• Название: У цыганок
  • Автор: Мирча Элиаде

By Emil Maru
http://vk.com/gitan

Мирча Элиаде
У цыганок
В раскаленном трамвае было нечем дышать. Торопливо продвигаясь по проходу, он
сказал себе. 'Гаврилеску, тебе везет!' - в другом конце вагона у открытого окна оказалось
свободное место. Он уселся, вытащил платок и долго утирал лоб и щеки. Потом засунул
платок за воротник, обернул им шею и принялся обмахиваться соломенной шляпой. Старик,
сидевший напротив, внимательно его разглядывал, будто силился вспомнить, где они
встречались. На коленях у старика покоилась жестяная коробка.
- Ну и жарища! - обратился он вдруг к Гаврилеску. - Этакого пекла с тысяча девятьсот
пятого года не было!..
Гаврилеску, продолжая обмахиваться шляпой, кивнул.
- В самом деле жарко. Но образованный человек все переносит легче. Вот, например,
полковник Лоуренс. Вы что-нибудь знаете о полковнике Лоуренсе?
- Нет.
- Жаль. Я тоже мало о нем знаю. Войди он сейчас в трамвай, непременно пристал бы к
нему с расспросами. Люблю побеседовать с образованными людьми. Надо думать,
милостивый государь, те юноши были студентами. Студентами, весьма преуспевшими в
науках. Мы вместе ждали трамвая, и я слышал их разговоры. Они говорили о некоем
полковнике Лоуренсе и о его приключениях в Аравийской пустыне. Какая же у них память!
Целые страницы из книги этого полковника читали наизусть. Одна фраза мне особенно
понравилась, прекрасная фраза - о зное, которым встретила полковника Аравийская пустыня.
Зной ударил его по темени, ударил его, как сабля... К сожалению, не помню слово в слово...
Ужасный аравийский зной ударил его, как сабля, и он потерял дар речи.
Кондуктор выслушал с улыбкой всю тираду и протянул Гаврилеску билет. Гаврилеску,
водрузив шляпу на голову, принялся шарить в карманах; бумажник не находился.
- Прошу прощения, - пробормотал он.
Постоянно забываю, куда его положил.
- Ничего, - сказал кондуктор с неожиданной доброжелательностью. - Время у нас есть.
До цыганок еще не доехали...
И, повернувшись к старику, подмигнул. Старикан вспыхнул, обеими руками вцепился в
свою жестяную коробку. Гаврилеску протянул банкноту, кондуктор, улыбаясь, отсчитал ему
сдачи, а старик все шипел:
- Позор! Безобразие!
- Все говорят... - сказал Гаврилеску, снова обратив в веер свою соломенную шляпу. Кажется, там и правда красивый дом, а какой сад! .. Что за сад! .. - повторил он и
восхищенно покачал головой. - Поглядите, вот он, уже виден! - И Гаврилеску прильнул к
окошку, чтобы разглядеть сад.
Кое-кто из мужчин будто ненароком приник к окнам. Но старик сурово глядел прямо
перед собой, продолжая твердить:
- Позор! Следовало бы запретить!
- Там старые ореховые деревья, - продолжал Гаврилеску, - потому такая тень и
прохлада. Говорят, деревья грецких орехов дают тень, только когда им за тридцать. Не знаю,
правда ли7
Старикан будто не слышал. Гаврилеску повернулся к соседу, задумчиво глядевшему в
окно:

- Там старые орехи, им не меньше пятидесяти. Потому так тенисто. В этакий зной
приятно. Счастливые люди...
- Счастливые женщины, - поправил его сосед, не поворачивая головы. Там живут
цыганки.
- Вот-вот, и я слышал, - подхватил Гав-рилеску. - Я езжу этим трамваем три раза в
неделю. И даю вам честное слово, не было случая, чтобы их не помянули, этих цыганок. Да
видел ли их кто? Я все думаю: откуда они взялись-то?
- Это дело давнее, - сказал сосед.
- Уж двадцать один год, как они здесь, - перебил его другой пассажир. Когда я впервые
приехал в Бухарест, эти цыганки уже здесь жили. Только сад тогда был много больше. Лицей
еще не построили...
- Я ведь этим трамваем регулярно три раза в неделю езжу, - продолжал Гаврилеску. - К
несчастью, я учитель музыки. Я говорю 'к не-счастью', потому что не создан для этого, добавил он, силясь улыбнуться. - У меня артистическая натура.
- Так я вас знаю, - вдруг вступил в разговор старикан. - Ну конечно, вы Гаврилеску,
учитель музыки. Лет пять-шесть назад вы учили играть на рояле мою внучку. А я-то думаю:
откуда мне знакомо ваше лицо?..
- Да, это я и есть, - продолжал Гаврилес-ку. - Знаете, я даю уроки музыки и много езжу
на трамвае. Весной, когда еще не так жарко и дует ветерок, даже приятно. Сидишь себе вот
так у окошка и катишь мимо цветущих садов. Я уже говорил вам: этим трамваем я езжу
трижды в неделю. Здесь только и разговоров что про цыганок. Вот я себя и спрашиваю.
'Гаври-леску, - говорю я себе, - ну предположим, это на самом деле цыганки, ну ладно, но
откуда у них столько денег? Такой дом - настоящий дворец, сад со старыми орехами, да тут
пахнет миллионами'.
- Позор! - снова крикнул старик и брезгливо отвернулся.
- Думал я и о другом, - продолжал Гаври-леску. - Если исходить из моего заработка сто леев за урок, - чтобы получить миллион, надо дать десять тысяч уроков. Однако, видите
ли, в действительности все обстоит гораздо сложнее. Допустим, я бы имел двадцать часов в
неделю; все равно, чтобы заработать миллион, потребовалось бы пятьсот недель, то есть
почти десять лет, и нужно было бы раздобыть двадцать учениц с двадцатью роялями. А
летние каникулы, когда у меня остается две-три ученицы? А рождественские и пасхальные?
Все эти потерянные часы потеряны и для миллиона. Так что тут надо говорить не о пятистах
неделях по двадцать часов в каждой и не о двадцати ученицах с двадцатью роялями, а о
много-много больших цифрах!
- Совершенно верно, - отозвался кто-то из соседей. - В наши дни уже не учатся играть
на рояле.
- Ах! - вскричал вдруг Гаврилеску, ударив себя по лбу. - Чувствовал я, что чего-то не
хватает. Портфель! Я забыл портфель с партитурами. Заговорился с мадам Войтинович,
тетушкой Отилии, и забыл портфель... Вот незадача! .. - добавил он, вытащил платок из-за
воротника и спрятал его в карман. - По этакому зною тащись, Гаврилеску... - Он с отчаянием
озирался, будто ждал от кого-то помощи. Потом решительно встал и, пробормотав: 'Был рад
с вами познакомиться', снял шляпу, слегка раскланялся и быстрыми шагами направился к
вы-ходу.
Едва дождавшись остановки, Гаврилеску спрыгнул с подножки трамвая. Улица вновь
дохнула на него зноем, запахом расплавленно го асфальта. Он с трудом перешел на другую
сторону, бормоча себе под нос: 'Держись, Гав-рилеску! Уж не стал ли ты сдавать? Видно,
склероз, теряешь память. Повторяю. держись! Не имеешь права! Сорок девять лет для
мужчины не возраст...' Но такая его охватила усталость, такое изнеможение, что он рухнул
на скамейку прямо на солнце. Вытащил платок и принялся утирать лицо. 'Кажется, нечто
похожее со мной уже случалось, - подумал он, пытаясь себя подбодрить. - А ну припомни,
Гав-рилеску, напряги память. Где это было? Ты вот так же сидел на скамейке, тогда у тебя
совсем не было денег. И тоже стояло лето, только не такое жаркое...' Он оглядел безлюдную

улицу - дома с закрытыми ставнями, с опущенными шторами казались пустыми. 'Люди
разь-ехались на курорты. Не сегодня завтра уедет и Отилия', - подумал он. И вдруг
вспомнил: зто было в Шарлоттенбурге; как и сейчас, он сидел на скамейке, залитой солнцем,
только тогда в животе и в кармане у него было пусто. 'Если ты молод и артист, все
переносится лег-че', - подумал он. И поднялся, сделал несколько шагов, чтобы посмотреть,
не видно ли трамвая, - в движении не так жарко. Он вернулся, прислонился к дому, снял
шляпу и стал обмахиваться.
Всего метрах в ста от остановки был самый настоящий оазис. Высокие липы сада
накрывали тротуар густым шатром ветвей. Они манили к себе, но Гаврилеску колебался.
Кинул взгляд туда, откуда должен был появиться трамвай, и вдруг решительно двинулся к
саду. Вблизи тень оказалась не такой густой. Но из сада веяло прохладой, и Гаврилеску,
вскинув голову, задышал всей грудью. 'Л как было здесь месяц назад, когда цвели липы', мечтательно подумал он. И, подойдя к решетке ворот, стал разглядывать сад. Дорожки,
посыпанные гравием, были недавно политы, он видел цветущие клумбы, а вдали бассейн,
окруженный гномами. Трамвай протарахтел совсем рядом, и Гав-рилеску, обернувшись, с
улыбкой воскликнул: 'Слишком поздно!' Повторил по-немецки: 'Хн вра~!' - поднял шляпу и
долго махал трамваю вслед, как бывало на Северном вокзале, когда Эльза отправлялась на
месяц к родным в деревню неподалеку от Мюнхена.
Потом спокойно, не спеша пошел вперед. На следующей остановке он снял пиджак и
приготовился терпеливо ждать, когда внимание его привлек горький запах - будто кто-то
растер между пальцами лист грецкого ореха. Он огляделся. Никого. Улица, насколько хватал
глаз, пустынна. Смотреть на небо он не решался, но чувствовал над головой раскаленный
добела слепящий свет, асфальт дышал жаром, обжигал рот и щеки. И тогда, надвинув на лоб
шляпу, с пиджаком под мышкой, он покорно отправился в обратный путь. А завидев издали
густую сень старых орехов, почувствовал, как забилось сердце, и чуть прибавил шагу. Он
почти дошел до заветной тени, когда сзади послышался металлический стон трамвая.
Остановившись, он снова в знак приветствия снял шляпу и воскликнул: 'Слишком
поздно! Слишком поздно! ..'
Прохлада под сенью старых орехов была так неожиданна, так диковинна, что
Гаврилеску на миг смешался. Будто вдруг неведомая сила перенесла его в горный лес.
Ошеломленный, с почтительной улыбкой озирал он высокие деревья, каменную ограду,
увитую плющом, и бесконечная печаль овладела им. Столько лет проезжать на трамвае мимо
этого сада и ни разу не остановиться, не увидеть его вблизи! Закинув голову, он глядел на
вершины деревьев и медленно шел вперед. И вдруг оказался у ворот, и ему навстречу - будто
она караулила его - вышла красивая, очень смуглая девушка в ожерелье, с золотыми
серьгами.
Она схватила его за руку и зашептала:
- Желаете к цыганками
Глаза и рот ее светились улыбкой, и, видя его колебания, она чуть потянула его во
двор. Гаврилеску, зачарованный, последовал за нею, но, сделав несколько шагов,
остановился, будто собираясь сказать что-то.
- Не хотите к цыганками - еще тише прошептала девушка.
И, глубоко заглянув ему в глаза, поспешно повела за руку к старому домишку,
прятавшемуся в буйных кустах бузины и сирени. Открыла дверь и подтолкнула его вперед.
Гаврилеску очутился в странной полутьме - будто в ком
нате были не окна, а синие и зеленые витражи. Где-то на улице проезжал трамвай, и его
металлический грохот показался Гаврилеску таким невыносимым, что он поднес руку ко
лбу. Когда грохот стих, рядом, за низким столиком, он увидел старуху; старуха попивала
кофе и разглядывала Гаврилеску с любопытством, будто ожидая, когда он проснется.
- Что угодно сегодня твоему сердцу? спросила старуха. - Цыганку, гречанку, немку?..
- Нет! - Гаврилеску прервал ее движением руки. - Только не немку.
- Тогда цыганку, гречанку или еврейку, - продолжала старуха. - Триста леев, -

прибавила она.
Гаврилеску торжественно улыбнулся:
- Три урока музыки! - Он шарил в карманах. - Не считая платы за трамвай, туда и
обратно.
Старуха задумчиво потягивала кофе.
- Ты музыкант? - спросила она вдруг. - Тогда тебе должно понравиться.
- Я артист, - сказал Гаврилеску, вытаскивая по очереди из кармана брюк несколько
мокрых платков и методично, по одному, перекладывая их в другой карман. - К несчастью, я
вынужден был стать учителем музыки, но идеалом моим всегда было чистое искусство. Для
меня важна жизнь духа... Простите, застенчиво прибавил он и, положив на столик свою
шляпу, принялся наполнять ее предметами, которые извлекал из карманов. - Никогда не могу
сразу найти бумажник...
- Не к спеху, - сказала старуха. - Еще рано. Нет и трех...
- Простите, однако позволю себе не согласиться, - прервал ее Гаврилеску. - Теперь,
должно быть, около четырех. В три я закончил заниматься с Отилией.
- Тогда, должно быть, опять стали часы, - прошептала старуха и вновь погрузилась в
свои мысли.
- Ах, наконец-то! - воскликнул Гаврилеску, торжествующе помахивая бумажником. Оказался на своем месте... Отсчитал деньги и протянул ей.
- Отведите его в хижину, - промолвила старуха, поднимая взгляд от чашки кофе.
Кто-то схватил Гаврилеску за руку, и, испуганно обернувшись, он увидел рядом
девушку, которая соблазняла его у ворот. Он последовал за ней в смущении, держа под
мышкой шляпу с предметами, извлеченными из карманов.
- Так помни, - сказала девушка, - да не перепутай их: цыганка, гречанка, еврейка...
Они пересекли сад, прошли перед высоким зданием, крытым красной черепицей,
которое Гаврилеску приметил еще с улицы.
Вдруг девушка остановилась и, заглянув ему в глаза, молча усмехнулась. Гаврилеску,
распихивая содержимое шляпы по карманам, говорил:
- Я артист. Ах, я остался бы здесь, под этим шатром деревьев. - И он указал шляпой на
старые орехи. - Люблю природу. В этакий зной тут прохладно и дышится легко, как в горах...
Но куда мы идем? - спросил он, видя, что девушка подошла к деревянной изгороди и
открывает калитку.
- В хижину... Как велела старуха...
Она снова схватила его за руку и потащила за собой. Они вошли в запущенный сад, где
розы и лилии терялись в зарослях бурьяна и шиповника. Здесь снова дохнуло зноем, и
Гав-рилеску заколебался.
- Я, верно, ошибся, - произнес он разочарованно. - Мне хотелось насладиться
прохладой среди деревьев...
- Погоди, сейчас войдем в хижину, - перебила его девушка, указывая на заброшенный
старый домишко, едва приметный в глубине сада.
Гаврилеску, нахлобучив шляпу на голову, мрачно следовал за нею. Но в прихожей
сердце его заколотилось с такою силой, что он принужден был остановиться.
- Почему-то волнуюсь, - пробормотал он. - Сам не знаю почему...
- Не пей слишком много кофе, - прошептала девушка, открывая дверь и вталкивая его в
комнату.
Это было помещение, границы которого терялись в полумраке, потому что шторы были
приспущены, и в неверном свете ширмы было не отличить от стен. Он пошел вперед, ковры
под ногами становились все толще, все мягче, ноги погружались в них, точно в перину, а
сердце билось с каждым шагом все быстрее; наконец, он в испуге остановился. И тогда, в то
самое мгновение, он вдруг почувствовал прилив счастья, будто снова был молод и весь мир
принадлежал ему и Хильдегард тоже.
- Хильдегард! - воскликнул он, обращаясь к девушке. - Я не думал о ней вот уж

двадцать лет. Это была моя большая любовь. женщина моей жизни! ..
Но, обернувшись, увидел, что девушка, к которой он обращался, скрылась. И ощутил
едва различимый экзотический запах и услышал, как кто-то захлопал в ладоши, а комната
стала наполняться странным, мистическим светом - будто медленно, очень медленно, одна за
другой, открывались занавески и в нее проникал свет летнего заката Гаврилеску успел
заметить, что ни одна занавеска не шелохнулась, и тем не менее перед ним, всего на
расстоянии нескольких метров, оказались три девушки, они легонько хлопали в ладоши и
смеялись.
- Ты избрал нас, - сказала одна из девушек. - Цыганку, гречанку и еврейку. - Но
посмотрим, сможешь ли ты отгадать нас, - сказала другая.
- Посмотрим, сможешь ли ты угадать, какая из нас цыганка, - прибавила третья.
Гаврилеску, уронив соломенную шляпу, завороженный, уставился на девушек, будто
видел не их, а нечто за ними, нечто скрытое за ширмами.
- Как хочется пить! - прошептал он вдруг, поднеся руку к горлу.
- Старуха прислала тебе кофе, - сказала одна из девушек.
Она исчезла за ширмой и вернулась с круглым деревянным подносом, на котором
стояли чашка кофе и джезва. Гаврилеску схватил чашку, выпил кофе залпом и, с улыбкой
возвращая пустую, повторил шепотом:
- Ужасно хочется пить.
- Теперь будет очень горячий, прямо из дже-звы, - сказала девушка, наполняя чашку. Пей осторожно...
Гаврилеску попытался пить, но кофе был такой горячий, что обжигал губы и - увы!
пришлось опустить чашку на поднос.
- Пить хочется, - уныло повторял он. - Если бы немного воды...
Тогда исчезли за ширмой две другие девушки и вскоре появились вновь, неся
уставленные подносы.
- Старуха прислала тебе варенье, - сказала одна.
- Розовое варенье и щербет, - прибавила другая.
Но Гаврилеску впился глазами в кружку, наполненную до краев водою, и, хотя рядом
стоял толстый зеленый матового стекла стакан, схватил ее обеими руками и поднес к губам.
Он пил долго, шумными глотками, запрокинув голову. Опорожнив кружку, со вздохом
поставил ее на поднос, вытащил один из платков и, отирая лоб, провозгласил:
- Барышни! Как же мне хотелось пить!
Я слышал о некоем полковнике Лоуренсе...
Девушки понимающе переглянулись и прыснули. Они хохотали от всей души все
громче и громче. Гаврилеску смотрел на них удивленно, но вдруг лицо его осветилось
улыбкой, и он рассмеялся тоже. Потом долго еще молча утирал лицо платком и наконец
сказал:
- Если позволите, я бы тоже хотел спросить вас. Интересно узнать, что это вас так
разобрало?
- Мы смеемся, потому что ты назвал нас барышнями, - сказала одна из девушек. Здесь-то, у цыганок...
- Неправда! - прервала ее другая. - Не слушай ее, она хочет тебя обмануть. Мы смеемся
потому, что ты по ошибке выпил из кружки, а не из стакана. Если бы ты пил из стакана...
- Не слушай ее! - вступила третья. - Она хочет тебя обмануть. Я скажу тебе правду: мы
смеемся потому, что ты испугался.
- Это неправда! Неправда! - запротестовали две другие. - Она хочет проверить, не
испугался ли ты...
- Он испугался! Испугался! - повторяла третья.
Гаврилеску шагнул вперед и торжественно поднял руку.
- Барышни! - возгласил он с обидой. - Вижу, что вы не знаете, с кем имеете дело. Я человек не рядовой, не обычный. Я - артист. И прежде чем я имел несчастье стать учителем

музыки, я пережил поэтическую грезу. - И, помолчав, он воскликнул патетически: барышни!
В двадцать лет я познакомился с Сильдегард, я пленился ею, и я ее любил!
И с глубоким вздохом он опустился в кресло, придвинутое ему одной из девушек.
- Ах! - продолжал он после долгого молчания. - Почему вы напомнили мне о трагедии
моей жизни? Ведь вы уже, наверно, поняли: Хильдегард так и не стала моею женой Что-то
случилось, случилось что-то ужасное...
Девушка протянула ему чашку кофе, и Гав-рилеску принялся задумчиво, маленькими
глотками пить его.
- Случилось что-то ужасное, - продолжал он, помолчав - Но что? Что могло случиться?
Мне хотелось бы знать, но я не могу вспомнить, И то правда: я не думал о Хильдегард очень
много лет. Я смирился. Я сказал себе: 'Гаврилеску, что было, то прошло!' Нет счастья
артистам. И вдруг только что, войдя сюда, вспомнил, что и мне знакома благородная страсть,
я вспомнил, что любил Хильдегард!..
Девушки переглянулись и захлопали в ладоши.
- И все же я была права, - сказала третья. - Он испугался.
- Да, - согласились остальные. - Ты была права: он испугался...
- Не понимаю, о чем вы...
- Ты испугался, - сказала одна из девушек, шагнув к нему, и в голосе ее был вы