе только, как Вадим валяется в ногах, просит прощения за грубости и дерзости и умоляет помочь, а сэнсей сидит над ним словно Будда и изрекает свои коаны. Чтобы уничто-жить эту малопривлекательную картинку, он ожесто-ченно принялся за картошку, потом за морковку, а по-том стал вскрывать консервы с горбушей в собствен-ном соку. Картинка исчезала, снова появлялась, снова затуманивалась, никак от нее не удавалось избавиться, а потом вдруг включилась громкая связь, и сэнсей ска-зал: — Вадим уходит. Проводите его, пожалуйста, Робин. Он уменьшил газ под кастрюлькой и пошел прово-жать. Вадим уже натягивал серые свои отсырелые кеды, упершись задом в стену, лицо у него от неудобной позы было красное, он пыхтел, но не выглядел ни жалким, ни убитым. Более того — он выглядел довольным. И слава богу. К черту подробности! Жертв и разрушений нет — о чем еще может в этом мире мечтать мирный обыва-тель, не претендующий на управление историческими процессами?.. И все-таки он не удержался. — Ну? Поговорили? — Если можно так выразиться, — отвечал Вадим, с трудом разбираясь, где у штормовки зад, где перед, — И что он тебе сказал? — Напоследок? — Давай — напоследок. — «Ты обрел мой костный мозг». — Понятно. А перед этим было объявлено: «Время настало. Почему бы тебе не сказать, чего ты достиг?». — Да, что-то в этом роде. Только он никому не гово-рит «ты». Даже мне. — Это не он. Это Бодхидхарма. Мы последнее время увлекаемся дзэн буддизмом. — Да, как и вся страна побежденного социализма… Они уже стояли у решетки, и Роберт гремел ключа-ми, отпирая калитку. Когда калитка отворилась, он процитировал:

214 — «Наконец дошла очередь до Хуй-кэ. Он почти-тельно поклонился и молча застыл. Учитель сказал: „Ты обрел мой костный мозг“…» Ты тоже почтительно по-клонился и молча застыл? — Нет, — сказал Вадим, — нажимая кнопку лиф-та. — Я сказал ему, что рожа исчезла. — И что же это означает? — Что я повернул ее. Трубу большого диаметра. Он откровенно сиял. Он был горд. Роберт признался: — Ни хрена не понимаю. Но я рад за тебя, Хуй-кэ. Рад, что у тебя, наконец, захорошело, Хуй-кэ. — Не выражайся! — сказал Вадим и шагнул в каби-ну. * * * …Пока он шел к станции метро «Московская», пока шарил по карманам, наскребая на билет (все деньги ку-да-то вдруг провалились, в какое-то совсем уж неза-помнившееся «никуда»), пока спускался по эскалатору (бегом, как в далеком детстве, с риском для себя и ок-ружающих, под тревожные возгласы и окликания за-беспокоившейся дежурной внизу), пока ждал поезда в мокрой толпе и пока ехал, стиснутый мокрой толпой в позе смирно-руки-по-швам, — все это время он застав-лял себя не думать и все равно думал: «Как? как я это сделал? или оно сделалось само? или ничего не сдела-лось, а я просто с ума съезжаю от страха?..» Почему-то ему было ясно, что искать понимания: «как?» — не на-до. Это неполезно. Это даже опасно. Кто-то предупредил меня об этом еще раньше. Кто-то из наших… Кто? Пра-вильно, давай лучше вспоминать: кто это был такой, умненький-разумненький Буратино, кто сказал мне: «Брось, не мучайся, это либо произойдет само собой, либо не произойдет совсем…» Никак не вспоминалось, кто это был, хотя сохранились в памяти и интонация, и уверенный взгляд: «…а тогда мы тебя прикроем». За по-следний душный и тошный месяц много было сказано уверенных слов и сделано самоуверенных утвержде-ний, но запомнился почему-то только один этот разго-вор — может быть, потому, что ему предлагалось ниче-

215 го не делать, а только спокойненько плыть по течению. В сторону Стикса… Перед родной парадной, под самым оранжевым фо-нарем, стояла знакомая «копейка», грязная словно му-сорный контейнер. И из нее уже торопливо выкарабки-вался возмущенно глядящий Матвей, и вот уже знаме-нитый возмущенно-недоуменный вопрос прозвучал: — Ты где был!? — Пиво пил, — ответил Вадим немедленно и сам же засмеялся — так ловко все это получилось, но тут ему стало не до смеха: Матвей, оказывается, не просто так здесь стоял, его поджидая, он рвался к нему в дом, он хотел присутствовать, охранять, наблюдать и вообще держать ситуацию под контролем. Не надо под контролем, попытался втолковать ему Вадим. Все уже устроилось. Все о'кей… «Но позволь! Мы же договорились… Тенгиз же ясно сказал!..» Да, в ин-тимные отношения я вступал с твоим Тенгизом! Не на-до вам меня больше охранять, можете вы это понять?.. «Как это так-не надо?..» А так: вольно, р-р-разойдись! Нет, Матвей этого понять не мог. Он, потерявши Вадима из виду, полдня мотался по улицам, чуть ли не в морги уже звонил, переполошил всех знакомых, побывал в двенадцати злачных местах и местечках, а потом еще торчал добрый час здесь, под фонарем, ожидая неведо-мо чего… Не мог он теперь поверить, что все труды его пропали напрасно. — Дурак, — сказал ему наконец Вадим. — Можешь ты хотя бы понять, что ко мне женщина должна прийти сейчас? На хрен ты нам с ней нужен, спрашивается? — Какая еще женщина? — спросил подозрительный Матвей. — Людмилка. Помнишь Людмилку? Манекенщицу? — Помню Людмилку, — признался Матвей, все еще пребывая в тисках страшных подозрений, но уже зна-чительно помягчев. — Я ей еле дозвонился, договорились на сейчас, не-ужели не понятно? — Что-то ты не очень сейчас похож на Дон Жуана, — сказал Матвей, сверля его прокурорским глазом.

216 — Это почему еще? На что ты намекаешь? Очень да-же похож. И не порти мне удовольствие, пожалуйста. Вали отседова. В конце концов удалось отвязаться. Вадим взбежал по лестнице, отпер дверь в квартиру и — остолбенел на пороге. Он совсем забыл, что вытворял здесь двое суток назад, и на мгновение в панике вообразил, что это ОНИ побывали тут, — мстительные и злобные, как гарпии, подлые и беспощадные. Паника была внезапна и со-крушительна, словно взорвалось что-то у него внутри, он чуть не упал — ноги подкосились, но тут же очухался и все вспомнил. Прошел в комнату, поднял и поставил (среди хаоса и мусора) перекосившийся торшер (мамин любимый), огляделся, осторожно ступая по разбросан-ному, прошел к окну, выглянул сквозь задернутые тю-левые занавески. Матвей отнюдь не уехал, он все еще стоял возле сво-ей мусоровозки — задрав голову, глядел на его окна. Этот не уедет, нет. Этот не уедет никогда. Он будет тер-пеливо ждать, чтобы проверить: прибудет ли названная Людмилка, когда прибудет, одна ли, на какое время?.. Урюк под контролем… Он огляделся, нашел телефонный шнур, проследо-вал вдоль него до аппарата, погребенного под старыми журналами «Знание — сила» вперемешку с папками с рукописями, набрал номер. (Телефон — на удивле-ние — работал.) Людмилкин хриповатый голосок про-изнес высокомерно: «Вы разговариваете с автоответ-чиком. Оставьте сообщение после короткого сигнала». Короткий сигнал прозвучал, но Вадим не стал остав-лять никакого сообщения. Да подите вы все в жопу! Он шваркнул трубкой по аппарату, поднялся с корточек и еще раз огляделся. Жуть! Срам! Мерзость запустения!.. Ненавижу… Он был по натуре своей аккуратист и тер-петь не мог любого беспорядка. Может быть, именно поэтому, напившись и потеряв человеческий облик, он всегда такой отвратительный беспорядок учинял. По принципу доктора Джекила, он же — мистер Хайд… Спасибо, что хоть полы не заблевал в расстройстве чувств при потере личности…

217 Добрый час он старательно, скрупулезно и даже с неким сладострастием убирал авгиеву конюшню, Мат-вей внизу, видимо, утомившись ждать (а также, видимо, вспомнив о наличии второго входа на лестницу — со двора), уехал наконец. Когда Вадим покончил с разбро-санными журналами, поднял и поставил на место книжную стенку, Матвей позвонил и осведомился, как он там. На вершине блаженства, ответил Вадим. «Точ-но?» — «Абсолютно». — «Имей в виду, — сказал Мат-вей, — я все время дома и машина под парами. Если что — так сразу!..» — «А как Тенгиз?» — «Он тоже под парами», — сказал Матвей. «Спасибо, ребята, но, ей-богу, ничего больше не надо, — сказал Вадим. — Все устроилось». «Как?» — спросил Матвей. «Само со-бой», — ответил Вадим. «Но если все само собой уст-роилось — еще чудесней!» — процитировал Матвей и повесил трубку. Тут Вадим спохватился и позвонил к тетке в На-клажную. Мама подошла, и они поговорили. У мамы все было в порядке, слава богу, только ангина пока еще не прошла, а в остальном все в порядке. И у Вадима все было в порядке. Во всем мире стоял сплошной, беспро-светный и полный порядок, оставалось только пере-двинуть на место диван, уехавший на середину комна-ты, и расставить по местам рассыпавшиеся книги, усти-лающие пол, как пестрая стая мертвых птиц… И в этот момент Вадим вспомнил. Вспомнил, кто го-ворил ему: не трепыхайся и не напрягайся, все про-изойдет самой собой или не произойдет совсем. Это же, конечно, Андрей Белюнин ему сказал. Страхоборец. В первый же раз, когда он, весь трясясь и в отчаянии, прибежал к нему жаловаться и просить защиты. «Не унижай себя надеждой. Все произойдет самой собой или не произойдет совсем. Просто считай, что ты уже мертв, и тогда никто и ничего с тобой сделать не сможет…» Он вспомнил это, и ему снова стало страшно, как и тогда, хотя теперь, казалось бы, бояться было уже нечего. Длинное породистое лицо брезгливо глядело на него с того конца тоннеля, освещенное почему-то только сле-ва — золотистым ровным светом. Да ведь я еще вдоба-вок и богат теперь, подумал он вдруг. Но сразу же ото-

218 гнал от себя эту мысль как преждевременную и пото-му — опасную. * * * ..А в это самое время Андрей Юрьевич Белюнин (по прозвищу Страхоборец) сидел на кухне своего приятеля Сережи Вагеля, известного (среди драбантов) также под кличкой «Эль-де-през». Неспешно обменивались ней-тральными репликами (главным образом насчет хок-кея), сосали пиво из длинных холодных банок и наблю-дали искоса за действиями малолетнего сынишки Эль-де-преза, сидящего тут же на собственном стуле за та-релкой еды. Сынишка сражался со своим ужином. Дис-позиция была такая: в левой руке он держал большой однажды надкусанный ломоть хлеба, в правой — вилку с насаженной на нее четвертинкой котлеты, и еще пол-котлеты вместе с горкой картофельного пюре неаппе-титно стыло в тарелке. Кроме того, приблизительно четверть котлеты и некоторое количество хлеба попо-лам с пюре находилось у него за щекой, отчего мило-видное, черноглазое (в мамочку) личико выглядело бо-лезненно асимметричным. Мама со старшенькой в данный момент плавали в бассейне, а папа Эль-де-през старательно и бездарно исполнял строгий наказ: «изжарить котлеты, разогреть пюре, накормить Существо, дать ему столовую ложку пертуссину, и в восемь часов — спать». Однако существо кормиться не желало. У существа вообще никогда не бывало аппетита, а уж если кормлением занимался па-паня, процедура приема пищи превращалась в котлето-махию и в сущий цирк. — Жу-уй! — в очередной раз не вытерпев, распоря-дился Эль-де-през нарочито занудным голосом. — Жуй и глотай. Горе луковое. Луковое Горе совершило несколько торопливых движений челюстями, ничего не проглотило и снова за-стыло в неподвижности, почти уже трагической. — Не желает, — объяснил Эль-де-през. — Не желает, и все тут. В отказе стоит. — А может быть — пусть? — осторожно предполо-жил Андрей, понизив на всякий случай голос.

219 — То есть как это — пусть? А кто жрать за него бу-дет? — Проголодается — сам попросит. — Что ты в этом понимаешь? — сказал Эль-де-през с усталым пренебрежением. — Папаня аховый… Андрей плотно зажмурил глаза и поднял обе руки (ладонями вперед) в знак того, что молчит, сдается и вообще заткнулся навсегда, а Эль-де-през произнес ре-шительно, адресуясь уже не к нему: — Значит, так. Прожевать и проглотить то, что за щекой! Потом — доесть что на вилке, половину пюре, и я тебя отпускаю. Договорились? Горе Луковое быстро-быстро закивало и сейчас же принялось жевать — образцово-показательно, всем те-лом: даже зубами прищелкивая по ходу дела, даже на стуле подпрыгивая и усиленно размахивая вилкой с куском котлеты. (Может быть, в надежде, что кусок слетит на пол, и проблема решится тогда как бы сама собою?) — Пива еще хочешь? — спросил у Андрея опытный отец, поднимаясь к холодильнику. — Есть «Туборг», между прочим. — Спасибо, мне достаточно. — Ухты, какие мы твердокаменные! — А знаешь, как товарищ Сталин товарища Молото-ва называл? — Знаю: твердокаменный ленинец. — Угу. Почти. Он называл его «каменная задница». — Ну да? И что — с осуждением? Или — одобри-тельно? — Скорее, одобрительно. — Вот странная вещь, — заметил Эль-де-през глу-бокомысленно. — Кого ни послушаешь, у всех товарищ Сталин всегда в хорошем настроении, добрый и шутит… — Это называется «селекция наблюдений», — объ-яснил Андрей. — Просто те, кто видел его в плохом на-строении, не выжили, и их рассказов история нам не со-хранила. — Может быть, — согласился Эль-де-през. — А мо-жет быть, он и в самом деле был неплохой мужик? А?

220 — Вроде твоего хозяина? — Ты кого имеешь в виду? — спросил Эл-де-през, сразу же профессионально насторожившись (словно кто-то в толпе сунул вдруг руку во внутренний карман пиджака). — Что значит — «кого»? У тебя так много хозяев? — А-а-а… Нет, мой хозяин в порядке. Грех жаловать-ся. Печальный человек с длинными волосами. Андрей посмотрел на него с удивлением. — Да ты поэт! Как сказано, однако: «Печальный че-ловек с длинными волосами!». — Да это не я сказал, вообще. — А кто? — Неважно. Тут Андрей поймал на себе внимательный взгляд черноглазого Существа, и хотел было подмигнуть ему ободряюще… или скорчить какую-нибудь гримасу по-смешнее… или хотя бы губы свои сочувственно этак поджать… Но — не решился. Поостерегся. Дети его не-долюбливали, и он это знал. Что-то в нем их настора-живало: они старались не разговаривать с ним, уклоня-лись от игр и не принимали его шуток. Это его огорча-ло, но не так уж чтобы слишком. Неприятно, конечно, когда такой вот симпатяга глядит неприязненно и с опаской, но бывают ведь ситуации и похуже, не так ли?.. Например, когда на тебя неприязненно смотрит какой-нибудь дьяволоподобный питбуль. — Значит, так, — решительно объявил папа Сережа, перехвативший этот обмен взглядами, но понявший его совершенно неправильно. — Будем все-таки лопать или будем в гляделки с дядей Андреем играть? — Соку хочу, — объявило Луковое Горе, уклоняясь от прямого ответа на поставленный вопрос. — Так. Желание законное. Подливаю соку. Пей. Но после — немедленно глотай то, что у тебя за щекой, и, черт с тобой, давай сюда эту котлету, и хлеб можешь ос-тавить, положи на тарелку, я все уберу, только вот этот кусок котлеты доешь… который на вилке. Договори-лись, нет?

221 Это было похоже на полную и безоговорочную ка-питуляцию, каковой оно, по сути, и было. Андрей вели-кодушно пропустил разгром опытного и умелого папы Сережи мимо внимания и спросил: — Ну, хорошо. «Печальный рыцарь с длинными во-лосами». А поподробнее? — «Печальный человек». Цитируешь, так цитируй. — Виноват… «Человек». И что он, спрашивается, за человек? О нем же легенды ходят. Это все правда? — Смотря что именно. — Что он из людей делает овечек, например. — Это как? — Приходит к нему человек, — объяснил Андрей. — Мафиозо какой-нибудь. Людоед. А выходит — смирный, как овечка. Вегетарианец. Эль-де-през покачал головой. — Первый раз слышу. — Что у него квартира — Эрмитаж пополам с Лув-ром. Сплошь увешана старинным оружием, латами там разнообразными, ятаганами… — Не знаю. Дома у него никогда не был. — А ты его вообще — видел когда-нибудь? — спро-сил Андрей мягко. Эль-де-през только фыркнул с презрением, потом поднялся и, не говоря ни слова, вышел вдруг из кух-ни — неестественно бесшумный и легкий при такой-то массе. Андрей посмотрел на Горе Луковое и — не удер-жался все-таки — скорчил ему рожу в том смысле, что такие вот дела, друг мой, — какой у тебя папаня, оказы-вается, нервный и легковозбудимый… Впрочем, кон-такта никакого не получилось: парнишка отвел глаза в сторону и даже откусил от остатков котлеты, чтобы только не общаться с неприятным дядей. (Правая щека у него сразу сделалась еще больше.) Эль-де-през вернулся (так же внезапно и так же бесшумно) и сунул Андрею под нос цветную фотогра-фию неописуемой красоты: лето, зелень, роскошный белый лимузин аномальной длины, и какие-то люди рядом — стоят у распахнутых дверец.

222 — Это кто, по-твоему? — спросил Эль-де-през с не-выразимым презрением. — Ты. — А это? — Не знаю. — Он. Между прочим, заметь: рядышком. Вась-вась. — Понял. Сражен. Сдаюсь. …А ведь и в самом деле: «печальный человек с длинными волосами». Бледное, слегка одутловатое ли-цо, уголки губ опущены, глаза чуть прищурены от солнца (в руках — темные очки). Все вокруг улыбаются, зубы напоказ, а он — нет. Ему — грустно. Или, может быть, скучно. Какой-то он… несовременный! Вот точное слово: несовременный. Несовременная одежда — по-держанная и мешком. Несовременное лицо… Выраже-ние лица несовременное… И эта общая печальная рас-слабленность… — А женщина кто? — Супруга. Алена Григорьевна. — Красивая. — Ну дак! — Краси-ивая… — повторил Андрей. — И дети есть? — Есть. Сынишка. Алик. Это он нас как раз и фото-графирует. — А вот это кто, с тросточкой? Эль-де-през протянул руку и отобрал у него фото-графию. — Много будешь знать, знаешь что будет? — Гос-с-с… Подумаешь, тайны! Подожди, а что там у тебя написано? Покажи! Эль-де-през показал, и с удовольствием. На обороте четким детским почерком написано было (фломасте-ром): «Эль-де-презу — с благодарностью за все». И ви-тиеватая неразборчивая подпись. И дата: июль прошло-го года. Числа нет. Наверное потому, что снималось в один день, а надписывалось — в другой. — А почему его зовут Аятолла?

223 — Его зовут Хан Автандилович, — резко сказал Эль-де-през. — Или господин Хусаинов. А ты не повторяй глупостей. Андрей молча смотрел на него: какой он огромный, черный, грозный и праведно встопорщенный. Потом сказал: — Кайлас помнишь? — Ну, — ответил Эль-де-през, сразу же помягчев и сделавшись Серегой, Сержем, Серым, Щербатым. — Черная гора. Долина Смерти. Титапури… — «Оби-тель голодного черта»… — Сережа уже больше не сер-дился, взгляд его сделался задумчив. — Если бы я тогда самого господа бога назвал ая-толлой, разве ты на меня обиделся бы?.. — Ну, я вообще-то неверующий… — Эль-де-през от внезапных воспоминаний совсем смягчился было, но тут же посуровел. — Все! — сказал он Горю Луково-му. — Ты меня достал. Пошел с глаз моих, чтобы я тебя не видел. Игрушки убрать! Десять минут тебе на все… Дай сюда вилку… Горе Луковое радостно отдало вилку с куском кот-леты, съехало со стула и радостно затопало в глубь квартиры, мелькая вылезшей из рейтуз клетчатой фла-нелевой рубахой. — Побеждает не сила, — сказал Андрей поучитель-но, — побеждает терпение. — Это ты о чем? — спросил Эль-де-през с подозре-нием, но уточнять не стал — сунул в рот остаток котле-ты, а вилку, не вставая и не прицеливаясь, с большой точностью переправил через всю кухню в мойку. С ляз-гом. — Слушай, — сказал Андрей задумчиво, — как ты думаешь, почему меня детишки не любят? — А кто тебя, такого, вообще любит? — Гм. И то верно. Впрочем, женщины! Женщины меня любят. — Это не любовь, — сказал Эль-де-през пренебре-жительно. — Это — похоть. При чем здесь любовь?.. Андрей почему-то сразу же вспомнил анекдот про мужика, который своей законной решил однажды пока-

224 зать по видику крутую порнуху, но рассказывать анек-дот не стал: у Сережи всегда была некая затрудненка с юмором. Смешные истории он не воспринимал и ничего смешного в этой жизни никогда не замечал. «Ну, не знаю, не знаю, — говаривал он. — Со мной никогда ни-чего смешного не происходит…» Он был строгий па-рень. Но зато надежный как роллс-ройс. — А откуда он знает, что ты — Эль-де-през? — спро-сил вдруг Андрей, и на этот раз был понят немедленно, хотя, казалось бы, речь шла уже совсем о другом. — Сам удивляюсь, — признался Эль-де-през. — Зна-ет откуда-то. Он вообще все знает. — Но ты ему не говорил? — Конечно, нет. Чего ради? Да и когда? Он со мной два раза всего разговаривал: когда я нанимался к нему и когда он меня отправлял в эту командировку… — В какую еще командировку? — Ну, в охрану к этому, к Профессору, к кандидату нашему. — А-а-а… — Я ведь не насовсем к нему перешел, — объяснил Эль-де-през, доставая из холодильника новую банку. — К кандидату. Я ведь только на время выборов. — Ну и что, тяжелая работа? — Да нет. Нормальная. Я бы даже сказал — пустяко-вая. На хрен кому он нужен, этот наш Профессор? — А говорят, у него рейтинг вдруг круто пошел вверх, — заметил Андрей между прочим. — Да, говорят. Я утром сегодня в штаб звонил — там все на ушах стоят от восторга. Но вообще-то странно — с чего бы это вдруг? — Представления не имею, — соврал Андрей — кое-какие соображения по этому поводу у него были. — Вообще-то какая разница? Я жду не дождусь, ко-гда вся эта залипуха кончится и я вернусь к ребятам. Надоело. У этого Профессора команда — все какие-то нервнобольные. Дерганые какие-то. — А ты чего ждал? Высокая политика.

225 — Ну да, высокая… — проворчал Сережа Эль-де-през. — Выше дерева стоячего. Может, все-таки дать тебе еще пива? Что ты пустую банку сосешь второй час? — Спасибо, не надо. Мне и так хорошо. — Потолстеть боишься? — Нет. Я вообще-то ничего не боюсь, как ты, может быть, слышал. — Слышал, слышал… Бодигард из тебя никакой. — Это почему же? — А потому, — наставительно произнес Эль-де-през, вскрывая очередную банку, — что настоящий бодигард должен всего бояться. Только тогда от него и будет толк. Тетка в толпе в зеркальце посмотрела — губы подкрасить, а ты обязан тут же вздрогнуть и насторо-житься. — Ну и работка! Так весь день и вздрагиваешь? — Ей-богу. Как проклятый. Но виду, конечно, пока-зывать нельзя. С виду ты должен быть — как египет-ский сфинкс. «Каменная задница»… Он засмеялся, но как-то невесело. Лицо его словно бы вдруг постарело, глаза остановились: — Дурак какой-нибудь, собачник гуляющий, по-смотрит как-нибудь не так… — он замолчал, оборвав самого себя, а потом пробормотал: — Знаешь, я все-таки позвоню туда еще разок… — Он вытянул из заднего кармана мобильник и нажал кнопку. — Чего-то мне не-спокойно вдруг сделалось, ей-богу, — объяснил он, как бы извиняясь. — Сам не понимаю, почему… Толян, ты? Да, это я. Ну, как вы там?.. Точно?.. Водку празднуете? А не рано?.. Я говорю, не рано начали?.. Да? Ну, слава бо-гу… Ну, давай. Давай, говорю!.. До завтра… Гудят! — объяснил он Андрею, заметно повеселев. — Гудят, ко-рифеи! Не рано ли начали?

226 Глава десятая ВОСКРЕСЕНЬЕ Финал Он стоял на кухне перед раскрытым холодильником, поедал бутерброд с яичницей и смотрел, что бы еще та-кое из холодильника добыть. Во дворе за окном падал светлый медленный снег, было тихо и спокойно. Он с наслаждением ни о чем не думал. Сегодня ему замеча-тельно легко и хорошо ни о чем не думалось, и внутри себя он ощущал легкую и теплую, ласковую, пушистую пустоту и совсем ничего больше, кроме этой пустоты. Впервые, может быть, за последние полгода. Он превосходно выспался и с удовольствием пред-чувствовал, как будет доводить до кондиции разорен-ную гостиную, которую вчера уже в значительной сте-пени привел в порядок, но недостаточно, безусловно недостаточно. Комната по-прежнему вызывала в памя-ти старый рекламный слоган: «Так выглядит под мик-роскопом трудновыводимое пятно». Надо этим случаем воспользоваться, подумал он с приятным предвкуше-нием. Расставить, наконец, книги должным порядком: собрания сочинений — отдельно, беллетристику — от-дельно и чтобы по алфавиту, фактическую литерату-ру — отдельно, на стеллаж слева… Звонок в дверь раздался (он автоматически посмот-рел на дедовские часы с кукушкой) ровно в двенадцать: дзинь, дзинь, дзинь-дзинь-дзинь — кто-то из «дедов» заявился. Скорее всего, Матвей — с сосредоточенно це-леустремленным своим носом и застывшим раз и на-всегда мучительным состраданием на длинном лице. Надо сразу же погнать его за жратвой, вот что. Тут главное — не давать человеку опомниться, а хлеба в доме нет… Но это оказался не Матвей: какой-то совсем незнакомый человек в берете смотрел на него из-под трагических бровей трагически-черными немигающи-ми глазами. И с ним, за спиной у него, виднелись в веч-ном сумраке лестничной площадки еще какие-то люди, и, увидев их — еще не узнав, а только лишь обнару-

227 жив, — Вадим задохнулся, и все, что вроде бы успокои-лось в нем со вчерашнего, улеглось было совсем, сдела-лось прошлым и необратимым, снова вспучилось и взо-рвалось, словно бомба угодила в старое болото. Он да-же, кажется, ослеп на мгновение от этого страшного взрыва внутри, он понял, кто это (как собака понима-ет — без слов, без имен, без названий), и тут человек в берете произнес: — Здравствуйте, Вадим Данилович. Я к вам всего лишь на несколько минут, вы разрешите? Вадим послушно отступил от него в прихожую, и че-ловек с трагическими бровями двинулся следом, на хо-ду снимая свой берет, а за ним выступили из сумрака и те двое, причем впереди — элегантный, в кожаном пальто до пят, аристократически бледный, отврати-тельно знакомый, с лакированной указкой-тросточкой в правой руке. И тогда Вадим сказал хрипло: — Нет. Этому — нет. Не позволяю!.. И человек с беретом сейчас же (ничуть не удивив-шись и очень вежливо) попросил аристократически-элегантного: — Эраст Бонифатьевич, побудьте снаружи. Пожа-луйста. И ты, Семен, тоже. Я — ненадолго… Вы разре-шите мне раздеться? — спросил он у Вадима. — Да, — сказал Вадим перехваченной от приступа внезапной ненависти глоткой. — Да, конечно. Ненависть отступила так же внезапно, как и налете-ла, но мысли и чувства его беспорядочно метались. Этот (совершенно очевидно было), именно этот ведь человек мучал, терзал, запугивал его (и до позора запугал же, до кровавого поноса!) последние полгода, это же был не-людь — зверь, нравственный урод, медленный палач, компрачикос поганый, сволочь, этический отброс… Его надо было сейчас же ударить. Пнуть ногой в коленку. Плюнуть ему в лицо… Но вместо этого он почему-то, со-вершенно необъяснимым образом, вопреки естеству, вопреки разуму и логике, испытывал к нему сейчас са-мую дружескую симпатию, ласковый резонанс какой-то и даже почему-то сочувствие. Было почему-то ясно, что

228 он, этот человек, сам находится сейчас в мучительном душевном раздрае, нравственно болен, нуждается в простейшем человеческом сочувствии, и очень хотелось это сочувствие как-то выразить… …Например, помочь ему раздеться. И Вадим взял у него из рук невесомую меховую куртку и повесил ее на распялки, а черный мефистофелевский берет с каплями полурастаявших снежинок положил на столик под зер-калом. — Заходите, — предложил он с максимально дос-тупным ему радушием и повел его в гостиную, хотя сначала хотел — в кухню, куда позвал бы любого из своих. Но это все-таки был не свой. Очень симпатичный, очень и явно нуждающийся в душевном уюте и даже в помощи человек, но никаким образом не свой. Чужой, сугубо посторонний… Да и невозможно было вот так сразу, безо всякой подготовки, совсем уж без всякого наказания (пусть даже и формально-показного) забыть все обиды и раны, которые наносились еще совсем не-давно. Удивляясь этим своим несвязным и даже противо-естественным каким-то ощущениям, он пригласил гос-тя в мамино кресло, сам сел напротив и вполне свет-ским тоном осведомился: «Может быть, чаю?». Он точно знал, что никакой чай им не понадобится, и что свет-ского разговора не будет вообще, да и не умел он вести светские разговоры, однако же что-то заставило его за-дать этот вопрос и выжидательно улыбнуться в ответ на вежливый и обстоятельный отказ. — Спасибо, нет, — сказал гость с самым серьезным видом. — Для утреннего чая — поздновато, а до файф-о-клока, согласитесь, еще довольно далеко… — Он сделал микроскопическую паузу и представился: — Меня зовут Хан Автандилович. Мы ведь не знакомы? — Очень приятно, — сказал Вадим. Надо же было что-то ответить. (Хотя, на самом деле, следовало бы, наверное, ответить совсем по-другому: «Вот тебе и на — не знакомы! Да у меня от этого нашего с вами не-знакомства вся шкура, можно сказать, облезла. Особен-но на пальцах». Впрочем, это было бы грубо. Неприлич-но, неадекватно грубо. И неуместно.)

229 — А еще меня частенько зовут Аятолла, — продол-жал Хан Автандилович с прежней печальной неприну-жденностью. — Вы, вероятно, это знаете. Но так меня зовут только те, кто со мною незнаком. — Да, — сказал Вадим. — Понимаю вас. И он, действительно, очень хорошо понимал сейчас, что только человек совершенно уж посторонний и чу-жой, никогда не слышавший этого мягкого печального голоса, никогда не видевший трагически заломленных бровей и длинных черных волос, обрамляющих узкое бледное лицо, только совсем уж безнадежный дикарь и варвар, отпетый жлоб, бомж подвальный способен был бы связать такого славного печального человека с су-мрачной этой азиатской кличкой — «Аятолла». — Я вижу, тут у вас ремонт? — полувопросительно, полуутвердительно произнес гость, откровенно озира-ясь. — Да… вроде этого… Навожу порядок… — Вадим вспомнил, откуда возник беспорядок, и вновь почувст-вовал было приступ злобы, но снова встретился глаза-ми с печальным взглядом Хана Автандиловича, и снова злоба испарилась, заменившись ощущением сочувствия и готовностью сопереживать как только понадобится. Наступило короткое молчание, пятнадцать секунд обоюдной неловкости — печальный человек словно бы не знал с чего начать новую страницу разговора и коле-бался, внутренне ежась от собственной неуверенности. Вадим почти физически ощущал эти колебания и эту неуверенность, он и рад был бы помочь, рад был бы сказать что-нибудь, чтобы разрушить молчание, но со-вершенно не представлял себе, что именно. Не о снеге же за окном заводить было разговор?.. (И еще он поду-мал вдруг, что гость вообще-то не так уж уверен в себе и вальяжен, как стремится продемонстрировать и как это показалось на первый взгляд. Была в нем на самом деле какая-то неуловимая червоточинка, скрытое опа-сение какое-то, может быть, даже страх? И это было не-понятно, и неприятно, и раздражало, словно заусеница рядом с ногтем.) — Прежде всего, — начал все-таки наконец новую страницу Хан Автандилович, — позвольте мне поздра-

230 вить вас. Вы совершили подвиг, который… Да, да, да — не спорьте, пожалуйста: каждый, кто совершает невоз-можное, совершает подвиг! Вадим намерения спорить вовсе не имел, хотя и со-глашаться с неожиданными этими и даже чрезмерными комплиментами было бы тоже как-то странно. Как ми-нимум — нескромно. Он с удовольствием ответил бы сейчас каким-нибудь рекламным слоганом, да как на-зло именно сейчас ничего подходящего в голове не воз-никало, и он только плечами повел в том смысле, что: да ладно… чего уж тут… не стоит разговора… — Замечательно, но вы совсем не выглядите счаст-ливым, — сказал Хан Автандилович удивленно. — Вы выглядите уставшим. — Так оно и есть, — согласился Вадим, поражаясь проницательности гостя. — Я устал, как Сизиф, — доба-вил он вдруг, неожиданно для себя самого. — Пред-ставляете, как устал Сизиф, которому удалось, наконец, взгромоздить на гору этот свой камень? (Ну, надо ж, как красиво у меня это сформулирова-лось, подумал он с удивлением. И откуда что взялось?..) — Представляю, — сказал Хан Автандилович с го-товностью. — Очень хорошо я его себе представляю и думаю, что он совсем не чувствовал себя счастливым. — «Счастье можно найти только на проторенных путях»… — Правда. Откуда это? — Пушкин любил это повторять. Из Шатобриана, кажется. Или из Монтеня? Не помню. Мне это показа-лось очень точным: счастье это — любовь, семья, дру-зья… Обязательно — хорошо известное, обыкновенное, никакой экзотики… — Да. Очень точно. Очень. И снова наступило натянутое молчание. Тема сча-стья казалась исчерпанной, тема сизифовой устало-сти — тем более. На лице Хана Автандиловича просту-пило страдание, но он справился с собою и сказал, слов-но начиная некую лекцию: — Тут ведь все дело в том, что в современной России большим начальником может быть избран либо быв-

231 ший партайгеноссе, либо так называемый крепкий хо-зяйственник, либо силовик… — Или криминальный авторитет, — вставил Вадим не без яду. Он просто не смог удержаться. Напрашива-лось же. — Да, разумеется, — Хан Автандилович яду предпо-чел не замечать, а может быть, и в самом деле не заме-тил. — Просто у нас криминальный авторитет есть не-кая разновидность силовика: скрытая, тайная, грозная сила… Но я о другом. Я хотел сказать, что исключения возможны, хотя и маловероятны. Более того, они, мо-жет быть, даже опасны. Выберут, например, врача — и накачают себе на шею Папу Дока в российском вариан-те. Представляете себе Папу Дока в российском вариан-те? — Ну, это как сказать, — возразил Вадим. — Вирту-альная история всегда страшнее реальной. Хан Автандилович беззвучно похлопал в ладоши. — Очень точно. Но почему вы решили, что россий-ский Папа Док — это виртуальная история? — Потому что виртуальная история — это такая, ко-торая могла бы осуществиться, но не осуществилась. — Она осуществилась! — сказал Хан Автандилович проникновенно и с напором. — Спасибо вам, но она — именно — осуществилась. Вадим некоторое время смотрел в его бледное, пе-чально улыбающееся лицо. — Но ведь вы же сами хотели, чтобы стал Интелли-гент, — проговорил он наконец. — Не понимаю… — Я хотел? — удивился Хан Автандилович. — Вы ошибаетесь! Мне было совершенно безразлично, уве-ряю вас… Сами подумайте, какое мне до всего этого де-ло? Другой вопрос, что сама по себе попытка повернуть ход событий… повернуть «трубу большого диамет-ра» — так, кажется, вы это называете? — это ведь чудо. Поверить в это изначально было невозможно… — Подождите, — прервал его Вадим нервно. — Вы хотите сказать, что это не вы заказали мне… повернуть трубу?

232 — Ну, разумеется, не я! Вы придаете моей особе слишком уж большое значение. Я никогда не осмелился бы сам поставить перед вами такую задачу. Но меня по-просили, и я никак не мог позволить себе отказать. — Кто попросил? — А вы не знаете? Не догадались? — Нет. — Нет? — Хан Автандилович явно находился в большом затруднении. Похоже было, что он уже сожа-леет о затеянном разговоре. — Но в таком случае я во-все не уверен, что могу… Зачем? Нет же никакого смыс-ла… — Нет никакого смысла — в чем? Хан Автандилович не ответил. Врать он явно не хо-тел, а говорить правду не хотел еще больше. Выдержав совершенно недвусмысленную и откровенную паузу, он сказал вдруг: — В конце концов, какая вам разница? Главное ведь не это. Главное, что все ваши проблемы оказались те-перь решены. Все. Вы победили. А значит, как говорит один мой знакомый: «и можете дышать себе свободно». Это было довольно пошлое искажение какого-то очень знакомого стиха. Плоская шутка, по сути дела. Совершенно здесь неуместная. Но произнесена она бы-ла с таким внезапно прорвавшимся и отнюдь не шуточ-ным высокомерием, и Хан Автандилович сделался вдруг так недоступен и величествен, что Вадим (удив-ляясь себе) вдруг внутренне вострепетал и обнаружил на лице своем отвратительно искательную улыбку. Он тотчас же вспомнил Пушкина: «Черт возьми, почувст-вовал подлость во всех жилах» и, чтобы побороть это внезапное и стыдное наваждение, произнес с реклам-ным пафосом: — «Свободное дыхание! Быстро и надолго!». Однако Хан Автандилович, видимо, никогда не смотрел телевизор, почему и дурацкого этого выпада не понял совсем. Он только брови свои трагические вопро-сительно поднял, словно ждал продолжения или хотя бы объяснения, но ничего не дождался и повторил сно-ва:

233 — Какая вам разница, Вадим Данилович? Вы лучше скажите мне, что вы теперь станете делать? Вы не за-думывались еще, что вы теперь станете делать? Это был хороший вопрос, потому что Вадим, конеч-но, ни о чем таком не задумывался. И не собирался за-думываться. Сейчас ему хотелось только понять, кто же его «заказал» и зачем. Совершенно бесполезное и даже дурацкое желание, но зато вполне естественное. — А почему я вообще должен об этом задумывать-ся? — спросил он с раздражением. — А потому, — сказал Хан Автандилович проникно-венно, — что вы сделались теперь в некотором роде ис-точником эволюции. — Ну и что? — Да, собственно, ничего особенного… Разве что… придется вам быть повнимательнее. Я читал где-то: эволюция уничтожает породившие ее причины… — Я тоже это читал, — сказал Вадим медленно. — И тоже — где-то… Телефонный звонок вдруг раздался неожиданно, так что оба почему-то вздрогнули, и Вадим вновь (мимохо-дом) отметил про себя, что гость его только выглядит вальяжно, а на самом деле напряжен и словно бы ждет все время какой-то неприятности. Он взял трубку. — Слушаю. — Это Андрей, — сказал Страхоборец. — Он у тебя? — Д-да… А кто, собственно? — Где сидите? В гостиной? — Ну. — Или на кухне? — Нет, в гостиной. А что? — Ничего. На всякий случай, — непонятно объяснил Страхоборец. — Ты, главное, не дрейфь, — добавил он. — Продержись еще минут пять, мы сейчас будем. — Кто это — «вы»? — спросил Вадим, но Страхобо-рец уже дал отбой. Вадим повесил трубку и, пожав пле-чами, сказал гостю: — Странный звонок какой-то. Ребя-та, видимо, сейчас зайдут… Он сказал это в знак извинения, но гость понял его совсем по-другому и сразу же засобирался.

234 — Ну, разумеется, разумеется… — заспешил он. — Извините, я засиделся у вас, а ведь всего-то и хотел, что выразить вам свое восхищение… И кстати, вот… — он полез за пазуху, что-то там ухватил, но зацепился, по-краснел от неловкости, потом все-таки вытащил и по-ложил на середину стола обандероленную пачку долла-ров. — Не сочтите, пожалуйста, за… — Тут лицо его вдруг исказилось необычайно — словно его прижгли огнем или он увидел отвратительное привидение. — Что это?! — почти закричал он, судорожно вскочив и за-гораживаясь стулом. Вадим оглянулся и тоже вскочил. Из спальни, рас-пространяя объявившийся вдруг из ничего неприят-ный хрустящий шелест, плыло к ним по воздуху что-то черно-полосатое, большое, какая-то воздухоплавающая медуза, размером, как показалось Вадиму, с ладонь, — свисали пучком неподвижные, как бы парализованные щупальца-лапки, длинное черно-полосатое тело бес-причинно содрогалось, и вертолетным винтом крути-лось над все этим прозрачное шелестящее мерцание. Это была гигантская оса. Тигровый шершень. Прошлым летом гнездо их объявилось вдруг над балконом, и пришлось вести настоящую войну с этими чудовищами в палец длиной — бесстрашными и опасными, словно летающий аспид. — ЁК-КЭЛЭМЭНЭ!.. — прошептал Вадим, невольно отступая. Шершень уже плыл над столом, он направ-лялся прямо к Хану Автандиловичу, он словно целился собою в него — медленный, страшный, неотвратимый, и Вадим в отчаянии ударил по нему рукой, не успев ни подумать о возможных последствиях, ни испугаться по-настоящему. Он — попал (ощущение в руке было такое, словно он ударил по пучку сухих листьев). Шершень упал на стол, прямо на пачку денег и распластался на ней, растопы-рив полосатые лапы, все так же подергиваясь длинным полосатым брюхом и бессильно дрожа перепончатыми желтоватыми крылышками. Он был чудовищно, неес-тественно огромен — со средний палец длиною. Вадим никогда не видел таких и даже не думал, что такие бы-вают.

235 — Спасибо, — сказал Хан, еле шевеля онемевшими губами и сейчас же добавил с отчаянием в голосе: — Еще один! Гос-споди… Из спальни с хрустящим гудением плыл второй — еще больше, еще страшнее, еще опаснее на вид. Но этот тянул с явным трудом, как подбитый бомбардировщик, еле ползущий к родному аэродрому, не было, конечно, за ним хвоста маслянистого дыма, но была эта механи-ческая натуга, почти немощь, неуверенность какая-то, словно летел он вслепую, не понимая, куда летит и за-чем. «Вертолеты — это души подбитых танков», — вспомнил почему-то Вадим ни с того, ни с сего. Этот ги-гантский, вялый, полудохлый бомбовоз тоже казался чьей-то душой — душой какого-то подземного ядови-того чудовища, — и тоже вовсе не бессмертной, а на-оборот — подыхающей на лету. Он еле дотянул до стола и упал неподалеку от первого, сантиметрах в двадцати от него, но в отличие от первого он даже не шевелил-ся — припавши к скатерти, лежал неподвижно и бес-сильно, словно раздавленный. Хан Автандилович был уже в прихожей. Панически суетясь руками и всем телом, он судорожно напяливал на себя куртку, промахиваясь мимо рукавов, болезнен-но серый, с проступившей вдруг многодневной уголь-ной щетиной, — губы его все время шевелились, он бормотал что-то неразборчивое, что-то про «второй раз уже…» и «…это все неслучайно… это кто-то грозит…» (Или «шалит»?) Вадим помог ему натянуть куртку, от-ряхнул от капель и подал берет, он ничего не понимал, ситуация представлялась ему почти фантасмагориче-ской, ничего непонятно было с этими чертовыми шершнями, пробудившимися вдруг посреди зимы (и где они до сих пор были? под кроватью? за диваном? в платяном шкафу?), и особенно непонятна была эта па-ника, этот ужас, почти неприличный, который терзал сейчас его печального гостя. Никакой печали в нем уже не оставалось. Никакого достоинства. Одна только не-объяснимая патологическая паника… Тут грянул зво-нок в дверь, и сейчас же кто-то ударил в эту дверь кула-ком. Послышались вдруг возбужденные и неприятно

236 громкие голоса — три или четыре голоса, мужские, вроде бы незнакомые. — Господи! — воскликнул Хан Автандилович. — Да они там сейчас перебьют друг друга! Он распахнул входную дверь, и на лестничной пло-щадке, в вечном тамошнем вонючем сумраке, освещен-ные только люстрой из прихожей, обнаружились зна-комые лица: Андрей-Страхоборец (высокомерный и презрительный, изрыгающий краткие ругательства), Юра-Полиграф (с продовольственным пакетом в об-нимку, румяный и даже красный, как яблоко, и тоже из-рыгающий) и давешний Семен (со своим серым ежиком, начинающимся от бровей, и — черт побери! — с самым настоящим пистолетом наголо). Все они одновременно орали друг на друга, и ни слова разумного было не ра-зобрать, кроме абсолютно черного мата. Хан Автандилович преобразился — мгновенно и не-узнаваемо. Не теряя ни одной секунды, он рванулся встать между ними, раскинув руки крестом. — Стоп-стоп-стоп! — закричал он голосом властным и неожиданно громким. — Отставить! Шпаги в ножны, господа, шпаги в ножны! Семен, убери ствол. Немедлен-но! Алеша! (Это — к кому-то невидимому, к тому, види-мо, кто стоял пролетом ниже и тоже, надо полагать, со стволом наголо.) Алексей, успокойся! Ничего страшного не происходит. Никто ни на кого не собирается напа-дать, не правда ли, господа? (Это уже — Страхоборцу, по-прежнему очень громко, но самым доброжелатель-ным тоном и с самым доброжелательным выражением лица). — Святая и истинная правда, — тотчас же прекра-тив изрыгать черную брань, откликнулся Страхобо-рец — прекрасный, благородный и величественный, как сам король Артур в натуральную величину. Или сэр Найджел. Или лорд Гленарван. Смотреть на него сдела-лось одно удовольствие, если бы не дрожь в коленках при мысли, что застывший в классической боевой позе Семен (а равно и невидимый отсюда Алеша) сейчас от-кроет беглый огонь из своего огромного никелирован-ного пистолета, который он и не думал «убирать в нож-ны».

237 — По крайней мере, МЫ… — Страхоборец сделал та-кой мощный акцент на этом «мы», что даже дал ма-ленького петуха, но тут же поправился: — Мы отнюдь не собираемся нападать. Но мы намерены защищать! И самым решительным образом. — Кого и от кого? — осведомился Хан Автандило-вич, делая шаг в сторону, чтобы рукой опустить все-таки к полу никелированный ствол непреклонного Се-мена. — Вы прекрасно знаете кого и от кого, — объявил Страхоборец высокомерно. — Не притворяйтесь! Всем же все известно. Вы лучше скажите мне, пожалуйста, ведь вы сегодня весь день встречаетесь с мелкими, но омерзительными неприятностями, сударь? Не так ли? — Так, — сказал Хан Автандилович, помедлив лишь самую малость. — Я надеюсь, у вас хватило сообразительности по-нять, что это отнюдь не случайные совпадения? — Так это — ва-аша работа… — протянул Хан Ав-тандилович с некоторым даже удовлетворением. — Представьте себе, да. — Господи, но зачем!? — Мы хотим, чтобы вы оставили в покое нашего друга. — Вы имеете в виду Вадима Даниловича? Но у меня нет к нему никаких претензий! Мы с ним в прекрасных отношениях. И я глубоко уважаю и ценю его… — Это что-то новенькое, — процедил сквозь зубы Страхоборец и вопрошающе посмотрел на Юрку-Полиграфа. Юрка-Полиграф (трезвый как стеклышко и напря-женный, как перед большой дракой) уже нацелился на Хана Автандиловича, словно пойнтер на вальдшнепа. Он перехватил взгляд Страхоборца и кивнул, — коротко и отчетливо, — будто гербовую печать поставил на за-веренный текст. И тогда Страхоборец поглядел уже на Вадима, недоуменно поджавши губы самым комиче-ским образом.

238 — Мать вашу наперекося, — сказал ему Вадим пере-сохшей глоткой. Голос у него наконец прорезался. — Защитнички хреновы… На этом разборка (она же стрелка, она же, если уж на то пошло, терка) благополучно закончилась, и высокие разбирающиеся стороны разошлись вроде бы доволь-ные собой и вполне вроде бы удовлетворенные. По крайней мере, внешне все это выглядело именно так. Хан Автандилович, раскланявшись со всеми остающи-мися, проследовал в сопровождении Семена и Алеши вниз (к своему «Мерседесу»), а навстречу им, демонст-ративно не спеша, с чувством большого достоинства поднялись: Вельзевул, имевший вид насмешливо-победительный, и Матвей — легкомысленно крутящий на указательном пальце цепочку с автомобильными ключами и никого не желающий видеть в упор. Тут уж обошлось без каких-либо поклонов-реверансов, хотя и вполне на уровне упрощенного дипломатического про-токола (то есть прохладно, но без взаимных грозных выпадов, окриков и обнажения стволов). А потом вся компания дедов с грохотом, с шаркань-ем и победными возгласами ввалилась в квартиру, сме-тя собою хозяина с порога его собственного дома. На-пряжение боевой схватки слетело с них, жить им стало легко и хорошо, отпустило — они разом все сделались румяные, веселые, громогласные и дьявольски добро-желательные ко всему на свете. — Какие тут у нас натюрморты зелененькие! — вскричал Вельзевул, едва только оказавшись в гости-ной. — Где такие надыбали, Вадим Данилович? Вадим молча показал ему фигу и спрятал пачку в задний карман джинсов (который с молнией). Шершней на столе уже не было. Словно их никогда и не было во-все. Но они — были. — Как тебе мои питомцы? — продолжал Вельзевул, сбрасывая с себя куртку и швыряя ее в пространство. — Как тебе мои Vespa crabro? Произвели необходимое впечатление? Аятолла наш, я полагаю, в штаны надун-долил? Очаровательные существа, не правда ли? У Брэ-ма, между прочим, сказано: «Гнезда их достигают очень

239 почтенных размеров — почти величины ведра». Но ста-рина Брэм не видел нынешних шершней-мутантов! Вадим хотел спросить его, где эти впечатляющие Vespa crabro отсиживаются в данный момент и не могут ли они пожаловать к нему, Вадиму, ночью, но Вельзевул его не слушал — с тем же азартом он уже рассказывал (всем желающим слушать и не желающим — тоже), как утром устроил Аятолле «маленький уютный балаган-чик» с отборными мокрицами (Oniscus asellus) в глав-ных ролях. И тоже мутантами, разумеется. — …С мутантами получается лучше всего, они по-слушные, вялые, на все согласны, ты меня понимаешь?.. Тут уж он в портки точно надундолил! Гарантирую!.. Жалко, что никто этого не видел, но я и так знаю: на-дундо-олили его святейшество, надундолили от всей души!.. Конечно же, он был сегодня герой, наш Вельзевул — тощий, голенастый, костлявый Повелитель Мух, он же Рмоахал, он же Главатль, он же Тольтек — достойный наследник расы древних атлантов, силой слова и мысли повелевавших животными и растениями. Он нашел управу на непобедимого владыку. Он принудил его от-казаться от злобных замыслов. Он заставил его надун-долить в портки… Но слушали его все равно невнима-тельно, потому что он был — трепло. Его обнимали за костлявые плечи, похлопывали по сутулой спине, тре-пали ему и без того растрепанную гриву (желтую, как у льва), Матвей, расчувствовавшись, попытался его даже облобызать, но главным образом занимались все не Вельзевулом, а подготовкой пира победителей: откупо-ривали принесенное с собой пойло, раскладывали по тарелкам снедь, требовали у хозяина вилки-ложки… Они галдели и веселились — победители. Они ни черта не понимали, что произошло. Им казалось, что отныне все задачи благополучно разрешены и что именно они эти задачи разрешили. И вообще все они сегодня были герои. Все как один. Они выследили Аятоллу и вели его по городу с самого утра. Герой-Матвей вцепился в его ослепительно белый «Мерседес», как бульдог в штанину, и не отпускал гада от себя ни на шаг — и это у него получалось вполне

240 профессионально, если не считать случая на углу Мос-ковского и Фрунзе, где он, увлекшись преследованием, чуть не впилился юзом в белую роскошную корму, од-нако же Бог спас. Герой-Андрей провел переговоры с противником на недосягаемой для обыкновенного человека диплома-тической высоте: задавил гада личным превосходством и, вне всяких сомнений, перематерил матершинника Семена с его сраным пистолетом. А что касается героя-Юрки-Полиграфа, то он был как всегда точен, однозна-чен и чисто конкретен… …За все эти подвиги было выпито с бурным энтузи-азмом и даже с некоторой жадностью, вновь наполнено и вновь выпито же. В головах зашумело теперь уже и от спиртного тоже. Матвея потянуло спеть, и он незамед-лительно спел — старинное, давно уж всеми позабытое и вышедшее из употребления, но вечно прекрасное: По дороге в Бигл-Добл (по дороге в Бигл-Добл!), Где растет тенистый топ'л… И Вельзевул тотчас же подхватил («четвертым голо-сом»): Шел веселый паренек, не жалел своих сапог, Веткой вслед ему махал топ'л… Выяснилось вдруг, что песню эту знают все, и все почему-то встали (со стаканами наизготовку), торжест-венно и разом, словно при исполнении любимого гим-на. Знал веселый паренек: ждет любимый городок, Ждет его родной Бигл-Добл!.. …Что за чертовщина, думал Вадим, старательно вы-водя энергичные синкопы. Что это нас разобрало вдруг? Что за всеобщая, внезапная и взаимная любовь?.. Мысли у него цеплялись друг за друга и путались, пре-вращаясь в «бороду», знакомую каждому рыболову. Из какой-то неожиданной петли вдруг выползло: «Эволю-ция уничтожает породившие ее причины…» Это надо было бы обдумать. А, впрочем, зачем? Может быть, на-оборот, ничего не обдумывать, а лучше еще раз вы-пить… и потом снова налить. В конце концов, плевать мне на эволюцию. Вообще. Главное, что все мы здесь

241 братья… и навсегда. «А где вы все были, когда я дристал от страха? — спросил он, сводя брови самым грозным образом. — Где? Неделю назад всего?..» И вдруг — слов-но просветление на «ас нашло…» И сразу же, строго: не надо так думать. Это дурно. Это недостойно. О друзьях так не думают. О братьях… Не суди, брат! (Это, кажется, Юрочка вмешивается, Полиграф.) А кто, собственно, су-дит? Я? И не думаю даже. Страшный суд. Районный. «Решение районного Страшного суда утверждено в го-родском Страшном суде и теперь будет опротестовано в Верховном Страшном суде»… О хищные жертвы века! В конце концов, все люди слабы. Все, совсем без исключе-ния. И особенно слабы так называемые супермены: они не способны справиться с собой и отыгрываются на других. Тоже слабых… Как так — глупости? Хотя-а-а… А пусть даже и глупости. Между прочим сказано: хочешь, чтобы тебя услышали, говори глупости… …Тут Андрей объявился рядом, обнял Вадима за плечи и принялся ласково уговаривать его поехать с ним куда-то… Куда-то далеко, в непроизносимую даль… Там у него есть страна холмов, целая планета холмов, их там тысячи — округлых, одинаковых, невысоких сопок, весной шелковисто-зеленых и мягких, летом буро-желтых, колючих, источающих зной… а между ними прихотливой змеей (гигантской драконьей кишкой) извивается цепь сорока семи озер, библейски фанта-стических и прекрасных: первое — зеленое и твердое видом, словно малахит, другое — неправдоподобно желтое, маслянистое и как бы мертвое, третье — гага-тово-черное (не агатовое, а именно гагатовое, гагат — это такая разновидность антрацита), оно черное, но ко-гда смотришь под известным углом к солнцу, твердая стеклянная вода брызжет всеми цветами радуги, спек-трально-чистыми, словно это не вода, а экран какого-нибудь супермонитора… И там надо будет отлавливать раков… там водятся раки, разноцветные и тяжелые, словно из золота… собственно, они и в самом деле из золота: они вытягивают золото из воды и из ила — зо-лото, молибден, уран… Каждый такой рак — пара тысяч баксов, но разве в баксах дело?.. «Ты же лучше меня знаешь, что дело совсем не в баксах». — «…Знаю. Но за-

242 чем тебе я понадобился? Возьми лучше Вельзевула, он этих твоих раков будет „уговаривать“, как тараканов в ванной…» — «Чудак, да я же для твоей пользы. Знаешь: уйди от зла — сотворишь благо». — «Знаю: уйдя от бла-га, не содеешь зла…» — «Какое там благо: сожрут они тебя. Сегодня мы тебя отмазали, а завтра зазеваемся, и они тебя — ам!..» — «Ты ничего не понял, — сказал ему Вадим. — У меня все хорошо. А-атлично, Константин!.. Давай выпьем». — Да тише вы, гробозоры! — заорал вдруг Матвей, и когда стало чуть тише (все, кроме Вельзевула, замолча-ли и воззрились на него), произнес несколько непонят-ных слов и закончил: — …Твой Интеллигент-Профессор, побеждает в первом круге: шестьдесят во-семь процентов — чистая победа! — Ну? — сказал Вадим, осознав (не сразу), что об-ращаются именно к нему. — Пальцы гну! — рявкнул Матвей, поднимая над головой лэптоп, с которым он пристроился в уголочке на диване. — Экзитпол опубликовали… Фонд Сороса… У Профессора — шестьдесят восемь процентов, у Генера-ла — двадцать семь. Чистая победа в первом туре. — У кого победа? — спросил Вельзевул, до которого, как правило, все доходило медленно. («Я понимаю мед-ленно, но всегда!».) — У Профессора! — Как так — у Профессора? — проговорил Вельзе-вул, и взор его обратился на Вадима. И все воззрились теперь уже на Вадима, словно он совершил что-то вдруг и неприличное. Он пожал плечами. — Так я что вам все время пытаюсь втолковать… — сказал он проникновенно. — Только вы же не слушаете. Все молчали. Все словно протрезвели. — Я же тебе говорю, — сказал Вадим, обращаясь к Андрею. — Меня не надо оборонять. У меня все о'кей… — То есть ты сделал это? — сказал Андрей медлен-но. — Ну. А что тут такого?

243 — Что тут такого? — повторил Андрей. — Он спра-шивает: что тут такого? — Сделал и сделал, — сказал Вадим. — Вот если бы я еще понимал: как? Андрей сказал: — Он нас спрашивает: как? Нас! А Юрка-Полиграф сказал: — То есть, получается, — мы зря корячились? Или не зря? А Вельзевул сказал: — Ни хрена себе — уха! Ты сам-то в это веришь? А Матвей сказал: — Ну, и что мы теперь будем с этим делать? Это был уже не новый, но зато единственно пра-вильный вопрос. Только вот никто не знал на него от-вета. * * * …Ровно в двадцать два, когда избирательные участ-ки окончательно закрылись и стало МОЖНО, запустили долгожданный митинг перед входом в штаб-квартиру. Мороз давил уже не на шутку. Уши щипало, и мерзли пальцы в перчатках, но под бронежилетом все равно было жарко, и от напряжения пот время от времени скатывался по животу и по спине. Эль-де-през и сам не понимал, откуда у него это напряжение и почему. На первый (да и на второй-третий) взгляд все было спо-койно и вполне обыкновенно. Привычное множество запрокинутых лиц, округлившиеся от опасения пропус-тить хоть слово глаза, полураскрытые рты и лихора-дочная эта готовность разразиться аплодисментами, как только подскажет интонация оратора. Оратор был, как обычно, на высоте. Он был совершенно уверен, что уже победил, но скромничал, обходил острые углы, од-нако самоощущения победителя не скроешь, и, может быть, именно поэтому он был сегодня особенно хорош, раскован и щедр, он даже шутил сегодня, чего обычно не позволял себе делать совсем («толпа не любит шу-ток, толпа всегда мучительно серьезна»)… По всей площади, черной от народа, поднимались в лучах прожекторов столбы белого пара из заваленных

244 снегом канализационных люков и облачка пара выры-вались из каждого полураскрытого рта, снег в сугробах на обочине празднично серебрился, а там дальше, где площадь и толпа уходили из круга света, снег мрачно поблескивал на ветвях деревьев и на кустах бульварчи-ка, — там тоже стояли люди, но их было мало: это были случайные прохожие — из тех, что прогуливали по бульварчику своих собак. И не успел Эль-де-през толком разобраться, почему появилось в нем это ощущение болезненного напряже-ния, как оттуда, из-за черно-белых мрачно мерцающих кустов потянуло вдруг ледяной угрозой, от которой не было спасения. Это не прицеливание было и вообще даже не «намерение совершить». Это было нечто ни на что не похожее: угроза леденила глазные яблоки и бы-ла желтой и блестящей. Как свежий гной, но — ледяная. Он оцепенел, ощутив ее, и потерял несколько замерз-ших в беспомощности секунд, а потом вспомнил: то же самое было пару дней назад, в точности то же самое, и шло оттуда же — из кустов — и вдруг исчезло тогда, так же внезапно, как и появилось. А вот сегодня — не исче-зало… длилось… наливалось нечеловеческой силой… грозило лопнуть, разразиться гибелью, безликой и не-отвратимой. Ничего нельзя было сделать. Успеть было можно, а вот сделать — нельзя. Выпрыгнуть перед Профессором, закрыв его собой… схватить за пышную седую шевелюру, согнуть беспощадно пополам это им-позантное туловище в мохнатом пальто, спрятать, за-толкать за свинцовый фартук, наброшенный на балю-страду… просто поднять шухер… Все это да, можно бы-ло успеть сделать, но все это было — он знал — все это было бесполезно. «Атас!», — сказал он ларингофону и успел еще уви-деть удивленное лицо повернувшегося к нему Петюни Федорчука, но тут все, что он предчувствовал и чему помешать никак не мог, произошло. …Светящееся яркое пятно появилось там, где стояли на бульварчике случайные зеваки, — словно включил кто-то странный расфокусированный фонарь. Продол-говатое пятно, неровное, бугристое, с мутными потем-нениями на нем… Пятно это стремительно наливалось

245 желтым светом, клочки пара серыми тенями крутились по нему, все сделалось желтым на площади — толпа, столбы пара, запрокинутые лица… Это лицо, понял он вдруг. Чья-то посмертная маска, понял он. Золотая. Не-знакомая… И тут ледяная влага замерзла вдруг у него на глазах, и он мгновенно вырубился — без какой-либо видимой причины, без боли, без дурноты, только вдруг яростно обожгло язык и глотку, словно он по неосто-рожности хватил раскаленного кофе. …Но пахло совсем не кофе. Запах был сильный, не-знакомый и, скорее, неприятный. Чистилище, подумал он отвлеченно — сквозь желтый туман. Он и сам не знал, откуда и почему всплыло у него в мозгу это слово, которое он слышал за всю жизнь, может быть, два раза и уж точно никогда не произносил вслух сам. Чистили-ще, чистилище, повторял он молча, пытаясь мучитель-но понять, почему все вокруг желтое и почему он сам не стоит уже, а сидит, прислонившись спиной к балюстра-де — ног и рук у него нет, горит ошпаренная глотка, глаза в орбитах ледяные и следят (сами собой, без вся-кого его на то желания), как Толян с Фанасом, согнув-шись словно под бомбежкой, уволакивают в дом длин-ное мертвое тело в белом мохнатом пальто. Навстречу им, в клубах пара, выскакивали заполошные штабисты с ошалелыми лицами и ребята из внутренней охраны. И все это происходило в желтой плотной тишине, словно уши ему забило тугими влажными тампонами. Петя Федорчук вдруг заслонил собою всю эту немую картин-ку — присел на корточки, заглянул в лицо, провел ру-кой перед глазами, и сейчас же тампоны из ушей про-пали куда-то, и Эль-де-през понял, что никакие это бы-ли не тампоны, а плотный истерический ор сотни над-садных глоток — соединенный вопль толпы в послед-нем градусе паники. И сквозь этот вопль Петюня спро-сил (вполне спокойно и даже деловито): — Ну, ты как? Дырок нет? — Не знаю, — сказал Эль-де-през и подтянул к себе непослушные ноги. — Что это было? — спросил Петюня, помогая ему подняться. — Не знаю…

246 Ноги были ватные, но держали, а на руках почему-то не оказалось перчаток, и обе ладони были в ссадинах — продольные ранки распухли, сочились сукровицей, и он машинально лизнул их, как в детстве. — Ты его видел? — спросил Петюня. Лицо его, ру-мяное и спокойное, ничего не выражало, кроме делови-того интереса. Смоляные волосы стояли торчком, как всегда, и, как всегда, он был аккуратен и готов к любо-му повороту событий. Только вот «Макаров» у него в руке смотрелся не совсем все-таки обычно. — Не знаю, — сказал Эль-де-през в третий раз и спросил сам: — Профессор как? — По-моему, …дец, — сказал Петюня. Он больше уже не вглядывался в лицо Эль-де-преза, он смотрел поверх его головы, на площадь, искал там глазами что-нибудь достойное внимания и, видимо, не находил. — Точно, не видел? — спросил он снова. Тогда Эль-де-през, сделав над собою усилие, развернулся на сто восемьдесят градусов и тоже стал смотреть на площадь. Там было полно бегающих людей, орущих во всю глот-ку и явно не знающих, куда бежать и где укрыться. Это было бы похоже на панику тараканов в ванне, но было там и еще довольно много таких, которые не бегали, а лежали на снегу — человек двадцать, а может быть, и пятьдесят, они лежали поперек площади, образуя ка-кую-то почти правильную фигуру, длинный овал, про-тянувшийся от бульварчика досюда. Некоторые шеве-лились и как бы пытались встать, но большинство ле-жало неподвижно. Совсем неподвижно. Похоже, им тоже был …дец. — Вон там что-то было, — сказал Эль-де-през. — На бульварчике, в кустах. — Что именно? — Говорю тебе — не знаю. Не видел. — А почему ты сказал «атас»? — Потому что почуял. Петюня посмотрел на него, сделав губы дудкой. — Ну да, ну да. За это тебе и деньги платят… А сей-час чуешь что-нибудь?

247 — Не знаю. Скорее, нет. — Ладно, — сказал Петюня решительно. — Пойдем посмотрим. Они спустились по пандусу и пошли через пло-щадь — Петюня (с «Макаровым» наголо) впереди, Эль-де-през следом — на ватных ногах, в которых, словно он их отсидел, забегали теперь огненные искры. Слева, на тротуаре, толпились люди, они стали тише, орали, но не так пронзительно, как раньше, и их стало заметно меньше — видимо, самые напуганные убежали отсюда совсем, а остались самые неистребимо-любознательные… А справа — где черные тела — было совсем тихо, только сухой надрывный кашель там раз-давался, мучительный и множественный, как беспоря-дочная стрельба. И стоял сильный, горьковатый и совершенно здесь неуместный запах — не то взбаламученной старой пы-ли, не то горелой бумаги. — Петюня, ты запах слышишь какой-нибудь? — Ну? — Чем пахнет? — Пахнет, что мы с тобой остались без работы, — сказал Петюня и хохотнул невесело, оглянувшись через плечо скошенным свирепым глазом. Он сказал и еще что-то, но тут в толпе слева совсем уж истошно завопили («Скорую! Скорую вызывайте, козлы!..»), и Эль-де-през Петюню не услышал, а пере-спрашивать не стал. Петюня был шутник, а сейчас было не до его шуток. Эль-де-през осознал, наконец, что про-изошло, и это осознание обожгло его так, что он окон-чательно опомнился. Он дело провалил. Хозяин пору-чил ему дело, а он это дело провалил. Первый раз в жизни, но зато уж целиком и полностью и без каких-нибудь разумных оправданий… Но ведь я ничего не мог сделать, подумал он отчаянно. Невозможно было что-нибудь сделать… Он понимал, что это — не оправдание. Да он и не пытался оправдываться. Так, бессмысленное бормотание это было — убогое бормотание покалечен-ной профессиональной чести. Слушать это бормотание никто не станет, да и некому его будет слушать… Петю-

248 ня шагал быстро, и они уже оказались на бульварчике, среди кустов, сугробов и серебристых деревьев. Здесь было сумрачно и пустовато — только в отдалении куч-ковались беспорядочно какие-то темные неуверенно движущиеся туда-сюда личности. И тихие собаки. Все, как один, эти люди были с собаками. И больше ничего здесь, конечно же, не было. Мертвенно светили ртутные лампы сквозь переплетения ветвей. Снег был весь за-топтан, собачьи какашки чернели, и среди этих кака-шек, в самом конце бульвара лежало неподвижное тело со свалившейся в снег шапкой. Черный беспризорный пудель с волочащимся ремешком бродил тут же непри-каянно, и Эль-де-през мельком отметил, что собаку бьет крупная дрожь, и вспомнил почему-то про Мефистофе-ля… Какая-то связь была между этим черным пуделем и Мефистофилем… он забыл, какая. — Ну что? Чуешь здесь чего-нибудь, нет? — спросил Петюня, настороженно озираясь. — Нет. Понимаешь… остыло уже все… Не знаю, как тебе объяснить… — Надо же, ты посмотри, как они все лежат, — ска-зал Петюня. — Как сигара, точно? Он засовывал «Макаров» в кобуру за пазухой и гля-дел на это неправдоподобно правильное пятно, образо-ванное на заснеженной площади лежащими телами. Это действительно была сигара. В ближнем острие ее они сейчас стояли, а дальнее упиралось в балюстраду, где теперь никого уже не было, только метались заполош-ные штабисты без пальто и без шапок. Словно язык ядовитого пламени из некоей гигантской форсунки вы-летел откуда-то отсюда, из-за кустов, и выжег всех, кто оказался на пути к намеченной цели. — Огнемет, — сказал Петюня. — Или газомет какой-нибудь. Не было никакого огнемета, хотел сказать Эль-де-през, но не сказал, потому что Петюня и сам знал, что не было ни огнемета, ни газомета, а было здесь что-то та-кое, о чем они никогда раньше не слыхивали. Да и ни-кто, наверное, не слышал.

249 — Больше всего это было похоже на лазер, — сказал все-таки Эль-де-през. На всякий случай. Он понимал, что зря. — А почему тогда — сигара? — сейчас же возразил Петюня. — Пшел, пшел отсюда, — сказал он пуделю, ко-торый попытался к ним приблизиться. — Пшел, гово-рю! — Отстань, — сказал Эль-де-през нервно. — Не тро-гай его. — Да ну его в жопу! Терпеть ненавижу блохастых. — Может быть, он — этого… вот этого… Петюня наклонился и сунул два пальца за воротник лежащему, потом снова выпрямился, вытер пальцы об куртку и, весь скривившись, покачал головой. Лицо у лежащего было серое, свинцовое, безжизненное, и Эль-де-през вдруг снова почувствовал запах горелой бума-ги. Он заставил себя присесть на корточки. Запах шел от тела. Но никаких следов огня не было. И вообще не бы-ло никаких следов поражения. Просто лежал, подломив под себя тряпочные руки, мертвый человек с полуот-крытым ртом и стеклянными глазами на темном силь-но небритом лице. Бомж какой-то. Неподвижный, бро-шенный кое-как, в точности такой же, как и те несколь-ко десятков, что на площади. И пахло от них от всех го-релой бумагой. Или подгоревшей кашей. Или паленым волосом… Но на площади все-таки оставались живые. Двое или даже трое — шевелились, а один вообще под-нялся и, сгибаясь в мучительном раздирающем кашле, пошатываясь, почти с ног валясь от этого кашля, брел сейчас прочь, куда-нибудь, подальше отсюда… — Ну? — сказал Петюня нетерпеливо. Он, видимо, все еще ждал от Эль-де-преза откровений. Петюня был простой человек: обосрались — ладно, давай хоть ин-формацию какую-нибудь соберем. «Что именно про-изошло? Каким образом? Где располагался? Как ушел?..» Эль-де-през заставил себя шевелиться — еще раз огляделся (ничего нового не обнаружил), обогнул тело, трясущийся пес сунулся ему в ноги унылой мордой, он осторожно обогнул и пса (мельком подумал: вот бы ко-

250 го сейчас допросить — этот, наверное, все видел), на снегу вдоль кустов было много собачьих следов, чело-веческих не было совсем, а по ту сторону кустарника снег и вовсе лежал нетронутый. Похоже, палили прямо с дорожки, из-за спины этого… который с пуделем… по-верх его головы и поверх толпы: балюстрада отсюда отлично просматривалась, театрально освещенная прожекторами. Выпалил и — ушел себе, не торопясь, в сторону Белоберезовой, где фонарей раз-два и обчелся и где у него, скорее всего, стояла машина. А может быть, и вверх по бульвару ушел — спокойно, по дорожке, без паники и суеты, между деревьев, между собак и собач-ников… — Я вот чего не понимаю, — сказал он Петюне. — Ведь я его почуял. Однозначно. Но почему я уверен был, что ничего нельзя сделать? Ни прикрыть, ни спря-тать — ничего. Безнадежно было, понимаешь?.. Он замолчал, потому что ни рассказать, ни объяс-нить толком он все равно ничего не умел. Да и бессмыс-ленная это была затея — объясняться с Петюней. При чем здесь Петюня? Ты свои объяснения прибереги луч-ше на будущее, подумал он неприязненно. Тебе теперь всю жизнь придется объяснительные писать… «Лучший друг президентов», мудила-грешник… А что я мог, спрашивается? Мое дело маленькое: я должен был его почуять. Почуял? Почуял. И что? А ничего! Ничего нель-зя было сделать. Вот этого мне никогда и никому не объяснить, подумал он с отчаянием. Как объяснить, от-куда я знал, что ничего нельзя было сделать… — А ты-то? — сказал он Петюне. — Неужели ничего не видел? Совсем? (Петюня помотал румяными щека-ми.) Совсем ничего? Он не ждал серьезного ответа. С какой стати? Но Пе-тюня вдруг ответил — вполне серьезно, хотя и коротко. Он ничего не видел. Все было совершенно нормально, а потом он услышал «атас», тут же (по инструкции) по-вернулся, чтобы заслонить «тело», но Профессор уже падал — как стоял, с поднятой рукой, — падал на спину, и его тут же подхватили Фанас с Толяном.

251 — … А ты стоял на коленях и, вроде бы, пытался пе-ребраться за перила, а потом повернулся и сел спиной. И, похоже, тут же вырубился вчистую… — И выстрела не видел? — Не было выстрела. — А что было? — А ни хрена не было, — сказал Петюня Федор-чук. — Вдруг все начали падать, а другие заорали и за-бегали туда-сюда, как тараканы… Да пош-шел ты, каз-зел! — прошипел он с ненавистью и пнул в бок пуделя, который опять попытался приблизиться. Пес, издавши екающий звук, отскочил и опрометью бросился прочь. Он поскакал вверх по бульвару, опустив голову, свесив уши до земли и уставив нос в снег, слов-но пытался обнаружить там что-нибудь жизненно для себя важное. Поводок волочился следом, подпрыгивая на замерзших какашках. Эль-де-през смотрел, как он бежит, и думал: взять его домой, Сережке-маленькому? То-то радости было бы. Но ведь и этого даже нельзя: аллергия, мать ее туда и сюда. Ну, что за жизнь такая паршивая, беспросвет-ная! Ничего нельзя, и ничего впереди нет хорошего, кроме гнилых неприятностей… Он все еще смотрел вслед убегающему псу, когда за-клекотали, завыли, засверкали огнями по площади на-летевшие сразу с трех сторон «ноль-тройки» и мили-цейские «луноходы». ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ № 6 ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ …Я ничего толком не знаю об ее болезнях. Знаю, что был у нее рак. Вырезали, вроде бы, благополучно («…как в мешочке вынули…»). Знаю, что она с тех пор ждала возвращения этого рака, дождалась, перенесла вторую операцию, тоже, вроде бы, благополучную. На-верное, ждет его и сейчас, если она сейчас вообще чего-нибудь ждет. Я помню ее молодой и прекрасной. Я был влюблен в нее по уши, как и все мы, вся наша бригада. Гарцевали вокруг нее, словно лейб-гусары, через всю

252 комнату, толпой, бросались — огоньку поднести к сига-ретке, остроумием блистали, выпендривались друг пе-ред другом в меру своих возможностей каждый, а по-том, когда она уходила из комнаты, очумело глазели друг на друга: что это с нами, ребята, господи?.. На на-ших глазах она превращалась в сухую крючконосую ведьму с длинной белесой щетиной на подбородке. Ос-тавались только ореховые глаза и бархатный ее голос, но и этого было достаточно для нашего ею восхищения. Однажды — она как раз вернулась домой после вто-рой операции — я подслушал случайно, как она сказала ему с ужасом: «Вот это вот — я, посмотри». Это было на кухне. Потрошеная курица лежала на кухонном столе — белая, голая, с пупырчатыми ляжками и бесстыдным черным отверстием между ними… «Потрошеная кури-ца, — сказала она с ужасом и повторила: — Кура потро-шеная…» Именно с той поры она и начала пить. Беско-нечные карточные пасьянсы за кухонным столом. Ли-керы. Наливки. А потом и обыкновенная водочка — по бутылке в день, а потом и по две… Приемник на подо-коннике, на голове — скоба наушников, по клеенке — россыпь карт, полупустая бутылка и стакан тут же — обыкновеннейший наш вечерний натюрморт. Я думал, она слушает музыку, но однажды, когда она заснула, ут-кнувшись лицом в клеенку, я осторожно снял наушники и послушал — чистый детский голосок выводил там: «Аве Мария грацья плейна Доминус тейкум бенедикта ту ин мульерибус ет бенедиктус фруктус вентрис туи Йезус…» И детский печальный хор подхватывал: «Санк-та Мария матер деи ора про нобис пекаторибус…» А по-том тишина, космическое молчание и снова — «Аве Ма-рия грацъя плейна…» Я позвал его, и он с трудом дота-щил ее, волоком, до постели — она была уже худая, но большая и все еще тяжелая тогда. Это теперь она съе-жилась, словно мертвый воздушный шарик… Роберт сложил распечатку пополам, еще раз попо-лам, подумал секунду, а потом решительно порвал странички в лапшу. Никому это не покажешь. Да нико-му это и не нужно. Жизнь продолжается. Жизнь все равно продолжается: вот уж и воскресенье на исходе, а

253 понедельник — на носу. Звонить Тенгизу — напомнить еще раз, или достаточно уже? Достаточно, решил он. Он старался не думать о завтрашнем дне: зашторенная па-лата, болезненная желтизна ночника, мертвенный дух поганой неопределенности — еще не смерти, но уже и не жизни тоже… Отвлекись, приказал он себе, и по-слушно отвлекся — взял листочки с сегодняшней пор-цией последней сэнсеевой статьи, пробежал глазами полузнакомый текст — сэнсей внес-таки изменения и добавил кое-что для вящей понятности. …Ничего не изменится, пока мы не научимся как-то поступать с этой волосатой, мрачной, наглой, ленивой, хитрой обезьяной, которая сидит внутри каждого из нас. Пока не научимся как-то воспитывать ее. Или ус-мирять. Или хотя бы дрессировать. Или обманывать… Ведь только ее передаем мы своим детям и внукам вме-сте с генами. Только ее — и ничего кроме. («Я старый хакер, и я точно знаю, что нет на свете программы, ко-торую нельзя было бы улучшить. Но что значит УЛУЧ-ШИТЬ, когда речь идет о ДНК?..») …Но вот ведь что поражает воображение: все до-вольны! Или — почти все. Или — почти довольны. Недовольные стонут, плачут и рыдают, молятся, бьются в припадках человеколюбия, и ничего не спо-собны изменить. Святые. Отдающие себя в жертву. Бес-сильные фанатики. Они не понимают, что ВОСПИТАН-НЫЕ никому не нужны. Во всяком случае, пока — не нужны… …Это как неграмотность, аналогия исчерпывающая. Тысячелетиями неграмотные люди были нормой, и это никого не беспокоило, кроме святых и фанатиков. По-надобилось что-то очень существенное переменить в социуме, чтобы грамотность сделалась необходимой. Что-то фундаментально важное. И тогда, как по мано-вению жезла Моисеева, за какие-нибудь сто лет все ста-ли грамотными. Может быть, и воспитанность тоже по-ка нашему социуму не нужна? Не нужны нам терпимые, честные, трудолюбивые, не нужны и свободомыслящие: нет в них никакой необходимости — и так все у нас

254 ладненько и путем. («Пусть мною управляют. Не возра-жаю. Но только так, чтобы я этого не замечал…») Что-то загадочное и даже сакральное, может быть, должно произойти с этим миром, чтобы Человек Воспи-танный стал этому миру нужен. Человечеству сделался бы нужен. Самому себе и ближнему своему. И пока эта тайна не реализуется, все будет идти, как встарь. Пога-ная цепь времен. Цепь привычных пороков и нравст-венной убогости. Ненавистный труд в поте лица своего и поганенькая жизнь в обход ненавистных законов… Пока не потребуется почему-то этот порядок переме-нить… («В России у нас действуют только два закона: закон сохранения энергии и закон неубывания энтро-пии — да и те по мере необходимости благополучно на-рушаются».) Роберт не стал ничего править, хотя и напрашива-лось. Пусть утром сам прочтет и сам поправит. Альтру-изм есть эгоизм благородного человека. Мы, да, аль-труисты, но не до такой же степени, чтобы править на правку обреченное. Жизнь продолжалась. Пора было делать укол и идти домой. В спальне света не было. Сэнсей, завернувшись в ха-лат, лежал на кровати, лицом к стене, скорчившись, — он притворялся спящим. На стене над ним слабо отсве-чивала лаком картина Пиросмани, говорили — подлин-ник. Роберту больше всего в ней нравилось название. Она называлась «ХОЛОДНЫЙ ПИВО» (большими печат-ными буквами). — Укол, сэнсей. Время. — Какой укол? Зачем? Темно же! — Ничего, в такую мишень трудно промахнуться, А кроме того, можно зажечь свет. — Это правда… А какой-нибудь достойный компро-мисс возможен? (Вымученный юмор беспомощного старика, загнанного в темный угол, из которого есть один только выход — в завтра, в понедельник, в Дом Страдания. Такой юмор надлежало поддержать, хотя бы только из обычного милосердия.)

255 — Я не хожу на компромиссы, — высокомерно отве-тил Роберт, разрывая упаковку шприца. Сэнсей вдруг спросил (не оборачиваясь, все так же — лицом в стену): — Вы тоже меня осуждаете, Робин? — А як же ж, конечно, — сказал Роберт. — А за что, собственно? — Но он уже насторожился — голос сэнсея ему не понравился решительно. — За то, что я учинил с Вадимом. — Вот как? Вы что-то учинили с Вадимом? Роберт все еще пытался держать юмористический тон, хотя сомнений уже не оставалось, что речь пошла о серьезных вещах. И вдруг понял. — А вы не заметили? — Заметил, — медленно сказал Роберт. — Только что. — Вы считаете, это было слишком жестоко? — Какая разница, что я считаю, — пробормотал Ро-берт. А может быть, и не пробормотал вовсе, а только подумал. («…Вы ленивы и нелюбопытны. Бог подал вам со всей своей щедростью, как никому другому, а вы — остановились…») Лицо Вадима вдруг вспомнилось, не лицо, а физиономия — мокрая, зябкая, с просинью, фи-зиономия непристойно, до омерзения перепуганного человека. (Стоило оно того? Наверное.)… И запах псины от него… И голос его — искательный голосишко битого холуя… («…Вы сделались самодостаточны, вы не желае-те летать, вас вполне устраивает прыгать выше толпы, вы ДОВОЛЬНЫ — даже самые недовольные из вас…») …И потому надлежит нас иногда пришпоривать? Шен-келя давать? Дабы не застоялись? Наверное. Если чело-века не бросить однажды в воду, он никогда не научит-ся плавать, хотя умение плавать заложено в нем самим Богом. И если не гнать нас пинками к зубодеру, — так и будем ведь ходить с дырками в зубах……Какая, впрочем, теперь разница. Он сделал это, он добился своего, а те-перь мучается. Вадим, небось, ходит гоголем: он побе-дитель, и все зубодеры позади. А этот странный старик мучается, потому что не уверен и никак не убедит себя, что достигнутая цель оправдывает средства.

256 — С нами иначе нельзя, — сказал Роберт с макси-мально глубоким убеждением в голосе. — Победа все списывает… (Сэнсей слушал. Внимательно. Насторожив затылок с черно-багровым пятном «чертового подза-тыльника».) «Достигнутая цель оправдывает средства», — сказал Роберт этому пятну. Врать было неприятно. Но в конце концов, он, может быть, и не врал совсем? — Все, ваше время истекло, — сказал он бодро и надломил кончик ампулы. — Разочарование — горестное дитя надежды, — сказал сэнсей. Он все еще лежал лицом в стену. — Но, может быть, все-таки, попозже? Перед самым уходом? — А я, собственно, уже собрался. Одиннадцать часов. — Караул! Праздник кончился! — сказал сэнсей, за-дирая полу халата. Глава одиннадцатая ДЕКАБРЬ Совершенно нет времени Отбыли точно в десять, по дороге большей частью молчали. Сэнсей сидел на обычном своем месте (самом безо-пасном, справа сзади) и вообще не произнес ни слова — только в самом начале, усаживаясь, тихонько поздоро-вался с Тенгизом. Новость насчет Интеллигента его просто раздавила — никогда прежде не видел его Ро-берт таким тихим и покорным. С самого раннего утра, с момента, когда позвонил какой-то доброхот от Аятол-лы и преподнес подарочек, он ничего не хотел, на все был согласен и только кивал, как носом клевал, причем каждый раз — с некоторым запозданием, словно до не-го не сразу доходило. Тенгиз, оказывается, о вчерашнем знал все и даже, видимо, больше. По своим каналам. О деталях — умол-чал и вообще, увидевши сэнсея, сделался молчалив. Он

257 управлял машиной с необычной для себя осторожно-стью, никаких разговоров не заводил и только иногда сквозь зубы отпускал очередную порцию (вполголоса) «блинов» пополам с энергичными инвективами в адрес «долбаных наледей, выледей и проледей». А Роберту уж совсем было не до разговоров. Он ду-мал о «странных превратностях бытия», о несчастном Интеллигенте-Профессоре, о бедолаге Ядозубе, но бо-лее всего — о том, что будет, когда они приедут на ме-сто: позовет его сэнсей с собой в палату или все как-нибудь обойдется. В палату идти не хотелось категори-чески. Он вспоминал это землистое и ставшее совер-шенно чужим лицо, впалый морщинистый рот, длин-ные белесые волосы по щекам, болезненный взгляд беспомощного, обессиленного животного… костлявая грудь в вырезе серой рубашки… горький запах мочи… Безжалостная все-таки штука — эта наша обыденная жизнь. И не то беда, что мы от нее меняемся. Беда в том, что она нас превращает. Всех. Всегда. Без всякого сожа-ления. И безо всякой пощады… Прибыли на место ровно в двенадцать. Тенгиза ос-тавили в машине, В одиночестве. Перед зданием никого не было. Елки стояли тихие и грустные под снегом, не было видно ни посетителей на широкой входной лест-нице, ни прогуливающихся пациентов с финскими сан-ками наперевес. У дверей палаты сэнсей остановил Роберта и сказал ему тихо: — Подождите здесь. Только не исчезайте, пожалуй-ста. Может быть, я вас позову… И я не хочу, чтобы мне мешали. Роберт, естественно, подчинился. Перевел дух. Ото-шел от дверей в глубину холла, сел в тяжелое кожаное кресло у журнального столика, увидел кривое свое от-ражение в экране гигантского выключенного телеви-зора. Покусал губу, взял, не глядя и не видя, какой-то дурацкий журнал со столика. Стыд выедал глаза. Какого черта! Это же не моя обязанность — присутствовать… Я же не врач. И не родственник… Он знал, что это — его обязанность. И это есть его обязанность, и еще мно-гое — неприятное, неаппетитное, горькое и стыдное…

258 Но все-таки не такое стыдное, как облегчение, какое испытываешь, когда удается уклониться. «Никогда не жалейте себя, — вспомнил он. — Каждый из нас досто-ин жалости, да только вот жалеть себя — недостойно». В доме было невероятно, неправдоподобно, звеняще тихо. Как в сказочном волшебном замке. Неестественно тихо, светло, пусто и пахло, как в ботаническом саду — пряностями и сказкой. Не слышно было ни властно-свободных разговоров медперсонала, ни шарканья по-дошв согбенных пациентов, ни зычного перекликания нянечек, протирающих квадратные километры здеш-него линолеума, — ничего здесь не было из своеобыч-ной атмосферы большой, пусть даже и самой привиле-гированной и дорогой больницы. Впрочем, это ведь и не больница была на самом деле. Это был хоспис для богатых. Для очень богатых. А может быть на самом де-ле и не хоспис даже. В хосписах доживают безнадежные. А здесь был — дворец надежды. Дом Самой Последней Надежды… Сначала, первые минут пять, ничего вокруг не про-исходило. Он листал журнал — яркие, глянцевые стра-ницы, фотографии роскошных автомобилей и женщин, сверкающие небоскребы, специфические тексты, рас-считанные на специфического читателя… Поглядывал рассеянно вправо-влево вдоль коридора, менял поло-жение вытянутых и перекрещенных ног, старался не прислушиваться к невнятному голосу сэнсея из-за две-рей палаты (голос этот вдруг выкристаллизовался из тишины — то ли сэнсей дверь закрыл недостаточно плотно, то ли звукоизоляция здесь была, как в доход-ном доме)… Ничего не происходило. Экзотические рас-тения в кадках, справа и слева от гигантского, в полсте-ны, окна, источали тропические запахи. За окном была заснеженная автостоянка, несколько заснеженных ли-музинов на ней и «шестерка» Тенгиза — совсем не за-снеженная, но — грязноватая. Из глушителя шел куд-рявый дымок. Потом вдруг обнаружилось некоторое движение в коридоре слева. Из-за угла выкатилась медицинская тележка (стеклянная этажерка на колесиках) и вместе с нею — классическая, прямо-таки плакатная медсестра

259 (прямая, как торшер, монахиня в клобуке — неподвиж-ное лицо и поджатые губы). Едва только увидев их обе-их (монахиню и тележку), Роберт мгновенно понял, что они направляются именно сюда, в эту вот палату, к сэн-сею, и надобно срочно принимать меры. Он поднялся и в два шага оказался у дверей палаты, став к ней спиною. Журнал при этом он почему-то захватил с собой, только свернул его в трубку и трубкой этой стал постукивать в раскрытую ладонь левой руки. Таким образом он как бы хотел подчеркнуть прочность своей позиции и пол-ную неготовность эту позицию покинуть. Чувствовал он себя при этом достаточно глупо. И неуверенно. Монахиня и тележка приближались — неторопливо, неотвратимо и совершенно бесшумно, словно плыли поверх ковровой дорожки. Колбочки и стаканчики на этажерке беззвучно подрагивали, неподвижные, бес-цветные глаза монахини смотрели мимо и непреклон-но. Роберт мысленно съежился. Заранее. В предчувст-вии. А за спиной, за дверью, голос сэнсея стал вдруг вполне различим, и, совершенно того не желая, Роберт услышал: — …Ничего не изменится, пока мы не научимся что-то делать с этой волосатой, мрачной… наглой, ленивой обезьяной… Голос снова сделался невнятным (словно бы сэнсей расхаживал туда-сюда по палате и сейчас повернулся спиной к двери), а монахиня надвинулась вплотную и встала, глядя бесцветными своими пуговицами в упор, и взгляд ее сделался требовательным и неодобритель-ным: словно она только что обнаружила перед собою препятствие и теперь с холодным нетерпением ждала, пока препятствие это само собою расточится и исчез-нет. — Извините, но сюда нельзя, — сказал ей Роберт, преодолевая естественное желание уступить дорогу женщине и медицинскому работнику. — Анализ крови, — сказала монахиня, почти не раз-жимая губ и по-прежнему глядя насквозь. Навылет. — Не сейчас, пожалуйста. Сейчас сюда нельзя. — Назначено на сейчас.

260 — Пожалуйста, — сказал Роберт. — Не сейчас. Сей-час нельзя. — Хорошо, — вдруг согласилась монахиня. — Я зай-ду через час. Только пусть ничего не кушает, — и, при-вычно развернувшись, укатила дальше по коридору, беззвучная, как белый призрак с неестественно прямой спиной. Сэнсей за дверью воскликнул вдруг: — И вот ведь что поразительно: все довольны!.. Дверь, и действительно, была не прикрыта. Роберт хотел было ее прикрыть, но тут же сообразил, что полу-чится щелчок или скрип, какой-нибудь дурацкий пре-дательский шум, и будет неловко… Он колебался, не понимая, как поступить. Тем более что ему вдруг стало интересно. — …Это как неграмотность, представь это себе на минутку. Тысячелетиями неграмотные люди были нормой… Надо было что-то предпринимать. Немедленно и решительно. Но он не предпринимал ничего. Он слушал. Подслушивать дурно. Но ведь он не подслушивал. Он — слушал! И это было совсем не то, что читать. — …поганая цепь времен. Цепь пороков и нравст-венной убогости. Ненавистный труд в поте лица своего и поганенькая жизнь в обход ненавистных законов… Пока не потребуется почему-то этот порядок переме-нить… Тут сэнсей, видимо, и сам заметил, что дверь плохо прикрыта — голос его приблизился, и дверь захлопну-лась. Со щелчком. Но без скрипа… Роберт перевел дух и вернулся в свое кресло. Бросил скрученный журнал на столик, сел, вытянул ноги. Не то чтобы речь сэнсея со-держала в себе новое, но определенное впечатление она производила (и сильное впечатление, между прочим), причем самым острым (понял он вдруг) было ощуще-ние мертвой тишины в ответ на сэнсеевы открове-ния — словно он тренировался в произнесении какой-нибудь там нобелевской лекции перед зеркалом в пус-той прихожей. Или, может быть, она сегодня в себе? Бывает же она в себе. Хоть и редко очень. И с каждым

261 месяцем все реже… Впрочем, и нечто новое там, у сэн-сея, тоже было. Было, было, не спорь. Пополам со ста-рым. И потом — это сильно у него получилось, с отчая-нием и страданием……Что-то загадочное и даже са-кральное, может быть, должно произойти с этим миром, чтобы Человек Воспитанный стал этому миру нужен. Человечеству. Самому себе стал нужен. И пока эта тайна не реализуется, все будет идти как встарь. Цепь убогих пороков и нравственной убогости. Ненавистный труд в поте лица своего и поганенькая жизнь в обход ненави-стных законов… Пока не потребуется вдруг и почему-то этот порядок переменить… В том-то и беда: не знаем мы, что надобно нашему бедному сволочному миру и что с ним еще должно про-изойти, чтобы он захотел, наконец, Человека Воспитан-ного. Да только мы ведь вообще массы вещей не знаем. Причем гораздо более элементарных. Например, знаете ли вы, что Вальтер Скотт писал свои самые знаменитые романы под псевдонимом, а точнее говоря, вообще ано-нимно?.. Что кровавый Пол Пот был изначально мягкий, интеллигентный, скромный человек, любящий и даже нежный отец, и звали его в молодости Салот Сар?.. Мало ли чего мы не знаем. Какие, например, были последние, предсмертные слова Василия Львовича Пушкина, вы знаете? Никогда и никто не догадается. «Как скучны статьи Катенина!» — сказал он напоследок. (Вот как надо любить литературу!) Он попытался вспомнить еще что-нибудь — неожи-данное, из недавнего чтения, — и даже вспомнил было что-то (про ацтеков), но тут в коридоре вновь начались перемещения войск противника, и он отвлекся на су-конную реальность. По ковровой дорожке не спеша, но уверенно, при-ближалась довольно странная пара. Роль стеклянной этажерки играло теперь кресло-каталка, вместо мона-хини был монах — невысокий, но явно очень крепкий, широкоплечий человек в черном спортивном костюме с неразборчивой красной эмблемой на сердце, а в кресле восседало нечто совсем уж несообразное — инвалидное тело, все в голубом, с серебром и золотом, с серебряны-ми и золотыми драконами от шеи до пяток — голый

262 белый череп, космато-чернобородый, в неестественно огромных черных очках, закрывающих половину лица. Ну вот, подумал Роберт с горечью. Теперь — эти. Он поднялся и занял свой пост — спиной к двери — стара-ясь держаться уверенно и независимо, как и подобает настоящему бодигарду. Тенгиза бы сюда, подумал он мельком. Очень не помешал бы здесь старина Тенгиз… Противник приблизился, и теперь Роберт мог видеть глаза того, кто катил коляску. Неприятные глаза. Вол-чьи. Или, скорее, пожалуй, змеиные. Равнодушные, как у пресмыкающегося, но при этом прозрачные, светлые. Да, без Тенгиза мне здесь не обойтись. Роберт вытащил из-за пояса мобильник. А может быть, они не к нам?.. Но они были именно к ним. Коляска остановилась в шаге от двери, и косматый инвалид сказал высоким, слегка надтреснутым голосом: — Здравствуйте, мой дорогой. Мне бы к Стэн Ар-кадьевичу. К господину Агре. В этот момент Роберт узнал его: это был тот самый Великий Целитель (по имени Лешка-Колошка), к кото-рому они уже Татьяну Олеговну водили без всякого толку. Только космами с тех пор оброс, словно коман-данте Че Гевара. И бодигарда себе завел. — Господин Агре сейчас не принимает, — сказал ему Роберт без всякой приязни. — Ничего-ничего. Меня примет. — Господин Агре просил его не беспокоить, — Ро-берт говорил почти механически, а сам поглядывал краем глаза на вражеского бодигарда и лихорадочно думал: пора нажимать аларм на мобильнике или еще рановато будет? — Мой дорогой, — говорил между тем Целитель надтреснутым голосом, совершая успокоительные по-мавания белыми ладонями. — Все путем. Стэн Аркадье-вич мне назначил на это время… — Имею приказ не беспокоить. — А я тебе объясняю, что меня именно ждут, непо-нятливый ты человек… Беседа явно зашла в тупик, и живое воображение нарисовало Роберту малопривлекательную картинку

263 неизбежно надвигающегося насилия: тычок в болевую точку, воздействие на отключающую точку и прочие прелести, описанные в современной литературе о ганг-стерах и киллерах. Он нажал тревожную кнопку на мо-бильнике и, так сказать, препоручил себя своей судьбе. — Я, мой дорогой, не люблю, когда мне препятству-ют… — повышая надтреснутый свой голос, провозгла-сил напористый инвалид, и тут, слава богу, дверь рас-творилась, и сэнсей появился, как бог из машины. Лицо у него было озабоченное и напряженное до незнакомо-сти, и он сказал: — Алексей. Я вас жду. Проходите… Один! — добавил он сейчас же, уловив движение змеиноглазого плечи-стого монаха. Возникла суета. Кресло-коляска прошло в дверь не вдруг, пришлось покорячиться, причем корячились все, включая и роскошного инвалида Алексея. Он обеими руками крутил туда-сюда никелированные колеса, при-говаривая на разные лады: «Один, обяза-ательно один… Вот видите, дорогой мой, а вы мне не верили… Я, Стэн Аркадьевич, говорю ему: назначено мне! А он стоит, как Мамаев курган…» А тем временем слева по коридору уже приближался, двигаясь с быстротой почти неесте-ственной, хмурый Тенгиз, готовый к самому худшему, но тут кресло протиснулось внутрь, дверь захлопну-лась, и в коридоре остались трое — трое бодигардов, слегка запыхавшихся и все еще настороженных. Но на-пряжение уже отпускало их, уходило, как воздух из про-колотой шины. Как болевой приступ. Как шок. Плечистый монах последний раз обмерил их про-зрачными, абсолютно равнодушными глазами, повер-нулся (через широкое левое плечо) и удалился в холл, к телевизору, сел напротив, взял со столика газету и тут же ее развернул — быстро и жадно, словно соскучился по новостям. Ничего не оставалось, как тоже отступить на исход-ные. Роберт вернулся в свое кресло, а Тенгиз встал у прозрачной стены между пальмами и стал смотреть вниз, на стоянку. — Блин… — произнес он с досадой. — Машину не запер. Забыл второпях.

264 — Кому она нужна, твоя жестянка, — откликнулся Роберт, не оборачиваясь. — Но-но! Попрошу без фамильярностей! — Тенгиз отошел от окна и сел рядом. — Ну, извини, — Роберт исподлобья наблюдал за потенциальным противником, и воображение снова ри-совало ему разнообразные, малопривлекательные кар-тинки. Они помолчали, вдвоем уже теперь наблюдая, как потенциальный противник листает газету. — Память стала совсем плоха, — сказал Тенгиз. — Все забываю. — Имена, адреса, явки… — Нет, в самом деле. Давеча, представь себе, забыл фамилию клиента. На языке вертится, а вспомнить, блин, не могу. — Это называется шперунг, — объяснил Роберт рас-сеянно. — Заикание памяти. — Да, это я уже знаю… «Запомнить нетрудно — вспомнить трудно». И так далее. Относительно «пыль-ных чуланов у нас в черепушках»… — Цитируешь помаленьку? Я скоро по индексу ци-тирования выйду у вас на первое место. — Уже вышел, блин. Лицо, приближенное к телу. Только тебя и цитируем… Тут раздалось чириканье мобильника, и потенци-альный противник торопливо вытащил из кармана трубку. Он говорил тихо, но слышно его было хорошо, и тем более непонятным казалось то, что он говорил. — …Белую? Ну да — серебристую… Есть. Только в левом нижнем ее не было… Вчера. Понял. Есть… Есть… Сделаем. Есть. Он спрятал мобильник и, не повернув головы кочан, быстрым шагом удалился по коридору в ту же сторону, откуда десять минут назад появился. — Кто такие, не совсем понимаю… — сказал Тенгиз раздумчиво. — Или ты их знаешь? — Представления не имею, — соврал Роберт, чтобы не заниматься дурацкими утомительными объясне-ниями.

265 — По-моему, этого, в роскошном халате я где-то ви-дел… В кино, может быть? В рекламном ролике?.. — Ну, со вторым-то тебе все ясно, я полагаю? — О да, — сказал Тенгиз. — Здесь, блин, разумных вопросов нет и быть не может. Роберт не возражал, и Тенгиз, понизив голос, спро-сил: — Худо? — он мотнул головой в сторону палаты. — Не знаю, — сказал Роберт. — Не видел. Думаю, что худо, — он опять кривил душой, но не объяснять же было ему про нобелевскую лекцию, которую сэнсей чи-тает полутрупу. — Б-блин, — сказал, огорчившись, Тенгиз, и они оба надолго замолчали. Потом Тенгиз спросил: — И как тебе понравилась эта история? Я имею в виду — с Интеллигентом. Роберт пожал плечами. — Да, господа мои, — сказал Тенгиз. — Воистину: все, что неестественным путем было начато, неестест-венным путем и закончится. Роберт возразил без всякого азарта: — Чего уж тут неестественного: шлепнули, как про-стого, заскорузлого лоха. Если отвлечься от деталей, ра-зумеется. Детали — да. Тут остается только руками раз-вести. — Нет, голубчик, не говори. Не как простого. Совсем не как простого. И не только в деталях дело. «Если бы ненавидящие взгляды могли убивать, население бы сильно поубавилось». Ядозуб — он это умел. Он был — олгой-хорхой, только вы все в это поверить не умели… А вот знаешь ли ты, кто его охранял? Интеллигента? Эль-де-през. Лично. — А кто это? — Роберт удивился. — «Кто таков, по-чему не знаю?» — Л. Д. П. — Тенгиз нарисовал в воздухе три буквы с точками. — Лучший Друг Президентов. — Кто-нибудь из наших? — догадался Роберт. — О да! И не кто-нибудь, а Серега Вагель.

266 — А… «Идеальный бодигард». Я с ним незнаком. — Естественно, он никогда с нами не общается. Вер-нее, редко. — Куда уж реже. Никогда. — Это с тобой — никогда. А с нами, с простыми людьми, — редко, но все-таки общается. — Что ж он его не спас, если он «идеальный»? Или он только по президентам специалист? — В том-то и проблема, блин. В том-то и проблема! Видимо, против лома нет приема. — «Нету лучшего приема, чем сидеть все время до-ма», — процитировал Роберт, и они снова замолчали. По коридору прошуршала (справа налево) еще одна монахиня в клобуке и с толстой пачкой бумаг на согну-той руке. Тихо было, как в приемной какого-нибудь са-мого высокого превосходительства, но как ни напрягал Роберт слуха, ни звука не доносилось теперь из палаты, и совершенно невозможно было представить себе, что там делает этот странный чудо-инвалид в синем халате, исполосованном серебряными драконами. Тут Роберт вдруг, ни с того, ни с сего (а в общем-то понятно почему) вспомнил давний разговор, который имел место между сэнсеем и человеком, которого при-слал Аятолла, — разговор по поводу Интеллигента, ко-торого они, впрочем, дружно и не сговариваясь, назы-вали «наш Профессор». «В экономике наш Профессор обладает скорее убеждениями, нежели познаниями», — сказал тогда человек Аятоллы. И сэнсей вежливо заме-тил, что это звучит, как цитата. «А это и есть цитата», — заметил человек Аятоллы (лощеный, длиннолицый, длиннорукий, вообще длинный, безукоризненно веж-ливый, весь с иголочки — от лакированных штиблет до употребляемых цитат). «Но, однако же, согласитесь, — к месту». — «Вот как? И откуда же это?» — «Представьте себе, не помню. У меня странная память: я хорошо за-поминаю тексты, но совершенно не помню ссылок». Тут сэнсей посмотрел на Роберта, и Роберт не подкачал: «Андрэ Жид. „Подземелья Ватикана“. Перевод Лозин-ского. Цитата не совсем точная». «Спасибо», — сказал ему сэнсей и снова обратился к человеку Аятоллы и к

267 теме разговора: «Но ведь ему и не надо обладать позна-ниями, нашему Профессору. Достаточно убеждений. Он же политик, а не экономист». «Мы придерживаемся ровно такого же мнения», — мгновенно откликнулся человек Аятоллы, и они, видимо, заговорили о деталях (и теперь понятно, о каких: как поэффективнее настро-полить беднягу Резалтинг-Форса) — во всяком случае, Роберт был тут же отослан готовить кофе по-турецки… — Все равно жалко, — сказал вдруг Тенгиз. — Конечно, жалко, — согласился Роберт. — Он столько намучался, бедняга, и все коту под хвост. Но за-то он научился поворачивать трубу! — Какую трубу? — Большого диаметра. — Да я не о нем! — сказал Тенгиз с досадой. — Блин. С ним все ясно. Я о бедолаге этом, о Ядозубе. Хотя я все знаю про него. Больше вашего. Он был тот еще фрукт… Знаешь, он однажды вдруг при мне пустился в рассуж-дения: почему вот он с удовольствием смотрит на ще-нят и на котят, а от детишек, любых, его тошнит? Поче-му больную собаку жалко ему до слез, а бомжа какого-нибудь ну нисколечки. Старуха, говорит, прогуливает своего мопса, старого, как египетский сфинкс, уже оце-пенелого совсем, — мопсу я сочувствую, а старуху в гробу видел и то с отвращением… Я ему сказал тогда: ты просто, наверное, очень любишь животных, Олгоша дробь Хорхоша? И знаешь, что он мне ответил? «Нет, — сказал он. — Я просто очень не люблю людей. Совсем не люблю. Никаких». И при этом он смотрел на меня как на кучу свежего говна. Нисколечки не стесняясь и даже с вызовом. — Да-а, прелесть какой симпатичный был челове-чек, мир праху его. Только вот зачем ему понадобилось гробить Интеллигента? — Это ты меня, блин, спрашиваешь?.. И откуда ты, собственно, взял, что он кого-нибудь вообще гробил? Может быть, он таким вот, блин, сложным образом са-моубился? — Это возможно? — осведомился Роберт.

268 — Откуда, блин, нам знать, что возможно, а что не-возможно, когда речь идет о хомо сапиенс? На мой взгляд, например, так помнить все на свете, как ты помнишь, — вот это, да, действительно невозможно, блин. Или управлять тараканами, как наш Вэлвл. — Понял. — Ну? — Все. Понял тебя. Понял, что ты хочешь сказать… Минуточку. Роберт поднялся. Слева приближался потенциаль-ный противник — скорым шагом, энергично, напори-сто — и за спиной его, словно хоругвь, словно некий рыцарский плащ, вился и трепетал по воздуху серебри-стый шлейф, какое-то легкое, полупрозрачное, мер-цающее покрывало: довольно толстый рулон этой се-ребристой материи он держал в обнимку обеими рука-ми, будто ребенка. Выглядело все это довольно стран-но, но Роберту было сейчас не до деталей, пусть даже и странных, — он устремился к двери и встал в проеме. — Мне только передать, — сказал вражеский боди-гард с интонацией неожиданно просительной. Роберт мельком отметил, что он нисколько не запыхался, словно не шел только что быстрым шагом, почти, мож-но сказать, бежал. И выражение лица у него обнаружи-лось вполне человеческое, а вовсе не волчье, как давеча. И вообще… Роберт поджал губы и, повернувшись, тихонько по-стучал в дверь. Дверь распахнулась мгновенно — слов-но там стояли и ждали в нетерпенье этого стука, а за дверью обнаружилась почему-то тьма кромешная, и пахнуло оттуда сухим жаром, как из сауны, а сэнсей уже тянул через порог длинные жадные руки, нетерпеливо приговаривая: «Давайте… Ну! В чем дело?..» Роберт стоял остолбенело. Рядом прошуршала с шелковистым свистом серебряная ткань, коснулась его лица (слабо треснули статические разряды), а он все глаз оторвать не мог от этого мрачного виденья: в сла-бом свете ночника, прямая, как готическая фигура, — горгулья, горгона, гарпия, — с черными руками, уро-ненными поверх одеяла, сидела в постели мумия — с

269 полуоткрытым провалившимся ртом, всклокоченными, словно сухая пакля, волосами, темно-желтая, мертвая, а круглые неподвижные глаза светились красным… Дверь захлопнулась, и Роберт перевел дух, приходя в себя словно после короткого обморока. Вражеский бо-дигард бормотал что-то над ухом — он не слышал и не слушал его. Будь оно все проклято, думал он бессильно и беспорядочно. На кой, спрашивается, ляд все это, если все так кончается?.. Не хочу!.. Он словно в преисподнюю заглянул — окунулся в уголья, в серное инферно — и вынырнул, обожженный, весь залитый внезапным по-том. — Знаешь, я, с твоего позволения, все-таки пойду, — сказал Тенгиз. Роберт посмотрел на него. Видимо, Тенгиз ничего не заметил. Видимо, со стороны все выглядело вполне обыкновенно, пристойно и достойно — никакого обще-го позеленения, помутнения взора и прочих признаков кратковременной психопатии. — Мне не нравится, что машина стоит незапер-тая, — пояснил Тенгиз. — Мало ли что. — Да, конечно, — проговорил Роберт по возможно-сти небрежно. — Конечно, иди. Обойдусь. — А если вдруг… — сказал Тенгиз со значением, по-глядев в сторону потенциального противника (тот уже снова листал журнал у телевизора). — Само собой, — сказал Роберт. — Ну, давай, — сказал Тенгиз и удалился, бесшумно ступая по ковровой дорожке. Потом Роберт стоял у окна среди пальм и смотрел, как Тенгиз обихаживает автомобиль — протирает стекла, чистит номера, сбрасывает с крыши мелкую по-рошу… Облака бежали по небу неестественно быстро для декабря, устрашающе быстро, как это иногда пока-зывают в кино, и Роберт вдруг придумал загадку: «Ног нет, а бегут быстро — что это такое?». Между прочим — вопрос, подумал он. Надо будет подарить сэнсею. Когда все это закончится. Закончится же все это — рано или поздно, так или эдак, не мытьем, так катаньем…

270 Вопрос, да, получился, но это был ненастоящий во-прос. Он это чувствовал. Очередной ненастоящий во-прос. Пустышка. Фраза с вопросительным знаком на конце. Впрочем, никто никогда не может сказать опре-деленно, будет от вопроса толк или нет. Надо пробо-вать. Метод проб и ошибок. Истерических проб и угрю-мых ошибок. Он записал в память: «Что это такое — ног нет, а бежит быстро?». На всякий случай. Он боролся с воспоминанием, которое вдруг проступило… собствен-но, понятно, почему — чистая же аналогия, сама собой напрашивается, выползает из тины памяти, как мрач-ное уродливое животное… Справиться оказалось не-возможно, и он осторожно позволил себе вспомнить. Не целиком. Абзацами. Чтобы не вспомнить лишнего. По-минутно натыкаясь на лишнее и судорожно загоняя это лишнее обратно, в самый глубокий подвал… …Звонок в ад, вот что это было. Господи, как сэнсей не хотел туда звонить! Отбрыкивался, шипел, злился, мучался почти физически и в конце концов позвонил — сразу сделавшись такой фальшиво-бодрый, исполнен-ный казенного оптимизма и вымученного участия… А тот уже умирал. Безнадежно. Саркома легкого. Роберт все это слушал и слышал — по отводной трубке (посто-янная его чертова обязанность — слушать по отводной трубке, если нет отменяющего распоряжения, черт бы все эти порядки подрал…) «Стэнни, милый… Это такая мука… такая мука… Брось все, забудь. Не наше это де-ло… Такая расплата, Стэнни…» (Слабый голос из чадя-щего пекла. И — видение: чадной, черной, наглухо за-купоренной комнаты. Черный платок на ночнике. Бес-смысленное и беспощадное пятно света на простынях. Удушье. Страх. Боль. Смерть.) И беспорядочно бегаю-щие (как всполошенные тараканы) бессмысленные во-просы: что «бросить, забыть»? За что «расплата»? Что еще за «наше дело» — «не наше дело»? Да понимал ли, о чем речь, сам сэнсей? И вообще — слышал ли. Бормотал какую-то жалобную чушь: держись, держись, дружище, надо держаться, держись, пожалуйста… За что держать-ся? И чем? Чем держаться?.. Не хочу об этом думать, объявил себе Роберт решительно, но ничего из этой решительности у него не получилось… Оказалось, он

271 вообще ни о чем больше не может сейчас думать: жар-кая тьма, красные огни зрачков и горячечный шепот из прошлого. Он уловил боковым зрением какое-то нештатное движение за спиной и обернулся. Сэнсей стоял на поро-ге палаты. В своем полосатом нелепом костюме похо-жий то ли на беглого зэка, то ли на остолбенелое при-видение. Зеленовато-бледный. Потный — крупные ка-пли дрожали на лбу и на шее у него, катились по лыси-не. Глаза не мигали. Он был не в себе. Роберт шагнул к нему — подхватить под локоть, проводить к креслу, но сэнсей отстранил его ладонью, сам (неверными ногами) прошел в глубь холла, сам опустился на диван, посидел несколько секунд с прямой спиной, а потом словно вдруг обрушился внутрь себя — осел, как оседает умело взорванное здание, — и лицо его разом перекосилось и обессмыслилось. Не надо было ему сюда ехать, подумал Роберт с ожесточением. Он достал трубочку нитрокора, отсыпал на ладонь три крупинки, предложил… Сэнсей, как по-слушный ребенок, высунул язык — язык был плохой, обложенный, с трещинами… Не надо было ехать. Какого черта ему вообще сюда ездить? Какой от него здесь прок? Только сердце зря себе рвет… Вражеский боди-гард опустил журнал и с каким-то пристальным, сочув-ственным, пожалуй, даже, интересом наблюдал за про-исходящим. Еще любопытствующих нам только здесь и не хватало. Роберт сделал шаг в сторону, чтобы загоро-дить сэнсея собой, — загородил его демонстративно и внаглую: охота тебе наблюдать — наблюдай мою зад-ницу… — Он сказал, что поставит ее на ноги, — проговорил сэнсей — невнятно, словно озябшими губами. Он умо-ляюще посмотрел на Роберта. — «Встань и иди». И она пойдет. А я не верю. Роберт промолчал. Что тут было говорить? И в голо-ву ничего даже не приходило. И тут вдруг подал голос вражеский телохранитель: — Надо верить! — сказал он истово. — Верить надо! Если Он сказал — значит, надо верить!

272 Сэнсей повернулся к нему всем телом и отстранил Роберта, чтобы не мешал. (Без всякой деликатности. Как предмет обстановки.) — Вы считаете, что это возможно? — спросил он с отчаянием. — Это не я так считаю. Это Он так считает. — («Он» у него явно получалось с большой буквы.) — А значит — надо верить!.. Сэнсей что-то проблеял в ответ, что-то жалостливое до непристойности, но Роберт их уже не слушал. Новое действующее лицо появилось в коридоре (со стороны лестницы, что слева): фигура, странно и в то же время страшно знакомая, но совершенно здесь неуместная, — невысокий человек с лицом красно-коричневым и по-блескивающим, словно головка курительной трубки, маленький, коренастый, уверенный, — остановился, наблюдая за ними и в то же время неспешно и откро-венно застегивая ширинку. Страхагент. Ангел Смерти. Только почему-то в белом докторском халате и даже при хирургической шапочке слегка набекрень. Что он здесь делает, подумал Роберт, а рядом со страхагентом объявился между тем еще один белый халат, и еще один, и еще — целый консилиум вдруг образовался в коридоре, тихий, почтительно взирающий на красно-лицего (все как один с папками подмышкой, с доктор-скими наушниками на шее, в белых шапочках, и почти все — в очках). Человек пять. Может быть — шесть. Ежедневный обход — с главврачом во главе — медот-ряда специального назначения. Страхагент (главврач?) завершил деликатную свою процедуру, и на лице его обнаружилась улыбка, пока-завшаяся Роберту зловещей, хотя на самом деле была она, скорее всего, иронической, а может быть, даже приветливой. — Двуг мой! — провозгласил главврач (страхагент) голосом скрипучим, но громким и даже, пожалуй, звуч-ным. — Какая вствеча! Вад тебя видеть! Обнаружив его пред собою, сэнсей (что-то бормо-тавший только что про силу веры или веры в силу) за-молчал и сделал безуспешную попытку выбраться из

273 дивана. Роберт подхватил его за вытянувшуюся вперед руку и помог подняться. — Что вы здесь делаете?! — воскликнул сэнсей, гля-дя на страхагента почти с ужасом. — Как? Вы — здесь? — Я собиваюсь пвиобвести это богоугодное заведе-ние, — объяснил страхагент, приближаясь с улыбкой, теперь уже явно доброжелательной, и еще сильнее кар-тавя. — Собственно, я его уже пвиобвел. Можешь меня поздвавить: владелец! — Поздравляю, — сказал сэнсей с видом полного и безнадежного непонимания. — Спасибо. Я надеюсь, ты поздвавляешь меня ис-кренне? Сэнсей издал неопредленный звук, а Роберт вдруг увидел вражеского телохранителя — тот стоял стол-бом, руки по швам и ел страхагента (главврача? вла-дельца?) преданными глазами. Наступило что-то вроде классической немой сцены: остолбенелый телохрани-тель, почтительнейше замершие в позах безусловной готовности врачи, сэнсей, ничего не понимающий, а по-средине — благодушно и жутковато улыбающийся че-ловек с лицом черно-красным и блестящим, словно го-ловка дорогой курительной трубки. И тут вдруг распах-нулась дверь палаты, и в коридор выехал в своей коля-ске пестрый инвалид, на плече он держал рулон про-зрачной ткани, а коляску ему катила скрюченная ведь-ма с землистым лицом, полуоткрытым ввалившимся ртом и красными глазами. — «Тебе говорю: встань, — провозгласил инвалид пронзительно и ликующе, словно в трубу протрубил, — возьми постель твою и иди в дом твой!» Каждому да воздастся по вере его! Никто опомниться не успел, и никто не успел даже удивиться, как колени женщины подломились, она за-кинула страшное лицо свое с помертвевшими вдруг глазами и повалилась на ковер — мягко и бесшумно, как умеют падать опытные эпилептики. Или алкоголи-ки, утратившие наконец чувство равновесия. * * *

274 — Может быть, все-таки закуришь? — спросил Тен-гиз осторожно. — Нет. Воздержусь. Я думаю, он сейчас придет. Роберт старался говорить по возможности спокойно. Перед глазами у него была Татьяна Олеговна — как она падает навзничь, закинув к потолку мертвое свое ли-цо… и бегущие к ней со всех сторон развевающиеся бе-лые халаты… и тревожные какие-то звонки все еще дребезжали в ушах, и нечленораздельный гомон многих голосов, и визгливые невнятные приказы: «тара-ра-зепам, струйно!», и страшный голос страхагента-владельца: «Идиот косматый! Мозги в голову удавили? Кветин безгвамотный!..» И поверх всего этого — сухой непреклонный голос сэнсея: «Идите в машину. Я прошу вас — в машину!»… — голос командора, а у самого ноги тряслись, старческие тощие ноги в узких брюках в по-лоску… — Совсем плохо? — спросил Тенгиз сочувственно. — Да уж хорошего мало, — пробормотал Роберт. — Если бы точно знать, что с человеком происходит после смерти, — сказал глубокомысленно Тенгиз, — ни за что жить бы не стал. — С человеком после смерти ничего не происходит. Все, что потом происходит, происходит уже с трупом. — Потому вот и скрипим помаленьку, — сказал Тен-гиз. — Не философствуй. Не умеешь. — И не собираюсь. Просто отвлекаю тебя от мрач-ных мыслей. — Самым лучшим способом. — Естественно. Как отвлечься от неприятных мыс-лей? Вспомнить, что смертен. И сразу все встает на свои места. Масштаб появляется, понимаешь? — Понимаю. Только: «Когда я думаю, что пиво со-стоит из атомов, мне не хочется его пить…» Вон он, ка-жется, идет. Заводись. — Давно. Печка же работает… Роберт его не слушал. На обширное крыльцо вышел и сразу же зябко обхватил себя руками сэнсей, и он был не один. Страхагент-владелец вышел вместе с ним, и

275 они остановились на самой верхней ступеньке, продол-жая разговор. У обоих была неважная артикуляция, и поначалу Роберт сумел прочитать по губам только странную фразу владельца: «Во все тяжкие, что ли? Я тебе что обещал?». Тут он отвернулся, и Роберт пере-стал видеть его рот, а сэнсей сказал с возмущением: «А почему я должен вам верить? Что вы такого сделали, что я вам должен верить?». Владелец ответил что-то невидимое, повернулся в профиль, сделался похож на ворона, и тут Роберт вспомнил, как сэнсей называл его давеча: Лахесис. Он называл его Лахесис. «Она умира-ет, — сказал сэнсей. — Я вас тысячу раз просил: сделай-те что-нибудь». — «Ничего сделать нельзя. Она уже умерла. Смирись. Все, что можно сделать — вернуть ей разум. На несколько дней». — «Хоть на час. Я попро-щаться хочу». — «Да не хочешь ты этого. Признай-ся…». — «Вы просто кусок ржавого железа, — сказал сэнсей. — Я вас ненавижу». — «Принимаю. Это твое право. Ударь меня, если хочешь». — «Это было бы про-тивоестественно». — «Ничего, не страшно. Все, что про-исходит — естественно…» Сэнсей ничего на это не от-ветил, и некоторое время они молчали, глядя друг на друга в упор, глаза в глаза. Сейчас сэнсей ему врежет по мордам, подумал Роберт с мстительным удовлетворе-нием. И тут Тенгиз спросил шепотом: — Кто это такое? — У него даже лицо осунулось. — Лахесис, — сказал Роберт, криво усмехнувшись. — Кто? — Лахесис. Мойра. Мужеска пола мойра. Клото — прядет нить судьбы; Лахесис — проводит человека че-рез превратности; Атропос — нить перерезает. Тенгиз все смотрел и смотрел неподвижными гла-зами. — А ты не врешь? — спросил он почти жалобно. — Не знаю, — сказал Роберт честно. — Врешь, блин. Мойры ведь — женщины, разве нет? — Это в Древней Греции они были женщины. А у нас в России — мужчины. Как видишь. — Страшное какое, — сказал Тенгиз.

276 — Все такие будем, — сказал Роберт. — Подожди, не мешай. Старики снова заговорили, и теперь стало совсем уж непонятно, о чем речь. «Вы напрасно меня испытывае-те, — говорил сэнсей. — Я все равно не буду работать с вашей протеже». — «Это почему же?» — «Сто раз объяс-нял вам: я не работаю с женским полом». — «Обрати внимание: я бы мог сказать тебе то же самое. Слово в слово…» — «Вы просто кусок ржавого железа, — повто-рил сэнсей онемевшими губами. — Я вас ненавижу». — «Спасибо. Это, конечно, честь для меня. Но меня нена-видели люди и покруче…». Красно-черное лицо его светилось самодовольством, а на лице сэнсея была не только ненависть, на лице еще был страх. …Какого черта? Сэнсей никогда никого и ни-чего не боялся. Что еще за протеже? И вдруг он понял: «Злобная Девчонка». Вот о ком они сейчас говорят. Опять. В третий раз уже. «А поутру она вновь улыбалась перед окошком своим, как всегда. Ее рука над цветком изгибалась, и из лейки лилась вновь вода…» Этот чер-нолицый дьявол хочет запустить в мир «всеизлечаю-щее зло», а сэнсей не хочет. Сэнсей боится. Просто боит-ся, и все. А сволочь черномордая его шантажирует… Он смотрел, как старики раскланиваются — старомодно-вежливо, с достоинством, дьявольски прилично. Он увидел слова Лахесиса: «Я по-прежнему жду ответа». И слова сэнсея: «Я вам уже ответил. Не смейте меня му-чить…» Или что-то в этом роде: губы у сэнсея снова сделались словно замерзшие, онемели. Он выскочил из машины, подхватил сэнсея еще на ступеньках, довел до машины, помог забраться на заднее сиденье. «Ничего, ничего, — приговаривал сэнсей невнятно. — Все в по-рядке. Я могу… Вполне…» Роберт пристегнул его рем-нем, сел рядом с Тенгизом, пристегнулся сам. «Поеха-ли», — сказал он Тенгизу, и Тенгиз аккуратно и мягко развернул машину. (Лахесис все еще стоял у подъезда, страшное лицо его чернело на фоне снежных подушек, прилипших к стенам здания, он держал руку в лениво расслабленном приветствии, как товарищ Сталин на Мавзолее). …Кому нужны эти ваши мировые проблемы, раздраженно думал Роберт, адресуясь к страхагенту-

277 владельцу-Лахесису. Оставьте мир в покое и займитесь собственными персональными делами. И всем сразу же станет легче… Он понимал, что сэнсей ни за что не со-гласился бы с этим простым рассуждением. Сэнсею ведь тоже не давал покоя этот мир, слишком неудачно скро-енный, чтобы в нем просто жить, не пытаясь переме-нить выкройку. Но сэнсею я верю. А Лахесису нет. …Да провались ты пропадом, неприятный старик, подумал Роберт. Я вообще не верю тем, кто претендует прово-дить меня через превратности судьбы. Оставьте меня с моей судьбой наедине, и мы с ней как-нибудь да разбе-ремся… В конце концов, я тоже согласен, чтобы мной управляли, но при условии, что я этого управления не замечаю… Он понимал, что хорохорится. Ни черта не годен был он разбираться один на один со своей судь-бой. И никто из нас не годен, подумал он. Даже Тенгиз-психократор. Сэнсей как-то сказал с горечью (в ответ на какой-то дурацкий упрек): «А я сейчас все плохо делаю. Я даже сплю плохо». Это и про нас про всех тоже. И осо-бенно плохо все мы распоряжаемся своею судьбой. Да мы ею вообще не распоряжаемся. Совсем. Дилетанты. Никакошенького профессионализма… Тут он отвлекся, потому что сэнсей вдруг заговорил, и голос у него был резкий и незнакомый: — Когда у нас мальчик назначен? — спросил он. — Завтра, — сказал Роберт. — В десять утра. — Я помню, что в десять утра. А нельзя — сегодня? Сейчас? — М-м, не знаю. — Нет времени, Роберт. Времени — нет. Позвоните. Устройте. Соврите что-нибудь. Чтобы через пару часов. Лучше — через час. Мы будем через час дома, Тенгиз? — Через два, — сказал Тенгиз коротко. — Отлично. Пусть будет через два. Соврите, что-нибудь, если понадобится. — Хорошо, — сказал Роберт и достал мобильник. — Я попытаюсь. — Соврите что-нибудь, — повторил сэнсей в третий раз. — Скажите, что обнаружились новые важные об-стоятельства.

278 — Я совру, — пообещал Роберт, набирая номер. — Не беспокойтесь, сэнсей. — Времени совершенно нет, — сказал сэнсей с ка-ким-то даже отчаянием. Он откинулся на сиденье, по-ложил руки на колени, но сейчас же снова сгорбился, почти повиснув на ремнях. — Совершенно, — повторил он. — Совершенно нет времени. 3.10.2002