• Название:

    Барфилд Т. Опасные границы. Кочевые империи и К...

  • Размер: 3.71 Мб
  • Формат: PDF
  • или
  • Название: THE PERILOUS FRONTIER
  • Автор: Сектор тюркологии и монголистики

THE PERILOUS FRONTIER
Nomadic Empires and China
221 BC to AD 1757
by Thomas J. Barfield
Blackwell Publishers
Cambridge, MA & Oxford, UK
1992

Томас Дж. Барфилд

ОПАСНАЯ ГРАНИЦА
Кочевые империи и Китай
(221 г. до н. э. — 1757 г. н. э.)
Перевод с английского Д. В. Рухлядева, В. Б. Кузнецова
Научный редактор Д. В. Рухлядев

Барфилд Т. Дж.
Опасная граница: кочевые империи и Китай (221 г. до н. э. — 1757 г. н. э.) /
Пер. Д. В. Рухлядева, В. Б. Кузнецова; науч. ред. и пред. Д. В. Рухлядева. — СанктПетербург, 2009.
Книга посвящена двухтысячелетней истории отношений Китая с его северными
соседями — кочевыми племенами Центральной Азии. Автор теоретически обосновывает
циклическую модель этих отношений, в рамках которой государственно-политическая
история кочевников предстает неразрывно связанной с процессами внутриполитического
развития в Китае. Главный тезис, отстаиваемый в книге, состоит в том, что феномен кочевой
государственности в восточной части Центральной Азии был обусловлен необходимостью
создания эффективной системы эксплуатации номадами экономических ресурсов
китайских государств. Особое внимание уделяется истории Монгольской империи,
явившейся, по мнению автора, не продуктом длительной эволюции степной имперской
традиции, а аномальным отклонением от циклической модели.
The book presented here is a fresh and persuasive interpretation of the cultural and political
history of Inner Asian nomads and their sedentary neighbors over a period of 2000 years. This very
long-term history is drawn from a wide range of sources and told with unprecedented clarity and
pace. The author argues that the relationship of the nomadic tribes with the Chinese was as much
symbiotic as parasitic, and that they understood their dependence on a strong and settled Chinese
state. He makes sense of the apparently random rise and fall of these mysterious, obscure and
fascinating nomad confederacies.

© T. J. Barfield, 1989
© Д. В. Рухлядев, В. Б. Кузнецов, перевод, 2009
© Д. В. Рухлядев, предисловие, 2009

1

Предисловие автора
Кочевники евразийских степей периодически основывали могущественные империи и
осуществляли вторжения на территории соседних оседлых цивилизаций вплоть до начала
Нового времени. Хотя численность их была невелика, экономика неразвита, а культурные
достижения ограниченны, они оказали заметное влияние на ход мировой истории. В глазах своих
соседей они были настоящими варварами, чужаками, правда, потенциально могущественными и
опасными. Историки, как древние, так и современные, неоднократно пытались объяснить природу
кочевых обществ и их взаимоотношений с окружающим миром, однако удовлетворительные
ответы, подобно самим кочевникам, лишь проскальзывали на горизонте и тут же терялись из
виду.
Трудности возникали во многом из-за того, что кочевые общества Внутренней Азии были
организованы на совершенно иных принципах, чем их оседлые соседи. Движущие силы степной
кочевой культуры — доминирование племенных структур в политике и приоритет скотоводства в
экономике — были малопонятны этноцентрически ориентированным соседям. Сохранилось весьма
значительное количество текстов о «варварах», оставленных историками оседлых культур
(преимущественно китайцами), но их авторы редко рассматривают кочевников, так сказать,
изнутри. Сами кочевники, разумеется, воспринимали свой уклад жизни как нечто естественное. Их
собственные (немногочисленные) письменные памятники предполагают, что читатель хорошо
знаком со степной жизнью и ее ценностями.
Эта книга представляет собой попытку осветить некоторые моменты истории Внутренней
Азии, применяя антропологические модели государственного и племенного развития к
сохранившимся в источниках сведениям о племенах, обитавших на северной границе Китая. Этот
район был выбран в связи с тем, что именно здесь возникли наиболее крупные и сложные
политические образования кочевников, такие как империи сюнну, тюрков и монголов. К тому же
китайские исторические хроники, в которых идет речь о северных соседях, отличаются
уникальной информационной насыщенностью. Хотя автор данной работы в основном полагался
именно на эти источники, он все же пытался исследовать взаимодействие между Внутренней
Азией и Китаем с точки зрения обитателей степи. Историкам, которые сочтут описания событий
и политических реалий китайской истории слишком краткими, следует помнить, что они освещаются только в той мере, в которой это необходимо для понимания проблем Внутренней Азии,
что прямо противоположно распространенному в историографии подходу, при котором история
Внутренней Азии сводится к нескольким обобщающим параграфам в рамках истории Китая.
Антропологические модели политической и социальной организации сходным образом
применяются к историческим данным — лишь для того, чтобы придать смысл кажущейся
бесконечной череде войн, империй и вторжений, которые заставляют традиционно считать
историю Внутренней Азии чем-то невразумительным.
Антропологи увлечены созданием генерализующих моделей, но они игнорируют детали. В
этой работе я намерен продемонстрировать, что для того, чтобы объяснить исторический процесс,
необходимо проверять антропологические модели взаимодействия на конкретном историческом
материале. Антропология позволяет дать событиям теоретическое объяснение, а событийный ряд
показывает, каким образом те или иные закономерности взаимодействия были реализованы на
практике. В результате разработки этой темы на свет появилось что-то вроде обзора истории
взаимоотношений степных кочевников со странами Восточной Азии, однако это всего лишь
побочный результат предпринятого анализа. Настоящая работа ни в коем случае не есть
исчерпывающее историческое исследование. В ней, например, лишь кратко обсуждается
обширная литература, посвященная частным аспектам истории Внутренней Азии, а некоторым
малоизвестным периодам истории уделено больше внимания, чем обычно. Специалиста
заинтересует, будет ли согласовываться выдвинутая мною гипотеза с более детальными наблюдениями. Рядовому читателю будет интересно, возможно ли принять идею о Внутренней Азии
со своим собственным своеобразным культурным паттерном как активной части мировой
истории.
Взаимоотношения между кочевыми и оседлыми народами заинтересовали меня после
серии этнографических исследований в Центральной Азии. В течение двух лет я работал среди
центральноазиатских арабов-кочевников в Северном Афганистане. Они каждый год кочевали
между заболоченными низменностями в долине Амударьи и высокогорными пастбищами
Бадахшана. Специализируясь на разведении овец для поставки мяса на городские рынки,
афганские арабы были чрезвычайно глубоко интегрированы в местную экономическую систему,
несмотря на то, что являлись кочевниками. Их социальная организация была построена по модели

2

модифицированного конического клана 1 , характерной скорее для Внутренней Азии, чем для
Ближнего Востока. Изучая их историю, я обнаружил, что кочевые племена в Центральной Азии
устанавливали весьма разнообразные взаимоотношения со своими оседлыми соседями.
Несмотря на то что образ жизни и методы разведения скота у кочевников были весьма схожими
(имевшиеся отличия были обусловлены в основном экологическими условиями), политическая
организация каждого племени, его экономические связи с окружающим миром и степень
централизации варьировали в очень широких пределах. Различия, по-видимому, были связаны
не с внутренним развитием, а с характером внешних сношений. Так как современные кочевые
народы почти полностью окружены большими группами оседлого населения, именно история, а
не этнография должна стать основной сферой исследования широкого круга кочевых обществ,
некогда доминировавших во Внутренней Азии.
Уже после окончания моих антропологических полевых исследований я узнал, что
классические династийные истории имперского Китая содержат, как правило, обширные
повествования об иноземных народах, живших вдоль его границ. Так как кочевники северной
границы традиционно составляли серьезную проблему в международных отношениях
Поднебесной, они описывались довольно подробно. Я не синолог, но существует более чем
столетняя традиция переводов этих повествований об иноземцах на западные языки, иногда
иронически именуемых «переводами на языки варваров». Авторы почти всех указанных работ
ставили своей целью сделать тексты доступными тем, кто не занимается китаистикой, но
очень немногие несинологи сознавали всю глубину содержавшейся в них информации. Для
антрополога, интересующегося пограничными отношениями, повествования об иноземцах
представляются чрезвычайно важным источником сведений о политической жизни и о
хозяйстве племен, обитавших на границах Китая, уникальным по длительности
охватываемого исторического периода. Однако переводы различны по качеству и не годятся для
исследования ряда сложных проблем лингвистики и географии. Правильность цитируемых в книге
переводов была проверена компетентными учеными по текстам первоисточников, некоторые
изменения были внесены для унификации системы транскрипции личных имен и топонимов.
Ссылки на перевод и оригинал даются для того, чтобы синологи могли быстрее сверить перевод с
текстом источника на китайском языке.
Я предпринял это исследование под руководством недавно ушедшего из жизни профессора
Джозефа Флетчера, выдающегося историка Внутренней Азии, который использовал в своей
работе самые различные кросскультурные методики. Он считал необходимым привлекать
антропологию с ее богатой этнографической традицией для исследования истории народов, чья
культура, экономика и социальная организация остаются малоизученными. Поскольку я был
антропологом, знакомым скорее с маршрутами миграций кочевников, чем с историческими
источниками, я поначалу выразил некоторое сомнение в том, смогу ли я достойно справиться с
задачей, но он предложил провести меня мимо ловушек, которые поджидают исследователя на
этом пути, — ловушек куда более многочисленных и опасных, чем ложные отступления Чингисхана. Он щедро делился со мной своими несравненными познаниями в области истории
Внутренней Азии, ее источников и литературы. Мы встречались с ним, чтобы обсудить черновые
варианты глав, которые я готовил, и ни один автор не мог бы пожелать себе более внимательного
и при этом сочувственного критика. Его безвременная кончина отняла у всех нас выдающегося
исследователя и у меня ― хорошего друга. Эта книга посвящается его памяти.
Мне хотелось бы выразить признательность Фэрбенк-центру восточноазиатских
исследований в Гарварде за помощь в реализации исследовательского проекта, выходящего за
привычные рамки истории Восточной Азии. Благодаря любезности сотрудников Центра я получил
доступ к необходимым библиотечным материалам, а также возможность консультироваться с
учеными, чьи глубокие познания в области истории и лингвистики Внутренней Азии намного
превосходят мои собственные. Среди ученых, которые непосредственно обсуждали рукопись, я
чрезвычайно признателен Фрэнсису Кливзу, Элизабет Эндикотт-Уэст, Цзинь-фу Хуну, Анатолию
Хазанову, Майклу Ходарковскому, Хо-дон Киму, Беатрис Мэнс, Нэнси Пак, Омельяну Прицаку и
Лотару фон Фалькенхаузену за их предложения по исправлению и улучшению различных
фрагментов чернового текста. За все фактические ошибки и неверные выводы, которые неизбежно
содержатся в представленной монографии, ответственность, конечно, целиком несу я.
Я также чувствую себя обязанным выразить благодарность тем исследователям, которые
известны мне только по работам и на критическом фундаменте которых базируется мой труд.
Говорят, что книги и статьи в наше время привлекают к себе внимание лишь в течение нескольких
лет или десятилетий после их публикации, а потом полностью устаревают. Это мнение
1

Конический клан (conical clan) — структура, состоящая из групп родственников, иерархически выстроенных по
принципу первородства с соответствующим ранжированием статусов. — Примеч. науч. ред.

3

несправедливо для весьма немногочисленных работ по истории Внутренней Азии. До сих пор
испытываешь волнение, читая о радости первых открытий и об энтузиазме бурных дискуссий,
запечатленных на пожелтевших от времени страницах книг, нашедших свое пристанище в
тишине крупных научных библиотек. Ученые, чьи работы на долгие годы были преданы забвению
(если верить карточкам библиотечных заказов), были моими коллегами по чрезвычайно
затянувшемуся международному семинару. Мой интерес к этой проблеме, как и у многих из них,
имел скорее сугубо личный, чем практический характер. На исследовательскую работу и написание
этой книги я не запрашивал и не получал никаких грантов.
Благодарности
Автор благодарит авторов и издателей за любезное разрешение пользоваться материалами
следующих работ: Дж. Дж. Сондерс (J. J. Saunders) — «История монгольских завоеваний» (The
History of the Mongol Conquests) (Routledge); Карл Виттфогель и Фэн Цзя-шэн (Karl Wittfogel and Feng
Chia-Sheng) — «История китайского общества: Ляо» (History of Chinese Society: Liao) (American
Philisophical Society, Philadelphia); Бартон Уотсон (Burton Watson) — «Записки Главного
историографа Китая» (Records of the Grand Historian of China) (©1961 Columbia University Press,
New York); Джон Бойл (John Boyle) — «Преемники Чингис-хана» (The Successors of Genghis Khan)
(©1971 Columbia University Press, New York); Дэвид Морган (David Morgan) — карта Монгольской
империи из книги «Монголы» (The Mongols) (Blackwell, Oxford and Cambridge, MA, 1986).
Т. Дж. Барфилд

Предисловие редактора американского издания
На суд читателя представлена весьма многообещающая книга. Ее автор, Томас Барфилд,
предпринимает смелый и всесторонний анализ природы взаимодействия между китайскими
империями, последовательно сменявшими друг друга на просторах Поднебесной, и
разнообразными империями кочевников, которые возникали в степях к северу от Китая и весьма
успешно наживались за счет ограбления своего южного соседа. На протяжении почти двух
тысячелетий кочевые империи формировали и видоизменяли облик степи; в XIII в. Монгольская
империя в Евразии была, вероятно, самым обширным и могущественным государством мира. Тем
не менее процветание такой огромной кочевой империи всегда расценивалось как явление
исключительное, даже парадоксальное, и исследователи часто отказывали степным государствам
в праве считаться настоящими устойчивыми империями. Вследствие этого отношения между
кочевыми и китайскими империями, включая частые завоевания Китая его северными соседями и
существование в Китае монгольской империи Юань, были и по сей день остаются темными и
труднообъяснимыми страницами мировой истории.
Историки по привычке трактовали эти отношения как периферийную черту истории Китая,
как составную часть «биографии» отдельных кочевых групп или как характерную особенность
азиатского фронтира1 . Нужен был антрополог, чтобы взглянуть на этот вопрос под другим
углом и сделать проблему взаимодействия Китая с его северными соседями центральным
пунктом исторического исследования. Анализируя свои полевые наблюдения над кочевниками
Афганистана, Барфилд пришел к выводу, что все виды их социальной организации определяются
не способом производства, а характером взаимоотношений с могущественными группами соседей.
Этот вывод заставил его по-новому оценить исключительную устойчивость имперской
организации в евразийской степи и выдвинуть гипотезу о том, что хищнические империи
монголов и других кочевников процветали не благодаря эксплуатации собственных подданных, а
благодаря взиманию дани с оседлых соседей. Он попытался обосновать этот тезис на материале
двухтысячелетнего периода азиатской истории.
Аргументы делают его гипотезу убедительной, почти неоспоримой, и старая сказка
предстает перед нами в новом свете. Например, то, в чем привыкли видеть церемонию признания
монголами китайской власти, в действительности, оказывается, было удобным способом осуществления меновых сделок, которые приносили вождям кочевников немалую прибыль.
Китайские правители старались подкупить своих северных соседей, и это позволяло последним
держать в повиновении собственные народы и грабить окрестные земли. Могущество владык
Монголии, однако, обычно приходило в упадок, когда Китай завоевывался выходцами из
Маньчжурии, так как маньчжурские династии создавали специфическую военно-политическую
структуру, противодействовавшую монгольским кочевникам на их коренных землях. «Никогда
1

Т. е. пограничных областей «высоких» цивилизаций Азии. — Примеч. науч. ред.

4

ни одно кочевое государство не возникало в Монголии в тот период, когда в Северном Китае
происходили междоусобицы, следовавшие за падением многовековой национальной династии», —
отмечает Барфилд. Чем больше узнаешь об этой истории, тем больше она захватывает.
Эта история может заинтересовать не только китаистов. Хищные степные кочевники —
гунны, тюрки, татары, монголы и другие — в течение столетий нападали на страны Восточной
Европы, создавали пограничные государства и оказывали большое влияние на процессы
государствообразования в Восточной Европе, не говоря уже о Ближнем Востоке. Анализ,
осуществленный Барфилдом, помогает понять, каким образом они достигали столь
впечатляющих результатов. Из его книги мы узнаём, что Чингис-хан и Хубилай были не только
грозными военачальниками, но и организаторами весьма специфического и могущественного
типа империй. Барфилд решительно оспаривает наше традиционное представление о том, что
устойчивые империи обязательно должны основываться на системе внутренней иерархии, которая
в свою очередь базируется на эксплуатации крупными землевладельцами труда подневольных
крестьян в сельском хозяйстве. Кроме того, он показывает, каким образом имперское прошлое
кочевников предопределило механизм функционирования их общественной структуры в более
поздние эпохи. Эффективная политика экономического грабежа и вымогательства,
осуществлявшаяся номадами на протяжении длительного времени, породила такую форму
родственной и политической организации, которая продолжала сохраняться и в условиях невозможности получения легкой добычи, в значительной степени формируя поведение даже тех
кочевых групп, все имущество которых состояло из скота, а военная активность ограничивалась
междоусобными войнами. Барфилд с удивительным мастерством повествует обо всех этих
сложных и представляющих большую важность вопросах.
Чарльз Тилли (Новая школа социальных исследований)

Предисловие редактора русского издания
Томас Барфилд известен как один из ведущих современных специалистов в области истории
кочевых обществ. Его перу принадлежат работы о номадах Афганистана, Ирана, Средней Азии,
однако наибольшую популярность он приобрел как создатель оригинальной теории возникновения и
функционирования кочевых государств на границах Китая. Предварительно намеченная в статье о
внутренней организации и внешней политике империи сюнну (1981), эта теория в окончательном виде
была сформулирована в монографии «Опасная граница. Кочевые империи и Китай» (1989), в которой
Барфилд предстал как исследователь огромного — двухтысячелетнего — отрезка времени, на
материале которого он попытался сформулировать общие закономерности истории Внутренней
Азии и предложить их объяснение с помощью методов культурной антропологии. Барфилд
больше чем кто-либо другой сделал для распространения ныне широко известного тезиса о том,
что кочевые государства возникли не в результате внутренней эволюции, а в процессе
взаимодействия с оседлыми обществами. Он показал также, что на границе великого азиатского
пояса степей и Китая это взаимодействие имело циклический характер, коррелируя с периодами
централизации и децентрализации власти в Китае.
Логическая стройность и эвристическая ценность новой концепции привлекли к ней
внимание историков-кочевниковедов во всем мире. Она заинтересовала также многих
культурологов, социологов, этнологов, археологов, т. е. представителей тех отраслей науки, с
которыми история тесно взаимодействует. Итогом развернувшихся дискуссий стало значительное
преобразование интеллектуального ландшафта всей современной номадистики. Новаторские идеи
Барфилда быстро приобрели статус «научной парадигмы» (хотя применение этого понятия в сфере
гуманитарных наук и вызывает справедливые нарекания), переведя дискуссию о природе кочевой
государственности на более высокий теоретический уровень, поэтому их рассмотрение в предисловии к русскому переводу представляется вполне правомерным. В данном обзоре я постараюсь
изложить основные положения концепции Барфилда в том виде, в котором она представлена в
«Опасной границе…» и некоторых других его работах. Подобные краткие обзоры были сделаны
ранее в публикациях Р. Даннел (1991)1 и Н. Н. Крадина (1995)2 , однако их авторы были
ограничены рамками журнальных рецензий.
Томас Джефферсон Барфилд родился в 1950 г. в г. Атланта (штат Джорджия). В 1972 г. он
1

Dunnell R. W. Review on: The Perilous Frontier: Nomadic Empires and China by Thomas J. Barfeld // The Journal of
Asian Studies. 1991. Vol. 50. N 1. P. 126–127.
2
Крадин Н. Н. [Рец.] T. J. Barfeld. The Perilous Frontier: Nomadic Empires and China. 221 BC to 1757 AD.
Cambridge, 1992 (First published 1989) // Восток. 1995. № 1. С. 208–210.

5

получил степень бакалавра в Пенсильванском университете по направлению «антропология». В
дальнейшем продолжил образование в Гарвардском университете, где в 1974 г. защитил
магистерскую, а в 1978 г. докторскую диссертацию по направлению «социальная антропология»
с дисциплиной специализации «археология». В 1981–1982 гг. преподавал в качестве доцента на
факультете антропологии в Колледже Уэллсли в пригороде Бостона, в 1982–1989 гг. — в качестве
доцента, а потом адъюнкт-профессора на факультете антропологии Гарвардского университета. С
1989 г. по настоящее время является профессором и заведующим кафедрой социальной
антропологии Бостонского университета.
Основными объектами интереса Барфилда являются история и культура кочевых народов
Евразии. Он начинал свои исследования в Афганистане, куда ездил несколько раз в составе
этнографических экспедиций. Наблюдения за кочевниками Афганистана, по его собственным
словам, послужили отправной точкой для дальнейших размышлений. Анализируя социальноэкономический уклад современных кочевников и их взаимоотношения с оседлыми соседями,
Барфилд поставил перед собой задачу соединить историю и антропологию, т. е. создать
антропологическую модель истории кочевников. Его первым опытом в этом направлении стал
очерк социально-политической организации империи сюнну. За ним последовали
фундаментальные работы о «циклах власти» на границе Китая и Внутренней Азии,
международной политике на Великом шелковом пути, природе кочевых империй, проблеме взаимоотношений племени и государства у кочевников, типологии кочевых государств. Развивая идеи
своих учителей О. Лэттимора и Дж. Флетчера, Барфилд создал оригинальную концепцию
формирования государственности во Внутренней Азии и предложил новую, весьма интересную
модель объяснения всего исторического процесса в этом регионе.
Проблема взаимоотношений Китая и «варваров», как, впрочем, и более широкая проблема
взаимодействия оседлых и кочевых обществ, давно и пристально изучается историками. На этом
пути было сделано немало открытий и точных наблюдений, многие факты были извлечены из
мрака забвения и стали достоянием современных исследователей. Тем не менее история
кочевников Центральной Азии и их политических объединений до сих пор изучена в гораздо
меньшей степени, чем история оседлых цивилизаций. Во-первых, в кочевой среде отсутствовала
развитая историографическая традиция. Следовательно, большинство сведений о кочевниках
черпались и черпаются из памятников письменности их оседлых соседей, а эти памятники
отличаются фрагментарностью и идеологической предвзятостью. Во-вторых, исследователи
испытывают постоянные трудности с рациональным объяснением истории номадов, т. е. с
установлением ее внутренних закономерностей. Непросто отыскать логику в бесконечной
череде войн, смут, восстаний, миграций и переворотов, совершавшихся кочевниками.
Однообразные циклы возвышения и упадка их империй не обнаруживают признаков эволюционных
изменений. В связи с этим некоторые исследователи рассматривали кочевые общества как целиком
стагнационные, лишенные собственно исторического развития. Именно эти две причины —
недостаток сведений о Центральной Азии и сомнения в исторической самостоятельности
населявших ее народов — являются основными препятствиями, которые встают перед учеными,
пытающимися объяснить ход исторического процесса в центральноазиатском регионе, не
ограничиваясь при этом простым описанием фактической стороны дела.
В основе концепции Барфилда лежит тезис о том, что доступный нам из письменных
источников и данных археологии материал по истории Центральной Азии может быть собран и
размещен в хронологической или тематической последовательности, но совершенно недостаточен
для того, чтобы рассматриваться в качестве «связной истории» (coherent history). Сам по себе этот
материал предлагает слишком общие и тривиальные объяснения событий, которые мало что дают
историку («война была вызвана соперничеством кланов», «восстание началось из-за голода»,
«заговорщики руководствовались корыстолюбивыми мотивами»). Такие объяснения могут служить
скрепами, соединяющими блоки фактического материала в компилятивном историческом труде
(примеров произведений такого рода немало), но дать целостную картину прошлого они не в
состоянии. Для объяснения истории кочевников необходимо выработать некую единую схему,
которая позволила бы обнаружить за внешне хаотичными событиями внутреннюю
закономерность. Будучи антропологом по образованию и неоднократно участвуя в
этнографических экспедициях, Барфилд обратил внимание на тот факт, что различия в социальноэкономической структуре кочевых обществ связаны преимущественно не с особенностями их
внутреннего развития, а с характером внешних связей (т. е. связей с оседлыми соседями). Эти
связи в свою очередь обусловлены узкой специализацией кочевого хозяйства и его зависимостью
от комплексной экономики оседлых обществ. Данный факт был хорошо известен этнографам,
которые, однако, не были склонны делать из него далеко идущие исторические выводы. А
историки, на практике охотно использовавшие этнографические параллели для реконструкции
6

социальной структуры кочевников ранних эпох, в теории предпочитали вписывать номадизм в
стереотипные схемы мирового развития и утверждать, что он также знал периоды становления,
развития и упадка и т. п. Барфилд проверил наблюдения этнографов на историческом материале и
предположил, что внутренний мир азиатских кочевников был малоподвижным, экологически
детерминированным, а его внешние проявления определялись фактами истории тех оседлых
обществ, с которыми кочевники взаимодействовали. По его мнению, социальная природа
кочевников была двойственной: она складывалась из племенного базиса, лишенного внутренней
способности к эволюции, и иерархической квазигосударственной надстройки, делавшей
кочевников активными участниками всемирной истории. Надстройка была порождением
связей скотоводов с оседлым населением, поэтому история политических образований
кочевников всегда была историей их контактов с оседлыми обществами.
Барфилд выдвинул тезис о том, что культурная антропология кочевников должна выступать
как инструмент объяснения истории Центральной Азии. Действительно, если история кочевников
есть следствие их внешних контактов, то объяснением ее нужно считать антропологический анализ
внутренней структуры кочевого общества, которая эти контакты порождала и обусловливала. Не
менее важен, конечно, и анализ «ответных действий», т. е. политики в отношении кочевников со
стороны соседних оседлых государств. Можно констатировать, что первым компонентом объяснительной схемы у Барфилда стала функциональная антропология кочевников, другими словами,
изучение механизмов и закономерностей существования кочевого общества как относительно
обособленной целостности. Вторым компонентом этой схемы стала динамическая антропология,
или изучение тех трансформаций и изменений, которые происходят с кочевым обществом под
влиянием его контактов с оседлыми народами.
Итак, отправной точкой исследования стала антропология. Однако сразу же возникает
вопрос: каким образом мы можем изучать антропологию древних и средневековых кочевников,
если сведений о ней в письменных источниках даже меньше, чем об отдельных исторических
событиях? По Барфилду, мы вправе предположить, что чрезвычайно консервативный
общественный строй кочевых скотоводов в своих существенных чертах не претерпел большого
изменения за рассматриваемый в книге период. Конечно, было бы упрощением считать, что он
совсем не подвергался никаким изменениям. Изменения были, но незначительные и не
затрагивавшие экономической основы строя кочевников. А если это так, то для целей исторической
реконструкции вполне допустимо использование сведений, содержащихся в антропологических
исследованиях кочевых обществ Новейшего времени. Эта идея, подсказанная Барфилду его
личным опытом работы среди кочевников Северного Афганистана и трудами коллегантропологов, позволила преодолеть одну из главных трудностей, стоящих перед историками
Центральной Азии, — недостаток фактического материала. Барфилд показал, что его можно
успешно восполнить с помощью методов сравнительной антропологии. Собственно же
исторический аспект проблемы, по мнению Барфилда, оказывается столь тесно связанным с внешними контактами кочевников, что его следует рассматривать как своего рода эпифеномен истории
оседлых цивилизаций. Не случайно книга Барфилда носит подзаголовок «Кочевые империи и
Китай». Иначе говоря, по мысли автора, представить (и написать) историю кочевых народов в
отрыве от истории их оседлых соседей невозможно, а так как одним из важнейших оседлых
соседей кочевников на протяжении длительного времени был Китай, то именно хроника его
северной границы становится основным объектом исторического анализа в книге, который
позволяет увидеть вхождение кочевников в исторический процесс, не ограниченный
взаимодействиями локального характера. Таким образом Барфилд убедительно демонстрирует,
что кочевые народы не были придатком китайской империи и не являлись в культурном отношении ее составной частью. Тем не менее их нельзя рассматривать и как самостоятельные
государственно-политические образования. Кочевники в истории, по мнению Барфилда, есть
«тень», отбрасываемая оседлыми цивилизациями. Они одновременно принадлежат и не принадлежат истории этих цивилизаций. Все самые сложные и впечатляющие формы общественной
организации кочевников — это результат не их внутреннего развития или культурной диффузии, а
контактов с более высоко организованными оседлыми соседями.
Барфилд сосредоточивает основные усилия на изучении материальной и социальной
адаптации кочевников к меняющемуся окружению. Подобное направление в культурной
антропологии, именуемое культурной экологией, тесно связано с эволюционистскими теориями
более раннего времени, хотя многие его представители отказались от концепции стадиального
развития общества, так как эволюция в их понимании не подразумевает обязательного линейного
процесса. По словам самого Барфилда, он задумывал свое исследование как культурноэкологическое, в котором особый интерес к вопросам политической организации был обусловлен
влиянием французской «школы Анналов» и концепцией longue durée (длительной исторической
7

протяженности) Ф. Броделя. Барфилд рассматривает кочевую культуру как особую систему,
изменения в которой определяются потребностью адаптации к специфическим для нее
природным и социальным условиям. В зависимости от этих условий меняется и внутренняя
структура культурной системы. Основным фактором внешнего воздействия на кочевые общества
восточной части Центральной Азии был Китай, следовательно, историю кочевников можно
представить как историю смены различных форм адаптации к этому внешнему фактору. Формы
адаптации, естественно, не составляли самостоятельной линии развития, а были лишь
отражением внутренней эволюции китайского общества. Логическим следствием этой концепции
стал вывод о том, что динамика социальных процессов в кочевых обществах неизменно
коррелировала с динамикой социальных процессов в Китае. Иными словами, все крупные изменения
внутри Китая обязательно приводили к сходным по форме изменениям среди кочевников. Так,
возникновение единой централизованной империи в Поднебесной происходило одновременно с
политическим объединением степных народов (формировался биполярный мир). Периоды же
политической раздробленности в Китае совпадали по времени с периодами децентрализации
среди кочевников (многополюсный мир). Таким образом, наблюдается синхронность в динамике
изменений государственно-бюрократического организма в Китае и военно-политической структуры
кочевников в степи. Обнаружение названной закономерности (так называемых циклов власти)
представляет собой основу всей теории Барфилда.
Однако автор книги не считает процессы на китайской границе однонаправленными,
вызванными исключительно событиями внутри Китая. Напротив, имело место своего рода
динамическое равновесие кочевников и Китая. «Циклы власти» предполагали сложную модель, в
которой обитатели степи оказывали на Поднебесную не меньшее влияние, чем она на них.
Можно сказать, что на границе степи и Китая сложилась и на протяжении двух тысячелетий
функционировала своеобразная система взаимодействия кочевого и земледельческого обществ, обе
части которой взаимно обусловливали друг друга. Так, протекавшие процессы были подвержены (по
крайней мере, в Северном Китае) воздействию пограничного фактора, заключавшегося в
постоянном вмешательстве кочевников в жизнь оседлого китайского населения. С одной стороны,
единая централизованная империя в Китае служила притягательным объектом грабежа и
эксплуатации кочевыми народами, заставлявшими китайское общество укрепляться и
консолидироваться. С другой стороны, грабеж и эксплуатация подрывали экономическую базу
китайских империй, порождали недовольство и восстания среди китайского населения. На
поздних этапах существования китайских централизованных империй их правители были
вынуждены обращаться к лидерам кочевников за помощью в подавлении этих восстаний. Подобная практика на какое-то время продлевала время существования той или иной династии, но
окончательно истощала экономические ресурсы государства. В итоге обессилевшие
централизованные империи в Китае рушились, увлекая за собой и своих кочевых «двойников».
Барфилд подчеркивает, что обычно целью кочевников была эксплуатация Китая посредством
получения дани, а не собственно завоевание китайской территории, которой они не умели
управлять. Но после того, как в Китае начинался процесс распада единой империи и возникало
множество независимых государств, кочевники устремлялись на северную китайскую равнину,
оккупировали некоторые из этих государств и основывали на их землях свои династии. Новые
«варварские» государства находились в состоянии постоянной войны друг с другом и с
государствами, основанными китайскими военачальниками. Экономическая ситуация в них была
крайне нестабильной, потому что кочевники предпочитали грабеж организованному
управлению оседлым населением. В дальнейшем эти эфемерные династии становились жертвами
своих более могущественных и более стабильных соседей, которые восстанавливали экономику
оседлых областей и начинали процесс централизации Китая. Политическая раздробленность
кочевников способствовала этому, так как позволяла заниматься восстановлением Китая в
условиях отсутствия значительной угрозы со стороны степных народов и «руками варваров
подавлять варваров». Итогом этого процесса было объединение Китая под властью новой
централизованной династии. Очевидно, что кочевники принимали активное участие как в
интеграции, так и в дезинтеграции Китая, каждый раз выступая в роли непременного
катализатора внутрикитайских политических процессов. Их присутствие на северной границе
делало китайскую историю такой, какой мы ее знаем, и придавало ей своеобразный циклический
характер.
По мнению Барфилда, циклы взаимодействия кочевников и Китая можно сравнить с
последовательностью смены экосистем (например, в растительных сообществах). По Барфилду,
подобная аналогия правомерна, так как предполагает некую модель развития (pattern of
development), а не существование законов. Классическая эволюционистская теория представляет
собой попытку открыть универсальные законы развития человеческих культур, однако в случае с
8

кочевниками, как это не раз отмечалось исследователями, такие законы оказываются
неприемлемыми. Барфилд, опирающийся в своем антропологическом анализе на экологические
параллели, утверждает, что конкретные модели взаимодействия при сходных условиях ведут к
появлению сходных результатов. Здесь мы имеем дело не с законом, а с закономерностью, т. е. с
большей или меньшей регулярностью тех или иных процессов и состояний. Формулировки
таких закономерностей представляют собой предложения, которые по всем показателям
напоминают законы, но неизвестно, истинны они или ложны. Барфилд полагает, что экосистемы
не могут эволюционировать как целостности, а могут только их отдельные части. Кроме того, на
экосистемы (как и на культурные системы) могут воздействовать различные внешние факторы. В
результате он приходит к выводу, что безусловно в человеческом поведении существуют
закономерности, которые можно моделировать (например, степень сложности социальной организации кочевников всегда связана со степенью сложности социальной организации оседлых
народов, с которыми им приходилось контактировать). Однако эти закономерности не имеют
детерминистского характера.
Барфилд считает, что любую обобщающую схему объяснения истории (в том числе и его
собственную), построенную на использовании закономерностей, необходимо постоянно
испытывать и проверять на доступном историческом и антропологическом материале. Он сам,
например, использует метод сравнения антропологических данных из самых различных, порой
весьма удаленных друг от друга культурных ареалов. Отсутствие кочевых государств в
Восточной и Южной Африке, где не было крупных оседлых империй, косвенно подтверждает его
мысль о том, что формирование кочевых империй на границах Китая было вызвано
централизацией государственного управления в самом Китае. Очевидно, что выдвинутая им
гипотеза работает, хотя она и не универсальна. Неверно считать ее детерминистской. Нет ничего
удивительного в том, что при объяснении исторического взаимодействия, основные параметры
которого на протяжении длительного времени оставались неизменными, в нем обнаруживаются
повторяющиеся закономерности (в виде «циклов власти»). Однако, как только некоторые из
элементов прежней системы претерпевают изменения, она перестает функционировать.
Предложенная Барфилдом модель взаимодействия кочевников и Китая удовлетворительно
объясняет исторические события в период между 300 г. до н. э. и 1750 г., но для более раннего
или более позднего периодов она не применима. Это очень длинный, но все же конечный отрезок
времени. Причины регулярности взаимодействия на протяжении столь длительного периода следует
искать, с одной стороны, в исключительном консерватизме социально-экономического уклада
кочевников, а с другой — в консерватизме китайской имперской организации. Однако, когда
китайская общественная и государственная системы существенно эволюционировали,
взаимодействию прежнего типа пришел конец.
Когда Барфилд начинал работу над своей книгой, он не имел готовой объяснительной модели.
Присутствовало лишь общее понимание того, что исторические данные следует объяснять на
основе антропологии. Конкретная концепция была сформулирована методом проб и ошибок, когда
отбрасывались односторонние или просто неверные варианты интерпретации событий и
тщательно отбирались эффективные модели. Чем больший исторический период охватывался и чем
шире становился круг используемых материалов, тем больше приходилось переделывать,
видоизменять и дополнять первоначальную схему. В результате к той базовой схеме, которая была
описана нами выше, добавились еще два фундаментальных аспекта.
Первый аспект связан с открытием и объяснением той исключительно важной роли,
которую сыграли в процессе взаимоотношений кочевников и Китая народы Маньчжурии.
Разработав схему биполярной границы на материале взаимодействия Хань и сюнну, Барфилд
попытался применить ее для объяснения других исторических периодов. Однако оказалось, что
она работает далеко не везде — в частности, совершенно не годится для объяснения истории
возникновения маньчжурских династий в Китае. Между тем было ясно, что периоды маньчжурского
господства представляли собой исключительно важные моменты в истории контактов Китая с
кочевниками. Необходимо было создать модель объяснения маньчжурского феномена и
согласовать ее с уже имеющейся циклической моделью. На основании критического изучения
источников эта сложная задача была решена.
По Барфилду, после того как в Китае и степи рушились централизованные империи, на
первый план выдвигались народы Маньчжурии. Эти народы, включавшие в себя как степные и
лесные племена, так и земледельческо-городское население, играли чрезвычайно важную роль в
пограничных отношениях. Когда степные территории и Китай были едины и могущественны,
маньчжурские земли не были самостоятельным целым. Их делили между собой две великие
державы, образовывавшие биполярную структуру. Однако, как только кочевая и китайская
империи ослабевали и сходили со сцены, маньчжурские племена консолидировались и приступали
9

к завоеванию Северного Китая. Они приходили на смену первому поколению «варварских»
государств, основанных кочевниками Монголии и очень нестабильных. Вторая волна завоевателей
основывала на части территории Северного Китая более стабильные государства. В дальнейшем
появлялась третья волна завоевателей, также маньчжурская, которая захватывала весь Северный
Китай. Таким образом, Китай вновь объединялся, хотя и под властью иноземной династии, но это
не приводило к аналогичному объединению степных народов. Маньчжурские династии гораздо
лучше, чем китайские, представляли себе сильные и слабые стороны кочевников и имели
возможность более эффективно противодействовать любым попыткам централизации в кочевой
среде. В результате проведения этой политики кочевой мир оставался разобщенным и неспособным
к проявлению широкомасштабной агрессии. Лишь тогда, когда внутри самого Китая вспыхивали
народные восстания против маньчжурских династий и маньчжуры были вынуждены подавлять
их, оставляя без внимания северную границу, кочевники в центральных степях объединялись. В
тот момент, когда китайцы свергали маньчжурских правителей и основывали единую империю под
властью собственной национальной династии, по ту сторону границы они сталкивались с
могущественной централизованной степной империей.
Добиться успеха маньчжурам помогала их система дуальной организации. В отличие от
кочевников из центральных степей, не умевших и не желавших управлять территориями с оседлым
населением, маньчжуры еще у себя на родине приспособились сочетать на ограниченной
территории разнообразные способы управления различными типами социально-экономической
организации. Для этого они вводили разделение административных систем: кочевое население и
военные дела находились в ведении администрации, следовавшей обычаям кочевников, а оседлое
население и гражданские дела — в ведении административного аппарата, построенного по
китайскому образцу. Дуальная организация управления способствовала значительному
укреплению стабильности в маньчжурских государствах. Она позволяла соединить преимущества
племенной армии кочевников и китайской бюрократической структуры. Безусловно в этой системе
содержались противоречия, но на протяжении длительного периода времени она
функционировала вполне исправно. Обнаруживается следующая закономерность в циклической
модели чередования национальных и иноземных династий в истории Китая:
1) единая национальная империя в Китае / единая кочевая империя в степи →
2) крушение национальной империи в Китае / крушение кочевой империи в степи →
3) возникновение нестабильных государств, основанных кочевниками, на севере Китая →
4) консолидация народов Маньчжурии и захват ими части территорий Северного Китая →
5) новая волна маньчжурских завоевателей и захват всего Северного Китая →
6) консолидация Китая, ослабление власти маньчжурских династий / консолидация степи →
7) свержение власти маньчжуров, создание единой национальной империи в Китае /
создание единой кочевой империи в степи.
Таким образом, история кочевников центральных степей, народов Маньчжурии и Китая
переплетались настолько тесно, что функционирование описанной системы без какого-либо из
этих компонентов становилось невозможным. Стержнем, на который нанизывались «циклы
власти», была северная граница Китая, ставшая объектом основного интереса Барфилда.
Второй аспект, добавленный в базовой схеме, связан с выяснением аномального
характера Монгольской империи, основанной Чингис-ханом. Ее возникновение явно не
вписывалось в модель последовательной смены «циклов власти». Монголы создали свою
империю в тот период, когда Китаем правила иноземная династия. Более того, они были
единственными кочевниками из центральных степей, которые завоевали территорию всего Китая и
основали там собственную империю, просуществовавшую более века. Как такое могло случиться с
кочевниками, главными целями которых всегда были грабеж и контрибуция, а не завоевание
территории с оседлым населением? Это казалось необъяснимым. Согласно модели Барфилда,
чжурчжэньская династия Цзинь должна была пасть жертвой внутреннего китайского восстания, в
Китае должна была восстановиться национальная династия, а степь — объединиться под властью
монголов в традиционную хищническую империю, противостоящую Китаю.
В действительности этого не произошло. Барфилд предложил рассматривать Монгольскую
империю как отклонение от общей схемы, вызванное стечением ряда обстоятельств. В этом пункте
особенно четко проявляется отличие его циклической модели от моделей исследователейэволюционистов. Последние считали Монгольскую империю высшей точкой развития прежних
кочевых империй и классическим образцом степной государственности. Сложная социальная и
политическая структура монголов имперского периода служила для них надежным
доказательством того, что общественные отношения кочевников являются продуктом эволюции.
Интересно, что, приступая к работе над книгой, Барфилд разделял многие идеи эволюционистов
и планировал сделать главным объектом своего исследования историю монголов, добавив очерки о
10

сюнну и тюрках в качестве своего рода краткой прелюдии к основной теме. Однако тщательное
изучение материалов источников заставило его кардинально изменить свою точку зрения. Он
отказался от линейной модели эволюции кочевников, заменив ее циклической, а также обнаружил,
что монголы весьма сильно отличаются от других кочевников в плане внутренней организации и
отношений с Китаем. Вкратце его точка зрения на Монгольскую империю сводится к
следующему. Монголы, по Барфилду, реализовали один из возможных, но обладавших
сравнительно небольшой вероятностью вариантов развития событий на кочевническо-китайской
границе. Первоначально, по-видимому, они не ставили своей целью захват Китая, а намеревались
эксплуатировать богатства Цзинь на расстоянии. Чжурчжэни, однако, отказались следовать
традиционной китайской политике умиротворения. Они начали против монголов военные действия и
ожесточенно сражались до тех пор, пока не были окончательно разгромлены. Чингис-хан и его
преемники стремились не к завоеванию Китая, а к уничтожению своего крупного военного
противника. Завоевание Китая стало незапланированным следствием уничтожения империи
Цзинь. Но даже после полного разгрома чжурчжэней монголы не торопились брать на себя ответственность по управлению территориями с китайским населением, предпочитая грабеж
организованному извлечению прибыли. Лишь с образованием династии Юань начался медленный
процесс восстановления разрушенной экономики Китая и привыкания монголов к своей новой роли
правителей оседлой империи. Монгольские монархи, впрочем, управляли Китаем гораздо менее
искусно, чем их маньчжурские предшественники, а основанная ими династия оставалась
инородным телом на просторах Поднебесной вплоть до самого своего падения. Что же
заставляло Цзинь сопротивляться так яростно? Думается, она, подобно большинству маньчжурских
династий, хорошо осознавала угрозу, исходившую от кочевников центральных степей, и
использовала все возможности, чтобы не дать им объединиться или усилиться. Ожесточенное
сопротивление чжурчжэней было продиктовано осознанием ими того факта, что политика
вымогательства подорвет экономическую базу их империи. Чжурчжэни были непреклонными
врагами монголов и упорно следовали своей политике отказа от уступок варварам. Их
сопротивление и нежелание выплачивать дань привели к эскалации боевых действий. Монголам
посчастливилось выйти победителями из этой схватки.
Как им удалось это сделать? Барфилд полагает, что аномальность ситуации заключается как
раз в том, что Чингис-хан создал политическую организацию, не имевшую аналогов в истории
степных народов. Он сделал ставку не на племенную структуру кочевого общества, много раз
доказавшую в условиях анархии свою полную ненадежность, а на государственность бюрократического
типа. Не лояльные племена или родственники стали основой политической организации Чингисхана, а военно-чиновничий аппарат, назначаемый приказами сверху. Гвардия из лично преданных
Чингис-хану воинов заменила племенное ополчение. Местные наследственные вожди могли
сохранить свою власть только в том случае, если превращались в чиновников новой власти.
Подобная структура ликвидировала раздробленность кочевников и позволила им объединиться в
мощную централизованную империю. Ее собственный экономический базис для поддержания
государственно-бюрократического аппарата был явно недостаточен: такая империя могла
существовать только за счет грабежа и дани, поэтому Чингис-хану и было так важно запугать
своих оседлых соседей, устраивая против них походы. Централизованное монгольское государство
не сумело подчинить чжурчжэней и было вынуждено ликвидировать их империю. Вслед за этим
ему самому пришлось взять на себя управление Китаем и переместить центр власти во вновь
завоеванные области Китая. Таким образом, резюмирует Барфилд, кочевники центральных степей в
принципе могли создать политическую систему внеплеменного типа и завоевать Китай, но это было
отклонением от традиционной циклической модели. Неизменность материальной основы
номадизма не позволила инновациям Чингис-хана сохраниться. Подобная аномалия имела место в
истории Центральной Азии лишь однажды, и вскоре ей на смену пришла более традиционная
последовательность смены династий. Случай с монголами лишний раз доказывает вероятностный, а
не детерминистский характер схемы Барфилда.
Книга Барфилда и предложенная им модель объяснения истории взаимоотношений
кочевников и Китая вызвали широкий резонанс среди научной общественности. Были
высказаны критические замечания, в основном сводящиеся к двум пунктам. Во-первых,
частью ученых оспаривалась сама идея отсутствия в среде кочевников социальной
эволюции. Во-вторых, некоторые из исследователей акцентировали внимание на
хронологических неувязках модели «циклов власти» и ее слишком жестком,
недифференцированном характере. Критики первой группы, т. е. сторонники
эволюционного номадизма, усматривали в кочевой государственности итог постепенного
внутреннего развития и отрицали, что кочевники создавали лишь квазигосударственные
объединения, рассчитанные на эксплуатацию Китая. Представители второй (это были, как
11

правило, эмпирически мыслящие историки-практики, не имеющие явных теоретических
предпочтений) отмечали, что обобщенный Барфилдом материал нередко подгоняется под
заранее подготовленную стандартную схему, и указывали на случаи отсутствия
хронологической корреляции «циклов власти» в степи и в Китае, когда, например, единая
кочевая империя возникала раньше, чем централизованная империя в Китае. Они
подчеркивали, что спектр адаптационных стратегий кочевников был довольно широким и
номады не были в полном смысле слова заложниками своей среды обитания, а также
считали упрощением сводить все разнообразие взаимоотношений кочевников и Китая к
одной или двум моделям, разработанным на материале конкретных исторических периодов.
Эти замечания, если они не продиктованы принципиальным отрицанием любой теории,
заставляют задуматься над адекватностью предложенной Барфилдом объяснительной
конструкции. Разумеется, сейчас рано говорить об окончательном решении всех поставленных в
ходе развернувшейся дискуссии вопросов. Тем не менее можно сделать некоторые предварительные
выводы. Критика, высказываемая адептами самостоятельной эволюции кочевых обществ, в
значительной степени носит догматический характер, что существенно уменьшает ее
убедительность. «Стадиалисты», как правило, не приводят в защиту своей теории новых аргументов, варьируя давно знакомую линейную схему. Эта схема предполагает универсальный
характер развития человеческого общества и механически переносит на историю кочевников
стадии развития оседлых цивилизаций. Идея прогресса в такой схеме может трактоваться по-разному, но она обязательно предшествует любому критическому анализу и подчиняет его себе. В
последнее время, правда, были высказаны также предположения о том, что кочевое общество
развивалось по альтернативному эволюционному «каналу», отличному от пути развития оседлых
обществ, который обеспечивал достижение высокой степени иерархической и культурной
сложности, но не был связан с возникновением бюрократического государства. Однако сути дела
это не меняет. Какова бы ни была природа эволюционных изменений в кочевой среде
(классической или альтернативной), эти изменения, по-видимому, могли происходить только при
наличии регулярных контактов кочевников с более высокоорганизованными аграрноурбанистическими обществами. Эволюция кочевого социума всегда носила вынужденный, несамостоятельный характер.
Гораздо более аргументированна критика сторонников «эмпирического» подхода.
Действительно, детальное исследование почти каждого из рассматриваемых Барфилдом периодов
может продемонстрировать, что конкретный исторический материал в каких-то деталях
противоречит выдвинутой для него модели объяснения или делает ее излишней, тривиальной. Чтото удается объяснить лучше, что-то — хуже. У каждого периода есть свои собственные особенности,
которые не могут быть охвачены единой «парадигмой». Любая обобщенная схема игнорирует те
или иные детали. Однако значит ли это, что ошибочен сам принцип моделирования исторического
процесса и что его нужно заменить практикой описания бесконечного числа уникальных исторических
феноменов? Мы полагаем, что нет. Подобная радикальная «фрагментаризация» сделала бы историю
совершенно непонятным нагромождением фактов, обессмыслила ее. Чтобы история обрела
смысл, ее нужно представить в виде взаимосвязанного, т. е. логически структурированного,
целого. Поэтому обобщающие модели, подобные той, которую выдвинул Барфилд, важны и полезны
даже в том случае, если они, стремясь уловить некоторую общую тенденцию, упускают из виду
частности. Согласно крылатому выражению, популярному у представителей естественных и
точных наук, «нет ничего практичнее хорошей теории». Теория Барфилда как комплекс
взаимодополняющих объяснительных моделей подтверждает этот тезис. Она по сути дела
первая в историографии кочевников попытка создания связной, последовательной, логически
стройной модели исторического процесса во Внутренней Азии. В этом качестве она обладает
огромной методологической ценностью и займет достойное место в ряду исторических
исследований данного региона даже тогда, когда будет модифицирована или заменена другими,
более совершенными теориями 3 .

3

Позволим себе процитировать в связи с этим слова А. М. Хазанова: «Выход один — максимально стремиться к
типологиям, моделированию и генерализации, т. е. к неизбежному и сознательному упрощению и схематизации
реальной действительности. На таком пути необходимо быть готовым к скептическому отношению коллег, к
неизбежному наличию в исследовании ряда лакун, спорных положений, возможных неточностей и даже ошибок»
(Хазанов А. М. Кочевники и внешний мир. Алматы, 2000. С. 70–71).

12

Благодарности
Я искренне признателен Томасу Барфилду за внимание, проявленное им к изданию настоящей
книги на русском языке, и за то долготерпение, с которым он отвечал на возникающие у меня как
переводчика и редактора вопросы.
Кроме того, я хочу выразить благодарность всем, кто помогал мне на разных этапах
перевода книги и работы над ее русским текстом: Олегу Федоровичу Акимушкину, Олегу
Георгиевичу Большакову, Севьяну Израилевичу Вайнштейну, Инне Феликсовне Гурвиц, Лидии
Алексеевне Карповой, Сергею Григорьевичу Кляшторному, Николаю Николаевичу Крадину,
Юрию Львовичу Кролю, Евгению Ивановичу Кычанову, Ирине Федоровне Поповой, Аделаиде
Федоровне Троцевич, Владимиру Леонидовичу Успенскому, Татьяне Николаевне
Чернышевой.
Д. В. Рухлядев
О передаче имен собственных, терминов и цитат из источников
Единой системы передачи на русском языке имен собственных, содержащихся в книге, не
существует. В большинстве случаев приводится транскрипция тех вариантов их написания,
которые были употреблены самим автором в оригинальном английском тексте. В тех случаях, когда
имеется общепринятое русское написание имени собственного, отличающееся от его английского
эквивалента, оно сохраняется. Перевод цитат из древних и средневековых источников дается по
оригинальному английскому тексту, а не по русским переводам соответствующих источников,
хотя лексика и стилистика последних частично сохраняются. Специальные термины, как
правило, передаются в той форме, в которой они употребляются в русской научной литературе.

13

1. ВВЕДЕНИЕ. МИР СТЕПНЫХ КОЧЕВНИКОВ
Около 800 г. до н. э. евразийские степи пережили глубокую культурную трансформацию,
которой суждено было оказать решающее влияние на мировую историю в течение последующих
двух с половиной тысячелетий. Культурные цивилизации юга впервые столкнулись с кочевыми
народами, мигрировавшими вместе со своими стадами по пастбищам Внутренней Азии. Эти народы
отличались от своих предшественников тем, что изобрели конницу — стремительных всадников
на лошадях, использующих составной лук для поражения своих противников лавиной стрел с
большого расстояния. Несмотря на сравнительно небольшую численность, они в течение
нескольких веков удерживали господство над степью и создавали огромные империи, которые
периодически терроризировали оседлых соседей. Наивысшей точки могущество кочевников
достигло в XIII в., когда войска Чингис-хана и его преемников завоевали бóльшую часть Евразии. К
середине XVIII в. революция в области технологии и транспортных средств решительно изменила
соотношение военных сил кочевников и их оседлых соседей, и номады были поглощены
расширяющимися Российской и Китайской империями.
Кочевники Внутренней Азии продолжали приковывать к себе внимание и быть предметом
дискуссий и в более позднее время: они представали типичными варварами в глазах тех, кто
одновременно презирал и боялся их, и романтическим воплощением дикости и свободы в глазах
тех, кто восхищался ими. Большинство исторических работ не дают ясного представления о
Внутренней Азии и ее народах. Эти работы складываются из описания внешних, случайных
событий, изложенных в хронологическом порядке, где одно племя неясного происхождения
сменяет другое. В ту пору, когда кочевники впервые появились на мировой арене и атаковали своих
соседей, такие события часто рассматривались как одно из проявлений естественной истории —
вроде нашествия саранчи. Многие ханьские историки, например, утверждали, что Китай не может
иметь непосредственных отношений с людьми, которые перемещаются туда-сюда, подобно зверям и
птицам. В дальнейшем христианские и мусульманские комментаторы объясняли, что нашествия
кочевых народов ― таких как гунны или монголы ― являлись попросту божьим наказанием
погрязшим в грехах народам. В более позднее время полагали, что кочевники захватывают
оседлые регионы, гонимые засухой. Самым главным препятствием к созданию связной истории
Внутренней Азии, однако, всегда являлось отсутствие аналитической схемы, с помощью
которой можно было бы осмыслить исторические события. Даже те ученые, которые избирали
Внутреннюю Азию центральной темой своих исследований (а не использовали ее в качестве
«придатка» к истории Ирана, России или Китая), часто оказывались в затруднении, лишь только
касались фундаментальных проблем ее исторического развития. В основном специальная
литература о Внутренней Азии касается очень узкой проблематики и почти не испытала
воздействия современной методологии истории и общественных наук. Исследователи
ограничиваются переводами исторических текстов или надписей, вопросами лингвистики,
истории искусства и идентификацией мест обитания известных по историческим источникам
племен.
Эта узкая специализация весьма удручает, так как изучение Внутренней Азии могло бы
помочь в освещении многих гораздо более важных вопросов исторического и антропологического
характера. Внутренняя Азия была зоной длительного взаимодействия двух противостоящих друг
другу культур, обладавших устойчивыми представлениями о самих себе и своих соседях. На
протяжении более 2000 лет кочевые народы степи враждовали с крупнейшим в мире аграрным
государством и при этом не были включены в его состав и не восприняли его культуру. По одну
сторону баррикад располагался имперский Китай, древняя культурная традиция которого
требовала, чтобы в нем видели повелителя других народов и государств. Само его название,
Чжунго (Срединное государство), указывало на то, что это центр всего цивилизованного мира. С
течением времени, по мере продвижения на юг, к границам Юго-Восточной Азии, Китай
включил в свое культурное пространство множество соседних с ним иноземных народов. Даже
такие ревностно оберегавшие свою независимость восточноазиатские соседи Китая, как Корея,
Япония и Вьетнам, восприняли китайскую модель государственной организации и
международных отношений, идеографическую письменность, кухню, одежду и календарь. Однако
примеру Восточной Азии не последовали могущественные противники Китая на степных
просторах севера. Эти коневоды-кочевники не просто отвергали китайские культуру и
идеологию, но и упрямо отказывались видеть в них какую-либо ценность, за исключением
ценности материальных товаров, которые могли предложить китайцы. Эти кочевые
скотоводческие народы, рассеянные по огромной территории, жившие в войлочных юртах под
огромным куполом синего неба, питавшиеся молоком и мясом, прославлявшие воинское
14

мужество и героические подвиги, представляли полную противоположность своим китайским
соседям.
Как Китай, так и кочевники защищали превосходство своих культурных ценностей и образа
жизни. Это хорошо известный антропологам этноцентризм, которому не стоит удивляться. Тем
не менее оба общества поддерживали постоянные контакты на территории границы и наверняка
должны были оказывать значительное влияние друг на друга. Современная антропологическая
теория подчеркивает, что перемены, происходящие в структуре социальных и политических
отношений, следует рассматривать скорее как результат взаимодействия между обществами, а не
как продукт исключительно внутреннего развития. Уже с древнейших времен многочисленные «мировые системы» оказывали непосредственное влияние даже на самые отдаленные народы1 .
Отношения между Внутренней Азией и Китаем представляют собой классический, хотя и не
самый известный пример того, насколько эффективным может быть использование такой широкой
перспективы. Если рассматривать политические образования Внутренней Азии изолированно,
будет казаться, что они возникали и рушились почти беспорядочно, однако если взглянуть на
них в общерегиональном контексте и на протяжении длительного периода времени, обнаружится
масса поразительных закономерностей, связывающих их с циклами централизации власти в
Китае.
Вслед за вопросом о взаимодействии встает еще более сложная проблема культурной
коммуникации. События, происходящие в результате взаимодействия различных культур, часто
интерпретируются совершенно по-разному. На какой общей основе могла состояться встреча
двух принципиально различных обществ, и в какой степени они были способны осознать сильные
и слабые стороны друг друга? Различия в картине мира кочевников и китайцев делали их
взаимоотношения особенно проблематичными. Концепция власти племенного общества, чьим
идеальным лидером был герой-воин, освященный небесной благодатью и харизмой и одаряющий
своих сподвижников наградами, была совершенно противоположна китайской концепции императора Поднебесной, уединившегося в своем дворце и управляющего сложной
бюрократической системой, изучая доклады, представляемые ему чиновниками. Китайским
чиновникам, даже хорошо осведомленным о событиях на границе, было привычнее иметь дело с
легко заменяемыми людьми-«винтиками» из государственных учреждений, нежели с
харизматическими личностями, игравшими центральную роль в политической жизни степи. Они
как правило были не в силах объяснить неожиданное возвышение или падение того или иного
племенного лидера или его группы, так как не могли уяснить характер политических процессов,
приводивших к переменам в жизни кочевников. Салинз в анализе структурно близких кочевникам
полинезийских королевств отметил, что «для некоторых обществ повествования о правителях и
сражениях не без основания являются привилегированным видом историографии. Этим
основанием служит структура, которая представляет деятельность правителя как форму и путь
развития всего общества» 2 .
Долгое время проблема культурного непонимания, вероятно, озадачивала придворных
историков куда больше, чем военные нападения кочевников, так как отказ последних воспринять
китайские ценности наносил удар по самой концепции Китая как центра мирового порядка. Так
было даже в те периоды, когда китайцам сопутствовал успех в применении их идеологической
концепции международных отношений. Народы пограничья проявили себя довольно
искусными в манипулировании этой системой, зачастую усваивая китайские формы, но отвергая
их содержание и таким образом закрепляя свою репутацию высокомерных и коварных «варваров».
Разумеется, верно также и обратное: быть может, нет более грандиозного примера взаимного
культурного непонимания, чем разорение большей части Евразии Чингис-ханом и его
непосредственными преемниками, видевшими мало проку в сохранении сельского хозяйства и
городов, которым не было места в мире лошадей и кибиток.
Мы имеем возможность исследовать отношения Китая с его северными соседями на
протяжении довольно длительного периода времени, так как располагаем источниками,
упоминающими о кочевниках с древности вплоть до нашего времени. В основном это
официальные китайские истории, подкрепляемые сведениями, содержащимися в надписях и
исторических текстах, оставленных самими кочевниками после VI в. Китайские материалы
уникальны, потому что представляют собой непрерывную цепь исторических свидетельств для
всего периода имперской истории Китая ― так как существовал обычай составления каждой
новой династией официальной истории ее предшественницы. В этих историях всегда был подробный раздел, содержащий повествования о народах, живших вдоль северной границы Китая,
потому что последние представляли собой военную и политическую проблему, привлекавшую
1
2

Wolf. Europe and the People without History.
Sahlins. Islands of History. P. XI.

15

пристальное внимание каждой династии. Негативное отношение к некитайским народам со
стороны конфуцианских ученых ― составителей историй ― придавало этим памятникам
тенденциозный характер. Однако, так как историю рассматривали как наставления царствующим
монархам, вопросы политики в области пограничья не могли быть оставлены в ней без
внимания, и историки обосновывали свои собственные позиции, пространно цитируя участников
политических диспутов прошлого. Истории китайских династий иноземного происхождения
часто содержат больше информации, так как сами эти династии происходили из пограничных
областей.
Эти сочинения не были использованы в полной мере, ибо для историков китайской
цивилизации они представляли собой маргинальные тексты, обладавшие незначительной
внутренней ценностью. Кроме того, как правило, подлинная природа пограничных отношений
была в них затемнена попытками представить племенные народы вечными вассалами Китая.
Таким образом, мы читаем о кочевниках, приходящих «платить дань», «выразить почтение» или
«присылающих заложников», тогда как в действительности это чаще всего было дипломатическое
прикрытие, маскирующее выплаты огромных «откупных» пограничным народам с целью их
умиротворения. Хотя предвзятость этих источников очевидна, она часто некритично
увековечивалась в современной науке в результате процесса вторичного этноцентризма. Например,
исследователи, посвятившие всю свою жизнь изучению истории императорского Китая, так
глубоко погружались в классическую литературу этой страны, что часто неосознанно впитывали и
усваивали ее ценности и картину мира. Внимательные и критически настроенные в пределах
собственно китайской культурной сферы, они обычно писали о других народах, «варварах»,
которые угрожали их цивилизации, уже с точки зрения китайцев, с полным сочувствием относясь
к сообщениям придворных ученых, повествовавшим о приеме некоего зловонного посла из
степи, пришедшего с целью оскорбления империи своими возмутительными требованиями.
Даже имевшим лучшие намерения историкам оседлых обществ было нелегко осознать
культурные ценности и социальные структуры кочевых племен, чей образ жизни столь сильно
отличался от их собственного. Однако сочетая антропологию и историю, можно нарисовать гораздо
более полную картину взаимоотношений между этими различными культурами — картину
двухтысячелетнего противостояния, сыгравшего ключевую роль в развитии культурной и
политической истории Евразии.
История кочевых скотоводческих обществ Внутренней Азии и их взаимоотношений с
окружающим миром складывается вокруг пяти основополагающих пунктов, к которым мы будем
постоянно возвращаться в этой книге.
1. Политическая организация: на основе чего кочевники создавали и поддерживали свои
государства, объединившие региональные социально-политические структуры?
2. Сферы взаимодействия: что представляли собой взаимоотношения кочевников Внутренней Азии и
их оседлых соседей, особенно Китая, и почему в какие-то исторические периоды кочевники были
могущественны, а в другие — нет?
3. Династии-завоеватели в Китае: существовала ли какая-либо цикличность пограничных отношений,
которая позволила бы объяснить, почему именно народы маньчжурского происхождения основали
наибольшее количество династий-завоевателей в Китае, правивших северокитайскими землями на протяжении
примерно половины всего имперского периода его истории?
4. Всемирные завоевания монголов: Монгольская империя была кульминационной точкой
политического развития в степи или же отклонением от генеральной линии этого развития?
5. Развитие кочевых скотоводческих обществ: существовали ли значительные диахронические
различия между кочевыми скотоводческими обществами, которые могли бы послужить основанием для их
аналитического разделения на древний, средневековый и современный (новый) периоды?

Исторические данные, пусть часто тенденциозные, достаточно обширны для того, чтобы
ответить на эти вопросы и попытаться взглянуть на общества Внутренней Азии, так сказать,
изнутри. Лучшая проверка любой гипотезы — ее практическое применение. Представленные
здесь гипотезы помогут дать связное и логически стройное объяснение исторического материала.
Ознакомившись с ними, неспециалист сможет уяснить последовательность смены событий и
социальных формаций, а специалист — осуществлять дальнейшее исследование, тестируя всю
полноту исторической информации по любому избранному периоду. Я полагаю, дальнейшие
исследования внесут свои коррективы в предложенные мною схемы и позволят разобраться
в локальных вариантах взаимодействия кочевников и Китая.

16

Политическая организация степных кочевников и
пограничные отношения
Возникновение кочевых государств во Внутренней Азии остается предметом острых
дискуссий, поскольку представляет собой логическое противоречие. Во главе кочевой империи
находится организованная структура, управляемая автократическим лидером, но при этом основная
часть членов племени сохраняет свою традиционную политическую организацию, объединяясь в
различные родственные группы: роды, кланы, племена. В экономической сфере наблюдается
сходный парадокс — государство базируется на экономике, являющейся экстенсивной и
относительно недифференцированной. Чтобы разрешить эту дилемму, теоретики обычно пытались
показать, что либо племенная структура является поверхностной оболочкой реально
существующего государства, либо племенная структура действительно существовала, но
подлинного государственного устройства не было.
Российский этнограф Радлов, опираясь на свои обширные наблюдения казахов и киргизов
XIX в., трактовал политическую организацию кочевников как простое воспроизведение их низших
политических форм на более высоком уровне. Рядовое скотоводческое хозяйство составляло основу
производственной и политической жизни кочевников. Различия в уровне материального достатка и
власти, имевшиеся внутри этих малых групп, позволяли отдельным лицам провозглашать себя
лидерами; они регулировали внутригрупповые конфликты и организовывали защиту или нападение
данной группы на внешних врагов. Радлов рассматривал появление более крупных коллективов как
попытку честолюбивых сильных личностей объединить под своим контролем как можно большее
число кочевников. Этот процесс мог в конце концов привести к созданию кочевой империи,
однако могущество степного автократического лидера базировалось исключительно на его личности.
Оно являлось результатом умелого манипулирования властью и богатством в рамках хорошо
отлаженной племенной структуры. Такой правитель был узурпатором власти, и после его смерти
созданная им империя тут же распадалась на составные части3 . Бартольд, выдающийся историк
средневекового Туркестана, модифицировал модель Радлова и предположил, что степное лидерство
так же могло основываться на выборе самих кочевников, сделанном политическими силами внутри
кочевого общества, как это случилось в период основания Второй Тюркской империи в VII в.
Выборы, утверждал он, были дополнением к системе насилия в любом кочевом обществе, так как
набиравшие силу лидеры притягивали своими военными и грабительскими успехами
добровольных сподвижников4 . Обе теории подчеркивали, что кочевые государства были по своей
сути эфемерными и государственная организация распадалась после смерти их основателей.
Кочевые государства, таким образом, лишь временно доминировали над племенной политической
организацией, которая оставалась базисом социально-экономической жизни в степи.
Альтернативная группа теорий объясняла парадокс государственности, базирующейся на
племенной организации, утверждая, что племенная организация разрушалась в процессе создания
государства, даже если эта новая система взаимоотношений и была замаскирована
использованием старой племенной терминологии. Венгерский ученый Харматта в своем
исследовании по истории гуннов утверждал, что кочевое государство могло возникнуть только в
результате процесса, в рамках которого сначала был разрушен племенной базис кочевого
общества, а потом ему на смену пришли классовые отношения. Центральным пунктом анализа
Харматты были не харизматические лидеры, а глубокие изменения социально-экономической
структуры общества, вызывавшие появление автократических лидеров вроде Аттилы5 . Несмотря на
то что трудно привести очевидные доказательства такого процесса, Крэйдер, антрополог, писавший
о кочевниках и проблемах образования государства, полагал, что, так как государство не может
существовать вне системы классовых отношений, т. е. непосредственных производителей,
обеспечивающих непроизводительный слой общества, следовательно, факт исторического
существования кочевых государств предполагает наличие таких отношений6 . Если таким государствам и не хватало стабильности, то это происходило потому, что ресурсная база в степи была
слишком ограниченной для поддержания необходимого уровня устойчивости.
Существование кочевых государств было проблемой повышенной сложности для ряда
марксистских интерпретаций из-за того, что кочевники-скотоводы не «укладываются» должным
образом в какую-либо из стадий однолинейного исторического процесса, а также из-за того, что в
периоды крушения таких государств кочевники, казалось, снова возвращались к своей прежней
3

Radloff. Aus Siberien. Vol. 1. P. 513–517.
Barthold. Zwölf Vorlesungen über Geschichte der Türken Mittelasiens. P. 11–13.
5
Harmatta. The dissolution of the Hun Empire.
6
Krader. The origin of the state among nomads.
4

17

племенной организации, что было бы невозможным, если бы эти институты были действительно
уничтожены в ходе государственного строительства. Советские авторы в своих сочинениях много
внимания уделяли этой проблеме, обычно отталкиваясь от концепции «кочевого феодализма»,
впервые предложенной Владимирцовым в его исследовании монголов и получившей широкое
признание во многом благодаря тому, что сам Владимирцов никогда не давал ее четкого
определения7 . Эта форма «феодализма» основывалась на допущении, что внутри кочевого
общества существовали классы, основу которых составляла собственность на пастбища. Такое
предположение подкреплялось данными об организации монгольских знамен XVIII и XIX вв., в
период правления Цинской династии, когда знаменные князья были отделены от основной массы
общинников, которым не разрешалось покидать границы своих округов. Предполагалось также,
что археологические раскопки в древней монгольской столице Каракорум, обнаружившие следы
широкого развития сельскохозяйственных общин на прилегающей к городу территории, указывают
на формирование класса осевших кочевников, являвшихся опорой феодальной знати. Однако
другие советские теоретики подчеркивали, что ключевым моментом была собственность на скот,
а не на землю: скот находился под контролем рядовых общинников, а развитие ремесла и сельского
хозяйства вполне укладывалось в рамки существующих кровнородственных структур, так что
хозяйственно специализированные производители никогда не образовывали отдельного
общественного класса8 . Кроме того, приведенные примеры из истории монголов эпохи Цин или
казахов периода их вхождения в Российскую империю обладают довольно ограниченной ценностью
для осмысления более ранних общественных формаций кочевников. Следуя политике
непрямого управления, такие оседлые империи проводили политику протекционизма в
отношении привилегированного класса туземных правителей, чья экономическая и политическая
власть была продуктом колониальной системы.
Оба типа теорий, вне зависимости от того, рассматривали они феномен политического
господства в кочевом обществе как классово-обусловленный или полагали его продуктом
аккумуляции власти харизматическими лидерами, одинаково утверждали, что создание кочевого
государства являлось результатом внутреннего развития. Однако известные из истории кочевые
государства были организованы таким сложным образом, который далеко превосходил
требования простого кочевого скотоводства. Радлов и Бартольд подчеркивали эфемерную природу
кочевого государства, но многие кочевые империи надолго переживали своих основателей
(примерами чему могут служить сюнну, тюрки, уйгуры и монголы) и сравнимы по своей
династической стабильности с империями оседлых соседей. За исключением монголов, все
остальные степные империи использовали государственные и политические структуры без
завоевания сколько-нибудь значительной территории с оседлым населением. Такие теоретики, как
Харматта и Крэйдер, признававшие наличие у кочевников государства, но отрицавшие
сохранение у них племенной общественной организации, были вынуждены обосновывать
необходимость классовой структуры в степи, но не могли при этом привести доказательства того,
что эта структура возникла в малодифференцированной и экстенсивной скотоводческой
экономике. Хотя в степных обществах всегда существовала кочевая аристократия, подобное
иерархическое деление не было основано на контроле за средствами производства, так как доступ
к ключевым скотоводческим ресурсам осуществлялся на основе племенной принадлежности.
Классовые отношения играли незначительную роль во Внутренней Азии до того момента,
когда кочевники были инкорпорированы в состав оседлых государств в течение нескольких
последних столетий или покинули степи и стали частью уже существующей классовой структуры.
Возможное разрешение этой дилеммы было предложено на основании сравнительных
реконструкций, содержащихся в новейших антропологических исследованиях кочевых
скотоводческих обществ Африки и Юго-Западной Азии. Эти исследования поставили под
сомнение утверждение, что кочевые государства являются в той или иной степени результатом
внутренней эволюции. Бёрнхем в сравнительной реконструкции африканского кочевого
скотоводства пришел к заключению, что низкая плотность населения и свобода передвижения
по местности делали автохтонное развитие любой институализированной иерархии в таких
обществах невозможным. В этих условиях наиболее эффективную и выгодную модель
политической организации обеспечивает сегментарная оппозиция9 . Следовательно, развитие
государств у кочевых скотоводов не было ответом на внутренний вызов; скорее оно имело место в
тех случаях, когда эти скотоводы были вынуждены регулярно контактировать с более высоко
7

Vladimirtsov. Le régime social des Mongols: le féodalisme nomade; cм. также сводку советских теорий: Khazanov.
Nomads and the Outside World. P. 228 ff.
8
Humphrey Caroline. Editor’s introduction в Vainshtein, Nomads of South Siberia. P. 13–31.
9
Сегментарная оппозиция (segmentary opposition) — тип социально-политической организации, при котором группы
более близких родственников объединяются против групп более дальних. — Примеч. науч. ред.

18

организованными оседлыми государственными обществами10 . Айронз, используя примеры из
Юго-Западной Азии, пришел к аналогичному выводу: «В кочевых скотоводческих обществах
иерархические политические институты порождаются только внешними контактами с
государственными обществами и никогда не развиваются как результат исключительно внутренних
процессов»11 .
Это утверждение имеет целый ряд далеко идущих выводов для осмысления кочевых
государств Внутренней Азии. Оно не является диффузионистским объяснением. Кочевники не
«заимствуют» государство; скорее, они вынуждены развивать свою собственную, специфическую
форму государственной организации, чтобы эффективно налаживать отношения со своими более
крупными и более высоко организованными оседлыми соседями. Эти отношения требуют гораздо
более высокого уровня организации, чем тот, который необходим для решения проблем скотоводства и
политических разногласий в рамках кочевого общества. Не случайно, что наименее организованные в
формальном отношении кочевники были обнаружены в Африке южнее Сахары, где они крайне
редко сталкивались с государственными обществами в доколониальный период, а также то, что
самые высокоорганизованные в формальном отношении кочевые общества возникали на
границах Китая, самого крупного и наиболее централизованного оседлого государства в мире.
Хазанов в широкомасштабном антропологическом исследовании политической
организации кочевников-скотоводов утверждал, что кочевые государства были продуктом
асимметричных отношений между кочевыми и оседлыми обществами, — отношений, которые
были выгодны кочевникам. Говоря о Внутренней Азии, он сфокусировал свое внимание прежде
всего на отношениях, порожденных завоеванием кочевыми народами областей с оседлым
населением, в которых кочевники превращались в правящую элиту общества смешанного типа12 .
Однако многие кочевые государства устанавливали и поддерживали такие асимметричные
отношения и без завоевания территорий с оседлым населением. Используя преимущество своей
военной силы, они вымогали субсидии у соседних государств, облагали налогами и
контролировали международную сухопутную торговлю, предоставляли свободу действий
организованным бандам, специализировавшимся на «непосредственном присвоении» (грабеже),
но не покидали при этом своего надежного степного убежища.
В Северной Азии именно взаимоотношения между Китаем и степью поддерживали
государственную иерархию среди кочевников. Кочевое государство держалось за счет
эксплуатации экономики Китая, а не за счет эксплуатации производительных сил разрозненных
овцеводов, которых оно эффективно организовывало лишь для того, чтобы сделать
вымогательство13 у Китая возможным. Следовательно, нет необходимости постулировать развитие
классовых отношений в степи, чтобы объяснить существование государства у кочевников, и не
обязательно видеть в таком государстве лишь частное предприятие кочевого автократического
лидера, обреченное на дезинтеграцию после его смерти. В связи с тем, что государство в степи
структурировалось с помощью внешних связей, оно значительно отличалось от оседлых
государств, одновременно сочетая в себе и племенную, и государственную иерархии, у каждой из
которых была собственная функция.
Кочевые государства Внутренней Азии представляли собой «имперские конфедерации»,
автократические и государствоподобные во внешней и военной политике, но придерживавшиеся
принципов совещательности и федерализма во внутренних делах. Они включали в себя административную иерархию, состоявшую по крайней мере из трех уровней: 1) имперского лидера и его двора,
2) имперских наместников, назначаемых для контроля за племенами, входящими в империю и 3)
местных племенных вождей. На местном уровне племенная структура оставалась неизменной;
властью по-прежнему обладали вожди, которые черпали влияние и силу в поддержке народа, а не
в императорских назначениях на должность. Таким образом, государственная структура внесла
мало изменений на местном уровне, за исключением того, что она положила конец грабежам и
убийствам, характерным для степи в период отсутствия политического единства. Вассальные
племена контролировались империей через систему наместников, часто — членов императорского
рода. Наместники занимались решением проблем локального характера, организовывали набор
рекрутов и подавляли недовольство местных племенных вождей. Имперское правительство
монополизировало сферу международных отношений и военного дела, на переговорах с другими
державами выступая от имени всей империи.
Стабильность этой государственной структуры поддерживалась за счет извлечения ресурсов
10

Burnham. Spatial mobility and political centralization in pastoral societies.
Irons. Political stratifcation among pastoral nomads. P. 362.
12
Khazanov. Nomads and the Outside World.
13
Вымогательство (extortion) — часто используемый Барфилдом термин. Означает насильственное изъятие у оседлых
обществ кочевниками продуктов сельского хозяйства, ремесла, предметов роскоши, денег и т. д. — Примеч. науч. ред.
11

19

за пределами степи. Имперское правительство обеспечивало кочевников добычей от набегов,
торговыми правами и субсидиями. Хотя местные племенные вожди утратили свою автономию,
взамен они получили от империи материальные выгоды, которых отдельные племена не могли бы
добиться собственными силами. Эта племенная организация никогда не исчезала на местном
уровне, но в периоды централизации ее роль была ограничена решением мелких внутренних дел.
Когда данная система приходила в упадок и племенные вожди на местах становились независимыми,
степь возвращалась к анархии.

Циклы власти
Имперская конфедерация была наиболее стабильной формой кочевого государства.
Впервые она появилась у сюнну в период между 200 г. до н. э. и 150 г. н. э. и позднее была
адаптирована жуаньжуанями (V в.), тюрками (VI–VIII вв.), уйгурами (VIII–IX вв.), ойратами,
восточными монголами и джунгарами (XV–XVIII вв.). Монгольская империя Чингис-хана (XIII–
XIV вв.) основывалась на гораздо более централизованной системе организации, ликвидировавшей
существовавшие племенные связи и превратившей местных лидеров в имперских чиновников.
Недолговечная империя сяньби, существовавшая во второй половине II в. н. э., была
примитивной по своей структуре конфедерацией, которая распалась после смерти ее лидеров. В
другие периоды, в частности между 200 и 400 и между 900 и 1200 гг., степные племена не
подчинялись никакой централизованной власти.
Кочевые конфедерации имперского типа возникали только в тех случаях, когда они
получали возможность установить связи с экономикой Китая. Кочевники использовали стратегию
вымогательства, чтобы получить торговые права и субсидии от Китая. Они опустошали границу
набегами, а затем заключали договор с китайским двором. Национальные династии в Китае14
стремились откупиться от кочевников, так как это было дешевле, чем вести войну с народом,
который мог избегнуть китайского возмездия, уходя из пределов досягаемости императорских
войск. В эти периоды вся область северной границы была поделена между двумя великими
державами.
Вымогательство требовало совсем другой стратегии, нежели завоевание. Хотя и принято
считать, что кочевники центральных степей рыскали, подобно волкам, за Великой стеной, надеясь
завоевать Китай, как только он ослабеет, на самом деле они не стремились к захвату китайской
территории. Материальное благополучие, достигаемое за счет торговли с Китаем и за счет
получаемых от Китая субсидий, стабилизировало власть в империи, и кочевники отнюдь не желали
уничтожать этот источник дохода. Например, уйгуры настолько зависели от китайских субсидий, что
даже отправляли войска для подавления внутренних восстаний в Китае и удержания у власти
уступчивой национальной династии. За исключением монголов, «кочевое завоевание» имело место
только после падения централизованной власти в Китае, когда не было единого правительства, у
которого можно было бы вымогать. Могущественные кочевые империи возникали и рушились
вместе с национальными династиями в Китае. Империи Хань и сюнну появились одна за другой в
течение одного десятилетия, а империя тюрков возникла, когда Китай был объединен династиями
Суй и Тан. Так же последовательно, с промежутком в несколько десятилетий, Китай и степь
вступали в периоды анархии. Когда Китай погружался в пучину тяжелой смуты и экономического
упадка, поддерживать прежние отношения становилось невозможно и степь превращалась в
конгломерат разрозненных племен, неспособных объединиться до тех пор, пока в Северном
Китае вновь не восстанавливался порядок.
Завоевание Китая иноземными династиями было делом народов Маньчжурии — либо
кочевников, либо лесных племен из бассейна реки Ляохэ. Одновременное падение
централизованной власти в Китае и Монголии освобождало народы этого пограничного региона
от господства обеих великих держав. В отличие от племен центральной степи, тамошние
«варвары» обладали эгалитарной политической структурой и имели тесные контакты с оседлым
населением Маньчжурии. В периоды раздробленности они основывали маленькие государства
вдоль границы, соединявшие в своей системе управления китайские и племенные традиции. Будучи
островками стабильности, эти приграничные княжества ожидали момента, когда недолговечные
династии, основанные китайскими военачальниками или вождями степных племен в Северном
Китае, взаимно уничтожат друг друга. Когда эти династии разваливались, маньчжуры приступали к
завоеванию сначала небольшой части Северного Китая, а затем, обычно в эпоху второй
маньчжурской династии, — к покорению северокитайских земель в целом. Хотя объединение
Северного Китая под властью иноземной династии создавало благоприятные условия для
14

Т. е. династии китайского происхождения. — Примеч. науч. ред.

20

возникновения кочевого государства в Монголии, такие государства возникали редко, так как китайские династии иноземного происхождения проводили на границе политику, совершенно
отличную от той, которой придерживались национальные китайские династии. Маньчжуры
подрывали политическое и военное могущество степных племен и активно подавляли все попытки
объединения кочевников. Кочевники из центральных степей, за исключением монголов эпохи
Чингис-хана, никогда не основывали могущественные империи в тот период, когда их
маньчжурские «кузены» правили в Китае. Лишь тогда, когда династии иноземного происхождения
отказывались от агрессивной политики на границе, чтобы усмирить восстания внутри Китая,
кочевники оказывались способны к объединению. К тому моменту, когда китайские повстанцы
изгоняли иноземцев и основывали новую национальную династию, степь также объединялась и
начинала вымогательские действия.
Эти взаимоотношения имели циклический характер, причем на протяжении 2000 лет каждый
цикл повторялся трижды. Ледьярд, рассматривавший данную проблему в несколько отличном от
нашего направлении, обнаружил в международных отношениях Маньчжурии, Кореи и Китая
сходную трехчленную циклическую модель, которую он подразделял на фазы «инь» и «ян» в
зависимости от того, выступал Китай в роли агрессора (ян) или обороняющейся стороны (инь). Его
ян-фазы соответствуют периодам власти национальных династий в Китае, а инь-фазы — периодам
правления династий иноземного происхождения. Интересно, что он также рассматривал
монгольскую династию Юань как аномальный случай, хотя его анализ и не включал в себя
исследование роли других кочевых империй в Монголии15 . Однако наблюдения Ледьярда не разъясняют того, каким образом и почему развивались подобные отношения.
Чтобы разобраться в том, как могла возникнуть подобная циклическая модель, мы должны
сосредоточиться на исследовании изменчивой природы политического ландшафта в районе
северной границы. Там сложился тип политической экологии, при котором династии одного типа
сменялись династиями другого в достаточно предсказуемом порядке, поскольку при известном
наборе условий определенная социально-политическая организация обладала значительными
преимуществами перед теми, структуры которых основывались на других принципах. Когда
условия менялись, то именно те преимущества, которые некогда привели к политическому
успеху династии, становились причинами ее крушения. Этот процесс напоминает
последовательность смены экосистем после пожара в старом климаксовом лесу. В многолетнем
лесу небольшое количество крупных старых деревьев доминирует над ландшафтом, не допуская
появления других видов, которые не выносят естественных гербицидов и тени от старожилов.
После того как лес уничтожается пожаром или другим бедствием, на смену мертвым деревьям
быстро приходят более разнообразные, но менее стабильные виды растительности, которые
осваивают выжженный участок. Сначала утверждаются быстрорастущие однолетние виды трав и
кустарников, обладающие высокими репродуктивными показателями и образующие новый
растительный покров. Они в свою очередь заменяются более стабильными видами
быстрорастущих деревьев. В конце концов эти деревья образуют смешанный лес, который
существует в течение многих десятилетий, пока один или два вида деревьев вновь не станут в
нем доминирующими, не вытеснят остальные виды с данной территории и не возвратят лес в
прежнее стабильное, климаксовое состояние, завершив тем самым полный экологический
цикл.
Биполярный мир объединенного Китая и объединенной степи, деливший пограничные
области пополам, был стабильным климаксовым состоянием. Пока оно существовало, не могли
возникнуть никакие альтернативные политические структуры. Обоюдное разрушение порядка в
степи и Китае приводило к крайне нестабильному состоянию. Возникавшие в этот период
династии были многочисленны, плохо организованы, нестабильны и недолговечны; они были
хорошей мишенью для атаки любого набирающего силу военачальника или племенного
вождя, которому было под силу собрать войско. Им на смену приходили более организованные
династии, которые восстанавливали порядок и успешно управляли обширными территориями.
Династии китайского происхождения на юге и династии иноземного происхождения на северовостоке и северо-западе делили территорию Китая между собой. В ходе войн за объединение,
которые уничтожали иноземные династии и отдавали всю территорию Китая во власть национальной династии, беспрепятственно объединялась и степь, завершая тем самым очередной цикл.
Временной интервал между падением крупной национальной династии и восстановлением порядка
под властью стабильной иноземной династии с каждым циклом все более сокращался: столетия
нестабильности следовали за падением Хань, десятилетия — после падения Тан и почти не было
перерыва после свержения Мин. Продолжительность существования иноземных династий подчи15

Ledyard. Yin and Yang in the China-Manchuria-Korea Triangle.

21

нялась сходной закономерности: она была наиболее короткой в первом цикле и наиболее длинной
в третьем.
В сущности, я отстаиваю точку зрения, что степные племена Монголии играли ключевую
роль в пограничной политике, не становясь завоевателями Китая, а Маньчжурия, ввиду ряда
политических и природных условий, выступала в роли питомника иноземных династий в то
время, когда национальные династии рушились под напором внутренних восстаний. Эта схема
значительно отличается от ряда предшествующих теорий, которые были предложены для
объяснения взаимоотношений между Китаем и его северными соседями.
Виттфогель в своем широко известном исследовании «династий-завоевателей» в Китае
упустил из виду важность для китайской истории степных империй сюнну, тюрков и уйгуров,
подразделяя китайские иноземные династии на основанные кочевыми скотоводами и оседлыми
земледельческими племенами, причем и те и другие, по его мнению, противостояли типично
китайским династиям. Акцент более на экономической, чем на политической, организации в данном
случае затушевывает тот примечательный факт, что, за исключением монгольской династии Юань, все
«династии-завоеватели», исследованные Виттфогелем, имели маньчжурское происхождение.
Виттфогелю также не удалось провести различие между кочевниками Монголии, которые
основывали степные империи и совместно с китайцами долго и успешно властвовали над
пограничьем, и кочевниками Маньчжурии, которые основывали династии внутри Китая, но никогда не
создавали могущественных империй в степи16 .
Быть может, наиболее значительной работой о проблеме взаимоотношений Китая и
племенных народов севера является классический труд Лэттимора «Внутриазиатские границы Китая».
Личное знакомство автора с Монголией, Маньчжурией и Туркестаном придало его исследованию
такие яркость и силу, как ни в одной другой работе, и спустя 50 лет оно по-прежнему остается
величайшим научным трудом в данной области. Особенно большую популярность приобрел
«географический подход» Лэттимора (который мы назвали бы ныне культурной экологией), в соответствии с которым вся Внутренняя Азия подразделяется на несколько крупных областей со своей
собственной динамикой культурного развития. Основной интерес для Лэттимора представляло
возникновение на китайских границах степного скотоводства, а развитию пограничных отношений в
имперский период он посвятил лишь небольшой раздел. Хотя мой настоящий анализ прочно укоренен
в традиции Лэттимора, я все же хочу оспорить некоторые лэттиморовские гипотезы относительно
циклов власти кочевников и происхождения династий-завоевателей.
Лэттимор описал цикл власти кочевников, согласно которому, как он считал,
продолжительность существования кочевых государств составляла лишь три или четыре
поколения, и ссылался при этом на пример сюнну. На первой стадии новое государство включало в
себя только кочевников, на второй стадии кочевники учреждали государство смешанного типа,
взимающее дань со своих оседлых подданных. Государство смешанного типа переходило в
третью стадию, на которой гарнизонные войска, состоявшие из перешедших к оседлости
кочевников, в конце концов получали львиную долю доходов за счет своих менее цивилизованных
соплеменников, остававшихся в степи. Такие условия создавали четвертую, и последнюю, стадию, на
которой происходило падение государства, потому что «различия между реальным
благосостоянием и номинальной властью, с одной стороны, и реальной или потенциальной
властью и относительной бедностью — с другой, становились невыносимыми, [открывая
дорогу] к развалу государства смешанного типа и “возврату к кочевничеству” — в политическом
отношении — у отдаленных и обособленных групп кочевников»17 . На деле империя сюнну не
обнаруживает подобной закономерности. Сюннуские лидеры утвердили и удерживали свою власть
над кочевниками безо всякого завоевания оседлых регионов, которое требовало создания
гарнизонных войск. Это было государство, чья правящая династия существовала непрерывно в
течение не четырех поколений, а 400 лет. Когда же, после падения Ханьской династии, один из
правителей сюнну основал недолговечную династию на границах Китая, отдаленные группы
кочевников не вернулись в степь, а наоборот, захватили государство этого правителя, решив, что он
обделяет их доходами от дани.
Говоря о династиях-завоевателях, Лэттимор признавал, что существовало различие между
кочевыми народами открытых степей и народами смешанного культурного облика, населявшими
окраинные зоны пограничья. Он отметил, что именно эти окраинные территории, а не открытые
степи, были родиной династий-завоевателей18 . Однако, подобно Виттфогелю, ему не удалось
показать, что абсолютное большинство успешных династий-завоевателей происходило именно с
маньчжурской окраины, а не откуда-нибудь еще. Так, полагая Чингис-хана выдающимся
16

Wittfogel and Feng Chia-sheng. The History of Chinese Society: Liao. P. 1–26.
Lattimore. Inner Asian Frontiers of China. P. 521–523.
18
Ibid. С. 542–552.
17

22

примером пограничного лидера, он проигнорировал свое собственное различие между обществами
открытых степей и смешанными пограничными обществами, так как Чингис-хан был так же далек
от пограничья, как и любой предшествующий ему сюннуский или тюркский лидер в Монголии.
Причина этого кажущегося географического противоречия состоит в том, что само определение
пограничья радикально изменялось в зависимости от того, управляла Северным Китаем
национальная или иноземная династия. Южная Монголия становилась «переходной пограничной
зоной» только тогда, когда иноземные династии проводили политику, рассчитанную на разрушение
политической организации в степи. Но когда национальные династии и степные империи делили
пограничье между собой, для политически автономных обществ смешанного типа не оставалось
места.
Эти критические замечания указывают на сложность исторических процессов во
Внутренней Азии и на необходимость исследовать их как результат меняющихся со временем
отношений между народами. Монгольскую степь, Северный Китай и Маньчжурию следует анализировать как части единой исторической системы. Хронологическое сопоставление основных
национальных и иноземных династий в Китае и империй в степи послужит отправной точкой для
создания подобной модели (табл. 1.1). Оно даст нам самое общее представление о процессе
«ротации» династий, состоящем из трех циклов (лишь монголы выпадают из фазового деления) и
очерчивающем параметры пограничных отношений. Здесь мы дадим лишь краткое описание
развития пограничных отношений, а проблемы отдельных исторических периодов будут более
подробно рассмотрены в следующих главах книги.
Хань и сюнну были тесно связаны между собой как части биполярной пограничной
структуры, сформировавшейся в конце III в. до н. э. Когда империя сюнну утратила свою
гегемонию в степи около 150 г. н. э., ей на смену пришли племена сяньби, основавшие
слабоструктурированную империю, жившую за счет набегов на Китай и распавшуюся после смерти
ее лидера в 180 г. н. э. В том же году в Китае произошло крупное восстание. В течение последующих
20 лет династия Поздняя Хань существовала лишь номинально, население Китая стремительно
беднело, а его экономика приходила в упадок. Следует подчеркнуть, что не кочевники, а
китайские повстанцы уничтожили империю Хань. На протяжении последующих полутора
столетий, пока военачальники всех мастей сражались друг с другом за власть в Китае,
маньчжурские преемники сяньби основывали свои маленькие государства. Из последних наиболее
жизнеспособным оказалось муюнское государство Янь, которое установило контроль над северовостоком Китая в середине IV в. Оно создало структуру, целиком унаследованную тоба
(тобасцами), другим сяньбийским племенем, свергнувшим власть Янь и подчинившим себе весь
Северный Китай. Лишь после объединения Северного Китая кочевники Монголии вновь
образовали централизованное государство, возглавляемое племенем жуаньжуаней. Жуаньжуани,
однако, никогда реально не контролировали степь, потому что тоба учредили в пограничной зоне
крупные гарнизоны и вторгались на территорию Монголии, чтобы захватывать максимально
возможное число скота и пленников. Эти вторжения были столь успешны, что жуаньжуани не
представляли опасности для Китая вплоть до последних лет существования тобасской династии,
когда тоба китаизировались и начали проводить политику умиротворения, сходную с ханьской.
Таблица 1.1. Циклы власти:
основные династии в Китае и степные империи в Монголии
Китайские династии
Национальные
Иноземные

Степные империи
1-й цикл

(1)
Цинь и Хань
(221 г. до н. э.
– 220 г. н. э.)
(2)
Китайские
династии
периода
раздробленности
(220–581 гг.)

СЮННУ
(209 г. до н. э. – 155 г. н. э.)
Сяньби
(130–180 гг.)

23

(3)
Тоба Вэй
(385–556 гг.)
и другие династии
до и после нее

Жуаньжуани

2-й цикл

(4)
Суй и Тан
(581–907 гг.)

1-Я ТЮРКСКАЯ
ИМПЕРИЯ
(552–630 гг.)
2-Я ТЮРКСКАЯ
ИМПЕРИЯ
(683–734 гг.)
УЙГУРСКАЯ
ИМПЕРИЯ
(745–840 гг.)

(5)
Сун
(960–1279 гг.)
(6)
Ляо (кидани)
(907–1125 гг.)
(7)
Цзинь (чжурчжэни)
(1115–1234 гг.)
(8)
Юань (монголы)
(1206–1368 гг.)
(9)
Мин
(1368–1644гг.)

(10)
Цин (маньчжуры)
(1616–1912 гг.)

МОНГОЛЫ
3-й цикл
Ойраты
Восточные монголы
Джунгары

П р и м е ч а н и е. Официальные даты, традиционно указывающие на год создания и падения династий, часто
ошибочны. Для национальных династий даты их основания обычно правильны, а даты падения указаны более
поздние, так как имена этих династиий в течение десятилетий после их падения использовались в качестве
вывески правящими военачальниками. Для большинства иноземных династий верно обратное. Даты их основания
отодвигались в глубь прошлого и возводились к основателям маленьких пограничных государств, позднее ставших
могущественными, но даты их падения — правильные (Wittfogel K., Feng Chia-sheng. History of Chinese Society:
Liao. P. 24–25). Прописными буквами обозначены сильные степные империи.

Внутреннее восстание уничтожило династию Вэй и положило начало новому объединению
Китая под властью династий Западная Вэй и Суй в конце VI в. Жуаньжуаней сокрушили их
прежние вассалы, тюрки, которые так напугали правителей Китая, что последние выплачивали
им огромную дань шелком, чтобы сохранить мир. Пограничье опять стало биполярным, и
тюрки начали политику вымогательства, сходную с той, которую практиковали сюнну. Во время
падения Суй и возвышения Тан тюрки не предпринимали попыток захвата Китая, а, напротив,
поддерживали различных китайских претендентов на имперский престол. Когда Танская
династия начала клониться к упадку, она не могла справиться с внутренними восстаниями и стала
призывать на помощь кочевников, чтобы подавлять бунты. Например, уйгуры в середине VIII в.
подавили восстание Ань Лу-шаня, продлив существование Тан еще на столетие. После того как
уйгуры пали жертвами атаки кыргызов в 840 г., в центральных степях начался период анархии.
Династия Тан была уничтожена следующим большим восстанием в Китае.
Падение Тан дало возможность развиваться государствам смешанного типа в
Маньчжурии. Наиболее важным из них было государство Ляо, созданное кочевникамикиданями. Кидани собрали осколки, оставшиеся после падения целого ряда недолговечных
24

династий, образовавшихся на руинах Тан в середине X в. В Ганьсу возникло Тангутское
государство, а остальной Китай оказался в руках национальной династии Сун. Подобно
существовавшему задолго до Ляо муюнскому государству Янь, кидани практиковали дуальную
систему управления, соединяя китайскую и племенную модели организации. Так же, как и Янь,
Ляо пало жертвой еще одной группы маньчжурского происхождения — лесных племен
чжурчжэней, которые свергли господство киданей в начале XII в., провозгласили династию
Цзинь и приступили к завоеванию всего Северного Китая, оттеснив Сун на юг страны. До
этого момента первые два цикла были в целом сходными по структуре, однако возвышение
монголов разрушило эту модель и породило важные последствия не только для Китая, но и для
всего мира.
Никогда ни одно кочевое государство не возникало в Монголии в тот период, когда в Северном
Китае происходили междоусобицы, следовавшие за падением многовековой национальной династии.
Восстановление порядка иноземными династиями из Маньчжурии стабилизировало границу и
было тем единственным стимулом, который вызывал к жизни формирование централизованных
государств в степи. Эти иноземные династии осознавали опасность, исходившую из Монголии, и
вмешивались в политическую жизнь степи с целью ослабления кочевников. Они использовали
стратегию «разделяй и властвуй», организовывали массовые вторжения в степь, которые
заканчивались угоном значительного количества людей и скота, устанавливали систему брачных
союзов, чтобы привязать к себе часть племен. Эта стратегия хорошо работала: жуаньжуаням
никогда не удавалось эффективно противостоять Тоба Вэй, а при династиях Ляо и Цзинь племена
Монголии и вовсе не могли объединиться, пока не появился Чингис-хан. Позднейший успех
Чингис-хана не должен затмевать те трудности, с которыми он столкнулся в деле объединения
степи против чжурчжэней, — это потребовало большей части его взрослой жизни, и в ряде
случаев он был близок к поражению. Его государство было весьма своеобразным по своей
природе. Высокоцентрализованное, с дисциплинированной армией, оно покончило с властью
автономных племенных вождей. Однако, подобно предшествующим объединителям Монголии,
целью Чингис-хана первоначально было вымогательство у Китая, а не захват его. Чжурчжэньский
двор, хотя и был сильно китаизирован в культурном отношении, отвергал политику
умиротворения и отказывался договариваться с монголами. Войны, длившиеся на протяжении
следующих трех десятилетий, опустошили бóльшую часть Северного Китая и отдали его во
власть монголов. Отсутствие у последних заинтересованности и готовности управлять Китаем (а
не вымогать у него) выразилось в том, что они не объявляли имя новой династии и не учреждали
регулярной администрации вплоть до правления внука Чингис-хана, Хубилай-хана.
Победа Чингис-хана демонстрирует, что та модель, которую мы представили, является
вероятностной, а не детерминистской. В периоды беспорядка всегда выдвигались племенные
вожди, подобные Чингис-хану, однако их шансы объединить степь несмотря на решительное
сопротивление существовавших маньчжурских государств, опиравшихся на богатства Китая, были
невелики. Таким образом, хотя жуаньжуани и были явными неудачниками, сменившие их тюрки
создали огромную империю, более великую, чем империя сюнну, не потому, что были столь уж
талантливы, а потому, что имели возможность эксплуатировать новые китайские государства,
которые щедро оплачивали мир на своих границах. Чингис-хан вынужден был перебороть
огромные трудности: чжурчжэни были могущественны, Монголия не знала единства с момента
падения уйгуров (более трех столетий тому назад), сами монголы были сравнительно слабым
степным племенем. Столкновение могущественного кочевого государства и сильной иноземной
династии в Китае было уникальным и крайне разрушительным событием. Монголы использовали
традиционную стратегию беспощадных атак, чтобы добиться заключения выгодного перемирия, но
эта стратегия не сработала, так как чжурчжэни отвергли предложение о мире и вынудили
монголов наращивать военное давление до тех пор, пока сами не пали его жертвой.
Монголы были единственными кочевниками из центральных степей, захватившими Китай,
но это завоевание изменило отношение китайцев к номадам на все последующие эпохи.
Описанный выше порядок смены циклов власти как будто предсказывал возвышение степной
империи после свержения китайскими повстанцами чжурчжэней и объединения Китая под
властью династии типа Мин. При Минах такие империи, возглавляемые сначала ойратами, а
затем восточными монголами, возникали, но они были нестабильны, потому что до середины
XVI в. кочевники были не способны организовать систему регулярной торговли и получения
субсидий из Китая. Так как память о монгольском вторжении была еще свежа, Мин
игнорировала ханьский и танский опыт и проводила политику изоляционизма, опасаясь, что
кочевники могут свергнуть ее власть. Номады отвечали постоянными набегами на границу,
атакуя Мин больше, чем какую-либо другую китайскую династию. Когда Мин в конце концов
перешла к политике задабривания кочевников, атаки в основном прекратились и на границе был
25

восстановлен мир. Когда же в середине XVII в. Мин была уничтожена китайскими
повстанцами, именно маньчжуры, а не монголы завоевали Китай и провозгласили династию Цин.
Подобно прежним правителям из Маньчжурии, Цины использовали дуальную структуру
управления и успешно предотвращали политическое объединение степи, кооптируя монгольских
вождей в состав империи и разделяя племена на небольшие административные единицы под
имперским контролем. Период традиционных взаимоотношений между Китаем и Внутренней
Азией закончился, когда современное вооружение, транспортные системы и новые формы
международных политических отношений разрушили китаецентричный мировой порядок в
Восточной Азии 19 .

Культурная экология
Внутренняя Азия и Китай взаимодействовали в пограничной области, которую можно
разделить на четыре основные экологические и культурные зоны: Монголию, Северный Китай,
Маньчжурию и Туркестан20 . Монголия была родиной кочевников, разводивших скот в степях и на
склонах гор. Кочевники, с сезонными миграциями, экстенсивной экономикой, низкой плотностью
населения и племенной политической организацией, были почти во всех отношениях противоположны китайцам, чье общество зиждилось на интенсивном орошаемом земледелии на землях
с высокой плотностью населения и управлялось централизованным бюрократическим аппаратом.
Пропасть между этими двумя обществами была выражена также географически, так как граница
между ними была линейной и проходила вдоль Великой Китайской стены — чрезвычайно
величественного сооружения, первоначально построенного при династии Цинь в конце III в. до н.
э., чтобы отграничить и отделить Китай от мира кочевников. Китай и Монголию можно легко
выделить в отдельные категории, а географические ареалы к востоку и западу от них имеют более
сложный характер. И Маньчжурия, и Туркестан включали в себя несколько экологических зон,
населенных различными народами, — как кочевыми, так и оседлыми. Эти регионы находились
под властью Китая и Монголии, когда те были могущественны, но когда Китай и степь
периодически погружались в анархию, в пограничных регионах возникали собственные
независимые государства, которые инкорпорировали элементы как китайской, так и кочевой
культур.
Монголия занимает плато площадью 2 700 000 км2 в центральной части Евразии. Для нее
характерен континентальный климат с очень суровыми зимами, жарким летом и относительно
небольшим количеством осадков. Монголия в основном покрыта степями, так как представляет
собой восточную часть великой Евразийской степи, всхолмленные травянистые равнины и
лесистые участки которой пересекаются горными кряжами, тянущимися от границ Маньчжурии
на востоке до Черного моря и равнин Венгрии на западе. Монгольская степь расположена на
большей высоте, чем тюркские степи к западу от нее, лежащие примерно на уровне моря, и
достигает высоты 1500 м. над уровнем моря и более. Этот перепад высот очерчивает экологическую
границу Монголии на западе и традиционно совпадает с границей ее политического и культурного
влияния.
Пустыня Гоби занимает 2/3 площади Монголии. Как отмечали многие географы, Гоби в
действительности не пустыня, а очень сухая степь. Она отделяет друг от друга северную и
южную пастбищные зоны, обычно называемые Внешней и Внутренней Монголией на основании
их географической близости к Китаю. Гоби имеет наиболее засушливый характер в центральной
части, где обитает сравнительно небольшое количество людей и скота, а основная часть
монгольского кочевого населения проживает на границах плато. Лучшие пастбища расположены
на северной окраине, в бассейнах рек, впадающих в озеро Байкал, и притоков реки Амур, а
также по склонам Алтайских гор. Пограничные с Китаем степи, в особенности плато Ордос,
плато Жэхэ и Западная Монголия традиционно были местом обитания большого числа
кочевников, хотя сегодня китайские земледельческие поселения значительно потеснили их 21 .
19

Названия типа «Хань», «Тан», «Мин» в тексте книги употребляются в женском роде, за исключением случаев,
когда перед ними стоит слово «государство». Династии Мин и Цин периодически обозначаются в форме
множественного числа («Мины», «Цины»). — Примеч. науч. ред.
20
Эти названия применяются для обозначения географических регионов, но не подразумевают постоянного
проживания современных этнических или лингвистических групп на территории последних. Ведь неясно,
скажем, как были исторически взаимосвязаны монголы Средневековья и Нового времени с сюнну, обитавшими в
тех же краях тысячелетием ранее. Можно также вспомнить, что Туркестан на протяжении первой половины
своей истории был иранским по языку и культуре регионом, а термин «Маньчжурия» вообще предложен
западными географами.
21
Murzaev. Die mongolische Volksrepublik, physisch-geographische.

26

Монгольское плато разделяет зоны, чрезвычайно различные в экологическом отношении. На
севере и северо-востоке оно примыкает к сибирским лесам. Эта территория была населена
малочисленными племенами охотников и оленеводов. Кочевники, лучше организованные и более
могущественные в военном отношении, чем лесные племена, стремились установить свой
контроль над Сибирью, чтобы получать оттуда меха и другие лесные богатства. Их
взаимодействие, однако, не было односторонним, так как лесные племена, познакомившись с
образом жизни кочевых скотоводов, переселялись на юг и становились частью степного мира.
Однако сибирские леса были неподходящим местом для экстенсивного овцеводства или
коневодства, а олени не могли питаться травой, поэтому эти регионы оставались различными в
культурном отношении. История взаимоотношений народов и культур монгольско-сибирского
пограничья по-прежнему остается темной из-за недостатка письменных источников и
археологических изысканий по этому вопросу22 .
Южный край монгольского плато, возвышающийся над Китаем, был очерчен Великой стеной.
Линия границы здесь была твердо зафиксирована, так как она пересекала переходную зону,
одинаково пригодную и для кочевников, и для земледельцев. Но не пастбища притягивали сюда
кочевников, а богатства Китая, делавшие эту границу лакомым кусочком для всех степных племен.
Для кочевников Китай был кладезем материальных благ, страной оживленных приграничных
рынков и объектом набегов — за зерном, тканями и рабами, а также источником предметов
роскоши, таких как шелк и вино, которые вымогались под видом подарков у китайского
правительства. На протяжении всей истории Китая эта граница оставалась поразительно
устойчивой, так как Китай стремился изолировать свое пограничное население от неподчинявшихся ему кочевников севера.
Граница, проходящая по монгольскому плато, представляла собой центральный отрезок
северных рубежей Китая. Хотя с точки зрения Монголии сельскохозяйственный Китай казался
единым целым, занимающим бассейн могучей реки Хуанхэ и ее притоков, с точки зрения
китайцев в нем выделялись по меньшей мере четыре различных региона. На востоке лежала
гладкая, низменная пойма Хуанхэ, где располагалось большинство имперских столиц, таких как
Лоян, Кайфын и Пекин. Холмы и горы плато Жэхэ отделяли ее от Монголии, а на северо-западе,
в долине нижнего течения реки Ляохэ, она соединялась узким коридором с Маньчжурской равниной.
Ввиду того что восточная часть равнины была очень плоской, потенциальный агрессор, который
смог прорваться в этом месте через границу, в дальнейшем уже не встречал на своем пути
никаких естественных преград. Далее к западу располагались лессовые возвышенности —
области сложной системы стока и глубокой эрозии, которые тем не менее были довольно
плодородными. Здесь в периоды династий Ранняя Хань и Тан находилась имперская столица
Чанъань (современный город Сиань). Непосредственно к северу от лессовых возвышенностей
подковообразная излучина Хуанхэ прорезывала степи и пустыни Ордоса. Это был опасный и
вечно неспокойный участок, так как Китай определял как свою естественную политическую
границу излучину реки, невзирая на то, что она проходила прямо по степной территории и
становилась объектом агрессии кочевников. Засушливый Ганьсуйский коридор был северозападным продолжением Китая. Его население и культура были преимущественно китайскими,
хотя здесь чувствовалось и мощное культурное влияние Туркестана. Область Ганьсу граничила с
землями кочевников Монголии на севере и Кукунора на юго-западе, а в горах юго-востока
смыкалась с территорией тибетских народов 23 .
Другим важным регионом Китая, оказывавшим заметное, хотя и косвенное влияние на
северную границу, был бассейн нижнего течения реки Янцзы, за которой начинался Южный
Китай. В Северном Китае выращивали пшеницу и просо, там было холодно зимой и жарко летом,
пехота и конница беспрепятственно двигались из одной области в другую. К югу от реки Фэй, в
бассейне Янцзы, Китай становился совершенно другой страной — краем озер, рек и болот с
теплым влажным климатом, способствующим возделыванию риса. Иноземным династиям было
нелегко завоевать Южный Китай, потому что их лошади вязли в грязи, а военачальники не
разбирались в методах ведения речных и морских сражений, что было необходимо для контроля
над стратегическими водными путями региона. При династии Хань район Янцзы был южной
окраиной империи, часто служил местом ссылки. Но после распада Поздней Хань политическая и
экономическая значимость этого региона возросла. К эпохе Тан юг стал самым густонаселенным и
производительным районом Китая, но в связи с тем, что север был колыбелью китайской
цивилизации, там оставался центр государственной власти. Китайские династии никогда не
покидали север по доброй воле, даже тогда, когда он утратил свою экономическую
самостоятельность. Защита северных рубежей всегда была в большей степени общеимперским,
22
23

Vainshtein. Nomads of South Siberia.
Ср.: Lattimore. Inner Asian Frontiers. P. 21–25.

27

нежели местным делом. Когда другие, более поздние, династии размещали на севере свои столицы
и сосредоточивали вдоль границы с Монголией крупные регулярные армии, бóльшая часть
продовольствия и финансовых средств поступала на их поддержание с юга.
На востоке и западе Северный Китай и Монголия соседствовали с Маньчжурией и
Туркестаном — двумя регионами, не входившими ни в один лагерь, так как они опирались на
экономику смешанного типа. Когда Китай и степь объединялись в сильные империи, Маньчжурия и
Туркестан становились пешками в большой борьбе на границе, но когда централизованная
власть рушилась, они образовывали свои собственные государства, имевшие большую
историческую значимость, так как большинство успешных иноземных правителей Китая
происходили не из монгольских степей, а из пограничных земель Маньчжурии.
Монгольская степь была отделена от Маньчжурии Хинганским хребтом на севере и
нагорьем Жэхэ на юге. Кочевые народы Монголии занимали западные склоны Хинганского
хребта, которые были продолжением степной экологической зоны, но сравнительно мало
использовали гораздо более обрывистые восточные склоны хребта, спускавшиеся в
Маньчжурскую котловину. Большое пространство между Хинганским хребтом и нагорьем Жэхэ
занимала всхолмленная травянистая равнина, выходившая за пределы плато в Маньчжурию, образуя
степь Ляоси. В этом районе проживало значительное число кочевников, близких по культуре
кочевникам монгольского плато, но отличавшихся от них политической историей и традициями.
Собственно Маньчжурия подразделялась на четыре большие зоны. Первая охватывала
равнину нижнего течения реки Ляохэ и Ляодунский полуостров — область, пригодную для
земледелия, население которой было по своей культуре китайским по крайней мере с эпохи
Борющихся царств. Она соединялась с северокитайской равниной узким коридором, который
проходил между горами и морем в местности Шаньхайгуань. Ляодунский полуостров весьма
напоминал Шаньдун, с которым он был разделен коротким морским заливом. Так как Маньчжурская равнина и Ляодунский полуостров были физически изолированы от Китая, они
становились уязвимыми для атак кочевников-скотоводов или лесных племен и в эпохи
раздробленности в Китае попадали под их контроль. Второй экологической зоной в Маньчжурии
были западная степь Ляоси и нагорье Жэхэ, район обитания кочевников-скотоводов. Несколько
отдаленные от собственно Монголии, они провозглашали свою политическую независимость, когда
это было возможно, а тесное соседство с земледельцами маньчжурской равнины обеспечивало им
доступ к экономической базе оседлых народов, которая была богаче и проще в использовании,
чем другие районы пограничья. Самая крупная экологическая зона Маньчжурии состояла из
густых лесов, разделявших Сибирь и Корею. Эти леса были населены племенами, экономика
которых имела смешанный характер — животноводческий и земледельческий. В отличие от
степных племен на западе они разводили свиней — животных, не встречавшихся у кочевниковскотоводов. Тихоокеанское течение сформировало условия для образования четвертой, прибрежной
морской зоны, расположенной далеко на севере. Эту зону населяли охотники и рыболовы,
отрезанные от остальной части региона и игравшие незначительную роль в его истории. Богатая
земля с суровыми зимами, Маньчжурия была родиной целого ряда разнообразных культур на
сравнительно ограниченной территории.
Туркестан представлял собой обширный засушливый регион, состоящий из пустынь,
оазисов и сухих степей, протянувшихся от Ганьсуйского коридора до Аральского моря, и
ограниченный на юге горами Тибета, Памира и Гиндукуша, а на севере — Тянь-Шанем и великой
Евразийской степью. Восточная граница Туркестана с Монголией не была отчетливо выражена,
так как равнины Монголии постепенно переходили в сухие степи Туркестана, которые
становились все более и более засушливыми и в итоге превращались в области, непригодные для
кочевого скотоводства. Собственно Туркестан делился на западную и восточную части,
отделенные друг от друга Памирскими горами. Поселения в Восточном Туркестане были
сосредоточены в оазисах, нанизанных, как бусины на ожерелье, по периметру Таримской котловины. Каждый оазис использовал для орошения своих сельскохозяйственных угодий воду какойнибудь небольшой горной речушки, и производство продовольствия в нем ограничивалось
удовлетворением нужд местного населения. Обширная внутренняя часть котловины была почти
необитаемой. Западный Туркестан занимал области стока Амударьи и Сырдарьи (называвшихся
также Окс и Яксарт), образовывавших область, традиционно известную как Трансоксания. Эти
реки были гораздо полноводнее тех, что текли в Восточном Туркестане, и здешний климат был
менее суровым. Следовательно, запад был населен более густо, чем восток, и там могли
существовать такие крупные города, как Бухара и Самарканд. Огромный по территории, но
незначительный по населению, Туркестан традиционно связывал между собой восточную и
западную части Азии караванными дорогами, по которым везли предметы роскоши. Это
разделение восточной и западной частей Туркестана вдоль линии, проходящей по горам Алтая,
28

Тянь-Шаня и Памира, было не только физико-географическим, но и культурным. Оно знаменовало
собой великую евразийскую культурную границу между теми кочевниками, которые
ориентировались на Восток (Китай), и теми, которые ориентировались на Запад (Иран и Европу).

Кочевое скотоводство во Внутренней Азии
Кочевое скотоводство было господствующим образом жизни во Внутренней Азии на
протяжении большей части ее известной истории. Хотя сторонние наблюдатели часто
уничижительно называли это скотоводство примитивным, в действительности оно было
совершенным экономическим инструментом для эксплуатации ресурсов степи. Однако такой образ
жизни был столь чужд соседним оседлым цивилизациям, что недопонимание и неверное
истолкование его были неизбежны. История кочевников и их взаимоотношения с окружающим
миром определялись «врожденными особенностями» кочевого социума: циклами кочевок,
потребностями скотоводческого хозяйства, экономической нестабильностью и структурой
базовой политической организации.
Термином «кочевое скотоводство» обычно обозначают форму подвижного скотоводства,
при которой семьи мигрируют вместе со своим скотом от одного сезонного пастбища к другому в
течение годового цикла. Наиболее характерной культурной чертой этого типа экономической
адаптации является высокая мобильность кочевых скотоводческих обществ, адаптированных к
нуждам стада. Следует сразу же заметить, однако, что не существует взаимно однозначного
соответствия между кочевничеством (номадизмом), скотоводством и определенным типом
культуры. Существуют скотоводы, не являющиеся кочевниками (например, современные фермерыживотноводы), и кочевники, которые не являются скотоводами (например, охотничьи народы). Есть
также общества, в которых мобильные формы скотоводства являются лишь разновидностью
экономической специализации, при которой индивидуальные пастухи пасут скот за деньги (как,
например, в овцеводческих хозяйствах Западной Европы и Австралии и на фермах по разведению
крупного рогатого скота в Северной Америке). Когда разведение скота представляет собой
специализированное занятие, прочно укорененное в оседлой культуре, не возникает обособленного скотоводческого общества.
Скотоводство во Внутренней Азии традиционно зависело от эксплуатации обширных, но
доступных лишь в определенные сезоны степных и горных пастбищ. Поскольку люди не могут
питаться травой, разведение скота, который ее усваивал, было эффективным способом
эксплуатации энергии степной экосистемы. Стада состояли из нескольких видов травоядных
животных, включая овец, коз, лошадей, крупный рогатый скот, верблюдов и иногда яков. Не было
специализированного разведения определенного вида животных, как, например, у бедуиновверблюдоводов на Ближнем Востоке и оленеводов в Сибири. Идеал кочевников Внутренней Азии
— иметь все виды животных, необходимые для пропитания и транспорта, чтобы семья или
племя могли самостоятельно обеспечивать себя продукцией скотоводческого хозяйства. Конкретное распределение животных внутри стад отражало как экологические различия, так и
культурные предпочтения, но в целом их состав был сходным вне зависимости от того, занимали
кочевники степные или горные пастбища. Вариации в составе стада чаще всего встречались у
кочевников, занимавших периферийные зоны, где, например, козы выживали лучше, чем овцы,
или засушливость климата более располагала к верблюдоводству, чем коневодству.
Овцы, без сомнения, были самыми важными животными из тех, которых разводили ради
пищи, и составляли основу скотоводства во Внутренней Азии. Они обеспечивали молоко и мясо
для питания, шерсть и шкуры для одежды и жилища и навоз, который высушивался и использовался в качестве топлива. Овцы быстро размножались и кормились самыми разнообразными
видами степных растений. На монгольском плато они составляли от 50 до 60 % поголовья всех
стад, хотя их численность уменьшалась в тех частях Монголии, где пастбища были бедны
травой, например в безводных пустынях, на больших высотах или на границах с лесными
массивами. Процент овец в стаде достигал максимального уровня у кочевников, которые
разводили их ради торговли овчиной или поставляли мясо на городские рынки. Например, в
одних и тех же экологических условиях в районе Кульджи (долина реки Или, XIX в.) овцы
составляли 76 % поголовья у тюркоязычных казахов, вовлеченных в торговлю овчиной, и лишь
около 54 % — в стадах монголоязычных калмыков, ориентированных в основном на производство
продуктов питания24 .
Хотя овцы играли более важную роль в экономическом отношении, самое почетное место у
24

Krader. The ecology of central Asian pastoralism. P. 313.

29

степных кочевников занимала, бесспорно, лошадь. В традиционном скотоводстве Внутренней
Азии использование лошади изначально получило очень большое значение. Лошади были
жизненно необходимы для обеспечения благополучия кочевых обществ Внутренней Азии, так как
они позволяли быстро перемещаться на большие расстояния и осуществлять коммуникацию и
взаимодействие между племенами и народами, вынужденными жить вдалеке друг от друга.
Степные лошади были низкорослы и выносливы, паслись на открытых пастбищах в течение всей
зимы, обычно без фуража. Они обеспечивали дополнительный источник мяса, а сброженное
кобылье молоко (кумыс) было излюбленным напитком в степи. Роль лошади наиболее ярко
проявлялась в военных мероприятиях кочевников: лошади придавали их небольшим отрядам
подвижность и боевую силу, которая позволяла сокрушать гораздо более крупных противников.
Устные сказания Внутренней Азии воспевали лошадь, а принесение ее в жертву было важным
ритуалом в традиционных религиях25 . Человек на коне стал символом степных кочевников и как
метафорическое обозначение непобедимой мощи проник в культуры соседних оседлых обществ.
Однако, хотя некоторые антропологи определяют кочевые культуры как культуры лошади, ее использование никогда не было приоритетным степных племен, несмотря на всю культурную и
военную важность этого животного. Хотя об овцах и не было великих сказаний, мелкий рогатый
скот всегда был основой степной экономики, а разведение лошадей служило лишь важным
дополнением к труду овцеводов26 .
Для успешного разведения крупного рогатого скота и лошадей требовались регионы с
более влажным климатом. По этой причине их численность была выше в тех частях степи, где
имелись реки и хорошие пастбища. Лошадей и коров следовало выпасать отдельно от мелкого
рогатого скота, учитывая особенности их питания. Овцы и козы съедали траву почти без остатка, и
крупные животные не могли пастись вслед за ними. Нужно было либо отводить специализированные пастбища для крупного скота, либо выпасать его перед овцами и козами (если
использовалось одно и то же пастбище). В засушливых областях, где разводить лошадей и
крупный рогатый скот было очень трудно, увеличивалось поголовье верблюдов. Верблюды
Внутренней Азии в основном двугорбые и относятся к виду, известному под названием «бактриан».
В отличие от ближневосточных родственников у верблюдов-бактрианов густой шерстяной покров,
который позволяет им переносить холодные зимы. На протяжении более 2000 лет верблюды были
основным средством передвижения на сухопутных караванных дорогах, а их шерсть до сих пор
является ценным экспортным продуктом, так как идет на изготовление тканей. Яки встречались во
Внутренней Азии сравнительно редко, в основном близ границы с Тибетом. Они хорошо
чувствовали себя на больших высотах, но их можно было скрестить с коровой и получить помесь
(по-тибетски дзо, по-монгольски хайнак), которая неплохо переносила и низкие высоты, была
более послушной и давала молоко лучшего качества.
Кочевой образ жизни основывался на сезонной миграции людей и скота. Жилище и
предметы домашнего обихода должны были быть разборными и транспортабельными. В этом
отношении нет ничего более удивительного, чем юрта, которой пользовались на территории
всей евразийской степи. Ее основу составляет набор складных деревянных решеток которые
устанавливаются по кругу, обрамляя дверную коробку. Изогнутые или прямые деревянные планки
укрепляются по верху деревянной решетки и присоединяются к круглому деревянному венцу
таким образом, что образуют полукруглый или конический купол (в зависимости от угла, под
которым крепятся). Полученная конструкция весит совсем немного, но исключительно крепка и
обладает большой устойчивостью. Зимой юрту покрывают толстыми кусками шерстяного
войлока, который обеспечивает ей герметичность и тепло даже в лютые морозы. Летом верхний
слой войлока убирают и заменяют его тростниковыми циновками, которые не препятствуют
циркуляции воздуха. В древности27 юрты устанавливались на больших повозках и передвигались
вместе с ними как единое целое, но к средневековью такой способ почти перестал применяться.
Использование для перевозки грузов колесных повозок, запряженных быками или лошадьми,
всегда было характерной чертой кочевничества во Внутренней Азии, тогда как на Ближнем
Востоке кочевники не использовали колесных видов транспорта 28 .
В большинстве скотоводческих обществ пастбища находились в общем пользовании
крупных родственных групп, а скот находился в частной собственности. Сезонные миграции
25

Имеются в виду домонотеистические верования номадов. — Примеч. науч. ред.
См. о культурных зонах: Bacon. Types of pastoral nomadism in Central and Southwest Asia. Эберхардт (Eberhardt)
в Сonquerors and Rulers предлагает образец типологии, основанный на небольшом количестве примеров, слабо
подтвержденных этнографическим материалом.
27
Т. е. в период, именуемый в отечественной литературе «эпохой ранних кочевников». — Примеч. науч. ред.
28
Более подробно см.: Andrews. The white house of Khurasan: The felt tents of the Iranian Yomut and Goklen; Bulliet.
The Camel and the Wheel.
26

30

носили не беспорядочный характер, а осуществлялись в пределах определенных пастбищных
угодий, к которым та или иная группа имела доступ. Там, где пастбища были обильными,
кочевники предпочитали иметь лишь несколько постоянных стоянок, на которые они ежегодно
возвращались. Если же доступны были только скудные пастбища, миграционный цикл
характеризовался более частыми перекочевками и бóльшим разнообразием мест расположения
стоянок. При отсутствии внешней власти пастбищная территория кочевника зависела также от
могущества его родственной группы. Сильнейшие племена и кланы предъявляли права на
лучшие пастбища в лучшее время года, а более слабые группы могли воспользоваться этими
пастбищами лишь после того, как сильные уходили дальше. Для кочевников время и место были
тесно связанными понятиями, что выражалось в праве пользования пастбищами в определенное
время года, а также в установлении права собственности на постоянные природные ресурсы
вроде источников воды; специальная собственность на землю как таковая обладала
незначительной внутренней ценностью 29 .
Цикл миграций скотоводов Внутренней Азии складывался из четырех сезонных
компонентов, каждому из которых были присущи свои особые характеристики. Континентальный
климат региона характеризуется резкими перепадами температуры, самым суровым временем года
является зима. Расположение зимних стоянок было решающим моментом для выживания
кочевников, так как эти стоянки должны были обеспечить убежище от ветра и предоставить
подходящее пастбище. Однажды выбранные зимние стоянки обычно не менялись в течение
сезона. Излюбленными местами стоянок были низкие горные долины, поймы рек и впадины в
степи. Герметичность и гладкая округлая форма юрты обеспечивали необходимую защиту от
сильного ветра даже при самых низких температурах. В связи с тем что заготовка сена впрок
почти или вообще не практиковалась, плодородие зимнего пастбища накладывало ограничения на
общее поголовье выпасаемого скота. Предпочтение по возможности отдавали открытым
пастбищам30 , где не было снега, но если почва имела снежный покров, сначала выпускали
лошадей, чтобы они смогли разбить копытами ледяную корку и сделать доступной находящуюся
под ней траву. Этот участок затем мог быть использован для выпаса других животных, которые не
умели добывать корм из-под снега. Зимние пастбища обеспечивали лишь самый необходимый
минимум пропитания, причем на открытых пространствах скот значительно терял в весе.
После таяния снегов и выпадения весенних дождей наступала пора цветения новых
пастбищ. Хотя в остальные времена года степь была бурой и безводной, весной ее обширные
пространства превращались в мягкий зеленый ковер, вышитый алыми маками. Кочевники широко
рассеивались по степи, чтобы воспользоваться преимуществами обильных пастбищ. Они
продвигались к озерцам талой воды, образовавшимся в низинах, чтобы напоить крупный
рогатый скот и коней. Овец на этих пастбищах поить было не нужно, так как они получали всю
необходимую влагу из трав и росы. Скот, ослабевший от зимних стуж и голода, начинал прибавлять
в весе и набирать жизненную силу. Весной происходило ягнение овец и появлялось свежее
молоко. Со взрослых животных стригли шерсть. Но даже летом, которое было одним из лучших
времен года, всегда сохранялась опасность стихийного бедствия — когда на степь внезапно
обрушивались снежные бури и она оказывалась скованной льдом. В такой ситуации бóльшая
часть скота, в особенности молодняк, могла погибнуть. Такие события случались редко, однако
они травмировали скотоводческую экономику на многие годы.
Когда трава высыхала и озерца испарялись, начиналась перекочевка на летние пастбища.
Кочевники, живущие в равнинных степях, должны были перемещаться на север, в области более
высоких широт, а живущие в предгорьях отправлялись еще выше в горы, где их ожидала
«вторая весна». На летних стоянках скот быстро прибавлял в весе. Кобыл доили, чтобы получить
кумыс, легкий хмельной напиток, любимый кочевниками Внутренней Азии (более крепкие
алкогольные напитки они получали, торгуя с оседлыми обществами). Молоко других животных, в
основном овец, перерабатывали в творог, а потом высушивали до состояния крепких, как камень,
шариков, которые заготавливали на зиму. Шерсть овец, коз и верблюдов промывали и скручивали
в нити, из которых делали веревки; из окрашенной шерсти ткали коврики, переметные сумки или
узелковые ковры. Бóльшая часть овечьей шерсти шла на изготовление войлока, для чего ее
сначала били, поливали кипящей водой, а потом раскатывали до тех пор, пока волокна не
сплетались так плотно, что образовывали ткань. Войлок иногда украшали полосками
окрашенной шерсти, накладываемой на его поверхность перед катанием. Тяжелые войлочные
полосы, изготовленные из грубой шерсти, использовались для покрытия юрт, а более тонкая
ягнячья шерсть шла на изготовление накидок, зимней обуви и чепраков.
Летний лагерь оставляли с первыми признаками холодной погоды и возвращались на
29
30

Barth. The land use patterns of migratory tribes of South Persia.
Т. е. не защищенным от ветра. — Примеч. науч. ред.

31

зимние стоянки. Осень — время случки овец, чтобы окот пришелся на весну, так как ягнята,
родившиеся вне сезона, очень часто погибали. Те кочевники, которые заготавливали сено, косили
его именно осенью, однако гораздо более распространен был выпас скота вдали от зимних
стоянок, чтобы сохранить близлежащие пастбища «на черный день». В тех областях, где кочевники
не могли поставлять свой скот на рынки оседлых государств, они резали его и коптили мясо на зиму
(особенно если зимние пастбища были ограничены). Кочевники старались содержать столько
скота, сколько возможно, так как в случае стихийного бедствия, когда половина стада погибала
вследствие мороза, засухи или мора, владелец 100 голов мог гораздо быстрее восстановить
прежнюю численность своего стада, чем владелец 50. Традиционно именно осенью кочевники
предпочитали делать набеги на Китай и другие оседлые регионы, потому что лошади были
сильны, работы скотоводческого цикла в целом закончены, а земледельцы к этому времени
завершали сбор нового урожая. Эти набеги доставляли кочевникам зерно, помогавшее им выжить
в зимнее время.
Ежегодные перекочевки требовали мобильности, но происходили в определенных границах.
Способность к быстрому перемещению людей и скота имела большое политическое значение.
Когда кочевникам угрожала атака армий оседлых государств, они обращались в бегство, и
нападавшие обнаруживали только пустую равнину и клубы пыли на горизонте. Когда нападавшие
уходили, кочевники возвращались назад. В крайних случаях номады использовали полностью
покидали какую-либо местность, чтобы не подчиниться другому кочевому племени. Целые
народы переселялись на сотни и даже тысячи миль, прокладывая новые маршруты сезонных
перекочевок. Массовые движения, разумеется, вынуждали другие племена сниматься со своих
мест, приводя к вторжениям кочевников из окраин степи в оседлые области. Широкомасштабные
миграции, однако, всегда были результатом политического решения, когда то или иное племя
предпочитало искать себе новый район обитания, а не сражаться за старый. Причиной их были не
голодные овцы, ищущие новые пастбища.

Племенная организация
Все известные историкам племена скотоводов Внутренней Азии имели сходные принципы
внутренней организации, далекие от принципов организации оседлых обществ. Далее мы кратко
рассмотрим основные черты социальной структуры кочевников, которые позволят лучше понять
особенности их повседневной жизни.
Основной социальной ячейкой в степи была семья (домохозяйство), размер которой обычно
определялся по количеству юрт. Родственники по мужской линии сообща владели пастбищем и,
когда это было возможно, совместно кочевали. Описание калмыцкой семьи, принадлежащее перу
Аберле, наглядно иллюстрирует характерный для всей Внутренней Азии образец подобного рода
отношений:
Большая семья может состоять из нескольких поколений родственников-мужчин, более или менее тесно
связанных происхождением от общего предка, живущих вместе со своими женами и несовершеннолетними
детьми; такая семья возглавляется старшим мужчиной из старшей семьи. После свадьбы сын может потребовать
свою долю скота и откочевать, но в идеале он должен оставаться с отцом и братьями. Откочевка есть признак
неурядиц внутри рода. Существует тенденция сохранять стада больших семей в совместном владении как можно
31
дольше .

Кочевые группы, состоявшие из больших семей, были хорошо приспособлены к труду
скотоводов. Один человек без посторонней помощи не мог выпасать раздельно стада лошадей,
верблюдов, крупного и мелкого рогатого скота. Так как пастбищами пользовались сообща и один
пастух мог выпасать сотни животных, личный скот объединялся в одно большое стадо. Кроме того,
большие семьи облегчали выполнение коллективных женских работ, например переработку
молока или изготовление войлока. Хозяином скота всегда оставался мужчина — если он был не
согласен с тем, как с этим скотом обращаются, он всегда имел право забрать его и отправиться в
другое место. Большие группы родственников обеспечивали своим членам защиту от воровства,
а также поддерживали их в конфликтах с другими группами.
Состав кочевых групп отражал стадии развития домашнего хозяйства. Независимая семья
образовывалась после заключения брака, когда мужчина обычно получал свою долю скота, а
женщина — собственное жилище, однако молодоженам не хватало скота и рабочей силы для
того, чтобы быть полностью автономными. После помолвки молодые мужчины иногда выполняли
31

Aberle. The Kinship System of the Kalmuk Mongols. P. 9.

32

отработку за невесту и жили вместе со своими свойственниками, но обычно новая семейная пара
жила в кочевье отца мужа вплоть до свадьбы. Когда рождались дети и увеличивалось семейное стадо,
семья становилась все более самостоятельной, но когда дети достигали брачного возраста,
значительная часть семейного скота уходила на приданое невесты и выделение наследства.
Каждый сын получал свою долю скота, размер которой зависел от общего количества сыновей, и
одна доля оставалась родителям. Родительское хозяйство и скот обычно наследовались самым
младшим сыном: это была форма социальной защиты родителей. Семейство взрослых супругов,
таким образом, становилось все более влиятельным, поскольку его глава мог положиться на
поддержку и рабочие руки своих взрослых сыновей и их семей. Развитие цикла домашних
хозяйств обычно ограничивалось кругом братьев и их сыновей, смерть братьев приводила к
распаду группы 32 .
Большая семья была культурным идеалом и имела много экономических преимуществ, но ее
было нелегко сохранить, потому что большие группы были внутренне нестабильны. Так как
отдельные лица владели своим собственным скотом и, если их что-то не устраивало, могли отделиться, сотрудничество носило добровольный характер. Группа братьев обычно сохраняла
единство, необходимое для коллективного ведения хозяйства, однако их сыновья (двоюродные
братья) редко поступали таким же образом. Было также трудно поддерживать большие семьи в
прежнем виде, если количество скота, которым они владели, начинало превышать
потенциальную емкость местных пастбищ. Адаптационные способности кочевого скотоводства
основывались на возможности свободного передвижения, и попытка поддерживать существование
в одной местности слишком большого количества людей и скота снижала его жизнеспособность.
Когда местных пастбищ не хватало, некоторые семьи могли мигрировать в другие регионы,
сохраняя политические и социальные связи друг с другом, но уже не кочуя совместно.
Женщины у кочевников обладали бóльшим влиянием и независимостью, чем в соседних
оседлых обществах. В среде политической элиты обычным делом была полигамия, но каждая
жена имела свою собственную юрту. Невозможно было практиковать затворничество женщин,
столь обычное во многих оседлых азиатских обществах. Повседневная жизнь требовала, чтобы
женщина принимала более активное участие в хозяйственной деятельности. Хотя мы не можем
судить о той роли, которую играли женщины на протяжении всей истории Внутренней Азии,
большинство путешественников оставляли свидетельства, близкие тем, которые сделал Плано
Карпини, папский посол к монголам, в XIII в.:
Мужчины ничего не делают, кроме своих стрел, да еще немного присматривают за стадами; но они
охотятся и упражняются в стрельбе из лука… И как мужчины, так и женщины могут долгое время ездить
верхом… Все работы лежат на плечах женщин; они шьют меховые шубы, одежду, башмаки, сапоги и все изделия
из кожи. Они также правят повозками и чинят их, навьючивают верблюдов и очень проворны и искусны во всех
33
своих делах. Все женщины носят штаны, и некоторые из них стреляют из лука так же метко, как и мужчины .

Несмотря на то что формальная социальная структура была строго патрилинейной,
женщины также принимали участие в племенной политике. Межклановые брачные союзы
предоставляли женщине важную структурную роль — связующего звена между племенами. Таким
образом девушки, покидая свою родную семью, связывали ее с другими группами. Например,
племя хунгиратов (из которого происходила жена Чингис-хана) постоянно подчеркивало, что
его политическая власть коренится в силе брачных союзов, а не в военном могуществе: «Наши
дочери и внучки, выйдя замуж и став царевнами, оберегают нас от врагов и с помощью просьб
добиваются от своих мужей благосклонности к нам»34 . Даже после смерти мужа женщина сохраняла
значительное влияние на своих сыновей и, если они были еще слишком молоды, нередко
выступала в качестве главы семейства. Начиная с эпохи сюнну (II в. до н. э.) китайские
источники регулярно сообщают о знатных женщинах, активно участвовавших в спорах о
престолонаследии. Примеры подобного рода можно найти в ранней истории Монгольской империи,
когда избрание старшей жены «великого хана» на пост регентши в период междуцарствия было
обычным делом.
Семья и кочевая группа были наиболее важными единицами социальной структуры
кочевников Внутренней Азии, но для того, чтобы вступать в контакты с внешним миром, они
должны были объединяться в более крупные формирования. Племенная политическая и социальная
организация базировалась на модели компактных родственных групп, или конического клана.
32

Более детальный анализ цикла развития хозяйства в скотоводческом обществе (на примере фульбе) см.:
Stenning. Savannah Nomads.
33
Spuler. History of the Mongols. P. 80–81.
34
Mostaert. Sur quelques passages de l’Histoire secrète des Mongols. P. 10 (цит. по: Cleaves. The Secret History of the
Mongols. P. 16. Note 48).

33

Конический клан представлял собой обширную патрилинейную организацию родственников, в
рамках которой лица, принадлежавшие к группе общего происхождения, были иерархически
ранжированы и сегментированы по генеалогическим линиям. Старшие поколения были выше
рангом, чем молодые, точно так же, как старшие братья почитались выше младших. Эта схема
сохранялась и на среднем уровне организации: роды и кланы были иерархически ранжированы на
основе старшинства. Во многих группах политическое лидерство было ограничено членами старших
кланов, однако все члены данного племени, от самых низших до самых высших, декларировали
свое происхождение от общего предка. Эта генеалогическая хартия была очень важной, так как
обосновывала права на пастбища, устанавливала социальные и политические обязательства
между группами родственников и придавала легитимность местной политической власти. Когда
кочевники утрачивали независимость и попадали под власть правительств оседлых государств,
политическая значимость этой обширной генеалогической системы исчезала и родственные связи
сохраняли свою роль лишь на местном уровне 35 .
Описанная идеальная модель, однако, на высших уровнях организации была условной и
нередко выполняла лишь «маскировочные» функции. Структура конического клана базировалась на
ряде принципов, которые подвергались значительным изменениям и манипуляциям. В идеале
лидерство определялось старшинством и особое значение имела солидарность патрилинейного
рода против чужаков, но в мире реальной степной политики эти правила часто игнорировались
или искажались в погоне за властью. Племенные вожди выбирали себе сподвижников, которые
отрекались от собственных родовых связей, присягая на исключительную верность своему
патрону. Представители молодого поколения захватывали власть, физически уничтожая представителей старого: эта практика была обычной во многих степных династиях. Точно так же
элементарные принципы патрилинейности, в соответствии с которыми соплеменники
декларировали свое происхождение от общего предка, часто видоизменялись с целью присоединения
к племени неродственных групп. Например, некоторые группы обосновывали свое вхождение в
состав того или иного племени тем, что их основатель был усыновлен представителями этого
племени, или ссылались на существовавшие с ним матрилинейные связи или даже исторические
клиентские отношения с данным племенем. Патрилинейные родственные группы также были
связаны брачными узами, помещавшими их в систему долговременных отношений с другими
кланами и племенами, в союзе с которыми они подчас выступали даже против своих прямых
родственников. По этим причинам вопрос о том, действительно ли племена и племенные
конфедерации основывались на генеалогическом принципе, породил особенно острые споры среди
историков36 .
Эта проблема отчасти объясняется тем, что долгое время не удавалось провести различие
между племенем, т. е. крупнейшим объединением, основанным на генеалогической модели, и
племенной конфедерацией, т. е. объединением множества племен в целях создания
надплеменной политической общности. В связи с тем что племенные системы Внутренней Азии
на низших уровнях своей организации использовали родственные группы кочевников как
элементарные строительные блоки, из которых складывались более крупные объединения, было
принято считать, что и на высших уровнях их организации происходило примерно то же самое,
только охватывался более широкий круг людей. Однако так редко бывало на самом деле.
«Действительные» родственные отношения (основывавшиеся на принципах общего происхождения и породнения посредством браков и усыновлений) эмпирически наблюдались лишь в
рамках небольших племенных подразделений: малых семей, больших семей и местных родов. На
более высоких уровнях организации кланы и племена поддерживали между собой отношения
скорее политического характера, в которых генеалогия играла незначительную роль. В
могущественных кочевых империях интеграция племенных групп обычно была продуктом
реорганизации, проводимой сверху, а не результатом объединения снизу.
Конечно, бывает и так, что политическая структура, базирующаяся на родственных связях,
существует лишь в воображении людей, в нее входящих. Например, в африканском племени
нуэр нет постоянных лидеров. Объединения организуются на основе сегментарной оппозиции, в
которой индивид поддерживает группу своих близких родственников против группы более
дальних. Оппозиция группы братьев к двоюродным братьям в семейных спорах может обернуться
союзом с ними в борьбе против чужаков. Столкнувшись с нападением другого племени,
враждующие роды и кланы могут объединиться для отпора захватчикам, но возобновить свои
внутренние споры после того, как враг будет изгнан. Сегментарная оппозиция особенно хорошо
35

Krader. Social Organization of the Mongol-Turkic Pastoral Nomads; Lindholm. Kinship structure and political
authority: The Middle East and Central Asia.
36
Tapper. Your tribe or mine? Anthropologists, historians and tribespeople on tribe and state formation in the Middle
East // Tribe and State in the Middle East / Joseph Kostiner and Phillip Khoury (eds.).

34

подходила скотоводам, поскольку она направляла экспансию против чужаков на пользу всего
племени. Однако среди кочевников Внутренней Азии сегментарная структура была больше чем
воображаемой конструкцией: она укреплялась постоянными вождями, которые обеспечивали
руководство и внутренний порядок в родах, кланах и племенах. Эта иерархия власти далеко
превосходила потребности простого скотоводческого хозяйства. Она была централизованной
политической структурой, которая, хотя все еще базировалась на идее родства, была гораздо
сложнее и могущественнее институтов власти кочевников в других регионах 37 .
Короче говоря, родственные связи играли наиболее важную роль на уровне семьи, рода и
клана. Организационные единицы на племенном или надплеменном уровне носили скорее
политический характер. Племенные конфедерации, созданные посредством союзов или завоеваний,
всегда включали в свой состав неродственные друг другу племена. Идея родства, однако, оставалась
общепринятой для обозначения легитимности власти правящей элиты кочевой империи, поскольку
у племен центральной степи существовала длительная культурная традиция избирать правителей
из одного династического рода. Отклонения от этого идеала были замаскированы манипуляциями с
генеалогиями, их искажением или даже изобретением новых генеалогий, которые оправдывали бы
изменения в status quo. Влиятельные лица задним числом приписывали своим предкам славные
биографии, а «структурная амнезия» предавала забвению почтенные в генеалогическом, но
слабые в политическом отношении родственные группы. Эта традиция приводила к появлению
династий беспрецедентной продолжительности. Прямые потомки сюннуского шаньюя Маодуня с
большим или меньшим успехом правили степью на протяжении 600 лет, прямые потомки Чингис-хана
— на протяжении 700 лет, а турецкая династия (происходящая из Внутренней Азии) непрерывно
управляла Оттоманской империей в течение более 600 лет. Однако эта иерархическая традиция
поддерживалась не всеми кочевниками Внутренней Азии; кочевники Маньчжурии традиционно
отвергали идею наследственной власти и выбирали своих правителей исходя из их талантов и
способностей. Даже в центральной степи племена-завоеватели могли начинать с чистого листа,
если они приходили к власти после того, как изгоняли своих соперников или вытесняли их на
окраинные земли.

Возвышение степных скотоводов
Мы склонны считать, что верховая езда на лошади очень естественна и поэтому должна
быть очень древним феноменом; однако в действительности она возникла только в эпоху
письменной истории. Судя по археологическим данным, лошадь была одомашнена в южнорусских
степях около 3200 г. до н. э., но лишь около 1700 г. до н. э. в Западной Азии появилась конная
упряжка — колесница — с полным набором упряжи и спицевыми колесами. Колесница совершила
переворот в военном деле. Хеттская и Ассирийская империи, образовавшиеся на южных окраинах
степи, в бою полагались на колесницы, опрокидывавшие пеших воинов врага. Эта техника ведения
боя быстро распространилась даже в те регионы, куда лошадей нужно было импортировать. Хотя
пути ее передачи еще не до конца изучены, известно, что к 1200 г. до н. э. она была усвоена в
Китае и стала составной частью военной организации38 . Во всех этих обществах колесницы были
не только орудием войны, но и главным символом могущества правящей аристократии. Как это ни
странно, использование колесницы, вероятно, предшествовало возникновению верховой езды на
лошади, так как нет свидетельств существования всаднического снаряжения (вроде седел или удил)
в раннюю эпоху, а на сохранившихся древних изображениях, где можно увидеть множество
колесниц, всадники показаны сидящими на крупах лошадей, как будто они скачут на ослах 39 .
Культуры с использованием верховой езды на лошади возникли в западной части степи
между 900 и 800 гг. до н. э. и начали вытеснять полукочевые земледельческие культуры на берегах
рек. Первыми исторически известными кочевниками были киммерийцы и скифы, атаковавшие
государства Ближнего Востока в конце VIII в. до н. э. Скифы первоначально были союзниками
ассирийцев, заключив с ними брачный союз в 674 г. до н. э., но позднее участвовали в уничтожении
Ассирийской державы и совершали грабительские набеги по территории всего Ближнего Востока.
Мидийцы окончательно вытеснили их в понтийские степи около 600 г. до н. э. В 514 г. до н. э.
скифы нанесли поражение персидскому экспедиционному корпусу, возглавляемому Дарием
Великим.
Геродот посетил скифов в середине V в. до н. э. и оставил классическое описание их
37

Sahlins. The segmentary lineage: an organization for predatory expansion.
Chang. Archaeology of Ancient China. P. 279–280; Shaughnessy. Historical perspectives on the introduction of the
chariot in China.
39
Downs. The domestication of the horse.
38

35

культуры, подтверждаемое археологическими раскопками захоронений. Скифы пили много
привозного вина, курили коноплю, поклонялись целому сонму божеств и воздвигали
сложной конструкции гробницы, наполненные богатыми дарами и жертвоприношениями
(подчас человеческими) в честь умерших. Знаменитый «звериный стиль» со скачущими
оленями и борьбой зверей, воплощенный в золотых изделиях, резьбе по дереву и ярких
аппликациях на войлоке, выражал собой дух культуры скифов, столь непохожей на
культуры их оседлых соседей 40 . Более всего ужасали военные обычаи скифов:
В том, что касается войны, их обычаи следующие. Когда скифский воин убивает первого врага, он пьет его кровь.
Каково бы ни было число убитых, он всем им отрезает головы и относит царю; ибо таким образом он получает право на свою часть
добычи, на которую лишается всяких прав, если не принесет голов… С черепами своих врагов, но не всех, а лишь самых
ненавистных, они поступают следующим образом. Отпиливают череп до бровей и вычищают, а потом обтягивают снаружи
кожей. Бедняки заканчивают на этом; богатые же люди затем еще покрывают внутреннюю часть черепа позолотой; в обоих слу41
чаях череп используется как чаша для питья .

Схожие с вышеописанными военные обычаи были позднее отмечены китайскими
источниками, а материальная культура, описанная Геродотом, нашла свое подтверждение в
находках из ледяных могил на юге Сибири 42 . Единообразие материальной культуры и ряда
обычаев было результатом стремительного распространения культуры верховой езды на
лошади по всей территории Евразийской степи. Лэттимор утверждал, что оно было связано
не с миграциями народов — носителей новой культуры, а с восприятием новой технологии и
образа жизни населением степной периферии. Земледельцы окраин Китая, лесные охотники
Сибири и ранние аборигены степи могли отныне более полно использовать пастбища
Внутренней Азии и осваивать кочевой образ жизни 43 . То, что такие глубокие изменения
могут протекать достаточно быстро, получило историческое подтверждение позднее, когда
испанцы интродуцировали лошадь на равнинах Северной Америки. Культура индейцев
равнин, основанная на верховой езде и охоте на бизонов, сложилась примерно в течение
столетия после появления лошади у широкого круга местных племен, которые, несмотря на
свое разнородное происхождение, усвоили одинаковые культурные навыки 44 . Чужеземцам
этот образ жизни стал казаться столь естественным, что превратился в массовом сознании в
стереотип всей культуры североамериканских индейцев, хотя на самом деле возник в
результате контактов с колонистами.
Конные кочевники-скотоводы появились на китайской границе вскоре после начала IV
в. до н. э. Более ранние китайские источники по истории пограничных районов, собранные в
сочинении «Цзо Чжуань», упоминают лишь слабо организованные племена жунов и ди,
которые сражались небольшими пешими отрядами 45 . «Ши-цзи» сообщает, что пограничные
народы этого времени были воинственными, но плохо организованными. «Все они были
рассеяны по своим долинам, и у каждого были собственные вожди. Время от времени они
собирались числом до ста и более человек, но ни одно племя не было способно объединить
другие под своей властью» 46 .
Классическое произведение Сунь-цзы «Трактат о военном искусстве», датируемое
серединой IV в. до н. э., уделяет значительное внимание использованию боевых колесниц,
но ни разу не упоминает о коннице 47 . Первым признаком грядущих больших перемен стали
упоминания о ху — племенах конных кочевников, которые вошли в соприкосновение с
китайскими государствами вдоль северной границы. Жуны и ди, «старые варвары», быстро
исчезают из китайских источников, и их место занимают эти «новые варвары» верхом на
лошадях, — вероятно, те же самые племена, но уже с совершенно иной культурой.
Китайские государства вдоль северной границы были вынуждены ввести в своих армиях
конницу. «…Чжаоский царь У-лин (325–299 гг. до н. э.) изменил обычаи своего народа,
приказав ему перенять варварское платье и привычку ездить верхом и стрелять из лука, и
40

Ср.: Jettmar. The Art of the Steppes. Holder.
Herodotus. The History. Book I V. Ch. 64–65.
42
Rudenko. Frozen Tombs of Siberia.
43
Lattimore. Inner Asian Frontiers. P. 58–66.
44
Holder. The Hoe and the Horse on the Plains.
45
Прушек (Prušek) пытался доказать, что верховая езда появилась в китайском пограничье гораздо раньше, но,
несмотря на обнаруженные им свидетельства существования в этом регионе лошади, он так и не смог
представить убедительные примеры использования конницы у жунов и ди (Chinese Statelets and the Northern
Barbarians in the Period 1400–300 BC).
46
Ши-цзи (ШЦ). 110 : 5; Watson. Records of the Grand Historian of China. Vol. 2. Р. 158.
47
Sun Tzu: The Art of War / Griffth (trans.).
41

36

повел его на север, успешно атаковав лесных варваров и лоуфаней» 48 .
Нововведения в методах ведения войны ускорили процесс консолидации Китая в
единое государство. Аристократы-колесничие прежнего времени с их джентльментским
кодексом поведения отступили перед государствами, использующими большие армии
пехотинцев и конников49 . Степь и Китай вступали в новый период своей истории.

48

Ши-цзи (ШЦ). 110 : 6; Watson. Records of the Grand Historian of China. Vol. 2. Р. 159.
Hsu. Ancient China in Transition. P. 68–71; Kierman. Phases and modes of combat in early China // Chinese Ways in
Warfare / Frank Kierman and John Fairbank (eds.). P. 27–66.

49

37

2. ЭПОХА ОБЪЕДИНЕНИЯ СТЕПНЫХ ПЛЕМЕН:
ИМПЕРИЯ СЮННУ
Конные кочевники северных степей впервые упоминаются в китайских исторических
сочинениях в IV в. до н. э. под общим названием ху. После создания недолговечной империи Цинь
в 221 г. до н. э. племена ху все более заметно фигурируют в китайских источниках, отражая новый
и более осознанный интерес их авторов к северной границе. В это время вдоль китайской границы
обитали три крупные группы номадов: юэчжи на западе, сюнну в области Ордоса и дунху на
востоке.
После того как Цинь Ши-хуан-ди, первый император Цинь, сокрушил прежние, враждовавшие
между собой царства Китая и создал единую империю, он повернул свои армии на север.
Используя труд рабов, циньское правительство соединило оборонительные стены, построенные
прежними государствами, в огромное сооружение, ставшее известным под именем Великой
стены, которое должно было отделить Китай от степи. Этот строительный проект, несмотря на
свои внушительные размеры, не был вызван непосредственной угрозой вторжения кочевников,
так как кочевники в тот период предпочитали держаться подальше от могущественных китайских
армий. Напротив, он представлял собой кульминационную точку в развитии древней традиции,
согласно которой каждое государство окружало себя стенами как на севере, где проходила граница
с кочевниками, так и внутри Китая, чтобы обозначить границы с другими китайскими
государствами. Циньское завоевание сделало внутренние стены излишними, и они были
заброшены. Стены вдоль северной границы, однако, были усилены и связаны воедино, чтобы
обозначить границу империи. В этом смысле они были столь же политическими, сколь и
военными сооружениями. В глазах всех покорившихся Китаю правителей Великая стена
обозначала собой рубеж китайской цивилизации и начало территории варваров. Ее задачами были как
отделение пограничного китайского населения от любых потенциальных союзников в степи, так и
отделение кочевников от Китая. Лишь после падения династии Цинь и завершения своего
строительства стена стала ассоциироваться с угрозой вторжения кочевников. В ретроспективе
агрессивная циньская политика на границе, частью которой была стена, была истолкована как
чисто оборонительная1 .
Экспансия циньской власти в глубь степи непосредственно сказалась на сюнну, которые в
полной мере испытали тяжесть новых атак китайцев. Цинь Ши-хуан-ди изгнал их из коренных
земель на Ордосе, чтобы провести более удобную с точки зрения обороны границу. Сюнну отступили на север, где пребывали в изгнании в течение 10 лет, пока неожиданное падение циньской
династии не привело к началу гражданской войны и пограничные укрепления не были оставлены.
Воспользовавшись беспорядками в Китае, сюнну вновь заняли Ордос.
Накануне падения Циньской династии сюнну были самой слабой кочевой конфедерацией
в степи. Они уступили свою коренную территорию Китаю, отправили заложника к юэчжам
(явный признак подчинения) и вызвали презрение со стороны своих восточных соседей — дунху.
Неожиданное возвышение империи сюнну под главенством Маодуня, создавшего державу,
которая господствовала в степи на протяжении многих столетий, требует, соответственно,
некоторого разъяснения 2 .
Маодунь был сыном Тоуманя (шаньюя, или надплеменного лидера сюнну), который вывел
сюнну из изгнания и возвратил их в Ордос. Хотя Маодунь считался официальным наследником,
Тоумань, имевший сына от второй жены, намеревался устранить Маодуня из числа претендентов
на престол. Он отправил его в качестве заложника к юэчжам, а после этого атаковал их, ожидая, что
Маодунь будет убит в отместку за вероломство. Но Маодунь похитил «прекрасную лошадь», бежал
от юэчжей и вернулся в кочевья сюнну как герой. Смелость Маодуня была высоко оценена, и отец
был вынужден назначить его темником конницы (высокая сюннуская должность).
Маодунь вскоре собрал вокруг себя группу преданных сподвижников, которые были готовы
беспрекословно выполнить любой его приказ. Метод Маодуня включал в себя жестокие
испытания. Окружавшие его воины должны были стрелять туда же, куда он пускал свою
свистящую стрелу. Однажды после охоты Маодунь выстрелил в одну из своих любимых лошадей.
Те, кто отказался стрелять в нее, были приговорены к смерти. Потом он выстрелил в одну из
1

Lattimore. Studies in Frontier History. P. 97–118.
История сюнну в период династии Ранняя Хань изложена в Ши-цзи Сыма Цяня (ШЦ), гл. 110 и Хань-шу Бань
Гу (ХШ), разд. 94 А и В. Другие материалы, касающиеся кочевников этого периода, содержатся в главах,
посвященных Западному краю: ШЦ 123 и ХШ 96 А и В. Некоторые части данной главы впервые были
опубликованы в работе: Barfeld Th. Hsiung-nu Imperial Confederacy // Journal of Asian Studies. Vol. 41. P. 45–61.

2

38

своих жен; и снова те, кто отказался стрелять, были казнены. Наконец он выстрелил в одну из
дорогих лошадей своего отца и увидел, что его товарищи подчинились приказу беспрекословно.
Удовлетворенный такой преданностью своих людей, Маодунь в следующий раз выпустил
свистящую стрелу в Тоуманя, и отец погиб в граде стрел. Маодунь провозгласил себя шаньюем и
последовательно казнил своего младшего единокровного брата, свою мачеху и тех сюннуских
сановников, которые отказали ему в поддержке 3 .
Когда Маодунь в 209 г. до н. э. захватил власть, его великодержавные амбиции сдерживались
осознанием того, что сюнну не были достаточно сильны, чтобы победить кого-либо из своих
кочевых соседей в открытом военном столкновении. Завоевание Маодунем степи,
следовательно, опиралось не только на военную силу, но и на дальновидную стратегию. Даже
явные слабости сюнну он превращал в преимущества.
Сведения о насильственном захвате власти Маодунем быстро достигли дунху. Надеясь извлечь
выгоду из этого переворота, они отправили к сюнну посла, который потребовал одну из лучших
лошадей Тоуманя, предмет гордости сюнну. Такое требование было оскорблением для сюнну и
являлось своеобразной проверкой их «на прочность». Маодунь встал перед выбором: пойти на
уступки и признать подчиненный статус сюнну или отказаться и решиться на открытое военное
столкновение, в котором сюнну вполне могли потерпеть поражение. Несмотря на возражения
своих приближенных, Маодунь уступил требованиям дунху. Дунху сочли это признаком
слабости, вызванной страхом, и снова отправили посла к Маодуню, требуя одну из его жен. И
вновь, несмотря на возражения своих приближенных, Маодунь согласился. Дунху начали
презрительно смотреть на сюнну и осуществлять набеги на их земли. Они также отправили третьего
посла, который предъявил права на заброшенные земли, отделявшие территорию дунху от
сюнну. И хотя многие сочли это требование пустяковым, Маодунь на этот раз отказал дунху,
заявив: «Земля — основа государства», и казнил тех министров, которые склонялись к тому, чтобы
отдать землю4 . Маодунь немедленно предпринял нападение на дунху, которые, будучи слишком
самонадеянными, не выставили дозоров и не наладили необходимой обороны. Они были
застигнуты врасплох и потерпели жестокое поражение. Все люди из народа дунху и
принадлежавший им домашний скот оказались в руках Маодуня. Правитель дунху, который
оскорбил сюнну, был убит, и из его черепа сделали чашу для пиршеств.
По крайней мере для части сюннуских сановников прямолинейные требования отдать
лошадь и женщину казались более серьезными, чем вопрос о владении какой-то пустыней, от
которой не было никакого проку; лишь гораздо позднее война Маодуня против дунху была
интерпретирована в том смысле, что даже кочевые народы придавали большое значение владению
землей, так как именно требование территории положило начало конфликту. Это объяснение,
однако, неполно, так как здесь упускается из виду политический контекст этого требования, и
таким образом смешивается предыстория войны с ее непосредственным предлогом.
Требования дунху были проверкой силы сюнну, а ответ Маодуня являлся частью
крупномасштабного замысла — превращения слабых в военном отношении сюнну в силу,
способную одержать победу над мобильным противником. Маодунь использовал классическую
степную тактику ложного отступления. Атакующего убеждали в том, что он преследует
разгромленного врага, а на самом деле заманивали в засаду. Маодунь притворялся, что идет на
уступки все возрастающим требованиям дунху. Разногласия при дворе сюнну по поводу этих
уступок способствовали созданию образа нового правителя, который держится оборонительной
тактики и не способен управлять страной. Последнее требование дунху насчет сюннуской земли
продемонстрировало их самонадеянность и послужило причиной войны, которую уже давно
планировал Маодунь, так как это был единственный путь ослабить бдительность противника и
застать его врасплох. Чтобы стать успешной, атака должна была быть молниеносной и неожиданной. Кочевников не так-то легко разгромить, если у них есть возможность отступить в
безопасное место. Но Маодунь смог ударить без промедления, потому что его подданные были
всегда готовы к боевым действиям и чрезвычайно мобильны. Сюнну собрали войско в течение
нескольких дней после приказа Маодуня.
Поглотив дунху, Маодунь обратил свои взоры на запад и нанес первое из множества
поражений юэчжам, которые некогда господствовали над сюнну. Он захватил все земли к югу от
Хуанхэ, которые циньские армии ранее отобрали у сюнну. Отсюда он предпринимал набеги на те
районы Китая, которые из-за гражданской войны остались незащищенными. В ходе войны на
севере Монголии он покорил пять племен. «Таким образом, знатные люди и высшие сановники

3
4

ШЦ 110 : 7b–8a; Watson. Records of the Grand Historian of China. Vol. 2. P. 161.
Ibid.

39

сюнну подчинились Маодуню и стали считать его подлинно достойным государем»5 . Затем Маодунь
обратился к югу, и воссоединенный Китай увидел перед собой степную империю, обладающую
огромной военной мощью.
Основание Маодунем степной империи совпало по времени с объединением Китая под
властью Гао-цзу, первого императора династии Хань. Хотя степные кочевники не принимали
участия в гражданской войне в Китае, начавшейся после падения династии Цинь, новые ханьские
правители видели в них серьезную угрозу для Китая. Наиболее очевидной опасностью были
набеги. У сюнну было достаточно сил для того, чтобы опустошать пограничные области,
разрушать и грабить. Менее очевидная, но потенциально более серьезная опасность для династии
заключалась в том, что правители северных пограничных областей могли объединиться с сюнну в
борьбе против центрального правительства.
Первый конфликт между ханьским Китаем и сюнну в 201–200 гг. до н. э. произошел именно
по этой причине. Война началась с нападения сюнну на пограничный город Маи в провинции Дай,
в котором пребывал князь Хань Синь, союзник Гао-цзу в гражданской войне. Он перешел вместе со
своими войсками к сюнну. Потеря пограничного региона была не большой утратой для империи,
но дезертирство непокорного князя внушало серьезные опасения. Гао-цзу был вынужден создать
ряд автономных княжеств и пожаловать их своим союзникам. В одиночку противостоять верховной
власти императора и его армиям князья не могли, поэтому шансов самостоятельно выйти из-под
контроля Хань у них было мало. Однако, если князь или даже наместник провинции заключал союз с
сюнну, его шансы на получение независимости от Китая (под эгидой кочевников, разумеется)
увеличивались. Все князья опасались потерять власть над своими княжествами в случае укрепления
династии. Таким образом, они были готовы к измене.
Гао-цзу не мог оставить предательство Хань Синя безнаказанным. Император собрал
войско и лично повел его на границу. Кампания с самого начала была неудачной. Жестокий
холод и снег обрушились на армию во время марша, и обморожения привели к потере 20-30 %
личного состава. В конце концов сюнну были обнаружены, и китайцы начали преследовать, как
им казалось, небольшой конный отряд «варваров». Гао-цзу лично возглавил передовую колонну.
Незнакомый с тактикой степного боя, китайский авангард погнался за отступающими
кочевниками и вскоре попал в засаду у Пинчэна. Обманутый ложным отступлением сюнну, Гаоцзу оказался отрезанным от основной ханьской армии и был окружен сюннуской конницей.
Главные ханьские силы не смогли прорвать окружение, и в течение семи дней император
оставался в ловушке у кочевников. В отчаянии он отправил к жене шаньюя гонца и заключил с ней
тайный договор с просьбой об освобождении. Супруга шаньюя убедила мужа в том, что пленение
ханьского императора не в интересах сюнну, так как кочевники никогда не смогут захватить Китай.
Согласно позднейшим свидетельствам, Гао-цзу склонил ее к сотрудничеству, пригрозив, что,
если она не добьется урегулирования этого вопроса, он отправит шаньюю в жены несколько
прекрасных китайских принцесс, которые завоюют его внимание 6 . Маодунь, однако, также имел
серьезные практические основания для прекращения осады: его союзник Хань Синь не явился на
запланированную встречу с сюнну, и было опасение, что он может вновь перейти на сторону
китайцев. Так или иначе, в кольце окружения сюнну открылась маленькая брешь, и Гао-цзу
выскользнул через нее вместе со своими войсками.
Это было наиболее значительное поражение, которое китайцы когда-либо потерпели от сюнну.
На протяжении целых столетий одного лишь упоминания о Пинчэне было достаточно, чтобы
правительство дважды подумало перед тем, как начинать против них военные действия. Отныне
военная мощь сюнну вызывала уважение и «сюннуский вопрос» стал главным вопросом внешней
политики ханьского двора.
Военное могущество Маодуня еще более увеличилось в дальнейшем, когда в начале правления
ханьского Вэнь-ди (179–157 гг. до н. э.) сюнну наголову разбили юэчжей, которые бежали на запад.
В результате этой победы сюнну установили контроль над маленькими оазисными государствами
в Туркестане. Маодунь отправил ханьскому двору сообщение об этих победах. Он писал:
Все народы, натягивающие лук, ныне объединены в одну семью, и вся область севера умиротворена. Ввиду
этого я хотел бы прекратить войну, дать отдых моим воинам, отпустить моих лошадей на пастбища, забыть
недавние дела [с набегами на Китай] и возобновить старый договор, чтобы пограничное население могло жить в
мире, которым оно наслаждалось в прошлом, молодые люди могли достигать зрелого возраста, старики —
7
спокойно доживать свой век, и поколение за поколением наслаждались бы миром и покоем .

5

ШЦ 110 : 8b; Watson. Records. Vol. 2. P. 162.
Ср.: Dubs. History of the Former Han Dynasty. Vol. 1. P. 116–117.
7
ШЦ 110 : 14a; Watson. Records. Vol. 2. P. 168.
6

40

Ханьский двор, решив, что сюнну обладают чрезвычайной военной мощью, согласился
возобновить договор и открыть пограничные рынки. Маодунь умер естественной смертью в 174
г. до н. э., передав огромную империю своему сыну.

Имперская конфедерация
Внутренняя организация
Маодунь создал империю сюнну с помощью обширных завоеваний. Однако гораздо
примечательней масштаба этих завоеваний были структура и стабильность государства сюнну,
которое существовало дольше, чем другие степные империи. На протяжении первых 250 лет своего
существования империя сюнну безраздельно властвовала над степью, и на протяжении более
чем 500 лет сюннуский шаньюй оставался важнейшим действующим лицом в вопросах
пограничной политики Китая. Десять поколений сюннуских шаньюев мирно сменяли друг друга
на престоле, пока в 57 г. до н. э. не разразилась первая междоусобная война, а потом еще десять
их поколений без эксцессов царствовали вплоть до начала второй междоусобной войны в 48 г. н. э.
В качестве правителей объединенной империи династия шаньюев существовала дольше
династии Ранняя Хань, а в качестве правителей небольшого государства шаньюи пережили и
Позднюю Хань. Истоки этой стабильности следует искать в своеобразной природе сюннуского
государства и в тех взаимоотношениях, которые оно установило с Китаем. Это была «имперская
конфедерация», автократическая и государствоподобная во внешней и военной политике, но
придерживавшаяся принципов совещательности и федерализма во внутренних делах. Власть
шаньюев коренилась в той двойственной роли, которую они играли как военные лидеры и
одновременно единственные посредники между Китаем и степными племенами. Стратегия
сюнну в отношениях с ханьским Китаем как в области дипломатии, так и в области военного противостояния основывалась на том, что сюннуское правительство было обязано своей финансовой и
политической стабильностью эксплуатации ресурсов за пределами степи. Сюннуское государство
было не результатом внутренней эволюции, а попыткой кочевников самоорганизоваться для того,
чтобы эффективно манипулировать Китаем. Организационные принципы сюннуского
государства и его внешней политики могут быть изложены следующим образом.
1. Власть надплеменного шаньюя внутри страны была ограничена местными племенными вождями,
и наследование императорского престола строго регламентировалось.
2. Шаньюй действовал как единственный посредник между правительством Хань и племенами
империи, выступая в качестве верховного военачальника и дипломата и добиваясь от Китая предоставления
субсидий и торговых привилегий.
3. Государство сюнну сознательно проводило хищническую политику в отношении Китая и
поддерживало славу о своей жестокости для того, чтобы занять в переговорах с ханьским правительством
максимально выгодные позиции.
4. Государство сюнну было организовано таким образом, что оставалось относительно неуязвимым
для ответных действий со стороны Китая, чему отчасти способствовало непонимание ханьскими
чиновниками различий между государством сюнну и их собственным.

Китайцы были знакомы с системой организации сюннуского государства и оставили ее
описание в «Ши-цзи»:
Шаньюю подчиняются левый и правый мудрые князья, левый и правый лули-князья, левый и правый
великие военачальники, левый и правый старшие воеводы, левый и правый управляющие хозяйством и левый и
правый сановники гудухоу. По-сюннуски «мудрый» называется туци, и наследник шаньюя обычно зовется
«левым туци-князем». От мудрых князей до управляющих хозяйством, самые сильные из которых командуют 10
000 всадников, а самые слабые — несколькими тысячами, всего насчитывается 24 чина начальников, но все они
известны как «командующие 10 000 всадников». Высшие должностные посты наследственны, из поколения в
поколения они передаются фамилиям Хуянь и Лань, а в более поздние времена — и членам фамилии Сюйбу. Эти три
фамилии образуют сюннускую аристократию. Эти князья и другие левые чины живут в восточной области, между
[провинцией] Шангу и землями племен хуймо и чаосянь. Князья и чины правой стороны живут в западной области,
между [провинцией] Шангу и землями племен юэчжей и цянов. Ставка шаньюя расположена в области провинций
Дай и Юньчжун. Каждая группа обладает своим собственным участком земли, по которому она кочует в поисках
воды и пастбищ. Левый и правый мудрые князья и лули-князья наиболее могущественны, а сановники гудухоу
помогают шаньюю управлять народом. Каждый из 24 начальников, в свою очередь, назначает собственных
тысячников, сотников и десятников, а также подчиненных князей, главных помощников, воевод, управляющих

41

8

хозяйством, цзюйцюев и так далее .

Согласно этому описанию, административная иерархия сюнну имела три уровня. На
вершине находились шаньюй и сановники гудухоу, которые осуществляли общее руководство
империей. На втором уровне размещались 24 чина имперских начальников, каждый из которых
носил титул «командующего десятью тысячами всадников» («темника конницы»). Темники
конницы управляли восточной и западной частями обширной империи. Они действовали как
наместники шаньюя в различных областях империи и обычно были его близкими родственниками
или представителями сюннуских аристократических семей. Поскольку шаньюй назначал своего
наследника левым мудрым князем, можно предположить, что отдельный человек на протяжении
своей жизни мог занимать несколько имперских должностей. Власть и могущество чиновников,
занимающих эти должности, определялись силой сюнусского государства. Интересно отметить, что
личная охрана шаньюя, так много сделавшая для прихода Маодуня к власти, не стала частью
организационной структуры нового государства (в отличие от более поздней Монгольской
империи Чингис-хана) и в разделах ханьских исторических хроник, посвященных сюнну, в
дальнейшем не упоминается.
На третьем уровне административной иерархии находилась обширная группа местных
племенных лидеров (подчиненные князья, главные помощники, воеводы, управляющие хозяйством,
цзюйцюи и так далее), которые официально подчинялись 24 высшим чинам империи. Однако на
практике они опирались на поддержку своих собственных племенных групп, каждая из которых
обладала собственной территорией. Общее число этих племенных групп в составе империи
неизвестно. Ханьские источники упоминают, по крайней мере, 12, но это число явно занижено,
поскольку китайцы не располагали информацией о тех группах, с которыми не имели
непосредственного контакта (даже если последние были достаточно крупными).
Использование таких титулов, как «темники конницы», «тысячники», «десятники»,
предполагает гораздо более жесткую административную иерархию сюнну, чем та, которая
существовала в действительности. В «Ши-цзи» ясно сказано, что только наиболее важные
персоны из тех, которые носили титул «темника конницы», на самом деле командовали
десятитысячным войском. Менее важные персоны с таким же титулом командовали только
несколькими тысячами воинов. Такое утверждение, похоже, было верным и для нижестоящих
тысячников, сотников и десятников. Параллельно десятичному делению существовало также политическое деление (на подчиненных князей, главных помощников, воевод и т. д.). Поскольку
известно, что 24 темника конницы имели различные политические титулы, из этого можно сделать
вывод, что и их подчиненные обладали политическими титулами. Таким образом, в сюннусской
империи существовали две системы званий, десятичная и политическая, каждая из которых имела
свою отдельную функцию. Политическая система званий использовалась для повседневного
руководства племенами и территориями. Десятичная же система использовалась во время войн,
когда под единое военное командование собиралось большое количество войск из различных частей
степной империи.
Шаньюй и его приближенные были наследственными вождями коренных племен сюнну,
которые, хотя и состояли из обыкновенных кочевников, имели наиболее тесные связи с правящей
династией и обеспечивали ей неизменную поддержку. Местные племенные вожди,
покорившиеся сюнну или заключившие с ними союз, находились под контролем одного из 24
темников конницы, действовавших как представители шаньюя. Самым слабым местом в этой
системе была связь между вождями присоединенных племен и имперскими военачальниками.
Хотя вождь присоединенного племени и занимал определенное положение в иерархии империи
сюнну, его власть зиждилась на поддержке собственного народа. Такие вожди в значительной
степени сохраняли самостоятельность на местном уровне. Именно на этом уровне обычно
возникали проблемы, когда вожди племен начинали требовать себе большей независимости.
Абсолютная власть шаньюя, неограниченная в теории, была ограничена на практике.
Недовольный вождь племени мог выбрать одну из трех возможностей: уйти на запад,
присоединиться к Китаю или восстать. Использование каждой из этих стратегий имело свои
недостатки, и племенные вожди обращались к ним лишь в исключительных случаях. Далее мы на
конкретных примерах увидим, как применялись подобные стратегии и до какой степени шаньюй и
государство сюнну были вынуждены признавать силу местной племенной знати.
Племенные группы на западной окраине империи могли стать независимыми, откочевав из
земель шаньюя. Однако обычно это приводило к тому, что с насиженных мест вынуждены были
сниматься и соседние племена, создавая эффект домино, при котором каждое племя заставляло
своего соседа сдвигаться к западу или югу. Наибольший размах это явление приобрело после того,
8

ШЦ 110 : 9b–10b; Watson. Records. Vol. 2. P. 163–164.

42

как сюнну победили юэчжей. Вместо того чтобы подчиниться сюннуской империи, юэчжи
перекочевали на запад и поселились в долине Амударьи, вытеснив оттуда сай (саков),
перебравшихся в Афганистан.
Перемещение юэчжей освободило их прежние земли для усуней, которые были включены в
состав империи сюнну примерно в 176 г. до н. э. Согласно сведениям «Ши-цзи», вождь усуней был
убит, а его сын Гуньмо (на самом деле это не имя, а титул) был воспитан при сюннуском дворе:
После того как Гуньмо достиг зрелости, шаньюй поставил его во главе войска, с которым последний
выиграл несколько сражений. Затем шаньюй сделал его предводителем тех же людей, которыми ранее управлял
его отец, и поручил ему охранять укрепления на западе. Гуньмо собрал своих людей, позаботился о них и повел их
в атаку на окрестные небольшие поселения. Вскоре у него имелось 20 000 или 30 000 опытных лучников,
закаленных в жестоких боях. Когда шаньюй умер, Гуньмо далеко увел свой народ, провозгласил себя
независимым правителем и отказался явиться на встречу к сюннускому двору. Сюнну посылали военные
экспедиции для того, чтобы напасть на него врасплох, но победы достичь не смогли. В конце концов сюнну решили,
что он, должно быть, дух, и оставили его в покое, продолжая называть его подвластным им, однако не
9
предпринимая больше широкомасштабных попыток нападения .

Несмотря на достигнутый успех, усуни все еще опасались могущества сюнну, и даже много
лет спустя (около 121 г. до н. э.) Гуньмо отклонил предложение Китая возвратиться на свои
старые родовые земли (оставленные князем Хунье) чтобы выступить в качестве союзника Хань.
Большинство племенных групп не имели возможности уйти на запад. В неблагоприятные
времена они обращали свой взор на юг и искали прибежища в Китае. Правительство Хань
предоставляло перебежчикам значительные суммы денег и жаловало их вождям титулы, однако
лишало прежней автономии. Вождь перебежчиков мог вполне неплохо устроиться в Китае, но
утрачивал свое влияние в степи. Поэтому решения о таких переходах давались вождям нелегко.
В 121 г. до н. э. два племенных князя были разбиты в ходе внезапной атаки экспедиционного
корпуса Хань и понесли большие потери, вызвав гнев со стороны шаньюя:
Шаньюй был разгневан князьями Хунье и Сючу, проживавшими в западной части владений, поскольку они
потеряли в сражениях с ханьскими войсками несколько десятков тысяч человек убитыми и пленными; осенью
шаньюй вызвал обоих с намереньем казнить их. Князья Хунье и Сючу были напуганы и сообщили
[представителям] Хань, что хотели бы предаться им. [Император] Хань отправил на встречу с ними Хо Цюй-бина.
10
Тем временем князь Хунье убил Сючу и объединил его силы со своими .

На границе младшие военачальники, которые были против сдачи, попытались
дезертировать, но при попытке к бегству были уничтожены ханьскими войсками, которые подошли,
чтобы встретить Хунье. В итоге сюннуские перебежчики численностью 30-40 тысяч человек пересекли границу и были размещены на землях Китая, где им было разрешено жить согласно их обычаям.
Уход этих двух групп привел к образованию зияющей бреши на границах сюнну, поскольку из
состава империи выбыло не просто отдельное воинское подразделение, а целый племенной
компонент. Именно на этих землях ханьский двор безуспешно пытался заново поселить усуней 11 .
Откочевка из земель шаньюя была наиболее популярной стратегией, используемой
кочевниками, стремящимися освободиться от власти империи. Восстания происходили
относительно редко. Характерно, что первое большое восстание было вызвано действиями шаньюя,
который попытался сделать структуру управления империей более централизованной. Оно
произошло в 60 г. до н. э., когда умер шаньюй Сюйлюй Цюаньцзюй и престол был узурпирован
мелким аристократом Уяньцзюйди. Законный наследник, сын прежнего шаньюя, был отстранен
от власти. Это вызвало волну недовольства, но новый шаньюй быстро подавил его, казнив
родственников и ближайших сподвижников прежнего шаньюя, и назначил на должности 24
темников конницы своих родственников. Подобная кровавая борьба за престолонаследие была
нехарактерна для сюнну, поскольку процесс наследования у предыдущих 10 поколений
происходил без особых эксцессов. Установив контроль над имперским правительством,
Уяньцзюйди обратил свое внимание на рядовые племена в составе конфедерации.
После того как умер князь племени юйцзянь, Уяньцзюйди нарушил традицию и вместо того
чтобы отдать этот пост сыну умершего, назначил на него своего собственного сына.
Оскорбленные старейшины племени юйцзянь отвергли это решение и провозгласили своим
9

ШЦ 123 : 9b–10a; Watson. Records. Vol. 2. P. 271–272. Еще одна версия этой истории об усунях, которая
представляет их в более выгодном свете, содержится в: ХШ 61 : 4a–b. Она ясно показывает, что слово «гуньмо»
было титулом царя усуней, а не его собственным именем. Ср.: Hulsewé. China in Central Asia: The Early Stage: 125
BC–AD 23, nn. 803–807.
10
ШЦ 110 : 25; Watson. Records. 181.
11
ШЦ 111 : 10b–11b; Watson. Records. Vol. 2. P. 204–205.

43

князем сына умершего. Затем они разбили армию шаньюя, посланную, чтобы наказать их.
Левый мудрый князь, который был официальным наследником и сыном нового шаньюя,
также превысил свои полномочия в качестве надзирающего над восточными племенами. Своим
надменным поведением он добился их отчуждения, «несколько раз обидел старейшин левых земель,
чем вызвал возмущение против себя». Восточные племена восстали, и их пятидесятитысячное
войско выступило против шаньюя. Оно разбило Уяньцзюйди, который был вынужден послать
просьбу о помощи своему брату — правому мудрому князю. Ответ был холоден: «Тот, кто не имеет любви к своему народу и подвергает смерти своих братьев и знатных людей государства, должен
умереть там, где находится. Не беспокой меня». Разгромленный Уяньцзюйди кончил жизнь
самоубийством. Он правил менее трех лет 12 .
Эти примеры показывают, что племя подчинялось в первую очередь своим местным вождям и
лишь во вторую — шаньюю и его двору. Князь Хунье мог пользоваться доверием своих людей,
даже когда уклонялся от вызова на суд к имперскому двору. И хотя опасность угрожала лишь ему
лично, он не перебежал в Китай в одиночку, а взял с собой все свое племя. Усуни также пошли за
своим предводителем и покинули империю. Одной из трудностей управления кочевой империей
было то, что ее составные части могли в буквальном смысле слова уйти прочь, а шаньюй не мог
наказать племена, откочевавшие с его территории.
Теоретически шаньюй мог требовать полного подчинения и применять любые санкции к
племенам внутри империи. На практике это было не так. Шаньюй осознавал, что князья племен
были наследственными правителями, а не назначаемыми сверху чиновниками. Таким образом,
связи между племенами и правительством империи носили скорее союзный, чем
автократический характер. Попытка Уяньцзюйди создать более централизованное государство, в
котором вожди племен были бы родичами шаньюя, спровоцировала уже не побег, а восстание,
поскольку вся племенная знать на местном уровне ощутила угрозу своему положению. В
конечном итоге власть шаньюя над племенами стала строго ограниченной. Одним из главных
условий сохранения стабильности в империи была неприкосновенность внутренней автономии
племен. Сюнну удерживали свое господство над степью так долго потому, что их политическая
система была гибкой. Напротив, автократическая и централизованная степная империя была бы
очень хрупкой и неустойчивой, так как у местных вождей в данном случае оставался небогатый
выбор: либо полностью подчиниться, либо восстать. При первых признаках слабости империи они
бы восстали. Однако, если бы взаимоотношения между племенами строились целиком на
добровольной основе, это породило бы анархию. Тогда каждый вождь старался бы во всем
действовать самостоятельно и отказывался подчиняться приказам, которые ему не нравились.
Империя сюнну умело маневрировала между двумя этими полюсами. Вожди племен имели
свободу проводить свою собственную политику на местном уровне, но они должны были подчиняться имперским приказам во внешних делах и при решении вопросов межплеменного
характера. Как мы увидим далее, в дополнение к жестким военным санкциям против непокорных
практиковали разнообразные материальные вознаграждения вождям племен, готовым
сотрудничать.

Наследование власти
На протяжении нескольких столетий империя сюнну отличалась удивительной
политической стабильностью. Эта стабильность была отчасти обусловлена системой наследования,
позволявшей избегать междоусобных войн, которые являлись неизбежным атрибутом более поздних тюрко-монгольских степных империй. Хотя Маодунь, чтобы стать шаньюем, и убил
своего отца и других противников, в последующем процесс передачи власти сопровождался
минимальными разногласиями. Шаньюи мирно сменяли друг друга на престоле вплоть до 59 г. до
н. э., пока не разразилась первая междоусобная война и не начался период пятнадцатилетней
смуты. Когда порядок был восстановлен и старая династия вернулась к власти, престол вновь
начал наследоваться без эксцессов. Так продолжалось еще один век, но в 48 г. вторая
междоусобная война окончательно расколола ряды сюнну и положила конец их гегемонии в
степи. В обоих случаях междоусобные войны были вызваны катастрофическим сочетанием
экономических бедствий и ожесточенной борьбы за власть. В более поздние времена, будучи
правителями мелких государств, шаньюи сюнну могли заявлять, что они принадлежат к непрерывной
линии потомков Маодуня, сохранившейся вплоть до середины V в.
Наиболее важными чертами политической структуры сюнну были система
12

ХШ 94A : 35a–38b; Wylie. History of the Heung-noo in their relations with China. Vol. 3. P. 450–451.

44

фиксированных имперских титулов (24 темника конницы и сановники гудухоу) и определенный
свод правил, регулирующих назначение нового шаньюя.
Сыновья и братья шаньюя занимали самые важные посты, в то время как представители трех
аристократических кланов Сюйбу, Хуянь и Лань имели наследуемые права на более низкие чины и
звания в системе империи 13 . Шаньюй назначал своего преемника на пост левого мудрого князя,
который контролировал восточную часть империи. После смерти шаньюя левый мудрый
князь имел наибольшие шансы занять престол, при условии, конечно, что он был достаточно
взрослым. Сюнну не одобряли наследование престола детьми, и если наследник был слишком юн, по установленному обычаю правителем империи становился брат шаньюя. С
течением времени схема наследования изменилась. Первоначально она была линейной — от
отца к сыну. Наследование престола от старшего брата к младшему происходило в
экстраординарных ситуациях. После первой междоусобной войны вследствие политических
компромиссов эта система изменилась и наследование стало происходить исключительно по
боковой линии — от старшего брата к младшему, до тех пор, пока все представители
данного поколения не умирали. Однако и в первом, и во втором случае шаньюй должен был
быть членом царствующего рода.
Аристократические кланы сюнну, не принадлежавшие к царствующему роду, играли
важную роль в предотвращении конфликтов, вызванных соперничеством между
наследниками Маодуня. Аристократические кланы традиционно были связаны брачными
узами с представителями императорского рода, что приводило к образованию устойчивых
родственных и свойственных связей между ними. Неспособные быть шаньюями, но
получавшие
выгоды
от
существования
имперской
системы
представители
аристократических кланов сюнну были кровно заинтересованы в ее сохранении, вне
зависимости от того, кто становился шаньюем. В случае смерти шаньюя они играли важную
роль в выборах преемника и провозглашали нового шаньюя. В исключительных случаях они
могли отвергнуть притязания левого мудрого князя в пользу другого наследника. Поскольку
все потенциальные наследники престола боролись за поддержку одной и той же сюннуской
знати, проигравшему обычно было не на кого опереться, если его претензии на престол
были отвергнуты. Аристократия сюнну редко позволяла раздорам внутри правящей
династии перерасти в междоусобную войну: это могло произойти только в том случае, если
внутри самой знати сюнну имелся значительный раскол.
Список шаньюев сюнну, представленный в табл. 2.1, показывает, что большинство
актов наследования, происходивших по установленной схеме, не сопровождались какими-либо
серьезными инцидентами. Три исключения из этого правила добавляют лишь некоторые
детали к нашим познаниям в области политической системы и механизмов управления на
уровне империи.
Первые имеющиеся сведения о разногласиях, касающихся наследования, относятся к
126 г. до н. э., когда «шаньюй Цзюньчэнь умер и его младший брат Ичжисе, носивший титул
левого лули-князя, объявил себя шаньюем. Он атаковал и разбил наследника Цзюньчэня,
Юйданя, который спасся бегством и перебежал на сторону Хань. [Император] Хань
пожаловал ему титул Шэань-хоу, но через несколько месяцев он [Юйдань] умер» 14 . Случай с
этим переворотом показывает, что без поддержки представителей власти наследник был не в
состоянии занять престол. Юйдань и его дядя боролись за поддержку одних и тех же сил.
Когда такую поддержку получил Ичжисе, Юйдань остался в одиночестве и должен был либо
примириться с ситуацией, либо покинуть степь. В отличие от вождей, которые уходили за
границу вместе со своими племенами, Юйдань бежал в Китай в одиночку. Причины раздора
не указываются в ханьских источниках, но, вероятно, не случайно, что он произошел после
того, что Китай начал широкомасштабные атаки против сюнну. В подобных условиях
кочевники наверняка предпочли испытанного воина необстрелянному юнцу. Во время войн
существовала тенденция наследования по боковой ветви.
Во второй раз разногласия возникли в 96 г. до н. э. и были разрешены мирным путем. Эта
ситуация высветила некоторые особенности политической системы сюнну и продемонстрировал
активную роль их аристократии в решении вопроса о наследовании. Тогда имели место
дискуссии относительно того, кто сменит на престоле умершего шаньюя Цзюйдихоу.
Сформировались две партии, которым удалось, однако, урегулировать конфликт. Перипетии
этого процесса наглядно описаны в «Хань-шу».

13
14

ШЦ 110 : 9b–10b; Watson. Records. Vol. 2. P. 163–164.
ШЦ 110 : 22b; Watson. Records. Vol. 2. P. 179.

45

Таблица 2.1. Шаньюи сюнну в период до первой междоусобной войны
(1) Маодунь
(209–174 гг. до н. э.)
(2) Лаошан (Цзиюй)
(174–160 гг. до н. э.)

(3) Цзюньчэнь
(160–126 гг. до н. э.)

(4) Ичжисе
(126–114 гг. до н. э.)

(5) Увэй
(114–105 гг. до н. э.)

(7) Гоулиху
(102–101 гг. до н. э.)

(6) Ушилу
(105–102 гг. до н. э.)

(9) Хулугу
(96–85 гг. до н. э.)

Х

(10) Хуяньти
(85–68 гг. до н. э.)

(8) Цзюйдихоу
(101–96 гг. до н. э.)
(11) Сюйлюй Цюаньцзюй
(68–60 гг. до н. э.)

(13С) Чжичжи
(56–36 гг. до н. э.)

(13Ю) Хуханье
(58–31 гг. до н. э.)

(12) Уяньцзюйди
(60–58 гг. до н. э.)
П р и м е ч а н и я : 1) Китайские источники этого периода указывают титулы, а не личные имена шаньюев (за
исключением Маодуня и его сына Цзиюя), например: Цзюньчэнь-шаньюй, Увэй-шаньюй и т. д. 2) С — северный
шаньюй; Ю — южный шаньюй.

Шаньюй Цзюйдихоу умер на пятом году своего царствования. На престол под именем шаньюя Хулугу вступил
его старший сын, занимавший пост левого мудрого князя. Прежний правитель назвал его наследником на смертном
одре. Хулугу, однако, в это время отсутствовал, а знатные лица, решив, что он болен, избрали на престол его брата —
левого великого предводителя. Когда вести об этом достигли левого мудрого князя, он не решился выступить. Его брат,
однако, послал ему предложение занять престол. Старший отказался под предлогом болезни, но младший брат не
принял отказа, сказав: «Пока на смертном одре ты не передашь мне престол, я не приму его». Левый мудрый князь взошел
на престол и присвоил своему брату титул, который был у него самого (т. е. левого мудрого князя, официального наследника). Спустя несколько лет [вновь назначенный левый мудрый князь] заболел и умер… Тогда [новый] шаньюй
15
назначил левым мудрым князем собственного сына .

Если оба соперничающих брата имели поддержку, они договаривались править
последовательно друг за другом. Это был обычный политический компромисс. Недостатком такого
рода компромиссов было то, что они часто провоцировали конфликты между сыновьями шаньюя
(или их матерями) и его братьями. Смерть Хулугу 85 г. до н. э. как раз и привела к подобной
ссоре.
Следует заметить, что у шаньюя имелся младший брат, рожденный другой матерью, который был левым
старшим воеводой и очень славился среди достойнейших людей своего народа. Супруга шаньюя, опасаясь, что шаньюй
поставит на престол не их сына, а левого старшего воеводу, тайно велела убить последнего. Старший единоутробный брат
жертвы был возмущен этим актом вероломства и никогда больше не появлялся при дворе шаньюя. Будучи на смертном
одре, шаньюй сказал представителям знати: «Мой сын молод и не способен стать правителем народа, поэтому я назначаю
преемником моего младшего брата, правого лули-князя». Когда шаньюй умер, Вэй Люй и другие в сговоре с
царственной вдовой чжуаньцзюй яньчжи фальсифицировали указания умершего. Затем они возвели на престол ее сына,
16
левого лули-князя, под именем шаньюя Хуяньти .
15
16

ХШ 94А : 27b; Wylie. History. Vol. 3. P. 438.
ХШ 94A : 30b–31a; Wylie. History. Vol. 3. P. 442.

46

Правый лули-князь и левый мудрый князь были недовольны таким положением дел и
начали замышлять бегство в Китай. Когда об этом стало известно, они отказались от своего
намерения, но никогда больше не появлялись при дворе шаньюя. Несмотря на их недовольство,
было очень трудно спровоцировать междоусобную войну после того, как выборы шаньюя
состоялись. Отчасти это было связано с тем, что шаньюй имел настоящий двор с независимой
экономической и политической базой. Он был не просто харизматическим лидером
слабоцентрализованной конфедерации племен, но являлся жизненно важной, ключевой фигурой
во взаимоотношениях между Китаем и степью. Основные разногласия возникали вокруг
вопроса о том, кто будет шаньюем, а не о том, нужен ли он вообще.

Внешняя политика — связи с Хань
Существование государства, созданного кочевниками-скотоводами, требовало решения
совершенно иных проблем, нежели проблемы государства, основанного на интенсивном
земледелии. В земледельческом обществе власть правителя в конечном счете базировалась на
контроле над запасами зерна. Взимая ежегодные налоги, оседлое государство изымало часть
урожая зерновых, размещало его в резервных государственных житницах и использовало на
различные нужды. Расходы на хозяйственное содержание таких житниц были невелики, а риск
потери зерна в них сводился к минимуму.
Степной властитель находился в куда более неустойчивом положении, поскольку экономика
степи была основана на экстенсивном скотоводстве, связанном с постоянными перекочевками.
Богатство скотовода не могло быть эффективно сконцентрировано или складировано. Животные
должны были распределяться по пастбищам таким образом, чтобы им хватало необходимой воды
и травы, нуждались в постоянном уходе и в конце концов умирали. Даже если властитель
накапливал большое количество скота, его богатство оставалось уязвимым и могло за одну ночь
исчезнуть из-за болезни, снежного бурана или воровства17 . Поскольку скот не мог быть
конвертирован в более надежные и разнообразные виды продуктов, взимание ежегодных налогов
было делом бесполезным, и кочевой правитель был вынужден полагаться на нерегулярные поборы
для удовлетворения своих самых насущных нужд. Но даже эта его власть была ограничена
внутренне присущей любому кочевому государству «текучестью»: если поборы расценивались
как слишком тяжелые, кочевники могли покинуть своего вождя и забрать с собой скот 18 .
Эта внутренняя слабость заставляла властителей успешных кочевых государств создавать
более безопасную экономическую базу. Во Внутренней Азии это делалось за счет субсидирования
кочевого государства ресурсами, полученными за пределами степи. Правительство империи
сюнну организовывало кочевые племена в единую силу, которую шаньюй использовал для
получения торговых привилегий и товаров из Китая. Шаньюй обладал исключительным правом
внешних сношений и использовал свою власть для контроля за распределением китайских товаров
между различными племенами. В период войны шаньюй организовывал набеги, которые
обеспечивали добычу для его сподвижников и всего государства сюнну. В период мира шаньюй
выступал как единственный посредник между Китаем и степью, перераспределяя получаемые
товары и субсидии по всем ступеням государственной иерархии. Черпая ресурсы извне,
государство сюнну обретало стабильность, которой другим способом оно не могло достичь.
Установление официальных отношений между Хань и сюнну произошло после того, как
ханьский Гао-цзу бежал из ловушки, подстроенной кочевниками близ Пинчэна в 200 г. до н. э.
Император направил к шаньюю посланников для заключения мира и установления политики
хэцинь 19 в качестве основы взаимоотношений между двумя государствами.
Политика хэцинь включала в себя четыре основных пункта.
1. Китайцы производили фиксированное ежегодное субсидирование сюнну в виде поставок шелка,
вина, зерна и других продуктов питания.
2. Ханьский двор отдавал в жены шаньюю принцессу.
3. Сюнну и Хань признавались равноправными государствами.
4. Великая стена становилась официальной границей между двумя государствами.

Эти положения показывают, что договор был основан на стратегии умиротворения,
17

Lattimore. Inner Asian Frontiers of China. P. 325–340.
Smith. Mongol and nomadic taxation.
19
Т. е. «мира, основанного на родстве». — Примеч. науч. ред.
18

47

поскольку он был весьма выгоден для сюнну. Взамен предоставляемых выгод сюнну согласились
сохранять мир20 .
Шаньюй использовал этот договор и ханьские субсидии для укрепления своей собственной
позиции в степи. Теперь он мог распределять ханьские субсидии внутри политической элиты
империи и тем самым завоевывать ее поддержку. Помимо материальных преимуществ, договор
поднимал престиж шаньюя, так как ставил его в один ряд с императором Хань и давал ему в жены
ханьскую принцессу. С точки зрения степи, шаньюй получал дань от Китая. Однако какими бы
великодушными ни казались условия договора, сюнну не были ими удовлетворены и возобновили
пограничные набеги. Вслед за набегами они направили в Китай послов с предложениями о мире, в
которых требовали улучшения условий договора, включая увеличение размера и расширение
видов выплат, а также открытие пограничной торговли. Новый пункт о пограничной торговле был
включен в мирное соглашение, заключенное в период правления ханьского Вэнь-ди (179–157 гг.
до н. э.).
В ханьских источниках, посвященных установлению политики хэцинь, сюнну описываются
как ненасытные алчные варвары, не желающие соблюдать договорных обязательств. Однако при
более внимательном взгляде картина становится более сложной. При переговорах сюнну
преследовали две цели. Первая, и самая неотложная, заключалась в попытке заполучить прямые
субсидии, которые могли быть использованы для ублажения и вознаграждения политической
элиты империи. Как только Хань удовлетворяла это требование, сюнну переключались на вторую
цель и начинали требовать от Китая разрешить рядовым кочевникам торговлю на пограничных
рынках.
Последовательность требований сюнну являлась частью стратегии шаньюя по сохранению
своей власти в степи с помощью манипулирования Китаем. Для этого он должен был интегрировать
в состав империи покоренные племена, вознаграждать политические элиты и предоставлять
рядовым кочевникам преимущества, недоступные для них вне империи. Каждое требование или
атака сюнну задумывались для того, чтобы удовлетворить одну из этих потребностей.
Нападения сюнну на Китай обеспечивали добычей бесчисленное множество кочевников,
которые лишь недавно вошли в состав империи (в ходе завоевания или добровольно) и которых
еще предстояло завоевать политически. Сюнну позволяли всем воинам, которые захватили в плен
или убили врага, оставлять себе военные трофеи, и «поэтому, где бы они ни сражались, каждый
боролся за свою собственную добычу»21 . Нападения на Китай были прибыльными предприятиями,
которые сплачивали сюнну.
Шаньюй согласился прекратить набеги в обмен на субсидии из Китая. Однако объем и типы
субсидий лишь в малой степени могли влиять на основу потребительского хозяйства скотоводовсюнну. Даже в самые лучшие времена ежегодные ханьские субсидии (согласно договору хэцинь)
составляли менее 5000 ху зерна, 10 000 ши вина и 10 000 пи шелка22 . В то же время средняя
норма зерна, выделявшегося ханьской администрацией в качестве пайка взрослому мужчине,
служившему на границе, составляла 36 ху (примерно 720 литров)23 . Таким образом, зерно,
поставляемое Хань для сюнну, могло обеспечить всего-навсего 140 человек ежегодно. Даже если
считать, что сюнну в среднем потребляли зерна в пять раз меньше, чем китайцы, то все равно
получается, что им могли быть обеспечены максимум 700 человек. Из этих цифр становится
очевидным, что поставки продовольствия в степь были предназначены лишь для того, чтобы
шаньюй мог должным образом содержать свой двор, но не поддерживать массу рядовых
кочевников.
Основную ценность в ханьских поставках для шаньюя представляли дорогие предметы
роскоши, недоступные в степи. Ежегодные поставки вина в объеме 10 000 ши (около 200 000
литров) давали шаньюю возможность обильно угощать своих много пьющих сподвижников.
Поставки шелка, достигавшие 10 000 пи (92 400 метров), обеспечивали сюнну ханьским товаром,
весьма востребованным в степи и на западе, который шаньюй мог перераспределить между
вождями племен внутри империи или обменять на другие товары за ее пределами. Китайцы сами
использовали шелк в качестве валюты, и его образцы широко представлены в могилах,
обнаруженных в степи. Например, могильники, раскопанные в Ноин-Уле и относящиеся к
несколько более позднему периоду, демонстрируют все богатство китайских изделий из шелка24 .
20

Yü. Trade and Expansion in Han China. P. 41–42.
ШЦ 110 : 11a; Watson. Records. Vol. 2. P. 165.
22
ХШ 94A : 29b; Wylie. History. Vol. 3. P. 440. Перевод ханьской системы мер в современные единицы измерения
(ср.: Loewe. Records of the Han Administration. Vol. 1. P. 161): длина: 1 пи = 9.24 метра, объем: 1 ху или ши =
19.986 литра, вес: 1 цзинь = 244 грамма.
23
Loewe. Records of the Han Administration. Vol. 2. P. 65–75.
24
Rudenko. Die Kultur der Hsiung-nu.
21

48

Кроме шелка ханьский двор поставлял шаньюю золото, комплекты одежды и разные другие
ценные предметы. Эти дары и субсидии были теми экономическими выгодами, которые шаньюй
предлагал вождям племен и которые, наряду с угрозой военных санкций, сохраняли целостность
кочевой империи.
Прямые субсидии правительства Хань могли позволить шаньюю вознаграждать знать, но
их было недостаточно для удовлетворения нужд основной массы кочевников. Самым простым
способом обеспечить последних была организация набегов на Китай. Однако постоянные
нападения ставили под угрозу поставку предметов роскоши, которая была пунктом мирного
договора. Поэтому, как только шаньюй получал субсидии от Китая, он начинал настаивать на
пограничной торговле, в ходе которой кочевники могли бы обменивать продукты скотоводства
на продукты, производимые в Китае. Если шаньюй собирался сохранять мир с Китаем, торговля
на границе была необходима. Скотоводческая экономика производила массу излишков, которые
можно было легко обменять на продукты, производимые в Китае, если правительство Хань снимало
запрет на торговлю с кочевниками.
Необходимо было заставить ханьский двор разрешить кочевникам торговлю на границе,
несмотря на то, что Китай выступал против этого по политическим соображениям. Хотя сюнну
и представляли собой естественный рынок для сбыта излишков зерна и ремесленных товаров из
северных регионов, такая торговля могла породить у населения пренебрежение интересами
ханьского двора и Китая в целом. Ханьский двор пытался привязать пограничные регионы к
центру, даже если это создавало трудности для местного населения. Его политика заключалась в
том, чтобы максимально отгородить степь от Китая; Великая стена должна была стать
барьером для любого контакта со степью. Шаньюй был вынужден преодолевать эти
изоляционистские тенденции, вымогая права на торговлю таким же образом, каким он вымогал
субсидии, т. е. нападая или угрожая напасть на Китай. Таким образом преследовалась двойная
цель. Добыча от набегов поддерживала кочевников-сюнну до тех пор, пока Китай наконец не
соглашался на их требования и не открывал пограничную торговлю. Однажды возникнув, эти
рынки быстро становились важными центрами торговли, куда стекались сюнну, меняя продукты
животноводства на товары империи Хань. По ханьским законам, торговать на этих рынках можно
было лишь товарами, не имевшими военного значения для сюнну. Несмотря на то что наказанием
за нарушение данного предписания являлась смертная казнь, рынки на границах являлись и базами
контрабандистов, снабжавших сюнну запрещенными товарами, например железом25 .
Открытие регулярной торговли с Китаем укрепило положение шаньюя. Он мог поддерживать
свою экономическую базу без необходимости вступления в непрерывную войну с Китаем. Роль
шаньюя как посредника в торговых взаимоотношениях между ханьским двором и степью стала
такой же важной, как его положение верховного главнокомандующего сюнну. В целом отношения
между Китаем и кочевниками стали более стабильными. Ко времени правления ханьского Цзинди (156–141 гг. до н. э.) северная граница стала мирной, пограничные поселения подвергались
лишь небольшим набегам, а старые сражения были забыты. «Все сюнну, начиная с шаньюя,
дружелюбно относились к Хань и общались [с ханьцами] у Великой стены»26 . Такое положение
сохранялось до 133 г. до н. э., когда, в надежде нанести сюнну военное поражение, ханьский двор
неожиданно отказался от политики хэцинь, снарядил войска для внезапной атаки на кочевников и
начал пограничную войну, затянувшуюся более чем на полвека.
Другим экономическим ресурсом была продукция китайских земледельцев и ремесленников,
захваченных во время нападений сюнну и угнанных в степь. Об этих китайских пленниках и их
потомках известно немного. Однако есть свидетельства, что скотоводы сюнну имели в своем
распоряжении очень большие запасы зерна, возможно, выращенного захваченными в плен
земледельцами. Например, в 119 г. до н. э., когда ханьские войска захватили Монголию и
опустошили столицу шаньюя, китайский генерал Вэй Цин и его 50 000 воинов питались за счет
захваченного у сюнну зерна, остатки которого они сожгли перед возвращением на юг27 . Позднее,
во время правления Хуяньти (85–68 гг. до н. э.), китаец-перебежчик предложил сюнну
обезопасить имеющиеся у них запасы зерна, построив зернохранилища и ряд крепостей, в
которых проживали бы пленники из Китая. Однако вскоре после начала осуществления этого
проекта сюнну решили прекратить строительство, поскольку, будучи кочевниками, они не хотели
жертвовать своей мобильностью28 . Кроме зерна, произведенного в Монголии и купленного на
рынках вдоль китайской границы, сюнну имели его альтернативные источники в Южной Сибири и
Восточном Туркестане. Возможно поэтому после серии войн с Китаем они в 105 г. до н. э.
25

Yü. Trade and Expansion. P. 101, 117–122
ШЦ 110 : 21a; Watson. Records. Vol. 2. P. 176.
27
ХШ 96B : 5b; Hulsewé. China and Central Asia. P. 73.
28
Gryaznov. The Ancient Civilization of Southern Siberia. P. 199–219.
26

49

перенесли свою столицу дальше на запад, чтобы лучше использовать ресурсы второстепенных
по значимости регионов империи.
Китай был наиболее важным источником субсидий и крупнейшим торговым партнером
сюнну, но они использовали также и ресурсы других областей. Оазисные государства Туркестана,
особенно на севере, не были защищены от их набегов. Эти небольшие государства не имели достаточно сил для того, чтобы противостоять требованиям сюнну. Поставляя продукты сельского
хозяйства и ремесленные товары, они оставались важной частью сюннуской империи вплоть до
первой междоусобной войны (примерно 60 г. до н. э.), а потом попали под власть Хань. Сюнну
не управляли этими землями непосредственно, но полагались на своих представителей,
собиравших налоги с местных правителей. Такая практика наиболее соответствовала кочевому
образу жизни.
Государства Западного края большей частью [имеют население], которое живет на земле оседло, имеет
города, окруженные стенами, обработанные поля и одомашненных животных. Их обычаи отличаются от обычаев
сюнну и усуней. Прежде они подчинялись сюнну; на западном краю державы сюнну жичжу-князь ввел должность
командующего Дун-бу (корпусом невольников) с предписанием — руководить Западным краем. Он постоянно
находился в районах Янь[-цай], Вэй-сюй и Вэй-ли и получал доход и все необходимое путем взыскания налогов с
29
различных государств .

Вдоль северной границы своей державы сюнну контролировали ряд плодородных
регионов в Сибири. Сведения, полученные косвенным путем в ходе археологических раскопок,
указывают на то, что многие области, первоначально страдавшие от набегов кочевников и
обезлюдевшие, затем были восстановлены и процветали под контролем империй, подобных
сюннуской и усуньской, которые могли защитить их в обмен на возможность торговать и
собирать налоги. Например, в долине реки Оби захоронения, относящиеся к карасукской
культуре бронзового века (XIII–VIII вв. до н. э.), содержат богатый погребальный инвентарь, в
который никогда не входило оружие. Однако начальный этап последующей, большереченской,
культуры (VII–VI вв. до н. э.) уже демонстрирует признаки упадка, что связано с появлением
кочевников на соседнем Алтае. Погребальный инвентарь стал беднее, чем в предшествующие
периоды (как количественно, так и качественно); половина обнаруженных могил содержит
оружие. Раскопки показали также, что поселения, по-видимому, были внезапно покинуты их
жителями. Примерно за два столетия до нашей эры ситуация начала улучшаться. Захоронения
стали содержать более искусно сделанный погребальный инвентарь, останки принесенных в
жертву коней и железное оружие. Советский археолог М. П. Грязнов связал это изменение с
нормализацией отношений между местным оседлым населением и его соседями-кочевниками.
В Минусинской котловине, знаменитой своими бронзовыми изделиями, захоронения эпохи
сюнну также отличаются более крупными размерами и богатым внутренним убранством 30 .

Стратегия внешней границы
Своим продолжительным существованием государство сюнну было обязано эффективному
взаимодействию с Китаем, осуществлявшемуся как военными, так и мирными средствами.
Численность кочевников была сравнительно небольшой и составляла, возможно, около миллиона,
и тем не менее им удавалось противостоять государству Хань, в подчинении у которого
находилось 54 миллиона человек31 . Поэтому кочевники должны были быть организованы таким
образом, чтобы заставить ханьский двор учитывать свои интересы. Шаньюй должен был влиять на
принятие решений на самом высоком уровне ханьского правительства, поскольку политика на
границах определялась двором, а не пограничными губернаторами или местными чиновниками.
В этих целях сюнну разработали грабительскую политику вымогательства, нацеленную на то,
чтобы запугать ханьский двор своим могуществом. Их стратегия «внешней границы» в полной
мере использовала способность кочевников неожиданно проникать в глубь территории Китая, а
затем отходить, не давая ханьским силам времени для нанесения ответного удара. Эта политика
состояла из трех основных элементов: 1) жестокого нападения (для устрашения ханьского
двора), 2) чередования войны и мира (для увеличения размера субсидий и расширения торговых
привилегий, гарантируемых Китаем) и 3) сознательного отказа от оккупации китайской
29

ШЦ 111 : 12b–13a; Watson. Records. Vol. 2. P. 207.
ХШ 94A : 31b–32a; Parker. The Turko-Scythian Tribes. Vol. 20. P. 118–119.
31
Loewe. The Campaigns of Han Wu-ti. P. 80–81. Китайцы полагали численность населения сюнну меньшей, чем
численность населения одной провинции или даже одного большого округа государства Хань. Ср.: ХШ 48 : 13b,
ШЦ 110 : 16a.
30

50

территории даже после больших побед.
Сюнну использовали жестокие нападения или их угрозу в качестве инструмента при
переговорах с двором Хань. Эти набеги, задуманные с целью разрушения, имели политическую
цель. Ханьский двор опасался, что разорение северных пограничных областей может привести к
распаду империи. Беспричинная жестокость и ужасающие сообщения с границы способствовали
усилению таких страхов. Чем сильнее были разрушения, тем больше было их воздействие на
ханьский двор. Даже маленькая группа кочевников могла нанести большой ущерб, если была
хорошо организована. Сюнну использовали террор вдоль границы в качестве средства получения
уступок со стороны Китая. Сюнну не беспокоились о последствиях своих нападений на местах или
установлении хороших взаимоотношений с земледельцами или чиновниками на границе. Они
грабили провинции в расчете на то, что центральное ханьское правительство восстановит и
обустроит эти районы таким образом, что их можно будет ограбить снова. Сюнну не были
жестокими по своей природе, но они культивировали жестокость как тактику отношений с
китайцами. Ханьский двор не мог игнорировать требования сюнну и был вынужден обращаться с
шаньюем как с властителем, равным императору Хань. Подобный статус не предоставлялся ни
одному другому иноземному правителю.
Сюнну чередовали периоды войны с периодами мира для получения все больших уступок со
стороны Китая. За грабительскими нападениями следовало направление послов от шаньюя, которые
всегда высказывали предположение, что имеющиеся проблемы могут быть решены с помощью
заключения нового договора. Каждый раз, нарушая договор, шаньюй выдвигал требования новых
субсидий и дополнительных торговых привилегий в обмен на обещание мира. Продолжительность
мира в известной степени определялась содержанием нового договора. Первоначальные договоры,
обеспечивавшие субсидии, но не торговлю, соблюдались только несколько лет. После того как они
дополнялись торговыми соглашениями, периоды мира стали гораздо более продолжительными.
Однако даже за самыми мирными взаимоотношениями таилась скрытая угроза того, что сюнну
могут напасть на империю Хань, если их требования не будут удовлетворены, и осознание того, что
никакой мирный договор не может постоянно сдерживать их. Это положение оставалось верным даже
тогда, когда китайцы своими атаками позднее принудили сюнну к обороне. Последние продолжали
требовать больших, а не меньших привилегий в качестве условия прекращения войны, поскольку
они знали, что ведение военных действий было гораздо более дорогим и разорительным делом для
правительства Хань, чем для кочевников. Ханьский двор расценивал эту усиливающуюся
враждебность и требования заключения мирных договоров как верх нахальства «варваров» и
свидетельство их неисправимой жадности. Как заметил один из чиновников Хань, «теперь сюнну, с
одной стороны, высокомерны и наглы, а с другой стороны, они захватывают и грабят нас, что
должно быть расценено как акт крайнего к нам неуважения. Ущерб же, который они наносят
империи, в высшей степени безграничен. И все же Хань каждый год снабжает их деньгами,
шелковой ватой и тканями» 32 .
В защиту кочевников высказывалось мнение, что обычно они были мирными и нападали на
Китай, только когда им отказывали в торговле. Однако ни одна из этих интерпретаций полностью
не объясняет политику сюнну. Чередование войны и мира рассчитывалось таким образом, чтобы
постоянно напоминать правительству Хань о том, что мирные договоры обходятся дешевле и
менее разорительны, чем пограничные войны. Даже за самыми мирными отношениями
крылась угроза насилия, что совершенно ясно выразил китайский советник Чжунхан Юэ,
который перебежал к сюнну. Когда посланники Хань предъявили жалобы на слишком
большой размер субсидий и подарков, получаемых сюнну, он отклонил их, говоря:
Просто убедитесь, чтобы шелк и зерно, которые вы приносите сюнну, были в достаточном количестве и непременно
лучшего качества, и все. Какой толк в разговорах? Если товары, которые вы доставили, будут в достатке и хорошего качества, то
все в порядке. Но, если имеется какая-либо недостача или качество будет скверным, тогда, когда придет время осеннего урожая, мы
33
возьмем наших коней и вытопчем все ваши посевы!

Сюнну эксплуатировали Китай на расстоянии и избегали захвата китайских
сельскохозяйственных земель. Не будучи в силах противостоять большим китайским армиям,
они взяли за правило отступать до того, как их атакуют: «Если сражение идет для них
успешно, они будут наступать, а если нет, отступают, поскольку не считают позорным
бежать. Они заботятся только о собственном преимуществе и ничего не знают о пристойности и справедливости» 34 . Когда ханьский У-ди предпринял длительное наступление
32

ХШ 48 : 12b; Yü. Trade and Expansion. P. 11.
ШЦ 110 : 17b; Watson. Records. Vol. 2. P. 172.
34
ШЦ 110 : 2a; Watson. Records. Vol. 2. P. 155.
33

51

на сюнну, они отступили через пустыню Гоби, чтобы сделать трудным и дорогостоящим
преследование их войсками Хань. Во времена своего могущества сюнну проникали глубоко
внутрь Китая, однажды дойдя даже до окрестностей ханьской столицы Чанъань, но никогда
не оккупировали китайские земли, которые им в дальнейшем пришлось бы защищать. Хотя
сюнну и представляли наиболее опасную внешнюю угрозу для династии Ранняя Хань, ни в
одном из многочисленных дебатов по этому поводу при дворе не высказывалось опасений
насчет того, что сюнну могут попытаться завоевать Китай. Сюнну осуществляли осторожную
политику, удерживаясь от слишком близкого контакта с Китаем. Таким способом они могли
эксплуатировать его, не обнаруживая недостатка в своей численности и не утрачивая
мобильности.

Реакция Китая
На протяжении периода Ранней Хань все попытки Китая уничтожить сюнну не имели
успеха. Неудачи ханьского двора в этом деле вызывали раздражение, поскольку сюнну
считались грубыми варварами, которых можно превзойти в дипломатии или победить,
используя большую военную мощь Китая. Однако сюннуское государство было хорошо
приспособлено для противодействия давлению со стороны Китая. Оно было готово
противодействовать и даже извлекать выгоду из стратегии Хань, направленной на его
уничтожение.
Первоначально правительство Хань рассматривало политику субсидий хэцинь и
умиротворения сюнну как способ избежать дорогостоящих потерь на северной границе. Оно
также надеялось, что подарки и субсидии могут быть использованы как экономическое
орудие — для ослабления, а в конечном итоге и для уничтожения сюнну. Подобная
стратегия получила название «пяти искушений».
1.
2.
3.
4.

Изысканные одежды и повозки для развращения их глаз.
Прекрасная пища для развращения их ртов.
Музыка для развращения их ушей.
Величественные здания, зернохранилища и рабы для развращения их вкусов.
5. Подарки и милости для отступников 35 .

Стратегия «пяти искушений» также обладала способностью ослабить сюнну, сделав
их зависимыми от Китая. Чжунхан Юэ предупреждал сюнну об этой опасности:
Все население сюнну по численности не сравнится с численностью населения одной провинции империи
Хань. Сюнну сильны своими отличиями в одежде и пище, поэтому они ни в чем не зависят от Хань. Сейчас
шаньюй обрел пристрастие к китайским вещам и пытается изменить обычаи сюнну. Таким образом, хотя Хань
посылает сюда не более чем 1/5 своих товаров, она в конце концов достигнет победы над всем народом сюнну.
Получая ханьские шелковые наряды, наденьте их и попытайтесь проскакать на своих конях через колючий
кустарник! В момент ваши халаты и штаны будут разорваны в клочья, и каждый увидит, что шелковые одежды
несравнимы по пригодности и качеству с войлочной и кожаной одеждой. Таким же образом, получая ханьские
съестные продукты, выбрасывайте их, чтобы люди могли видеть, что они не так полезны или вкусны, как молоко и
36
кумыс!

Хотя в теории казалось, что стратегия «пяти искушений» несет угрозу сюнну, она
потерпела крах, поскольку основа существования последних никогда не подвергалась риску.
Хотя торговля и была чрезвычайно важна для рядовых кочевников, которые могли обменять
излишки продуктов скотоводства на товары, произведенные в империи Хань, такие как ткань
и металл, или продукты питания, — например, зерно и вино, их выживание не зависело от этой
торговли. В действительности из товаров, поставляемых ханьским двором, наибольшим спросом
пользовались предметы роскоши, которые затем распределялись шаньюем среди знати. Для
сюнну ханьские подарки, субсидии и торговля, а также награбленная добыча представляли
основной источник богатства, ведь, как заметил О. Лэттимор, «чистый кочевник — бедный
кочевник»37 . Таким образом, шаньюй тщательно охранял свои исключительные права на сношения с
Китаем от имени всех степных племен, оберегая тем самым собственную политическую власть.
Хотя племенные вожди могли дезертировать в Китай, а ханьские изменники могли переходить к
35

Yü. Trade and Expansion. P. 36–37.
ШЦ 110 : 16a; Watson. Records. Vol. 2. P. 170.
37
Lattimore. Inner Asian Frontiers. P. 522.
36

52

сюнну, ни одному местному вождю сюнну, пока он оставался подданным империи, не разрешалось
вести внешние переговоры от своего имени. Пограничные отношения никогда не поддерживались
на местном уровне, а только через посланников шаньюя к ханьскому двору и обратно.
Правительству Хань иногда удавалось переманивать в Китай большие группы кочевников с
помощью щедрых подарков и титулов, но, вследствие централизованной структуры сюннуского
государства, оно не могло заключать союзы с вождями сюнну на местах и обходить
центральную власть в лице шаньюя.
В 133 г. до н. э. ханьский У-ди попытался раз и навсегда решить проблему сюнну,
отказавшись от политики хэцинь и начав агрессивные военные действия. Радикальное изменение
внешней политики Хань во времена У-ди было реакцией на давно существовавшее недовольство
договорами хэцинь, а также следствием активной политической философии, доминировавшей в то
время среди министров двора.
Идеологи двора длительное время утверждали, что договоры хэцинь вынуждают Китай
платить дань сюнну и уравнивают статус шаньюя со статусом ханьского императора, а само
государство сюнну — с китайской империей. Эти два момента противоречили самой сущности
китаецентричного мирового порядка, при котором все человеческие отношения рассматривались
как взаимосвязанные части в иерархии порядка морального. В частности, император, как
правитель всего поднебесного мира, не мог иметь равного себе правителя. В теории
международные отношения надлежало иметь только с теми государствами и правителями, которые
официально разделяли такие взгляды в своей внешней политике. Официальное признание
китаецентричного мирового порядка было очень существенным, поскольку министры ханьского
двора считали, что символический порядок во Вселенной был необходимой предпосылкой и
отражением бренного земного порядка. По их мнению, нарушение необходимого символического
порядка — будь то в форме предзнаменований, стихийных бедствий или в регулируемых
аспектах человеческого поведения — имело прямые политические последствия. Они остро
чувствовали угрозы этому символическому порядку.
Наиболее явным и оскорбительным нарушением китаецентричного мирового порядка было
то, что сюнну требовали и добились равного с Китаем статуса. Первоначально простодушные
сюнну не осознавали, что подобное официальное признание их силы создавало огромные
трудности для ханьского двора. До тех пор пока перебежчик из Китая Чжунхан Юэ не объяснил
сюнну ситуацию, они воспринимали такое положение как само собой разумеющееся. Однако с
помощью Чжунхан Юэ сюнну начали дразнить двор Хань, в изощренной манере манипулируя
китайскими символами могущества и власти. Такова была форма мести ханьскому двору одного из
его бывших чиновников.
Письма Хань, адресованные шаньюю, были всегда написаны на деревянных дощечках длиной один фут и
один дюйм и начинались словами: «Император почтительно спрашивает о здоровье великого шаньюя сюнну. Мы
посылаем Вам следующие предметы, и т. д. и т. п.». Чжунхан Юэ, однако, научил шаньюя использовать для
ответа таблички длиной один фут и два дюйма, украшенные широкими, большими и длинными печатями, и писать
ответ в следующей экстравагантной манере: «Великий шаньюй сюнну, Небом и Землей рожденный, Солнцем и
Луной поставленный, почтительно спрашивает о здоровье императора Хань. Мы посылаем Вам следующие
38
предметы, и т. д. и т. п.» .

Эти письма вызвали ярость Цзя И — чиновника при дворе ханьского Вэнь-ди (правил в
179–157 гг. до н. э.). Он уже давно выступал против политики хэцинь, утверждая, что она
находится в прямом противоречии c фундаментальными конфуцианскими принципами.
Положение империи может быть описано примерно как положение человека, подвешенного вверх ногами.
Сын Неба находится во главе империи. Почему? Потому что он должен находиться на вершине. Варвары находятся у
ног империи. Почему? Потому что они должны находиться внизу… Командовать варварами — это право, данное
императору, находящемуся на вершине, а отдавать дань Сыну Неба — это ритуал, который должен исполняться
вассалами, находящимися внизу. Теперь же ноги подняты наверх, а голова опущена вниз. Подвешивание вверх
39
ногами — это что-то недоступное пониманию .

Тогда Цзя И выдвинул предложение — собрать войска для атаки на сюнну, чтобы заставить
их знать свое место. Это предложение было оставлено без внимания из-за страха перед
кочевниками.
При высказывании этого и других критических замечаний по поводу политики хэцинь в
центре дебатов находился скорее символический порядок, чем практические соображения.
38
39

ШЦ 110 : 16a–16b; Watson. Records. Vol. 2. P. 170–171.
ХШ 48 : 12b–13a; Yü. Trade and Expansion. P. 11.

53

Первоначально подобная критика не оказывала большого влияния. Ханьский Гао-цзу, начавший
проведение политики хэцинь, не придавал особого значения символическому порядку. У него
было достаточно проблем с установлением реального порядка после гражданской войны,
которая последовала за падением династии Цинь и провозглашением династии Хань. Будучи
поначалу неудачником в этой войне, он достиг успеха — отчасти благодаря своей склонности к
выгодным, но непристойным сделкам. После того как его однажды чуть не поймал Маодунь, он
с большим уважением относился к силе сюнну. Подарки, брачные союзы и дипломатическое
признание сюннуской державы в качестве равного государства были самыми простыми
способами умиротворения кочевников в то время, пока династия Хань укрепляла свои позиции в
Китае. Гао-цзу даже был готов послать собственную дочь в жены Маодуню, пока ему не воспротивилась возмущенная императрица Люй. Впрочем, пересуды о непристойном характере подобной
политики мало могли повлиять на человека, чье отношение к конфуцианским философам во время
гражданской войны было хорошо известно: он мочился в их традиционные головные уборы
всякий раз, когда они появлялись перед ним с предложениями 40 .
Политика хэцинь продолжалась во времена правления императрицы Люй и императоров
Вэнь-ди и Цзин-ди, несмотря на периодические нападения и оскорбления со стороны сюнну. К
этому времени относится и грубое предложение замужества императрице Люй от Маодуня, разозлившее ее до такой степени, что она готова была начать войну, — однако министры двора
напомнили ей, что ханьские войска безуспешно боролись с сюнну во времена правления ее
мужа, и послали Маодуню любезный отказ. Терпимость к требованиям сюнну находилась в соответствии с доминировавшей тогда в империи Хань политикой невмешательства во внутреннюю
экономическую жизнь страны, при которой правительственные поборы с китайского населения
должны были быть сведены к минимуму. Император Вэнь-ди особенно славился отсутствием
расточительства и скромным образом жизни. Несмотря на непристойную форму и другие
трудности, политика хэцинь выполняла свою основную роль в устранении постоянного
военного противостояния на границе, которое стало бы тяжелым бременем для казны Хань.
Ко времени правления императора У-ди (140–87 гг. до н. э.) Китай давно оправился от
разрушений периода гражданской войны, в ходе которой была основана династия Хань.
Договоры с сюнну снова превратились в политическую проблему и были подвергнуты критике как
неподходящие для великой державы. В ходе острых дебатов чиновники, сторонники давнего
предложения Цзя И, утверждали, что пришло время освободиться от сюннуской угрозы раз и навсегда.
Защитники системы хэцинь отвечали, что такая война будет чрезвычайно дорогостоящей и в конце
концов мало к чему приведет, поскольку Хань не сможет оккупировать степь и полностью изгнать
сюнну. Вначале защитники старой политики победили, но в 133 г. до н. э. ханьский У-ди
присоединился к партии войны. На протяжении последующих 40 лет его правления Китай
предпринимал огромные усилия с целью уничтожения сюнну41 .
Стратегия империи Хань в ее войнах с сюнну реализовывалась в четырех основных
направлениях. Во-первых, граница Хань переносилась к границам старой династии Цинь, а в
некоторых местах — и дальше нее. Граница на всем протяжении охранялась рекрутами, часто
каторжанами, дислоцированными на территории крепостей. Считалось, что эти воины будут
находиться на частичном самообеспечении за счет продукции созданных ими земледельческих
колоний. Во-вторых, ханьский двор пытался заключить союз с соседями кочевников сюнну —
усунями и юэчжами. Юэчжи обосновались в области Окса (Амударьи) и не желали продолжения
войн с сюнну. Они отвергли союз с Китаем. Усуни готовы были заключить союз, скрепленный
свадьбой Гуньмо и ханьской принцессы, но не хотели связывать себя излишними
обязательствами. Время от времени они помогали Китаю, нападая на сюнну с запада. Втретьих, войска Хань должны были продвинуться в бассейн реки Тарим и захватили
расположенные там города-государства. Тем самым они попытались «отсечь правую руку
сюнну», прервав их связи с кочевниками-цянами на окраинах Тибета и перерезав канал поступления доходов из городов-государств Восточного Туркестана42 . Наконец, большие карательные
экспедиции ханьцев должны были уничтожить сюнну в самой степи.
Ханьские стратеги недооценили живучесть конфедерации сюнну и трудность
достижения победы в степи. Китайцы смогли захватить и оккупировать лишь окраинные
земли, расположенные вдоль линии границы. Они были не способны ни оккупировать всю степь,
ни ввести там сельскохозяйственную экономику, подобную той, которую ввели в захваченных
40

Ср.: ШЦ 97 : 1b; Watson. Records. Vol. 1. P. 270.
Лоу (Loewe) в работе, посвященной военным кампаниям ханьского У-ди (Campaigns), дает детальное описание
и анализ этих войн на основании данных Хань-шу. Его исследование завершается кратким резюме, в котором
особенно интересно приложение A — «Список основных военных событий (138–90 гг. до н. э.)».
42
ХШ 61 : 4b; Hulsewé. China in Central Asia. P. 217.
41

54

районах на юге и западе. Действительно, даже военные действия в степи были весьма накладным
предприятием, требующим наличия больших обозов для снабжения ханьских войск, поскольку
сюнну не имели сельскохозяйственных угодий и богатых городов, которые можно было
захватить. Вне зависимости от количества одержанных побед ханьские войска должны были в
конце концов уйти из земель сюнну и оставить степь в руках кочевников.
Сюнну тем временем пересмотрели свою стратегию внешней границы, чтобы сделать ее
соответствующей новой агрессивной политике Китая. Как и прежде, эта стратегия основывалась
на непревзойденной способности кочевников к быстрому передвижению и неспособности ханьских
войск оставаться в степи дольше, чем несколько месяцев (пока не кончатся припасы).
Враждебные действия начались с того момента, когда ханьские войска устроили ловушку для
сюнну на рынке пограничного города Маи. Шаньюй прибыл в этот район со своей армией, но
обеспокоился, когда заметил в полях скот, пасущийся без пастухов. Заподозрив что-то неладное,
он вовремя раскрыл планы китайцев, и сюнну ретировались без ущерба. Затем сюнну напали на
границу, заставив ханьский двор направить основные военные усилия на обеспечение живой
силой и припасами протяженных пограничных укреплений. Однако эти укрепления, которые
были чрезвычайно важны для обороны Китая, никоим образом не способствовали разгрому
сюнну. В войне с Китаем последние имели преимущество — выбор направления удара.
Располагаясь в глубине степи, они заставляли Хань вкладывать много средств в защиту границы
по всей ее длине, в то время как сами могли концентрировать силы для атаки на слабейшем участке
границы. Китайцы вполне успешно обороняли стационарные укрепления, но им было трудно
одновременно укреплять границу личным составом и посылать экспедиционные войска в степь.
Основная тяжесть обеспечения защитных сооружений ложилась на плечи пограничного населения,
которое также принимало на себя сокрушительные удары кочевников. Ханьский двор был
обеспокоен тем, что жители пограничных областей, которые всегда считались политически
неблагонадежными, могут перейти на сторону сюнну.
Когда на сюнну стали оказывать военное давление, шаньюй перевел своих людей и ставку
подальше от пограничного района, на новые земли в Северной Монголии. Для того чтобы
настигнуть сюнну на другой стороне пустыни Гоби, ханьским экспедиционным войскам
необходимо было углубиться в степь на сотни миль. Сюнну, как правило, имели подробные
сведения о передвижениях ханьских войск и, попросту уходя с пути их следования, часто избегали
сражений. Племена, которым угрожало вторжение, могли временно переместиться на территории,
обычно занимаемые соседями, без какого-либо сопротивления со стороны последних, так как и те и
другие были составными частями единой империи. Многие ханьские армии никогда не видели
своего противника. Другие выбивались из сил, преследуя сюнну только для того, чтобы быть
атакованными и уничтоженными при попытке возвращения в Китай. Тактика уклонения от
сражений путем постоянного отступления была частью старой стратегии кочевников,
направленной на то, чтобы дать противнику нанести поражение самому себе. Подобно тому как
они отказывались захватывать китайские земли, которые в дальнейшем пришлось бы оборонять от
превосходящих ханьских армий, сюнну и в степи точно так же старались избегать сражений до тех
пор, пока их шансы на победу не становились предпочтительнее. Не имея городов и деревень,
которые надо было защищать, кочевники ограничивались тем, что выжидали, когда тяготы пути и
неблагоприятные условия приведут ханьские армии к поражению. Крупные победы над
кочевниками могли бы быть достигнуты только если бы ханьские армии переняли у сюнну военную
тактику с использованием быстрой кавалерии и внезапных атак. Но ханьские войска и генералы в
большинстве своем не были знакомы с этой тактикой и чувствовали себя в степи неуверенно. Те
же из них, которые умели воевать в степи, в основном были выходцами из пограничных районов
и часто, к неудовольствию ханьского двора, сражались на стороне сюнну, которым сдавались в
плен, чтобы избежать смертной казни за поражение, предусмотренной военными законами Хань.
Сюнну продолжали тактику чередования жестоких набегов и предложений о мире. Они, повидимому, были осведомлены о том, что продолжение военных действий давалось ханьскому
правительству с бóльшим трудом, чем кочевникам. В мирных предложениях сюнну всегда
требовали возобновления политики хэцинь, настаивая на увеличении количества подарков по
сравнению с довоенным периодом. Несмотря на потерю субсидий, шаньюй в степи оставался в
безопасности. Во время мира он поддерживал свою власть, добиваясь у Китая привилегий для
кочевников, а во время войны становился главнокомандующим степных армий и координировал
организованную защиту от ханьских атак. Совместная оборона сплачивала племена под его властью.
А в Китае продолжавшаяся война против сюнну истощала казну, нарушала нормальную работу
правительства и приводила народ к обнищанию. Даже когда шаньюй не мог вымогать субсидии,
непосредственно разрушая своими набегами китайскую границу, он использовал косвенный ущерб,
который война с сюнну наносила правительству и экономике Китая. С помощью этого он про55

должал оказывать давление на ханьский двор, требуя возобновления торговли и поступления
необходимых даров.
Анализ основных военных кампаний Хань и их стоимости показывает, какой огромной
тяжестью они ложились на Китай. Потребовалось 10 лет, прежде чем ханьский двор смог заявить о
первой значительной победе над сюнну. Прямые атаки впервые увенчались победой в Ордосе в 124
г. до н. э. В 121 г. до н. э. сдался князь Хунье c 40 000 своих людей. В 119 г. до н. э. военная
экспедиция в Северную Монголию нанесла крупное поражение сюнну. Эти потери вынудили
сюнну отказаться от активных действий примерно на десятилетие, но в 110 г. до н. э. ханьские войска
начали покидать свои наиболее глубоко продвинутые на север рубежи. На западе экспансия Хань
продолжалась и после этой даты. После первой неудачной попытки ханьский генерал Ли Гуан-ли
в 102 г. до н. э. все же захватил Даюань43 , установив ханьский контроль над большей частью
Восточного Туркестана. Три года спустя, когда этот выдающийся военачальник начал
сражаться с сюнну, он потерял от 60 до 70 % своего войска во время одного из походов. В 90 г.
до н. э. Ли Гуан-ли попал в плен к сюнну, когда предпринимал против них очередную неудачную
экспедицию. Таким образом, после первоначальной серии побед над сюнну империя Хань
потерпела крупные неудачи, которые заставили ее в конце правления У-ди перейти к
оборонительной тактике.
Победы, так же как и поражения, очень дорого стоили Хань. Кампании 125–124 гг. до н. э., в
которых, по официальным сообщениям, были захвачены в плен 19 000 сюнну и угнан миллион
овец, обошлись правительству в 200 000 цзиней золота, которое было роздано в качестве награды
генералам и солдатам, и в 100 000 потерянных лошадей. Сдача в плен князя Хунье обошлась в 10
миллиардов монет, пошедших на оплату подарков и продуктов питания для князя-перебежчика
и его людей. (Один цзинь золота равнялся 224 граммам и официально оценивался в 10 000 монет.)
Великая победа китайских войск в 119 г. до н. э. стоила Хань 10 000 жизней, 100 000 лошадей и
500 000 цзиней золота на награды. Эти цифры не включают в себя огромной стоимости снабжения
полевой армии провиантом. Ли Гуан-ли потерял 80 % своих людей во время первой
неудавшейся атаки на Даюань в 104 г. до н. э. главным образом из-за неправильной организации
снабжения. Во время второй, успешной, попытки только 30 000 из имевшихся первоначально
180 000 воинов сумели достичь Даюани 44 .
Для того чтобы понять, что значат эти цифры с точки зрения ханьской финансовой
системы, следует учесть, что, согласно имеющимся подсчетам, ежегодные доходы государственной
администрации составляли 10 миллиардов монет, а императорской казны — 8,3 миллиарда монет45 .
Только деньги на разного рода премии и поощрения для участников кампании 119 г. до н. э.
поглотили половину ежегодных поступлений в казну. Десять миллиардов монет,
использованных для обеспечения капитуляции князя Хунье, заставили императорский двор и
служащих радикально урезать свои расходы. Эти цифры приводит в описании побед дворцовый
историк Сыма Цянь, который был против политики войны. Они показывают, что У-ди не без
основания был позднее подвергнут критике за то, что обанкротил Китай в погоне за славой.
Потеря большого количества лошадей в каждой кампании и необходимость огромных расходов
на снабжение войск также означали, что ханьский двор был не в состоянии развивать свои успехи.
Сюнну, таким образом, всегда имели время восстановить силы перед следующей атакой Хань. Даже
защищаясь, они наносили ущерб ханьской экономике, заставляя китайцев изыскивать все новые и
новые источники доходов для оплаты непрекращающихся войн.
С самого начала политика войны разделила ханьский двор. Воинственно настроенные
министры полагали агрессивные действия необходимыми, чтобы поставить сюнну на место в
соответствии с китаецентричным мировым порядком, основанным на конфуцианских моральных
принципах. Осуществление этой политики, однако, требовало наращивания вооруженных сил,
централизации экономики путем установления государственных монополий, введения тяжелых
налогов и повсеместного призыва на военную службу, т. е. действий, являвшихся отличительными признаками агрессивной философии легистов, которой руководствовалась исчезнувшая
династия Цинь 46 .
Критики, составлявшие дворцовые доклады, часто подчеркивали схожесть между
политикой ханьского У-ди и политикой ненавистной Цинь. Влиятельный министр двора Чжуфу
Янь представил пространный доклад, в котором, помимо прочего, отмечал:
Не только наше поколение находит, что сюнну трудно завоевать и управлять ими. Они сделали своим
занятием воровство и грабеж, и это, по-видимому, их природные свойства. Со времен императора Шуня и
43

Даюань, или Давань — Фергана. — Примеч. науч. ред.
Loewe. Campaigns. P. 96–101.
45
Yü. Trade and Expansion. P. 61–64.
46
Ср.: Yang. Historical notes on the Chinese world order.
44

56

правителей династий Ся, Шан и Чжоу их ни к чему не обязывали и никак не контролировали, скорее их
рассматривали как животных, которых надо выпасать, но не как представителей человеческой расы.
Сейчас Ваше Величество не обращает внимание на то, каким образом император Шунь и династии Ся,
Шан и Чжоу смогли так долго сохранять свою власть, но лишь повторяет ошибки, допускавшиеся в недавнем
прошлом [т. е. во времена Цинь], что вызывает во мне глубокое беспокойство и причиняет горе и страдание
простому народу.
Более того, война, затянувшаяся на долгий период, часто порождает восстания, а бремя военной службы
может привести к недовольству, так как народ на границе испытывает такое огромное напряжение и такие
трудности, что начинает думать только о том, как отшатнуться [от Вас], в то время как военачальники и
47
командиры становятся подозрительными друг к другу и начинают вступать в сделку с врагом .

Длительная война наносила ущерб интересам гражданской бюрократии, традиционно
контролировавшей государственную администрацию. Война возвышала военнослужащих и класс
торговцев, которые были единственно реальными конкурентами гражданских бюрократов на
руководящие посты в правительстве. В мирное время гражданские чиновники допускали к
занятию руководящих постов только представителей своего класса, используя для этого систему
экзаменов и рекомендаций, основанную на идеальной модели таланта и добродетели, которые нужно
было продемонстрировать с помощью совершенного знания литературных классиков. Торговцы не
допускались к системе экзаменов на основании закона, поскольку их занятие считалось
постыдным, а солдаты по самой своей природе не обладали необходимой добродетелью. Во время
войны возможность отсекать эти группы исчезала, и успешные военачальники могли претендовать
на богатство, благородные звания и должности в правительстве. Торговцы же могли покупать
должности и благородные звания, когда войны, ведшиеся императором, делали государственную
казну пустой. В связи с появлением советников из военного и торгового сословий и необходимостью
вести войну император был все менее склонен признавать границы собственной власти и все более
— руководить правительством напрямую. В отличие от своих предшественников, обладавших
благородным складом ума (особенно императора Вэнь-ди), император У-ди снискал репутацию
тирана. По этим причинам при дворе всегда существовала влиятельная фракция, требовавшая
положить конец военным авантюрам в степи. Вслед за серией поражений, закончившихся
пленением Ли Гуан-ли, и рядом дворцовых интриг министры этой фракции смогли прекратить
дальнейшие агрессивные кампании, а преемник У-ди полностью полностью от них отказался.
Сюнну были способны противостоять давлению Китая, поскольку система управления в их
империи была исключительно прочной. Потеря Ордоса, измена князя Хунье и поражение шаньюя
в 119 г. до н. э., по-видимому, вовсе не уменьшили сюннуский контроль над степью. Несмотря на
атаки и наступательную политику ханьского двора, сюнну не испытывали серьезных
трудностей.
В итоге ханьское правительство изменило политику, перейдя к чисто оборонительной
тактике и не предпринимая никаких активных действий, но не заключая, однако, при этом и мира.
Эта политика неожиданно оказалась самой разрушительной для сюнну. Они могли победить
ханьские войска в степи, но не могли с легкостью проникнуть сквозь мощные линии укреплений,
в обороне которых у китайцев было военное преимущество. Это поставило шаньюя в неудобное
положение. Когда ханьские войска вторгались в степь, он выступал в качестве защитника кочевников
и мог быть уверен в их поддержке. Даже при поражениях кочевники собирались под его знамена,
чтобы защитить самих себя, или переходили на сторону Китая, т. е. переставали быть частью
государства сюнну. Когда китайцы ушли со своих передовых рубежей, сюнну перешли в
наступление в надежде, что вслед за этим снова будут вознаграждены. Шаньюй должен был
обеспечить их добычей от набегов на Китай или возобновить действие выгодного мирного
договора, который гарантировал право торговли и субсидий от ханьского двора. Однако он ничего не
мог поделать с мощной, но пассивной обороной Хань. Следовательно, совсем не случайно, что, по
заявлениям самих сюнну, их упадок начался во время правления шаньюя Цзюйдихоу (101–96 гг. до н.
э.), т. е. как раз в то время, когда они вытеснили китайцев из степи48 . Правление четырех преемников
Цзюйдихоу было омрачено все более масштабными и острыми разногласиями. Впервые знать сюнну
разделилась на несколько фракций. Разногласия, которые ранее возникали вокруг передачи власти
и разрешались мирным путем, теперь привели к расколу. Многие степные племена вскоре решили
проверить могущество сюнну на прочность.
Сюннуская оборона от ханьских атак всегда базировалась на понимании того, что китайские
войска не могут постоянно оккупировать степь. Но это не относилось к другим кочевым
племенам в степи. Они имели возможность изгнать сюнну из региона или властвовать над ними
— точно так же, как сюнну в свое время изгнали юэчжей и присоединили дунху (ухуаней),
47
48

ШЦ 112 : 7a; Watson. Records. Vol. 2. P. 228–229.
ХШ 94B : 3a–3b; Wylie. History. Vol. 5. P. 44.

57

установив собственную гегемонию в степи. Нападения на сюнну со стороны других кочевых
племен, таким образом, качественно отличались от атак ханьцев. По этой причине сюнну
смотрели на зависимые племена с тревогой. Разлад в империи зашел так далеко, что споры вокруг
проблемы наследования дали возможность зависимым племенам, которые до этого остерегались
задевать сюнну, напасть на своих бывших сюзеренов.
Первыми на сюнну около 78 г. до н. э. напали кочевники-ухуани, разграбившие могилы
шаньюев. Этот акт святотатства взбесил сюнну, которые в ответ организовали карательный рейд
и легко разгромили ухуаней. Несколько лет спустя конфликт разразился на западе, когда сюнну
заняли пограничную территорию в Туркестане и угрожали усуням. Используя свой союз с
ханьским двором, для которого они в прошлом мало что делали, усуни получили военную помощь
для нападения на сюнну в 71 г. до н. э. Эта атака увенчалась лишь частичным успехом, однако на
сюнну одновременно обрушились еще три крупные катастрофы. Во-первых, для того, чтобы
избежать атак со стороны Китая, они были вынуждены в неурочное время года отвести своих
людей и животных, что привело к смерти большого количества и тех и других. Во-вторых, после
успешной зимней контратаки на усуней сюннуская армия была застигнута бураном и почти
полностью уничтожена. Весть об этом несчастье спровоцировала нападения на сюнну со всех
сторон: динлины напали с севера, усуни — с запада и ухуани — с востока. В-третьих, в 68 г. до н. э.
на сюнну обрушился голод; в том же году умер шаньюй. Однако, несмотря на эти бедствия, они
удерживали контроль над степью. Только в 60 г. до н. э., во время очередного кризиса в
престолонаследии, в сюннуской империи вспыхнула междоусобная война, расколовшая ее на
части. Именно эта война заставила сюнну вести с Китаем переговоры о мире. Они долго
отказывались заключить мирный договор с Китаем, поскольку ханьский двор настаивал на отмене
системы хэцинь и требовал присоединения сюнну к даннической системе в качестве одного из
условий нового соглашения.

Новый мир
Одной из основных целей военной политики ханьского У-ди было установление
даннической системы в качестве единственной формы взаимоотношений Китая с внешним
миром. Эта система предполагала, что любое иностранное государство или народ должны
признать свое подчиненное по отношению к Китаю положение. После своего поражения в 119 г.
до н. э. сюнну предлагали возвратиться к старому мирному договору, основанному на политике
хэцинь. Ханьский двор ответил им, что такой мир будет возможен только в том случае, если шаньюй
согласится прислать заложника в Китай, воздаст почести императору и предложит ему дань.
Шаньюй Ичжисе с гневом отверг эти требования. В 107 г. до н. э. подобное предложение отверг и
его преемник, выразивший свое недовольство следующими словами:
Не таким образом делались дела при прежнем союзе, выражал неодобрение шаньюй. При старом союзе
Хань всегда присылала нам императорскую принцессу, шелкá, съестные припасы и другие предметы для того,
чтобы сохранить мир вдоль границы, в то время как мы, со своей стороны, воздерживались от нападения на
границу. Теперь Вы хотите пойти против старых правил и заставить меня послать моего сына в качестве заложника.
49
Не надейтесь на это .

Сюнну продолжали отвергать новые требования Китая еще полвека. Затем, в 54 г. до н. э.,
много позже смерти У-ди и прекращения его агрессивной политики, они приняли условия Китая.
С этого момента ни одна кочевая держава в степи всерьез не протестовала против даннической
системы. Причиной столь резкой перемены в настроениях стало осознание того, что эта система
является бутафорской, требующей лишь символического подчинения в обмен на огромные
выгоды. Как только сюнну поняли, как она действует, они стали активно поддерживать эту систему, что позволило им восстановить свою власть в степи.
Первоначальный отказ шаньюя от даннической системы основывался на его ясном понимании
своего места и роли в политической системе степи. Шаньюй и государство сюнну зависели от
эксплуатации экономики Китая на благо степи в целом. Политическая система сюнну не могла
допустить обратного: если бы шаньюй согласился выплачивать дань Китаю, он лишился бы
основной опоры, поддерживающей его собственную власть. Сюнну не видели в даннической системе
лишь идеологическую конструкцию для проведения внешней политики. Исходя из своего опыта
правителей степной империи, они воспринимали предложение Китая как попытку принудить их
к подчинению. Сюнну требовали дань и заложников от соседних племен, чтобы обеспечить
49

ШЦ 110 : 28b; Watson. Records. Vol. 2. P. 186.

58

продолжение эксплуататорских отношений, которые были им непосредственно выгодны. У них
не хватало воображения, чтобы представить, что Китай может интересоваться только символами
формального подчинения, не представляющими практической ценности. Для прагматиков сюнну
мир символов ограничивался в основном горящими городами и отрубленными головами врагов.
То, что Китаю может требоваться только символическое подчинение в обмен на значительное
увеличение числа подарков, регулярные выплаты и возможность торговать, было, согласно
определению Цзя И (сделанному, правда, в ином контексте), «чем-то недоступным пониманию,
подобно подвешиванию вверх ногами». Сюнну, таким образом, продолжали бороться за
возвращение к договорам хэцинь как единственной основе мира. Потребовались междоусобная
война и отчаянные усилия теряющих свою власть сюннуских правителей, чтобы они разобрались
в действительном характере ханьской даннической системы.

Междоусобная война сюнну
Первая междоусобная война сюнну явилась кульминацией все более ожесточенных
разногласий по поводу престолонаследия, описанных выше. Начало ей в 60 г. до н. э. положила
смерть шаньюя Сюйлюй Цюаньцзюя, когда знать империи не смогла договориться о том, какой из
двух родов должен унаследовать престол.
Когда шаньюй умер, Синвэйян, носивший титул князя Хэсу, разослал гонцов для того, чтобы собрать всех
князей. Однако, перед тем как они прибыли, госпожа чжуаньцзюй яньчжи и ее младший брат Дулунци,
занимавший пост левого старшего цзюйцюя, организовали заговор и возвели на престол под именем шаньюя
Уяньцзюйди правого мудрого князя. Последний получил пост правого мудрого князя по наследству от своего отца и
50
был правнуком шаньюя Увэя .

В прежних конфликтах по поводу престолонаследия принимали участие претенденты
лишь из одного семейства, и вопрос заключался в том, брат или сын умершего шаньюя станет
наследником. На этот раз заговор привел к вражде двух могущественных родов царского происхождения. Будучи правнуком шаньюя Увэя, Уяньцзюйди в действительности представлял собой
ветвь старших потомков Маодуня, которые уступили контроль над престолом потомкам младшего
брата Увэя. Уяньцзюйди путем переворота отобрал престол не только у официального наследника,
но и у членов всего его рода. Чтобы удержать власть, Уяньцзюйди казнил ближайших советников
своего предшественника и снял всех сыновей и братьев Сюйлюй Цюаньцзюя с постов темников
конницы, назначив на их место собственных родственников. Это раскололо знать сюнну на
противостоящие друг другу роды, и для того, чтобы каким-то образом компенсировать
недостаток поддержки на уровне знати, Уяньцзюйди попытался укрепить основу своей власти,
введя систему персональных назначений на уровне местной племенной организации.
Именно этот его шаг (как мы уже отмечали) спровоцировал восстание племен внутри
конфедерации, поскольку угрожал традиционной автономии местной племенной верхушки.
Знатные лица племени юйцзянь отказались признать назначение сына шаньюя на должность
князя своего племени — должность, по праву принадлежавшую их собственному правящему
роду. Опираясь на помощь опальных членов императорского рода, племена внутри конфедерации
восстали, и Уяньцзюйди в 58 г. до н. э. погиб. Однако, так как вопрос о старшинстве и якобы
неправомерном наследовании в прошлом был уже поднят, быстро восстановить прежнее единство
оказалось невозможно. Всякий, имевший хотя бы отдаленные права на престол, собирал войска,
чтобы овладеть им. В какой-то момент насчитывалось не менее пяти самопровозглашенных
шаньюев, боровшихся за власть. В конце концов противостоять выпало двум братьям (или
единокровным братьям) Чжичжи и Хуханье, сыновьям Сюйлюй Цюаньцзюя.
В китайских хрониках Чжичжи, который изгнал своего соперника из столицы сюнну,
именуется северным шаньюем. Хуханье, который ушел к ханьской границе, известен как южный
шаньюй. Ни один из них не имел полного контроля над племенами в степи, но Чжичжи, по-видимому, был сильнее, так как в одной из битв он разбил южного шаньюя. В отчаянии один из
советников Хуханье предложил последнему подчиниться Китаю, чтобы получить защиту от
Чжичжи.
На совете, созванном для обсуждения этого предложения, большинство выступило против
подчинения Китаю, и заявило:
Ни в коем случае! По своим обычаям сюнну выше всего ставят независимость, а ниже всего исполнение
50

ХШ 94A : 37a–37b; Wylie. History. Vol. 3. P. 450

59

повинностей. Мы создаем государство, сражаясь на коне, и поэтому прославились своей смелостью среди всех
народов, чьи сильные воины бьются насмерть. Сейчас у нас есть два брата, борющиеся друг с другом за
превосходство, и если оно не достанется старшему брату, то перейдет к младшему. И хотя оба могут умереть в
борьбе, нетускнеющая слава об их смелости сохранится для сыновей и внуков, которые будут главенствовать над
всеми народами. Хотя Китай и силен, нет причины, по которой сюнну должны быть поглощены им. Как можем мы в
нарушение древних установлений подчиниться Китаю, позоря имена прежних шаньюев и становясь посмешищем
для всех народов? Хотя такой ценой и можно достичь мира, как мы будем главенствовать в будущем над
51
народами?

В качестве аргумента в пользу подчинения один из министров указал:
Со времен шаньюя Цзюйдихоу сюнну постепенно уменьшаются в своем числе и никогда не смогут занять
свое прежнее положение. Хотя мы неуклонно стремились к этому, мы никогда не сможем иметь ни одного
спокойного дня. Сейчас, если мы подчинимся Китаю, наш народ сохранится в мире; но, если мы откажемся сделать
52
это, то начнем движение к гибели. Мы не сможем предотвратить это с помощью наших планов .

Хуханье колебался: если, как считало большинство сюнну, подчинение Китаю означало
капитуляцию и аннексию, тогда он мог спасти свою жизнь, только оставив надежду вернуться в
степь. Когда его союзники на совете напомнили ему, что междоусобная война была борьбой
между двумя братьями, они имели в виду, что судьба народа сюнну не связана с судьбой самого
Хуханье. Многие из них без сомнения перебежали бы к Чжичжи вместо того, чтобы
подчиниться Китаю. Хуханье, впрочем, также знал и примеры перехода сюнну в прошлом на
сторону Китая. Князь Хунье перешел к Хань и был щедро вознагражден подарками и титулами, но
его люди были разделены и оказались под ханьским контролем. Самым недавним примером была
капитуляция жичжу-князя вместе с большим числом сподвижников (около 59 г. до н. э.). Он
также был лично хорошо принят и получил ханьский титул, но совершенно исчез как
действующее лицо степной политики. Чжичжи был уверен, что если Хуханье подчинится Китаю,
то он утратит всю власть и влияние, которые приобрел в степи. Учитывая, однако, военное
превосходство, которое имел Чжичжи, Хуханье чувствовал, что у него нет другого выбора, кроме
как подчиниться Китаю, и в 53 г. до н. э. выслал требуемого заложника.
Требования даннической системы оказались в основном церемониальными. Поскольку
Хуханье был шаньюем, с ним обращались с особым уважением, ставя его выше всей ханьской знати,
и осыпали подарками; кроме того, не делалось никаких попыток отобрать у него его людей. Когда
Чжичжи получил эти известия, он изменил свою политику на противоположную и также послал к
ханьскому двору заложника, чтобы побороться за преимущества новой системы. Сюнну наконец
поняли, что китайцы были заинтересованы в первую очередь в символическом подчинении и
были готовы щедро платить за него. Начиная с этого времени данническая система вместе со
своей специфической лексикой («подчинение», «почести» и «дань») стала нормой. Как только
характер ее действия стал понятен кочевникам, они перестали высказывать против нее серьезные
возражения. Вместо этого они стали рассматривать ее как новую структуру, в рамках которой
можно было продолжить манипулирование Китаем. Китайские критики часто неодобрительно
отзывались об этом факте, отмечая, что кочевники как данники были не искренни в своей
мотивации, но руководствовались исключительно корыстными намерениями. Для степных
племен слова стоили дешево, и, если Китай соглашался платить за лесть, они были готовы
продавать ее вместе со своими овцами и лошадьми. И ханьский двор, и сюнну знали, что под
маской новых дружественных отношений скрывалась старая способность кочевников
терроризировать Китай с помощью набегов и шантажа.

Стратегия внутренней границы
Установление истинной природы даннической системы позволило Хуханье применить
новую стратегию в степной политике. По существу, южный шаньюй использовал военную
поддержку и богатство Хань для того, чтобы победить в междоусобной войне в степи. Эта
стратегия, которая использовалась и позднее, заключалась в том, что одна из сторон в
межплеменной войне (обычно слабейшая) получала поддержку Китая для уничтожения своего
противника. Речь не шла о полной капитуляции перед Китаем, при которой вождь племени
принимал китайские титулы и включался в ханьскую административную структуру. Стратегия
«внутренней границы» требовала от вождя сохранения внутренней автономии и уклонения от
51
52

ХШ 94A : 37a–37b; Wylie. History. Vol. 3. P. 450.
ХШ 94B : 3a–3b; Wylie. History. Vol. 5. P. 44.

60

прямого контроля со стороны китайцев. Осуществление такого курса было возможно только в
период распада объединенной конфедерации в степи, поскольку, пока она оставалась единой, для
автономного государства на границе не было места. Китайцы были готовы поддерживать
конкурентов в междоусобной войне, «руками варваров подавляя варваров», иными словами,
проводя политику, неизменно популярную при ханьском дворе53 . Они также полагали, что,
поддержав победителя, смогут рассчитывать на дружественные отношения с ним в будущем.
Действительно, на короткий срок обе эти цели могли быть достигнуты, однако в долгосрочной
перспективе китайская помощь позволяла кочевникам восстановить свою империю.
С точки зрения кочевников, Китай финансировал восстановление расколотой
конфедерации. Как уже отмечалось, влияние шаньюя зависело от его способности вознаграждать
племена, входящие в состав империи. Претендент на престол, заручившийся поддержкой Китая,
получал доступ к огромным богатствам, которые могли быть использованы для привлечения
новых сподвижников и создания армии. Заключив союз с Китаем, вождь кочевников также получал
военную помощь для защиты от соперников и необходимое время, чтобы сколотить собственную
коалицию. Такую позицию можно было использовать и для наступления, чтобы изолировать
соперника в степи, лишить его возможности торговать и получать дары от ханьского двора, а также
затруднить его контроль над степными племенами. При самых благоприятных условиях союзный
лидер мог убедить Китай профинансировать племенную армию или, что еще лучше, — послать
китайскую армию воевать со своим противником. Действительно, когда китайцы оказывались
вовлеченными в междоусобную войну в степи, они были готовы на многое, так как опасались, что
сегодняшние их «союзники» завтра могут превратиться во врагов и начать набеги. Союзная
Китаю сторона, обладая такими возможностями, почти наверняка выигрывала в междоусобной
войне, после чего могла выбрать одно из двух. Можно было двинуться обратно в степь,
объединить ее под своим началом и возвратиться к стратегии внешней границы в отношениях с
Китаем, а можно — оставить степь расколотой и поддерживать контроль только над пограничными
территориями (часто в роли «защитника» Китая), чтобы регулировать поток товаров в степь и
удерживать менее организованных кочевников от доступа к даннической системе. Воссоединение
сюнну под руководством Хуханье продемонстрировало стратегию внутренней границы в действии.
В течение 10 лет он восстановил империю в ее былом величии, используя ресурсы Китая.
Визит южного шаньюя в китайскую столицу в 51 г. до н. э. был одним из крупных событий в
истории Хань. При этом немедленно возник вопрос о соответствующем типе дипломатического
протокола, который подтвердил бы превосходство Китая, не оскорбив шаньюя. Некоторые
ханьские министры требовали, чтобы статус шаньюя считался ниже статуса любого
представителя ханьской знати, дабы показать миру, что он просто сдавшийся варвар. Император
отверг эту идею. На протяжении более 80 лет Хань и сюнну находились в состоянии войны, поскольку шаньюи отказывались признать принципы даннических отношений, и никакие военные
кампании не могли заставить их изменить свое мнение54 . Император Сюань-ди не желал
спугнуть сюнну в тот момент, когда они согласились признать формальную структуру
взаимоотношений. «В честь данного случая были организованы особые церемонии, а его
(шаньюя) статус рассматривался выше, чем статус сановников или князей империи». Как законный
шаньюй, хотя и имеющий соперника, по занимаемому положению он приравнивался почти к
самому императору Китая, причем разница по сравнению с полным равенством,
гарантировавшимся договорами хэцинь, была едва ощутимой. Его не принуждали низко
кланяться перед троном, не жаловали ханьских титулов, показывая, что шаньюй не является
частью административной структуры Хань. В обмен на визит ко двору Хуханье получил 20 цзиней
золота, 200 000 монет, 77 комплектов одежды, 8000 кусков шелка, 6000 цзиней шелковой ваты,
а его сподвижникам было выдано 34 000 ху риса. На следующий год и Чжичжи, и Хуханье
направили посланников для сбора даров, но Хуханье получил больше. В 49 г. до н. э. Хуханье
нанес второй личный визит и получил еще больше даров, включая 9000 кусков шелка и 8000
цзиней шелковой ваты. На следующий год Хуханье пожаловался, что его люди находятся в
бедственном положении, и ханьский двор направил 20 000 ху риса, чтобы накормить их, хотя
голод свирепствовал в некоторых частях самого Китая. Эти дары, зерно и торговля помогли
Хуханье объединить сюнну 55 .
В этом новом споре из-за выгод, предоставляемых даннической системой, Чжичжи
оказался проигравшим. В 45 г. до н. э. он потребовал от ханьского двора возвращения заложника.
Раздумывая, как быть, ханьский двор почти два года выжидал, прежде чем отправил заложника
обратно с официальным эскортом. Чжичжи убил ханьского посла, а затем покинул старую
53

Yü. Trade and Expansion. P. 14–16.
Dubs. History of the Former Han Dynasty. Vol. 1. P. 305.
55
ХШ 94B : 3b–5a; Wylie. History. Vol. 5. P. 44–47.
54

61

территорию сюнну, уйдя далеко на северо-запад, где сразился с усунями и распространил свою
власть на область Ферганы. Хуханье победил в междоусобной войне за счет экономических
ресурсов Китая, даже не встречаясь со своим братом на поле боя. Позднее, в 35 г. до н. э., Чжичжи
погиб от рук ханьских воинов во время военной кампании в Западном Туркестане 56 .
Хотя повторные визиты южного шаньюя к императорскому двору и просьбы о
предоставлении зерна создавали впечатление, что сюнну были весьма слабы, в действительности
они быстро набирали силу. Два ханьских посланника, выехавших для расследования причин
исчезновения миссии, направленной к Чжичжи, были поражены тем, насколько сюнну оправились
после потерь в междоусобной войне:
[Посланники] заметили по процветающему виду и многолюдности селения сюнну, что последние более чем
вернули себе былое процветание и что местность вокруг укреплений не населяли больше звери из лесов и пустынь.
Уверенный в своей силе шаньюй больше не испытывал опасений в отношении Чжичжи, и поговаривали, что его
57
основные министры упорно рекомендовали ему двинуться на север .

В 43 г. до н. э. Хуханье действительно вернулся на север, на родину, «и его люди
постепенно воссоединились, придя отовсюду, и страна вновь стала населенной и
спокойной» 58 .
Снова находясь в степи, Хуханье мог свободно использовать измененную форму стратегии
внешней границы. Угроза осталась той же. Сюнну не были подконтрольны ханьскому
правительству и могли при желании атаковать границу. Существенное отличие этого периода от
прежних заключалось в том, что при даннической системе сюнну использовали скрытые, а не
прямые формулировки угроз, как столетием ранее. В своих посланиях они использовали вежливые
выражения, уверенные, что ханьский двор сможет подсчитать цену отказа их требованиям.
Склонив сюнну с помощью предусматривавшихся в рамках даннической системы субсидий
и торговых преимуществ к мирному договору, ханьский двор был постоянно обеспокоен, что
оскорбив сюнну, может спровоцировать ненужную и дорогостоящую войну на границе. При
учете только официальных данных о выдаче шелка сюннуским данническим миссиям становится
ясно, что, чем дольше продолжался мир, тем более дорогостоящим он становился, так как постоянно
увеличивалась стоимость даров, выдаваемых каждому шаньюю, прибывавшему с визитом к
ханьскому двору 59 :
Год визита
51 г. до н. э.
49 г. до н. э.
33 г. до н. э.
25 г. до н. э.
1 г. до н. э.

Шелковая вата
6000 цзиней
8000 цзиней
16 000 цзиней
20 000 цзиней
30 000 цзиней

Шелковая ткань
8000 кусков
9000 кусков
16 000 кусков
20 000 кусков
30 000 кусков

Первые три визита нанес сам Хуханье, использовавший два из них для получения средств
на восстановление конфедерации сюнну. Резкое увеличение количества подарков во время его
последнего визита в 33 г. до н. э. указывает на восстановление былого могущества сюнну. После
смерти Хуханье у шаньюев появился обычай — один раз за время своего правления (как правило,
после нескольких лет царствования) наносить визит ханьскому двору. Единственный шаньюй,
который не нанес визита ханьскому двору, умер в 12 г. до н. э. по пути к императору. Сюнну, а не
Хань, настаивали на этих визитах. Китай встречал шаньюев вовсе не с распростертыми
объятьями, так как страшился огромных государственных расходов и укоренившегося мнения о
том, что они приносят несчастья. Страх перед колдовством был широко распространен при
ханьском дворе, и считалось, что шаманы сюнну накладывали проклятья на подарки
императору60 . В 49 и 33 гг. до н. э. ханьские императоры умирали сразу же после визитов
шаньюя. В 3 г. до н. э. ханьский двор первоначально отклонил предложение о визите,
сославшись на то, что он слишком дорог и сопровождается дурными предзнаменованиями,
однако опасение вызвать недовольство сюнну (после того, как один из министров указал на
имеющиеся риски), заставило пересмотреть это решение:
Сейчас шаньюй, вновь вставший на путь справедливости и охваченный неподдельно искренними
56

См.: Loewe. Crisis and Confict in Han China. P. 211–243; Hulsewé. China in Central Asia.
ХШ 94B : 6a–6b; Wylie. History. Vol. 5. P. 47–48
58
Ibid.
59
Yü. Trade and Expansion. P. 47.
60
Loewe. Crisis and Confict in Han China. P. 90.
57

62

чувствами, желает покинуть ставку, чтобы представиться императору; это традиция, которая передавалась с
давних времен и воспринималась как благоприятная духовно мудрыми. Хотя она может дорого стоить государству,
ее нельзя игнорировать… Ссориться с тем, кто имеет добрые намерения, значит возбуждать сердечную ненависть.
Отрекшись от своих прежних добрых намерений, [сюнну] вспомнят сказанное нами в прошлом и,
пропитавшись горькой ненавистью к Китаю, разорвут все связующие узы и никогда более не будут выражать
почтение в присутствии императора. И будет невозможно внушить им благоговейный страх, и будет бесполезно
обращаться к ним… Теперь в деле управления сюнну, когда напряженные усилия сотен лет могут быть утрачены
за один день и когда желание сохранить 1/10 часть может привести к утере целого, — это, по мнению Вашего
покорного слуги, не приведет к миру для страны. Может ли Ваше Величество немного подумать над этим
вопросом с тем, чтобы предотвратить бедствия пограничного населения прежде, чем возникнет смятение или будет
61
объявлена война?

Шаньюй прибыл с государственным визитом ко двору в 1 г. до н. э. и был щедро
вознагражден. В том же году скончался император Хань.
При внимательном взгляде на данническую систему в течение последних 50 лет существования
династии Ранняя Хань становится очевидным, что эта система, несмотря на свою специфическую
терминологию, по-прежнему глубоко коренилась в традиции хэцинь. Требования предоставления
заложника, выражения почтения и выплаты дани были по большей части символическими.
Заложник при дворе мало что значил, поскольку при нанесении ему вреда ханьский двор
рисковал развязать войну. Самое большее, на что могла надеяться Хань, — это возможность
оказывать влияние на сюнну, но без принуждения. С точки зрения кочевников, данническая
система являлась нелепым маскарадом.
Ханьские хроники не содержат деталей договоров между Хуханье и императорами Сюаньди и Юань-ди. Возможно, это объясняется тем, что они слишком напоминали договоры хэцинь. До
правления Ван Мана, когда переговорный процесс возобновился, договоры, очевидно, сохраняли
свою прежнюю структуру. Договоры хэцинь содержали следующие четыре положения.
1. Ежегодно производились выплаты шаньюю в виде шелка, зерна и вина.
2. Ханьский двор отдавал в жены шаньюю принцессу.
3. Хань и сюнну признавались равноправными государствами, и их правители обладали
суверенитетом в своих владениях.
4. Каждая из сторон признавала Великую стену в качестве границы между двумя государствами.

Данническая система внесла в эти положения очень незначительные изменения. Бань Гу,
критически оценивая пограничную политику, отмечал: «Стоимость даров, положенных по договору
хэцинь, не превышала 1000 цзиней», — а это значит, что шаньюю продолжали выплачиваться
ежегодные субсидии, хотя по сравнению с дарами, получаемыми им во время визитов в рамках
даннической системы, эти выплаты были не столь значительны62 . Хуханье также получил от
ханьского двора в жены благородную девицу 63 , на которой, следуя традиции сюнну, позднее
женился и его преемник. Во всем, кроме формальностей, касающихся даннической системы,
государство сюнну рассматривалось как равное Китаю и законно управляло всеми народами к
северу от Великой стены. Шаньюй сохранял за собой исключительное право брать заложников и
взимать дань (натуральные налоги в государстве сюнну) с населения этого региона. Позднее,
когда Ван Ман пожаловался на действия сюнну на западе, шаньюй указал, что они были
предприняты в соответствии с положениями договора, который подписал Хуханье. Специальная
печать, дарованная шаньюю, не подразумевала подчиненный статус, поскольку не походила ни на
какую другую ханьскую печать и была похожа только на императорскую. Ни Хуханье, ни его
преемники не принимали ханьских титулов. Наконец, Великая стена осталась границей между
двумя государствами, и Китай, таким образом, признавал, что его власть не распространяется на
степь.
В действительности данническая система являлась дополнением к старым договорам типа
хэцинь, а не их заменой. В обмен на признание новых церемониальных требований сюнну
получили новые преимущества. Основное внимание как ханьского двора, так и шаньюя сюнну
было теперь приковано к этим новым и гораздо более дорогостоящим процедурам, далеко
превосходившим по своей стоимости прежние ежегодные выплаты. Разобравшись в структуре
даннической системы, сюнну немедленно стали ее использовать, часто демонстрируя
удивительную изощренность в манипулировании ханьскими ценностными приоритетами для
61

ХШ 94B : 17a–18a; Wylie. History. Vol. 5. P. 62–63.
ХШ 94B : 32b; Wylie. History. Vol. 5. P. 79. Если имеются в виду цзини золота, то общая масса даров должна
была составить 15 килограммов, а их стоимость — около 200 000 долларов [здесь и далее долларовые
эквиваленты приводятся по курсу 1989 г. — Примеч. науч. ред.].
63
Ее имя было Ван Цян. — Примеч. науч. ред.
62

63

достижения своих собственных целей. Именно шаньюй определял время и частоту визитов за
подарками, именно он запрашивал и получал специальные подношения в виде зерна, а также
требовал щедрые дары от каждого ханьского посольства, прибывавшего в его ставку, снабжая
при этом своих посланников к ханьскому двору лишь символическими подарками. В конце
своего правления Хуханье благородно предложил избавить Китай от обязанности охранять
границу, передав эту функцию сюнну. Это предложение было отвергнуто после того, как один
ханьский критик заметил, что подобный шаг даст сюнну еще больше власти, чем они уже
имеют, и позволит держать Китай в качестве заложника в будущем.
Данническая система обеспечила 60 лет мира на границе. Как и в прежние периоды
перемирия, устанавливавшегося в соответствии с договорами хэцинь, этот мир был возможен
только благодаря финансированию государства сюнну за счет Китая. Шаньюй постоянно получал
шелк и другие товары, которые мог продавать или перераспределять внутри империи. Когда все
сильные соперники шаньюя были разгромлены, сюнну восстановили свою гегемонию в степи.
Рядовые кочевники опять получили доступ к пограничным рынкам, где они могли выменивать
товары из Китая. Страха перед тем, что сюнну могут начать новую войну, было достаточно, чтобы
ханьский двор постоянно увеличивал объемы подарков. Это длительное перемирие наконец было
прервано, когда Ван Ман, подобно ханьскому У-ди, попытался изменить существующий status
quo и спровоцировал конфликт с сюнну. Однако, усвоив сущность даннической системы, сюнну
теперь использовали более изощренный вариант стратегии внешней границы — они устраивали
набеги на границу Китая и одновременно смиренно испрашивали как можно большее количество
даров.

Ван Ман: Китай пробует новый подход
Ван Ман происходил из аристократического рода, состоявшего по женской линии в
родстве с ханьским императорским домом. В конце правления династии Ранняя Хань он занял
пост высшего сановника империи и сосредоточил в своих руках всю политическую власть, а
затем ненадолго основал собственную династию Синь (9–23 гг.). Ревностный последователь
Конфуция, Ван Ман был полон решимости установить единый, идеологически выверенный
порядок, который бы определял как внешнюю, так и внутреннюю политику. Он не одобрял
компромиссы, которые позволили сюнну стать данниками без признания превосходства со стороны
Китая. Поэтому было решено пересмотреть договор и изменить отношения «Хань — сюнну» в
пользу Хань. Для осуществления этой политики Ван Ман применял две стратегии. Первоначально
он требовал изменений в поведении сюнну, подкупая их щедрыми дарами, а когда сюнну
доказали свою неискренность, принимая подарки и игнорируя требования, перешел к агрессивной
политике военной мобилизации и назначил собственного шаньюя для раскола сюннуской
конфедерации. Почти с точностью часового механизма Ван Ман примерно каждые пять лет менял
свою стратегию, пока в 23 г. не погиб от рук китайских мятежников 64 .
Реакция сюнну на действия Ван Мана показала, что они стали гораздо более
искушенными в проведении внешней политики с тех пор, как приняли данническую систему.
Сюнну добивались от Ван Мана продолжения использования этой выгодной для них системы на
протяжении правления трех шаньюев. Именно китайцы, а не сюнну выступали в этот период
инициаторами разрыва отношений. Лучше всего это можно видеть при изучении последовательно
сменявших друг друга периодов войны и мира65 на границе во время правления Ван Мана.
Первые разногласия возникли в 5 г., когда шаньюй принял группу беженцев из Туркестана,
бежавших из-под власти Хань. Ван Ман потребовал их возвращения. Шаньюй в ответ сослался
на договор, подписанный Хуханье, который давал ему право принимать лиц из всех областей,
находящихся за пределами Великой стены, кроме беженцев из самого Китая. В качестве жеста
доброй воли он, однако, вернул беженцев с просьбой помиловать их. Ван Ман обезглавил их и
через посланников потребовал от шаньюя пересмотра договора специально для того, чтобы
исключить из него беженцев и заложников из племен усуней и ухуаней, а также восточнотуркестанских подданных Китая. Примерно в то же время, пообещав щедрые дары, он попросил
шаньюя сменить свою «варварскую» многосложную фамилию на китайскую. Шаньюй принял
имя, взял дары и формально согласился с изменениями договора.
В действительности шаньюй не имел намерения менять характер своих отношений с
Китаем и не считал себя связанным новыми условиями договора. Сюннуские сборщики налогов
64

Хотя Ван Ман и провозгласил создание новой династии, ее история описывается в заключительной части Ханьшу, завершающей повествование о Ранней Хань.
65
Всего таких периодов было четыре.

64

продолжали, как и прежде, брать поборы с ухуаней. Когда последние воспротивились этому,
сославшись на то, что власть шаньюя больше на них не распространяется, сюнну атаковали их и
захватили много пленных в качестве заложников с целью получения выкупа. Политика шаньюя
заключалась в том, чтобы соглашаться с требованиями Ван Мана ровно настолько, насколько это
было необходимо, чтобы поток даров не прерывался, и при этом поступать, по существу, так, как
ему нравилось. Показательна, например, реакция шаньюя, когда в 9 г. Ван Ман послал ему
новую печать династии Синь для замены полученной ранее ханьской. В отличие от ханьской
синьская печать подразумевала, что шаньюй является чиновником новой китайской династии, да
еще невысокого ранга. К сожалению, шаньюй распознал изменение только тогда, когда старая
ханьская печать была уничтожена. Оскорбленный, он потребовал, чтобы Ван Ман восстановил ее
прежний вид. Ван Ман отказался, но отправил шаньюю еще одну партию подарков. Вместо
объявления войны Китаю шаньюй просто вышел из повиновения и начал организовывать набеги
на границу.
После истории с печатью шаньюй принял вторую группу перебежчиков из Туркестана и
атаковал аванпосты Китая на западе. В ответ Ван Ман постарался расколоть империю сюнну.
Объявив о своем намерении назначить пятнадцать новых шаньюев для управления степью, он в 11
г. направил к границе посланников, чтобы соблазнить потомков Хуханье золотыми дарами. Два
брата, Дэн и Чжу, были привлечены этим предложением и перешли на сторону Ван Мана. Позднее
за ними последовал и их отец Сянь, один из сыновей Хуханье и единокровный брат правящего
шаньюя. Сянь получил 1000 цзиней золота (1000 цзиней = 244 кг, или 3 500 000 долларов в
современном эквиваленте) и титул Сяо-шаньюя («младшего шаньюя»). Чжу был назван Шуньшаньюем («почтительным шаньюем») и получил 500 цзиней золота, а его брат стал князем Хань
и генералом императорской стражи. Оба брата были отправлены в Чанъань, где после того, как
Чжу умер естественной смертью, его титул перешел к Дэну. Шаньюй, придя в бешенство от этого
прямого вмешательства во внутренние дела сюнну, приказал своим подчиненным напасть на
границу, и впервые за многие годы граница Китая почувствовала на себе крупномасштабные
сюннуские атаки. Сянь быстро сбежал от Ван Мана, бросив сына, и вернулся ко двору шаньюя,
чтобы объяснить свои действия. Шаньюй разжаловал алчного единокровного брата до небольшого
чина, лишив его таким образом возможности наследовать престол. Тем временем Ван Ман,
узнав, что Сянь совершил ряд набегов на границу, публично казнил в отместку его сына Дэна. Он
также начал снаряжать армию численностью в 300 000 воинов с запасом провианта на 300 дней,
которая должна была изгнать сюнну из степи. Впрочем, хотя армия неизвестной численности и
была направлена к границе, она никогда не покидала стен пограничных укреплений.
План, который придумал Ван Ман для разделения сюнну, основывался на предположении,
что поддержка Китая, как и в случае с Хуханье, позволит китайскому ставленнику одержать победу
в междоусобной войне. Однако эта историческая аналогия была ошибочной. Помощь Китая
имела решающее значение только тогда, когда сюнну сами по себе были разделены. Когда они
были едины, оснований для успеха в степи шаньюя, поддерживаемого Китаем, не было. Сянь
признал этот факт, вернувшись в степь, как только началась конфронтация. К несчастью для Ван
Мана, своими действиями он более напоминал ханьского У-ди, чьи грандиозные планы тоже не
сбылись, и который втянул Китай в дорогостоящую и безрезультатную войну с сюнну.
Набеги, организованные шаньюем Нанчжиясы, не были слишком интенсивными, скорее
они были призваны продемонстрировать Ван Ману, что война на границе обходится дороже, чем
мир с сюнну. Политика сюнну была направлена не на эскалацию боевых действий, а на
восстановление потока материальных благ в рамках даннической системы. После смерти
Нанчжиясы в 13 г. сюнну предпочли всем другим претендентам на пост шаньюя прежде опального
Сяня, так как решили, что он лучше других сможет убедить Ван Мана восстановить «дипломатию
даров». С этой целью Сянь первым делом возвратил перебежчиков из Туркестана Ван Ману
(который сжег их живьем) и получил взамен золото, шелк и одежду. Но хорошие отношения
быстро испортились, когда Сянь узнал о казни своего сына.
Шаньюй был падок на подарки Ван Мана и внешне не нарушал старых порядков, установленных
китайцами, но втайне извлекал выгоды от вторжений и грабежей. К тому же, когда послы вернулись и он узнал, что
его сын Дэн был публично предан смерти, он преисполнился яростью и ненавистью, и из левых земель начались
непрерывные нападения и захваты пленных. Когда послы [Ван Мана] спрашивали шаньюя [о причинах набегов], он
неизменно отвечал: «Ухуани и порочный народ из сюнну нападают на укрепленную линию. Эти воры и
разбойники подобны имеющимся в Китае. Когда я получил верховную власть, я обнаружил государственное
достоинство и добрую волю в упадке, но без всякого двоедушия прилагал и прилагаю все мои силы к
66
прекращению беспорядков и запрещению набегов» .
66

ХШ 94B : 27a; Wylie. History. Vol. 5. P. 74

65

Сянь умер в 18 г., и его преемник Юй попытался продолжить политику мира. Однако Ван
Ман опять решил расколоть сюнну, сделав ставку на марионеточного шаньюя, после чего
сюнну возобновили атаки на границу. Попытки Ван Мана сделать сюнну настоящими данниками
Китая привели к нескольким безуспешным войнам, а вскоре он сам был свергнут в результате
непопулярной внутренней политики. Армии восставших осадили столицу, и в 23 г. Ван Ман
погиб от рук мятежников. Новые правители Китая постарались умиротворить шаньюя, вернув ему
печати старого образца и возвратив пленных. Шаньюй отметил шаткость их положения:
Ныне Китай находится в состоянии смуты. Когда Ван Ман похитил верховную власть, сюнну послали
войска для нападения на [Ван] Мана и опустошили его пограничные земли, в результате чего Поднебесная пришла
в волнение, и народ своими мыслями вновь обратился к Хань. В том, что Ван Ман убит, его дело уничтожено, а
67
династия Хань восстановлена, есть и наши усилия. Теперь нам должны быть оказаны великие почести .

Стратегия внешней границы во времена смуты
После смерти Ван Мана в Китае разразилась длительная гражданская война. В этот период
сюнну были как никогда сильны в военном отношении и объединены под началом шаньюя,
враждебно настроенного к Китаю. Однако они не принимали активного участия в гражданской
войне, несмотря на многочисленные возможности повлиять на развитие событий в Китае. Как и
в циньско-ханьское междуцарствие (и позднее в междуцарствие Суй-Тан), кочевники оставались
нейтральными. Эта сдержанность опровергает распространенное мнение о том, что беспорядки в
Китае всегда побуждали степных кочевников к немедленным попыткам его завоевания.
Объяснение этой сдержанности можно найти, изучая динамику взаимоотношений между
Китаем и сюнну. Государство сюнну во многом подпитывалось ресурсами, получаемыми из
Китая. Для того, чтобы вымогать их, требовалось наличие устойчивого правительства в Китае.
Теоретически сюнну могли завоевать Китай и править им, но, будучи кочевниками, они не
обладали ни административной структурой, способной выполнять такие функции, ни желанием
использовать свои ограниченные войска в так называемых честных сражениях (с заранее определенными местом и временем битвы). А именно такие сражения требовались для того, чтобы
удержать Китай, а не просто совершать набеги на его границу. Стратегия внешней границы,
успешно применявшаяся сюнну на протяжении 200 лет, требовала от шаньюя избегать
возможности захвата и удержания китайских земель. Набеги могли обеспечивать необходимый
доход до того момента, пока не закончится гражданская война и пока прежние вымогательские
отношения, уже с новой династией, не будут восстановлены. Шаньюй был заинтересован в том,
чтобы вновь увидеть Китай единым. Китай, разделенный на маленькие враждующие государства,
лишил бы государство сюнну той ресурсной базы и политической структуры, на которых оно
паразитировало. С учетом этого становится понятной политика сюнну в период основания
династии Поздняя Хань.
После смерти Ван Мана китайские повстанцы в районе границы искали помощи у сюнну,
но кочевники были заинтересованы в установлении отношений с уже действующей центральной
властью в Китае, а не в возведении на престол собственного кандидата. Похоже, они
поддерживали пограничных мятежников исключительно для того, чтобы создать дополнительные
трудности для Китая. Например, когда в 26 г. восстал Пэн Чун, он отдал в жены шаньюю свою
дочь и преподнес ему дары в виде шелка, но мало что получил взамен и через два года был
разбит. В то же время на северо-западе авантюрист Лу Фан, находясь среди сюнну, объявил себя
императором и добился поддержки ряда мелких местных военачальников, но также получил мало
помощи от сюнну и в конце концов перешел на сторону Поздней Хань 68 .
Первый император Поздней Хань Гуан-у-ди (правил в 25–57 гг.) не обращал особого
внимания на этих самозванцев, но постоянные атаки сюнну заставили его покинуть многие
приграничные районы и создать ряд новых укреплений. Сюнну, со своей стороны, просто
грабили границу и продвигались на юг, на территорию, оставленную китайцами во время
гражданской войны. Еще в 30 г. Гуан-у-ди направил к сюнну посланников с дарами, однако
шаньюй сохранил враждебность и остался верен стратегии беспощадных набегов, имеющих
целью заставить новую династию пересмотреть условия даннической системы. Новый договор
был неизбежен, поскольку Гуан-у-ди осуществлял на границе исключительно оборонительную
67

ХШ 94B : 27a; Wylie. History. Vol. 5. P. 74
История сюнну в период Поздней Хань содержится в Хоу Хань-шу (ХХШ), гл. 89 (или 119 — в тех изданиях,
где она следует после биографий). Биленштейн (Bielenstein) в работе The restoration of the Han dynasty (с. 92 и
след.) рассматривает внешнюю политику династии в период ее становления.

68

66

политику; за время своего правления он ни разу не помышлял о прямых атаках на сюнну. Как и
во времена ханьского Гао-цзу, позиции сюнну были настолько сильны, что они стремились снова
добиться дипломатического равенства, официально признанного Китаем в договорах хэцинь. Но в
тот самый момент, когда государство кочевников находилось на вершине своего могущества, а
китайцы были вынуждены обороняться, сюнну неожиданно погрузились в пучину междоусобной
войны, которая навсегда оставила их разделенными.

Вторая междоусобная война сюнну
Вторая междоусобная война сюнну явилась для Китая неожиданностью. Две попытки Ван
Мана расколоть политическую структуру сюнну провалились. Теперь, после 100 лет стабильности
и 7 мирных передач престола, сюннуская империя вновь разделилась по вопросу о том, кто будет
следующим шаньюем. И все же эта война была предсказуемым и, возможно, неизбежным
результатом политического компромисса, который обеспечил устойчивое положение сюнну после
первой междоусобной войны. После правления Хуханье сюнну перешли от модифицированной
линейной системы наследования (по прямой линии) к латеральной системе (по боковой линии).
До конца первой междоусобной войны наследование по прямой линии (от отца к сыну)
было традиционным для сюнну. Основное отступление от этого правила отмечалось тогда, когда
прямого наследника считали слишком юным, и в качестве альтернативы использовалось
наследование по боковой линии (от старшего брата к младшему). Затем линейная форма
наследования восстанавливалась, так как младший брат передавал престол своему собственному
сыну, а не возвращал его сыну старшего брата. Наследование по боковой линии чаще
практиковалось во время войн, поскольку в качестве военачальников сюнну предпочитали
зрелых лидеров. Это преимущество, однако, нивелировалось появлением многочисленных линий
наследования. Любой сын одного из прежних шаньюев мог предъявить свои права на престол,
хотя в связи с тем, что по традиции официальным наследником считался левый мудрый князь,
он обеспечивал себе известное политическое преимущество. В смутное время, как, например, в
период первой междоусобной войны, соперничавшие претенденты из родов, лишенных права
наследования, составляли ядро оппозиции.
Сосуществование прямого и латерального принципов наследования создавало проблему. В
большинстве систем с линейным типом наследования младшему брату не дозволялось занимать
престол, пока был жив сын предыдущего правителя. Проблема с юными наследниками решалась с
помощью регентства, причем регентский совет часто возглавлял младший брат прежнего
правителя. Иногда дядя убивал племянника, стоящего между ним и престолом, поскольку
существующие правила делали последнего непреодолимым препятствием на пути наследования
престола непрямыми наследниками. Линейная система данного типа исключала наличие большого
числа наследников, но создавала напряженность между правителем и его братьями, которые
отстранялись от власти. Система наследования только по боковой линии способствовала хорошим
взаимоотношениям между братьями, каждый из которых имел шанс преуспеть, но приводила к
появлению большого числа наследников в каждом следующем поколении. В обществе, где для
верховного правителя многоженство было нормой, число сыновей могло быть достаточно
большим. В идеале решением этой проблемы могло быть исключение потомков младших братьев
из числа будущих наследников. Власть передавалась бы от старшего брата младшему вплоть до
смерти последнего представителя поколения, а в следующем поколении наследником становился
бы старший сын старшего из братьев.
Одновременное существование двух систем приводило к ситуациям, когда младшие братья
отстаивали принцип наследования по боковой линии для собственного вступления на престол и
принцип наследования по прямой для передачи престола своим сыновьям. Это приводило к
возникновению взрывоопасной ситуации в тот момент, когда власть передавалась от одного
поколения другому после длинного ряда переходов от брата к брату. Сыновья родных братьев, т. е.
двоюродные братья, часто не соглашались с тем, что их лишали прав на престол, и начинали
ожесточенно сражаться друг с другом, пока противостоящие ветви рода не устранялись. Это и
привело к кажущейся парадоксальной смене многолетнего мирного правления братьев широкомасштабной междоусобной войной.
Ко времени смерти Хуханье в 31 г. до н. э. у него были две старшие жены, которые
являлись сестрами из клана Хуянь. Старшая сестра, известная как чжуаньцзюй яньчжи69 , имела
двух сыновей — Цзюймочэ и Нанчжиясы. Младшая сестра, именовавшаяся старшей яньчжи70 ,
69
70

Главная жена шаньюя. — Примеч. науч. ред.
Вторая по рангу жена шаньюя. — Примеч. науч. ред.

67

имела четырех сыновей — Дяотаомогао и Цзюймисюя, которые были старше обоих сыновей ее
сестры, и Сяня и Лэ, которые были младше их. Хуханье имел, по крайней мере, еще десять сыновей
от младших жен. На смертном одре Хуханье хотел назначить своим преемником Цзюймочэ, который был старшим сыном его главной жены, однако последняя высказала несколько практических
возражений против такого выбора:
Более 10 лет сюнну пребывали в состоянии смуты и находились на волосок от гибели. Благодаря властям
Китая мир был восстановлен. Но сейчас, когда мы едва обустроились и еще испытываем боль от наших ран, снова
начались ссоры и борьба. Мой сын еще совсем молод, и народ не привержен ему, и я боюсь, что это поставит
государство под угрозу. Я и старшая яньчжи — сестры, рожденные от одних родителей, и будет лучше назначить
71
наследником ее старшего сына — Дяотаомогао .

Таким образом, кандидатами на престол были выдвинуты юный сын из старшей линии
наследования и его достаточно взрослый единокровный брат. После обсуждения этого вопроса
сошлись на том, что сыновья двух сестер будут наследовать престол друг за другом в соответствии
со своим возрастом. Такое сотрудничество между женами наблюдалось крайне редко. Обычно
супруги правителя яростно боролись за право исключительного наследования. В этом случае,
однако, обе супруги были сестрами и по представлениям той эпохи о кровном родстве их
сыновья могли считаться родными братьями, поскольку у них были общие родственники по
материнской и отцовской линиям. Это соглашение привело к необыкновенно долгому,
семидесятисемилетнему правлению сыновей Хуханье, продолжавшемуся до смерти последнего
представителя их поколения. Оно также изменило принципы наследования у сюнну, сделав
принцип наследования по боковой линии основным, а по прямой — второстепенным. Таким
образом, многолетняя прежняя традиция была изменена, однако вопрос о способе наследования
власти после смерти сыновей Хуханье остался нерешенным.
Наследование по боковой линии обеспечивалось тем, что каждый шаньюй назначал своего
младшего брата на пост левого мудрого князя в соответствии с системой званий, называемой
«четыре и шесть рогов».
Из главных чиновников самым знатным был левый мудрый князь, следующими по важности был левый
лули-князь, правый мудрый князь и правый лули-князь; их называли «четырьмя рогами». За ними следовали левый и
правый жичжу-князья, левый и правый вэньюйди-князья, левый и правый чжаньцзян-князья. Это были «шесть
рогов». Все перечисленные выше чиновники были сыновьями и младшими братьями шаньюя и могли стать
72
шаньюями в соответствии с порядком наследования .

Система работала без сбоев на протяжении правления трех шаньюев, и, когда престол в 8 г.
занял Нанчжиясы, он продолжил эту традицию, назначив на пост левого мудрого князя своего
младшего единокровного брата Лэ. Через некоторое время Лэ умер, и Нанчжиясы назначил на
освободившуюся должность своего сына Судуху, а не Сяня или кого-либо другого из еще живых
единокровных братьев. Такое изменение традиции спустя 40 лет после смерти Хуханье явилось
попыткой Нанчжиясы использовать власть, приобретенную им за время долгого правления, для
того, чтобы передать престол своим сыновьям, исключив младших единокровных братьев из
числа прямых наследников. Эта политика исключения неугодных была, несомненно, одной из
причин того, что Сянь временно перешел на сторону Ван Мана, поскольку по старшинству
именно он должен был первым получить пост левого мудрого князя, а не его брат Лэ. Любопытно,
что, когда в 13 г. Нанчжиясы умер, знать сюнну оставила не у дел его сына Судуху, выбрав
шаньюем Сяня, так как было решено, что последний лучше справится с задачей восстановления
выгодной даннической системы.
Сянь укрепил систему наследования по боковой линии, назначив своего младшего
единокровного брата Юя на пост левого мудрого князя. Судуху был понижен в чине и исключен
из числа наследников. К моменту смерти Сяня (18 г.) в живых оставались только два сына
Хуханье: Юй, который в конце концов и был избран шаньюем в возрасте примерно 55 лет, и
Чжияши, родившийся от супруги-китаянки. Вопрос передачи власти новому поколению становился
71

ХШ 94B : 10b–11a; Wylie. History. Vol. 5. P. 55.
ХХШ 89 : 7b; Parker. The Turko-Scythian Tribes. Vol. 21. P. 257–258. По поводу различий в описании
номенклатуры сюнну в Хоу Хань-шу и Ши-цзи до сих пор спорят. Прицак (Pritsak) в Die 24 Ta-ch’en утверждает,
что в период Поздней Хань китайцы лучше познакомились с сюнну и внесли исправления в свое первоначальное
описание. Мори (Mori) в Reconsideration of the Hsiung-nu state, напротив, доказывает, что позднеханьский текст
является свидетельством изменений в системе управления самих сюнну. Основные споры вызывают значения
различных китайских и сюннуских титулов. Не вдаваясь в запутанный вопрос о титулах, я склоняюсь к точке
зрения Мори, потому что система «четырех и шести рогов» была, очевидно, предназначена для того, чтобы
легализовать систему наследования по боковой линии, которая возникла после смерти Хуханье (см. табл. 2.2).
72

68

все более актуальным. Юй велел убить Чжияши, чтобы убрать последнего претендента на
престол по боковой линии, и назначил на пост левого мудрого князя своего сына. По мере того
как братья из одного поколения старели и умирали, возрастала напряженность в следующем
поколении, представители которого должны были наследовать власть. Шаньюй Юй, хотя и
обосновывал свое право на престол практикой бокового наследования, планировал передать власть
сыновьям на основании принципа прямого наследования. Однако ожидаемая смена поколений
была надолго отложена, поскольку Юй находился у власти дольше всех из сыновей Хуханье и умер
в возрасте 80 лет в 46 г.
На протяжении 100 лет после первой междоусобной войны империя сюнну под властью
Хуханье и его сыновей оставалась стабильной, даже когда в Китае царил хаос. Но у такой
стабильности была высокая цена. Принцип наследования по боковой линии усиливал
сплоченность родных братьев и преемственность власти, но одновременно готовил почву для
раздоров между двоюродными братьями. Сыновья каждого шаньюя могли предъявить права на
престол, и при отсутствии твердого правила, регулирующего отбор наследников при смене
поколений, такое положение дел становилось взрывоопасным. Споры вокруг престолонаследия
возникли уже в 13 г., когда был отстранен Судуху, и стали причиной убийства Чжияши. Однако
ни одно из этих событий не было достаточно серьезным, чтобы произвести раскол в кругах
сюннуской знати. Существовало, правда, некоторое недовольство, которое высказал по поводу
возвышения Юя и убийства Чжияши старейший из выживших сыновей Нанчжиясы — Би,
представлявший старшую линию наследования:
«С точки зрения братьев, престол должен был занять правый лули-князь [Чжияши]. С точки зрения
сыновей, как старший сын покойного шаньюя престол должен был унаследовать я». В связи с этим в нем зародились
73
чувства подозрения и страха, и он редко стал являться на собрания в ставке шаньюя .

Возникли две фракции. Первая, которую представлял Би, поддерживала права старшей линии
наследования, к которой престол должен был вернуться после смерти последнего из сыновей
Хуханье. Вторая, представленная наследниками Юя, утверждала, что престол должен наследоваться
сыновьями последнего шаньюя. Этот спор расколол внешне крепкое государство сюнну, и чтобы
понять, почему после 100 лет стабильности оно со смертью Юя оказалось разделенным и
вступило в долгий период внутренней смуты, необходимо хорошо разбираться в динамике
политических процессов у кочевников и в самой сущности наследования по боковой линии. Для
китайцев, которым эти принципы были чужды, раскол империи сюнну принес желанное
облегчение, но остался явлением загадочным, как и все дела «варваров» в целом.
По своим причинам и результатам две междоусобные войны сюнну были очень схожими.
Обе явились результатом политических разногласий, возникших вокруг проблемы наследования
по боковой линии, и обе усугублялись экономическими трудностями. Политическая
стабильность обычно обеспечивалась назначением официального наследника на должность
левого мудрого князя, хотя другие наследники также могли быть избраны шаньюями. У менее
удачливых претендентов на престол почти не оставалось шансов после того, как знать сюнну
решительно становилась на сторону нового шаньюя. Если предстояло сделать выбор из
представителей многочисленной группы родных братьев, дядьев или сыновей, у сюннуской
знати не было серьезных мотивов для разногласий по этому поводу. Более сложную проблему
представлял собой случай, когда выбор надо было сделать между двумя или более группами
двоюродных братьев. Выбор одного неизбежно означал исключение других,
противопоставление сторонников одного рода всем прочим. Во время первой междоусобной
войны, разразившейся около 60 г. до н. э., именно узурпация престола опальным родом
послужила причиной конфликта. Вторая междоусобная война началась, когда сын Юя стал
шаньюем вместо потомков Нанчжиясы. В обоих случаях дополнительную ожесточенность
политической борьбе придала жестокая засуха, которая ослабила экономику скотоводов.
Удатихоу наследовал своему отцу Юю в 46 г., но через несколько месяцев умер, и
шаньюем стал его брат Пуну. Соперничающий с ним Би немедленно стал готовить заговор с
участием Китая, предложив в 47 г. китайцам союз, и вскоре началась война между двумя
конкурирующими фракциями. Позднее Би, вместе с племенами, провозгласившими его
шаньюем, перешел к югу от Великой стены на территорию, покинутую большинством китайцев
в период гражданской войны. Он предложил взять на себя охрану границы, и династия Поздняя
Хань, полностью изменив политике прежних лет, приняла это предложение. Чтобы подчеркнуть
особое значение своего союза с Китаем, Би провозгласил себя шаньюем Хуханье II. Сюнну
73

ХХШ 89 : 3b–4a; Parker. Turko-Scythian Tribes. Vol. 21. P. 255.

69

теперь были разделены на северных и южных.
Как и в первую междоусобную войну, южный шаньюй первоначально не имел
преимущества. Но под давлением обстоятельств он, как лидер более слабой фракции, начал
искать союза с Китаем. Заключив такой союз, южный шаньюй в своем противоборстве с
соперником мог рассчитывать на военную и экономическую помощь Китая, причем последняя в
долгосрочной перспективе оказалась решающей. Располагая ханьской помощью, Хуханье
объединил сюнну и вернулся в степь. Южный шаньюй Би и его сподвижники использовали ту
же самую стратегию внутренней границы. Пуну в отличие от Чжичжи хорошо представлял себе,
к чему может привести эта политика, и попытался помешать ее осуществлению — вначале напав
на Китай, чтобы обеспечить своих людей добычей, а затем путем переговоров с Хань, чтобы
установить с ней торговые связи и даннические отношения.
Военная стратегия южного шаньюя состояла из трех компонентов. Во-первых, он
установил экономическую блокаду, чтобы не допустить торговли Китая с северным шаньюем и
таким образом ослабить своего соперника, чья власть основывалась на способности получать
китайские товары. Во-вторых, он осуществлял единоличный контроль за действием прибыльной
даннической системы, не позволяя ханьскому двору наладить даннические отношения с северным
шаньюем и одновременно обеспечивая себя материальными ценностями для привлечения
новых союзников. Наконец, в-третьих, южный шаньюй убедил китайцев предоставить ему
военную помощь для уничтожения северных кочевников. В правление императора Гуан-у-ди из
династии Поздняя Хань военная помощь заключалась преимущественно в выплатах ухуаням и
сяньби за их набеги на северных сюнну. При императорах Мин-ди (правил в 58–75 гг.) и Чжанди (правил в 76–88 гг.) китайцы увеличили объемы помощи, обеспечивая снабжение войск и
субсидируя вторжения на территорию северных сюнну.
Раскол в рядах сюнну впервые за 250 лет оставил степь без централизованной власти.
Прежде, когда сюнну были едины и контролировали всю Монголию, внешние связи были
монополией шаньюя. Ни один из вождей племен не мог действовать самостоятельно, только если
бежал из степи или подчинялся Китаю. Вторая междоусобная война открыла новые возможности.
Ухуани, а затем и сяньби, избавились от сюннуского контроля. Находясь со времен Маодуня в
подчинении сюнну, эти народы имели неразвитую надплеменную организацию. Теперь же они
обратились напрямую к Китаю и вошли в данническую систему в качестве небольших
автономных племен. Это событие подстегнуло децентрализацию, поскольку данническая система
Поздней Хань была открыта для всех и позволяла каждому мелкому вождю, пусть даже
командующему сотней человек, действовать самостоятельно. Сяньби, в частности, извлекали
выгоду из сложившейся ситуации и получали выплаты за головы убитых сюнну.
Китаю было нелегко контролировать эту систему, и огромные средства, расходовавшиеся на
нее, часто, похоже, приносили больше пользы южным сюнну, чем Хань. Суммы выплат,
упорядоченные между 50 и 100 гг., представлены ниже 74 :
Сяньби
Сюнну
Западный край
Всего

270 000 000 монет
100 900 000 монет
74 800 000 монет
445 700 000 монет

Сходные суммы выплачивались племенам ухуаней и цянов, хотя их итоговые размеры и не
были зафиксированы. По произведенным оценкам, ежегодные выплаты составляли одну треть от
правительственных расходов на жалованье чиновникам или 7 % от всех государственных доходов
империи75 . Используя традиционный для Хань обменный курс (10 000 монет = 1 цзинь (244 грамма)
золота), эту сумму по современным меркам можно оценить в 130 миллионов долларов ежегодно.
Разумеется, эти суммы отражают в основном стоимость поставленных товаров, а не выплаты
наличными.
Первая реакция северных сюнну на их исключение из этой системы выразилась в набегах
на юг. Однако в 52 г. Пуну перешел от военного к дипломатическому наступлению, предложив
мир в обмен на разрешение присоединиться к даннической системе. Принятие такого предложения
могло быть выгодно для Хань, поскольку не позволяло децентрализованной степи объединиться,
и сохраняло зависимость кочевников от помощи со стороны Китая. Но Китай не был способен
свободно отстаивать свои интересы, так как любые связи с северным шаньюем угрожали вызвать
гнев южного шаньюя, который «охранял» границу Китая. Ханьский престолонаследник и будущий
император Мин-ди так выражал свои опасения по этому поводу:
74
75

Yü. Trade and Expansion. P. 61.
Ibid. P. 61–64.

70

Южный шаньюй только недавно присоединился к нам, и северные разбойники опасаются подвергнуться
нападению, поэтому они внимательно прислушиваются [к нашим предложениям] и соперничают друг с другом в
выражении своего пылкого желания встать на правильный путь. Если сейчас, когда мы не способны выставить
войско, вступить в связь с северными сюнну, боюсь, что преданность южного шаньюя может поколебаться, и те,
76
кто уже подчинился, будут последними, кого мы когда-либо увидим пришедшими к нам .

В следующем, 53 г., еще одно мирное предложение Пуну было отвергнуто, но в письме к
северному шаньюю китайцы выразили свою обеспокоенность тем, что ими манипулирует
южный шаньюй:
Недавно южный шаньюй направился к югу и подошел к укрепленной линии со своей ордой, чтобы
повиноваться нашим приказаниям. Поскольку он старший из прямых потомков Хуханье, мы посчитали, что он
является наследником по праву. Лишенный, однако, права занять престол, он продолжил завоевания и нападения
с подозрительной энергией, требуя войск с намерением уничтожить северную орду, приносящую нескончаемые
беды. Мы не можем ограничиваться рассмотрением только его точки зрения, поскольку нужно учитывать, что
северный шаньюй несколько лет подряд представлял подношения и выражал желание улучшить отношения.
Поэтому мы отклонили предложения южного шаньюя, чтобы дать возможность [северному] шаньюю проявить
77
чувство верности и сыновней почтительности .

Би умер в 56 г. н. э., но его преемники продолжили прежнюю политику. Наследование
ими титула шаньюя происходило исключительно по боковой линии, поскольку китайцы, узнав,
как у сюнну определяется старшинство, поддерживали кандидата, имевшего наиболее
легитимные права на престол. Поскольку поддержка Китая была жизненно необходимой для
южного шаньюя, она являлась равносильной избранию на царство. На протяжении примерно 80
лет, т. е. трех поколений, престол наследовался множество раз, переходя от старших братьев к
младшим и даже к многочисленным двоюродным братьям, что нашло свое выражение в
возникновении запутанной системы генеалогических связей (см. табл. 2.2). Довольно
любопытно, что сами китайцы не признавали законности наследования по боковой линии, за
исключением случаев отсутствия сыновей. Маловероятно, чтобы в обычных политических
условиях степи мог сохраняться такой непривычный порядок наследования по боковой линии без
периодических войн, направленных на уменьшение числа претендентов.
Таблица 2.2. Шаньюи сюнну до 140 г. н.э.

О=

О=

(16) Цзюймочэ (17) Нанчжиясы (14) Дяотаомогао

13) Хуханье

(18) Сянь Лэ


(19) Юй

(15) Цзюймисюй

Судуху

(21Ю) Би

(24) Ши

(26) Чан

(30а) Шицзы (31) Тань

(22) Mo

(28) Туньтухэ (25) Су

(32) Ба

(23) Хань

(27) Сюань

(33) Сюли

(20) Удатихоу

(29) Аньго

(21С) Пуну

Северные шаньюи

(30б) Фынхоу

П р и м е ч а н и е : С — северный шаньюй; Ю — южный шаньюй.

76
77

ХХШ 89 : 9a; Parker. Turko-Scythian Tribes. Vol. 21. P. 259.
ХХШ 89 : 10b; Parker. Ibid.

71

Таблица 2.3. Титулы и даты правления шаньюев с 58 г. до н. э. по 140 г. н. э.
(13) Хуханье-шаньюй (58–31 гг. до н. э.)
(14) Фучжулэй-шаньюй (31–20 гг. до н. э.)
(15) Соусе-жоти-шаньюй (20–12 гг. до н. э.)
(16) Чэя-жоти-шаньюй (12–8 гг. до н. э.)
(17) Учжулю-жоти-шаньюй (8 г. до н. э. – 13 г. н. э.)
(18) Улэй-жоти-шаньюй (13–18 гг.)
(19) Худуэрши-даогао-жоти шаньюй (18–24 гг.)
(20) ?-шаньюй (46 г.)
(21С) ? северный шаньюй (46–?83 гг.) (21Ю) Сило-ши-чжути-шаньюй (48–56 гг.) (22) Цюфую-ти-шаньюй (56–57 гг.)
(23) Ифайлюй-ти-шаньюй (57–59 гг.)
(24) Ситун-шичжухоу-ти-шаньюй (59–63 гг.)
(25) Цючучэлинь-ти-шаньюй (63 г.)
(26) Хуе-шичжу-хоу-ти-шаньюй (63–85 гг.)
(27) Итуйюлюй-ти-шаньюй (85–88 гг.)
(28) Сюлань-шичжу-хоу-ти-шаньюй (88–93 гг.)
(29) ?-шаньюй (93–94 гг.) (30a) Тинду-шичжу-хоу-ти-шаньюй (94–98 гг.) (30б) ?-шаньюй (94–118 гг.)
(31) Ваньши-шичжу-ти-шаньюй (98–124 гг.)
(32) Уцзихоу-шичжу-шаньюй (124–128 гг.)
(33) Цюйцижо-шичжу-цзю-шаньюй (128–140 гг.)
Источник: Eberhard. Türk Tarih Kurumu Belleten. 1940. S. 387–435.

Северные сюнну оставались сильными в период правления Пуну, добывая все
необходимое набегами на Китай. В то же время они периодически предпринимали попытки
нормализовать свои отношения с двором Хань. После заключения договора о торговле с Китаем
в 66 г. Пуну почти удалось поднять бунт среди некоторых кланов южных сюнну, но ему
помешали китайские войска. В 73 г. Китай предпринял атаку на северных сюнну в степи, но она
провалилась, как только последние отступили и стали недосягаемыми для китайской армии. Последующие 10 лет сохранялась патовая ситуация, и, несмотря на стратегические преимущества
юга, север сохранил свою целостность.
Северные сюнну оставались сильны благодаря своим успехам в набегах на китайскую
границу и длительному правлению Пуну. Хотя китайские хроники не называют «северного
шаньюя» по имени, им был, по-видимому, именно Пуну, который пережил большое количество
южных шаньюев и сохранил свою власть над вождями северных племен. Свидетельством в пользу
такого предположения может служить стабильность государства северных сюнну вплоть до 83
г., когда, вероятно, Пуну умер. Десятилетие между поражением ханьского экспедиционного
корпуса и смертью Пуну было относительно бедно событиями. Напротив, хроники, относящиеся к
годам после его смерти, полны сообщений о широко распространившемся дезертирстве северных
сюнну на юг, массовых вторжениях соседних племен и междоусобной войне за право обладания
престолом. Все это разрушило государство северных сюнну.
Лишившись личного руководства Пуну, многие племена быстро бежали на юг. Тридцать
восемь тысяч кочевников со своим скотом в 83 г. ушли к югу. Пытаясь укрепить свое
положение, новый шаньюй немедленно начал переговоры с ханьским двором по поводу открытия
пограничной торговли. Китайцы приняли предложение, были организованы пограничные
рынки, и в 84 г. северные сюнну пригнали на продажу 10 000 овец. Ханьский двор также
отправил дары северным сюнну. Эти многообещающие отношения были прерваны южным
шаньюем, который организовал рейд с целью ограбления и захвата направлявшихся на рынки
северных сюнну. В ответ северный шаньюй пригрозил напасть на Китай, если ему не будет
возмещен ущерб. Ханьский двор, оказавшись в центре этого конфликта, старался угодить обеим
сторонам. Он приказал южным сюнну возвратить захваченных пленников, но согласился и
дальше выдавать южанам плату, положенную за каждую отрубленную голову или живого
пленника с севера.
Через некоторое время на северных сюнну стали нападать со всех сторон: с востока —
сяньби, с севера — динлины, с китайской границы — южные сюнну, с запада — племена
Туркестана. Ситуация стала критической в 87 г., когда сяньби обезглавили северного шаньюя.
После этого большое число северян перебежало на юг. Согласно ханьским источникам, прибыло 58
племен численностью 200 000 человек. Оставшиеся сюнну разделились на две фракции, каждая
из которых поддерживала одного из братьев погибшего шаньюя. Они также двинулись на северозапад, чтобы уклониться от атак своих соседей. Южный шаньюй потребовал у ханьского двора
выделить ему экспедиционный корпус, чтобы уничтожить раздробленную северную орду.
72

Многие ханьские министры согласились с этим требованием и доказывали, что таким образом
«варвары будут использованы для борьбы с варварами» в интересах Китая. В действительности
это было выгодно в первую очередь южному шаньюю, который использовал Китай для борьбы
со своими конкурентами. В 89 г. войска сяньби, сюнну и Хань разгромили северных сюнну.
Северный шаньюй бежал еще дальше на север, в то время как большинство северных сюнну (100
000 юрт, согласно ханьским источникам) приняли название «сяньби» и отложились от северного
шаньюя. Хотя ставка северных сюнну упоминается в ханьских дипломатических записях вплоть до
155 г., с их государством как таковым было покончено 78 .
Стратегия внутренней границы снова возобладала, как только юг победил север. Однако,
в отличие от первой междоусобной войны, вторая война уничтожила единую власть в степи.
Сюнну и ухуани теперь жили вдоль границы, а сяньби установили непрочный контроль над
северной степью. Для Китая победа, достижению которой он способствовал, оказалась
бесплодной. Разгром северных сюнну вскоре открыл эпоху новых набегов со стороны его бывших
союзников.

Указатель основных имен
Важнейшие племена на степной границе
Динлины
Кочевники, обитавшие к северу от сюнну в районе озера Байкал
Дунху
Восточные племена маньчжурской степи
Присоединены к империи сюнну
Сюнну
Первоначально появились в районе Ордоса
Объединили всех кочевников Монголии в единую империю (210 г. до н. э. – 48 г. н. э.)
Поделили степь между южной и северной ветвями правящего рода (48–155 гг.)
Сяньби
Ранее одно из племен дунху в Маньчжурии, находившееся под властью империи сюнну и
ставшее самостоятельным во время второй междоусобной войны сюнну
Усуни
Откололись от империи сюнну в середине II в. до н. э.
Образовали самостоятельное государство на землях, покинутых юэчжами
Ухуани
Ранее одно из племен дунху в степи Ляоси
Притеснялись сюнну и Китаем
Цяны
Прототибетские племена на западной границе Китая
Незначительное участие в делах империи сюнну
Юэчжи
Западные кочевники алтайского региона
Вытеснены сюнну
Бóльшая часть юэчжей переселилась на запад, в область Трансоксании
Меньшая часть юэчжей переселилась на юго-восток, к границам Тибета

Ключевые фигуры истории племен
Би
Первый шаньюй южных сюнну (48–56 гг. н. э.) во второй междоусобной войне
Заключил военный союз с Китаем
Гуньмо
Основатель государства усуней (около 150 г. до н. э.)
Лаошан (Цзиюй)
Сын Маодуня, шаньюй сюнну (174–160 гг. до н. э.)
Завершил территориальную экспансию империи сюнну
Маодунь
Основатель империи сюнну
78

ХХШ 89 : 11b–18a; ХХШ 90 : 9b; Parker. Turko-Scythian Tribes. Vol. 21. P. 264–267; Vol. 20. P. 93.

73

Шаньюй сюнну (209–174 гг. до н. э.)
Пуну
Первый шаньюй северных сюнну (46–83? гг. н. э.) во второй междоусобной войне
Уяньцзюйди
Шаньюй сюнну (60–58 гг. до н. э.), спровоцировавший первую междоусобную войну
Хуханье
Южный шаньюй сюнну (58–31 гг. до н. э.)
Победитель в первой междоусобной войне, вновь объединивший сюнну
Признал данническую систему отношений с Китаем
Чжичжи
Северный шаньюй сюнну (56–36 гг. до н. э.)
Потерпел неудачу в первой междоусобной войне

Династии в Китае
Поздняя Хань (25–220 гг. н. э.)
Восстановление династии Хань
Союз с пограничными кочевыми племенами
Ранняя Хань (206 г. до н. э. – 8 г. н. э.)
Вновь объединила Китай после гражданской войны, начавшейся после падения династии Цинь
Кочевники сюнну представляли для нее наиболее серьезную внешнюю угрозу
Внешняя политика колебалась от политики умиротворения до агрессии
Синь (9–23 гг. н. э.)
Недолговечная династия Ван Мана
Провал попытки превращения сюнну в настоящих данников
Цинь (221–207 гг. до н. э.)
Впервые объединила Китай в единую империю
Завершила постройку Великой стены для удержания кочевников за ее пределами
Отбросила сюнну от границ Китая

Ключевые фигуры китайской истории
Ван Ман
Основатель династии Синь (9–23 гг. н. э.)
Возобновил враждебные действия против кочевников
Гао-цзу
Основатель династии Ранняя Хань (206–195 гг. до н. э.)
Установил с сюнну отношения мира и родства
Гуан-у-ди
Первый император восстановленной династии Поздняя Хань (25–57 гг. н. э.)
Восстановил даннические взаимоотношения с кочевниками
Передал контроль над границей кочевникам
Заключил союз с южными сюнну
Сюань-ди
Император династии Ранняя Хань (73–49 гг. до н. э.)
Установил данническую систему отношений с кочевниками
У-ди
Император династии Ранняя Хань (140–87 гг. до н. э.)
Вел серию войн, безуспешно пытаясь уничтожить сюнну
Ши-хуан-ди
Первый объединитель Китая
Основатель династии Цинь (221–210 гг. до н. э.)

74

3. ПАДЕНИЕ ЦЕНТРАЛИЗОВАННОЙ ВЛАСТИ:
ВОЗВЫШЕНИЕ ИНОЗЕМНЫХ ДИНАСТИЙ
«Империя» сяньби
После поражения северных сюнну власть в степи перешла к сяньби, империя которых
почти во всех отношениях была явлением вторичного порядка. Сяньби унаследовали от своих
предшественников то, чего не могли создать сами. Китайцам сяньби напоминали сюнну, с
которыми Хань имела длительный опыт общения. И все же во многих аспектах они отличались от
сюнну, и эти отличия оказывали значительное влияние на их взаимоотношения с Китаем. В
отличие от империи сюнну конфедерация сяньби была слабой и общего руководства племенами в
ней почти не было. В сяньбийской политической структуре власть принадлежала вождям мелких
племен, которые лишь иногда объединялись под руководством харизматического лидера. Такое
объединение имело место в период правления Таньшихуая (156–180 гг.), который, однако,
никогда не институционализировал свою власть, и централизованная система управления
разрушилась вместе с его смертью1 .
Радикальное отличие политических структур сюнну и сяньби объясняется двумя факторами.
Сяньби находились под властью сюнну со времен разгрома дунху. Они не были знакомы
историкам Ранней Хань, хотя и являлись северными соседями ухуаней — племени, хорошо
известного в Китае. Будучи частью империи сюнну, в которой надплеменные рычаги власти
находились в руках шаньюя и 24 темников конницы, сяньби обладали лишь самоуправлением на
уровне вождей племен. Институт надплеменной власти у них теоретически мог сложиться в случае
войны за свержение гегемонии сюнну, но этого не случилось. Сяньби стали самостоятельным
государством в результате второй междоусобной войны сюнну. Когда власть сюннуской империи
пала, единственной формой политической организацией, оставшейся в степи, была рыхлая
конфедерация мелких племен. В ханьской хронике под 108 г. н. э. упоминается 120 небольших
даннических племен сяньби, тогда как за весь период властвования сюнну в тех же хрониках
упоминается всего-навсего одна или две дюжины племенных групп. Это указывает не на
возникновение новых племен после распада империи сюнну, а, скорее, на то, что право
осуществления внешних сношений перешло к вождям мелких племен, которые до этого
занимались только местными вопросами.
Стремления к централизации у сяньби не наблюдалось даже после того, как они получили
независимость и стали могущественными. Их принцип государственного управления был
совершенно иным, чем таковой у сюнну и степных племен запада, например усуней и юэчжей.
В этом восточном, или маньчжурском типе государственного управления на первый план
выдвигалась эгалитарная политическая система, в которой не было наследственной передачи
власти и иерархической клановой структуры, тогда как у сюнну существовала иерархия кланов,
строгое наследование престола и централизованное управление. Хотя описание основных
политических структур дунху отсутствует, мы можем утверждать, что все племена, пришедшие им
на смену в данном регионе, следовали маньчжурской модели управления. Ханьские авторы
указывают, что ухуани и сяньби имели общее происхождение и язык, а также сходную
политическую организацию:
Они всегда выбирали самого смелого и сильного из вождей и тех, кто наилучшим образом мог разбирать
тяжбы, споры и преступления. Каждое поселение имело своего местного вождя, но его должность не передавалась по
наследству. Несколько сотен или тысяч юрт составляли общину. В случае если главному вождю необходимо было
отдать какие-либо приказания, он пользовался вырезанной из дерева биркой, хотя знаков для письма не было. У них
не существовало постоянных родовых фамилий, однако в качестве таковых использовались личные имена наиболее
храбрых вождей. От вождя и ниже каждый сам пас свои стада и скот и сам управлял своим имуществом, друг друга
не употребляли в услужение… Если происходили взаимные убийства, племенам дозволялось совершать
2
возмездие, а если вражда не прекращалась, они обращались к главному вождю для решения конфликта .

Сяньби, лишенные строгой организационной структуры, не смогли бы получать
значительные субсидии из Китая, если бы не предшествующая деятельность сюнну. Хань имела
возможность прогнать или разгромить вождей мелких племен, которые поодиночке не представ1

История ухуаней и их соседей сяньби в период Поздней Хань содержится в Хоу Хань-шу (ХХШ), гл. 90 (120 —
в некоторых изданиях). Дополнительные детали представлены в разделе Вэй-шу (История династии Вэй) (гл. 30)
сочинения Сань-го чжи (СГЧ) [История Трех царств], которое в основном повторяет Хоу Хань-шу. Шрайбер
(Schreiber) в Das Volk der Hsien-pi zur Han-Zeit приводит наиболее полные данные о сяньби этой эпохи.
2
ХХШ 90 : 1b–3a; Parker. History of the Wu-wan or Wu-hwan Tunguses of the frst century; followed by that of their
kinsmen the Sien-pi. Vol. 20. P. 73, 75.

75

ляли для Китая серьезных союзников или противников. Именно объединенное военное и
дипломатическое давление, осуществлявшееся сюнну в период Ранней Хань, привело к
возникновению системы выплат хэцинь, получению торговых привилегий и в конце концов
введению выгодной даннической системы. В то время когда системой управляли сюнну, мелкие
вожди сяньби могли участвовать в ней только опосредованно, через правительство сюнну, которое
не разрешало им вести самостоятельные переговоры с Китаем. Все поступающие подарки и
товары сосредоточивались в руках шаньюя, который затем перераспределял их между степными
племенами. Падение сюннуской империи дало ухуаням и сяньби возможность вести переговоры
от своего имени. Данническая система превратилась из системы закрытого типа, при которой
использование всех субсидий контролировал шаньюй, в систему открытого типа, при которой
любой вождь, прибывающий к ханьскому двору, получал соответствующее вознаграждение.
Поскольку политическая организация сяньби столь резко отличалась от сюннуской, в конечном
итоге возникла новая форма взаимоотношений между кочевниками и Китаем, гораздо более
неприязненных, чем раньше.
Поздняя Хань установила контакты с сяньби в 49 г. н. э. Пять лет спустя два вождя
предстали перед двором и получили дары. Вскоре эти и другие вожди сяньби согласились
атаковать северных сюнну за вознаграждение, которое выдавалось на ханьской границе по числу
отрубленных сюннуских голов. Это стало выгодным бизнесом для сяньби, стекавшихся на
ляодунские рынки с целью обмена голов, получения даров и покупки китайских товаров.
Ежегодные выплаты сяньби составили 270 миллионов монет, что почти в три раза превышало
выплаты южным сюнну. Из этого не следует, что сяньби являлись самым могущественным
племенем того времени. Вплоть до 87 г. северные сюнну, хотя и находились вне даннической
системы, оставались основной силой в степи. Даже в 130 г. некоторые племена сяньби все еще
находились у них на военной службе. И лишь затянувшаяся междоусобная война сделала сяньби
важными стратегическими союзниками Китая и южных сюнну в борьбе против северной
сюннуской орды.
Раздробленность системы власти у сяньби делала их помощь очень дорогостоящей. Хань,
желавшая привлечь на свою сторону сяньбийских наемников, должна была предоставлять
субсидии и дары сотням вождей мелких племен. В случае с сюнну даннические выплаты
осуществлялись оптом, и шаньюй при этом нес ответственность за всю степь. Выплаты же сяньби
осуществлялись, так сказать, в розницу. Цена оказывалась более высокой еще и потому, что
ханьское правительство не просто покупало мир на границе, но и финансировало сяньбийские
атаки на северных сюнну.
Данническая система открытого типа имела тенденцию сохранять и усиливать
продолжающееся дробление сяньби. Если ханьский двор был готов лично сотрудничать с вождем
каждой сотни или тысячи семейств, то почему эти мелкие вожди обязаны были постоянно
подчиняться какому-то другому правителю? Конфедерация сяньби обычно формировалась на
добровольной основе и подчинялась избранному племенами лидеру, однако этот лидер не обладал
монополией на получение выгод от даннической системы. Не имея возможности контролировать
своих номинальных подданных при внешних сношениях, такие вожди не имели большой
власти и во внутренних делах: например, убийц наказывали в соответствии с обычаем кровной
мести, что резко контрастировало с суровым законом сюнну, который требовал смертной казни для
каждого, кто обнажал свой меч в мирное время. Такая дисперсная структура была очень
привлекательна для измученных войной вождей племен северных сюнну. После поражения
северного шаньюя они нередко провозглашали себя сяньбийцами. Поскольку у сяньби
отсутствовала сильная надплеменная власть, подобные заявления освобождали вождей северных
сюнну от обязательств как перед северным, так и перед южным шаньюем и одновременно
увеличивали их самостоятельность и властные полномочия. Массовый переход северных сюнну к
сяньби в 89 г. не позволил южному шаньюю объединить степь.
Во время правления императоров Мин-ди и Чжан-ди (58–88 гг.) они [сяньби] охраняли границу по Великой
стене и никаких столкновений там не происходило. Во время правления императора Хэ-ди (89–105 гг.)… сюнну
были разгромлены. Северный шаньюй бежал, а сяньби переселились на его земли и заняли их. Оставшиеся роды
сюнну, не ушедшие вместе с ним, все еще насчитывали свыше 100 000 юрт, и все стали называть себя сяньби. С
3
этого времени началось постепенное усиление сяньби .

Падение северных сюнну не было результатом возникновения империи сяньби.
Наоборот, оно положило начало ее возвышению.

3

ХХШ 90 : 90b; Parker. Ibid. Vol. 20. P. 93.

76

Возрождение стратегии внешней границы
«Использование варваров для борьбы с варварами идет на благо государству» 4 . Так
сказал в 88 г. военный советник ханьского двора после утверждения плана кампании по
уничтожению северных сюнну. Война была успешной, но вскоре принесла Китаю новые
осложнения. Дело в том, что радикально изменился баланс политических сил в степи и
внимание кочевников, ранее направленное друг на друга, переключилось на Китай.
Главным, кто ратовал за войну, был южный шаньюй, надеявшийся объединить степь.
Однако он не смог достичь своей цели. Вместо этого большое число сюнну примкнули к
сяньби, создав новую и очень напряженную ситуацию среди кочевников. Тех северных
сюнну, которые были захвачены в плен южными или перешли на их сторону,
контролировать было трудно. Они сразу же включились в политические споры по вопросу
наследования в южной орде и в 93 г. призывали к набегам на Китай. До тех пор пока южный
шаньюй получал от ханьского двора помощь в междоусобной войне, племена под его
командованием были мирными и сплоченными. Используя стратегию внутренней границы,
он добивался получения военной помощи и материальных благ из Китая на протяжении
всего сорокалетнего периода войны с севером. Однако в дальнейшем ситуация изменилась.
Южный шаньюй вернулся к политике враждебности по отношению к Китаю. Это означало
возврат к стратегии внешней границы с набегами на Китай и с чередованием периодов
войны и мира для увеличения ханьских субсидий сюнну. После окончания междоусобной
войны союз с Китаем сулил шаньюю гораздо меньше выгод, чем политика вымогательства.
Сяньби также начали враждебные действия против Китая. Крупные выплаты, которые
они получали по даннической системе, были обусловлены стратегической важностью их
помощи во время междоусобной войны в степи. С окончанием же войны доходная сделка по
охоте за головами прекратилась. Кроме того, численность сюнну, перешедших на сторону
сяньбийцев, выросла и они начали испытывать растущую потребность в ханьских субсидиях
и товарах. Выступив союзниками китайцев в послевоенной атаке на южных сюнну, сяньби
вскоре перешли к набегам на Китай: сначала на Ляодун в 97 г., а потом и повсюду вдоль
границы. Мирные предложения Хань и крупные даннические выплаты способствовали
кратковременному миру в 108 г., но «в дальнейшем они то изъявляли покорность, то
восставали, то опять находились в состоянии войны с сюнну и ухуанями» 5 .
Сяньби использовали выработанную сюнну стратегию внешней границы, а именно:
жестокие набеги с целью грабежа и устрашения ханьского двора, чередование войны и мира
для увеличения выплат и расширения торговли, отказ от оккупации земель империи Хань.
Однако в том, как эта политика осуществлялась сяньбийцами, было и существенное
отличие. Шаньюй сюнну использовал набеги как средство для достижения новых, более
выгодных условий заключения договора. Вслед за набегами в Китай быстро выезжали
сюннуские послы с предложениями о мире. Как только заключался выгодный договор, число набегов существенно сокращалось, и общее количество лет мирного сосуществования
Китая и сюнну в итоге превышало количество лет войны между ними. Захватившие
господство в степи сяньби полагались более на набеги, чем на получение договорных
привилегий и выплат, и с Китаем чаще находились в состоянии войны, а не мира. Около 167
г. они даже отвергли выгодное предложение мира со стороны Хань, т. е. сделали то, чего бы
никогда не сделали сюнну. Для сяньби набеги сами по себе являлись главной и самой
желанной целью.
Более жесткая политика по отношению к Китаю явилась следствием отсутствия
сильной центральной власти и раздробленности политической структуры у сяньби.
Должность верховного вождя у них не передавалась по наследству и сама по себе не
предоставляла больших полномочий: сила и слабость этой должности определялась
личностью того, кто ее занимал. Самым простым путем для достижения власти было
проявление военного и политического таланта. Как только сяньбийский вождь возвышался
до уровня верховного правителя, он обнаруживал, что лучшей стратегией сохранения
единства была организация набегов на Китай. Такие набеги немедленно приносили добычу
их участникам и предотвращали внутренние усобицы. Первые атаки на Китай были вызваны
необходимостью интегрировать в состав сяньби вновь прибывших сюнну. Лучшего способа,
чем совместная военная акция, для этого не существовало.
Военные действия против Китая также усиливали власть и значение верховного вождя,
который организовывал крупномасштабные набеги. Однако мирные договоры обычно
4
5

ХХШ 89 : 18b; Parker. Turko-Scythian Tribes. Vol. 21. P. 266.
ХХШ 90 : 10b; Parker. History of the Wu-wan. Vol. 20. P. 94.

77

противоречили его интересам, поскольку, не в пример шаньюю сюнну, он не имел монополии на
перераспределение благ, получаемых от даннической системы. С самого начала отношений
сяньби и ханьского двора вождь любого мелкого племени имел право непосредственно
устанавливать свои контакты с Китаем, и в мирное время все выгоды от этих контактов шли в его
руки. Это не позволяло верховному вождю усилить свою власть путем контроля за доступом к
товарам, производимым в Китае. Во время войны, однако, сильный вождь мог управлять
своими подчиненными, решая, кто будет участвовать в наиболее прибыльных набегах, и используя
свою военную власть для запугивания несговорчивых. Таким образом, мирные инициативы Китая с
предложением возобновить действие даннической системы отвергались сильными сяньбийскими
вождями. Выгоды, получаемые от даннической системы, усиливали центральную власть у сюнну,
но приводили к обратному результату у сяньби. В связи с этим сяньби наиболее благосклонно
относились к мирным предложениям Китая, когда у них не было собственного сильного вождя, и,
естественно, воспринимали их наиболее враждебно во время двадцатилетнего правления
Таньшихуая, который объединил степь и стал самым могущественным правителем в истории
сяньби.
Примером решающего значения личных успехов в сяньбийской системе избрания правителя
является возвышение Таньшихуая. Несмотря на то что он был незаконнорожденным, Таньшихуай
уже в юности производил впечатление на своих соплеменников способностями и силой. В 156 г. в
возрасте 23 лет он был избран верховным вождем сяньби. В том же году он организовал большой
набег на Китай, а затем почти каждый год повторял атаки, применяя отработанную стратегию
безудержного грабежа и последующего отступления в степь. В 177 г. за шесть месяцев
Таньшихуай организовал 30 набегов на всем протяжении ханьской границы. Набеги на Китай он
перемежал атаками на другие кочевые племена, и вскоре сяньби стали контролировать всю
территорию степи, ранее находившуюся под властью Маодуня.
Таньшихуай разделил свою империю на восточную, западную и центральную части. В
каждом племени или группе племен были вожди, лично преданные Таньшихуаю. Структуры,
напоминающей структуру империи сюнну с ее должностями князей и сановников гудухоу, которые
помогали управлять государством и оставались лояльными шаньюю вне зависимости от того,
кто занимал этот высокий пост, у сяньби не существовало.
Даже достигнув вершины своего могущества, Таньшихуай никогда не пытался заключить
мирный договор с Китаем. Он уничтожал все ханьские армии, посланные против него.
Двор был сильно обеспокоен этим, но ничего не мог поделать и отправил посла с печатью и шнуром
пожаловать Таньшихуаю титул вана (высший титул Хань), желая заключить с ним договор о мире, основанный на
6
родстве. Таньшихуай отверг все предложения и стал нападать еще яростнее, чем когда-либо .

В прошлом выгоды даннической системы заставляли сюнну соглашаться с мирными
предложениями Китая, однако теперь подобная политика не работала. Ханьский двор так и не
осознал, что вожди сяньби для сохранения своей власти сделали ставку на войну. Власть
Таньшихуая над сяньби была харизматической. Успешные войны усиливали его харизматический
ореол и отбивали у его соперников желание состязаться с ним. Хрупкость такой политической
системы стала очевидной, когда около 180 г. Таньшихуай умер. Его сын немедленно провозгласил
себя наследником отца, но половина племен отложилась. Они отказались признать его лидерство, и
«после смерти Таньшихуая различные вожди были всегда в состоянии войны друг с другом»7 .
Похоже, что этот опыт позволил Китаю кое-что уяснить для себя в политике сяньби. Когда
новый сяньбийский вождь по имени Кэбинэн пришел к власти, Китай наконец-то вместо армии
или посла направил в степь наемного убийцу. В 235 г. Кэбинэн был убит, а сяньби снова
оказались раздробленными.

Падение Хань — конец двух имперских традиций
То, что объединение кочевников и объединение Китая произошли одновременно, вряд ли
было случайным совпадением. Не случайным был и их одновременный коллапс. Разрушение
экономики Китая и его распад оказали прямое воздействие на жизнь обитателей степи. Вождь
кочевников за счет своей военной доблести мог объединить степь, но поддерживание степной
империи в целости требовало наличия ресурсов, которые мог дать только Китай. Междоусобные
войны сюнну показали, что, когда кочевники были принуждены полагаться только на свои
6
7

ХХШ 90 : 14b–15a; Parker. Ibid. Vol. 20. P. 97.
ХХШ 90 : 20a; Parker. Ibid. Vol. 20. P. 88, цит. по: СГЧ Вэй 30 : 2a–2b.

78

собственные ресурсы, их крупные политические структуры рушились. Даже империя Таньшихуая
в вопросах своего обеспечения зависела от непрерывных набегов и после смерти своего
основателя развалилась на части.
В период, предшествовавший падению династии Хань (около 190 г.), кочевники
использовали стратегию внешней или внутренней границы для эксплуатации богатств Китая.
Таким образом, после 190 г. и до того момента, когда Северный Китай вновь обрел стабильность,
никакого единства в степи существовать не могло. Это объяснялось тем, что для успешного
осуществления кочевой стратегии необходимы были определенные предпосылки.
1. Процветающий и густонаселенный Северный Китай.
2. Наличие в Китае эффективной административной системы.
3. Преобладающее влияние гражданских чиновников на государственную политику Китая.

Такие условия чаще всего возникали, когда Китай был единым, не раздирался
внутренними беспорядками и находился под управлением самих китайцев. На протяжении всей
имперской истории Китая его распад и объединение происходили одновременно с
аналогичными событиями в степи.
Рассмотрим указанные предпосылки стабильности более подробно.
1. Процветающий и густонаселенный Северный Китай. Взаимодействие между
кочевниками и Китаем происходило вдоль северной границы. Для поддержания своих империй
кочевники использовали средства, полученные от даннической системы или в результате опустошительных набегов. Продукты и товары, которые они захватывали, производились
земледельцами или ремесленниками империи Хань. Они бы лишились всего этого, если бы
экономическая база Северного Китая была уничтожена или его население значительно
уменьшилось. Так или иначе, кочевники вскоре осознали бы, что в покинутых деревнях и у
голодающих жителей можно отнять очень немного.
2. Наличие в Китае эффективной административной системы. Стратегия внешней
границы требовала, чтобы кочевники не занимали земли Китая, поскольку в этом случае
проявилась бы их слабость, обусловленная малочисленностью. В течение всего периода
правления династии Хань сюнну, а позднее и сяньби, зависели от способности правительства
Китая организовывать производство необходимых товаров. Обычно степные кочевники
избегали принятия на себя ответственности за руководство оседлым населением. Вся стратегия
внешней границы основывалась на устрашении или принуждении имперского правительства
Китая к сбору необходимых средств и выплате их кочевникам. Даже такие кочевники, как
сяньби, косвенно зависели от ханьского правительства, поскольку, если бы оно не
восстанавливало экономику подвергавшихся набегам районов и не оказывало помощь их
населению, то не осталось бы ничего, что можно было грабить. В периоды единства Китая
кочевники воспринимали его административную структуру как естественное условие всех
процессов взаимодействия, поскольку сами не имели реального представления о труде,
связанном с производством большого количества товаров, в которых нуждались, и не
понимали механизма, с помощью которого правительство Хань получало свои доходы. Когда
империя рушилась и китайские правители теряли власть, на проблему пограничных паразитов
переставали обращать внимание, поток поступавших богатств иссякал, и никакие новые угрозы
или набеги не могли изменить ситуацию.
3. Преобладающее влияние гражданских чиновников на политику государства в Китае.
Успех стратегии внешней границы зависел от получения предсказуемого и благожелательного
ответа на требования кочевников. Правительству Китая оставалось лишь стремиться к удовлетворению нужд номадов, а не объявлять им войну. Как мы уже отмечали, гражданские
чиновники, воспитанные в традициях конфуцианства, обычно были противниками наступательных
военных планов, поскольку последние приводили к разрушению государства и открывали
возможности для выдвижения лиц торгового и воинского сословий. Эти советники отдавали
предпочтение позиционной обороне и щедрым данническим выплатам, лишь бы уклониться от
военных действий в степи. В качестве примера дурной политики в отношениях со степью, которую
Китай никогда не мог включить в свой состав или легко умиротворить, они приводили войны
циньского Ши-хуан-ди и ханьского У-ди. Тех, кто поддерживал более агрессивную политику,
обычно обвиняли в притеснении населения, растранжиривании богатств Китая и потворстве
выдвижению недостойных людей. В системе стабильного государственного управления подобных
вещей следовало избегать, и если стабильность можно было утвердить с помощью политики
умиротворения под видом даннической системы, то выплаты кочевникам оказывались более
дешевой и удобной стратегией, чем постоянная война с ними. Таким образом, когда кочевники
предъявляли требования ханьскому двору, они могли рассчитывать на благоприятные результаты.
79

Политика иноземных династий, пришедших на смену Хань, была совершенно иной и, как мы
увидим позднее, создала большие трудности для кочевников. Однако традиционные китайские
истории, предлагавшие образцы правильного поведения и государственной политики, писались
учеными-конфуцианцами, для которых в истории иноземных династий наличествовали только
дурные примеры управления и внешней политики.
Часто считается, что падение династии Хань, так же как падение Рима, было следствием
вторжения варваров. В обоих случаях на развалинах некогда единой империи возникали
иноземные царства. Для Китая, однако, такое утверждение неправомерно. Степные кочевники не
играли ключевой роли и вообще принимали очень мало участия в гражданских войнах в Китае,
которые последовали за падением Цинь, свержением Ван Мана, а также распадом Поздней Хань.
Сами восстания были результатом внутренних неурядиц, и вспыхивали они внутри Китая, а не
вдоль границ. Иноземные династии, появление которых обычно считают причиной падения Хань,
в действительности не возникали примерно до 300 г., т. е. еще в течение более 100 лет после того,
как китайские военачальники своими руками разрушили единство Китая. Только вслед за падением
государств, основанных этими военачальниками, пришли «варвары» и собрали на севере Китая
их осколки 8 .
Падение династии Поздняя Хань началось с восстания «желтых повязок» в 184 г.,
которое было внутренним китайским делом. Оно первоначально вспыхнуло и нашло поддержку в
Восточном Китае9 . Плохое управление наиболее заметно сказывалось на центральных провинциях
Китая, поскольку ханьский двор традиционно направлял субсидии и товары в пограничные
области с целью предотвращения там беспорядков. Имперские войска подавили восстание, но
вскоре вспыхнули новые бунты. Тогда многие военачальники поняли, что династии пришел конец
и ключи от власти находятся в их руках. Эти люди стали местными военными правителями,
прикрывающимися имперскими полномочиями как фиговым листком. После того как в 188 г. умер
император Лин-ди, ханьские государи стали просто марионетками в руках собственных
военачальников. Династия формально существовала до 220 г., а потом была официально
упразднена, и начался период, известный как Троецарствие.
Крушение порядка в Китае не было благом для кочевников. Гражданская война разрушила
аграрную экономику, и номады уже мало что могли выкачать из нее. Постоянные войны,
начавшиеся после восстания «желтых повязок», привели к значительному уменьшению населения Китая. В послевоенных отчетах с горечью отмечалось, что из 56 миллионов человек,
населявших страну при Поздней Хань, выжила лишь 1/10 часть. И хотя подобная оценка,
несомненно, является преувеличением, тем не менее правда, что на протяжении жизни всего лишь
одного поколения произошли крах экономики и резкое сокращение населения. Из состояния политической стабильности и процветания Китай скатился к анархии и нищете. Некогда богатые
города, такие как Чанъань, обезлюдели. Голод и болезни, следующие за бродячими армиями,
опустошали китайские земли. Даже придворные самого императора временами были вынуждены
собирать дикие растения из-за отсутствия зерна. Это было действительно темное время, но в
наступлении его были виноваты не варвары, а сами китайцы 10 .
В период, когда началось восстание «желтых повязок», власть в степи принадлежала
сяньби, хотя они и раскололись незадолго до этого на множество мелких групп, боровшихся за
власть после смерти Таньшихуая в 180 г. Южные сюнну и ухуани, тесно связанные с ханьским
правительством, страдали от набегов Таньшихуая, так как были «варварами, охраняющими
границу» — т. е. исполняли роль буфера между собственно Китаем и степью. Когда начались
восстания в Китае, ханьское правительство увидело в кочевниках не только угрозу династии, но
и реальную силу, способную эту династию защитить. Подобное двоякое отношение
складывалось из опасения, что кочевники могут объединенными силами напасть на Китай, и
осознания зависимости от военной помощи иноземных варваров в деле подавления
беспорядков.
По этой причине северная граница находилась в относительно лучшем положении, чем
другие области Китая. Ухуани и сюнну получали прямую помощь из Китая, в то время как сяньби
(когда они не участвовали в набегах) активно занимались контрабандой. В 177 г. один из
ханьских чиновников пожаловался, что граница стала настолько проницаемой, что железо —
традиционно запрещенный для торговли предмет — стало незаконно приобретаться сяньби. И
действительно, когда сяньби позднее были призваны в качестве наемников для борьбы с
8

Приводимые далее сведения в основном взяты из сочинения Сыма Гуана Цзычжи тунцзянь (ЦТ); ср.: The Last
of the Han Креспиньи (Crespigny) и The Chronicle of the Three Kingdoms Фана (Fang).
9
Michaud. The Yellow Turbans.
10
Yang. Notes on the economic history of the Chin dynasty.

80

восставшими на западе цянами, они потребовали значительных выплат контрабандными товарами.
Когда условия им не понравились, они начали грабежи 11 .
Беспорядки в Центральном Китае усилили значение северной границы. Ранее ее
благополучие поддерживалось через программу субсидий. Цена этой программы была огромной,
она финансировалась за счет обложения налогом тех провинций Центрального Китая, где происходили восстания. Когда центральное правительство уже не могло субсидировать северную
границу, местные власти стали использовать для поддержания мира ресурсы собственных провинций. Таким образом, пограничные области оставались районами относительного достатка в
разгар голода в собственно китайских провинциях и начали привлекать потоки беженцев. Этот
процесс наиболее отчетливо проявился в северо-восточной пограничной провинции Ю, наместник
которой Лю Юй реорганизовал местную экономику таким образом, чтобы принять беженцев с
охваченного анархией юга.
В прошлом провинция Ю была вынуждена взаимодействовать с народами, жившими по ту сторону
границы. Расходы были исключительно большими, каждый год более 200 миллионов монет взималось в виде
налогов в провинциях Цин и Цзи для восполнения [дефицита в провинции Ю]. В это время (около 190 г.) все
пути сообщения были прерваны, привоз зерна прекратился, а Юй носил старую одежду и веревочные сандалии,
имел на обед только одну тарелку мяса и считал необходимым быть снисходительным к подданным. Он поощрял
разведение шелковицы и открыл процветающий рынок для торговли с варварами [провинции] Шангу, доставил
запасы соли и железа из [провинции] Юйян. Население наслаждалось урожаем… и более миллиона знатных людей
и простолюдинов бежали от бедствий в [провинциях] Цин и Сюй и пришли к Юю. Он принял их, заботился о них
с большим сочувствием, расселил их и дал средства к существованию. Все беженцы забыли о том, что они
12
изгнанники .

Следуя своей обычной политике, кочевники первоначально оставались в стороне от
гражданской войны. Тем не менее сюнну и ухуани некоторое время выделяли вспомогательные
войска для помощи правительству династии Поздняя Хань, неофициально к нему на службу
нанимались и сяньби. По мере усугубления ситуации династия была вынуждена все более
полагаться на ненадежную военную помощь кочевников. Например, когда в 184 г. началось
восстание в северной пограничной провинции, ханьское правительство отправило на войну с
восставшими 3000 воинов-ухуаней. Эти войска не были достаточно подготовлены для долгого
похода, взбунтовались и перед возвращением домой ограбили провинцию Цзи. В 188 г. ханьское
правительство обратилось к сюнну с просьбой о предоставлении войск для ведения военных
действий в Центральном Китае, однако, когда шаньюй попытался собрать войска, сюнну
«испугались, что требования предоставить войска никогда не прекратятся». Они убили шаньюя и
возвели на престол его сына. После этих бунтов вожди сюнну и ухуаней начали переговоры с
соперничающими военачальниками на севере13 .
Самым знаменательным аспектом пограничных отношений было то, что кочевники в своем
взаимодействии с различными китайскими военачальниками выступали на вторых ролях.
Теоретически они могли создать свою собственную коалицию, в которой доминировали бы политически. Но на практике они предпочитали занимать второстепенные роли и искали союза с
сильными пограничными военачальниками. Последние выступали в качестве их новых
покровителей и снабжали их предметами роскоши, зерном и ремесленными товарами, которые
в прошлом распределялись центральным правительством. Истоки такого рода позиции коренились
в старой стратегии внешней границы, которая сознательно освобождала кочевников от обязанности
управлять оседлым населением. Китайские военачальники нуждались в любой военной силе,
особенно в быстрой маневренной коннице, и были готовы предложить за нее достойное
вознаграждение.
Когда началась война, ухуани и сюнну заключили союз с Юань Шао, крупным
военачальником на границе. Последний был давно знаком с вождями кочевых племен и успешно
использовал старые связи для создания личной армии. Его основным соперником был Цао Цао,
который контролировал марионеточный ханьский двор. Они оба понимали, что союз с
кочевниками мог решить исход борьбы за Северный Китай. Однако в 203 г. Юань Шао умер, и его
войска были поделены между родственниками, значительно ослабив политическое положение
семейства Юань.
Для семейства Юань решающие значение имел союз с ухуанями, поэтому Цао Цао
использовал любые доступные средства для нейтрализации последних. Когда ухуани собрали для
11

ХХШ 48 : 15–15b, ХХШ 90 : 17a; Yü. Trade and Expansion in Han China. P. 109, 132; Parker. History of the Wuwan. Vol. 20. P. 98.
12
ЦТ 1915–1916; Crespigny. Last of the Han. P. 70–71.
13
ЦТ 1885–1886, 1889; Crespigny. Op. cit. P. 34, 38. Ср.: Haloun. The Liang-chou rebellion.

81

юаньской армии отряд, насчитывающий 5000 конников, Цао Цао направил посланника к князю
ухуаней, пытаясь убедить его в том, что поступать так будет неразумно. Во время официальной
аудиенции вождь ухуаней Супуянь попросил посланника Цао Цао объяснить ему, кто на самом
деле правит в Китае, и сказал следующее:
Однажды господин Юань сказал, что он получил приказ от Сына Неба сделать меня шаньюем. Теперь
господин Цао говорит, что он доложит Сыну Неба и сделает меня шаньюем по-настоящему. И кроме всего этого,
14
имеется посланник со знаками отличия из Ляодуна. Так кто же из вас настоящий?

Поскольку император Хань и его печати захватывались то одним военачальником, то
другим, законность вновь присвоенных титулов постоянно оспаривалась, однако такие темные
протокольные вопросы оставались непонятными для пограничных племен. Ухуани недоумевали,
почему ханьский двор должен был объявлять их вождя шаньюем два раза. Посланник Цао Цао
имел готовый, хотя и сложный, ответ, который сводился к тому, что все жалованные титулы
должны подтверждаться императорской печатью. Он заявил, что титул, дарованный Юанем, не
имеет законной силы, но в знак признания значения ухуаней Цао Цао ныне жалует их вождю
настоящий, законный титул. Посол Цао Цао добавил также, что посланник из Ляодуна
(представитель семейства военачальников Гунсунь) вообще не имеет права жаловать титулы
кому-либо, поскольку он просто «мелкий командиришка». Когда посланник из Ляодуна высказал
возражения против этой инсинуации, посол Цао Цао попытался отрубить ему голову. Супуянь
вмешался с целью предотвратить кровопролитие, а затем выслушал подлинное послание
самого Цао Цао, «толкующее о том, кто победит и кто проиграет и каким нужно следовать путем».
Пораженный происходящим царь ухуаней на некоторое время распустил свои войска, которые он
собрал ранее 15 .
Эта история наглядно показывает, какой хаос царил в гибнущей империи Хань и как
изменился характер внешней политики Китая. Гражданские министры-конфуцианцы, когда они
доминировали в правительстве, гордились тем, что общение с иноземцами осуществляется в
рамках определенного этикета, поражающего варваров утонченностью ханьской цивилизации.
Новые военачальники были людьми другой породы — «людьми скорее дарования, чем
добродетели», как свидетельствует историческое клише для их описания. Попытка обезглавить
посланника во время официальной аудиенции была проявлением дурных манер, чтобы не сказать
более. Знаменательно также то, что Супуяню был предложен титул шаньюя, т. е. сюннуское, а не
ханьское звание. Кроме этого, борьба за союз с ухуанями не соответствовала политике Поздней
Хань «руками варваров подавлять варваров». Поддержка варваров была теперь необходима
китайцам для борьбы с другими китайцами.
Цао Цао осознавал, что ухуани были военным оплотом семейства Юань. Чтобы устранить
угрозу, исходящую от них, он в 207 г. двинулся в поход, намереваясь внезапно атаковать
ухуаней в районе их отдаленных северных пастбищ. Это было рискованным предприятием: легковооруженная и мобильная армия Цао Цао должна была полагаться на скорость и внезапность
атаки, чтобы застать кочевников врасплох; в случае неудачи, как предупреждали Цао Цао его
высокопоставленные советники, сражающаяся в одиночку армия могла быть полностью
уничтожена. Когда замысел атаки был преждевременно раскрыт, Цао Цао втянул ухуаней в
решительное сражение возле горы Болан. Кочевники потерпели тяжелое поражение, потеряли
Тадуня и других вождей больших племен, а оставшихся ухуаней Цао Цао включил в свою армию.
Под его власть попало и большое число китайских семей, находившихся ранее под властью
семейства Юань. Власть дома Юань была разрушена, его предводители бежали в Ляодун, где
военачальник Гунсунь обезглавил их, а головы прислал Цао Цао в качестве подарка. В битве за
северные земли кочевники оказались на стороне проигравших 16 .
Военачальники этого периода в глазах кочевников являли собой образцы нового типа
китайского лидера — человека агрессивного, ставившего военные вопросы выше гражданских
дел. Эти военачальники были полевыми командирами, которые сами вели войска в бой. Этим
они более походили на вождей степных племен, руководителей самостоятельных и активных,
нежели на традиционных ханьских императоров, редко покидавших двор и полагавшихся в
политических вопросах на помощь чиновников. Даже их тактика напоминала тактику
пограничных варваров. Атака на ухуаней, осуществленная Цао Цао, нарушила почти все принципы
классического китайского военного мышления. Его ставка на внезапность и быструю маневренную
армию, а также стремление нанести удар по врагу в тот момент, когда последний был к этому не
готов, были заимствованы из тактических приемов кочевников. Военачальники, подобные Цао
14

ЦТ 2057–2058; Crespigny. Op. cit. P. 231–232.
Ibid.
16
ЦТ 2072–2073; Crespigny. Op. cit. P. 247–248.
15

82

Цао, были склонны даже к большему риску, чем вожди кочевников. Очень немногие кочевые
лидеры рискнули бы принять генеральное сражение с неясным исходом в том случае, если этого
сражения можно было избежать. Цао Цао позднее сам признавал, что чистейшим безрассудством
было рисковать своей жизнью и судьбой государства в битве, происходившей далеко за
пределами Китая. Его готовность пойти на риск свидетельствует о том, что кочевники встретились
с самыми опасными китайскими лидерами, которых они знали со времен династии Цинь. В эти
смутные времена пропасть между воинственными китайскими военачальниками и вождями
кочевых племен уменьшилась: связь между двумя мирами осуществлялась напрямую и
базировалась на сходных принципах применения военной силы и достижения экономических
выгод.
После того как Цао Цао взял под свой контроль Северный Китай, он заставил сюнну и
ухуаней вести себя более смирно. В 216 г., однако, возникла опасность новой угрозы со стороны
сюнну.
До этого времени южные сюнну долгое время проживали в наших пределах. Они были почти такими же, как
и местные [китайские] реестровые жители, но не посылали податей и не платили налогов. Многие люди опасались
17
того, что их число становится слишком большим и будет все труднее держать их под контролем .

Решением проблемы для Цао Цао стала политика непрямого управления. Шаньюя
удерживали при дворе в качестве заложника, а его брат, правый мудрый князь, занимался
местными делами. Кроме этого, племена были разделены на пять частей, каждая из которых имела
своего вождя, находившегося под наблюдением специального представителя Китая.
Осуществление этой политики оказалось возможным благодаря тому, что сюнну имели
глубоко укоренившуюся систему потомственных правителей и жесткую схему наследования.
Удерживая шаньюя заложником, разделяя племена и ежегодно обеспечивая шаньюя и других
представителей сюннуской знати шелком, зерном и деньгами, основанная Цао Цао новая
династия Вэй надеялась контролировать сюнну с минимальными затратами. Цао Цао мог также
рассчитывать на их лояльность по отношению к Китаю и на то, что он сможет использовать
племенные армии в ходе собственных войн. Конечно, сюнну больше не являлись основной
силой в степи, как в былые дни; они были теперь обычными пограничными племенами. Однако
коренные сюннуские племена и их имперская организация продолжали существовать. Все это
наряду с тем фактом, что сюнну проживали на китайской территории, делало их постоянным
объектом внимания со стороны Китая. Ни один народ, кроме сюнну, не имел такой длинной,
восходящей к эпохе Цинь родословной правителей, а об их способности возрождаться после
поражений ходили легенды.
Политика Цао Цао по отношению к ухуаням была иной. В отличие от сюнну у них не было
традиции передачи власти по наследству и они были склонны к междоусобицам. В 216 г.,
например, ухуани в провинции Дай разделились на три группы, причем каждая имела своего
вождя, именовавшегося шаньюем. Они представляли значительную проблему для Китая, пока
не появился опытный пограничный начальник Пэй Цянь. В деле умиротворении границы он
отказался от применения силы, полагаясь на политические манипуляции. Это представляло
задачу куда более трудную, чем осуществление контроля над сюнну посредством их
собственной политической организации. Для этого требовалось умение усмирять большое число
мелких правителей. В частности, Пэй Цянь предупреждал, что колебания политического курса,
такие как послабление, а затем внезапное ужесточение контроля над ухуанями, могут
привести к восстанию. Его преемник поступил именно таким образом и вверг северо-восток
Китая в пучину войны. Цао Чжан, сын основателя династии Вэй, возглавил армию, которая в
218 г. разгромила ухуаней и уничтожила остатки их сил.
При разгроме ухуаней присутствовал Кэбинэн — новый влиятельный вождь сяньби. Как
всегда, сяньби не были едины, но, поскольку территория, подконтрольная Кэбинэну, вплотную
примыкала к северной границе, именно он являлся для Китая наиболее важной фигурой среди
местных племен. Пораженный мощью китайской армии, он заключил торговые соглашения с
династией Вэй, которая испытывала потребность в лошадях для проведения южных кампаний.
В 222 г. 3000 сяньби пригнали 70 000 голов крупного рогатого скота и лошадей к границе на
продажу. Поскольку Вэй стремилась избежать осложнений с другими группами сяньби, титулы
князей были пожалованы всем их вождям 18 .
Проблемы с сяньби, учитывая историю их взаимоотношений с Китаем, были, вероятно,
неизбежны. Политика династии Вэй по привлечению сяньбийских племенных вождей к охране
северной границы создавала дополнительную напряженность, так как пограничная стража
17
18

ЦТ 2146–2147; Crespigny. Op. cit. P. 327; Boodberg. Two notes on the history of the Chinese frontier. P. 292.
Биография Кэбинэна содержится в СГЧ Вэй 30 : 7b–9b.

83

периодически переходила с одной стороны на другую, вовлекая династию в соперничество между
различными сяньбийскими племенами. В 233 г., например, Кэбинэн спровоцировал на севере
восстание одного из племен и сам присоединился к восставшим. Войска Вэй устроили за ним
погоню в степи, но были уничтожены. Это поражение привело к тому, что пограничные племена
сяньби перешли на сторону Кэбинэна и атаковали те поселения, которые ранее защищали.
Главные силы Вэй были брошены на границу, но Кэбинэн отступил к северу от пустыни Гоби и
сумел избежать сражения.
В конце концов отказ вождей сяньби признать власть Кэбинэна привел к распаду коалиции.
Мятежные племена вернулись к охране границы и, после вручения им подарков, были размещены
в тех самых провинциях, которые недавно ограбили. У Вэй имелось опасение, что, если сила
Кэбинэна возрастет, контроль над границей будет утрачен. Хорошо представляя себе политическую
структуру сяньби, Вэй больше не рисковала посылать армию в глубь степи. Вместо этого она
направила к кочевникам наемного убийцу, который в 235 г. убил Кэбинэна, после чего сяньби
распались на отдельные племена. В отличие от сюнну, которые оказывали поддержку династии
шаньюев в целом, власть вождей сяньби была личностной, харизматической. Со смертью вождя
заканчивалась и его власть над сподвижниками.
Такое отсутствие единства среди сяньби было бы явным недостатком при столкновении с
сильным и единым Китаем. Когда Китай был силен, мелкие племена либо подпадали под влияние
централизованной власти в степи, либо переходили на сторону Китая. Независимые пограничные
государства не могли существовать самостоятельно и обязательно уничтожались либо одной, либо
другой стороной. Теперь, однако, неразвитая политическая организация сяньби стала
преимуществом, поскольку в период Троецарствия ослабленный Китай был не в состоянии
охранять свою границу, не говоря уже об уничтожении соперников, и степь также была
раздроблена. Мелкие племена устанавливали собственные торговые отношения с Китаем,
предъявляли права на различные пограничные районы и впервые начали брать на себя административные обязанности. По причинам, которые будут рассмотрены в следующем разделе, эти
новые гибридные государства, располагавшиеся вдоль северной границы, стали почвой для
возникновения иноземных династий, управлявших Северным Китаем на протяжении последующих
трех веков и коренным образом изменивших взаимоотношения между Китаем и кочевниками.

Системный распад: период Шестнадцати государств
Эпоха Шестнадцати государств (301–439 гг.) явилась своего рода водоразделом в
отношениях Китая с его северными пограничными соседями, поскольку в это время иноземные
династии впервые основали собственные государства на севере Китая. Тем не менее данный
период традиционно изучался хуже остальных, поскольку «варварские» царства не представляли
большого интереса для китайских ученых и казались им своего рода темной ночью, пролегавшей
между закатом Ханьской и восходом Танской империй, двух самых славных периодов в истории
Китая. Такое отношение усугубляется, однако, и вполне объективными трудностями,
возникающими при попытках проанализировать кажущуюся бесконечной череду иноземных
династий в Китае и их конфликтов. Основным требованием для такого анализа является рассмотрение иноземных династий исходя из их собственной логики, а не просто в качестве истории
развития отклонений от китайского образца. В это смутное время появился новый тип
политической структуры, который коренным образом отличался от имперских конфедераций
центральной степи. Это был тип дуальной организации, соединявший в рамках единого
государства племенную организацию и китайский стиль управления. Хотя еще и не вполне
развитый в данный период, он стал моделью для последующих более сильных иноземных династий
(таких как киданьская Ляо и чжурчжэньская Цзинь), образовавшихся после падения Танской
династии, и маньчжурская Цин, которая правила Китаем после краха Минской династии 19 .
Согласно традиционному взгляду, падение Хань произошло в результате опустошения
страны племенами, нападавшими на границы. Предполагается, что пограничные племена просто
выжидали ослабления оборонной мощи Китая, чтобы начать захватнические войны и установить
непосредственный контроль над северной частью Поднебесной. В действительности столетие
между падением Хань и первыми завоеваниями иноземцев просто выпадало из поля зрения иссле19

Этот период китайской истории является одним из наименее изученных. Ему было посвящено сравнительно
небольшое число исследований, причем меньше всего изучались эфемерные иноземные династии севера.
Основные сведения о нем содержатся в Цзинь-шу (ЦШ), но в связи со сложностью данного источника,
большинство историков в качестве справочного материала используют сочинение Сыма Гуана Цзычжи
тунцзянь.

84

дователей, и таким образом складывалось впечатление, что эти два события можно
рассматривать как причину и непосредственное следствие. Однако, как мы отмечали ранее,
кочевники отказались выступить на первых ролях в войнах, приведших к образованию Трех
царств.
Когда произошло падение Хань, номады стали искать новых покровителей. Они не
собирались управлять Китаем сами, хотя такие племена как сюнну проживали в пределах Китая
начиная с середины периода Поздняя Хань. В период Троецарствия вэйское правительство заменило ханьский двор в роли торгового контрагента и непосредственного спонсора кочевников.
Вэй попыталась обезопасить границы Китая, проводя политику непрямого управления
кочевыми племенами, расселенными внутри его границ. Тем кочевникам, которые жили за его
пределами, она выплачивала щедрую дань и открыла доступ к торговле. Когда в Китае произошел
переворот, приведший к образованию в 265 г. династии (Западная) Цзинь, это мало обеспокоило
север, так как новая династия проводила в его отношении прежнюю вэйскую политику.
Присутствие сюннуского шаньюя на цзиньской церемонии коронации несомненно сделало это
мероприятие более величественным, поскольку шаньюй, хотя и был варваром, все же являлся
единственным участником церемонии, чья непрерывная родословная восходила к временам,
предшествовавшим появлению династии Хань.
В 280 г. войска Цзинь разгромили южное царство У, и Китай впервые со времен падения
Поздней Хань снова объединился. Однако внутренние трудности привели к тому, что это
крупное завоевание было вскоре утрачено. Главная проблема заключалась в попытке
расформировать бóльшую часть войск после объединения страны. Солдаты остались без дела, и
многие из них продали оружие пограничным племенам. Но еще важнее то, что многочисленные
цзиньские князья в провинциях отказались разоружить свои личные армии.
Северная граница продолжала оставаться довольно устойчивой, но потенциально весьма
опасной. На большей части Северного Китая были расселены группы иноземцев, в той или иной
степени подчинявшиеся китайской администрации. На равнине Гуаньчжун, в старом
Чанъаньском столичном округе, среди населения преобладали тибетцы, представители племени
ди. В провинции Тайюань обитали 19 племен сюнну, которые и внутри Китая продолжали
сохранять свой прежний образ жизни и политическую организацию. На северо-востоке обитали
многочисленные племена сяньби, жившие по обе стороны маньчжурской границы, такие как тоба,
юйвэнь, дуань, туфа, цифу и муюн. Северо-западные земли Ганьсу, на границе с Туркестаном,
населяли разноязыкие народы различного происхождения.
Наибольшей враждебностью отличались сяньби. Они уже не были только кочевниками, а
завоевали отдельные территории за пределами маньчжурского пограничья, где под их властью
находились земледельцы и жители городов. В 281 г. они предприняли большую атаку на
Китай, но в следующем году были разгромлены цзиньской армией. Вскоре после этого 29
сяньбийских кланов согласились заключить мир с Китаем, но их отдельные независимые группы
продолжали нападать на границу, как только представлялась такая возможность.
Сюнну также оставались потенциальной опасностью для Китая, поскольку реорганизация
Вэй в 216 г. оказалось неэффективной. То, что шаньюя удерживали в качестве заложника,
просто увеличило власть местных вождей. В 251 г. цзиньский чиновник так объяснял
сложившуюся ситуацию:
Со времени, когда шаньюй прибыл в Центральный Китай, варвары потеряли своего вождя и нуждаются в
правителе, который руководил бы ими как в мирный период, так и в период смуты. В настоящее время династия
шаньюя с каждым днем все больше приходит в упадок, а власть внешних областей ежедневно усиливается. Мы
должны предпринять все возможные меры предосторожности в отношении варваров… Очистить их территорию,
20
ослабить их войска и воздать им посмертные почести — вот лучший план защиты границы .

Лучшей защитой для династии было покровительство кочевникам. Пока она предоставляла
им дары и открывала рынки, номады старались вымогать у династии, а не уничтожать ее.
Начиная примерно с 292 г. в правительстве Западной Цзинь не утихали внутренние
конфликты. Придворные группировки использовали наемных убийц для устранения соперников.
Провинциальные князья начали домогаться власти, ища поддержки у пограничных племен. Эти
конфликты достигли своего апогея около 300 г., когда братоубийственные войны разрушили
единство Цзинь. Отказавшись поддерживать китайских военачальников, сюнну в 304 г. восстали и
создали собственное государство.
Решение сюнну отказаться от пятисотлетней традиции стало результатом действия двух
факторов. Во-первых, в результате гражданской войны распалось китайское государство и стало
20

СГЧ Вэй 28 : 19ab; Fang. Chronicle. Vol. 2. P. 85–86; ЦШ 56; ср.: Boodberg. Two notes. P. 292–297.

85

ясно, что преемники Хань не смогут быть надежными покровителями, способными
удовлетворять нужды кочевников. Во-вторых, вэйско-цзиньская политика удержания шаньюя в
качестве заложника привела к появлению нового — «китаизированного» — типа лидера сюнну,
который претендовал на то, чтобы править Китаем самостоятельно.
Шаньюй Лю Юань происходил из царского рода и являлся потомком Маодуня. Будучи
заложником при цзиньском дворе, он получил классическое образование. Сюннуский царский
род на протяжении длительного времени использовал фамилию Лю, которая являлась также
фамилией ханьского правящего дома. Периодически шаньюи сюнну утверждали, что благодаря
родству по женской линии со старинным императорским родом они в действительности имеют
больше прав на китайский престол, чем узурпаторы из династий Вэй и Цзинь. Располагая
пятидесятитысячным войском, Лю Юань основал собственную династию — Северную Хань (в
дальнейшем переименованную в Чжао) — и превратился в могущественного противника
Цзинь. Сюнну снова оказались первопроходцами. Шаньюй вполне подходил на роль первого
иноземного правителя Северного Китая.
Важно понять, почему сюнну основали первое иноземное государство на территории Китая
и почему оно просуществовало так недолго. Прежние отношения Хань и сюнну достаточно легко
интерпретировать, поскольку эти державы представляли собой части биполярного мира.
Пограничные районы были вынуждены присоединяться либо к сюнну, либо к Хань, выбирая между
совершенно противоположными типами хозяйства и общества. Мы уже показали, что
существовала тесная связь между единством степи и единством Китая, причем последнее
способствовало первому. Если единство рушилось, то рушилось одновременно. В эти смутные
эпохи народы пограничья, ранее зажатые между Китаем и степью, получали возможность
развиваться самостоятельно. Это развитие происходило по-разному, в зависимости от конкретных
исторических обстоятельств и мест их обитания.

Эволюционный цикл пограничных династий
Последовательность смены иноземных династий была не результатом действия случайных
факторов, а проявлением системной социально-политической последовательности. Происходил
переход от менее стабильных к более стабильным государственным формам, причем каждая вновь
образовывавшаяся династия готовила почву для преемницы. Эта циклическая последовательность,
которая позднее неоднократно повторялась в истории пограничья, происходила по следующей
схеме.
1. Когда порядок внутри Китая рушился, наилучшую возможность для проникновения в
страну получали пограничные народы, населявшие центральную степь, такие как сюнну. Они
обладали значительными военными силами, выкованными в недрах имперской конфедерации.
Их превосходная военная организация гарантировала им победу над всеми соперниками на
севере Китая. Однако, поскольку они традиционно воздерживались от захвата собственно
китайской территории, предпочитая заниматься вымогательством у правящих династий, то опыта
руководства оседлым населением им недоставало. Такие династии могли покорять, но не были
способны эффективно управлять.
2. Эти милитаристские династии, хотя нередко и могущественные, были недолговечными,
и на смену им приходили более совершенные пограничные государства, которые создавали
систему управления, соединявшую в себе племенные армии кочевников и бюрократию китайского
образца. Такая модель развития обычно реализовывалась в течение жизни двух поколений и
имела место на окраинных землях вроде Маньчжурии или Ганьсу. Окраинные земли были
географически изолированы и избегали участия в постоянном противоборстве соперничающих
милитаристских государств на севере Китая. «Маньчжурские династии», основанные
различными племенами сяньби, были не хищниками, подобно милитаристским государствам
сюнну, а, скорее, «падальщиками». У них было достаточно сил, чтобы защитить себя от
вторжений, но в борьбе с военачальниками юга они не добились больших успехов. Только после
того, как из-за плохого внутреннего управления сюннуские династии рушились, маньчжуры
устремлялись подбирать их осколки.
3. Ранние маньчжурские династии успешно справлялись с анархией первых лет своего
правления, поскольку были хорошо организованы и консервативны. Но после обретения контроля
над территорией Северного Китая их консерватизм становился помехой. Содержать многочисленные вооруженные силы и гражданское чиновничество, не прибегая к экспансии, было накладно.
Когда же династии этого типа не удавалось захватить остававшиеся независимыми северокитайские
государства, она в конце концов становилась жертвой финансового кризиса, который значительно
86

ослаблял ее обороноспособность. Это открывало возможности для создания новых династий,
которые основывались пограничными вассалами маньчжурских династий более раннего периода.
Воинственные и часто самые нецивилизованные из числа вчерашних вассалов вторгались на юг
и устраняли верхушку правящей династии, но старались сохранить ее дуальную военнобюрократическую организацию. Их приход часто приветствовался чиновниками прежней
династии, которых привлекали перспективы обогащения и получения новых должностей,
появлявшиеся в результате проведения агрессивной захватнической политики. Эта третья волна
вторжений приводила к появлению наиболее сильных иноземных династий, которые быстро
распространяли свою власть на весь север Китая. Однако они неизбежно становились
наследниками династий предшествующих двух типов. Они не могли создать дуальную систему
самостоятельно.
Условия, соответствовавшие различным этапам эволюционного цикла, возникали в строго
определенных местах границы. У степных племен в центре уже была готовая военная
организация. Имея опыт вхождения в кочевую конфедерацию под управлением наследственных
племенных вождей, они могли быстро создать военную коалицию и выставить на поле боя
внушительные силы. Во времена анархии степные племена были самыми сильными
претендентами на власть. Вместе со старым кочевническим прошлым они наследовали и
соответствующую стратегию поведения: атаковать слабые места врага, жить за счет грабежа,
стремиться к тому, чтобы уничтожить соперника, а не обратить его в бегство. О том, как
организовать систему управления оседлым населением, они предпочитали не думать.
Более сложное государственное устройство было у государств, возникавших в районах,
находившихся вне зоны основных конфликтов, на территории которых могли одновременно
проживать китайцы и представители племенных народов. В этих регионах правители, опираясь
как на опыт, так и на эксперимент, научились организовывать и использовать дуальную систему
управления в ограниченном масштабе, в котором политические ошибки не были столь
фатальными. Наиболее перспективным районом для такого диверсифицированного развития была
пограничная маньчжурская область в бассейне реки Ляохэ. Здесь, на территории сравнительно
небольшого государства, могли одновременно проживать кочевые скотоводы степи Ляоси,
китайские крестьяне и обитатели городов Ляодунского полуострова, а также обитатели лесов в
истоках реки Ляохэ. Этот район был колыбелью почти всех стабильных иноземных династий в
Китае. Условиями, пригодными для создания государств смешанного типа, обладали и территории
северо-западного коридора Ганьсу, где проживали оазисные земледельцы, степные племена и
китайские колонисты. Однако северо-западные государства не имели большого исторического
значения, поскольку располагались слишком далеко для того, чтобы захватить центр Китая.
Маньчжурская граница, пускай и не самыми исхоженными тропами, соединялась с
густонаселенной северокитайской равниной. Когда маньчжурские войска двигались к центру
Китая, их источники снабжения располагались неподалеку. Династии третьей волны также
приходили с северо-востока — их представители были некогда вассалами династий второй
группы. Они могли происходить из степной или лесной зоны, но обязательно должны были
проживать неподалеку от границ Маньчжурии, если хотели отобрать власть у своих соперников,
не располагая при этом собственной развитой политической организацией. По иронии судьбы
именно ужасная отсталость новых завоевателей вынуждала их оставлять без изменений ту
военно-политическую структуру, которая была создана их соперниками.

Милитаристские государства сюнну
В ходе военных действий сюнну разгромили династию Цзинь. Наиболее значительным
событием этой войны было падение Лояна и пленение цзиньского императора в 311 г. Падение
Лояна было ужасной потерей для Китая, поскольку великий город был сожжен дотла, а столица и
император впервые попали в руки неприятеля. Вначале сюнну держали императора в качестве
прислужника, однако затем казнили его из опасения, что он может оказаться в центре заговора
против иноземцев. В 316 г. сюнну захватили Чанъань и второго цзиньского императора. Судьба
этого монарха была такой же, как и судьба его предшественника. Теперь сюнну властвовали на
всем севере Китая, за исключением государства Лян на северо-западе и государств сяньби на
северо-востоке. Цзиньский двор и бóльшая часть китайской знати бежали на юг. К 325 г. 60-70 %
представителей высших классов Китая ушли на юг21 . Они продолжали называть себя единственными
законными правителями Китая — династией, известной как Восточная Цзинь.
21

Yang. Notes on economic history.

87

Завоевания сюнну были обширны, но их государственная структура не соответствовала по
своей эффективности военной организации. Почти с самого начала мнения сюнну относительно
завоевания Китая разделились. Одна из партий была за то, чтобы создать правительство
наподобие китайского, в то время как остальные настаивали на установлении простого
господства над Китаем с сокращением административных функций до минимума. В основе этого
конфликта лежал вопрос о пригодности использования стратегии внешней границы после того, как
оборона Китая была разрушена.
Сюннуский шаньюй Лю Юань (правил в 304–310 гг.) получил образование при цзиньском
дворе, который стал для него моделью управления новой династией. Он создал точную копию
цзиньского двора в своей столице в Пинчэне 22 . Лю Юань, вероятно, полагал, что, именуя себя
императором на китайский манер, он в конце концов добьется признания со стороны китайской
знати. Так или иначе, его двор был островком стабильности, привлекавшим к себе многих
беженцев, включая чиновников, бежавших от беспорядков в других частях Китая. Источником
власти Лю Юаня над племенами являлось звание шаньюя. Лю Юань обладал необходимыми опытом
и харизмой для исполнения двойственной роли повелителя китайцев и варваров, однако его сын и
наследник Лю Цун (правил в 310–318 гг.) таковых уже не имел. Именно в период его правления
сюннуские завоевания достигли наивысшей точки, но при этом цзиньская модель двора проявила
свою полную непригодность для организации государства.
Создание государства по модели китайского не было популярной идеей среди сюнну. Хотя
на первый взгляд позиции шаньюя и императора были схожи, их глубинная сущность коренным
образом различалась: должность императора предполагала полную власть над всеми подданными,
в то время как шаньюй являл собой верхушку племенной системы, в которой его главной заботой
было благополучие собственного народа. Для сюнну созданный по китайскому образцу двор с
китайскими чиновниками был бесполезен и представлял опасность их племенной знати.
Выразителем интересов последней стал сюннуский вождь старой закалки по имени Ши Лэ.
Карьера Ши Лэ началась после того, как он бежал из китайского плена и стал знаменитым
разбойником. В дальнейшем из бандита он с легкостью превратился в генерала армии Лю Юаня.
При завоевании Китая Лю Юань предпочитал не трогать местное население — в расчете на то, что
его можно будет эксплуатировать в будущем. Ши Лэ в своих походах не соблюдал это правило,
поскольку был приверженцем традиционной стратегии внешней границы — крайней
жестокости, награждавшим своих сподвижников награбленным добром и отбиравшим у местного
населения последние крохи. В 310 г. Ши Лэ осуществил обширный рейд по территории Китая и,
согласно источникам, уничтожил 100 000 китайцев. Он убил 48 цзиньских принцесс, попавших
ему в руки, а на следующий год, во время захвата Лояна, чрезвычайно отличился в деле
разрушения города. Во время кампаний 314–315 гг. он захватил еще бóльшую территорию, но, как
и его предшественники, предпочитал политику грабежа политике удержания захваченного.
Методы Ши Лэ были методами степных орд. Его примеру последовали многие из тех, кого
не устраивала политика Лю Цуна. Лю Цун с трудом мог составить конкуренцию Ши Лэ, поскольку
стремился сохранить в Китае устойчивую производственную базу, а Ши Лэ интересовался
только ближайшим будущим. Ши Лэ полагал, что если под его властью Северный Китай
превратится в одно большое пастбище, тем лучше будет для лошадей сюнну. Традиционный подход
Ши Лэ к войне был очень привлекательным. Вскоре власть Лю Цуна ограничилась
преимущественно Западным Китаем. Ши Лэ колебался, уничтожать ли ему своего соперника, и не
торопился создавать собственную династию, поскольку не был членом царского рода сюнну, а
являлся выходцем из провинциального племени цзе, обитавшего на западе конфедерации. Как и
про усуней, про представителей этого племени говорили, что они имеют густую бороду и светлые
волосы23 . На протяжении более 500 лет предводителями сюнну становились потомки Маодуня.
Однако, создав двор наподобие китайского, правители Чжао подорвали свое влияние в качестве
племенных лидеров и позволили таким фигурам, как Ши Лэ, бросить им вызов. Несмотря на свое
огромное могущество, Ши Лэ вел себя очень осторожно, отстраняя от власти старинный правящий
род. Когда в 319 г. умер Лю Цун, Ши Лэ вначале отказался признать его наследником Лю Яо, а
затем основал собственную династию Поздняя Чжао. Спустя 10 лет он захватил оставшуюся у
Лю Яо территорию, а затем убил всех членов клана Лю, которых только смог найти, чтобы
избавиться от соперников в будущем.
Победа Ши Лэ не оставила сюнну ни одного шанса на установление стабильной власти в
22

Вероятно, имеется в виду Пинъян, который располагался в районе современного города Линьфынь на юге
провинции Шаньси (КНР). Лю Юань перенес туда столицу в 309 г. — Примеч. науч. ред.
23
Райт (Wright) в Fu-t’u-teng обращает внимание на альтернативную гипотезу, согласно которой термин цзе мог
обозначать также наемников с запада и таким образом указывал скорее на род занятий, чем на этническую
принадлежность.

88

Китае. Военная сила сделала их верховными владыками страны, но практика разрушительных
набегов и игнорирования административных функций обрекла в конечном счете на поражение.
Лю Юань осознавал необходимость государственной организации, однако ему не удалось создать
государство, в котором соответствующий бюрократический аппарат был бы объединен с
племенными армиями. Его соперники, такие как Ши Лэ, заботились о благополучии только
племенной составляющей государства. После смерти Ши Лэ началась небольшая смута,
победителем из которой вышел Ши Ху (правил в 334–349 гг.). Он в основном следовал
традициям своего предшественника, но теперь, когда бóльшая часть Северного Китая находилась
под контролем сюнну, проблема управления встала особенно остро. Он отправлял в походы
огромные армии, терроризировавшие весь Китай. Однако благосостояние Поздней Чжао уже не
могло более базироваться на стратегии внешней границы, так как для управления китайцами в
этом случае обязательно требовалось государство-посредник. Длительные гражданские войны в
Китае и завоевательные походы сюнну уничтожили этого посредника. Грабительская тактика
кочевников привела к смерти жертвы.
Чтобы продолжать управлять Китаем, Ши Ху было необходимо создать собственную
администрацию. Он не мог доверять китайцам, которые стали жертвой его политики, однако и
племенная организация не подходила для этой цели. Он решил привлечь на службу иностранцев
— людей, лишенных собственных рычагов власти, преданных ему лично и
руководствовавшихся личными интересами. Это был режим, при котором порядок насаждался
сверху. Когда Ши Ху умер, разразилась кровавая битва за престол и государство Чжао
раскололось. К власти пришел приемный сын Ши Ху — Жань Минь, китаец по происхождению и
ярый поклонник всего китайского. В 349 г. он организовал погром иностранцев — обитателей столичного региона, в ходе которого, по сведениям источников, было убито 200 000 человек. Хотя
эта цифра, вероятно, очень завышена, она наглядно демонстрирует основную слабость
государства Чжао. Без поддержки большинства китайского населения малочисленные иноземные правители рисковали быть сметеннными бурей восстания, как только ослабевала их
сдерживающая хватка. Им на смену пришли династии-«падальщики», подобные сяньбийским
муюнам, которые имели более совершенную государственную структуру и были способны
справиться с этими трудностями.

Маньчжурское пограничье — колыбель дуальной организации
Когда в Китае и в степи существовали централизованные империи, маньчжурская граница
не представляла собой независимого целого. Степь Ляоси была восточным крылом владений
кочевников. Ляодунский полуостров, хотя и соединявшийся с собственно Китаем только узким
перешейком, по своей организации и культуре всегда был китайским. Леса к северу от него были
населены различными племенами, организованными в небольшие поселки и в культурном
отношении связанными как с Китаем, так и с Кореей. На относительно небольшой территории
можно было обнаружить лесные поселки, стойбища кочевников, китайские земледельческие
поселения и города. Пока северная граница оставалась биполярной, эти разнородные группы не
могли стать частью единого политического образования. Ханьские источники, освещающие
вопросы торговли и пограничного администрирования, ясно указывают, что с экономической точки
зрения данное разделение не было слишком резким. И ухуани, и сяньби активно участвовали в
пограничной торговле, а китайские чиновники имели тесные связи со всеми торгующими
племенами.
Когда биполярный мир на границе рушился, прежде разрозненные народы объединялись,
чтобы создать новое государство смешанного типа. Какая из групп будет доминировать в таком
объединении, предсказать было трудно. В разные периоды истории и степные кочевники, и лесные
народы, и китайцы из пограничья могли формировать доминирующий социальный слой. Однако,
как правило, это были либо степные, либо лесные племена, которые брали в свои руки бразды
правления, поскольку китайцы из пограничных областей охотнее присоединялись к новому
государству, чем создавали свое собственное, которое было бы вынуждено конкурировать с
династией, правящей в Китае.
Для развития такому государству требовалось определенное время. И оно у него имелось,
поскольку северо-восток оставался в стороне от основных сражений в Китае и степи. Во
времена анархии правители Китая — как свои, так и иноземные, — не обращали на северовосточную границу особого внимания, предоставляя ее жителям значительную
самостоятельность. Именно в период междуцарствий и развивался новый тип государственной
структуры. Он принимал форму дуальной организации — с раздельным управлением
89

племенными народами и китайцами. Вновь возникавшая династия контролировала племена
посредством жестко регламентированной и централизованной военной структуры, пришедшей на
смену рыхлой племенной конфедерации с автократическим управлением. Китайским населением эта
династия правила, используя китайских чиновников и институты. В обязанности династии входила
интеграция племенного и китайского элементов, которая достигалась за счет системы
раздельного управления, сочетавшей преимущества китайской гражданской администрации и
племенной по своему происхождению военной знати. Подобная комбинация не обеспечивала
государству такой же военной мощи, как в централизованной степной конфедерации, и такого же
отлаженного аппарата управления, как у национальных китайских династий, но все-таки это
сочетание было действенным: степные племена теряли возможность самостоятельно
организовывать завоевания, а китайские чиновники лишались рычагов военной власти. Когда
китайские военачальники и агрессивные степные племена уничтожали друг друга и разоряли
бóльшую часть Северного Китая, маньчжурские по происхождению государства становились той
силой, с которой связывались надежды на восстановление порядка.
Для создания подобной структуры требовались усилия нескольких поколений, изменения
происходили медленно. Необходимо было, чтобы группа племен сначала закрепила за собой
определенную территорию, а затем расширила свои владения и включила в их состав китайские
поселения. Следующий шаг — обеспечение раздельного управления китайской бюрократии в
сельскохозяйственных районах и вождей племен в военной сфере. Это делалось для облегчения
администрирования и в связи с тем, что вождь племени, осуществлявшего завоевания, осознавал,
что обособленная китайская сфера управления гарантирует ему серьезную дополнительную
поддержку за пределами племенной структуры. Опираясь на эту поддержку, он или его преемник
постепенно уменьшали автономию племен, пока последние не превращались в
дисциплинированную и централизованную военную силу под контролем династии. В финальной
стадии династия полностью отказывалась от своих племенных корней и предъявляла права на
абсолютную власть в Китае. Когда армия, состоявшая из племен, захватывала китайскую
территорию, последняя уже не делилась (как добыча), а управлялась государственными
чиновниками из числа китайцев. Хотя племенной компонент и становился подчиненным, он не
подпадал под контроль чиновничества, а продолжал существовать отдельно, имея свои
собственные законы, привилегии и обязанности. С его помощью династия обеспечивалась военной
силой для подавления восстаний внутри Китая и для обороны страны. Раздельные системы
гражданского и военного руководства объединялись в руках императора, который теоретически имел
абсолютную власть над ними обоими.
Данная тенденция впервые обозначилась именно в период Шестнадцати государств и
разделения страны на север и юг. Конечно, можно возразить, что само по себе это еще не дает
оснований для построения теоретических заключений, тем более что детали рассматриваемого
процесса неясны. Однако именно в эту пору анархии впервые появилась модель, которая позднее
реализовывалась в те эпохи, которые следовали за падением других династий. В дальнейшем
данный процесс протекал все более ярко выраженно, так как сокращался промежуток времени между
падением кочевой династии и образованием очередного маньчжурского государства. Между
падением Хань и образованием первого маньчжурского государства он составил 150 лет, после
падения Тан — около 75 лет, а падение Мин произошло одновременно с установлением власти
Цинов. Время развертывания процесса сокращалось, но его суть оставалась прежней.

Государства сяньби
Возможность автономизации маньчжурского пограничья впервые стала очевидна в момент
основания Цао Цао династии Вэй. Его соперник Юань Шао сильно зависел от ухуаней, и упадок
семейства Юань был окончательно предрешен разгромом последних в Маньчжурии. Еще более
впечатляющим фактом является длительное господство военачальников семейства Гунсунь на
Ляодунском полуострове. Они никогда не обладали особым могуществом, но выгодное
расположение полуострова позволяло им успешно отражать атаки гораздо более сильных противников.
Падение Ляодуна произошло только в 253 г., много позже того, как весь Северный Китай перешел в
руки Вэй, и лишь после совместной атаки корейских и китайских армий24 . Ляодун и прилегавшие
районы обеспечивали ресурсами государство по модели китайского, однако географически
отделенное от Китая. В период анархии Ляодун всегда был провинцией, которая первой отделялась
от Китая. Когда Китай был единым, Ляодун всегда находился в его составе.
Во времена династий Вэй и Цзинь господствующей силой в маньчжурском пограничье стали
24

Gardiner. The Kung-sun warlords of Liao-tung 189–238.

90

сяньби. Малая численность и отсутствие единства никогда не позволяли им сделаться такой же
мощной державой, как сюнну. Однако в новых условиях, сложившихся на пограничных землях,
малая численность имела свои преимущества. Каждая группа предъявляла права на
определенную территорию, которую была готова защищать и развивать, постепенно трансформируясь в государство смешанного типа. Данный процесс происходил во многих племенах сяньби,
периодически то усиливавшихся, то ослабевавших. Из этих племен наибольшего успеха добились
муюны, которые основали первую после падения сюннуского государства Чжао сяньбийскую
династию в Китае. Организация, созданная муюнами, явилась той основой, на которой
родственные им кочевники тоба объединили весь Северный Китай 25 .
Муюны в эпоху Северной Вэй были лишь одним из многих кочевых племен на северовостоке. Они выступали одновременно как союзники Китая и как его враги, следуя сяньбийской
стратегии внешней границы, описанной выше. После смерти Кэбинэна сяньби уже не могли создать
межплеменной союз, и вожди племен действовали самостоятельно. В 237 г. вэйский Сюань-ди
использовал муюнов против военачальников семейства Гунсунь в Ляодуне. За эту помощь они
получили дары и титулы от двора Вэй. Еще большее вознаграждение они получили за проведение
аналогичной кампании в 264 г. Цзинь в основном следовала политическим курсом Вэй. В 281 г.
цзиньцы, надеясь получить поддержку сяньби, признали вождя муюнов Шэгуя «шаньюем сяньби».
Хотя к тому времени титул шаньюя потерял былое значение, обладание им все еще было очень
привлекательным для глав пограничных племен. Это указывает на то, что сяньби продолжали
придерживаться старых обычаев и сюннуский титул значил для них больше, чем китайский.
Когда вожди кочевников начали проявлять больше интереса к Китаю, ситуация поменялась на
прямо противоположную. Посчитав себя достаточно сильным, Шэгуй предал своих китайских
покровителей уже несколько месяцев спустя после получения титула. Он повел муюнов к Ляодуну
и совершил набег на свои прежние земли в Ляоси. В следующем году китайская карательная
экспедиция нанесла муюнам тяжелое поражение. Они, вероятно, были в числе 29 северовосточных племен, которые возобновили союз с Китаем шестью месяцами позднее.
В ходе контактов с пограничными чиновниками все сяньбийские племена познакомились с
образом жизни и манерами китайцев. Они перестали быть «чистыми» кочевниками и закрепили за
собой занимаемые территории. Шэгуй был первым из вождей муюнов, который дал своим
сыновьям китайское образование и сам перенял некоторые китайские обычаи. Новое поколение
муюнских вождей уже по-другому оценивало свою политическую роль и приступило к созданию
собственно государственных структур. В отличие от Лю Юаня, основателя сюннуской династии
Чжао, который был их современником, муюнские вожди никогда не пытались полностью заимствовать структуру китайского двора. На протяжении многих лет они имели возможность
экспериментировать, создавая новую организацию, которая не оттолкнула бы их соплеменников,
но при этом имела бы централизованный бюрократический аппарат. Это превращение муюнов из
группы племен в государство смешанного типа было заслугой их вождя-долгожителя — Муюн
Гуя (правил в 283–333 гг.). Его полувековое правление обеспечило стабильность и
последовательность в проведении основных реформ.
Муюн Гуй начал свою карьеру правителя в пятнадцатилетнем возрасте, выступив в роли
племенного вождя, как и его отец. Пока Китай был единым, другого выбора у него не было.
Китай был еще слишком силен, чтобы одиночное племя сяньби могло победить его. Это не
означало, что Гуй находился в более зависимом положении, чем его отец, поскольку продолжал
политику «чередования войны и мира» на границе. Однако, получив образование в Китае, он видел
и другие перспективы, помимо грабительских набегов или участия в даннической системе. В
китайской системе образования акцент делался на важности сельскохозяйственного производства и
бюрократического государства. В Маньчжурии можно было контролировать небольшие
сельскохозяйственные районы, не вступая в противоборство со всем объединенным Китаем.
В 285 г. Гуй организовал поход против сельскохозяйственных районов в соседней области
Ляоси и северном царстве Фуюй. Фуюй, находившееся в верховьях реки Сунгари между Кореей и
территорией сяньби, было небольшим, но процветающим государством с хорошо вооруженным
населением численностью в 80 000 человек, проживававшим в городах, окруженных системой
крепостей. Его экономика базировалась на выращивании зерновых культур и ремесленном
производстве. Кроме этого, фуюйцы разводили лошадей, а также продавали собольи шкуры,
красную яшму и жемчуг в Китай, спорадические контакты с которым они поддерживали еще во
времена династий Цинь и Хань. Гуй уничтожил все крепости и города в царстве Фуюй и увел с
собой 10 000 пленников, но не смог присоединить захваченные территории. Экономическое
значение пограничных с Кореей земель для государств смешанного типа в Нижней Маньчжурии
25

Работа Шрайбера (Schreiber) The history of the former Yen dynasty представляет собой исключительно
скрупулезное исследование истории муюнов, в котором использованы различные источники.

91

ранее, вероятно, недооценивалось, поскольку наши знания о них очень скудны, их главными
источниками являются официальные отчеты китайских чиновников 26 .
Предпринятые Гуем в следующем году атаки на Ляодун, еще один район со смешанным
городским и сельским населением, были отбиты. Затем Гуй заключил мир с Китаем и во время
официального визита поразил тамошних сановников своим знанием китайского этикета. Набеги
на Фуюй продолжались, и Гуй обогащался за счет продажи пленников в Китай. Дело, по-видимому,
было поставлено широко, поскольку император Цзинь пытался запретить эту торговлю и наложил
запрет на владение купленными у муюнов рабами в столичном округе и на северо-востоке.
Государство Гуя еще более укрепилось, когда в 294 г. он основал новую укрепленную
столицу и стал поощрять земледелие, т. е. продолжил начинания своего отца. Он пытался
производить собственный шелк, заказывая у цзиньского двора гусениц шелкопряда и кусты
шелковицы. Все эти программы должно быть были весьма успешны, поскольку известно, что
когда в 301 г. от наводнения пострадала бóльшая часть провинции Ю, Гуй отправил зерно в
Китай. Муюны не были единственной развитой группой сяньби в этом регионе. У них были
соперники — сяньбийское племя дуань, с которым они заключили брачный союз, и юйвэнь,
которому они платили дань.
В китайских источниках приводится мало сведений об этих и других переменах на границе, и
особого значения им не придается. Несмотря на это, можно выделить три основные новации.
Во-первых, появились и поощрялись земледелие и занятие ремеслами. При использовании
стратегий и внешней, и внутренней границы зерно и одежда рассматривались как предметы,
которые должны приобретаться в процессе торговли, в качестве даров или при грабеже. Гуй же и
соседние племена сяньби начали брать на себя административную ответственность за
организацию их производства, пускай поначалу и в небольшом количестве. То, что Гуй оказался
способен экспортировать зерно в Китай, указывает на экономическую самостоятельность его
государства. Во-вторых, Гуй использовал китайских чиновников для руководства новой отраслью
экономики. Маловероятно, что он заставлял заниматься земледелием муюнов, однако имелось
большое число пленников, захваченных в царстве Фуюй, и китайцев из пограничных областей,
которые могли быть использованы в этих целях. Для того, чтобы руководить ими, требовались
чиновники китайского образца. Безусловно, это начинание на первом этапе задумывалось как
исключительно прагматичный шаг, поскольку кочевники сяньби не годились для этой роли, но уже
по прошествии нескольких лет сформировался целый государственный аппарат, построенный по
китайской модели. В-третьих, Гуй использовал китайских советников для реорганизации своей
армии. Верховное командование оставалось в руках сяньби, и армия по-прежнему строилась по
племенному принципу, но способность местных племенных вождей к самостоятельным действиям
была ограничена. В бою и при разработке планов они получали приказы от верховного
командования.
В новую армию вошли пешие войска, руководимые китайскими офицерами, и она
получила возможность участвовать в осаде и обороне укрепленных позиций. Превосходство
муюнской армии было продемонстрировано в 302 г., когда она была дважды атакована юйвэнями. В обоих случаях юйвэни, несмотря на свое численное превосходство, были разгромлены
и понесли тяжелые потери. Под впечатлением этих военных подвигов ряд сяньбийских племен
перешли на сторону Муюн Гуя.
Лучшего времени для победы муюнов невозможно было представить. Цзиньский двор был
втянут в братоубийственную войну и потерял бóльшую часть территории Северного Китая,
перешедшей к сюнну. Сяньби северо-восточных областей стали полностью автономными.
Интенсивные военные действия превратили Центральный Китай в сплошное поле боя. Муюны не
принимали участия в этих конфликтах. Муюн Гуй после победы 302 г. получил возможность в
течение почти 20 лет мирно развивать свое государство, если не считать небольших стычек с
соседями. Импульсом для развития послужил приток китайских беженцев с юга. Различные
сяньбийские царства, хотя их и называли варварскими, обеспечивали беженцам пищу и
безопасность. Хотя большинство беженцев были земледельцами, среди них имелись также
ремесленники и бывшие чиновники. Беженцев принимали все сяньбийские государства, но Муюн
Гуй прилагал особые усилия для их привлечения, так как стремился расширить
производственную базу своих владений. Китайские чиновники, дававшие советы в области
стратегии и управления, стали важной частью муюнского двора. Гуй, который в 308 г.
провозгласил себя «великим шаньюем», вскоре стал проводить политику по китайской модели и
заложил основы новой династии.
Эти нововведения были осуществлены на основе рекомендаций, полученных Гуем от его
китайских советников. Они убедили его обратиться к цзиньскому двору за получением
26

Ikeuchi. A study of Fu-yü.

92

официального императорского предписания, которое подтвердило бы его властные полномочия.
Гуй, как самостоятельный лидер сяньби, не нуждался в признании со стороны пришедшей в
упадок династии, разрываемой на части сюннусцами. Однако он понимал, что такое назначение
будет иметь огромное значение для китайских чиновников, которых он старался привлечь к себе на
службу. Они чувствовали себя неудобно, служа при дворе «варвара». Их службу было бы легче
оправдать, если бы Муюн Гуй действовал в качестве «вассала» законной династии Цзинь на юге.
Если бы Муюн Гуй захотел расширить свое государство за счет территории Китая, такое
прикрытие могло оказаться полезным. Вождь племени, не получивший классического
китайского образования, мог просто отвергнуть подобное предложение, однако Гуй достаточно
хорошо знал Китай, чтобы осознавать, что символы легитимности являются важными
политическими инструментами. Он направил посланника к цзиньскому двору и был должным
образом признан27 .
Еще более важно, что китайские советники обрисовали ему широкие перспективы завоеваний
на юге. Именно они подняли вопрос о возможности управления территорией собственно Китая.
Они утверждали, что дезорганизованные соседние племена можно объединить и затем использовать в качестве вооруженной силы для захвата Китая. Около 322 г. муюны начали атаки на
соседние государства сяньби. Каждое захваченное племя включалось в муюнское государство в
качестве самостоятельной единицы, увеличивая тем самым численность армии последнего. Китайцы из пограничных областей также были покорены и принуждены работать под управлением
гражданской администрации. Власть Муюн Гуя значительно усилилась, и он сделался фигурой
гораздо более значительной, чем обычный вождь племени. Китайское искусство управления
государством было использовано им для того, чтобы задействовать военную силу северовосточных племен. К моменту смерти в 333 г. Гуй стоял во главе нарождающейся династии.
Военная стратегия Муюн Гуя была консервативной. Его основное внимание было
направлено на оборону, а не на экспансию. Такая стратегия была характерна для пограничных
сяньбийских государств в Маньчжурии и в северо-западной пограничной провинции Лян. Они
имели мало шансов выстоять в открытом сражении против мощных армий в Центральном Китае,
но, имея хорошее снабжение и укрывшись за городскими стенами, обычно могли принудить врага
к отступлению. Правители таких государств сосредоточивали свое внимание на внутренней организации и экономике. Экспансию они осуществляли лишь от случая к случаю, когда появлялась
возможность воспользоваться поражением соперника. Эффективность такой стратегии была
доказана в 338 г., когда Ши Ху двинул против муюнов большую армию, но не смог блокировать
их столицу. При отступлении из Маньчжурии Ши Ху потерял десятки тысяч воинов, а муюны в
итоге расширили свои владения.
Трансформация кочевого племени муюнов в государство китайского типа ускоренно
протекала в период правления преемника Муюн Гуя — Муюн Хуана. Сначала это
сопровождалось определенными трудностями. У сяньби существовала давняя традиция
наследования по боковой линии, которая противоречила китайскому идеалу первородства. В
результате было принято компромиссное решение, согласно которому наследование
происходило по китайской традиции, однако наследник назначал своих дядьев и братьев на
ключевые посты. Высшие военачальники и советники являлись представителями императорского
рода и рассматривали государство как свою общую собственность. Вероятность междоусобных войн
при наследовании была, таким образом, уменьшена, но не устранена, поскольку правитель часто
руководствовался личной враждой или завистью по отношению к своим родственникам. Хуан,
например, завидовал своим талантливым братьям и с самого начала вынудил их стать
изгнанниками или бунтовщиками.
Что касается символов, то самой главной новацией Хуана было провозглашение его
царем Янь в 337 г. Имя Янь представляло собой название древнего северо-восточного царства
эпохи Борющихся царств. Принимая это название, Хуан отказывался от принадлежности к определенному племени и предъявлял права на абсолютную власть. В соответствии с прецедентом,
имевшим место во времена узурпации Ван Маном империи Хань, существовала определенная
политическая процедура получения «мандата Неба» из рук умирающей династии. Претендент
вначале провозглашал себя царем, а уже потом, когда представлялся удобный случай,
императором. Начиная со времени правления Хуана государство муюнов официально
именовалось Янь и старалось не вспоминать лишний раз о своем племенном происхождении.
Использование китайских титулов и ритуалов было важно с политической точки зрения, но
подлинным новшеством стала экономическая трансформация маньчжурского пограничья,
наполнившая эти титулы содержанием. В проводимой сяньбийскими правителями прагматичной
политике, направленной на усиление государства, ключевую роль играли китайские советники.
27

Schreiber. Former Yen. Vol. 14. P. 125–130.

93

Именно они преодолели традиционное предубеждение племен против важности земледелия. В
частности, беженцы могли стать обузой, а не приобретением, если бы они не были правильно
трудоустроены. За время правления Муюн Гуя население увеличилось в десять раз, и
китайский советник по имени Фын Юй заметил, что 30-40 % жителей не работают из-за нехватки земли, которую им обязано предоставить государство. Далее он объяснил Муюн Хуану:
Ваши земли расширились на 3000 ли, а население увеличилось на 100 000 семей. Теперь Вы должны разделить
пастбища и превратить их в обрабатываемые поля, чтобы обеспечить вновь прибывших работой. Земледелец, не
имеющий тяглового скота, должен получить его от правительства. Поскольку земледелец является Вашим
подданным, скот будет оставаться Вашей собственностью. Таким образом, Вы склоните на свою сторону людей, и
28
в случае войны подданные Ши Ху предпочтут Вас собственному правителю .

Ясно, что, несмотря на полученное Хуаном китайское образование, его нужно было
убеждать в необходимости замены низкоинтенсивного скотоводства высокоинтенсивным
земледелием для того, чтобы Янь смогла успешно развиваться. Составитель петиции приложил
особые усилия, чтобы заверить Хуана, что разрешить земледельцам пользоваться царским скотом
вовсе не означает раздарить его, из чего следует, что Хуан по-прежнему оставался в плену
традиционных ценностей сяньби. Таким обходным путем китайские советники заставили Хуана
осознать, что он является повелителем как кочевников, так и земледельцев и при недостатке
пахотных земель следует пожертвовать землями пастбищ. Шаг за шагом государство Янь брало
на себя все новые виды ответственности по управлению оседлым населением.
Фын Юй настаивал на более глубокой реорганизации государства Янь в соответствии с
традиционными для Китая принципами. Он предложил программу из шести пунктов.
1.
2.
3.
4.
5.
6.

Восстановить и содержать в исправности водохозяйственные сооружения.
Заставить заняться земледелием большее число беженцев.
Избавиться от лишних чиновников.
Принудить заняться земледелием лишних купцов и ремесленников.
Ограничить число учащихся, и принудить лишних заняться земледелием.
Правителю должно прислушиваться к критике.

Эти шесть пунктов отражали китайское отношение к земледелию, земледельцам и
ирригации как объектам первостепенной государственной важности, наряду с конфуцианским
предубеждением против ремесленников и купцов. Они явились попыткой привить на почве
могучей военно-племенной организации муюнов китайские установки в области земледелия,
политики и социальных вопросов. Настаивая на своих предложениях, китайские советники не
касались внутриплеменных дел; не делалось даже намека на то, что лишние сяньби должны стать
земледельцами. Предлагалось только более рационально использовать беженцев под
руководством администрации, созданной по китайской модели.
Муюн Хуан одобрил все эти предложения, за исключением одного — уменьшить число
чиновников. В конце концов, заметил Хуан, он ведет войну и расширяет свое государство. Это
требовало щедрой раздачи должностей и денег. Подобный взгляд был отражением старинной
степной традиции, согласно которой правитель должен обильно раздавать вознаграждения и не
жалеть денег. Одной из проблем, с которыми столкнулись пограничные маньчжурские
государства, было исчерпание финансовых ресурсов, поскольку они были вынуждены покупать
союзников, содержать значительное количество войск и поддерживать большой бюрократический
аппарат. До тех пор пока происходило расширение государства, приток новых ресурсов всегда мог
заполнить эту брешь. Но как только экспансия прекращалась, расходы на содержание большого
числа государственных служащих, уже не играющих важной политической роли, приводили к
возникновению кризисной ситуации. Для того чтобы дальше двигаться по китайскому пути
развития, был необходим рачительный и экономный император, который отказался бы от степных
традиций. Он должен был провозгласить, что империя отныне не является общей собственностью
правящей элиты, а принадлежит исключительно его династии.
В 348 г. Муюн Цзюнь унаследовал престол своего отца. Доставшееся ему государство Янь
включало в себя бóльшую часть территории Маньчжурии, и цзиньский двор официально
признал его государем. Когда в гражданской войне рухнуло государство Чжао, яньцы, согласно
своей старой стратегии, бросились подбирать его осколки. Цзюнь начал движение на юг в 350 г.,
позволив перед этим различным лидерам Чжао уничтожить друг друга. Яньские войска никогда не
принимали бой с основными силами соперников, а только с их разрозненными остатками. Цзюнь
28

ЦТ 97 : 3064; Schreiber. Op. cit. Vol. 14. P. 475.

94

стал рассматривать себя как императора Китая. В 352 г. войска Янь захватили чжаоского императора
Жань Миня. Находясь на пике славы и могущества, Цзюнь стал упрекать Жань Миня в том, что тот
называл себя императором. Резкий ответ Жань Миня во многом отражал отношение Китая к
новым иноземным династиям: «Если сейчас, когда в империи царствует смута, такие варвары,
как ты, относящиеся скорее к животным, чем к человеческой расе, осмеливаются называть себя
императорами, то почему я, герой китайского народа, не могу называть себя императором?»29 В
качестве наказания за свои оскорбительные речи Жань Минь получил 300 плетей, поскольку
Цзюнь готовился официально провозгласить себя императором.
Муюн Цзюнь был полон решимости стать императором, но для официальной истории
изображал себя (вернее, таким его старались изобразить придворные историки) недостойным
подобной чести, вероятно чтобы доказать, что он не является алчным варваром и может получить
власть в полном соответствии с китайской традицией. Когда чиновники обратились к нему с
просьбой принять императорский титул, он ответил смиренно, рассчитывая затронуть сердца
сторонников конфуцианства:
Нашим домом первоначально были пустыня и степь, а мы были варварами. Как я могу с такой родословной
осмелиться поместить себя в один ряд с блистательными китайскими императорами? Вы страстно желаете новых
должностей и титулов, на которые не имеете права, но это не повод для того, чтобы удовлетворить вашу
30
просьбу .

Конечно, в глазах китайцев муюны всегда оставались варварами, но в течение 70 лет они
развивали государство, доказавшее свою способность управлять Китаем. В отличие от сюнну
муюны не просто грабили китайскую территорию, но включили ее в состав жизнеспособной
системы власти. Три поколения муюнских вождей получали китайское образование. Лицемерные
отказы Муюн Цзюня вписывались в модель китайского государственного управления. Хорошие
манеры и скромность должны были придать легитимность новой династии и привлечь на ее
сторону тех влиятельных китайцев, сердца которых разрывались между привлекательными
должностями в государстве Янь и почти мистической привязанностью к старой династии Цзинь.
Один из главных пороков сюннуского государства Чжао заключался именно в том, что оно
прилагало очень мало усилий для получения поддержки со стороны китайцев. Не столь важно,
действительно ли Цзюнь ответил традиционным вежливым отказом на предложенный ему императорский титул, гораздо важнее его убежденность в политической необходимости действовать в
рамках культурных традиций Китая. Цзюнь провозгласил себя императором в начале 353 г.
Следующие несколько лет государство Янь было занято подавлением мелких восстаний и
установлением свой власти в Восточном Китае. Западный Китай попал под власть Фу Цзяня —
правителя из тибетского рода, который служил при дворе Чжао. Земли к югу от Янцзы оставались
во владении старой династии Цзинь. В 357 г. Янь обратила свое внимание на угрозу со стороны
степных племен. Кочевники чилэ усилились и начали угрожать ее пограничным территориям. Янь
снарядила армию в 80 000 человек, нанесшую тяжелое поражение чилэ, которые, по дошедшим
до нас сведениям, потеряли 100 000 человек убитыми или взятыми в плен. Было захвачено также
130 000 лошадей и миллион овец. Эта победа так поразила шаньюя сюнну, что он с 35 000 своих
подданных присоединился к государству Янь 31 .
В этой войне была использована стратегия, совершенно не похожая на ту, которая
применялась национальными китайскими династиями для борьбы с кочевниками. Политика
пограничных династий в отношениях со степными конфедерациями была гораздо более
эффективной. Иноземные династии, несмотря на то, что их дворы были китаизированы, в
пограничных войнах использовали тактику и стратегию степных кочевников. Они хорошо
понимали, каким образом были устроены степные конфедерации и в чем состояли их сила и
слабость. Традиционный китайский подход подразумевал оборонительные стены, подарки,
торговлю, а также периодические массированные атаки на кочевников. Маньчжурская стратегия
была более совершенной. Племенных вождей завлекали в сети брачных союзов, которые
привязывали их к династии. Вся племенная политика строилась на основе брачных обменов, и
было вполне естественно расширить их сеть, чтобы включить в нее новые народы. Маньчжурские
правители по своему опыту знали, насколько трудно было создать в степи конфедерацию племен,
и пользовались любой возможностью, чтобы разрушить ее, сея раздоры среди вождей или нанося
прямой удар по набиравшему силу объединению кочевников. При атаках на номадов
использовались быстрые маневренные войска, хорошо знакомые с условиями степи. Целью мань29

ЦТ 99 : 3126; Schreiber. Op. cit. Vol. 15. P. 28.
ЦТ 99 : 3150; Schreiber. Op. cit. Vol. 15. P. 32.
31
ЦТ 100 : 3162; Schreiber. Op. cit. Vol. 15. P. 47.
30

95

чжурских военачальников было не только нанести поражение вражеской армии, но и захватить как
можно больше пленников. Пленники переселялись на территорию Янь, туда же перегонялся
захваченный скот. Будучи государством с дуальной организацией, Янь могла эффективно
использовать этих людей, тогда как традиционные китайские династии видели в них только угрозу
своей безопасности. Иноземные династии сочетали племенные и китайские традиции таким
образом, что пограничная политика становилась чрезвычайно эффективной. Иноземный
император мог опереться на людские и материальные ресурсы Китая в своем стремлении разбить
степняков. Не зараженный традиционной конфуцианской антипатией к степным войнам, он знал
о своих врагах то, чего о них никогда не знали императоры национальных династий.
Во время иноземного правления в Китае в этот и более поздние периоды кочевникам было
трудно создать сильную конфедерацию. Наиболее успешно, почти без поражений, они
действовали против традиционных китайских династий и наименее успешно — против своих
маньчжурских «кузенов», ставших правителями Китая. О степи вообще мало что было слышно,
пока в Китае не пали иноземные династии и не появились династии Суй и Тан, а в степи — тюрки,
что привело к восстановлению старого биполярного мира.
Несмотря на длительный период становления государства Янь, время его господства в Китае
было непродолжительным. Консервативная военная стратегия, которая обеспечивала выживание в
тот период, когда другие государства рушились, со временем стала помехой. Попытка Янь
завоевать весь север Китая так и не была реализована из-за дворцовых интриг и страстного
желания эксплуатировать то, что уже было захвачено.
Эта политика свидетельствует о финансовой слабости государства Янь. Муюнские
правители раздали политической элите огромное число подарков и пожаловали массу
официальных должностей. Такая щедрость притягивала к муюнам и китайских чиновников, и
племенных вождей. Возглавляя структуру с дуальной организацией, император Янь был
вынужден проявлять щедрость к своим военачальникам, преимущественно представителям
племен, и в то же время следить, чтобы удовлетворение их запросов не стало тяжким бременем для
государства. Подобная система успешно работала под началом сильных правителей, которые
могли поддерживать баланс между потребностями государства в целом и интересами
политической элиты. Когда же власть оказывалась в руках слабых правителей, эта система становилась неустойчивой, поскольку политическая элита старалась присвоить себе как можно
больше государственных доходов, что крайне отрицательно сказывалось на Янь в целом.
Внутреннее напряжение усиливалось трудными поисками компромисса между китайской и
сяньбийской системами наследования. Сяньби предпочитали избирать на царство наиболее
способного из императорских сыновей, а при отсутствии такового были готовы передать престол
брату императора, т. е. стремились привести к власти самого сильного претендента. Придворные
китайские чиновники, однако, отдавали предпочтение праву первородства, вынуждая избирать
наследника независимо от его таланта. Отрицательное влияние такой тенденции в какой-то
степени нивелировалось тем, что посты крупных военачальников и советников занимали
одаренные дядья и братья наследников. Когда в 360 г. умер император Цзюнь, то престол
унаследовал его юный сын Вэй. Это обеспокоило многих придворных, которые сомневались в
способности последнего управлять государством, поскольку даже отец жаловался на отсутствие у
сына таланта. Они постарались убедить Муюн Кэ, брата Муюн Цзюня, занять престол, ссылаясь на
старую традицию наследования по боковой линии у сяньби. Муюн Кэ отказался сделать это, но
стал регентом и в этом качестве эффективно управлял государством. Во время его регентства
государство Янь достигло вершины своего могущества, поскольку он осуществлял новые
завоевания 32 .
Император был малолетним, и это означало, что власть в стране в любом случае оставалась в
руках регента. На смертном одре в 367 г. Муюн Кэ предложил своему брату Муюн Чую сменить его
на посту регента. Муюн Чуй, так же как и Кэ, являлся одним из лучших яньских военачальников и
был очень талантливым человеком. Он долгое время пребывал в опале, поскольку Муюн Хуан
однажды назвал его возможным наследником после смерти своего старшего сына Цзюня. С того
времени Цзюнь, а позднее его преемники, с ревностью относились к Чую и отказывали ему в
назначении на ключевые посты. Теперь же Кэ заявил, что Чуй является единственным дальновидным
человеком, достойным быть регентом. Остальных кандидатов на этот пост он назвал близорукими
и корыстолюбивыми. Одним из тех, кого он больше всех осуждал, был Муюн Пин, который затем
объединил вокруг себя врагов Чуя, захватил власть и низвел Чуя до уровня малозначительного
чиновника.
Под властью Пина государство Янь стало быстро приходить в упадок. Историки
конфуцианского толка, естественно, связывали это с падением нравов, однако гораздо более
32

Schreiber. Op. cit. Vol. 15. P. 59ff, 120–122.

96

важными были его внутренние структурные проблемы. Закладывая основы Янь, Кэ и
предшествовавшие ему императоры держали политическую элиту государства под жестким
контролем. Они щедро раздавали вознаграждения, но заботились и о том, чтобы элита служила на
благо империи и династии. Пин же являлся приверженцем старой племенной традиции, согласно
которой государство было собственностью всех представителей знати пропорционально
могуществу каждого из них. Поскольку Янь быстро расширялась за счет захвата земель Восточного
Китая и могла получать оттуда несметные богатства, соблазн расслабиться и разделить добычу был
очень велик. Для того чтобы не дать элите поставить свои интересы выше интересов государства,
необходима была сильная центральная власть. Кэ подобный контроль осуществлял и был готов
пожертвовать многим ради процветания династии. С его смертью положение изменилось. Юный
император являл собой образец неумеренности. В его гареме находились 4000 женщин и 40
000 слуг, и содержание их обходилось в 10 000 унций серебра ежедневно. Представители
политической элиты, которым за службу жаловались поместья с приписанными к ним
крестьянами-арендаторами, начали расширять свои владения, что привело к уменьшению
поступления доходов в государственную казну.
Ситуация стала угрожающей, поскольку Янь противостояли сильные в военном отношении
соперники — Цинь на западе и Цзинь на юге. Один из государственных чиновников, Юэ Вань,
попытался привлечь внимание двора к этой проблеме и обрисовал ее следующим образом:
В настоящее время три государства противостоят друг другу. Каждое из них намеревается захватить два
других. В этих трудных условиях нарушаются основные законы нашей страны. Могущественные представители
знати поступают незаконно, [увеличивая число своих арендаторов] и тем самым резко уменьшая число
налогоплательщиков, что приводит к сокращению поступления налогов в казну. Вследствие этого чиновники не
могут регулярно получать жалованье и прекращается выплата солдатам денежного содержания. Чиновники
разворовывают зерно и шелк для собственных нужд. Обо всех этих делах не должны знать наши враждебные
соседи; к тому же они не способствуют поддержанию мира в нашей стране. Мы должны покончить с
33
арендаторами и вернуть их в юрисдикцию властей округов и уездов .

В ходе недолгого периода реформ выяснилось, что сказанное не было преувеличением: более
200 000 семей (из общего числа в 2 500 000) были выведены из-под налогового бремени в
течение нескольких месяцев после того, как к власти пришел Пин. Реформы закончились с убийством Юэ Ваня в 368 г. Аналогичная докладная записка, представленная двору на следующий год,
содержала жалобы на то, что правительство не выполняет свои самые основные обязанности.
Несправедливое налогообложение, злоупотребления в отношении воинской повинности и
принудительных общественных работ, а также широко распространенное дезертирство подорвали
боеспособность армии. Муюн Чуй, который в 369 г. отразил иноземное вторжение, ради спасения
своей жизни был вынужден бежать к Фу Цзяню — самому яростному противнику Янь на западе.
В 370 г., всего три года спустя после смерти Кэ, государство Янь под натиском армий Фу Цзяня
рухнуло, вся его территория была завоевана, а двор захвачен в плен.

Другие северные государства — Цинь и Лян
Династия Цинь была основана в 352 г. в период смуты, последовавшей за падением Чжао. Ее
основатели были выходцами из племени ди, родственного цянам, которое длительное время
населяло область Гуаньчжун. Имя, выбранное для новой династии, напоминало о величии более
раннего государства Цинь, располагавшегося в этом районе в эпоху Борющихся царств. Это
государство, как и вновь образованная династия, имело свою столицу в городе Чанъань. Место
расположения столицы и имя династии были выбраны удачно, поскольку именно древняя
династия Цинь впервые объединила Китай под властью одного императора, т. е. осуществила
то, к чему стремился Фу Цзянь.
Цинь была основана дядей Фу Цзяня и строилась на принципах, отличных от тех, на
которых основывалась Янь. Янь возникла в результате процесса постепенного семидесятилетнего
развития. Она оставалась удивительно стабильной вплоть до эпохи царствования своего
последнего императора. Цинь, напротив, родилась на волне смуты, разрушившей династии сюнну,
и образовалась на руинах этих династий. Ее вожди воспользовались удобным случаем для того,
чтобы захватить власть на местах, а затем уничтожили соперничавших военачальников.
Наследование власти обычно происходило насильственным путем (например, Цзянь пришел к
власти после убийства своего дяди и брата), а периоды царствования были сравнительно
33

ЦТ 101 : 3211; Schreiber. Op. cit. Vol. 15. P. 81–82.

97

недолгими. Основная проблема заключалась в создании центрального правительства, способного
удерживать под контролем склонные к раздорам племена и в то же время проводящего
административную политику, приемлемую для китайцев. Первая сюннуская династия Чжао пала
потому, что ее двор показался кочевникам слишком китаизированным, и они изменили ей. Вторая
династия Чжао — династия Ши Лэ и Ху — пала, поскольку не смогла создать компетентное
правительство для управления своими китайскими подданными. Последние восстали и начали
уничтожать иноземцев, как только военная мощь государства ослабела.
Государство Янь строилось на принципах дуальной организации, в соответствии с
которыми гражданскими делами ведала бюрократия китайского образца, а рассмотрение
вопросов племенной и военной политики осуществлялось представителями племен. Идея
подобной организации была логическим выводом, сделанным сяньби на основе опыта,
полученного ими в Маньчжурии. Там им приходилось иметь дело с самыми различными
народами и экономическими укладами еще до того, как они вышли на равнину Северного Китая.
Династии, основанные в самом Китае, имели более узкий взгляд на вещи и настаивали на создании
единой администрации для решения гражданских и военных вопросов, внутри которой иноземцы и
китайцы вели между собой борьбу за власть. Цинь была военно-бюрократическим государством,
похожим на существовавшие до него государства сюнну, в которых гражданские чиновники
выполняли также и военные функции.
Администрация, созданная по китайскому образцу, привлекала к себе множество
китайских и иноземных военачальников, поскольку во главе ее стоял правитель, обладающий
абсолютной властью над всеми подданными. Однако иноземцы, выходцы из племен, традиционно
рассматривали государство как договорную структуру, в которой властью принято делиться. Если
же властью не делятся, то лидер, подобный шаньюю сюнну, по крайней мере должен
отдавать предпочтение людям из своего племени при распределении земель и
государственных экономических ресурсов. Для улаживания этой проблемы требовались
значительное время и искусная дипломатия. Основной трудностью для Фу Цзяня было
сохранение поддержки со стороны своей этнической группы в условиях, когда
правительство было организовано по китайскому образцу. Ди не имели такой сильной
племенной организации, как сюнну, поэтому Фу Цзянь сразу же заставил их занять
подчиненное положение в своем автократическом государстве. Это подготовило почву для
восстаний, которые и привели к убийству Фу Цзяня и падению династии.
Во главе циньского правительства стоял надежный, но жестокий министр Ван Мэн,
китаец по происхождению, который взял на себя решение задачи уменьшения власти ди. Он
контролировал деятельность правительства и делал все возможное, чтобы уменьшить
влияние племен на двор. Например, в 359 г. влиятельный диский вождь из клана Фу по
имени Фань Ши при встрече с ним сетовал:
«Хотя мой клан в старину участвовал вместе с государями в их делах, мы в настоящее время не получили серьезной власти.
Тебе даже не приходилось заставить вспотеть своего коня, так как же осмелился ты присвоить себе столь огромную власть? Не тот
ли это случай, когда мы пахали и сеяли, а ты поедаешь плоды?» Мэн ответил: «Тогда мы сделаем тебя главным поваром. Почему
ты должен только пахать и сеять?» Ши пришел в большую ярость; он сказал: «Я обязательно вывешу твою голову на городских
34
воротах Чанъани; если я этого не сделаю, не жить мне на этом свете!»

Фу Цзянь поддерживал подход Мэна, поскольку хотел уменьшить власть собственной
семьи и родственников на правительство и в конце концов убедить их, что они не имеют
особых прав на государственные должности. Он казнил Фань Ши и этим спровоцировал
бунт дисцев, которые протестовали против тирании Мэна. Ударами плетей их выгнали из
дворца. Год спустя китайские чиновники провели жестокую чистку, в ходе которой были
казнены 20 родственников императора и его супруги, а также другие влиятельные лица.
Двор заимствовал многие характерные черты конфуцианской администрации, такие как
организация литературных академий и преследование торговцев. Правда, в эти беспокойные
времена многие китайские чиновники при дворе также были вынуждены выступать в
нетрадиционной для них роли военачальников. Ван Мэн, в частности, оказался хорошим
полководцем.
Отчуждение ди от императорского клана оказалось почти фатальным для Цинь.
Государство Янь, лучше организованное, начало войну, и в 365 г. его крупный военачальник
Муюн Кэ захватил Лоян и двинулся к области Гуаньчжун. Воспользовавшись моментом, на
севере восстали сюнну. Когда эти и другие атаки были отбиты, в 367 г. взбунтовались
наместники западных провинций, являвшиеся членами правящего клана. Чтобы покончить с
34

ЦШ 113 : 2b; Rogers. The Chronicle of Fu Chien. P. 116.

98

восстанием, Фу Цзянь вынужден был оголить восточные рубежи обороны. Янь, впрочем, не
смогла воспользоваться этим обстоятельством из-за своих внутренних проблем. Один из
лучших яньских генералов, Муюн Чуй, перешел на сторону Цзяня, и с его помощью Фу
Цзяню удалось в 370 г. напасть на Янь и завоевать ее. В течение нескольких последующих
лет под его натиском пали все другие северные государства, и династия Цинь сделалась
властительницей Северного Китая.
Необходимость создания хорошо организованной государственной структуры стала
очевидной после покорения других северных государств. Обычно циньская администрация в
полном объеме включала в систему управления чиновничество завоеванных стран. В 375 г.,
сразу после завоеваний, умер Ван Мэн, и династия не смогла заменить его столь же
одаренным и преданным государственным деятелем. Ее бывшие противники (такие как
Муюн Чуй) с этого времени стали главными политическими фигурами при циньском дворе.
Фактически в Восточном Китае была сохранена вся политическая структура Янь, и сходное
положение дел существовало в западной провинции Лян. Если чиновники были лояльны по
отношению к циньской власти, они сохраняли за собой свои посты. Таким образом, хотя Фу
Цзянь и завоевал весь север Китая, он не был настоящим объединителем. Его власть
оставалась стабильной лишь до тех пор, пока опиралась на достаточную для усмирения
недовольных силу. В 383 г. Фу Цзянь организовал большой военный поход на юг, но
потерпел поражение в битве на реке Фэй, что привело к волнениям во многих районах.
Возродились прежние государства Янь и Лян, а также тобасское государство Дай, известное
с того времени под именем Вэй. В 385 г. Фу Цзянь был задушен предводителем
соперничающего диского клана Яо, который взял под свой контроль область Гуаньчжун и
создал собственное государство. Появление после смерти Фу Цзяня большого числа
удельных царств и влиятельных кланов свидетельствует о том, что местные элиты при нем
не были смещены, а лишь временно подавлены.
Северо-западное государство Лян занимало Ганьсуйский коридор — цепочку оазисов,
протянувшуюся от пустыни Ордос до границ Хами и Туркестана. На севере Лян
соприкасалось с окраиной монгольской степи и оттуда подвергалось набегам кочевников. На
юге его граница проходила в горной местности, занятой оседлыми племенами цянов и ди, а
также кочевниками туюйхунями, которые использовали пастбища вокруг озера Кукунор. На западе
находились оазисы Туркестана, имеющего с Лян тесные культурные и экономические связи. В
самих ганьсуйских оазисах проживало многочисленное китайское население, и со времен
ханьского У-ди этот регион являлся неотъемлемой частью пограничных оборонительных рубежей
династии Хань.
Район Лян, подобно северо-восточной границе, стал родиной целого ряда новых династий,
возникших после падения Цзинь в начале IV в. Эти династии инкорпорировали племена кочевников
и оседлое население деревень и городов, создавая государства смешанного типа. Однако данный
регион, в отличие от северо-восточных окраин, играл в тот период незначительную роль в
политической истории Китая. Причинами этого были особенности его стратегического
положения и экономической структуры.
Экономической базой Лян служили несколько самостоятельных оазисов. Большие
расстояния между поселениями и трудности, связанные с транспортировкой зерна, вынуждали
каждый оазис обеспечивать себя продовольствием самостоятельно. Внешняя торговля, обеспечивавшая экономическое процветание провинции, была основана не на экспорте
продовольственного зерна, а на караванной торговле предметами роскоши, продуктами
скотоводства и минералами (например, солью). В этой торговле Лян играла очень важную роль.
Оазисы также являлись частью региональной экономической структуры, в которой земледелие
и скотоводство были тесно связаны друг с другом. Таким образом, лянские правители могли
практически не опасаться внешнего экономического давления. Даже находясь во враждебных
отношениях с государствами, расположенными к югу, они могли получать значительный доход
от караванной торговли, поскольку, независимо от того, кто правил Китаем, при китайском дворе
всегда существовала потребность в экзотических товарах.
В стратегическом смысле Лян представляла собой прекрасную базу для организации
мятежа, но не для экспансии. Она находилась слишком далеко от густонаселенных территорий и
центров власти Китая, чтобы оказывать на них существенное влияние. Любая армия, отправившаяся
из Лян, оказалась бы в опасном отдалении от своих источников снабжения, что могло привести ее к
сокрушительному поражению. Ни одна из династий, основанных здесь, никогда не завоевывала
север Китая даже на короткое время. С другой стороны, позиция для обороны у Лян была
исключительно выгодной. Противники должны были тратить огромные усилия только на то,
чтобы дойти до этого региона, а затем на движение от оазиса к оазису.
99

Контраст с северо-востоком — разительный. Лян была отделена от Центрального Китая
огромным расстоянием и пустынными территориями, а район Ляо отделялся от равнины Северного
Китая только несколькими горами и узким ущельем. Любая армия, двигавшаяся оттуда в Китай, не
отрывалась от баз снабжения и всегда имела поблизости место, куда можно было отступить в случае
поражения. Таким образом, когда Китай погружался в анархию, северо-западные и северовосточные пограничные области становились автономными, но только на северо-востоке местные
автономии могли достичь того уровня политического и экономического развития, который
позволил бы им доминировать над остальным Северным Китаем. Вершиной развития Лян в
лучшем случае могло стать создание сильного регионального государства, подобного тангутскому
Си-Ся (990–1227 гг.); но обычно здешние царства становились добычей государства, объединившего
под своей властью остальной Северный Китай.
Наместники, посланные из столицы, играли ключевую роль при возникновении новых
династий в Лян, поскольку под их началом находились и местная администрация, и военные
гарнизоны. Чжан Гуй, бывший цзиньский наместник, основал династию Ранняя Лян (313–376
гг.), которая, хотя и была независимой, поддерживала тесные официальные отношения с
цзиньской империей на юге. Династия была создана по традиционному китайскому образцу и не
подвергалась вмешательству извне, пока Фу Цзянь не отправил туда своего генерала Люй Гуана
с армией, уничтожившей старую династию и установившей циньский контроль над целым рядом
государств Туркестана. После падения власти Фу Цзяня Люй Гуан использовал эту армию и
создал династию, известную как Поздняя Лян (386–403 гг.). Еще при его жизни Поздняя Лян
начала распадаться и вскоре уступила место династиям Северная Лян (397–439 гг.), Южная Лян
(397–414 гг.) и Западная Лян (400–421 гг.). Эти династии были основаны предводителями различных
местных племен и существовали до того момента, когда династия Тоба Вэй не включила их в
состав объединенного Северного Китая.

Тоба: третья волна завоевания
В эпоху безвластия, наступившую вслед за падением государства Фу Цзяня, на исторической
арене появилась новая сила — тоба (тобасцы), или табгачи. На протяжении полутора веков они
были правителями и объединителями Северного Китая. Историю и организационную структуру
тоба невозможно понять без учета опыта Янь и сяньбийцев-муюнов, поскольку тобасский успех был
немыслим без использования внедренной муюнами системы дуальной организации.
Тоба являлись самыми западными из сяньбийских племен Маньчжурии (не считая
туюйхуней, полностью покинувших регион). Из всех сяньби на северо-востоке они были
наименее развитыми и наиболее приверженными кочевому образу жизни и старым степным
традициям, что резко отличало их от других сяньбийцев, бравших на себя ответственность по
управлению городами и сельским хозяйством. Раннее тобасское царство именовалось Дай, по
названию расположенного к югу от него китайского округа. Это царство никогда не признавалось
одним из Шестнадцати государств в китайской историографии, по-видимому, из-за того что
представляло собой плохо организованную и нестабильную кочевую конфедерацию. Бóльшую
часть периода Шестнадцати государств тоба находились в вассальной зависимости от более сильных
соседей или бежали в горы, когда на них кто-нибудь нападал. Когда в 376 г. Фу Цзянь атаковал
Дай, тобасский вождь Шиицзянь скрылся в горах, где и умер. В отличие от других местных
государств, тоба не имели собственной столицы, довольствуясь временной ставкой для вождя.
Основатель династии Тоба Гуй (правил в 386–409 гг.) на протяжении половины своего царствования
не имел постоянного двора. Спрашивается: каким образом эта племенная группа смогла победить
и основать стабильное государство, в то время как ее соперники потерпели неудачу 35 ?
Выше мы отмечали, что первыми, кто получал выгоду от распада Китая, становились
народы, располагавшие могущественными армиями, но не способные надлежащим образом
управлять завоеванными землями и поэтому быстро терявшие власть. Пограничные государства,
такие как Янь, успешно преодолевали трудности этого периода, уделяя большое внимание обороне
и внутренней организации. Они первыми ввели использование системы дуального управления
представителями племен и китайцами, когда те и другие находились на службе у государства
Янь. Именно Янь лучше других была подготовлена для того, чтобы собрать осколки рухнувшего
сюннуского государства Чжао. Однако ее консервативная политика превратилась в помеху, так
как она не предпринимала серьезных усилий для захвата Северного Китая. Даже после
временного триумфа Фу Цзяня муюнские чиновники использовали налаженные организационные
структуры Янь для того, чтобы восстановить свой контроль над Восточным Китаем.
35

Стандартная история тоба представлена в Вэй-шу (ВШ); см. также: Eberhard. Das Toba-Reich Nord Chinas.

100

В такой ситуации у тоба имелось преимущество. Приверженность степным традициям
означала наличие сильной армии, а тобасские вожди оказались неутомимыми завоевателями. Они
могли бы закончить так же, как сюннуская Чжао или фуцзяневская Цинь, но сумели найти более
совершенные завоевательные стратегии, чем предыдущие милитаристские государства. Когда
тоба пришли на территорию Восточного Китая, они сначала планировали ввести систему
надельного землепользования36 и выступить в роли властителей местного китайского населения —
идея, привлекательная для племенного этноса. Но для их племенных вождей было очевидно, что
такая ситуация ставит небольшое число кочевников тоба в очень уязвимое положение в случае
восстания численно преобладавших китайцев. Это также открывало бы возможности для усиления
местных племенных элит, боровшихся против передачи властных функций центральному
правительству. Выходом из сложившейся ситуации явилось заимствование у Янь системы
дуальной организации, уже действовавшей на местах. Она была создана родственными тобасцам
муюнами для решения тех же проблем, с которыми теперь предстояло столкнуться тоба. Районы,
населенные китайцами, передавались в ведение китайских чиновников, составлявших аппарат
гражданской администрации. Вопросы племенной и военной политики рассматривались
отдельно. Таким образом, тоба сохранили политическую структуру, которая была им наиболее
выгодна, и добавили к ней экспансионистский элемент.
Тоба не создавали систему дуальной организации — они получили ее по наследству вместе с
чиновниками, знавшими, как она работает. Многие яньские чиновники происходили из сяньби,
имели те же язык и племенные корни, что и их более отсталые тобасские «кузены». Они обеспечили
тоба средствами для учреждения государственной организации, которая вобрала в себя все лучшее,
что было создано муюнами и другими сяньби. Дуальная организация также привлекала многих
китайских советников, которые поняли, что смогут приобрести большее влияние, сотрудничая с
династией, нуждавшейся в гражданской администрации и хорошо оплачивавшей услуги
чиновников. Преимущество тобасских правителей заключалось в том, что такая система
концентрировала огромную власть в руках императора и подрывала влияние старых эгалитарных
традиций сяньби.
Подтверждением этого процесса стали события, последовавшие за падением Цинь. В 396 г.
Тоба Гуй объявил себя императором новой династии Вэй. Первой его целью было завоевание города Е
— бывшей яньской столицы, которая пала в 396 г., а к 410 г. он контролировал весь северовосток Китая и Южную Маньчжурию. Несмотря на эти победы, следующие 20 лет власть новой
династии в основном ограничивалась данным регионом. Именно в этот период, привлекая к себе на
службу муюнских воинов и китайских чиновников, тоба совершенствовали навыки управления
Северным Китаем. Государственная структура Вэй была почти полностью построена по образцу
яньской. Следуя политике Янь, Гуй уничтожил степную конфедеративную организацию своего
народа. Большинство кочевников тоба и других племен были зачислены в состав военных подразделений, находившихся на государственной службе. Были определены земли, на которых им
следовало обосноваться и создать поселения-гарнизоны. Кочевать запрещалось. Тобасской
столицей стал построенный в степи город Пинчэн 37 — центр военного могущества новой
династии. Хотя для его обеспечения в степь переселили множество земледельцев и
ремесленников, был сооружен дворцовый комплекс и разбиты парки, гости, приезжавшие с более
развитого юга, описывали столицу просто как большой пограничный город. Однако, когда в 420 г.
Цзинь пала жертвой гражданской войны и была основана династия (Лю) Сун (420–478 гг.), царский
двор Восточной Цзинь бежал в Вэй, поскольку это государство было более привлекательным для
южан, чем его соперник — сюннуское государство Ся38 .
Династия Ся (407–431 гг.) была основана Хэлянь Бобо, еще одним потомком кажущегося
бессмертным рода Маодуня. В отличие от своих непосредственных предшественников,
перенявших китайский образ жизни и ханьскую императорскую фамилию Лю, Бобо был приверженцем степных традиций и возвратил себе старое клановое имя сюнну — Хэлянь. Систему
управления в государстве он сознательно строил на родовом принципе, китайские формы
правления отвергались. Ся стала серьезной силой, когда отвоевала область Гуаньчжун у
цзиньских войск, вторгшихся в 415 г. в этот регион с юга, однако серьезных попыток
продолжить экспансию не предпринимала. Данное обстоятельство позволило Тоба Вэй
перехватить инициативу у Ся и взять под свой контроль китайскую равнину (захватив в 423 г.
Лоян) и северные степи (во время крупных кампаний 425 и 429 гг.). В 430 г., начав новое
36

Система надельного землепользования, т. е. наделения всего трудоспособного населения определенными
участками пахотной земли, начала вводиться еще Тоба Гуем. Официально закреплена указом 485 г. как «система
равных полей» (цзюнь тянь). — Примеч. науч. ред.
37
В районе современного города Датун на севере провинции Шаньси (КНР). — Примеч. науч. ред.
38
Jenner. Memories of Loyang. P. 20–25.

101

наступление, тоба захватили Чанъань, и в течение года династия Ся была уничтожена. В 439 г.
пало последнее пограничное государство, которым правила династия Северная Лян, и весь север
Китая оказался под властью Вэй.

Жуаньжуани: иноземные династии и степь
Империя жуаньжуаней была основана в начале IV в. Мугулюем (правил в 308–316 гг.).
Союз племен под его началом образовался в самый разгар гражданской войны в Цзинь.
Жуаньжуани были не очень могущественны, и от их первых пяти правителей до нас дошли
только имена. К концу века они разделились на восточную и западную ветви, возглавляемые
соответственно братьями Пихоубой и Юньгэти (табл. 3.1). Оба брата в 391 г. подверглись атакам
вэйского императора Тоба Гуя, в результате чего, как сообщают источники, половина
жуаньжуаней была захвачена в плен, а остальные вынуждены были бежать. В 394 г. вождь
западной ветви Шэлунь, убив своего дядю Пихоубу, стал верховным правителем жуаньжуаней.
Сыновья Пихоубы перешли на сторону Вэй, получили титулы, женились на тобасках и были
включены в состав династии. Сила Вэй была настолько велика, что Шэлунь не рискнул враждовать с
нею. Вместо этого он ушел на север, где объединил племена и объявил себя каганом. В 399 г. вэйская
армия вновь двинулась на север и нанесла поражение еще одному крупному степному племени
— гаоче, захватив в плен, по сообщениям источников, 90 000 человек. Несколькими годами
позднее Шэлунь смог, пользуясь слабостью гаоче, завоевать их и другие северные племена,
обитавшие на территории Монголии. Его успех был в значительной мере обусловлен поражениями,
уже нанесенными этим племенам тобасскими войсками 39 .
Возвышение империи жуаньжуаней происходило по обычной модели, в соответствии с
которой объединение Северного Китая влекло за собой объединение степи, и жуаньжуани, таким
образом, получали выгоду от завоеваний тоба. До тех пор, пока границы Китая не были
укреплены тобасцами, кочевые племена в степи имели полную свободу действий, то мигрируя
на юг, чтобы вступить в союз с Китаем, то возвращаясь на север, чтобы избежать неприятностей
на границе. Некоторые племена сюнну образовывали собственные династии, такие как Ся или
Северная Лян, в то время как кочевники гаоче (чилэ) просто перебрались из района озера Байкал к
югу, где были более плодородные пастбища. В этих постоянно меняющихся условиях даже
выдающемуся военному деятелю было трудно удержать в повиновении своих людей. Слишком
уж большие возможности открывались перед ними. Завоевания тоба переломили эту ситуацию.
Граница теперь находилась под их строгим контролем, и все пограничные племена напрямую подчинялись династии Вэй. Поэтому, когда в 402 г. жуаньжуани разгромили гаоче и получили
верховную власть в степи, у покоренных ими племен оставался небольшой выбор. Они могли
либо признать верховенство жуаньжуаней, либо поднять восстание, либо уйти на юг в Китай,
где их ожидало подчинение куда более жесткой власти Тоба Вэй. Таким образом, независимые
племена оказались между молотом и наковальней и в конце концов были вынуждены
присоединиться к степной конфедерации.
Сначала жуаньжуани по сравнению с великими степными империями сюнну были слабы.
Стратегия внешней границы, которая так успешно применялась во времена Хань, в отношении
Вэй не действовала. Вплоть до конца эпохи Вэй жуаньжуани не могли вымогать богатства у Китая
ни посредством нападения, ни посредством даннической системы. Вследствие этого их империя
оставалась слабой и подверженной внутренним беспорядкам. В начале VI в. ситуация радикально
изменилась. Жуаньжуаньская империя обрела новою жизнь и стала осуществлять успешные набеги
на юг, вынуждая Вэй и пришедшие ей на смену государства идти на политические уступки. Для того
чтобы понять причину первоначальных неудач и последующего успеха жуаньжуаней, следует
внимательнее взглянуть на пограничную политику Тоба Вэй.
Иноземные династии практиковали в отношении северных кочевников совершенно иной
подход, нежели китайские. Властители Тоба рассматривали жуаньжуаней не как чужеземцев, а как
такое же, как они сами, племя, но только менее развитое, слабостью которого можно
воспользоваться. Дуальная организация позволяла Тоба Вэй иметь могущественную армию,
неподконтрольную гражданским чиновникам — китайцам. Военная политика и стратегия
находились в руках людей, хорошо знавших кочевников. Когда китайский советник прочел Тоба
Тао традиционную лекцию об опасностях войны в степи, его доводы были отвергнуты одним
тобасским военачальником, который объяснил, что кочевники вовсе не непобедимы и имеют свои
слабые места.
39

Jou-jan tzu-liao chi-lu (Собрание исторических сведений о жуаньжуанях). P. 3–6.

102

Таблица 3.1. Наследование власти и даты правления жуаньжуаньских каганов
(1) Мугулюй
(308–316 гг.)

(2) Цзюйлухуэй

(3) Тунугуй

(4) Бати

(5) Дисуюань

(6в) Пихоуба (вост. каган)
(ум. 394 г.)

Цзегуйчжи

(6з) Юньгэти (зап. каган)

(7) Шэлунь
(402–410 гг.)

(8) Хулюй
(410–414 гг.)

Пухунь

(10) Датань
(414–429 гг.)

(9) Булучжэнь
(414 г.)

(11) У-ди
(429–444 гг.)

(12) Тухэчжэнь
(444–450 гг.)

(13) Юйчэн
(450–482 гг.)

(15) Нагай
(492–506 гг.)

(14) Доулунь
(482–492 гг.)

(16) Футу
(506–508 гг.)

(19) Поломынь
(521–524 гг.)

(17) Чоуну
(508–519 гг.)

(18) Анагуй
(519–552 гг.)

103

Источник: Jou-jan tzu-liao chi-lu

Летом их люди и скот рассеяны по степи, а осенью собираются вместе, когда животные хорошо
откормятся. Зимой они избирают новый путь и двигаются на юг, чтобы грабить наши границы. Если мы неожиданно
нападем на них [весной] с крупным войском и застанем врасплох, они рассыплются в панике и убегут. Жеребцы
будут оберегать свои стада, а кобылы подгонять своих жеребят, улепетывая в беспорядке. Через несколько дней они
не смогут найти траву и воду, люди и животные ослабнут, и мы сможем нанести нашим врагам неожиданное
40
поражение .

Китайцы веками воевали с кочевниками, и многие командиры на границе хорошо знали
тактику степняков, но двор никогда не пытался глубоко вникнуть в их психологию. Степные
племена являлись внешними врагами, с которыми следовало бороться, только прекратив войны
внутри Китая. Поэтому во времена войн, приведших к установлению династий Ранняя и Поздняя
Хань, борьба с кочевниками не имела первостепенного значения. Основатели обеих ханьских
династий, Гао-цзу и Гуан-у-ди, начинали враждовать с сюнну только после того, как обеспечивали
мир в Китае. Это позволяло степным кочевникам без помех объединяться в союзы. В китайских
династиях всегда существовали практические и идеологические ограничения, влиявшие на
пограничную политику. Исходя из идеологических принципов, гражданские чиновники при
дворе утверждали, что хороший правитель всегда отдает предпочтение идее гражданского
действия (вэнь), а не военной силе (у). Действия правителей, которые игнорировали этот совет,
например ханьского У-ди, подвергались осуждению. Гражданские чиновники противились
активной пограничной политике, поскольку она позволяла военачальникам играть важную роль в
системе управления.
Будучи завоевателями с кочевым прошлым, правители Вэй применяли совершенно другой
подход. Преимущество тобасской верхушки заключалось в том, что она одинаково хорошо
разбиралась в тонкостях китайского образования и в традиционных методах ведения войны в
степи. Она мало зависела от рекомендаций китайских советников, когда дело касалось военных
вопросов. Политика Вэй не предполагала полного уничтожения кочевников; вместо этого
ставилась задача их ослабления. Они должны были быть ослаблены до такой степени, чтобы не
представлять более угрозу для границы. С этой целью Вэй содержала хорошо оснащенную
конницу, которая при необходимости могла проникать далеко в глубь степи. Правители
династии также понимали, каким образом действует племенная система и как ею манипулировать.
Но что еще более важно, тоба рассматривали степное пограничье как важнейшую составную
часть своей империи. Они сражались здесь даже тогда, когда были вынуждены вести войны внутри
Китая, тем самым не давая кочевникам возможности усилиться.
Пограничная политика Тоба Вэй была агрессивной. Ее императоры на протяжении многих
десятилетий проводили военные кампании, которые не давали жуаньжуаням окрепнуть. Тоба Гуй
организовал первый поход против жуаньжуаней в 391 г., а против гаоче — в 399 г., т. е. еще до
того, как Вэй смогла закрепить свою власть в Китае. Его преемник Тоба Сы (правил в 409–423
гг.) в 410 г. предпринял атаку на Шэлуня, но жуаньжуани ретировались и оказались вне пределов
досягаемости вэйских войск. Во время этого похода Шэлунь умер, и его преемники Хулюй и
Датань предпочитали держаться подальше от границы, пока не скончался Тоба Сы. После его смерти
жуаньжуани вторглись в Китай. Тоба Тао (правил в 423–452 гг.) отбил это нападение и в 425 г.
приказал организовать контратаку в глубь Северной Монголии. Достигнув южной оконечности
пустыни, его войска оставили тяжелое вооружение и двинулись далее на север. Их сопровождал
отдельный ударный отряд и имелся запас провизии на пятнадцать дней. Кочевники были захвачены
врасплох и потерпели поражение. В 429 г. Тоба Тао организовал чрезвычайно успешный военный
поход в степь, во время которого 300 000 жуаньжуаней и гаоче были захвачены в плен и переселены
на границу. Кроме того, он захватил миллионы голов скота. Хотя эти цифры могут быть
завышенными, масштаб операции говорит о том, что политика Вэй была направлена на уменьшение
населения степи и подрыв могущества жуаньжуаней. Эти кампании проводились в то время, когда
Вэй еще вовсю вела войны по захвату Северного Китая 41 .
Каган Датань умер во время нападения вэйских войск, и власть унаследовал его сын Уди, направивший посланника с дарами к вэйскому двору. Был заключен брачный союз, и каган
женился на одной из дочерей императора, а император взял в жены одну из сестер кагана. Такие
брачные союзы заключались еще династией Хань, однако тогда они были односторонними: в
40

Kollautz and Hisayuki. Geschichte und Kultur eines völkerwanderungszeitlichen Nomadenvolks. Vol. 1. P. 110; ВШ
35.
41
Jou-jan. P. 6–10.

104

степь отправлялась женщина из императорского рода. Иноземные же династии стремились
заключать двусторонние брачные союзы, которые были более надежными и безопасными. Однако,
как только У-ди почувствовал себя достаточно сильным, он начал нападать на границы Вэй. В
ответ со стороны Вэй были организованы несколько кампаний в 438, 439, 443 и 444 гг., которые,
однако, увенчались успехом лишь частично, поскольку жуаньжуани всегда уходили от
расплаты. Только в 449 г., когда Тоба Тао лично возглавил большой поход, жуаньжуани понесли
тяжелое поражение и отступили от границы. Вэй продолжала доминировать и в период правления
Тоба Цзюня (правил в 452–465 гг.), организовавшего в 458 г. поход на жуаньжуаней, в котором
приняли участие 100 000 воинов и для которого было снаряжено 150 000 повозок с припасами. Это
нападение заставило жуаньжуаней отойти на запад, и они утратили контроль над многими
подчиненными им племенами. После этого жуаньжуани обратили свое внимание на Туркестан и
захватили в 460 г. Турфан. Тот факт, что они сосредоточили внимание на районе, находившемся
вне досягаемости атак тоба, свидетельствует о сильном давлении, которое оказывалось на них на
востоке 42 .
Характерной чертой военной политики тобасцев было то, что на протяжении жизни одного
поколения они старались организовать хотя бы одно крупное вторжение на север. Такие
вторжения были призваны разрушить экономическую и политическую базу государств кочевников
путем массового угона людей и скота, и жуаньжуаням обычно требовалось по меньшей мере 10-20
лет для того, чтобы восстановить свои силы. Вэй находила пленным кочевникам хорошее
применение, размещая их на границе в качестве воинских частей, дислоцированных в шести
больших гарнизонах. Эти гарнизоны служили отправными точками, откуда начинались военные
походы в Монголию, и буферами, которые не позволяли жуаньжуаням подходить слишком близко
к границе. По существу, Вэй пыталась установить контроль над степью, переселяя кочевое
население в пределы вэйских границ, где оно становилось частью тобасской военной машины.
Такая стратегия была бы отвергнута национальной китайской династией, поскольку означала
расселение внутри государства большого количества враждебно настроенных кочевников, которые
в будущем могли стать еще более опасными. Тобасцы не испытывали таких опасений, поскольку
сами вели свое происхождение от кочевых племен. Дуальная организация позволяла им
инкорпорировать народы пограничья в состав государства под управлением отдельной
администрации, учитывая обычаи кочевников и наилучшим образом используя их военный
потенциал. Вэйская политика массовой депортации номадов оставляла империю жуаньжуаней без
подданных. Когда же она начинала приходить в себя после очередного погрома, Вэй
организовывала новые наступления.
Начиная с 485 г. жуаньжуани стали атаковать Вэй ежегодно. Каган Доулунь (правил в 482–
492 гг.) был особенно агрессивен, и это привело к тому, что вэйцы в 492 г. организовали против
него военную кампанию. Эта кампания по сравнению с предыдущими не привела к массовому
захвату людей и скота, но смогла расколоть жуаньжуаней. Популярность Доулуня упала, поскольку он
постоянно проигрывал сражения, и многие кочевники начали требовать, чтобы правителем стал
его дядя Нагай, более успешный военачальник. После вэйского похода вокруг Нагая
сформировалась группа заговорщиков, которые убили Доулуня и сделали каганом Нагая.
Вэйская кампания против Доулуня явилась последней попыткой династии следовать
традиционной политике подрыва кочевых империй. В дальнейшем ответных военных действий
Вэй уже не предпринимала, поскольку в ее внутренней и внешней политике стали происходить
радикальные изменения. По мере того как династия китаизировалась, ее внешняя политика
постепенно все больше напоминала политику национальных китайских династий, в основе
которой лежали позиционная оборона и выплата дани кочевникам. В этих благоприятных
условиях сила кочевников стала расти.

Китаизация Тоба Вэй
В системе дуальной организации император был фигурой, которая поддерживала
равновесие китайской и племенной элит, являвшихся опорами династии. Любое изменение
баланса этих двух групп имело для Вэй критический характер. Размещение вэйской столицы в
Пинчэне, на окраинных племенных землях, являло собой пример компромисса китайцев и
варваров, несмотря на то, что возникли сложности со снабжением города и он плохо подходил на
роль административного центра. В нем бок о бок существовали китайские, сяньбийские и заимствованные за границей буддийские традиции. Такое положение дел изменилось со смертью Тоба
Цзюня. Его жена, вдовствующая императрица Фын, предприняла попытку китаизировать
42

Ibid. С. 10–18.

105

государство Вэй. По обычаям сяньби, мать наследника предполагалось убить, чтобы она не могла
оказывать влияние на двор, но Фын, китаянка по происхождению, смогла избежать этой участи,
управляя государством через своего пасынка — Тоба Хуна (правил в 465–471 гг.), который позднее
отрекся от престола в пользу своего малолетнего сына, а в 476 г. умер. Вдовствующая императрица
продолжала управлять через сына своего пасынка Тоба Хуна II (правил в 471–499 гг.) и скончалась
в 480 г. Хун II, больше известный под своими китайскими титулами Гао-цзу и Сяо-вэнь-ди, не
только полностью одобрял политику китаизации, но и сделал ее еще более радикальной, когда
власть полностью перешла в его руки43 .
Гао-цзу способствовал ряду нововведений, направленных на устранение влияния сяньби на
государство, начав с того, что сформировал правительство почти из одних только китайцев. Он
предпринимал попытки запретить сяньбийские обряды и поощрял браки между представителями
тобасской и китайской знати. Главным событием, однако, было перенесение в 494 г. столицы в
Лоян. Таким образом племенные элементы были отстранены от рычагов власти и потеряли свое
прежнее государственное значение. Это привело к обнищанию многих кланов, которые жили за
счет поставок в старую столицу продовольствия. Чтобы еще более подчеркнуть свои
антиплеменные настроения, двор в 494 г. запретил ношение сяньбийской одежды, в 495 г. запретил
молодым чиновникам пользоваться сяньбийским языком при дворе, в 495 г. ввел единую систему
званий для сяньбийской и китайской знати, а в 496 г. изменил фамильное имя Тоба на китайское
Юань. В 496 г. короткий мятеж среди пограничных племен несколько замедлил темпы реформ,
но династия уже была перестроена по китайскому образцу.
Проводимая двором политика китаизации начала заметно сказываться на северной границе
после смерти Гао-цзу в 499 г., когда вэйское правительство оказалось в слабых руках. Переезд в
Лоян коренным образом изменил отношение пограничных войск к династии. В прежние времена о
них заботились, их командиры с почетом принимались при дворе, а на северную границу было
обращено постоянное внимание власти. После переезда в Лоян получил развитие традиционный
китайский взгляд на северную границу как на малозначительный регион империи. Племенные
армии больше не считались опорой государства, они стали политически неблагонадежными.
Гарнизоны лишались довольствия из-за коррумпированных чиновников, для которых назначение на
границу было своего рода ссылкой. Кроме того, к службе на границе приговаривались преступники.
Агрессивная политика подрыва государства жуаньжуаней сменилась консервативной, началась
эпоха оборонительных укреплений и выплаты дани. Таким образом, когда двор начал использовать
систему управления, созданную по китайскому образцу, он вернулся к традиционному подходу к
делам на границе, принятому еще в эпоху Хань. Основная трудность заключалась в том, что он попрежнему зависел от племенных войск, которые пополняли состав императорской стражи,
подавляли крестьянские восстания и участвовали в защите границы. В 519 г., например, когда
правительственный чиновник предложил лишить представителей армии права занимать высшие
государственные посты, императорская стража в Лояне взбунтовалась. Такое предложение вполне
согласовывалось с конфуцианскими принципами, однако правительство было вынуждено
согласиться с требованиями военных и не допустить его реализации.
Изменения, ставшие следствием политики китаизации, наиболее наглядно проявились в
том, что жуаньжуаньский каган Анагуй начал манипулировать вэйским двором. Он стал
каганом в 519 г. после смерти своего брата, однако несколько месяцев спустя престол захватил
его соперник Поломынь. В следующем году Анагуй появился при дворе Вэй и попросил помощи
в борьбе за престол. На аудиенции он обратился к императору с просьбой предоставить ему
войска и оружие. В прошлом Вэй уже принимала представителей соперничавших группировок
жуаньжуаней, но всегда требовала, чтобы они входили в состав вэйской знати путем принятия
титулов и заключения браков. Анагуй же попытался использовать стратегию внутренней
границы, применявшуюся в подобных ситуациях группировками сюнну. Питая надежду
разделить жуаньжуаней на две постоянно враждующие группировки, вэйский двор поддержал
его, но эти надежды не оправдались. Как только Анагуй вновь захватил престол, он в 523 г.
организовал крупный набег на территорию Китая и захватил большое количество скота.
В Вэй подняли гарнизоны, расположенные на границе, и организовали тщетную погоню
за жуаньжуанями. Небрежение и плохое управление армией сделали свое дело — поход
провалился, что спровоцировало на следующий год восстание среди пограничных войск. Непосредственным толчком к нему послужил отказ коррумпированных чиновников выдать зерно
голодающим войскам. Восстание быстро распространилось почти по всей границе. По иронии
судьбы единственными союзниками двора Вэй оказались жуаньжуани. Анагуй разорил
43

Обстоятельства переезда столицы в Лоян можно найти у Дженнера (Jenner) (Memories. P. 38–62), а анализ
политики, приведшей к закату Тоба Вэй, — у Холмгрен (Holmgren) (The Empress Dowager Ling of the Northern
Wei and the T’o-pa sinicization question).

106

пограничную область и временно подавил восстание. Во избежание дальнейших волнений
многие из взбунтовавшихся войск были направлены на юг, где, как предполагалось, их будет
легче контролировать. Это оказалось смертельной ошибкой, поскольку в 525 и 526 гг. они
снова восстали и начали угрожать самой столице. Император отправлял Анагую письма, в которых
восхвалял его и официально признавал равным себе государем.
Предводитель племени цзе Эрчжу Жун в 528 г. двинулся на Лоян, чтобы возвести на
престол нового наследника. Войдя в город, он казнил весь вэйский двор (от 1300 до 3000 человек) и
одним махом покончил с экспериментами по введению китайского стиля управления. Лоян
вскоре оказался заброшен, и Вэй раскололась на Западную Вэй (Чжоу), где преобладали
сяньбийские обычаи, и Восточную Вэй (Ци), где соблюдались китайские традиции. Обе державы
очень опасались кочевников и пытались умиротворить Анагуя с помощью даров и брачных
союзов.
Падение Вэй ознаменовало окончание маньчжурского правления в Китае. Одновременно с
этим начался процесс возвращения власти этническими китайцами, которые в итоге объединили
страну под властью династий Суй и Тан. Крах Вэй продемонстрировал, что, как только иноземная
династия проникалась китайскими идеями, она становилась уязвимой для нападок со стороны
недовольных племенных групп и страдающей ксенофобией китайской знати. С одной стороны,
племенная армия ощущала себя преданной, когда династия уменьшала ее влияние при дворе,
выдвигая на важнейшие должности китайцев и урезая экономические и политические
привилегии племен, воспринимавшиеся ранее как сами собой разумеющиеся. С другой стороны,
северокитайская знать никогда полностью не признавала власть иноземных династий, даже если
последние создавали сходные с китайскими учреждения и соответствовали политическим
критериям легитимности. Хотя иноземные династии утверждали, что получили власть в
соответствии с принятыми в Китае правилами наследования и включались в стандартные
династийные истории, они никогда не могли избавиться от печати своего «варварского»
происхождения.
С падением Вэй завершился еще один полный цикл. Выше уже говорилось о том, что
степные империи и китайские династии, такие как Хань и сюнну, зарождались и приходили в
упадок одновременно, поскольку были взаимозависимыми. После их крушения наступал
период анархии, в котором именно племена северо-востока, обладающие дуальной организацией,
могли выстоять, захватить на волне смуты власть и основать сильные государства на севере
Китая. Со временем северо-восточные династии, поставленные перед выбором, какие задачи им
следует решать — пограничные или внутрикитайские, — оставляли без внимания северную
границу и начинали думать только о Китае. Без военной силы племен удержать его было
невозможно, и в конечном итоге китайцы свергали иноземные власти. Пока маньчжурские
династии занимались Китаем, не обращая внимания на северную границу, степные племена
объединялись. После свержения выходцев из Маньчжурии китайцы увидели перед собой
объединенную степь, готовую использовать стратегию внешней границы и обладающую такой
силой, о которой не слыхивали со времен сюнну.

Указатель основных имен
Важнейшие племена на степной границе
Гаоче (Чилэ)
Подчиненная жуаньжуаням племенная группа
Ди
Подгруппа цянов, жившая в районе Чанъани (III–V вв.)
Жуаньжуани
Доминирующее племя в Монголии (380–555 гг.)
Терпели поражения от войск Тоба Вэй
Сюнну
Разделились на мелкие группы по обеим сторонам границы с Китаем
Шаньюи из рода Маодуня находились у власти до V в.
Сяньби
Преемники сюнну в Северной Монголии (130–180 гг.)
Основали династии в Маньчжурии и Северном Китае (IV–VI вв.)
Туюйхуни
Кочевники сяньбийского происхождения, жившие вокруг озера Кукунор
Ухуани
107

Кочевники на северо-восточной границе Китая
В культурном отношении близки сяньби
Как политическая группа исчезли после 300 г.

Ключевые фигуры истории племен (все достаточно неясные)
Кэбинэн
Вождь сяньби в период падения династии Хань
Супуянь
Вождь ухуаней после падения династии Хань
Таньшихуай
Единственный вождь сяньби, объединивший степные племена (156–180 гг.)

Династии в Северном Китае после падения Хань
Династии диского происхождения

Западная Лян (400–421 гг.) (Сев.-Зап.)
Поздняя Лян (386–403 гг.) (Сев.-Зап.)
Поздняя Цинь (384–417 гг.)
Цинь (352–410 гг.) (Сев.)
Династии китайских военачальников

Западная Цзинь (265–316 гг.) (Сев.)
Лян (313–376 гг.) (Сев.-Зап.)
Северная (Цао) Вэй (220–266 гг.) (Сев.)
Династии сюннуского происхождения

Поздняя Чжао (319–352 гг.) (Сев.)
Северная Лян (397–439 гг.) (Сев.-Зап.)
Ся (407–431 гг.) (Сев.)
Хань/Чжао (304–329 гг.) (Сев.)
Династии сяньбийского происхождения

Ранняя Янь (348–370 гг.) (Сев.-Вост.)
Поздняя Янь (383–409 гг.) (Сев.-Вост.)
Северная Янь (409–436 гг.) (Сев.-Вост.)
Южная Лян (397–414 гг.) (Сев.-Зап.)
Южная Янь (398–410 гг.) (Сев.-Вост.)
Западная Вэй (534–557 гг.) (Сев.)
Северная (Тоба) Вэй (386–534 гг.) (Сев.)
П р и м еч а н и е к «Династиям в Северном Китае после падения Хань»
(Сев.) = Северный Китай (Сев.-Вост.) = Северо-Восточный Китай
(Сев.-Зап.) = Северо-Западный Китай
Полужирный прямой шрифт = власть распространялась на весь Северный Китай
Полужирный курсивный шрифт = власть над частью Северного Китая

Ключевые фигуры китайской истории
Семейство Гунсунь
Династия военачальников — правителей Ляодуна (189–237 гг.)
Цао Цао
Китайский военачальник (155–200 гг.)
Основатель династии Вэй, сменившей Позднюю Хань
Подавлял пограничные племена
108

Юань Шао
Китайский военачальник, вступивший в союз с кочевниками
Потерпел поражение в борьбе с Цао Цао

Ключевые фигуры иноземных правителей
Лю Юань
Сюнну, основатель династии Хань / Чжао (правил в 304–310 гг.)
Первый шаньюй, создавший государство в Китае
Муюны
Клан сяньби, основавший династии Янь (около 300–400 гг.)
Создали дуальную организацию управления
Название правящего дома Янь
Гуй: организовал муюнское пограничное государство (правил в 283– 333 гг.)
Цзюнь: первый официальный император Янь (правил в 348–360 гг.)
Тоба
Клан сяньби, основавший династию Вэй (около 400 г.)
Объединили весь Северный Китай
Название правящего дома Вэй
Гуй: основатель династии (правил в 386–409 гг.)
Хун (II) (известный также как Гао-цзу или Сяо-вэнь-ди) император Вэй (правил в 471–499 гг.)
Проводил политику китаизации, спровоцировал восстание
Фу Цзянь
Военачальник из племени ди
На короткое время объединил Северный Китай под властью Цинь
Ши Лэ и Ши Ху
Цзеско-сюннуские военные правители династии Поздняя Чжао
Разорили Северный Китай

109

4. ТЮРКСКИЕ ИМПЕРИИ И КИТАЙ ЭПОХИ ТАН
Объединение Китая династиями Цинь и Хань и степных племен державой сюнну
произошло на протяжении жизни одного поколения после долгого периода анархии. Три века
спустя падение централизованной власти в Китае и степи завершилось в эти же сроки. То, что степь
и Китай стали зеркальными отображениями друг друга, не было случайностью. В конечном
счете государственная организация в степи нуждалась в наличии устойчивой государственной
власти в Китае, чтобы пользоваться ресурсами последнего. История взаимоотношений тюркских
империй и династии Тан предоставляет нам редкую возможность проверить этот тезис.
Политические методы, которыми пользовались Тан и тюрки, очень напоминали применявшиеся
Хань и сюнну в аналогичных условиях. Однако имелись и существенные различия, поскольку
период иноземного владычества оказал глубокое влияние на Китай. Это влияние было настолько
сильным, что национальному китайскому императору Ли Ши-миню (танскому Тай-цзуну) на
короткое время удалось объединить степь и Китай под своей единоличной властью. Его
преемники, однако, не смогли сохранить новый политический курс и вернулись к оборонительной
стратегии в отношении степи, характерной для династии Хань. Возврат к старой стратегии говорит
о том, что, как только к власти в Китае приходила национальная династия, в игру включались
могущественные силы, выступавшие за проведение оборонительной внешней политики и
сохранение власти просвещенных бюрократов, противостоявших сословиям торговцев и
военных. В конце концов это привело к тому, что кочевники превратились в охранников слабой
династии Тан и защищали ее от внутренних и внешних смут за определенную плату, подарки и
привилегии. Отношения, которые первоначально были хищническими, стали симбиотическими.
Когда в 840 г. пала держава уйгуров, династия Тан лишилась своего защитника и вскоре была
разрушена китайскими повстанцами.

Первая Тюркская империя
Туцзюэ, наиболее известное из кочевых тюркских племен, появляется в китайских
исторических сочинениях около середины VI в.1 Их родиной был Алтай, хотя, по другим
сведениям, они происходили из области Пинляна на востоке Ганьсу. Они подчинялись
жуаньжуаням и славились как искусные кузнецы.
Степь только периодически находилась под полным контролем жуаньжуаней. Войска Тоба
Вэй отбросили их от границы сразу после создания ими империи. Позднее, когда Вэй перенесла
свою столицу в Лоян и оставила прежнюю агрессивную политику, жуаньжуани были слишком
заняты внутренними раздорами, чтобы воспользоваться этой переменой. Показателем их слабости
было существование независимой группы кочевников туюйхуней в области Кукунора, которые
контролировали торговые пути в Туркестан. Китай мог использовать территорию последних для того,
чтобы обходить жуаньжуаней2 . Жуаньжуани также никогда полностью не подчиняли гаоче (теле),
которые периодически восставали против своих властителей. В 546 г. на первый план
выдвинулись тюрки, которые разбили взбунтовавшихся против жуаньжуаней гаоче и захватили в
плен 50 000 их кибиток. Предводитель тюрков Тумынь в качестве награды за службу попросил у
кагана жуаньжуаней Анагуя брачного союза. В ответ он услышал язвительную отповедь, в которой тюрки были названы дерзкими рабами. Тумынь убил послов, передавших ему эти слова,
и поднял восстание.
Тумынь усилил свою политическую позицию путем союза с Западной Вэй (Чжоу) в 551 г. В
следующем году он сразился с жуаньжуанями и разбил их. Каган жуаньжуаней Анагуй кончил жизнь
самоубийством. В том же году умер и Тумынь. На короткое время преемником Тумыня стал его сын
Коло, который организовал еще одну атаку на жуаньжуаней. Он также вскоре умер, и престол
унаследовал его брат Муган, который отправился в погоню за оставшимися в живых
предводителями жуаньжуаней на восток Китая и убил их. В дальнейшем он завоевал туюйхуней и
с помощью своего дяди Истеми раздвинул границы тюркской империи от Маньчжурии до
1

История первых двух тюркских империй изложена в китайских династийных историях Суй и Тан, каждая из
которых содержит главу о кочевниках. Описание отношений тюрков с наследниками династии Вэй и падения
жуаньжуаней имеется в Чжоу-шу, Бэй-ши (99) и Суй-шу (84). Взаимоотношения тюрков с династией Тан
описаны в Цзю Тан-шу [ЦТШ] (144) и Синь Тан-шу [СТШ] (215). Хотя оба источника описывают события одного
и того же периода, их свидетельства несколько отличаются друг от друга. В книге Лю Мао-цзая (Liu Mau-tsai)
Die chinesischen Nachrichten zur Geschichte der Ost-Türken (T’u-küe) весь указанный материал представлен в
переводе на немецкий язык.
2
Molè. The T’u-yü-hun from the Northern Wei to the Time of the Five Dynasties.

110

Каспийского моря.
Империя была организована по образцу имперской конфедерации. Как и у сюнну, в ней
имелись три основные уровня: 1) имперское правительство и чиновники двора, 2) имперские
чиновники для управления племенами на всей территории империи и 3) наследственные племенные
вожди, ведавшие вопросами местного самоуправления.
Высшим титулом в империи был титул кагана, но, в отличие от шаньюя у сюнну, он мог
принадлежать не одному, а нескольким лицам. Старший каган иногда назначал малых каганов
для управления частями империи. Официальный наследник кагана носил титул ябгу. До
возникновения тюркской империи этот титул, похоже, был самым высоким, поскольку туцзюэ
впервые обрели могущество под предводительством «великого ябгу», еще находясь в составе
империи жуаньжуаней. Имперские наместники носили титул шад. Они вместе с ябгу управляли
племенами, входившими в империю. Обладатели этих титулов являлись сыновьями, братьями или
дядьями кагана и назывались тегинами (принцами). Все они являлись членами правящего клана
Ашина.
Племена в составе империи имели собственных правителей, называемых бегами. Вожди
могущественных племен именовались элътеберами, а менее могущественных — иркинами. Все
они подчинялись одному из имперских наместников. Совокупность этих местных племенных
групп подразделялась на восточное и западное крылья — Толис и Тардуш. За племенами, которыми
тюрки непосредственно не управляли, присматривали тудуны — доверенные лица, назначаемые
каганом для того чтобы взимать дань и удерживать в повиновении наиболее отдаленные племена.
Согласно китайским источникам, во всей тюркской системе управления существовало 28
передававшихся по наследству званий3 .
Тюркская империя, судя по имеющимся данным, была не столь централизована, как
империя сюнну. Готовность кагана назначать малых каганов, которые часто вели себя независимо,
приводила к раздробленности государственной структуры и ограничивала власть старшего кагана.
Тюрки не имели десятичной системы военной организации (темники, тысячники и т. д.), и их
каган обладал меньшей властью над своими подчиненными, чем шаньюй сюнну.
Как и у сюнну, возвышение империи тюрков было обусловлено их военной мощью.
Укрепившись, они сразу же стали вымогать субсидии у двух соперничавших государств на севере
Китая — Чжоу и Ци. Тюркам не требовалось завоевывать Китай, чтобы произвести впечатление на
его правителей. Оба двора были напуганы предшествующим уничтожением жуаньжуаней и
покорением степи. Тюрки получали от обоих дворов щедрые подарки и периодически выступали
в качестве наемников, помогая Чжоу атаковать Ци. Тюрки обменивали лошадей на шелк, и их
торговля процветала. В 553 г. они пригнали к границе 50 000 лошадей. Во времена правления
Мугана (553–572 гг.) двор Чжоу ежегодно преподносил кагану 100 000 кусков шелка и был
вынужден в качестве жеста доброй воли с расточительным гостеприимством встречать в своей
столице тюркских посланников. В деле подкупа не отставал и циский двор. Двор каждого из
государств опасался, что тюрки могут занять сторону его соперника. Кагану нравилось быть в
центре такого соревнования, которое чрезвычайно обогащало тюрков. Передают, что он сказал
однажды: «Только бы на юге два мальчика были покорны нам: тогда не нужно бояться
бедности» 4 .
Торговля шелком была основным фактором, способствовавшим интеграции Тюркской империи
в единое целое. Восточные тюрки получали шелк от Китая, а западные продавали его в Иран и
Византию. Восточный и западный тюркские правители имели мощную политическую поддержку
на местах, которая делала их почти независимыми друг от друга. Пока родственные узы между
двумя правителями оставались тесными, обе части империи мирно взаимодействовали между
собой. После смерти основателей каганата эти связи постепенно ослабли и преемники первых
государей развязали междоусобную войну, которая навсегда разделила западную и восточную
части государства. Война началась, когда тюркская империя находилась в зените своего могущества. Причины войны были сходны с таковыми у сюнну и заключались в трудности управления
политической системой, в которой наследование по боковой линии было нормой. Наследование по
боковой линии стало гибельным для тюрков, поскольку они не смогли добиться согласия в
вопросе о том, каким образом следует исключать тех или иных лиц из числа потенциальных
наследников. В отличие от сюнну у тюрков не было строгой иерархии званий, которая определяла
бы основного претендента на престол в случае смерти всех братьев из одного поколения. В
конечном итоге обеспечить наследование можно было только с помощью силы. Тюрки оставили в
3

Моп. Historical Studies of the Ancient Turkic Peoples (по-японски с английским резюме). P. 3–25.
Суй-шу 84 : 5a; Ecsedy: 1) Trade and war relations between the Turks and China in the second half of the 6thcentury; 2)
Tribe and tribal society in the 6th century Turk empire.

4

111

наследство своим преемникам насильственный способ решения вопроса о наследовании5 .
Тюркская империя распалась на враждующие между собой Восточный и Западный
каганаты около 581 г., когда восточные тюрки были заняты междоусобной войной. Раскол и
междоусобная война были вызваны, по-видимому, теми трудностями, с которыми они столкнулись в процессе передачи власти новому поколению.
Неформально империя была разделена еще при Тумыне. Он пожаловал своему брату
Истеми право управления западными землями и титул симянь-кагана (кагана западных земель).
Когда в 553 г. Тумынь умер, Истеми, похоже, не предпринимал попыток стать верховным
правителем империи. Титул старшего кагана перешел к его племянникам, сыновьям Тумыня.
Истеми пережил большинство из сыновей своего брата и умер в 576 г., в период правления Тобо.
Его сын Тарду стал править на западе. Даже если Тарду и был недоволен тем, что находился в
статусе формального подчинения своим двоюродным братьям, он не стал поднимать восстание.
Тобо (или Тапар) с точки зрения генеалогии стоял несколько выше Тарду, обладал достаточно
крепкой властью и был признан старшим каганом еще Истеми.
Тарду стал представлять серьезную проблему только после смерти Тобо, когда отказался
признать права потомков последнего на престол. С точки зрения родственных связей Тарду отныне
являлся старшим представителем своего поколения и по статусу занимал более высокое
положение, чем сыновья его двоюродных братьев. В связи с этим он мог утверждать, что,
поскольку все сыновья Тумыня уже умерли, высший титул должен перейти к следующему из
оставшихся в живых сыновей Истеми. Это была прекрасная возможность для могущественного
Западного каганата пересмотреть порядок наследования, установленный в период основания
империи. На руку Тарду играли и трудности, с которыми сталкивались восточные тюрки при
передаче власти новому поколению правителей. Они никак не могли договориться о принципах
мирного наследования престола.
В восточно-тюркских землях все было относительно спокойно, и престол переходил от
старшего брата к младшему, пока не умерли все сыновья Тумыня. Подобная система
наследования становилась чрезвычайно уязвимой, когда власть должна была перейти к новому
поколению правителей. Двоюродных братьев мало что связывало между собой, и каждая из
партий могла предъявить определенные права на престол, апеллируя к тому, что ее ставленники
были сыновьями каганов. Как только власть переходила к новому поколению, представители всех
ветвей родственников, кроме победившей, навсегда лишались возможности наследовать престол в
будущем. Теоретически все должно было быть гладко. Старший сын старшего из братьев
получал право на престол после того, как все его дядья умирали. После смерти его самого и его
братьев престол переходил к одному из остававшихся в живых двоюродных братьев,
представлявших младшую ветвь того же поколения. (Это, по существу, и обеспечивало право
Тарду на наследование.) Однако эта модель наследования строго в соответствии со старшинством
не учитывала некоторые важные проблемы политического характера. Самый старший из
мужчин младшего поколения часто был сыном кагана, умершего многие десятилетия назад, в то
время как сыновья недавно правивших каганов были ближе к реальной власти и могли
использовать политических союзников отцов в собственной борьбе. Несмотря на формально
существовавшие права и привилегии, окончание правления братьев одного поколения давало
возможность их преемникам, т. е. группам двоюродных братьев, побороться за престол, опираясь на
свое политическое влияние и военную мощь. Внезапный упадок Первой Тюркской империи как раз
в тот период, когда она достигла вершины своего военного и экономического могущества, был
следствием раскола в среде тюркской знати.
Динамику подобного противостояния вокруг права наследования лучше всего можно
видеть, анализируя детали первой междоусобной войны. Каганы и их родственные связи
представлены в табл. 4.1. При первом наследовании власть перешла от Тумыня к его сыну Коло.
Истеми ко времени смерти своего брата уже получил западную часть империи и титул кагана.
Хотя Истеми и был потенциально более могущественным, чем его племянники, и по праву
наследования по боковой линии мог попытаться стать старшим каганом, он не стал оспаривать их
приход к власти. Коло умер почти сразу после того, как стал каганом, и власть перешла к его
младшему брату Мугану, который правил на протяжении последующих 18 лет. Муган был
наиболее сильным правителем своего поколения. Именно в период его правления были окончательно уничтожены жуаньжуани, а дядя Мугана Истеми изгнал из Афганистана эфталитов.
Однако даже он назначал своих младших братьев на должности малых каганов. Тобо обосновался в
Восточной Монголии в качестве дунмянь-кагана (кагана восточных земель). Он держал под
контролем племена, обитавшие вдоль маньчжурской границы, и производил набеги на киданей.
5

Fletcher. The Mongols: ecological and social perspective. P. 17.

112

Жутань, имевший титул Були-кагана, контролировал Западную Монголию.
Таблица 4.1. Даты правления каганов Первой Тюркской империи
ЗАПАД

ВОСТОК

Истеми
(ум.. 576 г.)

Тумынь
(ум.. 553 г.)

Тарду
(576–603 гг.)
Коло
(553 г.)

Шету
(581–587 гг.)

Юнюйлюй
(588–599 гг.)

Чулохоу
(588 г.)

Муган
(553–572 гг.)

Далобянь

Тобо
(572–581 гг.)

Жутань

Аньло
(581 г.)

Жаньгань
(599–609 гг.)

Дуги
(609–619 гг.)

Сылифу
(620 г.)

Хэли
(620–634 гг.)

Когда в 572 г. умер Муган, каганом стал его брат Тобо. Эта передача власти была мирной, но
уже имелись свидетельства напряженности в отношениях между членами правящего дома.
Сыновей каганов обошли в пользу их дядьев, и новое поколение планировало захватить власть, как
только умрет Тобо — последний здравствовавший сын Тумыня. В то время многие его
представители являлись малыми каганами. Тобо назначил Жутаня, сына своего младшего брата,
Були-каганом, а сына Коло, Шету, — дунмянь-каганом. Вскоре после этого Истеми умер, и его
сын Тарду стал симянь-каганом. Из четырех каганов Тарду был самым влиятельным, хотя Тобо и
был выше его по статусу. Сильная армия существовала также у Шету. Тобо постепенно терял свою
власть над империей, поскольку набирали силу малые каганы. Такое ослабление верховной власти
означало, что с его смертью борьба за престол примет особенно ожесточенный характер. Так и
вышло: в 581 г., когда Тобо умер, разразилась междоусобная война.
Тюркский каган избирался из числа потенциальных наследников на особом совете,
пытавшемся выработать приемлемое для всех решение, но, в отличие от сюнну, у тюрков такие
выборы сопровождались серьезными дебатами. В 581 г. среди кандидатов на престол были
потомки четырех сыновей Тумыня, носившие титул кагана. Основными соперниками были: 1) Аньло,
сын Тобо; 2) Далобянь, сын долгожителя Мугана и 3) Шету, сын Коло, старшего из братьев,
который представлял старшую линию наследников. Соперники угрожали друг другу
применением силы.
Когда [Тобо] умер, его люди во главе правительства намеревались возвести на престол Далобяня, но
большинство, учитывая низкое происхождение его матери, воспротивилось этому. Аньло же был благородного
происхождения и пользовался уважением тюрков. Последним явился Шету и обратился к собранию со
следующими словами: «В случае если будет возведен Аньло, я и мои братья будем служить ему; если будет
возведен Далобянь, я, охраняя свою землю, буду общаться с ним с помощью меча и копья». Поскольку Шету был
в совершенном возрасте и храбр, постольку собрание не противоречило ему, и Аньло был поставлен преемником.
Далобянь, который не добился наследования, в душе питал непокорность к Аньло и несколько раз подсылал

113

6

людей поносить его. Аньло не мог укротить его и поэтому отрекся от престола в пользу Шету .

Шету стал Шаболио-каганом. В качестве утешения он назначил Аньло вторым каганом.
Когда же Далобянь заявил, что он остался единственным, кто не имеет титула кагана, Шеду
пожаловал ему титул Або-кагана.
Власть Шету над империей была слабой. У него были могущественные соперники в степи, и,
кроме того, как только он пришел к власти, Китай прекратил выплату дани. В 581 г. династия Суй
объединила весь Северный Китай и намеревалась завоевать юг, чтобы создать единую империю.
Когда ее основатель император Вэнь-ди (правил в 581–604 гг.) уничтожил государство Чжоу, он
первым делом выслал всех тюрков, живших при дворе, обратно в степь и прекратил разорительные
выплаты шелком. Это представляло большую угрозу для Тюркской империи, чье могущество и
благосостояние зиждились на торговле и подарках, вымогавшихся у слабых преемников Тоба Вэй.
Ответом Шету на этот вызов стала организация крупномасштабного набега на Китай в 582 г.
Вторжение имело своей целью обогащение тюркских племен за счет грабежа и оказание давления
на суйский двор, чтобы он сделал свою политику в отношении к степи более гибкой.
Набег был чрезвычайно успешным. Тюрки угнали почти весь домашний скот,
находившийся у границы. Это, однако, не положило конец междоусобной борьбе за власть. Шету
по-прежнему сомневался в лояльности Далобяня, хотя тот и пришел ему на помощь в
отражении суйских контратак, последовавших за вторжением тюрков в Китай. Когда Далобянь
был занят войной с китайцами, Шету напал на его людей и попытался уничтожить опорную базу
своего соперника. С этой атаки начался период жестокой междоусобной войны, продлившейся
два десятилетия.
Попытка Шету убрать конкурента не удалась. Далобянь бежал на запад в поисках помощи
Тарду. Тарду использовал раскол среди восточных тюрков, чтобы объявить себя независимым
каганом и верховным тюркским правителем. Он всеми силами стремился помочь Далобяню и
снарядил армию, которая вскоре нанесла поражение Шету, вынужденному в 584 г. бежать к
китайской границе.
После поражения, понесенного им в степи, Шету в поисках помощи Китая стал следовать
политике внутренней границы, уже использовавшейся южными шаньюями сюнну: переходя в
подчинение Китаю, он терял свою независимость, но взамен получал покровительство и помощь в
борьбе с враждебными вождями. Шету, конечно, не был знаком с этим историческим прецедентом,
хотя китайцы о нем знали. Он просто ухватился за одну из немногих возможностей, имевшихся у
разгромленного правителя. Вожди жуаньжуаней безуспешно стремились получить такое
покровительство, когда бежали в Ци после поражения от тюрков. Опасаясь мести тюрков, цисцы
отправили их обратно, и жуаньжуани были убиты7 . Империя Суй имела более сильные позиции и
приветствовала переход на свою сторону племенных вождей, предполагая таким образом сохранять
степь разделенной. Она защитила Шету от атак его тюркских противников и киданьских племен
из Маньчжурии.
У Китая имелись серьезные идеологические причины приветствовать переход тюркского
кагана. После веков иноземного владычества Китай теперь был объединен под началом
национальной династии. В умах конфуцианских историков формальное подчинение тюркского
кагана, хотя и лишенного власти, было еще одним указанием на то, что династия Суй правила в
соответствии с «мандатом Неба». Это напоминало славные дни династии Хань. По этой причине
китайцы недооценивали политический характер действий Шету. Он был, конечно, недоволен
своим зависимым положением от Китая и действовал по отношению к китайским посланникам
грубо, хотя в переписке с суйским двором использовал вежливые выражения. Шету
присоединился к Китаю, поскольку хотел заложить основу для будущего возрождения, а не
потому, что ему нравилась династия Суй.
Шету умер в 587 г., и власть перешла к его брату Чулохоу, который повел наступление на
Далобяня. Многие тюркские племена, полагая, что Чулохоу получает военную поддержку от Суй,
перешли от Далобяня к нему. В последовавшей вслед за этим битве Далобянь был захвачен в плен и
вскоре умер. Чулохоу продолжил наступление на запад, но был убит в сражении. Его преемником
стал Юнюйлюй (Дулань-каган), сын Шету.
Поражение Далобяня не означало конца междоусобной войны. Тарду все еще контролировал
бóльшую часть степи и надеялся стать единственным правителем — каганом. Внутри самóй
восточной тюркской аристократии царили раздоры, так как представители нового поколения
вступили в борьбу за престол. Как и ранее, в этот конфликт были вовлечены соперничающие
группы двоюродных братьев.
6
7

Бэй-ши 99 : 6b–7a; Parker. The early Turks. Vol. 25. P. 2.
Имеются в виду Дыншуцзы и его сподвижники, выданные тюркам и казненные в 555 г. — Примеч. науч. ред.

114

Юнюйлюй стал преемником своего дяди, поскольку он был старшим по возрасту в старшей
линии наследников. Сын Чулохоу, Жаньгань, объявил себя Тули-каганом и властителем северных
племен теле (гаоче). Наследование Юнюйлюем престола привело к вытеснению сыновей
Чулохоу, хотя именно Чулохоу способствовал успехам восточных тюрков, в то время как Шету
был повинен в их неудачах. При суйском дворе были хорошо осведомлены об этом
соперничестве и способствовали его эскалации. Суйцы обещали Жаньганю в жены принцессу и
в 597 г. прислали многочисленные дары. Целый поток даров Жаньганю (за год с небольшим к нему
было отправлено 370 делегаций) привел в ярость Юнюйлюя, который атаковал границу Суй и
заключил союз с Тарду. Жаньгань потерпел несколько крупных поражений и был вынужден
отступить за линию китайских укреплений.
Именно в этот период Тарду достиг наибольшего успеха. После того как Юнюйлюй в 599 г.
был убит своими вассалами, Тарду объявил себя единственным законным каганом тюрков. Он
предпринял широкомасштабные атаки с целью устранения восточной ветви тюркских правителей. В 601 г. он угрожал Лояну — суйской столице, а в следующем году в Ордосе напал на
Жаньганя. Династия Суй, пытавшаяся посеять раздор в степи, теперь пожинала яростную бурю
приграничной войны, грозившей привести к объединению тюрков под властью воинственного
Тарду.
К счастью для Суй и Жаньганя, военные кампании Тарду на востоке, вдалеке от его коренных
земель, подготовили почву для внутренних восстаний. Племена Толис воспользовалось его
отсутствием, чтобы сбросить владычество тюрков. Тарду оставил Монголию восточным
тюркам и возвратился на запад, где и умер. С помощью Суй Жаньгань взял под свой контроль
племена Южной Монголии, но его власть над кочевниками к северу от Гоби была слабой. Когда
в 609 г. Жаньгань умер, титул кагана перешел к его сыну Дуги (Шиби-кагану) и двум его братьям,
которые успешно управляли восточными тюрками вплоть до разгрома каганата танской армией
в 630 г.
Тюрки гораздо чаще, чем сюнну, развязывали междоусобные войны. Это было связано с
наличием большого числа потенциальных наследников и необходимостью устранять
претендентов по боковой линии силой. Анализируя теоретические проблемы, характерные для
таких систем, антрополог Джек Гуди отметил:
С каждым следующим поколением проблема определения старшинства становится все более запутанной
и число возможных кандидатов становится слишком большим даже для выборной системы или системы
назначения преемников.
Одним из решений могла стать передача власти потомкам только одного брата [в третьем поколении
потенциальных наследников]. В результате возникла бы модифицированная система единородства 8 . Однако эта
система была бы наиболее взрывоопасной, поскольку по ее законам некий человек мог быть правителем, а его
9
ребенок — нет. По правде говоря, я не знаю случаев реализации этой системы на практике .

Первая Тюркская империя, похоже, как раз и была реализацией подобной системы на
практике, и, следовательно, ситуация в ней обострялась до предела, когда власть должна была
перейти от одного поколения к другому. В конечном счете потенциальные наследники могли
быть устранены только физически. Междоусобная война стала чрезвычайно распространенным
явлением, поскольку в обществе, где было разрешено многоженство, число потенциальных
наследников обычно оказывалось весьма большим. Во времена Оттоманской империи турки решали
проблему наследников по боковой линии путем убийства всех братьев нового султана — жестокий,
но эффективный метод.

Китайский каган
Жаньгань был обязан Суй своим положением, и китайцы стали рассматривать восточных
тюрков в качестве важных союзников. В 605 г. Суй отправила армию из 20 000 тюрков против
киданей, которые были полностью разбиты. Однако суйский император Ян-ди (правил в 605–616
гг., умер в 618 г.) обнаружил, что он не всегда может полагаться на их помощь. Во время посещения
каганской ставки он узнал, что Жаньгань ведет переговоры с посланниками из Кореи, а на
следующий год тюрки обещали помочь Китаю овладеть оазисом Хами в Восточном Туркестане
и не выполнили своего обещания. Но, несмотря на свою ненадежность, тюрки стали важной
составной частью экспансионистских планов Ян-ди. Например, он угрожал корейцам, что, если
8
9

Единородство (unigeniture) — однодетность, наличие в семье одного ребенка. — Примеч. науч. ред.
Goody. Succession to High Offce. P. 35–36.

115

те не признают его власть, на них нападут тюрки. Для поддержания союза с тюрками Ян-ди
организовывал пограничные рынки для кочевников, делал их вождям подарки и держал при дворе
заложников. Однако в то же время он строил вдоль Хуанхэ линию укреплений для защиты
Китая на случай нападения кочевых армий 10 .
Надежды, которые Ян-ди возлагал на тюрков, основывались на том, что Суй долго
помогала Жаньганю. Жаньгань сделал карьеру кагана на сотрудничестве с Китаем. Ситуация
быстро изменилась после того, как в 609 г. он умер во время официального визита в Лоян. К власти
пришел его сын Дуги (Шиби-каган), который относился к Китаю гораздо более холодно, чем его
отец. Когда Ян-ди с большой армией напал на Корею, ожидая подкрепления от тюрков, он
неожиданно оказался в изоляции, поскольку последние не пришли ему на помощь. Эта и две другие
корейские кампании закончились настолько катастрофически, что по всему Китаю начались
восстания. Первоначально тюрки выступали союзниками Китая, но лишь в той степени, в какой это
было необходимо для сохранения даннической системы. В 615 г. они стали откровенно
враждебными и атаковали Ян-ди, который отдыхал неподалеку от границы. Гражданская война в
империи Суй вспыхнула с новой силой. В 618 г. Ян-ди был убит.
При падении Китая тюрки заняли выжидательную позицию. Они с радостью принимали
посланников с дарами от всех соперничавших между собой китайских группировок. Они также
приняли многих беженцев, включая часть суйских придворных, с которыми кагана связывали
отношения свойствá. Несмотря на свою огромную мощь, тюрки не участвовали в создании
новой династии и не пытались завоевать Китай. Они снабжали лошадьми и поддерживали
небольшими военными отрядами полдюжины мятежных китайских группировок, лидерам
которых пожаловали титулы, однако сам каган активных военных действий не предпринимал.
Тюрки, как и предшествующие кочевые империи, действовали в качестве посредников. Они в
основном ограничивались тем, что находились рядом и наблюдали, что случится в Китае. Они
предпочитали эксплуатировать Китай на расстоянии или совершать на него набеги; помогали то
одной, то другой группировке, чтобы ни одна из них не могла чувствовать себя в безопасности.
Даже после того как династия Тан объединила Китай, она была вынуждена проводить по
отношению к тюркам политику умиротворения. Стратегия внешней границы в период правления
первого танского императора вновь доказала свою эффективность в деле обогащения и
укрепления их могущества.
В течение 300 лет Северный Китай находился под властью иноземцев. За это время
иноземные правители во многом китаизировались, примером чего может служить политика Тоба
Вэй лоянского периода. Этапы данного процесса стали предметом глубокого и тщательного
изучения, но гораздо меньше внимания уделялось встречному процессу «варваризации»
Северного Китая. Появление династии Тан обычно рассматривают как возвращение к
традиционным китайским ценностям и политике. Однако более пристальный взгляд на семейство
Ли, представители которого основали новую династию, доказывает, что столетия иноземного
владычества оказали на северокитайскую знать большое влияние. Ее ценности, привычки,
поведение и политика — все указывает на сильное воздействие степных традиций. Это влияние было
настолько значительным, что к концу своего правления второй танский император Ли Ши-минь мог
управлять как Китаем, так и степью в качестве признанного правителя обоих обществ. Его
преемники оказались неспособными одновременно исполнять обе эти роли, и уникальная
комбинация Китая и степи в рамках единого политического пространства сменилась привычным
биполярным миром.
Влияние иноземного владычества на жизнь и обычаи Северного Китая являлось
предметом многочисленных дебатов между южанами, сохранявшими власть национальной
китайской династии в бассейне реки Янцзы, и северными китайцами, жившими на исконной
территории китайского государства под владычеством иноземцев. Южане рассматривали себя как
наследников древней культуры Хань. Они считали северян утратившими литературные
способности и хорошие манеры, но опытными в военном деле, непостоянными в личных
отношениях и равнодушными к правилам этикета. Женщины с севера обладали гораздо большей
свободой. Они вели юридические дела, занимались коммерческой деятельностью и отстаивали
свои права при дворе. По мнению писателей-южан, которые выступали против прав женщин,
такое печальное состояние дел можно было отнести на счет степных традиций Тоба Вэй. При
дворах северян пили разбавленный водой йогурт, а не чай. Северяне посмеивались над
привычкой изнеженных южан пить чай. Список характерных различий севера и юга можно было
бы продолжить, но и так ясно, что большое число степных обычаев вошло в обыденную жизнь
северян, особенно среди китайской знати, служившей при дворе 11 .
10
11

Wright. The Sui Dynasty. P. 187–194.
Ibid. P. 21–53.

116

Политика и военное дело претерпели глубокие изменения под влиянием традиций степи.
Объединение Китая осуществлялось под руководством семей, ведших свое происхождение из
северо-западного региона. После падения Северной Вэй за объединение Китая взялась династия
Северная Чжоу — наследница тех самых мятежников, которые противились политике китаизации
последних вэйских императоров. Она почти преуспела в выполнении этой задачи, но пала
жертвой борьбы за престол, которая позволила основателям Суй воспользоваться своим
положением родственников императора по женской линии и основать новую династию, вновь
объединившую Китай. Семейство Ли, которое основало династию Тан, происходило из кругов
той же самой региональной знати. Северо-западная аристократия придавала большое значение
воинской доблести и высоко ценила личное участие в военных действиях и охоте, т. е. в тех
видах деятельности, которые были более свойственны тюркской кочевой культуре, чем традициям
Китая. Однако даже тогда, когда предпочтение отдавалось не каллиграфии, а выездке, северяне
получали традиционное китайское образование. В этническом отношении эти семейства
представляли собой смесь китайцев из пограничных областей, сюнну, сяньби и тюрков, однако со
временем утратили специфические племенные связи и сформировались в социальный класс с
сильными аристократическими традициями 12 .
После падения Суй семейство Ли выступило одним из многих претендовавших на
императорский престол. Ли Юань, будущий император Гао-цзу, был крупным военачальником на
границе в Тайюани, сохранявшим верность династии. После того как анархия в Китае усилилась,
он воспользовался своим положением военачальника и в 617 г. поднял мятеж. Для успеха ему
необходимо было договориться с тюркским каганом, который обладал большей силой, чем
любая отдельно взятая повстанческая армия в Китае. Не заключая официального союза с тюрками,
как делали некоторые его соперники, Ли Юань пообещал отдать им всю добычу, которая будет
захвачена в ходе военных действий. Он также заявил, что, восстановив порядок в Китае, можно
будет восстановить и прежнюю данническую систему, которая была так выгодна кочевникам.
Каган дал Ли Юаню несколько тысяч лошадей и несколько сотен воинов. С помощью армий,
созданных его сыновьями (и одной армии, сформированной его дочерью), Ли Юань быстро
захватил Чанъань и в 618 г. провозгласил себя императором новой династии Тан. Война за
объединение Китая продолжалась вплоть до 623 г. Много выдающихся военных подвигов было
совершено Ли Ши-минем — вторым сыном Ли Юаня 13 .
В тактике, примененной Ли Ши-минем в ходе многих сражений, чувствовалось влияние
традиций пограничья. Он был мастером стратегического отступления, сначала изматывая
превосходившие по численности армии противника отходом, а затем атакуя их. Он лично вел войска
в бой, и под ним четырежды убивали лошадь. Он повелел увековечить этих лошадей в камне,
тщательно передав все физические особенности каждой лошади, включая число ран, нанесенных
стрелами. Такое внимание к особенностям лошадей и перипетиям сражений было характерно для
степных вождей, но не для основателей китайских династий. Многие императоры были
великими полководцами, но совсем немногие — умелыми воинами, и поэтому обычно не
принимали личного участия в битвах. Однако наряду с военной подготовкой Ли Ши-минь
получил и традиционное китайское образование, с изучением классической литературы и
каллиграфии, причем его искусство каллиграфа высоко ценилось на протяжении многих
последующих столетий. Будучи наделен достоинствами ученого мужа, он одновременно
соответствовал степным идеалам прекрасного всадника, великого лучника и воина.
Степные обычаи в политике, особенно применение насилия, были характерны для эпохи
основания Тан. Ли Ши-минь вступил в конфликт со своим старшим братом Ли Цзянь-чэном,
который по китайской традиции имел преимущественное право на престол. Наследник и его
младший брат, находившиеся при дворе, организовали заговор против Ли Ши-миня. Они опасались
его военной силы, поскольку в 621 г. Гао-цзу назначил Ли Ши-миня гражданским и военным
начальником восточной равнины (со ставкой в Лояне). Кроме того, престиж Ли Ши-миня в
империи в целом был гораздо выше, чем у наследника. Цзянь-чэн опасался, что Ли Ши-минь
воспользуется своим влиянием, чтобы сместить его. Последовала яростная политическая борьба
между двумя братьями. Некоторое время казалось, что у наследника имеется преимущество и Ли
Ши-миню не избежать смерти от рук заговорщиков. Он избежал этой участи, предприняв в 626 г.
активные действия против старшего брата: привел группу своих сторонников к воротам дворца,
где устроил для наследника и его младшего брата засаду, в которой они оба погибли под градом
стрел. Гао-цзу дали понять, что в его услугах больше не нуждаются, и спустя несколько дней он
был вынужден отречься от престола в пользу Ли Ши-миня, который стал императором Тайцзуном.
12
13

Twitchett. The composition of the T’ang ruling class. P. 47–87.
Bingham. The Founding of the T’ang Dynasty.

117

Это событие потрясло приверженцев конфуцианства, для которых братоубийство и
отсутствие сыновней почтительности являлись преступлениями против человеческой природы.
Подобные действия больше походили на традиционную борьбу за власть у тюрков или на создание
Маодунем империи сюнну. Среди других «кочевнических» черт ранней Тан можно назвать
возвышение наследственной аристократии. Идея наследственной аристократии глубоко
укоренилась в период существования Северной Вэй. В этом отношении аристократам северозападных областей была ближе тюркская идеология наследования знатности, чем старый
китайский идеал «заслуженной» бюрократии, и их звания и должности могли наследоваться по
закону (это называлось правом инь). Государственное управление также первоначально имело
дуалистический, военно-гражданский характер, свойственный династиям сяньби. Хотя создание
Тан и означало восстановление национальной китайской власти над объединенной империей,
резкого разрыва с традициями предшествовавшего периода не произошло.
Тюркское влияние на императорскую фамилию еще ярче проявилось в Ли Чэн-цяне — сыне и
наследнике Ли Ши-миня. Он любил тюркскую музыку и обычаи и окружил себя слугами из числа
тюрков. Он игнорировал принятые у китайцев нормы поведения и применял насилие против
любого, кто его оскорблял. Его обвинили в поведении не приличествующем наследнику и
лишили тюркских слуг. В дальнейшем Ли Чэн-цянь соблюдал внешние формы приличия, но
держал во дворце приближенных из числа китайцев, которые выглядели как тюрки, и говорили
на тюркском языке. Он соорудил во внутреннем дворе юрту, украшенную знаменами с головой
волка. Однажды для развлечения он устроил инсценировку похорон кагана, причем сам играл
роль покойника, окруженного плачущими всадниками. Он часто выражал желание уйти в степь, где
мог бы вести более свободную жизнь. Чэн-цянь никогда не правил страной. Он организовал в 643 г.
заговор против своего отца, был сослан и спустя год умер.
Столь детальное описание тюркских привычек Чэн-цяня было составлено придворными
историками для того, чтобы доказать, что он не подходил на роль правителя. Однако его
поведение даже в своих наиболее экстравагантных проявлениях не было в то время необычным. За
исключением эпатирующей приверженности всему тюркскому, его действия вполне
соответствовали традициям семейства Ли. Один из младших братьев Ли Ши-миня испытывал
удовольствие от того, что терроризировал жителей главного города провинции, наместником
которой он являлся, и стрелял в них из лука со стен своего дворца. По ночам в компании
отъявленных головорезов он ради развлечения врывался в частные дома. Сам Ли Ши-минь убил
двух из своих братьев, которые задумывали отравить его. Он силой заставил своего отца отречься
от престола. Более того: Ян-ди, последний суйский император, был печально известен своей
жестокостью. Блестящая дворцовая культура, благодаря которой Тан заслуженно прославилась в
более поздние времена, не должна заслонять того факта, что на первом этапе танская знать северо-западных областей была настолько глубоко пропитана тюркскими обычаями, что Ли Ши-минь, не
изменяя себе, мог занять место тюркского кагана.
С падением Суй тюрки вернули себе господствующее положение на северо-востоке Азии.
Все степные племена и новые правители Китая признали могущество тюркского кагана. Вновь
образовавшаяся династия Тан особенно старалась ублажить тюрков, которые прислали ей лошадей
и воинов для помощи в захвате Чанъани.
Когда Гао-цзу вступил на престол, он [Шиби-каган, Дуги] получил бесчисленное множество подарков.
Шиби, злоупотребляя своими заслугами, становился все более и более наглым, постоянно направляя в Чанъань
посланников, большинство из которых держали себя очень высокомерно. Гао-цзу вел себя всегда с
14
исключительным терпением, поскольку положение Китая было неустойчивым .

Дуги умер в 619 г., и на престол вступил его брат Сылифу (Чуло-каган). В Тан был
официально объявлен траур, и в качестве погребального дара в степь было отправлено 30 000
кусков шелка. Сылифу умер на следующий год, и престол занял его брат Хэли-каган. Во время
правления Хэли тюрки стали вести себя более агрессивно и их набеги на границу стали более
частыми и масштабными. За 75 лет, предшествовавших правлению Хэли, в исторических
хрониках упоминалось около двух дюжин набегов, а за первые 10 лет его правления таких
нападений стало в три раза больше15 . Однако в 630 г. все тюрки покорились династии Тан, а
Хэли-каган был захвачен в плен. Такая быстрая смена власти явилась результатом
возобновившихся разногласий по поводу наследования престола среди тюрков, а также
исключительно продуктивной внешней политики, проводимой Ли Ши-минем.
Постоянные набеги тюрков под предводительством Хэли вынудили Тан содержать
14
15

ЦТШ 144A : 1aff; Parker. Early Turks. Vol. 25. P. 164.
Liu Mau-tsai. Geschichte der Ost-Türken. P. 433–439.

118

многочисленную императорскую армию даже после того, как Китай был объединен. Со своей
стороны, Хэли применял классический вариант стратегии внешней границы. Он организовывал
бесчисленные нападения с целью грабежа, уничтожал китайские армии, которые рисковали
подходить слишком близко к границе степи, и избегал сражения с хорошо организованным и
сильным противником. Его конечная цель была, несомненно, той же, что и у предшествовавших
каганов и шаньюев, а именно: заключение с Тан мирного договора для получения субсидий и
развития торговли (как в эпоху Чжоу и Ци), обеспечивавших его деда с братьями. У него было
достаточно военных сил для достижения этой цели, но, как и прежде, даже если тюрки
находились на вершине своего могущества, их превосходство неизменно рушилось из-за борьбы
за престол. Дело усугублялось тем, что новый китайский император Ли Ши-минь хорошо разбирался
в нюансах политической жизни степи и в конце концов оказался способен манипулировать
тюрками в интересах Китая. В частности, он осознавал важность личного руководства
кочевниками, что было чуждо большинству китайских императоров, которые редко показывались
на глаза, предпочитая уединяться за стенами дворца.
Тюркское государство оказалось слабее, чем его считали — в связи с раздорами,
вспыхнувшими после смерти Дуги. В соответствии с традицией наследования по боковой линии
два младших брата Дуги имели полные права на престол, однако его сын Шибоби также мог
рассчитывать на получение каганского титула как совершеннолетний представитель старшей
генеалогической линии. Тюрки никогда не могли прийти к согласию относительно того, кто имел
больше прав унаследовать престол — сыновья или братья. Требования Шибоби были частично
признаны, и он получил титул Тули-кагана, после чего стал править племенами на юго-востоке
Монголии. Такой способ решения проблемы был традиционным, но при этом Хэли не дал
никому из прочих претендентов звание выше шада и смог централизовать власть в гораздо
большей степени, чем его предшественники.
Большое число набегов на Китай со стороны Хэли возможно было вызвано необходимостью
консолидации власти в степи. Успешные набеги приносили добычу племенным лидерам
империи и занимали их войной с внешним врагом. Попытки Тан пресечь тюркские набеги
поначалу оказались безуспешными, несмотря на наличие опытных военачальников и
закаленных войск. В 622 г., после получения сообщений о разразившемся в степи голоде, танские
войска начали наступление на север, но были разбиты тюрками, которые впоследствии стали
производить еще более глубокие набеги на территорию Китая.
Успешно противостоять тюркам Танская династия смогла только при Ли Ши-мине, который
знал наиболее уязвимые стороны кочевников. Его тактической целью было вынудить тюрков
отступать. Он утверждал, что, если предоставить тюрков самим себе, они уничтожат друг друга
во внутренних распрях. В соответствии с традициями иноземных династий, предшествовавших
Тан, Ли Ши-минь в совершенстве овладел искусством политической игры в степи. При этом
он обнаружил глубокие знания степных традиций и культуры. То, как он использовал личную
харизму, интриги, знание обычаев кочевников и военную тактику, доказывает, что ему было
под силу стать естественным властителем двух совершенно разных миров — китайской
империи и конных кочевников-скотоводов. В 624 г. тюрки вторглись в район Чанъани и посеяли
панику в танских войсках. Ли Ши-минь оставил основные силы и с сотней человек выдвинулся
вперед, чтобы вызвать Хэли на личный поединок. Когда тот отказался, он вызвал на дуэль
Шибоби. Последний тоже отказался. Тогда Ли Ши-минь в одиночку двинулся к линиям тюркских
войск. Это убедило подозрительного Хэли, что его соперник Шибоби заключил с китайцами
сделку, и он согласился на переговоры. После этого Ли Ши-минь «послал опытных интриганов к
Тули, который обрадовался и принял его сторону, выразив нежелание воевать. Дядя и
племянник, таким образом, оказались обманутыми, а Хэли не мог больше воевать, даже если бы
хотел…»16 .
Неспособность тюрков вести боевые действия не следует, однако, преувеличивать,
поскольку после начала переговоров Тан была вынуждена выплатить крупную сумму денег,
чтобы кочевники вернулись в степи.
В 626 г. тюрки вновь атаковали район Чанъани сразу после того, как Ли Ши-минь сместил
своего отца и стал императором. Советники уговаривали Ли Ши-миня укрыться за стенами
города, поскольку считали, что у него слишком мало войск для победы над тюрками в открытом
бою. Ли Ши-минь не последовал этому совету и в сопровождении всего лишь шести конников
выскочил из ворот Сюань-у, приблизился к реке Вэй и через реку стал упрекать кагана в нарушении
договора. Старейшины, увидев императора, ужаснулись и все слезли со своих коней, чтобы приветствовать его.
Неожиданно подошла китайская армия с гордо развернутыми знаменами, ее облаченные в доспехи воины
16

ЦТШ 144A : 3aff; Parker. Early Turks. Vol. 25. P. 166.

119

двигались безмолвными и величественными рядами. Разбойники оцепенели. Хэли и император опустили поводья,
делая знак своим войскам отойти назад. Сяо Юй, стоя на коленях перед лошадью императора, увещевал его не
относиться с таким презрением к врагам. Император ответил: «Я хорошо обдумал все это; такого рода вещи
недоступны для твоего понимания. Сейчас тюрки, собрав по своим землям мужчин для нападения на нас, думают,
что после недавней смуты мы не можем управлять армией. Если бы я укрылся в городе, они ограбили бы всю
округу. Поэтому я вышел один, чтобы показать, что мы их не боимся, и показал им войска, чтобы они знали, что я
решился дать сражение. К удивлению тюрков, я сумел расстроить их первоначальный план, и сейчас они,
продвинувшись достаточно далеко в глубь нашей территории, испугались, что не смогут вернуться назад.
Поэтому, если придется сразиться с ними, мы их одолеем, а если придется заключить мир, то договор будет
17
твердым. Мой поступок даст нам превосходство над неприятелем» .

План сработал. Хэли предложил мир, который был принят и закреплен