• Название: Записки из подполья
  • Автор: Федор Михайлович Достоевский

Федор Достоевский
ЗАПИСКИ ИЗ ПОДПОЛЬЯ

Часть I
ПОДПОЛЬЕ1
I
Я человек больной… Я злой человек. Непривлекательный я человек. Я думаю, что у
меня болит печень. Впрочем, я ни шиша не смыслю в моей болезни и не знаю наверно, что у
меня болит. Я не лечусь и никогда не лечился, хотя медицину и докторов уважаю. К тому же
я еще и суеверен до крайности; ну, хоть настолько, чтоб уважать медицину. (Я достаточно
образован, чтоб не быть суеверным, но я суеверен). Нет-с, я не хочу лечиться со злости. Вот
этого, наверно, не изволите понимать. Ну-с, а я понимаю. Я, разумеется, не сумею вам
объяснить, кому именно я насолю в этом случае моей злостью; я отлично хорошо знаю, что и
докторам я никак не смогу «нагадить» тем, что у них не лечусь; я лучше всякого знаю, что
всем этим я единственно только себе поврежу и никому больше. Но все-таки, если я не
лечусь, так это со злости. Печенка болит, так вот пускай же ее еще крепче болит!
Я уже давно так живу — лет двадцать. Теперь мне сорок. Я прежде служил, а теперь не
служу. Я был злой чиновник. Я был груб и находил в этом удовольствие. Ведь я взяток не
брал, стало быть, должен же был себя хоть этим вознаградить. (Плохая острота; но я ее не
вычеркну. Я ее написал, думая, что выйдет очень остро; а теперь, как увидел сам, что хотел
только гнусно пофорсить, — нарочно не вычеркну!) Когда к столу, у которого я сидел,
подходили, бывало, просители за справками, — я зубами на них скрежетал и чувствовал
неумолимое наслаждение, когда удавалось кого-нибудь огорчить. Почти всегда удавалось.
Большею частию все был народ робкий: известно — просители. Но из фертов я особенно
терпеть не мог одного офицера. Он никак не хотел покориться и омерзительно гремел
саблей. У меня с ним полтора года за эту саблю война была. Я наконец одолел. Он перестал
греметь. Впрочем, это случилось еще в моей молодости. Но знаете ли, господа, в чем состоял
главный пункт моей злости? Да в том-то и состояла вся штука, в том-то и заключалась
наибольшая гадость, что я поминутно, даже в минуту самой сильнейшей желчи, постыдно
сознавал в себе, что я не только не злой, но даже и не озлобленный человек, что я только
воробьев пугаю напрасно и себя этим тешу. У меня пена у рта, а принесите мне
какую-нибудь куколку, дайте мне чайку с сахарцем, я, пожалуй, и успокоюсь. Даже душой
умилюсь, хоть уж, наверно, потом буду вам на себя скрежетать зубами и от стыда несколько
1 И автор записок и самые «Записки», разумеется, вымышлены. Тем не менее такие лица, как сочинитель
таких записок, не только могут, но даже должны существовать в нашем обществе, взяв в соображение те
обстоятельства, при которых вообще складывалось наше общество. Я хотел вывести перед лицо публики,
повиднее обыкновенного, один из характеров протекшего недавнего времени. Это — один из представителей
еще доживающего поколения. В этом отрывке, озаглавленном «Подполье», это лицо рекомендует самого себя,
свой взгляд, и как бы хочет выяснить те причины, по которым оно явилось и должно было явиться в нашей
среде. В следующем отрывке придут уже настоящие «записки» этого лица о некоторых событиях его жизни.
Федор Достоевский

месяцев страдать бессонницей. Таков уж мой обычай.
Это я наврал про себя давеча, что я был злой чиновник. Со злости наврал. Я просто
баловством занимался и с просителями и с офицером, а в сущности никогда не мог сделаться
злым. Я поминутно сознавал в себе много-премного самых противоположных тому
элементов. Я чувствовал, что они так и кишат во мне, эти противоположные элементы. Я
знал, что они всю жизнь во мне кишели и из меня вон наружу просились, но я их не пускал,
не пускал, нарочно не пускал наружу. Они мучили меня до стыда; до конвульсий меня
доводили и — надоели мне наконец, как надоели! Уж не кажется ли вам, господа, что я
теперь в чем-то перед вами раскаиваюсь, что я в чем-то у вас прощенья прошу?.. Я уверен,
что вам это кажется… А впрочем, уверяю вас, что мне все равно, если и кажется…
Я не только злым, но даже и ничем не сумел сделаться: ни злым, ни добрым, ни
подлецом, ни честным, ни героем, ни насекомым. Теперь же доживаю в своем углу, дразня
себя злобным и ни к чему не служащим утешением, что умный человек и не может серьезно
чем-нибудь сделаться, а делается чем-нибудь только дурак. Да-с, умный человек
девятнадцатого столетия должен и нравственно обязан быть существом по преимуществу
бесхарактерным; человек же с характером, деятель, — существом по преимуществу
ограниченным. Это сорокалетнее мое убеждение. Мне теперь сорок лет, а ведь сорок лет —
это вся жизнь; ведь это самая глубокая старость. Дальше сорока лет жить неприлично,
пошло, безнравственно! Кто живет дольше сорока лет, — отвечайте искренно, честно? Я вам
скажу, кто живет: дураки и негодяи живут. Я всем старцам это в глаза скажу, всем этим
почтенным старцам, всем этим сребровласым и благоухающим старцам! Всему свету в глаза
скажу! Я имею право так говорить, потому что сам до шестидесяти лет доживу. До
семидесяти лет проживу! До восьмидесяти лет проживу!.. Постойте! Дайте дух перевести…
Наверно, вы думаете, господа, что я вас смешить хочу? Ошиблись и в этом. Я вовсе не
такой развеселый человек, как вам кажется или как вам, может быть, кажется; впрочем, если
вы, раздраженные всей этой болтовней (а я уже чувствую, что вы раздражены), вздумаете
спросить меня: кто ж я таков именно? — то я вам отвечу: я один коллежский асессор. Я
служил, чтоб было что-нибудь есть (но единственно для этого), и когда прошлого года один
из отдаленных моих родственников оставил мне шесть тысяч рублей по духовному
завещанию, я тотчас же вышел в отставку и поселился у себя в углу. Я и прежде жил в этом
углу, но теперь я поселился в этом углу. Комната моя дрянная, скверная, на краю города.
Служанка моя — деревенская баба, старая, злая от глупости, и от нее к тому же всегда
скверно пахнет. Мне говорят, что климат петербургский мне становится вреден и что с
моими ничтожными средствами очень дорого в Петербурге жить. Я все это знаю, лучше всех
этих опытных и премудрых советчиков и покивателей1 знаю. Но я остаюсь в Петербурге; я
не выеду из Петербурга! Я потому не выеду… Эх! да ведь это совершенно все равно —
выеду я иль не выеду.
А впрочем: о чем может говорить порядочный человек с наибольшим удовольствием?
Ответ: о себе.
Ну так и я буду говорить о себе.

II
Мне теперь хочется рассказать вам, господа, желается иль не желается вам это
слышать, почему я даже и насекомым не сумел сделаться. Скажу вам торжественно, что я
много раз хотел сделаться насекомым. Но даже и этого не удостоился. Клянусь вам, господа,
что слишком сознавать — это болезнь, настоящая, полная болезнь. Для человеческого
обихода слишком было бы достаточно обыкновенного человеческого сознания, то есть в
половину, в четверть меньше той порции, которая достается на долю развитого человека
нашего несчастного девятнадцатого столетия и, сверх того, имеющего сугубое несчастье
обитать в Петербурге, самом отвлеченном и умышленном городе на всем земном шаре.
(Города бывают умышленные и неумышленные). Совершенно было бы довольно, например,

такого сознания, которым живут все так называемые непосредственные люди и деятели.
Бьюсь об заклад, вы думаете, что я пишу все это из форсу, чтоб поострить насчет деятелей,
да еще из форсу дурного тона гремлю саблей, как мой офицер. Но, господа, кто же может
своими же болезнями тщеславиться, да еще ими форсить?
Впрочем, что ж я? — все это делают; болезнями-то и тщеславятся, а я, пожалуй, и
больше всех. Не будем спорить; мое возражение нелепо. Но все-таки я крепко убежден, что
не только очень много сознания, но даже и всякое сознание болезнь. Я стою на том. Оставим
и это на минуту. Скажите мне вот что: отчего так бывало, что, как нарочно, в те самые, да, в
те же самые минуты, в которые я наиболее способен был сознавать все тонкости «всего
прекрасного и высокого»,2 как говорили у нас когда-то, мне случалось уже не сознавать, а
делать такие неприглядные деянья, такие, которые… ну да, одним словом, которые хоть и
все, пожалуй, делают, но которые, как нарочно, приходились у меня именно тогда, когда я
наиболее сознавал, что их совсем бы не надо делать? Чем больше я сознавал о добре и о всем
этом «прекрасном и высоком», тем глубже я и опускался в мою тину и тем способнее был
совершенно завязнуть в ней. Но главная черта была в том, что все это как будто не случайно
во мне было, а как будто ему и следовало так быть. Как будто это было мое самое
нормальное состояние, а отнюдь не болезнь и не порча, так что, наконец, у меня и охота
прошла бороться с этой порчей. Кончилось тем, что я чуть не поверил (а может, и в самом
деле поверил), что это, пожалуй, и есть нормальное мое состояние. А сперва-то, вначале-то,
сколько я муки вытерпел в этой борьбе! Я не верил, чтоб так бывало с другими, и потому
всю жизнь таил это про себя как секрет. Я стыдился (даже, может быть, и теперь стыжусь);
до того доходил, что ощущал какое-то тайное, ненормальное, подленькое наслажденьице
возвращаться, бывало, в иную гадчайшую петербургскую ночь к себе в угол и усиленно
сознавать, что вот и сегодня сделал опять гадость, что сделанного опять-таки никак не
воротишь, и внутренно, тайно, грызть, грызть себя за это зубами, пилить и сосать себя до
того, что горечь обращалась наконец в какую-то позорную, проклятую сладость и наконец —
в решительное, серьезное наслаждение! Да, в наслаждение, в наслаждение! Я стою на том. Я
потому и заговорил, что мне все хочется наверно узнать: бывают ли у других такие
наслаждения? Я вам объясню: наслаждение было тут именно от слишком яркого сознания
своего унижения; оттого, что уж сам чувствуешь, что до последней стены дошел; что и
скверно это, но что и нельзя тому иначе быть; что уж нет тебе выхода, что уж никогда не
сделаешься другим человеком; что если б даже и оставалось еще время и вера, чтоб
переделаться во что-нибудь другое, то, наверно, сам бы не захотел переделываться; а захотел
бы, так и тут бы ничего не сделал, потому что на самом-то деле и переделываться-то, может
быть, не во что. А главное и конец концов, что все это происходит по нормальным и
основным законам усиленного сознания и по инерции, прямо вытекающей из этих законов, а
следственно, тут не только не переделаешься, да и просто ничего не поделаешь. Выходит,
например, вследствие усиленного сознания: прав, что подлец, как будто это подлецу
утешение, коль он уже сам ощущает, что он действительно подлец. Но довольно… Эх,
нагородил-то, а что объяснил?.. Чем объясняется тут наслаждение? Но я объяснюсь! Я-таки
доведу до конца! Я и перо затем в руки взял…
Я, например, ужасно самолюбив. Я мнителен и обидчив, как горбун или карлик, но,
право, бывали со мною такие минуты, что если б случилось, что мне бы дали пощечину, то,
может быть, я был бы даже и этому рад. Говорю серьезно: наверно, я бы сумел отыскать и
тут своего рода наслаждение, разумеется, наслаждение отчаяния, но в отчаянии-то и бывают
самые жгучие наслаждения, особенно когда уж очень сильно сознаешь безвыходность своего
положения. А тут при пощечине-то — да тут так и придавит сознание о том, в какую мазь
тебя растерли. Главное же, как ни раскидывай, а все-таки выходит, что всегда я первый во
всем виноват выхожу и, что всего обиднее, без вины виноват и, так сказать, по законам
природы. Потому, во-первых, виноват, что я умнее всех, которые меня окружают. (Я
постоянно считал себя умнее всех, которые меня окружают, и иногда, поверите ли, даже
этого совестился. По крайней мере, я всю жизнь смотрел как-то в сторону и никогда не мог

смотреть людям прямо в глаза). Потому, наконец, виноват, что если б и было во мне
великодушие, то было бы только мне же муки больше от сознания всей его бесполезности. Я
ведь, наверно, ничего бы не сумел сделать из моего великодушия: ни простить, потому что
обидчик, может, ударил меня по законам природы, а законов природы нельзя прощать; ни
забыть, потому что хоть и законы природы, а все-таки обидно. Наконец, если б даже я
захотел быть вовсе невеликодушным, а напротив, пожелал бы отмстить обидчику, то я и
отмстить ни в чем никому бы не мог, потому что, наверно, не решился бы что-нибудь
сделать, если б даже и мог. Отчего не решился бы? Об этом мне хочется сказать два слова
особо.

III
Ведь у людей, умеющих за себя отомстить и вообще за себя постоять, — как это,
например, делается? Ведь их как обхватит, положим, чувство мести, так уж ничего больше
во всем их существе на это время и не останется, кроме этого чувства. Такой господин так и
прет прямо к цели, как взбесившийся бык, наклонив вниз рога, и только разве стена его
останавливает. (Кстати: перед стеной такие господа, то есть непосредственные люди и
деятели, искренно пасуют. Для них стена — не отвод, как например для нас, людей
думающих, а следственно, ничего не делающих; не предлог воротиться с дороги, предлог, в
который наш брат обыкновенно и сам не верит, но которому всегда очень рад. Нет, они
пасуют со всею искренностью. Стена имеет для них что-то успокоительное,
нравственно-разрешающее и окончательное, пожалуй, даже что-то мистическое… Но об
стене после). Ну-с, такого-то вот непосредственного человека я и считаю настоящим,
нормальным человеком, каким хотела его видеть сама нежная мать — природа, любезно
зарождая его на земле. Я такому человеку до крайней желчи завидую. Он глуп, я в этом с
вами не спорю, но, может быть, нормальный человек и должен быть глуп, почему вы знаете?
Может быть, это даже очень красиво. И я тем более убежден в злом, так сказать, подозрении,
что если, например, взять антитез нормального человека, то есть человека усиленно
сознающего, вышедшего, конечно, не из лона природы, а из реторты (это уже почти
мистицизм, господа, но я подозреваю и это), то этот ретортный человек до того иногда
пасует перед своим антитезом, что сам себя, со всем своим усиленным сознанием,
добросовестно считает за мышь, а не за человека. Пусть это и усиленно сознающая мышь, но
все-таки мышь, а тут человек, а следственно… и проч. И, главное, он сам, сам ведь считает
себя за мышь; его об этом никто не просит; а это важный пункт. Взглянем же теперь на эту
мышь в действии. Положим, например, она тоже обижена (а она почти всегда бывает
обижена) и тоже желает отомстить. Злости-то в ней, может, еще и больше накопится, чем в
l'homme de la nature et de la vèrité.3 Гадкое, низкое желаньице воздать обидчику
тем же злом, может, еще и гаже скребется в ней, чем в l'homme de la nature et de la
vèrité, потому что l'homme de la nature et de la vèrité, по своей
врожденной глупости, считает свое мщенье просто-запросто справедливостью; а мышь,
вследствие усиленного сознания, отрицает тут справедливость. Доходит наконец до самого
дела, до самого акта отмщения. Несчастная мышь кроме одной первоначальной гадости
успела уже нагородить кругом себя, в виде вопросов и сомнений, столько других гадостей; к
одному вопросу подвела столько неразрешенных вопросов, что поневоле кругом нее
набирается какая-то роковая бурда, какая-то вонючая грязь, состоящая из ее сомнений,
волнений и, наконец, из плевков, сыплющихся на нее от непосредственных деятелей,
предстоящих торжественно кругом в виде судей и диктаторов и хохочущих над нею во всю
здоровую глотку. Разумеется, ей остается махнуть на все своей лапкой и с улыбкой
напускного презренья, которому и сама она не верит, постыдно проскользнуть в свою
щелочку. Там, в своем мерзком, вонючем подполье, наша обиженная, прибитая и осмеянная
мышь немедленно погружается в холодную, ядовитую и, главное, вековечную злость. Сорок
лет сряду будет припоминать до последних, самых постыдных подробностей свою обиду и

при этом каждый раз прибавлять от себя подробности еще постыднейшие, злобно
поддразнивая и раздражая себя собственной фантазией. Сама будет стыдиться своей
фантазии, но все-таки все припомнит, все переберет, навыдумает на себя небывальщины, под
предлогом, что она тоже могла случиться, и ничего не простит. Пожалуй, и мстить начнет,
но как-нибудь урывками, мелочами, из-за печки, инкогнито, не веря ни своему праву мстить,
ни успеху своего мщения и зная наперед, что от всех своих попыток отомстить сама
выстрадает во сто раз больше того, кому мстит, а тот, пожалуй, и не почешется. На смертном
одре опять-таки все припомнит, с накопившимися за все время процентами и… Но именно
вот в этом холодном, омерзительном полуотчаянии, полувере, в этом сознательном
погребении самого себя заживо с горя, в подполье на сорок лет, в этой усиленно созданной и
все-таки отчасти сомнительной безвыходности своего положения, во всем этом яде
неудовлетворенных желаний, вошедших внутрь, во всей этой лихорадке колебаний,
принятых навеки решений и через минуту опять наступающих раскаяний — и заключается
сок того странного наслаждения, о котором я говорил. Оно до того тонкое, до того иногда не
поддающееся сознанью, что чуть-чуть ограниченные люди или даже просто люди с
крепкими нервами не поймут в нем ни единой черты. «Может, еще и те не поймут, —
прибавите вы от себя, осклабляясь, — которые никогда не получали пощечин», — и таким
образом вежливо намекнете мне, что я в мою жизнь, может быть, тоже испытал пощечину, а
потому и говорю как знаток. Бьюсь об заклад, что вы это думаете. Но успокойтесь, господа, я
не получал пощечин, хотя мне совершенно все равно, как бы вы об этом ни думали. Я, может
быть, еще сам-то жалею, что в мою жизнь мало роздал пощечин. Но довольно, ни слова
больше об этой чрезвычайно для вас интересной теме.
Продолжаю спокойно о людях с крепкими нервами, не понимающих известной
утонченности наслаждений. Эти господа при иных казусах, например, хотя и ревут, как
быки, во все горло, хоть это, положим, и приносит им величайшую честь, но, как уже сказал
я, перед невозможностью они тотчас смиряются. Невозможность — значит каменная стена?
Какая каменная стена? Ну, разумеется, законы природы, выводы естественных наук,
математика. Уж как докажут тебе, например, что от обезьяны произошел,4 так уж и нечего
морщиться, принимай как есть. Уж как докажут тебе, что, в сущности, одна капелька твоего
собственного жиру тебе должна быть дороже ста тысяч тебе подобных и что в этом
результате разрешатся под конец все так называемые добродетели и обязанности и прочие
бредни и предрассудки, так уж так и принимай, нечего делать-то, потому дважды два —
математика. Попробуйте возразить.
«Помилуйте, — закричат вам, — восставать нельзя: это дважды два четыре! Природа
вас не спрашивается; ей дела нет до ваших желаний и до того, нравятся ль вам ее законы или
не нравятся. Вы обязаны принимать ее так, как она есть, а следственно, и все ее результаты.
Стена, значит, и есть стена… и т. д., и т. д.». Господи боже, да какое мне дело до законов
природы и арифметики, когда