• Название:

    Rene Grousset. Imperia stepej

  • Размер: 3.81 Мб
  • Формат: PDF
  • или
  • Название: Империя степей
  • Автор: Vil Mirzayanov

1

Империя степей
История Центральной Азии
Ренэ Гроссе

Перевод с французского Вила Мирзаянова

2

Предисловие
Аттила, Чингиз-хан, Тамерлан: эти имена у каждого в памяти. Рассказы о
них, написанные западными и китайскими или персидскими летописцами, стали
причинами распространения их славы. Великие варвары вторглись в страны
развитой цивилизации и внезапно, в течение нескольких лет, превратили римский,
иранский или китайский миры в груду развалин. Их приход, мотивы и
исчезновение кажутся необъяснимыми настолько, что историки сегодня близки к
принятию вердикта старых исследователей, которые видели в них божью кару,
нипосланную в наказание этим древним цивилизациям.
Тем не менее, никогда эти люди не были детьми земли больше, чем они,
никто не был больше, чем они, естественным продуктом своего окружения;
однако, их побудительные мотивы и причудливые изгибы их поведения
приобретают ясность толькол тогда, когда мы стараемся понимать образ их жизни.
Эти низкорослые, коренастые тела – непобедимые, поскольку они могли выживать
в таких суровых условиях – были образованы степью. Жестокие ветры высоких
плато, суровый мороз и гнетущий зной выстругали их лица с их складчатыми
глазами, выпуклыми щеками и редкими волосами и закалили их мускулистые тела.
Требования пастушьей жизни, диктуемые сезонными передвижениями в поисках
пастбищ, определяли их специфическое кочевничество и крайности их кочевой
экономики диктовали их отношения с оседлыми народами: отношения, состоящие
из череды робких заимствований и кровавых вторжений.
Три или четыре азиатские кочевые народы, которые накинулись на нас для
того, чтобы разорвать на плетенную сеть истории, представляются нам
исключительными из-за нашей неграмотности. В то время как три из них
совершили потрясающий подвиг, став в ряды завоевателей мира, сколько же
другие аттилы и чингиз-ханы потерпели поражение? Потерпели поражение, то
есть, достигли лишь создания ограниченных империй, охватывающих четверть
Азии от Сибири до Желтой реки, от Алтая до Персии – достижение, которое, тем
не менее, должен признаваться в таких масштабах. Я хотел бы довести до вашего

3
сознания этот великий варварский народ, которым правили три величайшие
фигуры – Аттила, Чингиз-хан, Тамерлан – как они прошагали через десять
столетий истории, от границ Китая до границ Запада.
Проблема варваров должна быть установлена точно. Классический мир
встречался со многими видами варваров, то есть, народов, так названных их
соседами. Кельты были варварами для римлян в течение долгого времени также,
как и германы для Галлии, и славянский мир – для Германии. Аналогично, земли,
впоследствии известные как южный Китай, долгое время оставались страной
варваров для туземных китайцев Желтой реки. Однако из-за географических
условий во всех этих регионах, которые наложили земледельческий образ жизни
на их обитателей, они выросли из их отсталости, чтобы стать преимущественно
идентифицируемыми с такой жизнью так, чтобы ко второй половине средневековья
почти вся Европа, Западная Азия, Иран, Индия и Китай достигли одной и той же
ступени материальной цивилизации.
Однако, одна важная область миновала из этого процесса – широкий пояс,
простиравшийся через северную часть Центральной Азии от границ Маньчжурии
до Будапешта. Это степная зона, вклинивающая вдоль ее северных краев в
сибирские леса. Географические условия здесь позволяли лишь немного полосок
для земледелия и поэтому ее обитатели были вынуждены вести пастуший, кочевой
образ жизни, который остальное человечество знало тысячелетиями ранее в конце
неолитического периода. Действительно, некоторые из этих племен – те, которые
находились в лесной зоне – оставались на ступени культуры магдалинских
охотников. Таким образом, степной и лесной регионы оставались запасником
варварства – не в понимании, что здешние люди были низшими по сравнению с
людьми остального человечества, а из-за географических условий вынужденных
вести образ жизни, давно пройденный повсюду в мире.
Выживание этих пастушьих народов в эру, когда остальная Азия достигла
земледельческой ступени, являлось весьма важным фактором в драме истории. Это
внесло смещение времени между соседними народами. Народы второго века д.н.э.
сосуществовали с народами двенадцатого века н.э. Для перехода из одной группы в
другую, следует пройти из Верхней Монголии в Пекин или возвышаться с

4
киргизских степей на Исфаган. Разрыв был резким и череват опасностями. Для
оседлых народов Китая, Ирана и Европы гунн, туркмен и монгол были
действительно дикарями, объектами для запугивания их оружием, забавления
стеклянными бусами и титулами и держания их на почтительном расстоянии от
обрабатываемых земель. Поведение кочевников может быть легко воображаемо.
Бедные тюрко-монголские скотоводы, которые в годы засухи отправлялись через
скудные степные пастьбища от одного высохшего колодца к другому, доходя до
окраин земледелия у ворот Печили (Хопей) или Трансоксонии, приглядываясь на
ошеломительные чудеса оседлой цивилизации: роскошные растения, деревни,
полные зерна и роскошные города. Это чудо или скорее его тайна – терпеливый
тяжелый труд этих человеческих муравейников – находились за пределами
понимания гунна. Если он был зачарован, то подобно волку – его тотему – когда в
снежную погоду тот ползет вблизи ферм и разведывает свою жертву за плетенной
загородкой. Он также имел годами выработанный импульс вторгаться, ограбить и
убежать с захваченным.
Выживание скотоводнического и охотничьего общества без ведения
хозяйства – или, говоря другими словами, создание прогрессивно успешных
сельскохозяйственных обществ в пределах видимости и контакта с людьми,
находившихся все еще на стадии пастушничества и страдания в ужасных голодах,
присущих степной жизни во время засух – представляли не только яркий контраст,
но и социальный контраст, который был еще более жестоким. Повторяясь,
проблема человеческой географии становилась социальной проблемой. Поведения
оседлого человека и кочевника по отношению друг к другу напоминали
переживания капиталистического общества и пролетариата, заключенных в
пределах современного города. Сельскохозяйственные общества, которые
обрабатывали хорошую желтую почву в северном Китае, сады Ирана или богатые
черноземы Киева были окружены поясом бедными пастбищными землями, где
часто преобладали ужасные климатические условия и где в один из десяти годов
высыхали все водные места, засыхала трава и погибала скотина и вместе с ними
сами кочевники.

5
При этих обстоятельствах периодические вторжения кочевников в
культивированные площади являлись законом природы. Следует добавить, что как
тюрки, так и монголы, они принадлежали к умным, уравновешанным, практичным
народам, которые были ведомы жесткими реалиями их окружения, всегда
готовыми для слова команды. Когда оседлые и часто пришедшие в упадок
общества сдавались под их атаками, кочевник вступал в город и после завершения
первых часов резни, без всякой большой проблемы он занимал место побежденных
правителей. Без робости он садился на наиболее почетные и величественные троны
в качестве хана Китая, короля Персии, императора Индии или султана Рума и
соответственно приспособливался к своему положению. В Пекине он становился
полу-китайцем, в Исфагане или Раи – полу-персом.
Был этот конечный результат постоянным примирением между степью и
городом? Никоим образом. Неумолимые законы человеческой географии
продолжали действовать. Если китаизированный или иранизированный хан был не
смещен путем некоторой местной реакции, вне зависимости оттого, насколько
быстро или медленно из глубин степей прибывали новые орды и голодные народы
на его границах,которые, видя в своем изначальном брате только лишь другого
таджика или табгатча – перса или китайца, они вновь повторяли авантюру к его
ущербу.
Каким же образом это получалось, что почти всегда такая авантюра была
успешной и что указанный ритм повторялся в течение тринадцати веков, что равен
времени между вступлением гуннов в Ло-ян и маньчжуров – в Пекин? Ответ
заключается в том, что кочевник, хотя и отсталый по материальной культуре,
однако, всегда обладал поразительной военной мощью. Он был лучником на коне.
Техническим оружием, которое дало ему большое преимущество над оседлым
человеком подобно артиллерии, обеспечившей преимущество современной Европе
над остальным миром, была невероятно подвижная кавалерия опытных лучников.
Правда, что ни китайцы, ни иранцы не пренебрегали этим оружием. С третьего
века д.н.э. китайцы приспособили свою одежду для верховой езды. И Персия со
времен парфян знала цену дождя стрел, доставляемого вихрем отступающих
конников. Однако, китайцы, иранцы, русские, поляки или венгры никогда не

6
смогли сравняться с монголами в этой области. Обученный с детства ездить на
олени галопом через обширное раздолье степи, привыкший к терпеливому
выслеживанию добычи и ко всем уловкам охоты, от которой зависила его пища, то
есть, его жизнь, он был непобедим. Не то, что он часто находился на
конфронтации со своим врагом; напротив, будучи внезапно атакованным, он мог
исчезнуть, появиться вновь, преследовать его горячо без шансов быть схваченным
самому, гнать его, утомить и, наконец, свалить его обессиленного, подобно
поставленной игре. Обманчивая подвижность и вездесущность этой кавалерии,
когда она велась Жебе или Суботаем – двумя великими полководцами Чингиз-хана
–приобретала коллективный интеллект. Пиано Карпини и Рубрук, которые
наблюдали все это в действии, были поражены этим решительным техническим
превосходством. Фаланга и легион ушли в небытие, поскольку они были рождены
политическими устройствами Македонии и Рима; подобно всем государствам, они
выросли, жили и исчезли. Верховой лучник степи правил над Евразией в течение
тринадцати веков, поскольку он был самопроизвольным созиданием самой земли:
отпрыск голода и желания, он был единственным средством выживания во время
голода. Когда Чингиз-хан добился успеха в завоевании мира, он был в состоянии
делать это потому, что как сирота, покинутый на равнине Керулена, он уже
одержал победу со своим младшим братом Жучи Тигр, в подавлении ежедневной
игры для того, чтобы избежать смерти от голода.
Стрела верхового лучника, который освобождал ее, вылетала и летела, была
для старины и средневековья видом непрямого огня, почти также эффективна и
деморализующа в то время также, как и артиллерия сегодня.
Что привело к концу такое превосходство? Как это получилось, что в
шестнадцатом веке кочевник более не держал на своей милости оседлого человека?
Причина была в том, что последний встретил его с артиллерией и таким образом за
одну ночь приобрел искусственное возвышение над ним. Веками продолжавшееся
положение переменилось. Канонады, с которыми Иван Грозный разбросал
последних наследников Золотой Орды и с помощью которых император Китая
Кань-хси напугал калмыков, обозначили конец периода мировой истории. Впервые
и навсегда военная техника изменила лагеря и цивилизация стала сильнее чем

7
варварство. В течение нескольких часов традиционное превосходство кочевника
ушло в нереальное прошлое и калмыцкие лучники, которых романтический царь
Александр I направлял против Наполеона на поле боя в 1807, предстали как
устаревшиеся охотники Магдалениана.
Прошло лишь три столетия с того времени, как лучники перестали быть
завоевателями мира.

8

Содержание
Предисловие

2

Введение: Степь и История

16

I. Верхнее

26

плато Азии до тринадцатого века

1. Ранняя история степей: скифы и гунны

26

Античность степных цивилизаций

26

Скифы

30

Скифское искусство

34

Сарматы и западная Сибирь

39

Пред-тюркская культура Алтая

41

Начала гсиун-ну

43

Гуннское искусство

47

Первый удар гсиен-ну и миграция ю-чие

50

Отзвуки первых побед гуннов; падение греческого
господства в Афганистане

53

Конфликты между гсиун-ну и ранней Хань; разрыв
с западным гсиун-ну

56

Конфликты между Китаем и гсиун-ну во время периода
поздней ханьской династии; разрыв с южной гсиун-ну

61

Завоевание Пан Чао таримского бассейна

64

Цивилизация таримского оазиса в конце древней эры
и в начале средних веков

71

Вытеснение народом гсиен-пи северного гсиен-ну
в империи Монголия
Великие вторжения четвертого века;
Завоевание гсиен-ну и гсиен-пи Северного Китая

78

9
Королевство табагачских тюрков или тоба и монгольское
ханство Жуан-жуан

83

Последняя минусинская культура

90

Эфталитские гунны

91

Гунны в Европе: Аттила

96

2. Раннее среденвековье: Ту-чю, уйгуры и хитаны

103

Империя Ту-чю

103

Разделение империи Ту-чю

110

Разрушение ханства восточного Ту-чю
императором Таи-цун

113

Распад ханства западных тюрков

114

Индо-европейские оазисы Тарима в период
возвышения династии Тан

117

Установление протектората Тан в таримском бассейне

119

Китай династии Тан, правитель Центральной Азии

123

Последняя вспышка власти Ту-чю; возвышение
уйгурской империи

125

Вершина власти Тан; покорение западного Туркестана

134

Китайско-арабское соперничество к западу от Памира

136

Китайцы на Памире в 747-750

138

Падение господства Тан в Центральной Азии

140

Уйгуро-тюркская империя

141

Ша-то тюрки

146

Хитаны

147

Журчиды

154

3. Тюрки и ислам к началу тринадцатого века

159

Иранский барьер против тюркского мира в десятом
веке: Саманиды

159

Тюркизация Кашгарии и Трансоксонии: Караханиды

163

Роль сельджуков в тюркской истории

167

Султан Санияр и вахта на Оксусе

177

10
Кара-китайская империя
4. Русская степь с шестого по тринадцатый века

181
187

Авары

187

Булгары и мадьяры

193

Хазары

195

Печенеги и кипчаки

198

II. Монгольское

ханство Чингиза

5. Чингиз-хан

202

202

Монголия в двенадцатом веке

202

Первые попытки объединения среди монголов

210

Юность Чингиз-хана

212

Чингиз-хан – вассал керайтов

214

Разрыв с Ван-ханом: покорение керайтов

222

Покорение найманов; объединение Монголии

226

Чингиз-хан – император

230

Новая монгольская империя: государство и армия

233

Завоевание Северного Китая

241

Завоевание монголами старой кара-китайской
империи

248

Вторжение Жебе и Суботая в Персию и Россию

252

Последние годы Чингиз-хана

261

Чингиз-хан: его характер и достижения

264

6. Три прямых наследника Чингиз-хана

269

Распределение уделов среди сыновей Чингиз-хана

269

Правление Огодея (1229-41)

272

Разрушение кинского владения монголами

274

Завоевание монголами западной Персии

276

Кампании Батыя и Суботая в Европе

280

Регентство Тoрганы (1242-46)

285

11
Правление Гуюка (1246-48)

286

Регентство Огул Каймиш

289

Правление Монгку (1251-59)

292

Путешествие Рубрука

293

Война Монгку против империи Сун

297

7. Кублай и монгольская династия Китая

300

Соперничество между Кублаем и Арик-бога

300

Завоевание сунской империи

302

Войны в Японии, Индокитае и Яве

304

Борьба с Кайду

307

Правительство Кублая: монгольская и китайская
политика

312

Религиозная политика Кублая и его наследников:
буддизм

314

Религиозная политика Кублая и его наследников:
несторианство

317

Путешествие Марко Поло

321

Экономическое процветание в Китае под монгольской
династией

326

Остатки наследства Кублая и изгнание монголов
из Китая
8. Туркестан под правлением дома Ягатая

337
343

Ханство Ягатая: истоки и основные характеристики

343

Правление Алгу: попытка ягатайцев к независимости

348

Ханство Ягатая под протекторатом Кайду

350

Ханство Ягатая в своем зените: Дува, Эсен-бука
и Кебек

354

Раскол в ханстве Ягатая: Трансоксония и Могулстан

358

Трансоксония под правлением эмира Казгана

359

Туглук Тимур: воссоединенеи ханства Ягатая

361

9. Монгольская Персия и дом Гулюгу

364

12
Монгольский режим в Персии до прихода Гулюгу:
Чормоган, Байджу и Елджигидай

364

Монгольский режим в Персии до прихода Гулюгу:
Коргуз и Аргун ага

368

Правление Гулюгу: Уничтожение террористов, завоевание
Багдада и уничтожение халифата

370

Симпатии Гулюгу к христианству

374

Экспедиции Гулюгу в Сирию

376

Последние годы Гулюгу

383

Правление Абаки

385

Правление Аргуна

389

Миссия Раббана Саумы на Запад

391

Правления Гайхату и Байду

395

Правление Газана

396

Правление Олжайту

402

Правление Саида
Распад монгольского ханства Персии

407

10. Кипчакское ханство

410

Жучи и его сыновья: Золотая орда, Белая орда и
Улус Шайбана

410

Батый и Берке

412

Ногай и Тохтай

419

Узбек и Янибек

421

Мамай и Токтамыш

423

11. Тамерлан

426

Царство Трансоксонии, перешедшее от монголов
к Тамерлану

426

Поединок Тамерлана и Мир Хусаина

429

Правитель Трансоксонии и империя тимуридов

432

Завоевание Хорезма

437

Походы в Могулистан и Уйгурию

439

13
Завоевание восточного Ирана

443

Завоевание западного Ирана

447

Тамерлан и кипчаки

453

Поход в Индию

461

Тамерлан и мамелюки

464

Тамерлан и Оттоманская империя

467

Завоевание Китая

471

Наследие Тамерлана: правление шаха Руха

472

Абу Саид

477

Последние тимуриды

479

III. Последние Монголы

483

12. Монголы России

483

Конец Золотой Орды

483

Ханства Крыма, Астрахани и Казани

485

13. Шайбаниды
От Шайбана до Абулхаира

489
489

Мухаммад Шайбани и ханство шайбанидов
Трансоксонии

492

Бухарское ханство под астраханидами и
мангитами

498

Ханство Кивы

498

Ханство Коканда

499

Шайбаниды Сибири

500

14. Последние ягатайцы

501

Перерождение моголистана после Тамерлана:
Ваис-хан и Эсен-буга

501

Юнус и месть ягатаев дому Тамерлана

504

Ягатаи отброшены на восток от Тянь-шаньской

14
гряды; влияние возрождения тимуридов в
Кашгарии; историк Хайдар-мирза

506

Последние ягатайцы

509

Ходжи Кашгарии

511

15. Последние империи Монголии с пятнадцатого по
восемнадцатый века

512

Анархия в Монголии после 1370

512

Первая ойратская империя: Тогон и Эсен-таджи

516

Восстановление последнего ханства Чингиза:
Даян-хан и Алтын-хан

519

Разделение империи даянидов: ханства Ордос и халков

521

Принятие восточными монголами ламаизма

523

Завоевание Китая маньчжурами

525

Западные монголы в семнадцатом веке

530

Движения народов среди западных монголов:
миграция калмыков

531

Хошотское ханство Цайдама и Коко Нор,
защитна тибетской церкви

533

Джунгарское царство под чоросской династией:
Правление Батур-хонтая

536

Правление Галдана (1676-97): основание джунгарской
империи

537

Даваии и Амурсана: аннексия Жунгарии
маньчжурской империей

546

Неосуществленное предназначение западных монголов

548

Аннексия Кашгарии маньчжурской империей

550

Примечания

551

15

Введение
Степь и история
В их физических проявлениях высокие плато Азии свидетельствуют о
наибольшей геологической драме в истории этой планеты. Смещение и
изолирование этой огромной континентальной массы обязано сближением двух
цепей складчатых гор, образованных в двух различных периодах: герсиниянских
изгибов Тьянь-шанской и Алтайской гряд – первая из них граничит сериндианской
массой и вторая – древним сибирским плато Ангарланда – и гималайским
альпийским изгибом, который в миоценский период заменил древнее
«Среднеземное» море Евразии. Дуга Тяьн-шаня и Алтая к северо-западу и
противоположная кривая Гималаев на юге вместе изолируют Туркестан и
Монголию, оставляя их, словно подвешенные, над окружающими равнинами. Из-за
их высоты и и большого расстояния от моря, эти регионы подвержены
континентальному климату с большими отклонениями, с чрезмерной жарой летом
и суровыми морозами зимой. В Урге (Улан-Батор), Монголия, температура
колеблется от +380 С до -420C. За исключением тибетского массива, большая
высота которого приводит почти к полярной вегетации на его вершинах, и также
полукруглых гряд Алтая и Тянь-шаня, которые по аналогичным причинам имеют
альпийский климат, характерно менявшийся от лесов на подножьях до редкой
зелени на вершинах, почти вся континентальная Азия покрыта продольным поясом
травянистых степей, скрытых зимой и высыхающих летом. Прериские степи –
плодородные в их орошаемых зонах, однако, сжимающиеся и превращающиеся в
пустыню в центральных массивах – тянутся от Маньчжурии до Крыма, от Урги во
Внешней Монголии до регионов Мерва и Балха, где северо-евроазийские
прериские степи дают место сухой, субтропической степи Ирана и Афганистана,
характерной больше для средиземноморья.

16
К северу продольный пояс евразийских степей сливается с северным
лесным регионом центральной России и Сибири, и с северным краем Монголии и
Маньчжурии. В трех зонах в середине пояса степь незаметно уступает пустыне:
пустыни Кызыл-кума в Трансоксонии и Кара-кума к югу от Аму-Дарьи; пустыня
Такламакана в закрытом таримском бассейне; и, наконец, пустыня Гоби, обширная
площадь, простирающаяся с юго-востока до северо-востока, от Лоб Нора, где Гоби
соединяется с Такламаканом, до Хинганских гор на границе Маньчжурии. Они
подобны раковым пятнам, пожирающим травянистый пояс, в который они
непрерывно вторгаются с протоисторических времен. Положение пустыни Гоби,
лежащей между северной Монголией, лесами Байкала и степями Орхона и
Керулена к северу и южной Монголией и степями Алашана, Ордоса, Чахара и
Джехола к югу, является одним из прочным факторов, препятствующих
выживанию тюрко-монгольских империй, как гсиен-ну древности, так и ту-чю
средневековья.
Это поражение степи от пустыни давало частично решительные повороты в
истории таримского бассейна, в котором находится нынешний китайский
Туркестан. Избежав кочевую жизнь равнин (хотя всегда под угрозой или под
господством северных орд), это место приобрело городской, торговый характер
оазиса караванных путей и из цепей оазисов образовало линию сообщения между
великими цивилизациями Запада, которые находились в Среднеземноморье, Иране
и Индии и цивилизациями на Дальнем Востоке, а именно, в Китае. Двойная тропа
была проложена в двойном изгибе к северу и югу от умирающей реки Тарим:
северный путь шел через Тунхван, Хами, Турфан, Кара Шахр, Куча, Кашгар,
ферганский бассейн и Трансоксонию; южный путь пролегал через Тунван, Хотан,
Ярканд, памирские долины и Бактрию. Этот тонкая двойная нитка резьбы , которая
пересекает пустыни и вершины гор поворотами, хрупкая как изгиб, исчерченный
движением муравей, была тем не менее достаточна сильна для того, чтобы
гарантировать, что наша планета должна состоять из единственного мира, а не из
разделенных для обеспечения минимальной степени контакта между китайским и
индо-европейскими муравейниками. Это был шелковый путь и путь странствия,
вдоль которого путешествовали торговля и религия, греческое искусство

17
наследников Александра и буддийских миссионеров из Афганистана. Этим путем
греко-римские купцы, упомянутые Птолемеем, боролись для получения доступа к
тюкам шелка из «Серика» и китайские генералы второй ханьской династии
пытались установить связи с иранским миром и римским Востоком. Поддержка
этого великого пути была от Хань до Кублай-хана долговременной составной
частью китайской политики.
К северу от этой тропы цивилизации, однако, степи снабдили кочевых
дорогой совершенно другого порядка: безграничный путь на бесконечных колеях,
путь варварства. Ничто не удерживало молниеносных варварских эскадронов
между берегами Орхона или Керулена и озером Байкал; потому что хотя на
последней точке алтайских гор и северных уступов Тянь-шаньских гряд они
встречаются, однако, проход все еще широк на реке Имил в Тарбагатае по
направлению к Чугучака, также и между Йолдызом, Или и Иссык-кульским
бассейном к северо-востоку, где конник из Монголии созерцал дальше
безграничные просторы киргизской и русской степей. Ущелья Тарбагатая, Али-Тау
и Музарта постоянно проходились ордами из восточной степи на их пути к степям
запада. В протоисторический период движение должно было быть более часто
двусторонним; создается впечатление, что кочевники Ирана, т.е. индо-европейский
род, называемые скифами и сарматами греческими историками и
идентифицируемые как сака в иранских надписях, должны были затратить долгий
путь к северо-востоку, к региону Пацирюка и Минусинска, в то время как другие
индо-европейцы населяли оазисы Тарима, возможно даже до Каньсу. Определенно,
однако, что с начала христианской эры поток был с востока на на запад. Тогда уже
более не превалировали «восточно-иранские», кучские или тохарайские диалекты в
оазисах будущего китайского Туркестана; скорее это был народ гсиен-ну, который
под названием гуннов пришел установить прото-тюркскую империю в южной
России и Венгрии. (Венгерская степь является продолжением русской, которая, в
свою очередь, является продолжением азиатской). После гуннов пришли авары,
монгольская орда, которая убежала из Центральной Азии под давлением ту-чю в
шестом веке и которая доминировала в тех же регионах, затем в России и позднее
– в Венгрии. В седьмом веке пришли хазарские тюрки, в одиннадцатом –

18
печенегские тюрки и в двенадцатом – куманские тюрки, все, следуя по одной и той
же тропе. Наконец, в тринадцатом веке монголы Чингиз-хана объединили степь,
так сказать, и стали воплощением степи от Пекина до Киева.1 *
Внутрення история степи состоит из того, что тюрко-монгольские орды
сталкиваются друг с другом для лучших пастьбищ и бесконечно перемещаются с
одного пастбища на другое, ведомые, в основном, нуждами своих стад. В
некоторых случаях эти меняющиеся перемещения занимали века для завершения
из-за обширных расстояний, к которым все у этих людей, их физическая
конструкция и их образ жизни, было адаптировано. Из этих непрекращаюихся
перемещений между Желтой рекой и Будапештом, история, написанная людьми
оседлых народов, вынесла совсем немного и только ту часть, что непосредственно
касалось их самих. Они отметили удары волн, которые родились на подножьях
Великой Стены или их дунайских крепостей, Татун или Силистра. Однако, что они
говорят о о внутренних волнениях тюрко-монгольских народов? В области
Карабалгасун и Каракорум в северной Монголии, где берет начало Орхон, которую
можно назвать имперской, мы находим все кочевые кланы , которые имели цель
господствовать над другими ордами: здесь гсиен-ну, тюркский род, до нашей эры;
также монгольский гсиен-пи в третьем веке н.э.; жуан-жуан, также монгольский, в
пятом веке; ту-чю тюрки в шестом веке; уйгурские тюрки в восьмом; киргизы в
девятом; хитаны монгольского рода в десятом; керайты или найманы,
предположительно, тюрки, в двенадцатом; и, наконец, в тринадцатом веке монголы
Чингиз-хана. Хотя мы могли и идентифицировать этих чередующих тюркских и
монгольских кланов, которые господствовали над другими, однако, не знаем,
каким образом крупные родительские группы, тюркские, монгольские и
тунгусские, были первоначально распределены. В настоящее время нет сомнения,
что тунгусы занимали не только северную Маньчжурию, но и средний Енисей в
центральной Сибири; в тоже время к монголы группировались в исторической
Монголии и тюрки – в западной Сибири и двух Туркестанах. Следует заметить,
однако, что в последнем районе тюрки являются новопришельцами и что их
влияние на Алтае не чувствовалось вплоть до первого века нашей эры,
определенно так было в Кашгарии до девятого века , а в Трансоксонии – до

19
одиннадцатого. Городское население и Самарканда, и Кашгара фундаментально
представляет тюркизированную иранскую массу. Тем не менее, история говорит,
что в самой Монголии чингизиды монголизировали многих явных тюркских
племен: найманов Алтая, керайтов Гоби и онигутов Чагара. До объединения под
Чингиз-ханом, который поставил все эти племена под знамя голубых монголов,
часть сегоднешней Монголии была тюркской; действительно, даже теперь
тюркский народ якуты занимает северо-восточную Сибирь, север Тунгуса в
бассейнах Лены, Индигирки и Колымы. Присутствие этой тюркской группы так
близко к Берингскому проливу, к северу от монголов и даже от тунгусов на
Арктическом океане, делает необоходимым быть осторожным в попытках
определения отностительных положений «первых» тюрков, монголов и тунгусов.2
Это указывает на то, что тюрко-монгольская и тунгусская масса должна была быть
первоначально располагаться далеко к северо-востоку; поэтому не только
сегоднешняя Кашгария, но и также северные склоны Саянских гор (Минусинск) и
Большого Алтая (Пазирюк) были в то время населены индо-европейцами
«обычной индо-европейской» колыбели южной России. Такая гипотеза совместима
с точками зрения таких лингвистов, как Пеллиот и Guillaume de Hevesy, которые,
до прихода дальнейших свидетельств, отказались принимать любые
первоначальные связи между алтайскими языками (тюркский, монгольский и
тунгусский) и языками угро-финнской группы, сосредоточенной на Урале.3 Более
того, достаточно широкое отличие, существующее сегодня, несмотря на их
первоначальное родство, между тюрками, монголами и тунгусами заставляет нас
полагать, что три группы, которые в исторический период были объединены под
общим правлением ( следовательно, взаимными заимствованиями в элементах
цивилизации), могли некоторое время существовать на некотором расстоянии друг
от друга на просторах азиатского Северо-Востока.4
Если бы история тюрко-монгольских орд ограничена их экспедициями и
скрытыми стычками в поиске новых пастбищ, то такое составило бы весьма
немногого, по меньшей мере, учитывающее лишь сегодняшний интерес.
Важнейшим фактом в человеческой истории является давление, оказанное этими
кочевниками на цивилизованные империи юга, давление, постоянно

20
повторяющееся вплоть до их завоевания. Прибывшие туда кочевники уповали
только на законы природы, продиктованные условиями, господствующими в их
родных степях.
Определенно, те тюрко-монголы, которые оставались в лесной зоне озера
Байкал и Амура, продолжали оставаться дикими и жили охотой и рыбловством, как
это делали журчиды до двенадцатого века и «лесные монголы» до времен Чингизхана; они были слишком сильно изолированы в их лесных уединениях для того,
чтобы задуматься о других завидных территориях. По другому обстояло с тюркомонголами степей, которые жили засчет своих стад и которые поэтому были
кочевниками по необходимости: стадо искало травы и они следовали за ним.
В дополнение к этому, степь была страной коней.5 Человек степи есть
прирожденный наездник. Независимо от того, был ли он иранцом ли запада или
тюрко-монголом востока, это был именно он, который изобрел одежду для
верховой езды, которую мы видим на скифах, изображенных на греческих вазах
симмерийского Боспора и слышим от китайцев, которые в 300 д.н.э. для
кавалерийских сражений, подражая гуннам, заменили халаты на штаны. Конник
молниеносных рейдов был верховым лучником, который сбивал своего врага на
расстоянии, стрелял, отступая – парфянское копье фактически является скифским и
гуннским – и вел войну, будто занимался игрой или прятками: со стрелой и лассо.
На пределе этих набегов, где заканчивается степь и начинается обработка
земли, он наблюдал образ жизни, весьма отличный от его собственного, но
который возбуждал его алчность. Зима в его степях была арктической; степь в это
время является продолжением сибирской тайги. Лето преставляло собой пекло,
тогда степь является продолжением пустыни Гоби и чтобы найти пастьбищу для
своих стад кочевник должен был взбираться на склоны хинганской, алтайской или
тарабагатайской гряд. Одна лишь весна, которая превращает степь в сочную
равнину, обсыпанную цветами различного цвета, была праздничным сезоном для
его животных и для него самого. В течение остального года и, в особенности,
зимой его глаза были повернуты на земли юга с умеренным климатом, на Иссыккуль, «жаркое озеро» на юго-западе, на хорошие желтые земли Желтой реки в юговостоке. Он не имел никакого вкуса к обрабатываемой земле; когда он захватывал

21
ее, он инстиктивно превращал ее обратно в целину, в непродуктивное состояние и
поля превращались в степь для травы для его овец и коней.
Таким было поведение Чингиз-хана в тринадцатом веке. Завоевав пекинский
регион, его гениальным желанием было повысить просяные поля сочной равнины
Хопей до достоинства пастьбищной земли. Однако, хотя человек с севера ничего не
понимал в сельском хозяйстве ( до четырнадцатого века чингизиды Туркестана и
России оставались чисто кочевниками, глупым образом грабя свои города и – поменьшей мере за отказ платить за фермеров – отводя ирригационные каналы с
целью осушки земли), он был благодарен городским цивилизациям за их
манифактуру и их многие удовольствия в качестве объектов грабежа. Он был
привлечен мягкостью климата, весьма относительной мягкостью, определенно,
поскольку для Чингиз-хана резкий климат Пекина показался слишком
размягчающим и после каждой своей кампании он возвращался на север для
провождения лета около озера Байкал. Аналогично, после своей победы на Жалал
ад-Дином, он сознательно погнушался Индией, которая тогда была у его ног,
поскольку для этого человека с Алтая Индия показалась самим котлом ада. Он был
во всяком случае прав не доверять цивилизованной жизни, поэтому когда его
правнуки устроились во дворцах Пекина и Табриза, то они начали сразу
разлагаться. Однако, кочевник, если он, как можно долго, сохранял дух кочевника,
то он относился к оседлому человеку как лишь к своему фермеру и к городу и
распаханной земле как к своей ферме. Как ферма, так и фермер были открыты для
вымогательства. Он странствовал на коне вдоль окраин древних империй, требуя
регулярную дань от тех, которые исполняли требование с относительно хорошей
благосклонностью и, если жертве был дан плохой совет для того, чтобы тот
отказался платить, то грабил открытые города во внезапных рейдах. Эти люди
были подобны стае волков (не волк ли является старым тюркским тотемом?),
подкрадывающихся к стаде оленей, чтобы подлетать к их горлам или лишь
подобрать отставшихся и раненных животных.6 Вихревой грабеж, меняющийся на
требование регулярной дани – последняя был эфемизирована до сих пор Сынами
Небесной как «подарки доброй воли» - являлялся в основном постоянной

22
характеристикой отношений между тюрко-монголами и китайцами со второго века
д.н.э. до семнадцатого века этой эры.
Время от времени, однако, среди кочевников вырастал сильный человек,
хорошо информированный о ветхом состоянии оседлых империй ( и эти лукавые
варвары, подобно германам четвертого века, были удивительно au courant с
византийскими интригами китайского имперского двора). Он заключал пакт с
одной из китайских фракций или королевства против другой или с изгнанным
претендентом на власть. Он объявлял себя и свою орду конфедератами империи и
под предлогом ее защиты направлялся к границе. Через поколение или два его
внуки приобретали обычно достаточную маститость для преодоления большой
ступени и, нерастерявшись, взбирались на трон Сыновей Небесной. Подвиг
Кублай-хана в тринадцатом веке является в этом отношении лишь повторением
подвигов Лю цун и Тоба в четвертом и пятом веках, соответственно. Через
последующие два или три поколения (если не происходило их изгнание за
Великую Стену в результате народного восстания) эти китаизированные варвары,
которые ничего не приобрели от цивилизации, а ее мягкость и пороки не
способствовали сохранению крутости их варварского темперамента, становились, в
свою очередь, объектами презрения и их территории становились призом зависти
других варваров, которые оставались голодающими кочевниками во глубине своих
родных степей. И так процесс повторялся. В пятом веке Тоба вырос на плечах
гсиен-ну и гсиен-пи для того, чтобы их разрушить и занять их место. В
двенадцатом веке к северу от Китая, над китаизированными монголами, которые
были мирными правителями Пекина с десятого века, возвысился журчид; это были
тунгусы, немного больше чем варвары, которые в течение нескольких месяцев
захватили великий город лишь для того, чтобы попасть, в свою очередь, под
китайское влияние и пребывать в дремоте до тех пор, пока веком позднее были
разбиты Чингиз-ханом.
Тоже самое было верным на Западе. В русских степях Европы, которые
являются продолжением степей Азии, случилось такое же наследование: гунны
Аттилы, за которыми следовали булгары (болгары), авары, венгры ( они были угрофиннами со сгущенной гуннской аристократией), хазары, печенеги, куманы и

23
чингизиды. Аналогично на землях ислама процесс исламизации и иранизации
среди тюркских завоевателей Ирана и Анатолии образует точную копию
окитаизирования, отмеченного среди тюркских, монгольских или тунгусских
завоевателей Вечной империи. Здесь хан становился султаном или падишахом,
точно также, как там он становился Сыном Небесной; и также, как в Китае, он
скоро уступит другим, более жестким ханам из степей. В Иране можно наблюдать
аналогичную последовательность завоевания, наследования и разрушения
газнавидских тюрков, за которыми последовали сельджукские и хорезмские тюрки,
чингизидские монголы, тимуридские тюрки и шабанидские монголы, не говоря
уже об оттоманских тюрках, которые как стрела поспешили к внешним окраинам
мусульманских земель, заменили остатков сельджуков в Малой Азии и затем
ринулись к своему беспримерному триумфу, завоеванию Византии.
В более превосходной степени, чем Скандинавия Джорданеса, поэтому
континентальную Азию можно рассматривать как матрицу народов, vagina gentium,
и как Германию Азии, предназначенную в ее Völkerwanderungen для представления
древних цивилизованных империй с султанами и Сынами Небесной. Эти
периодические десанты орд степей, чьи ханы всходили на троны Чангана, Лояна,
Кайфена или Пекина, Самарканда, Исфагана или Табриза (Таурис), Конии или
Константинополя, стали географическими законами истории. Однако, имелся
также и другой, противоположный закон, который имел дело с медленным
поглощением кочевых захватчиков цивилизованными землями. Это феномен был
двойным по характеру. Во-первых, имел место демографический аспект.
Установившись как широко разбросанная аристократия, варварские наездники
становились погруженными в эти плотные популяции, в эти бессмертные
муравейные холмы. Во-вторых, имел место здесь также и культурный аспект.
Цивилизации Китая и Персии, хотя и покоренные, в свою очередь, покоряли своих
диких победителей, спаивая, убаюкивая и уничтожая их. Часто лишь через
пятьдесят лет после завоевания жизнь шла так, будто ничего не случилось.
Китаизированный или иранизированный варвар был первым для защиты
цивилизации против новых атак из варварских земель.

24
Через пятьдесят лет тобийский правитель Лоян объявил себя защитником
китайской земли и культуры против всех монголов, гсиен-пи или жуан-жуан,
которые были полны вдохновения для повторения подвига. В двенадцатом веке это
был Санжар Сельджук, который держал свой «Пост на Рейне» на Оксусе и
Жаксартах против огузов или кара-китайцев Арала или Или. Рассказ о Кловисе и
Карле Великом повторяется страница в страницу в азиатской истории. Почти
также, как и римская цивилизация в своих усилиях для сопротивления саксонскому
и норманскому германизму нашла резервы сил во франкийской энергии, которую
она ассимилировала, так и цивилизация Китая нашла своих приверженцев в этих
тоба пятого века, в то время как арабо-персидский ислам не знал более верного
защитника чем храбрый Синжар, упомянутый выше. Даже более лучший пример
дан теми китаизированными или иранизированными тюрко-монголами, которые
завершили работу древних королей из королей или Сынов Небесной. То, что ни
Хосроу, ни халиф не были в состоянии достичь – владение троном basiles и
церемониальное вступление в собор Св. Софии – было выполнено их
непредвиденным наследником, оттоманским падишахом пятнадцатого века под
шумное одобрение мусульманского мира. Таким же образом, мечта панаазиатского господства, лелиянная династиями Хань и Тань была реализована Юань
императорами тринадцатого и четырнадцатого веков Кублай-ханом и Темур
Олжайту в пользу старого Китая, делая Пекин столицей сюзерна России,
Туркестана, Персии и Малой Азии, Кореи, Тибета и Индокитая. Таким образом,
тюрко-монголы завоевали древние цивилизации лишь для владения своим мечом
на их службе. Рожденный править, подобно римлянину, поэту древности, он
правил эти народы древней цивилизации, храня их традиции и их вековые
амбиции. От Кублай-хана до Кан-си и Чин-лунь, эти правители в их управлении
Китаем исполняли программу китайского империализма в Азии и в ираноперсидском мире принесли наслаждение сасанидским и аббасидским нападением
на золотые купола Константинополя.
Правящих рас и имперских наций немного. Тюрко-монголы, подобно
римлянам, из их числа.

25

I

Вeрхнее плато Азии до
тринадцатого века
1. Ранняя история степей: скифы и гунны
Античность степных цивилизаций

Первым известным евразийским путем является тот, который идет по
северным степям. По этому пути в палеолитические времена через Сибирь
распространилась Ауригнакианская культура – «Ауригнакианская Венера» была
найдена на Мальте, недалеко от Иркутска, на реке Верхняя Ангара – и оттуда в
Северный Китай, где Teilhard de Chardin отметил присутствие ауригнакианских
типов домашних очагов, захороненных в лёссе в Куэй-туна около Нинсиа в Каньсу
и в Сиара-оссо-гол, к юго-западу от Юлина в северном районе Шеньси.
Аналогично, магдаленская культура, кажется, представлена в Сибири (на верхнем
Енисее), в Маньчжурии ( в Долоннор [Толун]), Манхоули и Хайларе и в Хопее.
Здесь в верхней пещере Чоукоутиена около Пекина были найдены скелет и личные
орнаменты, также костяные игла, перфорированные клыковые зубы животных,
кости, обработанные для подвесок, проколотые раковины, куски перламутра и
запасы охры.1
В неолитское время и, более точно, ближе к его концу, сибирский степной
путь был также путем, по которому нашла дорогу в Азию чесалка: это была
керамика, украшенная «чесанными линиями», выделанная в центральной России в
первой половине третьего тысячалетия. Отсюда она распространилась в часть
Сибири и так постепенно оказала влияние на прото-китайскую керамику Чи-чиапин в Каньсу. Аналогично, в последующее время в начале второго тысячалетия она
была через Сибирь, в виде тонкой керамики, украшенной нарисованными
спиральными полосками – стиль, рожденный в районе Триполья около Киева, в

26
Шипенитз в Буковине, Петрени в Бессарабии и Сукетени в Молдавии –
распространилась из Украины в Китай, где она вновь расцвела в Ян-шао-суне в
Хонане около 1700 д.н.э., затем в Паншане в Каньсу. Наконец, согласно Таллгрену,
бронзовый век начался в западной Сибири около 1500 д.н.э и был связан с великой
данубианской бронзовой цивилизацией в тот же самый период (цивилизация
Аунйетитза), в то время как в центральной Сибири, в Минусинске бронзовый
период не начинался в последующие триста лет (около 1200 д.н.э.). Топоры и
головки пиков западной Сибири, которым подражали в Китае, заставили Макса
Лоера предположить, что бронзовая техника Китаем была заимствована у Сибири
приблизительно в тоже самое время (1400 д.н.э.).2
Выдающаяся черта древней истории степей заключается в разработке
прогрессирующего стилизованного искусства изображения животных, которое
заметно оригинально и было предназначено для украшения бронзовых,
серебрянных или золотых пластинок на сбруе и экипировке: одна из форм роскоши
кочевых. Это искусство представлено на Кубани, в Майкопском захоронении вазой
из электрума (сплава золота и серебра) и золотыми и серебрянными фигурами
животных (быков, львов и др.), которые определенно были пронизаны духом
ассирийско-вавилонского стиля. Будучи современными с искусством среднего
Миноанского периода, эти предметы искусства датируются, согласно Таллгрену,
около 1600-1500 д.н.э.3 Это оригинальное ассирийско-вавилонское влияние
продолжается даже в исторические времена – в шестом веке д.н.э. – как это можно
видеть на знаменитом топоре Келермеса.
Таллгрен склонен думать, что возможно с 1200 д.н.э. индо-европейский
народ, киммерийцы, начали населять русские степи к северу от Черного моря. Если
верить в трако-фиригиянское происхождение киммерийцев,4 то они должны были
«придти» из Венгрии и Румынии, или, менее гипотетично, также «населяли» эти
страны.5 Выдающийся финнский археолог относит киммерийцам, по-меньшей
мере, частично, достаточно многие находки этого периода, сделанные недавно в
регионах Днепра и Кубани. Из них наиболее важным являются сокровище
Бородино (1300?-1100), сокровище Штетково с бронзовыми серпами (1400?-1100),
литейная бронзы Николаева (1100?) и бронзовые серпы Абрамовки (1200), которые

27
все были открыты между нижним Дунаем и нижним Днепром. В Кубани, более
того, находятся золотые пластинки и серебрянный бык Старомишастовской
(1300?). Наконец, на реке Терек находятся курганы Пятигорска (прибл. 1200?) и
начала Кобана (период чистой бронзы, прибл. 1200?-1000). Все это киммерийское
искусство юга России связано с закавказской культурой Ганджа-Карабаха, где
найдены несколько прекрасных бронзовых пряжок, украшенных геометрическими
фигурами животных. (Эта культура началась между 1400 и 1250 и завершилась в
конце восьмого столетия). Она также связана с культурой Талиша, где расцветало
бронзовое искусство около 1200.6
Деревянная гробница Покровска, датируемая 1300-1200 д.н.э., указывает
распространение пред-киммерийской или киммерийской бронзовой цивилизации
от Волги до Урала и на Туркестан. В Сейме около Нижнего Новгорода
«сокровище» нам дает представление о внутренней культуре меди и бронзы,
включая первых втулочных военных топоров (1300-800). Аналогичная культура в
Казахстане, известная как культура Андроново, достигла Минусинска и около 1000
д.н.э. была продолжена культурой Карасука. Это был первый в Сибири бронзовый
период, со втулочными топорами, которые, возможно, положили начало в Аньяне в
Китае Шань плоским кинжальным и дротиковым лезвиям типа Сейма и их чисто
геометрическим украшениям. Кавказское искусство изобржения животных не
проникло так далеко, как последние. Дальше на север в Красноярске на Енисее на
довольно последней стадии был найден аёнеолитский тип искусства, который
производил некоторые замечательные резные фигуры лосей и коней.
С 1150 по 950 киммерийская цивилизация продолжала прогрессировать к
северу от Черного моря. Это время представляется периодом новгригорьевского
сокровища (бронзовые втулочные топоры) и николаевской бронозой литейной на
реке Буг (прибл. 1100). В степях Терека чисто бронзовый период Кобан показывает
интересные сходства с тем, что известно как лелварская цивилизация в Грузии,
которая была впереди степной цивилизации – поскольку здесь было найдено
железо – и которая ( приблизительно с 1000 до 900) производит занимательные
бронзовые поясы, украшенные фигурами человека и животных, геометрические по
стилю, в сценах охоты и сельского хозяйства. Более того, местная бронзовая

28
культура, которая промелькнула в Покровске (Энгельс), между Самарой и
Саратовым, продолжается в этом регионе, как это продемонстрировали гробницы в
Хвалынском, которых Таллгрен датирует между 1200 и 700 д.н.э. В дальнейшем
Таллгрен эту культуру приписывает скифам, северным иранским людям, которые
тогда появились в России впервые и наследовали киммерийцов в господстве в
степях к северу от Черного моря.
Последняя фаза киммерийской культуры имела место между 900 и 750. Это
время является периодом сокровища Михайловки в Галиции с ее знаменитой
золотой короной, которая показывает сходство и с культурой Кавказа, так и с
культурой Галлстата Австрии (?800-700). Это есть также период культуры
сокровища Подгорца Киева с ее кавказским влиянием, бронзовых втулочных
топоров Кобелево к северу от Одессы и, говоря в общем, периода пиков с двумя
пазами на лезвиях, так широко распространенных в то время в южной России
(прибл. 900-700). Киммерийская бронзовая культура перетекла также в Румынию,
приняв форму культур Бордей-Герастрау и Муреса в Молдавии и культуры
Вартопу в Валлахии. Киммерийская бронзовая культура зaтем продолжалась в
Венгрии. Здесь имеется повод наблюдать, как это делает Таллгрен, что
киммерийцы и тракийцы все еще пребывали в бронзовом периоде, в то время как
юго-западный Кавказ и Галлстат в Австрии уже вступили в железный период
(Галлстат I, прибл. 900-700). В другом месте, группа культуры Хвалынска между
Волгой и Уралом, приписываемая к головному отряду скифов, группа, которая
около 900 д.н.э. производила бронзовые находки Сосновой Мазы, была аналогично
отсталой. В это время в Минусинском в Сибири наступила вторая фаза бронзового
века, что, согласно Таллгрену, была между 1000 и 500 д.н.э, с втулочными
топорами, имеющими ушки; украшения были все еще, в основном,
геометрическими, хотя были изредка фигуры животных, которыми, несомненно,
были украшены концы рукояток.7
Следует вспомнить, что киммерийской бронзовый век русской степи во
время своей последней фазы находился в связи железными цивилизациями в
Галлстате в Австрии и на Кавказе. Железные ножи из Галлстата были найдены в

29
верхних слоях киммерийской культуры, в качестве находок раннего скифского
периода.8

Скифы
Между 750 и 700 д.н.э., согласно свидетельству греческих историков,
поддерживаемых ассирийской хронологией, киммерийцы были вытеснены из
степей южной России скифами, которые пришли из Туркестана и западной Сибири.
Люди, известные грекам под именем скифы (Skythai), были теми, которых
ассирийцы называли ашкуз и которым персияне и индийцы дали имя сака.9 Как
можно вывести из номенклатуры, скифы принадлежат к иранской расе.10 Они были
иранцами севера, которые оставались кочевниками в «в первоначальной иранской
стране» в степях нынешнего российского Туркестана и которые таким образом в
большой степени избежали влияния материальной цивилизации Ассура и
Вавилона: цивилизации, которая оказала такое сильное влияние на их оседлых
братьев Медеса и персиян, обитающих дальше к югу на плато Ирана. Скифы,
подобно своим родственникам-сарматам, должны были оставаться также
незнакомцами к историческому маздаизму и зорострийским реформам, которые
скоро впоследствии переобразовали медо-персидские веры.
Живые портреты этих скифов были оставлены на греко-скифских вазах Кул
Оба и Воронежа. Они были бородатыми и одеты подобно своим сака братьям на
рельефных настенных картинах Персеполиса, в остроконечные шапки, которые
защищали уши от знойных ветров равнин и свободной одежды – блузки и широкие
штаны – свойственные к сака и к их медийским и персидским двоюродным
братьям. Конь – замечательный конь степи, изображенный на серебрянной амфоре
чертомлыкского кургана – был их неразделимым компаньоном и их любимым
оружием был лук.11 Эти верховые лучники «не имели городов», за исключением,
«путешествующих городов»: так сказать, кибиточных поездов, которые
сопровождали их на сезонных миграциях, как это было еще обычаем и через
девятнадцать столетий, в тринадцатом веке – в дни Пиано Карпини и Уильяма
Рубрука – когда подобные колонны следовали за чингизидскими монголами через

30
те же самые русские степи. В эти кибитки они грузили своих женщин и свое
богатство: золотые украшения, пластинки для сбруи и оборудования и,
несомненно, также ковры – все изделия, для которых возникла потребность в
рождении скифского искусства и определение его форм и основной ориентации.
Так, как они там были, они оставались правителями русской степи с седьмого по
третий век д.н.э.
Современные лингвисты убеждены, что скифы должны относиться к
иранским людям – индо-европейской семье индо-иранской или арианской группы.
Как было отмечено, однако, их образ жизни был сходен с таковым у гуннских
племен тюрко-монгольского рода, который приблизительно в тоже самое время
стал активным на другом конце степи, на границах Китая. Действительно, кочевые
условия жизни в степи, независимо от того, на севере ли Черного и Каспийского
морей или в Монголии, были намного схожи, хотя в последнем регионе они были
заметно суровыми. Тогда неудивительно, что касаетсся физического типа и в,
особенности, языка, скифы в описании греческих историков и в изображениях на
греко-скифских вазах напоминают до сих пор культуру и основной образ жизни
гсиен-ну, ту-чю и монголов, в описании или в изображении китайских летписцев и
художников. Найдено, что определенное количество обычаев свойственно к обеим
группам, или потому, что их сходные образы жизни заставляло их приходить к
решениям (как, например, использование и скифами, и гуннами верховых лучников
штанов и ботинок вместо халата среднеземноморских народов или ранних
китайцев и также использование стремени12 ), или потому, что действительный
географический контакт между скифами и гуннским народом на одном и том же
культурном уровне дал рост одних и тех же обычаев. (В качестве примера
приводится похоронные жертвоприношения, которые продолжались до поздних
врремен как среди скифов, так и среди тюрко-монголов, в то время как в западной
Азии и Китае они исчезли уже давно, со времени похорон Ур и Аньян).13
Таким образом между 750 и 700 скифы (или скорее, народ скифо-сака,
поскольку большинство саков осталось в районе Тянь-шань, около Ферганы и
Кашгарии) переместились из региона Тургай и реки Урал в южную Россию,
вытесняя оттуда киммерян.14 Кажется, часть симмерян вынуждены были найти

31
убежище в Венгрии, которая, вероятно, уже была населена другим народом
тракийского рода; и эти беженцы, как полагают, должны были захоронить
«сокровища» Михаени около Сзилагуи и Фокуру – около Хевеса, а также
«сокровища» Михайловки в Галиции. Остальная часть киммерян бежал через
Тракию, говорит Страбо – или, согласно Геродота, через Колхиду – в Малую Азию,
где они двинули в Фригии (прибл. 720), затем в Капподакию и Силицию (прибл.
650) и, наконец, в Понтис (прибл. 630). Некоторые скифы пустились в их
преследование (720-700), однако Геродот говорит, что они выбрали неправильную
дорогу, пересекли Кавказ через Дербентские ворота и пришли в соприкосновение с
Ассирийской империей, на которую напал их король Ишкари, хотя и безуспешно
(прибл. 678). Бартатуа, другой мелкий скифский король, был более хитрым; он
сделал дружелюбные жесты ассирийцам, с которыми он имел общего врага:
киммерян, которые угрожали ассирийским границам в регионе Силиция и
Капподокия. Скифская армия, действуя в соответствии с ассирийской политикой,
вступила в Понтис, чтобы сокрушить последних киммерян (прибл. 638).
Приблизительно десять лет спустя сын Бартатуа, который Геродотус называет
Мадейс, прибыл по просьбе Ассирии, которая была побеждена Медесом, и вторгся
и покорил Медию (прибл. 628). Однако, скоро Медес восстал; их король Саяксарес
уничтожил скифских вождей и остатки скифов повернули обратно через Кавказ на
юг России. Это лишь несколько наиболее важные эпизоды скифских вторжений,
которые держали под страхом Западную Азию приблизительно семьдесят лет. В
течение этого времени великие индо-европейские варвары были ужасом Старого
мира. Их кавалерия проскакала в поисках добычи от Капподокии до Медиа, от
Кавказа до Сирии. Эта великая волна народов, эхо от которой можно обнаружить
даже среди пророков Израиля, представляет первое в историческое время
вторжение кочевников северных степей в старую цивилизацию юга: движение,
которое еще раз повторно последует через двадцать веков.
Когда персияне вытеснили ассирийцев, вавилонцев и медов, то в качестве
хозяев западной Азии, они были вынуждены работать по превращению оседлого
Ирана в страну, способную противостоять новым вторжениям со стороны
внешнего Ирана. Согласно Геродоту, Сирус свою последнюю кампанию вел против

32
массагутов, то есть, против скифов в регионе восточнее Хивы (прибл. 529). Дариус
организовал свою первую крупную экспедицию против скифов в Европе (прибл.
514-512). По пути из Тракии и сегоднешней Бессарабии он проник в степь, где,
следуя обычной кочевой тактике, скифы вместо принятия боя, отступали перед
ним, завлекая его даже дальше в дикие края. Он был достаточно мудр, чтобы
вовремя отступить. Геродот склонен оценивать эту «русскую кампанию» как
глупость деспота; тем не менее фактически, ахаменидский монарх намеревался
этим самым проводить довольно естественную политику: персианизацию внешнего
Ирана или создание пана-иранского союза. Предприяти потерпело неудачу, скифы
избежали персидского влияния и остались в мирном владении южной Россией в
последующие три столетия. Экспедиция Дариуса по-меньшей мере дала
возможность обеспечения защиты западной Азии против вторжений кочевников.15
Открытия скифского искусства дают возможность взглянуть вместе с
Таллгреном на развитие скифского владения в России.16 Сначала приблизительно с
700 до 550 д.н.э. центр скифской культуры оставался на юго-западе, в кубанском
регионе и на Таманском полуострове. Без сомнения, скифы к тому времени уже
доминировали на юге Украины, между нижним Днепром и южным Бугом, как это
доказывается находками в Мартонохе и Мелгунове, хотя, возможно, больше
нерегулярным образом. Приблизительно между 550 и 450, согласно Таллгрену,
когда скифская культура энергично распростанилась на регион, представляющий
сегодняшнюю Украину, достигнув своего пика с 350 до 250, как это можно видеть
из королевских курганов нижнего Днепра в Чертомлюке, Александрополе, Солохе,
Деневе и других. Наиболее северный район на западе, которого достигла скифская
культурная экспансия, пролегает вдоль северного края лесостепи, немного к югу от
Киева и в воронежском регионе. К северо-востоку экспансия продвинулась до
Волги к Саратову, где были сделаны важные открытия и где Таллгрен располагает
скифский или квази-скифский народ – иранский в обоих случаях – сарматов.
Возможно, что скифы в южной России никогда не были более чем
аристократией, находящейся над киммерянами – то есть, трако-фригийским
субстратом. Бенвенисте отмечает, что в информации Геродота (IV, 5-10)
предполагаемые скифы оказываются чисто иранской номенклатурой, в то время

33
как другая информация о тех же самых скифах, утверждающая об их греческом
начале, раскрывает номенклатуру как трако-фиргийской.17 Лингвистские остатки
согласуются с археологическими. «Культура Халлстатта киммерийского
бронзового периода», говорит Таллгрен, «жила на Украине как крестьянская даже
тогда, когда устанавливались скифская и эллиническая культуры».18
Наконец, к северу от скифской зоны с ее более или менее киммерийским
субстратом, жили нескифские варвары, которых Геродот называет андрофагами,
меланхленами и исседонами, которые могли иметь угро-финнское происхождение.
Таллгрен полагает, что андрофагов следует расположить к северу от Чернигова и
меланхленов – к северу от Воронежа. Известно, что эти два народа объединились
со скифами для отражения вторжения Дариуса. Что касается исседонов, то
Бенвенисте ищет их в Уральском регионе около Екатеринбурга. Также Таллгрен
приписывает к андрофагам и меланхленам, то есть, угро-финнским соседям
скифов, так называемую мордовскую культуру, следы которой были найдены в
раскопках на Десне и Оке и которая характеризуется скорее более низкой
орнаментацией, в которой полностью отсутствует анималистский (изображение
животных) стиль скифов.19

Скифское искусство
Последствия крупных скифских вторжений на Кавказ, в Малую Азию,
Армению, Медию и Ассирийскую империю в седьмом веке выходят за пределы
политической истории. Начальный контакт скифов с ассрийским миром,
союзниками и конфедератами которого они были – этот тесный контакт
продолжался почти век – является фактом первостепенной важности для любого
исследователя степного искусства. Во-первых, вполне возможно, что скифы
завершили свой переход из бронзовой эры в железную во время своих
перемещений по западной Азии в седьмом веке.
Начальная фаза скифского искусства не находилась под влиянием железной
техники Халстатта в кельт-дунайском регионе (Халстатт включает период между
1000 или 900 и 500 или 450, скифский период – между 700 и 200).20 Однако, это

34
был прежде всего Кавказ и страна медийцев – в этом случае Луристан – которых
смятение народов в седьмом веке привело в такие тесные отношения со скифами.
Франц Ханчар в согласии со своим коллегой из Вены Ф. В. Кёнигом
придерживается мнения, что, в действительности, седьмой век был наиболее
ответственным за крупный вклад бронзы Кобана на Кавказе и также в некоторой
степени бронз Луристана на юго-западной части старой Медии. По мнению
Ханчара, кобанская бронза и даже бронза Луристана частично были обязаны
киммерянам.21 Что очевидно, то это связь между этими и начальной фазой
скифского искусства в тоже самое время, когда эскадроны скифских и
киммерийских захватчиков вихрем носились в тех же регионах.
Имеется неопровержимое свидетельство прямого влияния ассириовавилонской Месопотамии на первые скифские работы искусства: топор Келермеса
на Кубани из железа и золота (датируемый приблизительно шестым веком). Этот
топор демонстрирует старое ассирио-вавилонскую и лустринскую тему двух
козерогов, стоящих около дерева жизни вместе с каким-то изящным оленем.
Животные изображены в реалистическом стиле и художественная форма явно
вдохновлена ассирийским анималистким искусством. Тем не менее, это есть
специфически скифское искусство в декоративном приложении, для чего оно было
и сделано.
С этой начальной точки мы наблюдаем рост всего скифского
анималистского искусства, которое может быть определено как поворот
ассирийского (или греческого) натурализма на декоративные цели. Это искусство
появляется в его определенной форме с золотой оленью могилы Костромская, чьи
рога стилизованы в виде спирали. Почти определенно в шестом веке оно также
появляется на Кубани.
В этом стиле эстеты степи поддерживали свои вековые местопребывания в
южной России с теми четко определенными тенденциями, которых мы увидим
дальше в восточном развитии вплоть до Монголии и Китая. С самого начала
замечается двойственный поток: натуралистское течение, несомненно
периодически обновленное из ассирио-ахаменидских источников, с одной стороны,
и из эллинских, с другой стороны, и декоративное течение, которое, как было

35
установлено, извивает, изгибает и уклоняет, течение чисто для целей украшения.22
Наконец, реализм анималистского стиля, который никогда не терял из поля зрения
наездников и охотников, стал лишь колышком и предтекстом для стилизованных
декораций.
Такая тенденция объясняется кочевым образом жизни независимо оттого,
касается ли это скифо-сарматов на западе или гуннов на востоке. Не обладая ни
постоянными поселениями или ни земельным имуществом, они оставлись в
стороне от статуи, рельефного изображения и живописи, которые сами требуют
реализма. Их роскошество было обращены к богатству одежды и личным
украшениям и украшениям утвари, сбруи и так далее. Предметами такого вида
являются стежки и пластинки для ремней, сбруйные пластинки, ременные пряжки
для мечей, кибиточные панели, все виды ручек и рукояток, то есть ничего из
ковров, украшенных как в Ноин-Ула, для стилизованного, даже геральдического
обращения.
Как было сказано, северные кочевые – как иранского рода, подобно скифам,
так и тюрко-монголы, подобно гуннам – проводили свою степную жизнь на спине
коня, увлеченные в погоню стад оленей или диких ослов и наблюдая за волками,
охотящими за антилопами на просторах безграничных равнин. Как их образ жизни,
так и специфический характер их богатства делало так, что из ассирио-вавилонское
влияния, которые они приобретали, они должны были удерживать лишь
геральдические темы и стилизованные представления дерущихся животных.
Наконец, как отметил Андерссон, оказалось, что эти анималистские изображения
имели особую волшебную цель, подобно фрескам и вытескам из костей
магдаленов.23
За исключением греко-скифских примеров работы ювелиров – только скиф
на предмете и исполненные греческими художниками, работающими как для
эллинских колоний в Крыму, так и непосредственно для королей степи – почти во
всем скифском искусстве фигуры животных очерчены в формальном,
геометрическом стиле с видом исключительно для эффекта украшения. Имеются
примеры в Костромской, датируемые, согласно Шефолду, пятым веком д.н.э.; в
Елизаветской – того же периода; в Кул Оба в Крыму между 450 и 350; в коллекции

36
Петра Великого – примеры, происходящие из западной Сибири в сарматский
период (первый век нашей эры); и в Верхнеудинском в Забайкалье, в гуннском
искусстве, датируемом приблизительно началом нашей эры. Во всех примерах
найдены оленьи рога, конские гривы и даже когти кошачьих, пролиферующие в
завитках и спиралях, которые иногда два раза превосходят высоту животного.
Верхняя губа коня закруглена как ракушка улитки. В скифо-сарматском искусстве
западной Сибири, также, как и в идентично вдохновленном искусстве,
выполненном гсиен-ну в Ордосе, стилизация животных форм является иногда
настолько законченной – они обвиваются и переплетаются друг с другом в такой
запутанности и ветвь в таком неожиданном изобилии – что, несмотря на
выдерживаемый реализм в обработке голов оленей и коней или голов медведей и
тигров, лишь с трудом можно отличить их от украшений. Рога и хвосты животных
ограничиваются листвой или цветками в виде птиц. Анималистский реализм
заканчивается погружением и потерей себя в украшении, которое рождается из
него.24
Степное искусство находится таким образом в прямом контрасте с
искусством соседних оседлых народов, скифы относительно ассирио-ахаменидов,
гунны относительно китайцев, и по-видимому, имеется область, где они имеют
наибольшую общность: сцены охоты и дерущиеся животные. Ничего не может
быть более различным в анималистском классицизме – всеобщая быстрота и
скудное изображение – ассирийцев или ахаменидов, с одной стороны, и Хань с
другой, по сравнению с искривлениями, свертками и неясностями степного
искусства. Ассирийцы и ахамениды, подобно ханьскому Китаю, показывают
крадучих зверей, преследующих или дерущихся между собой, в пределах простой,
воздушной оправы. Степные художники, скифы или гунны, показывают драки –
часто как запутанные заросли лианов – между животными, вовлеченными в
смертельной схватке. У них они являются драматическим изображением
сломанных конечностей коней или оленей, схваченных леопардами, медведями,
хищными птицами или гриффами, тел жертв, которые часто закручены полностью
в круг. Здесь ни скорости, ни полета; вместо этого, терпеливое и методичное
разрывание горл, в котором, как говорят, жертва кажется волочит убийцу к своей

37
смерти. Даже здесь есть внутрення динамика, которая, несмотря на
«замедленность», может достичь трагических высот. Различные элементы и
тенденции степного искусства неравномерно распространены по огромной
плошади, простирающейся от Одессы до Маньчжурии и Желтой реки. Скифское
искусство степи, распространяющееся по направлению к лесному региону верхней
Волги, оказало влияние на культуру Ананино около Казани (прибл. 600-200 д.н.э.),
которая несомненно была угро-финнской цивилизацией. Богатый похоронный
материал, открытый здесь, произвел в дополнение к обычным бронзовым топорам
с остриями и кинжалам, некоторые животные мотивы, в которых тела животных
были закручены; они имеют сходство со скифским искусством, хотя и исполнены в
несколько скудной и простой форме. Тем не менее, согласно наблюдениям
Таллгрена, скифский анималистский стиль был лишь частично адаптирован в
Ананино и украшения продолжали быть основанными на геометрических узорах.25
В Минусинском, в центральной Сибири, ситуация была не полностью
аналогичной. Во время наибольшего расцвета бронзового периода (с шестого до
третьего веков) этот важный металлобрабатывающий центр Алтая стала
производить втулочные топоры, украшенные чисто геометрическим дезайном
(например, «угловое» украшение в Красноярске). Еще, начиная с того же периода,
край производил анималистские бронзы трезвой, упрощенной стилизации, в
противоположность к замысловатому совершенству других провинций. Поэтому
именно здесь Боровка был склонен искать происхождение степного искусства и
топографически, и хронологически.
Важность вопроса очевидна. Был ли Минусинск географическим центром
этого искусства, расположенного на пол-пути между Черным морем и Заливом
Чихли так, что древние мастера Алтая выковали первые анималистские
украшения? И были ли эти украшения все еще элементарными и слабыми, чтобы
стать обогащенными засчет как ассирио-ахмаенидского вклада скифов на югозападе, так и засчет китайских заимствований гсиен-ну в юго-востоке? Или
бедность минусинских анималистских дизайнов объясняется, как уверен
Ростовцев, упадком скифского искусства во время его распространения в
сибирские леса, как это случилось в Ананино по отношению к искусству, которое

38
должно было распространяться в лесной регион Перми? Если это верно, то
Ананино и Минусинск представляют собой не более чем слабое эхо русской степи.
Следует отметить, что в самой южной России в начале, т.е., с седьмого и
шестого веков д.н.э., были найдены лишь простые, до некоторой степени, примеры
анималистской стилизации, как, например, в бронзах могилы Семь Братьев,
Келермеса, Улски и Костромской на Кубани, Чигирина около Киева, Керчи и Кул
Оба (они датируются пятым и четвертым веками) в Крыму. В пятом и четвертом
веках стилизация, очевидно, стала более сложной, как в Солохе около Мелитополя
у Азовского моря. Здесь рядом с тонким предметом работы греческого ювелира на
скифские тeмы находятся искаженные фигуры животных с характерными
ответвлениями и выделкой. Тоже самое верно в Елизаветской около Азова, где
цветковые и раветляющие мотивы, втесанные в бронзу, отделаны сами по себе.

Сарматы и западная Сибирь
В Прохоровке в Оренбургской области около Уральских гор, была найдена
местная культура, датируемая четвертым веком д.н.э., с важной коллекцией пиков.
Поскольку пики являются характеристическим оружием сарматов, то могилы
Прохоровки, согласно Ростовцеву, представляют первое появление этих людей в
европейской России.26 Однако, это могло быть во второй половине третьего века
д.н.э., когда народ, принадлежащий к к северной кочевой иранской группе, как и
скифы, и до того расположившаяся к северу от Аральского моря, пересек Волгу и
вторгся в русскую степь, вытесняя скифов обратно к Крыму.27 Полибиус (XXV, 1)
упоминает о них впервые как реальную силу в 179 д.н.э.
Два народа этнически были родственны и были кочевыми.28 Тем не менее,
новопришельцы заметно отличались от своих предшественников. Скифы, следует
отметить, были верховыми лучниками, носившими шапку саков и широкие штаны;
они были варварами с поверхностными знаниями греческой культуры и
разработали анималистское искусство, которое через его стилизацию еще
содержало память о более пластической, натуральной форме. Сарматы были, в
основном, уланами, с коническими шапками и одетые в кольчугу. Еще в основном

39
анималистского стиля их искусство демонстрирует более исключительный вкус,
чем искусство скифов по стилизации и геометрическому орнаменту и они
изощряются в инкрустациях цветных эмалей на металле. Короче говоря, их
искусство показывает сильно обозначенную «восточную» реакцию стилизованного
цветочного украшения, основанного на греко-римском пластицизме. Такое
является первым проявлением в Европе пред-средневекового искусства, которого
сарматы должны были вручить готам и готы всем германским племенам
переселения народов или великой миграции народов.
Переход от скифского к сарматскому искусству произошел в начале
третьего века д.нэ., как можно заключить из крупных открытий, сделанных в
Александрополе около Екатеринослава. Сарматское искусство установилось в
южной России в третьем и втором веках, как это показывает ювелирные украшения
Буеровой могилы, Ахтанизовки, Анапы, Ставрополя, Касинского и Курджипов на
Кубани. Оно также было открыто в сарматском слое в Елизаветской около Азова и
еще его можно видеть на праздничном ремне, украшенном серебром и эмалью в
Майкопе. Несущий гриффона, пожирающего коня, майкопский ремень, можно
сказать, является примером сарматского искусства, датируемого вторым веком н.э.
Тот же стиль продолжается в сарматских пластинках следующего периода и он был
найден в Таганроге и Федулове около устья Дона, в Сиверской около устья Кубани
(второй-первый век д.н.э.) и, как предметы первого века нашей эры, в
Новочебоксарске около Азова, в Усть-Лабинской, в колхозе Зубово и в Армавире
на Кубани.29
С коллекцией этих предметов и, в частности, с пластинкой майкопского
ремня, связаны золотые и серебрянные пластинки западной Сибири, являющихся
сегодня частью сокровища Петра Великого, которые украшены борьбой между
грифонами и конями, тиграми и конями, грифонами и яками, орлами и тиграми и
так далее, обработанных в весьма стилизованным образом с применением вида
дерева. Все эти сибирские пластинки, приписанные Боровкой к третьему-второму
векам, датируются Мерхартом первым веком д.н.э. и Ростовцевым – более
вероятно – первым веком н.э.30

40
Тенденция приписывать золотые и серебрянные пластинки западной
Сибири к людям, родственным сарматaм, в соответствии с советскими находками
человеческих черепов того же периода, сделанных в Оглакте около Минусинска, то
есть, намного дальше к востоку в центральной Сибири – не представляется быть
тюрко-монгольского происхождения. С другой стороны, они могли принадлежать к
индо-европейским людям, живших в контакте со скифами, сарматами и саками.31

Пред-тюркская культура Алтая
Металлобрабатывающий центр Минусинска на верхнем Енисее
приблизително в начале пятого века стала сценой новой активности.32 Тогда,
согласно Таллгрену, появились могильные ямы с четыреугольной каменной
кладкой, что совпадает с периодом, известным как «бронза III», «полная бронза»
Мерхарта (прибл. 500-300 или 200 д.н.э.). Этот период характеризуется изобилием
животных мотивов, особенно, с лежащей или стоящей оленью, с оленью,
смотрящему назад и со свернутым в клубок животным, которое, согласно
Таллгрену, происходит из южной России.
Между 500 и 300 появилась первое производство сибирских бронзовых
кинжалов и ножей и также «кубокобразные котлы», которые распространились из
Минусинска и на Ордос периода гсиен-ну, и на Венгрию великих вторжений.33
Ножи Минусинска и Тагарской, тонкие и слегка закругленные, с рукояткой,
ограничивающейся изящной оленьей головкой, были равномерно распределены
через Монголию дальше на Ордос времен гсиен-ну.
Около 330-200 д.н.э. в Минусинском торжествовал железный период,
производивший топоры с остриями, частично из бронзы и частично из железа и
группу крупных коллективных захоронений. Кроме этого, Минусинск снабжал
украшенными бронзовыми пластинками, которые несомненно датируются,
согласно Мерхарту, вторым и первыми веками. Показывая быков голова в голову в
драке, или дерущихся коней, пластинки демонстрируют живых существ с ушами,
копытами, хвостами, мускулами и волосами, выделанных в стиле «пустого
трилистья». Эта техника определенно относится к сарматскому искусству южной

41
России и западной Сибири, которая, как многие археологи думают, была передана
Минусинским гуннскому искусству Ордоса.
Минусинск располагается на северном склоне Саянских гор. Далее на югозапад в Пазирюке на северной стороне большого Алтая, около верхних вод Оби и
Хатуни экспедиция Грязнова в 1929 открыла захоронения, датируемые 100 д.н.э
или немного ранее, содержащие туловища коней «замаскированных как северные
олени». (Между прочим это обстоятельство доказывает, что люди этого региона
заменили северных оленей конями).34 Эти конские маски и их сбруи из кожи,
дерева и золота украшены стилизованными изображениями животных: козероги и
оленьи-самцы, леопарды, прыгающие на олени и козероги, хищная птица,
нападающая на олень и петухи, стоящие лицом к лицу. Все эти темы довольно
близки к скифскому и даже греко-скифскому анималистскому реализму, не
учитывая их поздних орнаментальных усложнений. Стилизация, правильная и
сдержанная, производит прекрасный декоративный эффект.
В Пазирюке также были найдены бородатые маски греко-римского
происхождения, которые несомненно были вдохновлены эллинистским
королевством киммерийского Боспора. Подобные греко-римские маски,
датируемые приблизительно тем же периодом – вторым и первым веками д.н.э. –
найдены в минусинской группе: в Трифонове, Батени, Беи, Кали, Знаменке и т.п.35
Алтайская группа содержит, кроме Пазирюка, курганов Шибе, Каракол и Ойротин,
датируемые, в основном, первым веком д.н.э. и имеющих сходство с сарматскими
памятниками искусства. Предметы группы Шибе демонстрируют тоже самое
анималистское искусство со сдержанной стилизацией, все еще не так далеко
удаленной от реализма. Китайский лакированное изделие в Шибе, датируемое 8648 д.н.э., оказывает помощь в исправлении хронологии этого центра.36
В первом веке н.э. алтайская культура представляется курганом Катанды,
где находятся резные работы из дерева в виде схватки между медведями и
оленями, олени атакующие рогами головы птиц; также бронзовые пластинки и
куски ткани, украшенных стилизованными рисунками животных, в которых
схватки гриффонов и оленей напоминают гуннские мотивы того же периода (2 век
н.э.) в Ноин Ула в Монголии. Также, как Ноин Ула выдает греческую ткань,

42
определенно происходящую из киммерийского Боспора, так и курган Теса около
Минусинска снабжает нас свидетельством, греко-римского влияния вплоть до
времен великих вторжений из тех же мест, в особенности, по части сережек
понтийского стиля.
В период двух столетий нашей эры рисунки животных в переходной
культуре продолжали процветать в минусинском регионе. Теплухов называет это
таштыкской культурой. К ней, в частности, принадлежат находки в деревне
Оглакты приблизительно тридцати семи милях с северу от Минусинска и ниже
места слияния реки Туба с Енисеем. Эти находки датируются по куску китайского
шелка периода второй династии Хань и включают несколько красивых
надкаменных изображений животных.
Скоро после этого указанные центры культуры со скифо-сарматскими
аналогами, найденными на Алтае и в Минусинском, по-видимому, вымерли или,
точнее, претерпели изменения. В начале седьмого века н.э. минусинский регион все
еще производил бронзовые украшения, дата которых была установлена по
китайским монетам династии ранней Тань. Однако, в то время, страна очвидно,
была завоевана тюркскими племенами, предшественниками киргизов, упомянутых
китайскими историками в пятом веке.37 Согласно Теплухову, индо-европейская
аристократия с ее сарматскими связями была унаследована киргизами после
третьего века н.э.38 Однако, перед исчезновением культурные центры Минусинска,
Пазирюка и Катанды сыграли значительную роль в передаче стилизованного
анималистского искусства – искусства степи – гуннским народам Монголии и
Ордоса.

Истоки гсиен-ну
В то время как кочевые иранского рода – скифы и сарматы – занимали
западную часть степной зоны, в южной России и вне сомнения, также и в Тургае и
западной Сибири, восточная часть была под властью тюрко-монгольских людей.
Из них доминирующим народом в древности был известный китайцам под
названием гсиен-ну, сходным с названием гунны (Hunni) и Huna, под которыми

43
римляне и индейцы обозначали этих же варваров.39 По-видимому, эти гсиен-ну
(название не появляется ясным образом в китайских записях до династии Чин в
третьем веке д.н.э.) назывались Hsien-yün китайцами восьмого и девятого веков.
Еще ранее они могли быть известными как Hsiun-yü или, более неопределенно, Hu.
Ху, известные китайцам на заре истории, были теми, которые жили на границах
Китая тех дней в Ордосе, в северном Шаньси и северном Хопей. Масперо полагает,
что «Жун Севера», Пей-жун, обитавшие к северо-западу от сегодняшнего Пекина,
был народ племени Ху. Другие кланы были покорены китайцами королевства Чао в
четвертом веке д.н.э. Король Ву-лин из Чао (прибл. 325-298) даже захватил у них
северный край сегодняшнего Ордоса (прибл. 300 д.н.э.). Чтобы обеспечить
действенную защиту от нападения этих кочевых китайские королевства Чин
(Шеньси) и Чао (Шаньси) превратили свои громоздкие вооруженные силы на
колесах в кавалерию. Это было военное переобразование, которое сопровождалось
с полным изменением китайской одежды, халат архаических времен был заменен
кавалерийскими штанами, скопированными у кочевых, от которых китайские
воины переняли также сливообразную шапку, «три хвоста» и ременвые пряжки,
которые должны были играть большую роль в искусстве, известном как
«Воюющие Государства».40 Оно также служило цели защиты против гсиен-ну так,
чтoбы китайцы Чао и соседние государства начали строить вдоль своих северных
границ элементарные фортификации, позднее унифицированные и завершенные
Чин Ши Хуан-ти, стали Великой Стеной.
Согласно китайскому историку Ссу-ма Чин, во второй половине третьего
века д.н.э. гсиен-ну стали объединенным, сильным народом. Им руководил вождь
по названию шань-ю, чей полный титул произносился на китайском к Чен-ли Ку-ту
Шан-ю

(Ch’eng-li

Ku-t’u

Shan-yü),

который

китайцы

переводили

как

«Величественный Сын Неба». В этих словах можно обнаружить тюркомонгольские корни: чен-ли, в частности, является транскрипцией тюркского и
монгольского слова Tängri, Неба.41 Под shan-yü служили «два великих сановника,
короли t’u-ch’i»: иначе говоря, мудрые короли правой и левой сторон. Китайская
транскрипция t’u-ch’i относилась к тюркскому слову doghri, прямой, верный. Если
можно говорить о зафиксированном доме в основном кочевого народа, то

44
резиденция shan-yü находилась на верхнем Орхоне, в гористом районе, где затем
был построен Каракорум, столица монголов-чингизитов. Почтенный король левой
стороны – в принципе, предполагаемый наследник – жил к востоку, по-видимому, в
на верхнем Керулене. Почтенный король правой стороны жил к западу, возможно,
как думает Альберт Геррман, около сегодняшнего Улусатая на хангайских горах.42
Следующими ниже по гуннской иерархии были ku-li «короли» правой стороны и
левой стороны, командиры армии правой и левой сторон, крупные правители, tanghu, ku-tu – все из левой и правой сторон; затем шли вожди тысяч, сотен и десятков
людей.43 Этот народ кочевников, люди на марше, были организованы подобно
армии. Основным ориентиром был юг, обычай для тюрко-монгольских народов;
такое же явление наблюдалось среди потомков гсиун-ну, у тюрков шестого века
н.э. и также монголов Чингиз-хана.
Гсиун-ну описывается китайцами чертами, которых мы находим у их
тюркских и

монгольских наследников. «Они коротки», заключает Wieger,

«коренасты и с большими круглыми головами, широколицы с выдающимся
скулами, с широкими ноздрями, довольно пушистыми усами и лишь с пучком
жестких волос вместо бороды на подбородке; их длинные уши проколоты и
украшены кольцами. Головы обычно побриты, за исключением пучка волос на
макушке.44 Брови густы, глаза миндалеобразны со сверкающими зрачками. Они
одевают широкий халат до голени, который застегивают спереди поясом, с
висящими вниз концами. Из-за холода рукава круто затянуты на запастьях.
Накидка из коротковолосистого меха покрывает их плечи и их головы защищены
меховой шапкой. Их обувь сделана из кожи и широкие штаны затянуты на
лодыжке. Футляр для лука висит на ремне спереди левого бедра. Колчан, также
закрепленный на ремне, висит сзади на пояснице с зазубринами стрел направо.»
Некоторые детали их одежды, в частности, штаны, затянутые на голени,
являются обычными для гуннов и скифов. Тоже самое является справедливым по
отношению ко многим обычаям, например, к похоронным жертвоприношениям.
Как гсиун-ну, так и скифы, резали горла женам и слугам вождей на могиле,
количество которых доходило до сотен или тысяч в случае гсиун-ну. Геродот (IV,
65) пишет, что скифы распиливали черепа врагов на уровне бровей, затем

45
покрывали их кожаной оболочкой, которую во внутренней части черепа золотили и
затем использовали в качестве кубка для пира. Ch’ien Han Shu свидетельствует о
том же самом обычае среди гсиун-ну, как это можно было видеть на примере shanyü Лао-шань, который пил из черепа короля ю-чи.45 Действительно, как гсиун-ну,
так и скифы были охотниками за головами. Геродот (IV, 64) видел скифов, для
которых было делом чести демонстрировать среди трофеев после сражения головы,
которых они отрезали у своих жертв и скальпы которых они вешали на узде своих
коней.
Среди потомков гсиун-ну и ту-чю шестого века н.э. число камней;
отличающих выдающихся вождей на могилах соразмерны с числом людей,
которых он убил за свою жизнь.46 Такая же кровожадность господствовала среди
индо-европейских и тюрко-монгольских кочевых. Скиф орошал кровью своего
врага священный ятаган, воткнутый на кургане и пил из кубка, заполненного
кровью своего первого убитого врага.47 Для освящения договора гсиун-ну пил
кровь из человеческого черепа.48 При оплакивании усопшего как скифы, так и
гсиун-ну изрезали свои лица ножами «так, что кровь текла вместе со слезами.»
Подобно скифам, гсиун-ну были, в основном, кочевыми и ритм их
существования регулировался их стадами овец, табунами коней, скотины и
верблюдов. Они передвигались вместе со своими животными в поисках воды и
пастбищ. Они ели лишь мясо (обычай, который производило сильное впечатление
на китайцев, более склонных вегетарианству), одевались в кожи, спали на мехах49 и
жили в войлочных палатках. Их религией был неопределенное шаманство,
основанное на культе тенгри или неба и преклонение к определенным священным
горам. Их shan-yü или верховный монарх вызывал всех их вместе осенью («когда
кони становились жирными») для подсчета людей и животных. Все китайские
историки представляют этих варваров в качестве завзятых грабителей, которые
неожиданно появлялись на окраинах обрабатываемых земель; нападали на людей,
животных и имущество; и убегали опять с награбленным прежде чем можно было
предпринять какую-либо контратаку.50 Будучи преследуемыми, их тактика
сводилась к заманиванию китайских колонн в просторы пустыни Гоби или степей,
одновременно карая их дождем стрел, не позволяя самим быть захваченными и

46
никогда не продвигаясь по направлению к врагу для его убийства до тех пор, пока
он не будет опустошен и деморализован голодом и жаждой. Эти методы,
оказавшиеся эффективными из-за подвижности их кавалерии и их искусства
обращения луком и стрелами, менялись немного среди всех жителей степей от
первых гсиун-ну до времен Чингиз-хана. Они были общими для всех этих племен
верховых лучников, независимо оттого, были ли они гуннами на востоке или
скифами на западе. Как ссылается Геродот, та же самая тактика использовалась
скифами пртотив Дария. Дарий своевременно оценил опасность и отступил прежде
чем это «отступление из России» могло закончиться катастрофой. В тоже время
скольким

китайским

генералам отказала эта предосторожность и они были

истреблены в пустыни Гоби, куда они преднамеренно заманивались для сражения
с гуннами?
Относительно лингвистского положения гсиун-ну среди тюрко-монгольской
группы народов, некоторые историки, подобно Куракичи Ширатори, склонны
классифицировать их вместе с монголами.51 Напротив, Пеллиот, исходя из
нескольких

возможностей взаимоисключения, предоставленных китайскими

записями, уверен, что все эти люди были тюрками, в особенности, их политическое
руководство.

Гуннское искусство
Гсиун-ну владел весьма характерным искусством, представленным главным
образом ремневыми бляжками или пластинками других видов, оправами,
крючками или штифтами для сбруи или снаряжения, сделанных из бронзы и
украшенных

мотивами

из

животного

мира

или

торцами

заклепок,

заканчивающихся фигурами самок оленей. Это искусство, часто известное как
искусство Ордоса от названия монгольского племени Ордос, которое с шестого
века н.э. занимала петлю Желтой реки к северу от Шеньси, в регионе, где находки
встречаются в изобилии. Данное искусство является ветвью стилизованной
анималистской живописи степей, а в южной России - с оттенком ассирийскоиранского и греческого влияния. В Минусинском, где независимо оттого, оригинал
ли это или убожество, оно значительно упрощено. В Ордосе оно входит в контакт с

47
китайской эстетикой, степное и китайское искусство взаимодействуют и оказывают
взаимное влияние друг на друга. Ордоское искусство частично напоминает
минусинское, хотя оно богаче и более образно в его пластинках, украшенных
дерущимися конями, конями или оленями в драке с тиграми, медведями и
фантастическими животными и также конечниками копьев, украшенными
оленями-самцами или оленихами на круглых ступицах.
Согласно археологических находкам, искусство гсиун-ну в Монголии и
Ордосе является таким же древним, как и искусство скифов. В 1935 году шведский
археолог Т.Й. Арне отнес ордосскую бронзу из Лунапин и Сюанхуа к началу
третьего и даже ко второй половине четвертого века д.н.э.52 В 1935 году японский
археолог Суйю Умехара уверенный в том, что ордосское искусство оказало
глубокое влияние на китайский стиль, известный как искусство Воюющих
Государств, которое процветало по-меньшей мере с пятого века д.н.э., отнес
первые образцы ордосской бронзы к тому же периоду.53 Недавно шведский синолог
Карлгрен отнес стиль Воюющих Государств даже к намного раннему периоду, к
650 д.н.э., тем самым доказывая, что степное искусство в виде ордосского
искусства существовало и тогда, поскольку оно произвело модификацию
китайского стиля украшения, известного как Средний Чоу.54 Все согласны в том,
что влияние ордосского искусства является одним из факторов, который вместе с
законами внутренней эволюции и по-видимому работающего в том же
направлении, вызвал переход архаической китайской бронзы из стиля Среднего
Чоу к стилю Воюющих Государств.55
Основные места находок гсиун-ну простираются от озера Байкал до границ
провинций Хопей, Шаньси и Шеньси, согласно нижеследующему. (1) На севере,
гробницы Читы в Забайкалье, отнесенные Мерхартом к второму и третьему векам
д.н.э. и гробницы Дерестуйска около Троицкосавска севернее Кяхты в Верхней
Монголии, где были найдены сибирьские пластинки и китайские монеты периода
Хан, выпущенные после 118 д.н.э.56 (2) Во Внешней Монголии, Ноин Ула около
Урги, где экспедиция Козлова нашла могилу принца гсиун-ну. Эта могила
содержала

бронзу

степного

искусства,

превосходную

шерстяную

ткань,

украшенную в той же традиции (грифон, сражающийся с лосью, животное из

48
кошкообразных, нападающий на яка), каждый предмет был обработан в тончайшей
сармато-алтайской традиции, и также греческая текстиль, на которой изображен
мужчина с усами, длиной в три четверти, несомненно, работа художника из
киммерийского Боспора. Фиксирующим все это было китайское лакированное
изделие 2 н.э.57 Возможно, к той же группе относятся фрески, найденные недалеко
отсюда в Дурбелжи и Илхе-Алюк в Орхоне; они не могут быть датированы, хотя
некоторые изящные фигуры оленей, кажется, вновь подтверждают сарматоалтайское влияние.58 (3) В Ордосе, в частях нынешених провинций Сюань, Чахар и
Джехол, где были обнаружены многочисленные ордосской бронзы, в частности, в
Луанпине около Джехола; Хаттин-сум и Халлон-оссо, к западу от Долоннора и к
северу от Калгана; Сюанхуа, к северу от Калгана на пекинской дороге; Куэйуачен
около Сюань; и Яюлин, на границе Ордоса и северного Шеньси. Отметим, что
некоторые находки в Сюанхуа датируются присутствием китайской «монетыножа», имеющей характер t’u и принадлежат к типу, который был в ходу во время
Воюющих Государств с 480 по 250 д.н.э.59
Хотя в общем довольно большая часть ордосской бронзы, то есть, гуннской
бронзы в Внутренней Монголии, является того же возраста, как и китайский
период Воюющих Государств (пятый-третий века д.н.э.), это же искусство
продолжало процветать и там, и во Внешней Монголии в течение периода
династии Хан (от начала второго века д.н.э. до начала третьего века н.э.), как это
доказывается частью, датированных находок в Ноин Ула, существованием в
Ордосе большого количества бронзовых пластинок, имеющих украшения в виде
живых созданий со многими головами, которые могут быть с некоторой точностью
отнесены к этому периоду и, наконец, присутствием среди коллекций (музей
Сернуши, коллекция Коиффарда и коллекция Лу) китайских бронзовых крючков с
гуннскими

мотивами,

скопированные,

очевидно,

с

ордосских

оригиналов

60

художниками периода династии Хан. В последущем периоде, известном в Китае
как период Шести Династий (четвертый и пятый века н.э.) влияние ордосского
искусства очевидно не меньше в некоторых образцах китайских бронзовых
крючков, украшенных на многие анималистские темы со всеми искривлениями и
сплетениями. В тот же период то же степное искусство различимо на пряжках,

49
пластинках и оправах Запада Великих Вторжений. Более того, Арне отметил, что
бронза западной Сибири сохранила до девятого века характер старого
анималистского стиля степи.61 То же искусство, возможно, продолжалось до
Онгута периода чингизидов, в маленьких образцах несторианской бронзы –
крестах, голубях и параклетах, которые были найдены во множестве в раскопках в
Ордосе и прилегающих местностях.62 Пластинки, чисто ордосского типа, более
того, были изготовлены в середине периода династии Хси-Хсиа (одиннадцатыйдвенадцатый века), без характерных черт династии Хси-Хсиа, что привлекло
внимание Салмони, или они были копиями Хси-Хсиа не для всеобщего
пользования.63

Первый удар гсиен-ну и миграция ю-чи
Гсиун-ну впервые в истории проявил себя как сила, которой надо бояться, в
конце третьего века д.н.э. почти в то же время, когда Китай достиг единения под
династией Чин (221-206).64 В предвидении опасности, император Чин Ши Хуан-ти
(221-210), основатель династии, и его генерал Мен Тиен завершили строительство
Великой Стены. Последняя служила в качестве защиты китайской территории от
гсиун-ну с 215 и около 214 Мен Тиен прогнал врагов из региона, который теперь
является Ордосом или местностью, находящейся в великой петле Желтой Реки.
Между тем, однако, гсиун-ну под shan-yü Тю-мэн (умер около 210-209) начал свою
эскпансию, нападая на Ю-чи, народ, который до этого времени располагался в
восточном Кансу. На востоке, Мао-тун, сын и наследник Тю-мэн (прибл. 209-174)
нанес поражение Тун-ну, другому варвару на маньчжурской границе. Воспользуясь
гражданскими войнами, которые значительно ослабили Китай в период между
падением династии Чин (206) и вовышением династии Хан (202), он вторгся в
китайскую

провинциию

Шаньсив 201 и осадил столицу Тайюан. Основатель

династии Хан император Као-ти поспешил на авансцену, отбросил назад гсиун-ну,
но был окружен им на плато Пайтен около Пинчен, ныне район Татун на границе
Шаньси. Он смог выбраться из ловушки лишь путем переговоров, в которых он
переиграл варваров. Китайская принцесса или леди в ожидании была выдана замуж

50
за shan-yü: бедная «куропатка» была отдана «дикой птице Монголии», как позднее
пели китайские поэты.
Около 177 или 176 Мао-тун причинил несчастье впервые Ю-чи западного
Кансу, по поводу которого он хвастался, что его покорил. Его сын и наследник
Лао-шан (около 174-161) должен был покончить с опасностью со стороны Ю-чи,
сделав из черепа его королей винный кубок, прогнал его из Кансу и вынудил его
эмигрировать на запад, таким образом дав исторический записанный толчок
движению народов, происходящих из высоких равнин Азии.65
Название Ю-чи происходит во всяком случае лишь из его китайской
транскрипции.66 Многие востоковеды, однако, были склонны идентифицировать
его как тохарай (народ, хорошо известный греческим историкам из их
перемещения во втором веке д.н.э. из Туркестана в Бактрию) и как индо-скифы.
Согласно этой системе, тохарай и индо-скифы были названиями, которые
относились к единственному народу в двух периодах их существования, как народ,
имееющее сходство со скифами или индо-европейским родом. Эта идентификация
основана, в основном, на том факте, что в китайском регионе, ныне в западном
Кансу, которое, согласно китайским историкам было в начале второго века д.н.э.
страной ю-чи, географ Птолемей в конце второго века д.н.э зафиксировал народ
тагоури (Thagouri), гору Thagouron и город Thagoura.67 Еще где-то Страбо
упоминает тохарай среди народов, которые завоевали Бактрию у греков точно в то
время, когда китайские историки указывают на прибытие в конце их миграции к
границам Та-хсиа, то есть, Бактрии.68 Такая настойчивая параллель, кажется,
должна образовать сильный аргумент в поддержку тех, кто все еще видит в ю-чи из
китайских записей тохарай греческих историков, тухара из санскриптских
источников и будущих индо-скифов римского периода.69 Более того, даже в пятом
и восьмом веках н.э. на индо-европейские языках разговоривали в оазисах севернее
Тарима, в регионе, который все еще должен был быть частью, если еще не раньше,
владения ю-чи (поскольку они были отнесены к обитателям Кансу) и по меньшей
мере в тогдашних владениях более или менее родственных им племен в Турфане,
Кара Шехере и Куче. Эти индо-европейские языки были известны лингвистам до
недавнего времени как тохарайские языки, хотя сегодня они должны быть

51
отнесены к кучианскому, карашахарскому и т.п.

Представляется, что на заре

истории индо-европейские племена прошли долгий путь в направлении к Дальнему
Востоку. Данная гипотеза более приемлима, поскольку западная Сибирь и,
возможно, минусинский регион, кажется, были заселены перед новой эрой
народами скифо-сарматского рода и поскольку обе стороны Тянь-шань около
Ферганы и Кашгара в ахаменидский период были заселены сака, народом
восточно-иранского языка. Таким образом большая часть нынешнего Туркестана
была заселена индо-европейцами, из которых были иранского рода около Кашгара,
а в Куче – кучианами из тохрайцев. Ю-чи соответствует к этой последней ветви.
Самая ранняя информация, предоставленная китайской историографией,
однако, касается первых исходов, которые потерпели «индо-европейцы» на этих
аванпостах. Как было сказано, гсиун-ну под руководством его shan-yü Мао-туна
(прибл. 209-174) нанес серьезное поражение ю-чи. Следующий shan-yü Лао-шан
(прибл. 174-161) убил короля ю-чи и сделал из его черепа винный кубок.70 Он
вынудил этот народ покинуть Кансу и бежать на запад через север Гоби.71 Из них
малая часть, известная китайцам, как малое ю-чи (хсиа ю-чи), осела южнее Наншан
среди киян или тибетян, язык которого они переняли, как об этом свидетельствoвал
Ch’ien Han Shu двумя с половиной веками позднее.72 Другие кланы ю-чи, покитайски Великий Ю-Чи (Ta Yüeh-chih), попытались осесть на долине реки Или и в
бассейне

Иссык-куля,

(произносимый

однако

оо-соон).

73

были

Китайские

сразу

отброшены

историки

народом

описывают

ву-сун

ву-сун

как

голубоглазых, краснобородых людей. Чарпентиер, относящий название оо-соон к
народу асионои или асиои – другое название сарматского народа, известного как
аланы – видит в ву-суне предков родственников аланов.74 Если эти гипотезы верны,
то эти люди ву-сун должны были теми, кто вместе с другими бежал по
направлению к южной России под давлением, аналогичным к тому, что испытали
ю-чи. Тем не менее здесь имеется вопрос по поводу более раннего периода, когда
скифы были постепенно перемещены сарматскими народами.
Однако, также могло случиться, что когда ю-чи были вытеснены из Кансу
народом гсиун-нуи и в их волне отката на запад они были брошены на народ ву-сун
около Или. Люди ву-сун временно были покорены пришельцами, однако скоро они

52
восстали с помощью гсиун-ну. Тогда ю-чи возобновили свой марш на запад и
достигли верхней Сыр-Дарьи (Джаксарт, согласно греческим историкам) в
провинции Фергана (Та-юан, по-китайски), что Ch’ien Han Shu отмечает их
прибытие около 160 д.н.э. Здесь они оказались на границе греческого королевства
Бактрия, где греко-бактрийский король Еукратидес должен был закончить свое
правление.

Отзвуки первых побед гуннов
Падение греческого господства в Афганистане
Регионы Ташкента, Ферганы и Кашгара были заселены народом, известным
китайцам под названием Sse (древнее произношение Ssek), персиянам и индейцам
– как сака или шака и грекам – как сакай или

по-нашему, сакас. В

действительности, они были «скифами Азии». Они образовали ветвь великой
скифо-сарматской семьи; то есть, они были кочевыми иранцами из северозападных степей. Их языком, согласно работам Людерса, представляется разумным
считать язык сака, о котором Аурелом Стейном в Хотане были найдены
многочисленные рукописи, датируемые ранними средними веками и который
является «восточно-иранским» диалектом. Отражение ю-чи на народах сака имел
основной отзвук среди них и привело к их вторжению во владения, основанные в
Бактрии греческими королями, наследниками Александра Великого. Согласно
теории, в основном принятой ко времени W.W. Tarn, народ сака под давлением ючи, захватил Согдиану и затем Бактрию, заняв место греков. Между 140 и 180
Бактрия был фактически захвачена у греческого короля Гелиоклеса кочевыми
племенами, из которых наиболее известными были, согласно Страбо, асиои (Asioi),
пасианои (Pasianoi), тохарои (Tokharoi), сакарулай (Sakarulai),

все из земель

севернее Джаксарта (Сырь-Дарья). Во любом случае, очень трудно точно
идентифицировать эти племена. Как было отмечено, Jarl Charpentier принимал
асиои, которого Помпей Трогус называл асионаи, народ ву-сун из Или,
упомянутый китайскими историками.75 Sakaraulai или Saraucae (Saka Rawaka),
кажется, следует предполагать как древнее племя сака. Что касается тохарои, то

53
согласно гипотезе, поддержанной H.W. Bailey, то они были настоящим ядром
народа ю-чи.76 В 128 д.н.э., когда китайский посол Чан Чиен пришел с визитом к ючи, китайский историк Ссу-ма Чиен упоминает их в связи с завоеванием и
оккупацией ими Согдианы («страна к северу от реки Вей», то есть, к северу от
Оксуса), где, Ch’ien Han Shu рассказывает, они имели свою столицу городок
Киенши. Тору Ханеда идентифицирует это название фонетически как Канда,
аббревиатура Марканда или Самарканда.77 Две китайских записей добавляют, что
ю-чи покорил «Та-сиа», то есть, Бактрию, хотя они, кажется, не оккупировали ее
по-меньшей мере в то время.78 Тарн удивляется (ошибочно), были ли правители
завоеванной народом ю-чи Бактрии все еще греками – в данном случае народ сака
не мог вытеснить их из страны – чем люди сака сами. Многие востоковеды
уверены в том, что в любом случае очень скоро после этого, скажем, около 126 ючи, будучи не удовлетворены со своим протекторатом над Бактрией, пересекли
Оксус и фактически оккупировали эту провинцию. Они обосновали эту точку
зрения отрывком у Hou Han Shu, которая ясно утверждает, что ю-чи эмигрировали
в Тахсию и разделили страну среди пятерых вождей или She-hu (yabghu). Верно то,
что Ch’ien Han Shu, история, написанная близко к тому времени об этих событиях,
представляется мало конкретной по данному поводу. Она едва говорит, что «Тахсиа [то есть, народ Бактрии] не имел крупных вождей, лишь малых вождей
городков и деревушек; они были слабым народом, который боялся войны [не со
стороны крутых греческих авантюристов, а со стороны варваров], так что при виде
ю-чи они все выразили покорность».79 Это есть неясный и двусмысленный текст,
который не позволяет делать никакого вывода. Однако, имеется другой,
недвусмысленный текст – Ho Han Shu -

который утверждает, что в 84 н.э.

китайский генерал Пан Чао просил короля ю-чи заявить протест королю Согдианы
(Кан-киу).80 Это означает, что Согдиана и страна ю-чи были определенно
различными в то время; следовательно, народ ю-чи следует искать где-то в другом
месте, возможно, дальше к югу по направлению к Бактрии. После временного
пребывания на севере от Оксуса они пересекли реку и заменили собой сака в
Бактрии. Согласно Тарну, чье мнение мы не можем поддерживать, они захватили
Бактрию почти непосредственно у греков.81 В любом случае их миграция была

54
сигналом для основного смятения народов и волнения кочевых по всему
восточному Ирану. Отброшенный

народом ю-чи на юг сака оккупировал

Дрангиану (Сейстан) и Арахосию (Кандахар). Оккупация была постоянной,
поскольку с этотого времени эти страны стали по иранской номенклатуре «страной
сака», Сакастаном, откуда происходит нынешний персидский Сейстан.
Отсюда все эти кочевники бросились на парфянскую империю и почти ее
разрушили. Парфянский король Фраатес II, находился в Медии под угрозой со
стороны Антиохоса VII, короля Сирии и его попытка отвоевать вновь Селеусид
(129 д.н.э.) была достаточно поспешной, чтобы призвать на помощь некоторых
варваров. Они пришли, но скоро повернулись против самого Фраатеса, которого
они победили и убили (128 или 127 д.н.э.). Новый парфянский король Артебанус II
был смертельно ранен, рассказывает Помпей Трогус, во время контратаки против
тохараи в 124 или 123. Это, кажется, доказывает, что ю-чи китайской истории –
если они соответствуют, как полагалось, тохарои греческой истории – утвердились
в Бактрии, в стране, из которой они затем сделали «Тохаристан». Парфянский
король Митридат II (123-88) добился, если это правда, остановки кочевых
вторжений и даже установил протекторат над сака Сейстана. Тем не менее, в 77
сакарулаи были достаточно сильны в Иране для того, чтобы поставить на
парфянский трон Арсакид своего избранника, протеже, Синатрукса или
Санатроикеса, который позднее пытался противостоять им и был убит под их
ударами (прибл. 70 д.н.э.).
Последовательные наследования сака и ю-чи этих регионов образуют часть
истории Ирана и Индии. Здесь достаточно напомнить, что из Сейстана и Кандахара
сака расширился

до Кабула и Пунджаба; затем, когда эти страны были

оккупированы ю-чи – до Малвана и Гуджарата, где сатрапы сака оставались до
четвертого века н.э. Что касается ю-чи Бактрии, китайская история показывает его
как основателя в первом веке новой эры великой династии кушанов (по-китайски,
Куэй-шуан).82 Кушаны, как рассказывает нам Ch’ien Han Shu, были одними из пяти
кланов, которые около 128 д.н.э. разделили Бактрию между собой.
Ho Han Shu повествует как вождь кушанов Чию-чию-чу83 (на монетах
Кужула Кадфисес) основал путем покорения других ю-чи кланов кушанскую

55
империю, известную грекам и римлянам под названием империя индо-скифов.
Кушанские императоры Кужула или Кужоло Кадфисeс или Кадфисес I (между 30
и 91 или 92), Вима Кадфисес или Кадфисес II (между 92 и около 132), Канишка
(между приблизительно 144 и 172), Хувишка (прибл. 172-217) и Васедува (прибл.
217-244) расширили свою власть от Кабула до северной части Индии (Пунджаб и
Матура).84

Также

известно,

какую

большую

роль

сыграл

Канишка

в

распространении буддизма в Средней Азии. Целью здесь является показать
колоссальное влияние первого гуннского удара на последовательные наследования
в Азии. Вытеснением ю-чи из Кансу гсиун-ну иницировал ряд отзвуков, которые
прочувствовали на далеких просторах западной Азии и Индии. Афганистан был
потерян для эллинов; последние остатки завоеваний Александра Великого в этих
районах были стерты с карты; парфянский Иран временно был подвержен встряске
и племена, отброшенные из Кансу нашли неожиданно империю в Кабуле и
северной Индии. Тот же процесс продолжается через всю историю, которая
представляет наше настоящее исследование. Легчайший импульс на одном конце
степи неотвратимо приводит в движение цепь совершенно неожиданных следствий
во всех четырех углах этой необъяной зоны миграций.

Конфликты между гсиен-ну и династией Раннего Хань
Разрыв с западным гсиен-ну
Вытеснение ю-чи повысила значение гсиун-ну. С этого времени они
доминировали на обеих частях Гоби: В Верхней Монголии, где их shan-yü имел
свою резиденцию около Карокорума в регионе Орхон и во Внутренней Монголии,
на подножье Стены Китая.85
Рис. 2. Средняя Азия при династии Хань
Их эскадроны

теперь предпринимали дерзкие рейды на китайскую

территорию. В 167 они проникли в Шеньси до Хуэйчуна (к западу от китайской
столицы Чанган), где они сожгли императорский дворец. В 158 д.н.э. они

56
возвратились на север от Вей, непосредственно угрожая Чангану. В 142 они
атаковали Великую Стену напротив Яенмена, около Татуна, севернее Шаньси.
Китайская граница подвергалась угрозе на каждом пункте в то время, когда на трон
династии Хан сел великий император Ву-ти (140-87).86
Империя континентальной Азии принадлежал гсиун-ну. Главная резиденция
их shan-yü - насколько эти кочевники имели резиденцию – или по-меньшей мере
его летние квартиры находились в на верховье реки Орхон. Их другой центр,
известный китайцам под названием Лун, предположительно, находился дальше на
юг в Гоби, ....... Ву-ти составил план выдворения их назад на эти места. Однако,
перед тем как дать им сражение, он попытался захватить с тыла путем заключения
союза с ю-чи, осевшего тогда в Согдиане. С этой целью он отправил к ю-чи своего
посла Чан Чиен. Покинув Китай в 138, Чан Чиен сразу оказался в плену у гсиун-ну,
который отправил его к shan-yü Киун-чен.87 Здесь он насильно удерживался в
течение 10 лет. В конце концов, ему удалось совершить побег и он добраться до
короля Ферганы (Та-юань), откуда он прибыл в Согдиану (Кан-киу). Однако, ю-чи,
удовлетворившись со своим новым владением, не проявил интереса к гобийским
делам. Чан Чиен направился в обратный путь. После того, как он вновь был
захвачен в плен гсиун-ну, который держал его в заключении целый год, он,
наконец, возвратился в Китай в 126.88 (В 115 подобное посольство было
направлено к ву-сун в регионе Или, которое достигло небольшого успеха,
поскольку этот народ не осмеливался ввязаться в войну против гсиун-ну.)
Поскольку ю-чи отказался оказать ожидаемую поддержку, император Ву-ти
начал свою войну против гсиун-ну без какой-либо помощи. В то время гсиун-ну
только что совершил свой обычный рейд по направлению к нынешнему Пекину
(129). Китайский генерал Вей Цин, направившись из севернего района Шаньси,
пересек Гоби до Лун на Онгкине и вынудил противника бежать. В 127 Китай
создал военную колонию в Чофане на Желтой Реке между Ордосом и Алашаном с
целью защиты великой петли данной реки. В 124 гсиун-ну вторгся в чофанские
марши и Вей Цин вынудил их отступить. В 121 племянник Вей Цин, молодой герой
Хо Киу-пин, во главе десяти тысяч всадников также прогнал гсиун-ну от части
Кансу, ранее занимаемой ю-чи и ву-сун, недалеко от нынешних городов Лианчоу,

57
Канчоу и Куачоу. Две малые орды гсиун-ну, которые владели этой территорией,
орда Хуен-ши вокруг Канчоу и орда Хючу вокруг Лианчоу, ушли со службы у
shan-yü, предложили свои услуги империи и были поселены в качестве
конфедератов на севере Наншана.89 В 120 была создана компактная китайская
колония в Ордосе. В 119 Вей Цин и Хо Киу-пин – первый, начав продвигаться из
региона Куку Хото в северном Шаньси, второй – из Шанкиу около нынешней
Сюанхуа, к северо-западу от Пекина – пересекли Гоби и достигли нынешней
Внешней Монголии, центра гуннской империи. Вей Цин, как полагает Алберт
Геррманн, дошел до нижнего Онгкин. Он этим ошеломил shan-yü Юи-че-ши и
заставил его сражаться во время штормового ветра, который дул в лицо гсиун-ну.
Он уничтожил и взял в плен 19 000 варваров. Хо Киу-пин, еще более дерзким
маневром проник на верхнюю Тула и верхний Орхон. Он захватил в плен более
восьмидесяти гуннских вождей и совершил торжественные жертвоприношения в
горах их страны. Хо Киу-пин умер в 117 скоро после своего возвращения из
похода. На могиле этого великого всадника в Сиеняне (Шеньси) была возведена
мощная

скульптура

на

фоне

высокого

рельефа,

представляющая

коня,

разбивающего варваров.90
Как только гсиун-ну был отброшен назад к Верхней Монголии, император
Ву-ти в Кансу между 127 и 111 годами создал ряд военных округов и перфектур с
целью воспрепятствования их возвращения. Округа Ву-вей (около Лианчоу), Чанйе
(около Канчоу), Цу-чуан (около Сучоу) и Тунуан, простирались от Ланчоу до
ущелья Юмен, очерчивая старую ю-чи страну и охраняя шелковый путь.91 В 108
китайский генерал Чао По-ну даже продвинулся гораздо дальше на северо-запад до
королевств Лоулан в Лоб Норе и Киу-ши, что ныне является Турфаном. Он взял
короля Лоулана в плен и победил короля Киу-ши.92 В течение нескольких лет
Китай имел торговые отношения с Ферганой (по-китайски, Та-юан), страной
несомненно заселенной иранцами или сака, которые снабжали Китай конями
высшей трансоксонской породы. Около 105, утомленные этой реквизицией,
ферганцы совершили покушение на китайского посла. В 102 китайский генерал Ли
Куан-ли в своем беспримерно дерзновенном броске от Тунхуан достиг с более чем
шестидесятью тысячами солдат достиг Ферганы. По прибытии туда у него осталось

58
лишь тридцать тысяч человек. Он разрушил столицу страны – по-видимому,
Усрушну, нынешнего Ура Тюбе – путем отвода водных путей и не отступил до тех
пор, пока он не получил три тысячи коней в качестве дани.93
Между тем на севере гсиун-ну не разоружился и конец правления Ву-ти
ознаменовалось несчастьем, подобным к таковому у Варуса, хотя не так серьезно.
Молодой китайский полководец по имени Ли Пин планировал вести наступление
на Верхнюю Монголию. Взяв с собой 5 000 солдат, он покинул Китай по Киу-йен
на плесе Этсин Гола и за тридцать дней прошел путь к северу по направлению к
Онгкин. Достигнув горы Сиун-ки – несомненно, где-то около горы, известной как
Тупши – он оказался окруженным 80 000 гсиун-ну, чьи верховые лучники начали
опустошать это небольшое войско. Он отступил по направлению к китайской
границе, преследуемый кочевой кавалерией. «В один день китайская армия
совершила 500 000 выстрелов из лука и осталась без стрел. Колесницы были
покинуты и марш совершался далее пешим. Солдаты сняли оси колесниц и сожгли
их. Офицеры несли с собой ножи, не более чем фут длиной.» Тем не менее,
отстпающая колонна в тридцати милях от китайской границы потерпела
катастрофу. «Они вступили в ущелье. Shan-yü заблокировал его концы и,
забравшись на вершину горы, он скатывал оттуда вниз валуны. Офицеры и солдаты
погибли в больших количествах. Был невозможно продвигаться вперед.»94
Наступала ночь. Под покровом темноты Ли Пин попытался подокрасться к гсиунну, чтобы убить shan-yü. Он потерпел неудачу. Каждый человек остался должен
был позаботиться о себе сам. Лишь четыре сотням китайцев удалось бежать и
достичь границы; все остальные были взяты в плен, включая самого Ла Пин. После
получения вести о событиях император Ву-ти пришел в ярость и историк Ссу-ма
Чиен, который попытался защитить репутацию галантного Ли Пина был
приговорен к суровому наказанию. «Несчастье Ла Пин» заставило Китай на время
прекратить систему контррейдов во Внешнюю Монголию. Однако, это моральное
поражение (поскольку оно постигло не более чем малое подразделение) не создало
угрозу границам Кансу.95
Гуннские старинные вещи этого периода приходят из Забайкалья. Они
включают, как было сказано, недавние открытия могил Дерестуйска около

59
Троицковска,

где

сибирьские

бронзовые

пластинки

были

датированы

соответственно китайским монетам, чеканенным в 118 д.н.э., и могилы Читы,
которые, согласно Мерхарту, датируются первым и вторым веками д.н.э.
Забайкалье образует гуннский тыл, откуда орды, которые осенью приходили для
атаки Ордос, черпали свои резервы.
В следующий период гсиун-ну и Китай без вовлечения в открытый
конфликт на Великой Стене или в Монголии, боролись друг с другом за овладение
северным таримским оазисом: то есть, за контроль шелкового пути. В 77 король
Лоулан в Лоб Норе – который в союзе с гсиун-ну восстал против китайского
господства – был обезаглавлен и китайская колонна была оставлена в этой стране,
Йи-син. Под ханским императором Сюан-ти (73-49) китайска экспансия в
таримском бассейне совершила решительный бросок. «Хан», объявил император,
«имеет свой собственный закон, являющимся законом завоевателя!» В 71
китайский генерал Чан Хуэй отправился на помощь к ву-сун илийской долины
против гсиун-ну. В 67 королевство Турфан (Киу-ши), которое присоединилось к
приверженцам гсиун-ну, было разгромлено китайским генералом Чен Ки. В 65
другой китайский командир Фун Фун-ши сбросил с трона короля Ярканда и оазис
подчинил себе. На следующий год, правда, королевство Турфан было покинуто
китайским гарнизоном и обратно перешло под гсиун-ну, однако, оно опять был
оккупирована в 60 Чен Ки. После установления важного военного лагеря в Киу-ли,
южнее Кара Шахара, Чен Ки объявил себя защитником Тарима в Ву-лей,
расположенного между Кара Шахаром и Кучей, откуда он мог держать под
наблюдением весь регион.
Таким образом Китай вырвал контроль шелкового пути от гсиун-ну. То, что
он не смог выставить эффективное сопротивление, объясняется его ослаблением
из-за ряда гражданских войн, последовавших с 60 годов. Два претендента, Ху-хание и Че-че домогались титула shan-yü. В 51 Ху-хан-ие лично направился во двор
Чангана с визитом и искал поддержки у императора Хсюан-ти. С 49, благодаря
китайской протекции, он одержал победу над своим соперником и в 43 в качестве
победителя расположился в известных лагерях Орхона. В 33 этот покорный гунн
отправился с поклоном во двор Сына Небесной в Чангане и там получил высшую

60
награду, жаждаемой всеми варварами: руку китайской принцессы в качестве
невесты.
Побежденный Че-че, оставляя старую Монголию вассалу Китая, отправился
искать удачи на запад, туда, где теперь находится русский Туркестан (44 д.н.э.). На
своем пути он нанес поражение ву-сун Или, поставил под свой контроль Ху-кие из
Имила и Киен-ку из аральских степей и сделал из них своих конфедератов; он даже
вторгся на земли народа Согдиана (Кан-киу), который с готовностью поспешил
помочь ему и поставил свои лагеря в степях рек Чу и Талас. Они были жемчужиной
великой империи гсиун-ну на западе. Однако, китайцы не дали ему достаточного
времени для консолидации его положения и в 36 их генерал Чен Тан в рейде
беспримерной дерзости проник до Чу, захватил неожиданно Че-че в плен и
обезглавил его (36-35). После этой внезапной драмы гуннские элементы, которые
следовали за Че-че в его марше на Арал, исчезли с поля зрения. Эти гсиун-ну
запада не имеют истории из-за отсутствия какого-либо контакта с любой
цивилизованной нацией, которая могла бы сохранить некоторую информацию о
них, как, например, Китай сделал это по отношению к восточному гсиун-ну. Так
было до конца четвертого века н.э., около 370-375, когда их потомки,
форсировавшие Волгу и Дон для того, чтобы втрогнуться в Европу, станут
известными в классической истории вместе с Баламиром и Аттилой.
Конфликты между Китаем и гсиун-ну во время периода
Поздней Династии Хань. Разрыв с южным гсиун-ну
Исход западного гсиун-ну и его удаление от восточных дел таримского
бассейна обеспечили Китаю гегемонию в Средней Азии. Данное положение,
однако, было поставлено под угрозу гражданскими войнами в Китае, которые
ознаменовали падение ранней династии Хан (с 8 до 25 н.э.). Shan-yü гсиун-ну
воспользовался этим обстоятельством для захвата протектората королевства
Турфан (10 н.э.) и для вторжений в марши. Могила вождя гсиун-ну того периода,
открытого в Ноин-Ула около Урги экспедицией Козлова,96 позволяет взглянуть на
гуннскую культуру с тканью, представляющую стилизованные анималистские

61
мотивы, характерные сибирско-сарматскому степному искусству и искусству
Алтая, также и заимствованиям как из Китая, так и греко-римского Крыма: именно,
китайский лак, датируемый 2 н.э. и эллинской тканью, происходящей из
киммерийского Боспора.97
Когда вторая династия Хан, известная как поздняя династия, взошла на трон
Китая (25 н.э.), предстояла задача восстановить китайский протекторат на
Таримом. Весьма удачно для Китая гсиун-ну в это время был испытывал раздор. В
48 восемь орд гсиун-ну юга под их вождем Пи восстали против shan-yü Пу-ну и
перешли под покровительство Китая. Император Куан Ву-ти предоставил им
статус конфедератов во Внутренней Монголии, на южных границах Гоби и маршах
Кансу и Шаньси. Таким образом было основано королевство южного гсиун-ну; и
эти люди, пока Китай оставался сильным, продолжали быть верноподанными
империи до того, как во время его упадка в четвертом веке они не стали его
разрушителями. История имеет свою параллель со многим федерированными
германскими народами вдоль окраин Римской империи.
На тот период единственным противником Китая был северный гсиун-ну
древнего гуннского королевства Орхона во Внешней Монголии. Около 49 н.э. с
целью нанесения ему флангового удара Ци-Юн, китайский губернатор Лиаотун,
подговорил двух его соседних орд напасть на него: ву-хуан из бассейна реки
верхнего Лиао в Маньчжурии и хсиен-пи, который

был, по-видимому,

монгольского рода и который вел кочевой образ жизни дальше на юг, около
большого Хингана и реки Нонни. Ослабленный уходом южного гсиун-ну и
фланговыми атаками хсиен-пи и ву-хуан, северный гсиун-ну перестал быть какойлибо серьезной угрозой.

Шелковый путь
Китай выиграл от данного успеха для восстановления протектората
таримского оазиса. Все они вместе образовали двойную дугу, проходящую к северу
и югу таримского бассейна. Те, что находилсь на севере, были Турфан (известный

62
тогда китайцам как Киу-ши), Кара Шахар (Йенки), Куча (Куче), Аксу (Кумо), Уч
Турфан (Венсу) и Кашгар (Шуфу). На юге находились Лоулан около Лоб Нор,
Хотан (Хотиен) и Ярканд (Соче).98 Тот факт, что в седьмом веке н.э. в Кара Шахаре
, Куче и, несомненно, также в Кашгаре, все еще говорили на индо-европейском
диалекте, дает возможность полагать, что туземцы таримского бассейна должны
были принадлежать по-меньшей мере к части индо-европейской семьи. Кучийский
язык в седьмом веке проявляет сходство с индо-европейским, хиттитским,
армянским и славянскими языками. Хотя не может быть определенным (как
утверждает германская школа Победы и Побеждения), что название тохариец
относится к кучийскому

и карашахирскому диалектам, их индо-европейский

характер не подлежит к обсуждению.99 Не имеется никакой причины для
предположения, что любое индо-европейское вторжение в Тарим имело место в
начале средневековья. Поэтому представляется логичным полагать существование
там древнего индо-европейского населения, вне сомнения несовременного с
экспансией скифо-сарматов через Сибирь до верхнего Енисея и с экспансией сака
до обеих плоскогорьев Тян-шань между Ферганой и Кашгаром. В дополнение к
лингвистскому свидетельству, оставленному «восточными иранцами» в западной
Кашгарии и кучийцами – на севере, этнографы представляют свидетельство
китайских историков относительно голубых глаз и красных волос ву-сун в Или,
севернее Куча.
Эти мелкие королевства Тарима имели большое экономическое значение,
поскольку великий караванный путь между Китаем и индо-европейским и
греческими мирами – Шелковый путь – проходил через эти оазисы.100
Существование этого пути подтвержден географом Птолемеем. Цитируя своего
предшественника Маринуса из Тира, Птолемей утверждает, что в первом веке н.э. –
в период, до которого мы теперь дошли – «македонский» купец по имени Маес
Титианос отправил своих агентов для разведки пути и его основных ориентиров.
Шелковый путь начинался от Антиоха, столицы римской Сирии, пересекал Евфрат
в Гиераполисе (Менбиж), вступал в парфянскую империю, проходил через
Екбатана (Хамадан), Раги или Раи около нынешнего Тегерана, Гекатомпилос
(Шахруд?) и Мерв, затем в Бактрию (Балх), город, который в то время принадлежал

63
индо-европейцам: иначе говоря, наиболее вероятно, ю-чи, по-китайски или тухара
по-индейски. Отсюда Шелковый путь шел на Памиры. В долине этих гор у
подножья «холмов Комедай», как повествует Птолемей, находилaсь каменная
башня (lithinos pyrgos), около которой происходила торговля между левантийским
и шелконесущими караванами. Алберт Германн ставит это место между
долготными рядами Алая и за-Алая, в памирской долине Кызыл-су, которая идет
от бассейна верхнего Оксус к долине Кашгар. Хакин, который путешествовал в
этих краях, уверен, что каменную башню следует искать, как это полагалось ранее,
около нынешнего Таш-кургана между Ваханом (малый Памир) и верховьем
Ярканда, севернее от ущелья Минтеке.
В Кашгаре Шелковый путь раздваивался. Северный путь вел к Куче,
которое было, согласно Алберту Германну, Исседон Скифией у александрийских
географов; к Кара Шахару, согласно последним, Дамна; к Лоулану в Лоб Норе или
Исседон Серике; и к воротам Юмен Куан (к западу от Тунхуан), по грекоримлянам, Даксата. Мы уже отметили направление южного пути от Кашгара –
через Ярканд, Хотан, Ниюа и Миран, последний город в королевстве Лоулана – к
Лоб Нору. Два пути вновь сходились в Тунхуане, что должен быть Троана,
согласно греко-римским географам. Шелковый путь затем вступал в китайское
владение по дороге Цу-чуана (или Дросакхе у греческих географов?) и Чанйе
(Тогара?) и, наконец, достигал Чангана (Сиан), обычно обозначаемый как
птолемеевская столица Сера, и Лоян (Хонан), Сарага или Тинае по тем же
источникам.

Завоевание Пан Чао таримского бассейна
Каковыми бы не были ценности греко-китайских идентификаций, одно
ясно, что из-за открытия трансконтинетального Шелкового пути между римской и
парфянской империями, с одной стороны, и ханской империей, с другой стороны,
мелкие индо-европейские королевства, растянувшиеся вдоль северных и южных
оазисов

таримского

бассейна,

приобретали

важное

торговое

значение.

Действительно, гсиун-ну и китайцы боролись друг с другом для контроля над

64
ними, первый - наблюдая таримский бассейн с высот Алтая на севере, а последний
– удерживая выходы в пограничной провинции Тунхуан на востоке.
Завоевание – или возврат- таримского бассейна династией поздней Хан
было задачей, которая выполнялась методически во время правлений императоров
Мин-ти (58-75), Чан-ти (76-88) и Хо-ти (89-105). Эта заслуга принадлежит
нескольким крупным воинам. В 73 н.э. китайские генералы Кен Пин («командир
быстрых коней») и Теу Ку руководили предварительными экспедициями против
северного гсиун-ну, который бежал перед легионами династии Хан.101 Ssu-ma или
генерал кавалерии Пан Чао, второй генерал у Теу Ку и один из великих
полководцев, которых когда-либо родил Китай, был предназначен для атаки Хуйен, орду гсиун-ну из Баркола и, разбив ее, «отрубил головы большому числу
варваров».102 В том же 73 китайская армейская команда была основана в Яиву,
идентифицированный Чаваннесом как Хами, но расположенный Албертом
Германном между Лоуланом и нынешним постом в Яинпане к востоку от Лоб
Нора.103 В 74 Кен Пин и Теу Ку предприняли атаку на страну Турфан, которая в то
время была разделена в два царства-двойняшек, управляемых членами той же
династии: южного Киу-ши, вокруг самого Турфана, и северного Киу-ши, по
направлению к Кучену, на другой стороне тян-шаньской кряды. Путем дерзкого
маневра Кен Пин первый атаковал более далеко расположенного Киу-шу Кучена,
чей король Нган-тё сдался перед тем, как быть разгромленным: «Он пришел из
города, снял свою шапку и, обнимая живот коня Кен Пина, выразил свою
покорность.»104 Под впечатлением этой капитуляции король Турфана, сын Нган-тё,
также сдался. Здесь было оставлено два китайских гарнизона, один – в в северном
Киу-ши (Кучен), другой – в Лукчуне в турфанском владении.105 Между тем, Пан
Чао придерживался мнения, что «кто, не вступает в логово тигра, тот никогда не
может поймать его тигрят». Направленный с подразделением для рекогносцировки
в королевство Шаншан, к северу от Лоулана и Лоб Нора, он хитростью узнал, что
король этой страны замышляет заговор совместно с гуннским послом против
Китая. С наступлением ночи он созвал своих офицеров на совещание. Поправилам, он должен был получить совет от китайского гражданского комиссара,
который был отправлен вместе с ним, однако, он не стал делать этого: «Он всего

65
лишь обычный гражданский чиновник. Если мы расскажем ему о наших планах, то
он выболтает их. В этот очень ответственный час наша судьба предрешена.
Умереть бесславно – это не дело отважного мужчины!» На заре Пан Чао и его
небольшой отряд подожгли хаты, в которых квартировались гуннские послы и
напугали жителей их криками и боями барабанов; затем они или сожгли, или
обезглавили всех варваров. Тогда Пан Чао вызвал к себе короля Шаншана и
показал ему голову посла гсиун-ну. Король, который был на краю предательства,
дрожа заявил о своем возврате в вассальство Китая.106 Затем Пан Чао обратил свое
внимание на дела владений Кашгарии.
В периодах, когда ни гсиун-ну, ни китацы не вмешивались в их дела, мелкие
индо-европейские корлевства Тарима ссорились между собой. Король Ярканда,
известный китайцам по имени Хиен (33-61), на время захватил гегемонство над
регионом, покорив Кучу (в 46), Фергану и Хотан, но устпил всеобщему
восстанию.107 Затем Куча приняла защиту гсиун-ну, в то время как король Хотана
лишил власти Хиен (в 61). Южнее Тарима гегемония перешла к тому же королю
Хотана, которого китайцы звали Куан-тё и который стал правителем Ярканда. На
севере контроль перешел к королю Куча, которого китайцы звали Киен. С
помощью его покровителей гсиун-ну Киен захватил Кашгар в 73.108 При таком
положении дел Пан Чао, отправленный императором Мин-ти для улаживания дел в
регионе, прибыл в Кашгарию. Сначал он отправился в Хотан, где король Куантё,109 который наслаждался своим недавним успехом и склонялся слушать советов
послов гсиун-ну, обращался с ним с наглостью. Пан Чао в результате отрубил
своей рукой голову колдуна, который был главным советником короля. Король в
тревоге поспешил обновить свою верность к Китаю и, для доказательства своей
искренности, уничтожил гуннских послов. Пан Чао затем направился на Кашгар.
Киен, король Кашгара, зависящий от гсиун-ну, уже покорил Кашгар и поставил на
его трон одного из своих людей из кучийского рода. Пан Чао, взяв быка за рога (он
имел очень мало людей), арестовал этого иностранного принца, свергнул его и
восстановил древнюю кашгарскую династию в лице короля, известного в
китайских записях как Чун (74 н.э.).110

66
В 75, скоро после смерти императора Мин-ти, разразилась крупное
восстание против китайского протектората в Тариме, поддержанного гсиун-ну.
Король Кара Шахара убил китайского резидента, «генерала-протектора» Чен Му.
Люди Кучи и Аксу пришли для осады Пан Чао в Кашгаре и в течение более года
герой держался против своих противников. Между тем, гсиун-ну победил
королевство северного Киу-ши (Кучен), убил вассального короля Нган-тё и осадил
местную крепость с китайским генералом Кен Куном. Подобно своему коллеге Пан
Чао, Кен Кун оказал героическое сопротивление. Без снабжения и доведенный до
варки и еды кожи своего снаряжения, он и горстка людей, остались до конца с
ним.111 Правительство нового императора Чан-ти, однако, приказало Пан Чао и Кен
Куну оставить Тарим, поскольку оно было изнурено этими безостановочными
восстаниями и жертвами, затребованными средне-азиатским протекторатом.
Однако, Пан Чао понимал, что такое отступление оставит страну гсиун-ну. Едва он
достигнув Хотана на своем пути домой, он изменил свое мнение и, вопреки
полученному приказу, повернул назад к Кашгару. Во время его кратковременного
отсутствия город буквально пал в руки кучийцев, то есть, гуннской фракции. После
отрубания голов руководителям кучийской партии, он восстановил свою
резиденцию в Кашгаре, решив теперь никогда более не покидать ее. Более того, в
78 с наемниками, зачисленными в Кашгаре и Хотане или мобилизованными в
Согдиане, он захватил Аксу и Турфан «и отрубил 700 голов.»112 Между тем,
китайские легионы из Кансу отвоевали королевство киу-ши Турфана от гсиун-ну.
«Они отрубили 3 800 голов и захватили 37 000 голов скота. Варвары севера
сбежали в ужасе.»113 В лице противников, как Пан Чао и Кен Кун, гсиун-ну теперь
приобрел своих хозяев.
В меморандуме, адресованному императору, Пан Чао пострался убедить
напуганный двор перечислением своего опыта на Великом Западе. Он показал, что
эти дальние кампании, обвиненные литераторами бесполезными, был на деле
реальными защитными мерами, рассчитанными для защиты китайской земли от
периодической агрессии гуннов: «Захват тридцати шести королевств [Средней
Азии] является отрезанием правой руки гсиун-ну.» Что касается его метода, то он
может быть сведен к знаменитой формуле: «Используй варваров для нападения на

67
варваров». Действительно, он достиг завоевания Тарима, благодаря контингентам,
с которыми каждый вновь завоеванный оазис был обязан снабжать его для
использования против оазисов, которые все еще были в состоянии мятежа.
Истиинно

китайский

элемент

был

представлен

не

более

чем

горсткой

авантюристов или ссыльных, которые пришли завоевать новые почести в полном
приключений марше. Все они жили вне страны, которую они защищали от
гуннских орд. «В Ярканде и Кашгаре», объяснял Пан Чао, «обрабатываемая земля
плодородна и обширна, расквартирование солдат не будет стоит империи
ничего».114 Этот современный Траян – завоеватель Дакии – делился мнением
завоевателя по военным вопросам.
Главной целью было отбрасывание гсиун-ну назад во Внешнюю Монголию,
дальше от Шелкового пути, откуда они получали продовольствие и власть. С этой
великой идеей в голове, Пан Чао громил новые восстания в Кашгаре (80, 87) и
Ярканде (88), сделал ву-сун из Или своим союзником. В каждом случае Пан Чао,
который получал информацию через своих шпионов и который прекрасно понимал
варварскую психологию, атаковал своих врагов смело и неожиданно. В Кашгаре
король Чун, его протеже и марионетка, восстал в 84 вместе с народом Ярканда,
согдианами и ю-чи или индо-скифами. В 87, вытесняемый из Кашгара силами Пан
Чао, Чун симулировал готовность к покорности и попросил аудиенции, на которую
он прибыл вместе с сильным подразделением кавалерии, что означало попытку
внезапной атаки. Пан Чао притворился быть обманутым и поверившим в добрую
волю визитора и шедро угощал его на банкете в его честь. Затем, «когда вино
пошло вовсю», он захватил принца и отрубил ему голову. В тоже время китайские
войска открылись и напали на врагов и уничтожили их.115 В 88 перед, Яркандом,
Пан Чао имел лишь маленькую армию (из равного числа хотанских наемников и
китайцев), чтобы устроить засаду против туземцев, к которым прибыла помощь в
50 000 людей из Кучи и соседних городов. Под покровом ночи он притворился, что
отступает; затем, развернувшись форсированным маршем, он напал на город,
срубил пять тысяч голов и вынудил оставшихся в живых сдаться.116
Лишь Куча и Кара Шахар оставались в состоянии мятежа и эти места искали
союзников против Китая в каждом уголке, от гсиун-ну в Монголии до ю-чи или

68
индо-скифов. В 90 король индо-скифов – то есть, сильный император кушанской
династии, который правил Афганистаном и северной Индией, возможно,
представляемой Кадфисесом I – оскорбленный своим неуспехом в домогании руки
китайской принцессы, отправил экспедицию на северо-восток Памира для помощи
Куче против Пан Чао. Пан Чао перехватил все депеши между этой армией и
людьми Куче, которая, возможно, обеспечивал ее провизией, и затем исчез. Индоскифы, рискуя среди бесчисленных тропинок Кашгарии без провизии, были рады
отступить невредимыми. Двор Куче, поумнев от опыта, который почти не стал
несчастьем, возвратился в 90 к политике – традиционной среди ю-чи – дружбе с
Китаем.117
К северу, в Монголии, генералы Теу Хиен и Кен Пин одержали крупную
победу над северном гсиун-ну (89-90). Два короля северного и южного киу-ши
(Кучен и Турфан) сразу обновили их связи с империей. В 91 китайский генерал Кен
Куей вновь нанес решительное поражение гсиун-ну. Он дошел до Внешней
Монголии, более вероятно, до Орхона, захватил мать и всех домчадцев shan-yü и
назначил его брата Ю-чу-киен его место. Когда в 93 этот новый король восстал,
Китай направил против него хсиен-пи, монгольскую орду из маньчжурских границ,
которые победили его и убили – несчастье, от которого северный гсиун-ну никогда
полностью не оправился.
Таким образом, лишенные помощи гсиун-ну и индо-скифов, три из четырех
мятежных городов севернее Тарима – Куча, Аксу и Турфан – сдались Пан Чао (91).
Китайский победитель получил от имераторского двора титул «протекторгенерал», в действительности, вице-губернатор Средней Азии. Он занял в качестве
резиденции Токиен, малый город около Кучи, в то время как другой китайский
генерал осел в Кашгаре. Кара Шахар, в одиночестве, остался непокоренным. В 94
со своими наемниками из Кучи и Шансана (Лоб Нор) Пан Чао прошел к мятежному
городу. В отчаянии народ Кара Шахара разрушило мосты через реку Йолдыз. Пан
Чао прошел вброд через реку и вступил в болото перед Кара Шахаром. Некоторые
жители были в состоянии убежать через озеро Баграч, но король вынужден был
сдаться. Пан Чао в отместку за старые раны отрубил ему голову на том же месте,
где девятнадцать лет назад был убит китайский губернатор Чен Му. «Пан Чао дал

69
своим людям город для ограбления. Они отрубили более чем 5 000 голов, взяли в
плен 15 000 народу и захватили более 300 000 голов скота: коней, рогатый скот и
овец».118 Весь таримский бассейн был покорен. В 97 Пан Чао приказал своему
заместителю Кан

Юину препринять наступление через Анси – то есть, через

арсакидскую парфянскую империю – на Та-цин, китайское название Римской
империи. Однако, Кан Юин, встревоженный парфянскими вестями, никогда не
перешел за их территорию и повернул назад, не достигнув римских границ.119
Пан Чао уволился и в 102 возвратился в Китай, где он умер в том же году.
Его наследники не смогли превзойти его в туземной политике, которая была и
гибкой, и реалистичной. В 106 и 107 в Тариме разразились восстания. Китайский
генерал Лиан Кин был осажден в Куче местными жителями.120 Он освободился из
осады с крупной победой, но в 107 двор Китая, разочарованный этими
беспрерывными восстаниями, отозвал все таримские гарнизоны, даже те, которые
находились в Лукчуне и Юиву. На следующий год кианг или тибетяне, которые
тогда были совершенно дикими и жили кочевой жизнью к западу и южнее Коко
Нора, атаковали китайские посты Кансу, угрожая отрезать дорогу Тунхуана. Лиан
Кину

засчет некоторого ожесточенного сражения удалось их задержать (108).

Наконец, в 109 южный гсиун-ну во Внутренней Монголии предпринял атаку на
китайскую границу. Китайский губернатор Лиатуна Кен Куеи двинул против них
несколько орд хсиен-пи. Тем не менее, южный гсиун-ну грабил северные границы
Шаньси вплоть до 110, когда Лиан Кин не вынудил их заключить мир.
В целом, Китай находил все больше сложностей в защите своих границ,
когда в 119 начались работы по реконструкции. Военная колонна Юиву (Хами или
Лоб Нор?) была восстановлена, Шаншан и король Турфана вновь выразили
покорность; даже скоро после этого shan-yü северного гсиун-ну Кучен киу-ши
ошеломили и уничтожили китайский гарнизон Юиву. Сын Пан Чао, Пан Юун, в
конечном итоге восстановил все, что его отец достиг. В 123 он восстановил
военную колонну в Лучуне, около Турфана; в 124 он укрепил верность короля
Шаншана, напугал королей Кучи и Аксу, которые пришли признать покорность, и
с помощью сил, которых они отдали в его распоряжение, он выгнал банд гсиун-ну
из Турфана. В 126 он временно покорил даже ху-ен – группу севернго гсиун-ну,

70
проживающую в стране, северо-восточнее от озера Бар Кол – заставил бежать
основную часть северян, которые стремились вмешаться.121 В 127 китайцы
завершили перезавоевание Тарима, вступив в Кара Шахар. В 130 сын короля
Кашгара и также посол от короля Ферганы прибыли в китайскую столицу в Лояне с
поклоном ко двору императора Шуен-ти. В 127 китайцы завершили завоевание
Тарима, вступив в Кара Шахар. В 130 сын короля Кашгара и также посольство из
короля Ферганы прибыл в китайскую столицу в Лояне с визитом к императору
Шуен-ти.
В течение успешных лет – за исключением короткого периода восстаний с
140 по 144 вождь южного гсиун-ну левой или восточной ветви122 – проблемы
Китая, в основном, возникали по поводу ху-ен гсиун-ну из Баркола. В 131 они
напали на северный Киу-ши (Кучен) и плохо обошлись с его населением; в 151 они
почти разрушили китайскую военную колонию Юиви, которая была спасена лишь
громадными усилиями. Тем не менее, в 153 северный Киу-ши все еще был
вассалом

Китая.

В

151

неожданная

жестокость

китайского

комиссара

спровоцировал мятеж народа Хотан, который убил его, хотя затем город сделал
amende honorable.123 В 170 китайские генералы использовали контингенты из
Турфана, Кара Шахара и Кучи в предостерегающих эскпедициях к Кашгару в
качестве арбитров в местных спорах; в 168-169 китайский генерал Туан Кун
отразил вторжения киан или тибетян вдоль границ Кансу.

Цивилизация таримского оазиса в конце древней
эры и в начале средневековья
Контроль Китаем Шелкового пути во время позднего Хан, обеспечивающий
свободу трансконтинентальной торговли вдоль двойной цепи оазисов севера и юга
Тарима сочетался поддержкой распространения буддизма в бассейне реки и вместе
с ним, индийскую литературу и эллинское искусство. Или, говоря более
определенно, вдоль Шелкового пути, которая также служила дорогой, по которой
шли индийские миссионеры проповедовать буддизм в Кашгарии и Китае и по
которой торговля и религия несли в регион греко-римское искусство. Действия

71
агентов Маеса Титаноса были нацелены по тому же направлению, как и апостолов
Будды.
Более занятым в то время был южный путь, проходящий через Ярканд и
Хотан. В Яоткане, древней столице Хотан, экспедиция Аурел Стейна нашла
римские монеты времен правления императора Валенса (368-378); в Раваке,
восточнее Хотана, она обнаружила ряд греко-буддийских рельефных плит с тонкой
эллинистской оранжировкой, в чисто гандахарском стиле. Немного дальше на
восток, в Ниа (Ниан), в местности, покинутой в конце третьего века, были найдены
римские печати и интаглии и индо-скифские монеты. В Миране, юго-западнее Лоб
Нора, в старом Шаншане та же экспедиция нашла несколько прекрасных грекобуддийских фресок с изображением, в основном, Будды, его монахов и крылатых
духов с заметно римско-азиатскими чертами. На этих фресках индийскими
буквами выведено «Тита» - имя, которое было идентифицировано как Титус – все
они, по-видимому, датируемые третьим и четвертым веками н.э.124
Это был тот же самый Шелковый путь во время Китайского Мира, когда
пришли в Китай великие буддийстские миссионеры. Ан Ши-као, парфянин,
прибыл туда в 148 и умер в 170; Чу Шо-фу, индеец, и Че Чан, ю-чи, т.е. индо-скиф,
оба пришли около 170 и основали религиозное общество в Лояне, столице. Между
223 и 253 Че Киен, сын посла ю-чи, перевел несколько буддийских писаний на
китайский язык. Интересно упоминание ю-чи, поскольку оно указывает на то, что
именно кушанская империя, тогда простирающаяся через Афганистан, Гандахар и
Пунджаб, с помощью Шелкового пути внесла большой вклад в пропаганду
буддизма в таримском бассейне и Китае. Также не менее важно знать, что кроме
кушанских

или

индийских

миссионеров

было

также

много

парфянских

новообращенных для выполнения работы по обращению в веру в Верхней Азии и
на Дальнем Востоке. Китайская Tripitaka представляет нам список миссионеров и
переводчиков, пришедших через Тарим в Китай. В самом Тариме другие группы
монахов из восточного Ирана и северо-западной Индии были вовлечены в перевод
священных текстов санскрита в местные языки, от «восточно-иранского» до
кучийского. Пример знаменитого Кумарджива (344-413) является характерным и
заслуживает быть упомянутым здесь.

72
Кумарджива принадлежал с семье индийского происхождения, осевшей в
Куче. Его предки занимали в стране

выскокие посты. Его отец, преданный

буддист, пожелал отказаться от своих мирских почестей и вести монашеский
жизнь, но король Кучи убедил его продолжать свои мирские посты и отдал ему в
жены свою сестру. От этого брака родился Кумарджива. Мальчиком он был
привезен своей матерью в Кашмир для обучения индийской литературе и
буддизму. По своему возвращению, Кумарджава посетил Кашгар, где он оставался
в течение года и продолжал учить Abhidharma. Текст его биографии125показывает,
что Кашгар, подобно Куче, был в то время богатым центром индийской мысли,
настолько, что правители этих двух городов соревновались в приеме в своих
дворах такого ученого монаха как молодой Кумараджва. Когда Кумарджва
возвратился в Кучу, правитель страны по имени в китайской транскрипции По
Шуен, пришел его приветствовать и два внука короля Ярканда стали его
учениками. Он жил в Куче со своим индийским хозяином Вималкша (он был родом
из Кашмира) до 382-383, когда, как мы увидим, китайский генерал Лу Куан,
вторгнувшись в Кучу, увез Кумараджву с собой в Китай. Рассказ Лу Куана
свидетельствует о прекрасных кучийских дворцах, которые восхитили китайского
завоевателя. Его изумление приводит к предположению, что здания и работы
искусства, которые он здесь созерцал, были созданы скорее в индийской традиции
чем в китайской и что приблизительно к этому периоду, как подтверждает Хакин,
относятся самая старая живопись Кизила.
Цивилизация в континентальной Азии, как такие примеры показывают,
была четко разделена в два продольных пояса. В севере, от понтийской России до
Маньчжурии и Ордоса, господствовало степное искусство: кочевое искусство par
excellence, характеризуемое бронзовыми головами и рукоятками, стилизованным
анималистским искусством исключительно орнаментного характера. На юге, вдлоь
Шелкового пути от Афганистана до Тунхуана через двойную цепь оазисов,
окружающих таримский бассейн, где обитали оседлые народы этих караванных
оазисов,

были

живописные

картины

и

скульптуры,

созданные

под

непосредственным влиянием греческого, иранского и индийского искусств, все три

73
которых были рассеяны вдоль Шелкового пути и смешаны с буддийской религией,
соответственно буддийским требованиям.
Первоисточником искусства Тарима в конце древней эпохи и в начале
средневековья следует рассматривать Афганистан. Здесь, в кабулской долине в
четвертом веке последние кушанские короли находились под сильным влиянием
сассанидской Персии, в чью орбиту они были также втянуты, как это можно видеть
из кушано-сассанидиских монетной чеканки, исследованной Герцфелдом и
Хакином.126 Сассано-буддийская цивилизация и сассано-буддийское искусство
родились на этих индо-иранских границах, как это показывают великие фрески
Бамиана и Какрака, созданные в конце третьего века и в четвертом веке. В этих,
изображениях типов и костюмов и в обработке фигур, влияние сассанидского
искусства является потрясающим. Дальнейшие примеры представляются сассанобрахманской скульптурой, которые были открыты недавно Хакином в Хайерхане
около Кабула (конец четвертого века) и чисто сассанидскими фресками из Духтари-Ноширвана, около Руи на кабуло-бактрийской дороге, на которых изображен
королевский сассанидский принц, правитель Бактрии (пятый век). Все они были
найдены экспедициями Хакин-Годарда и Хакин-Карла. В данных находках
Афганистан в то время представляется как страна, где индийские религии и
индийская письменная культура были тесно связаны с материальной цивилизацией
Персии во времена королей Шапура и Хосроу.127
Это была сассано-буддийской смесью, которорую буддийские миссионеры,
подражатели Кумариджва, внедрили во всех таримских оазисах и на различных
остановках вдоль Шелкового пути, благодаря чему она стала религиозным
учением. Это были бамианские фрески, с которыми родственны фрески Кизила,
несколько западнее Кучи: стиль, характеризованная точным моделированием и
весьма мягким и сдержанными цветами: серый, желто-коричневый, краснокоричневый, темнокоричневый и яркозеленый. Хакин, к которому мы обязаны
хронологией этих различных периодов, датирует этот стиль между приблизительно
450 и 650.128

Индейское влияние преобладает здесь с танцем королевы

Чандрапрабха, напоминающий индийских голых тел из Аджанты. Сассанидское
влияние также очевидно, особенно, в Павлиновой Пещере и Пещере Художника –

74
живописец изобразил себя в лице молодого иранского господина, одетого в
элегантный ярко-окрашенный камзол, стянутого в поясе, с огромным кучийсим
вывернутым воротником (отмечен в Бамиане во фресках, воспроизведенных
госпожей Годард), в штаны и высокие сапоги, все взятое из Ирана. Затем чудесные
статуэтки, найденные в 1937 в Фундукистане, западнее Кабула, Хакином и Джин
Карл и датированные по монетам, чеканенным сассанидским королем Хосроу II
(590-628), убеждают нас в том, что до завоевание арабами ирано-буддийский
Афганистан продолжал диктовать моду и одежду в кучийском обществе.129
Второй стиль кизилских фресок Хакин отнес между 650 и 750; согласно ему,
он характеризовался менее определенным моделированием и более яркими
красками (ляпис-лазурь и ярко-зеленый) и преобладанием сассанидского стиля
одежды. Буддийские фрески Кизила и Куматры, ныне в Берлине, таким образом
демонстрируют шествия жертвователей, женщин и мужчин, которые вносили
жизнь во дворы

королей Кучи с пятого до восьмого века.

Эта блестящая

аристократия – определенно индо-европейского рода – была в подчеркнуто
иранской одежде и в других аспектах материальной цивилизации, также, как она
была индийской по вере и образованию. Кроме одежды двора, военные сцены в
Кизиле, как, например, в «Разделе реликвий», показывают кучийское рыцарство в
пластинчатых кольчугах, конических шлемах и защитных щитах, несущего
длинные копья и напоминающее как сассанидскую кавалерию, так и сарматских
всадников Керчи (Пантикапея) в Крыму.130
Этот

ирано-буддийский

комплекс можно найти и в регионе, южнее

Тарима, в частности, в картинах на деревянных панелях Дандан-Уилика, оазиса,
расположенного северо-восточнее Хотана (конец седьмого века). Здесь находятся ,
бок о бок, голое тело чисто индийского типа, родственное с наиболее изящными
голыми телами Аджанты; всадник и ездок на верблюде, оба в иранских чертах; и
бородатый бодхисаттва в в диадеме, в длинном зеленом платье, штанах и сапогах
сассанидского господина. Наконец, тоже иранское влияние можно наблюдать на
фресках и миниатюрах из турфанского региона, например, в Безеклике и Муртуке.
В Безиклике божественные персонажи с кирасами напоминают одного из
кучийских всадников в сассанидской панцире из Кизила и Куматры, в то время как

75
некий Авалокитесхвара, замечает Хакин, сохраняет чисто индийскую грацию. В
Муртуке также, наряду с бодхисаттами, полностью индейского вида, сановники в
тех же самых доспехах, каких видели в Кизиле, и в шлемах, украшенных крыльями,
опять ясным образом указывают на сходство с сассанидскими.131 На скульптуре,
найденной сэром Аурел Стейном, находятся хрупкие статуэтки Кара Шахара,
любопытно напоминающие галлерею представителей этнических типов. Они
имеют

сильное сходство

с греко-буддийскими статуэтками из Хадды в

Афганистанее, ныне находящимися в музее Гуимета.
Таким образом, перед завоеванием страны тюркскими народами во второй
половине восьмого века индо-европейский оазис на севере и юге Тарима от
Ярканда и Хотана до Лоб Нора, и от Кашгара, Кучи и Кара Шахара до Турфана
выводил свою культуру не от алтайской и степной цивилизации, а от великих
цивилизаций Индии и Ирана. Они образовали Внешнюю Индию и Внешний Иран,
растянувшуюся до китайских границ. В дополнение, именно благодаря им как
Индия, так и Иран внедрелись в Китай, как это показано на буддийских фресках и
знаменах, открытых эскпедициями Пеллиота и Аурела Стейна около Тунхуана, на
пункте, где Шелковый путь вступал в сегоднешнюю китайскую провинцию
Кансу.132

Вытеснение северного гсиун-ну
империей гсиен-пи Монголии
Тогда как греко-буддийская и ирано-буддийская цивилизации процветали
спокойно среди оседлых обитателей таримского оазиса, тюрко-монгольские орды
убивали друг друга в северных степях. Около 155 северный гсиун-ну, который
наиболее вероятно был тюркского рода и обитал в орхонском регионе верхней
Монголии, был разгромлен и покорен другими ордами: гсиен-пи, который
происходил из хинаганского региона на монголо-маньчжурской границе. Эти
гсиен-пи, которых долгое время принимали за тунгусов, согласно Пеллиоту и
Тории, более вероятно, были монголами.133 Таким образом монгольское господство
взамен тюркскому. Вождь гсиен-пи, как его звали китайцы, Тан-ши-хуай, завоевав

76
северный гсиун-ну, продвинулся в западной Монголии до народа ву-сун из Или,
которых он также победил. Китайские летописцы отмечают, что в 166 он держал
свою власть от Маньчжурии до страны ву-сун, то есть, до Балхаша. Несомненно,
это является из рода преувеличений; владычество гсиен-пи едва ли достигало за
пределы сегоднешних территорий Богдо-хана (Тушету-хан) или Сетсерликмандала (Саин Ноян).
Заимев такую власть, вождь гсиен-пи начал преследовать те же завистливые
цели против Китая, как и его гсиун-ну предшественники. В 156 Тан-ши-хуай
атаковал нынешнюю провинцию Лиатун, но потерпел неудачу. Затем он пошел на
южного гсиун-ну во Внутренней Монголии, который сохранял верность Китаю, и
позднее, найдя понимание с его стороны, вынудил присоединиться к себе в
нападении на китайские марши в Шеньси и Кансу; однако, объединенные орды
были вынуждены отступить перед китайской армией (158). Новая атака гсиен-пи на
Лиаоси, т.е. на китайскую провинцию западнее низовья реки Лиао в юго-западной
Маньчжурии, была также отбита в 177 китайским генералом Чао Пао. Наконец, вухуан, кочевые орды из Далай Нора (Хулун Нор) и Шара Мурена (река Лиао),
региона южнее великого хинганского хребта, были раздроблены на куски в 207 в
нынешнем Джехоле, китайским генералом Цао цао. В 215-216, после поселения
остатков южного гсиу-ну в безлюдных маршах севернее нынешних провинций
Шеньси, Шаньси и Хопей, Цао цао разделил их в пять орд, поставив во главе
каждой вождя под надзором китайского резидента. Официальный shan-yü южного
гсиун-ну содержался при императорском дворе в качестве полу-пленника.134
Когда в 220 во время гражданских войн династия Хан перестала
существовать, орды северной степи, которые были ошеломительно разбиты в
предыдущий период китайскими легионами, были или сильно напуганы, или
расслаблены настолько, чтобы они могли использовать ситуацию для своей
выгоды. Индо-европейский таримский оазис также, несмотря на гражданские
войны, разразившиеся между «Три Королевства» Китая, наследниками династии
Хан, продолжал оставаться верным главе государства Вей, правителю северного
Китая (220-265). Так, в 224 Шаншан (Лоб Нор), Куча и Хотан прибыли с визитом к
Цао Пей, королю государства Вей. Когда Вей и два других китайских государства

77
были унаследованы династией Чин (семья Ссу-ма), которая объединила Китай, то
король Кучи отправил своего сына служить имераторскому двору (285). Гсиен-пи,
осмеливавшийся напасть на границы Кансу около Лианчоу (Вувей), был отброшен
китайским генералом Ма Лун в 279.
Великая гсиун-ну империя исчезла и гсиен-пи, занявший ее место, показали
себя несостоятельными возобновить их атаки на китайскую границу. Это было то
время, когда, казалось, ничто не угрожало Китаю из степи. Крупные вторжения
варваров начались в четвертом столетии и эти вторжения были похожи на
переселение народов пятого века. Тем не менее, в отличие от вторжений в Европу,
эти вторжения, казались, не были затронуты волнениями варваров в их тылу или
приведенными в действие каким-то Аттилой, а были вызваны исключительно
упадком китайской мощи, что притянуло, как вакуум, объединенных в федерацию
варваров, которые до этого оставались в своих лагерях вдоль границы.

Великие вторжения четвертого века.
Завоевание гсиун-ну и гсиен-пи Северного Китая
Мы отметили последовательные трещины, ослабевшие гсиун-ну. С третьего
века д.н.э. они доминировали во Внешней и Внутренней Монголии под
руководством shan-yü, который больше располагался в Орхоне. Первая трещина
произошла, когда в 44 д.н.э. вождь по имени Че-че был отогнан его соперником из
земель его отцов в Монголии и переселился в регион

Балхаша, где теперь

находится Казахская ССР. Разделение, таким, образом произошло между
восточным гсиун-ну в Монголии, который оставался врагом Китая, и гсиун-ну
запада в степях Балхаша и Арала, который под названием гунны (предки Аттилы)
был врагом римскому миру.
В 48 н.э. империя восточного гсиун-ну сама потерпела разделение; южные
или южномонгольские «восемь орд» отделились от тех, кто оставался верным
shan-yü Орхона. Так, были образованы две различные группы: северный гсиун-ну
на Орхоне во Внешней Монголии и южный гсиун-ну во Внутренней Монголии,
севернее от Великой Стены. Как только что видели, северный гсиун-ну около 155

78
н.э. был покорен гсиен-пи: монгольскими ордами, родом из хинганского региона в
восточной Монголии на маньчжурской границе. Гсиен-пи, как отметили также,
тогда доминировал в Монголии от маньчжурских границ до подступов Хами и
Баркола.
К концу династии Хан южный гсиун-ну, о которым мы будем
исключительно вести речь, отбрасываемый дальше по направлению на юг под
давлением гсиен-пи, пустился на бегство, как было отмечено, в район большой
петли Желтой реки, в ордосскую степь и в примыкающую часть Алашана, где они
остановились на период Трех Королевств (220-265). Здесь они пребывали в роли
конфедератов китайской империи, в роли, несколько аналогичной к таковой у
многочисленных германских племен на окраинах Римской империи в четвертом
столетии. Отношения между вождями этого федерированного народа гсиун-ну
Ордоса и китайскими императорами Вей и северных династий Чин (220-265 и 265316, соответственно) были более похожи на отношения, которые преобладали
между готскими, франкскими и бургундианскими вождями четвертого века и
римскими императорами линии Константина или Теодосиуса. В обоих случаях
вожди варваров, часто посещавшие имперскую столицу – Чанган или Лоян, Милан
или Константинополь – принимались этими загнивающимися дворами как близкие,
и они, сделав выгоду от увиденного здесь, возвращались к своим ордам.
В качестве конфедератов, затем в качестве войск на императорской службе,
южный гсиун-ну, двигаясь дальше на юг, расположились на китайской стороне
Великой Стены.135

Их shan-yü Ху-чу-чуан (195-216) занял в качестве своей

резиденции Пин-ян в центре Шаньси. Это было накануне падения династии Хан в
Китае и гражданская война была в своем зените. Ху-чу-чуан, своевременно
вспомнив, что один из его дальних предков был китайской принцессой, принял на
себя отчество той великой императорской династии: Лю. Так, законность,
уничтоженная рядом самозванцев, была возрождена в палатках гсиун-ну. В 304
один из этих гсиун-ну вождей с Хан именем Лю Юан, теперь твердо
установившийся в Шаньси, получил от китайского двора Чин титул shan-yü Пяти
Орд. В 308 во главе армии из 50 000 гсиун-ну он провозгласил себя императором в
Тайюане в Шаньси под предлогом, что он является законным наследником

79
династии Хан. Династия, основанная этим гуннским правителем, действительно,
известна под названием северного Хан – Пей-Хан – или ранний Чао-Цин-Чао.
Сын и наследник Лю Юан, Лю Цун (310-318), был Аттилой Китая. В 311 его
войска заняли Лоян, китайскую столицу, сожгли императорский дворец и взяли в
плен императора Чин Хуай-ти; затем наступали на Чанган, истребив половину его
населения (312). Император-пленник был отправлен в Пинян, в резиденцию Лю
Цуна, который вынудил его служить в качестве своего носителя кубка до его казни
в 313. После отхода гсиун-ну новый император Китая Чин Мин-ти (312-316) занял
резиденцию в Чангане, однако, в 316 гсиун-ну возвратился назад, заблокировал
город и вынудил слабого правителя капитулировать. Еще раз в Пиняне
возведенный на трон гуннский король принял плененного императора Китая,
заставил его «полоскать кубки на банкетах» и, наконец, в 318 также его казнил.
Отказавшись от всяких надежд на защиту северного Китая от варваров, член
императорской семьи Чин сбежал и нашел убежище в Нанкине (тогда Кинкан), где,
защищенный Янцзы, он основал вторую династию Чин под названием южный или
восточный Чин (317). Тем же путем последние римляне пятого столетия должны
были оставить свои западные провинции германским нашественникам и искать
убежище в восточной империи. Приблизительно на три века (317-589) Нанкин
будет занимать место Чангана и Лояна, как Константинополь заменил место Рима.
Лю

Цун,

победоносный

гунн

северного

Китая,

был

на

время

переувеличенной фигурой. Правитель старых столиц Лояна и Чангана, он содержал
свой двор в Пиняне в Шаньси и правил средним и южным Шаньси, Шеньси (за
исключением бассейна Хан), северным Хунаном (за исключением Кайфена),
южным Хопей и северным Шантунем. Однако к северу от этого гуннского
владения, чей вождь, несмотря на свой варварский образ жизни, придерживался
поверхностного вида китайской культуры (он был воспитан в императорском
дворе), набрасывался на другие орды чисто по-варварски. Орда табагач или покитайски, тоба,136 по-видимому, тюркского рода, установила свой лагерь около 260
на крайнем севере Шаньси, севернее Великой Стены. В последующие годы тоба
продвинулась к югу от Стены в старые китайские округа Янмин, к северу Шаньси
и Тай (около Яую), т.е., в область Татун, где в 310 они осели твердо.137 Наконец,

80
клан му-жун монгольской орды гсиен-пи основал новое королевство в Лиатуне и
Лиаоси, на юго-западе нынешней Маньчжурии.
Большинство этих тюрко-монгольских государств, которые установились в
северном Китае в четвертом веке были такими же неустойчивыми, как и
германские государства пятого века на римском западе и по тем же причинам:
орды воевали до смерти друг с другом. После смерти в 318 Лю Цун, гсиун-ну
завоевателя северного Китая, его наследники были состоянии удержать лишь
северо-западную часть его территорий с Чанганом в ее центре. Полный жажды
завоеваний, один из ее командиров – Ши Ли – выстроил себе княжество около
Сианку (ныне Шуентё) в южном Хопей. В 329 Ши Ли сверг правящий дом Лю Цун
(Циен-Чао или Пей-Хан династия) и основал новую гсиун-ну династию, известную
как поздний Чао (Ху-Чао), которая выстояла с 330 до 350. Ши Ли расположился
где-то южнее Сианку, в Йе, ныне Чанте, и в качестве второй столицы выбрал Лоян.
Этот совершенно неграмотный гунн, как свидетельствуют летописцы, наслаждался
китайской классикой, которую ему доставляли. Его интерес к грамматике и
теологии напоминают Теодорика или Чилперика, грамматистов и теологов.
Тем не менее, кочевой менталитет был не менее успешным для его гуннских
потомков. Следующим (вторым) наследником Ши Ли (ум. 333) был Ши Ху (334349), развратное животное, которого пытался убить собственный сын и который
его казнил. Сын, следует отметить, был отъявленным монстром – татарская
Голубая Борода, который жарил своих наиболее красивых содержанок и ел за
столом.138 Отклоняясь от общего потока варваров, которые пали под влиянием
своих первых контактов с цивилизацией, Ши Ли был одним из ревностных
защитников буддизма. Его владения, из которых Чанте в северном Хунане
продолжало служить как столица, простирались через Шеньси (за исключением
Ханчун, принадлежащего тоба), до Хопей, Шантун, Хунан и даже северной части
Киансу и Анхуэй, через которую протекает река Хуэй.
Это

обширное

гуннское

владычество

пало

также

быстро,

как

и

возвышалось. После смерти Ши Ху в 349 его наследники и генералы напали друг
на друга и поубивали друг друга Му-жун, которые были гсиен-пи рода, более
вероятно, монголами, как уже отмечалось выше, и которые основали королевство в

81
Лиатуне, воспользовались этим положением хаоса, чтобы захватить провинции
Хопей (350-352), Шаньси и Шантун. Их победоносный вождь Му-жун Циун (349360) выбрал в качестве своей столицы Йен (или Чи), ныне Пекин (350) и позднее –
Йе (Чанте, 357). Его династия, известная под китайским названием Цин-Йен,
ранний Йен (349-370). В 364 его наследник захватил Лоян (после кратковременного
освобождения армией императора) и затем северный берег Хуэй (366). Однако, это
владычество му-жун продолжалось даже намного меньше чем предшествовавшее
ему гуннское владычество.
На службе гсиун-ну правителю Ши Ху находился офицер по имени Пу Гун.
Он, по-видимому, был монголом, хотя часто ему приписывают тангутское
(т.е.тибетское) происхождение. В 350 он установил независимое правление в
Шеньси со столицей в Чангане. Его династия, все эти мелкие тюрко-монгольские
вожди претендовали на китайскую императорскую линию, известна под названием
раннего Чин, Цин-Чин (350-394). Внук Пу Гунна, Фу Чин (357-385) был одним из
более заметных тюрко-монгольских правителей. Он относился к китайской
цивилизации с искренней симпатией и показал себя гуманным админстратором и
твердым защитником буддизма. От му-жунг или Цин Иен он захватил сперва Лоян
(369), затем Таюан и, наконец, Йе (Чанте), столицу му-жун, чей король он взял в
плен (370). Таким образом все му-жун владения – Хопей, Шаньси, Шантун и Хунан
– перешли к Фу Чину (370). Поскольку Фу Чин уже

имел в своем владении

Шеньси, он теперь стал владельцем всего северного Китая. В 376 он аннексировал
другое мелкое варварское государство Лиан в Кансу. В 382 он отправил своего
подчиненного Лу Куана покорить Тарим. Лу Куан получил уважение у правителей
Шаншана (Лоб Нор), Турфана (южный Киу-ши) и Кара Шахара (Йенки). Король
Кучи по имени По Шуен (по-китайски), пытаясь сопротивляться, был разгромлен и
лишен власти в 383. Лу Куан оккупировал Кучу и, при возвращении в Китай, как
уже отмечалось, взял с собой знаменитого буддийского монаха Кумарадживу, чьи
достижения в качестве переводчика санскритских текстов на китайский язык были
весьма велики.
Фу Чин, после покорения варварских государств к северу от Китая,
казалось, был на пути завоевания китайской национальной империи юга и, таким

82
образом, объединения страны под своим управлением, как это сделал восемью
столетиями позднее другой монгольский завоеватель Кублай. В 383 он
действительно препринял атаку «империи» вдоль линии Хуэй, однако, на
верховьях реки он потерпел неудачу, от которой так никогда и не оправился. Некий
му-жун Чуэй на его службе, потомок старого гсиен-пи клана мужунов, поднял
восстание и захватил провинции Хопей и Шантун. Таким образом было основано
королевство позднего Йен (Хоу-Йен), которое держалось с 384 до 407 со столицей
в Чуншане, нынешнем Тинчоу, южнее Паотин в Хопее. В тоже время (384) другой
член му-жунского клана основал западный Йен (Гси-Йен) королевство в Шаньси,
однако в 394 оно было присоединено

му-жунгом Чуэй к Хоу-Йен. Наконец,

Шеньси и часть Хунана были отняты от Фу Кина его бывшим подчиненным Яао
Чан, который, более вероятно, был тибетского рода. В завоеванных территориях
Яао Чан основал династию позднего Чин (Хоу-Чин), которая имела столицу в
Чангане, тогда известного как Кинчаофу, и которая продолжалась с 384 по 417. Два
других генерала (монгол или тюрк) основали другие две княжества в Кансу:
княжество западного Чин (Гси-Чин, 385-400 и 409-431) со столицей Ланчоу и
княжество поздних Лианов (Хоу-Лиан, 386-403). Последняя была основана Лу
Куаном.

Королевство табагачских тюрков или тоба и
монгольское ханство Жуан-жуан
Наряду с этими эфемирными ордами, чьи однодневные владения
крошились, ударяясь друг на друга, существовала орда табагачов или, по-китайски,
тоба, которая становилась сильной и, путем поглощения других, добилась
установления долголетнего господства в северном Китае. В этом она напоминала
франков, которые оставаясь после бургундианов, висиготов и ломардов, основали
каролинскую империю на их руинах, которая была предназначена для
воссоединения германского настоящего с римским прошлым. Достижения тоба
были аналогичны; поскольку, объединив другие тюрко-монгольские государства
северного Китая, они так китаизировали их, чтобы стало возможным слить и народ,

83
и династию вместе с китайской массой. Более того, их рвение в случае буддизма
напоминает пыл меровингов и каролингов по отношению к христианству. Наконец,
почти так, как франки назначали себя защитниками римской традиции против
свежих волн германских нашественников, так и тоба соорудил свою «Охрану на
Рейне» на Желтой реке против монгольских орд, которые оставлись дикарями в
глубинах своих родных степей. В конце третьего века н.э., как отмечалось,
предположительно тюркский народ тоба осел на крайнем севере Шаньси в регионе
Татун. Тоба Куэй, предприимчивый вождь (386-409), доставил удачу своей орде
путем захвата от му-жунгского Хоу-Йена сперва Цинян или Тайюан (396); и,
наконец, Йе, ныне Чанте (Анян, 398).139 Он затем принял для своей семьи
китайское династическое имя Вей и назначил для своей орды утвержденную
столицу, Пинчен (Тай), восточнее Татуна. Таким образом конституцированное
тобское корлевство Вей включало Шаньси и Хопей до Желтой реки.
Тюркский Китай тоба был подвергнут угрозе новой волны варварского
нашествия со стороны жу-жуан или, как китайцы транскрибировали это название в
унизительном каламбуре, жуан-жуан, означающий «неприятно извивающиеся
насекомые». Они, согласно лингвистам, были истинно монгольского рода подобно
старому гсиен-пи, с которыми, как некоторые полагают, они были родственны.
Около 402 Шо-луин, один из их вождей, основал удачу своего народа путем
покорения соперничающей орды Као-киу, который, по-видимому, располагался
около Кобдо и Урунгу и предположительно представлял предков толачов и
уйгурских тюрков. В то же время жуан-жуан господствовал на всем северном Гоби
от Лиао на востоке, на корейской границе, до верховьев Иртыша и поступов к Кара
Шахару на западе. Среди этих жуан-жуан мы впервые находим титулы «хан» и
«каган»; по этой причине они должны быть монгольскими титулами, которые
занимали место термина shan-yü старого гсиун-ну, что, в свою очередь, можно
полагать тюркским.140
Встретившись с угрозой со стороны этой новой империи, тоба или Вей
правители северного Китая отличились своей решительностью в организации
наступления и ряда контратак через Гоби. Тоба Куэй (386-409) установил пример
успешной кампании, в которой каган жуан-жуанов Шо-лин был отогнан от

84
большой петли Желтой реки (402). Тоба Ссу (409-423), продолжая защищать
подходы к Великой Стене на севере, расширил свою власть, захватив крупный
город Лоян со всей частью Хунана, зависящего от него, у национальной китайской
империи юга (423). Тоба Тао (423-452) наследовал своего отца тоба Ссу и опять
оказался под угрозой со стороны жуан-жуан, которого он отогнал (424). В 425 он
вел контрнаступление против них, во время которого он пересек Гоби с юга на
север с кавалерией (несомненно, что каган жуан-жуанов держал свои штабквартиры около Орхона). Затем он повернулся к другому варварскому королевству
Хсиа, основанному в Шеньси гсиун-ну кланом хо-лин и предпринял внезапную
атаку на столицу или королевский лагерь (Тунуан около Паоан [Читан] в северном
Шеньси, 427), поскольку его командиры грабили Чанган (426). К 431 хо-лин были
разгромлены и Шеньси был присоединен к владениям тоба. В 436 армии тоба Тао
совершили аналогичные вторжения в королевства Пей-Йен (ныне Джехол), в
последние остатки му-жунг территорий, и завладели ими также. В 439 тоба Тао
отправился завоевать государство Пей-Лиан в Кансу (захваченный у Кутсана или
Канчоу). Королевский дом Пей-Лиан – гуннская семья установилась здесь с 397 и
носила патронимическое название Цу-киу – бежал в Турфан, захватил его и правил
им с 442 по 460.
С присоединением территории Пей-Лиан тоба завершила завоевание всех
тюрко-монгольских королевств в северном Китае.141

Все они образовали ныне

часть великого (тюркского) тоба владычества, королевства Вей, как оно называлось
по китайскому обычаю, оставаясь лишь единственным владением вне пределов
китайской национальной империи юга с Нанкином, в качестве ее Византии. В
сущности, римский мир восьмого века был аналогично разделен между франками,
которые

покорили

Запад,

разрушив

другие

варварские

государства,

и

Византийской империей, которая оставалась хозяином Востока Европы.
Влияние этих завоеваний на народы Средней Азии было таким, что с того
времени северный Китай был известен им как тоба страна. Даже византийцы
нашли для него свое название: Табагач - по-тюркски, Тамагай – по-арабски,
Таугаст – по-средневековому греческому.142

85
Объединив северный Китай, тоба Тао совершил крупную экспедицию в
Гоби против жуан-жуан, которого он уничтожил в больших количествах (429). В
443 он повторил эту операцию с равным успехом. В 445 тоба армия предприняла
атаки против Шаншана (Лоб Нор) за блокаду дорог, идущих с запада, и в 448 тоба
генерал Ван Ту-куэй получил дань от Кара Шахара и Кучи. Тоба Тао совершил
свою третью экспедицию в Гоби в 449, преследуя жуан-жуан.
История тоба или табагачских тюрков, которые господствовали в северном
Китае в пятом веке, интересна частично потому, что она представляет хороший
пример полу-китаизированной тюрко-монгольской орды, которая удерживала все
свое первоначальное военное превосходство над китайцами и в тоже самое время
приобрела у них организационные навыки, позволившие ей возвыситься над все
еще дикими ордами севера. Когда в 429 «табагач» король Тоба Тао решил вести
некоторые контратаки в восточном Гоби против монгольской жуан-жуан орды,
несколько из его советников отметили, что китайцы южной нанкинской империи
могут воспользоваться этим для диверсионных действий. На это его ответ
прозвучал: «Китайцы являются пехотинцами, а мы являемся всадниками. Что
может сделать стадо жеребят и телят против тигров или стада волков? Что касается
жуан-жуан, то они пасутся на севере летом; осенью они идут на юг и зимой
вторгаются на наши границы. Мы должны атаковать их лишь летом на их
пастьбищах. В это время их кони бесполезны: жеребцы заняты с кобылицами и
кобылы – со своими жеребятами. Если мы набросимся на них там и отрежем от их
пастьбищ и вод, то в течение нескольких дней они будут или схвачены, или
разбиты.»
Такое

двойное

превосходство

позднее

дало

возможность

Кублаю

чингизидов иметь успешно дело как с Китаем Сун и Кайду монголов, а первым
маньчжурам - покончить с последним китайскими восстаниями и враждебными
действиями последних моноголов. Однако, это двойное превосходство никогда не
было более чем временным; время всегда приходило тогда, когда тоба кублаиды
или маньчжуры стали полностью китаизированными. Они затем побеждались
ордами севера или устранялись или поглощались китайцами. Это и есть основной
ритм сино-монгольской истории.

86
Тоба Тао был наиболее сильной личностью этой энергичной тюркской
семьи, которая так храбро защищала древнюю китайскую цивилизацию от ее все
еще диких сородичей. Он был человеком исключительной храбрости и наводил
ужас сердцам жуан-жуан, которые, если бы им противостояли слабые китайцы,
нисколько не стали колебаться атаковать их границы. Так, он поставил конец
крупным вторжениям, как это делал Кловис в Толбиакуме по поводу Галлии. Он
принял довольно много из китайской культуры, однако, отказался стать настолько
китаизированным, чтобы допустить какого-либо ослабления тюркской струны в
своей орде. Поэтому он отказался от замены своих старых лагерей в Пинчене около
Татуна, на дальнем севере Шаньси, примыкающем к степи, на исторические
столицы старого Китая, Лояна и Чангана, которых он завоевал силой оружия. Он
также сохранил варварский, но расчетливый тюрко-монгольский обычай, который
требовал, чтобы перед возвышением на престол тоба короля, мать нового
правителя должна была быть убита во избежание последствий всяких амбиций,
завистливости или недовольства по части будущей вдовы. В этой связи следует
отметить, что с таким менталитетом он глубоко не любил буддизм и такие чувства
были вызваны у варварского воина таоистской ненавистью в его окружении. В 430
он приказал секуляризацию буддийских монахов и в 446 издал постоянный эдикт
по их преследованию. Однако, преследование было отменено после возведения на
престол его внука Тоба Сиун, который наследовал его после дворцового восстания
(452-465). В буддийских пещерах Юнкана около Татуна, где художники работали с
414 до 520, красивейшие скульптуры и другие произведения, которые принесли
славу искусству Вей, датируются временем данного правления.143 Религиозный пыл
этих людей вдохновил их на создание работ, полных такого проникновенного
мистицизма из традиционных греко-буддийских форм, которые достигли до них из
Гандахара по таримским дорогам, что они кажутся почти переделками римской и
готической скульптур. Действительно, более чем вероятно, что чисто китайские
династии

сильно

были

притеснены

национальными

предрассудками

и

конфуцианским классицизмом для того, чтобы в результате без остатка отдаваться
мистическим учениям Индии. Буддийская скульптура современных имперских
династий Нанкина, даже Лиана, лишена какого-то такого рвения. Это во многом из-

87
за их варварскому происхождения тоба, франки Дальнего Востока, обязаны своей
способностью создавать в Янкане и позднее в Лунмене эквивалент Чартресс и
Реймс и это, по-видимому, является одним из наиболее удивительных результатов
завоевания древнего Китая кочевыми степи. Дополнительно, великие вторжения на
Западе в пятом столетии, когда варварское общество стало самодостаточным под
влиянием христианства принесли с собой, после Темных Времен, века
средневекового великолепия. Великие вторжения на Востоке в четвертом веке
произвели такой же результат, хотя намного быстрее; поэтому после истечения не
более чем сто лет Китай династии Вей освоил достаточно буддийской религии,
чтобы создать великие скульптуры Янкана и Лунмена.
Должно было пройти некоторое время прежде чем тюркская энергия тоба
стала истощенной под китайским влиянием и переходом в буддизм. Во время
правления Тоба Сиун (452-465), тоба оккупировала оазсис Хами (456) и
предприняла атаку против жуан-жуан в Гоби (458). Жуан-жуан, в свою очередь,
разрушил династию Цу-киу и поставило на ее место вассальную семью (460). Под
Тоба Гунг (465-471) победы тоба возобновились засчет китайской национальной
империи юга: Пенчен (Синсиен, Киансу) был взят в 469, в 467 было завоевано
бассейн Хуэй и в 469 – Шантун. В 470 тоба наказала ту-ю-хуен, орду гсиен-пи, т.е.
монгольского происхождения, которая пребывала в Коко Нор с начала века.
Тоба Гунг был таким преданным буддистом, что в 471 он отрекся от трона в
пользу своего сына для того, чтобы стать монахом. Этот сын, Тоба Гунг II144 (471499), отличился тем, что завоевал себе большинство путем такой же симпатии к
буддизму и под его влиянием он ввел более гуманное законодательство. В 494 он
завершил китаизацию тоба путем перемещения своей столицы из Пинчена в
Джехоле в Лоян145 и именно в это время по его инициативе началась работа по
созданию знаменитых буддийских склепов Лунмена, южнее Лояна. Скульптуры
этих склепов были выполнены в различные времена периода 494-759. Однако,
несдержанная адаптация китайской культуры и буддиской веры привели к тому,
что тоба потеряла твердость, воинские качества своих тюркских предков. Их
попытки завершить объединение Китая под своим правлением путем покорения
национальной империи юга закончились провалом. Король Тоба Киао (499-515)

88
сделал последнюю попытку, однако, его генералы не смогли переходить через
линию Хуэй, которая означала границу двух империй, и позади которой имперская
крепость Чунли (Фенян в Анхуэй) сдерживала все атаки (507).
После смерти Тоба Киао в 515 его вдова, королева Ху, правила тоба
территориями до 528. Этот потомок старого талабагача был последним членом
династии, демонстрирующий древнюю тюркскую силу. Она была женщиной
исключительной энергии, кроважадной, когда возникала ситуация, и со страстью к
власти; тем не менее, она покровительствовала буддизму. Она добавила украшения
к святилищам Лунмена и отправила буддийского странника Сун Юн с миссией в
северо-западную Индию; последний оставил интересный рассказ о положении в
Средней Азии в тот период. Сун Юн отправился в путь через Шаншан (Лоб Нор),
Хотан, Памир и, как можно видеть, посетил хана эфталитских гуннов в Бадахшане.
Затем он вступил в Удиану и Гандахар (нижний Кабул), откуда он доставил
обратно своиму правителю буддийские документы, которые интересовали ее (518521).146
Народ тоба теперь был слишком китайским, чтобы не иметь своих
дворцовых восстаний, семейных раздоров и гражданских войн. В 534 они
разделились на две ветви: восточный Вей (Тун-Вей), во владении которого были
Хопей, Шаньси, Шантун и Хунан со столицей Чанте (534-550); и западный Вей
(Хси-Вей), который имел Шеньси и Кансу со столицей в Чангане (534-557). Оба
были свергнуты своими министрами и была создана династия Пей-Чи (550-577) в
Чанте на месте восточного Вей, а западный Вей был заменен династией Пей-Чоу
(557-581). Однако, эти королевские дома, ставшие китайскими, уже не были более
частью истории степи. Из того, что оказало воздействие на эту историю, это есть
постепенное ослабление тюркской силы – такой заметной среди первых
табагачских правителей – и ее разбавление и слияние с китайской массой. Это
также есть образец, который будет повторяться вновь и вновь через столетия
хитанами, журчидами, чингизидами и маньчжурами. Это есть также влияние
буддизма, который сыграл такую огромную роль в процессе смягчения среди тоба,
как это случилось позднее среди ханств чингизидов и еще позднее среди халхов.
Эти свирепые воины, единожды коснувшись грации бодхисаттивы, становились

89
такими восприимчивыми человеческим предписаниям сраманас (отшельники), что
позабывали не только свою естественную воинственность, но и пренебрегали
своим защитным инстинктом.

Последняя минусинская культура
Оставляя этих полностью китаизированных тюрков на произвол судьбы, мы
вернемся к кочевым ордам азиатских степей. В связи с тоба мы говорили о
предположительно монгольской орде жуан-жуан, которая в течение пятого и
первой половины шестого веков доминировала во Внешней Монголии. То, что мы
знаем об их политической истории, исключительно основано на китайских записях
династий Вей и Суи и прежде, чем успешно обсуждать их цивилизацию, мы
должны ждать результатов систематических раскопок в их древних владениях.
Между тем, следует немного заметить, что за их территориями и к северо-западу
от них процветала новая культура в тот же период на Енисее в Сибири, около
Минусинска. Эта культура, известная как «Кочевой Всадник» оставила после себя
орнаменты, ремневые пластинки, пряжки и оправы из бронзы, также стремена,
ножи, долота, кинжалы, сабли, пики, седла и т.д.т.п, все достаточно обильно
представлены в минусинском музее и также в Хельсинки (коллекция Товостина).147
Эта культура, кажется, современна с жуан-жуан; и она, должно быть, пережила их
на некоторое время, поскольку в деревне Тютша она связана с китайскими
монетами начала периода Тан (седьмой век) и она, кажется, не закончилась до
девятого века. Она представляет особый интерес на данной стадии, поскольку, как
отметил Нандор Феттих, она представляет поразительное сходство с аварской
культурой в Венгрии или леведианской культурой девятого века.148 Хотя это и не
может быть ценным аргументом в пользу отнесения жуан-жуан в качестве прямых
предков аваров в Европе, однако, оно представляет, по-меньшей мере,
доказательство того, что оба они имели тяготение к региону того же самого
культурного центра.
После жуан-жуан представляется подходящим обсудить родственную орду
эфталитов, которые, в тот же самый период, были хозяевами западного Туркестана.

90

Эфталитские гунны
Эфталитские гунны были тюрко-монгольской ордой; в этом случае,
представляется, более монголами чем тюрками149 и родом, согласно Сун Юну, из
киншанских холмов, т.е. из Алтая, откуда они спустились к степям нынешнего
русского Туркестана. Их имя, эфталиты, данное византийскими историками,
хаятелиты – персидским историком Мирхондом, и Йе-тай – историками Китая,
кажется, выведено от имени королевской семьи Эфта или Йе-та.150 Византийские
историки знали их также по названию, несколько ошибочному, Белые гунны.
В начале пятого века н.э. эфталиты были не более чем вторичной ордой,
вассалом

более

крупной,

подобно

монголам,

орды

жуан-жуан,

которая

доминировала в Монголии. Во второй четверти пятого века эти самые эфталиты
приобрели существенное значение расширением своего владения на запад. Их
правление простиралось от верхнего Йолдыза на востоке ( к западу от Кара
Шахара) через илийский бассейн до Балхаша, на степи Чу и Таласа и регион СырьДарьи до Аральского моря. Согласно некоторым источникам, одна из резиденций
хана находилась около города Талас. К приблизительно 440 они также
оккупировали Согдиану или Трансоксиану (Самарканд) и , кажется, страну Балх,
Бактрию или Тохаристан.
Несколько востоковедов, в частности, Ноелдеке, уверены в том, что во
время правления короля Персии Баграм Гора (420-438) эфталиты осели в Бактрии.
Полагалось, что они вторглись в сассанидскую провинцию Хурасан, откуда Баграм
Гор отогнал их обратно после сражения в Кусмеган около Мерва. Маркуарт, с
другой стороны, думает, что Баграм Гор и позднее его наследник Яздигард II (438457) должен был защищаться не против эфталитской агрессии, а против другого
гуннского племени, которое вело кочевой образ жизни к северу от Мерва.151
Однако, это возможно, но определенно то, что это были эфталиты, которые во
время правления сассанидского короля Пероза (459-484) атаковали Хурасан и в
конечном счете победили и убили упомянутого

монарха. Эфталитский вождь,

который выиграл это сражение, был известен арабо-персидским историкам под

91
именем Ахшунвар или Ахшунваз, очевидно, искаженный согдианский титул
khshevan или король.152
После своей победы над королем Перозом эфталитские гунны заняли не
только пограничный район Талекана (западный Талекан, находящийся между
Балхом и Мервом), который до них был пограничным городом сассанидской
империи на северо-западе, но также Мерв и Герат.153 Более того, они вмешались в
дворцовые споры персидской сассанидской династии. Именно таким путем
случилось, что сассанидский Кавадх, смещенный с трона Стесифона, нашел
убежище у них, женился на племяннице их хана и получил от него армию, с
помощью которой он возвратил свою корону (498 или 499). К тому времени
эфталиты стали силой, с которой должны были считаться в Средней Азии. Liang
Shu отметил посольство, направленное в 516 к китайскому двору в Нанкине их
королем «Йе-таи-и-ли-то».
Несмотря на поражение короля Пероза, сассанидская Персия была слишком
хорошо защищена по отношению к эфталитам, чтобы просто созерцать их захват.
Они повернули в юго-восток, по направлению на Кабул. Здесь первой реакцией на
их прибытие, кажется, было замещение кушанской династии около середины
пятого века другой линией того же самого ю-чи или тухары из Бактрии. Иранские
источники говорят о династии «кидаритов», находящейся южнее Оксуса между
Балхом и Мервом,154 которая находилась в состоянии войны с сассанидами.
Согласно тем же источникам, сассанидский Пероз (459-484), тот же самый,
который был убит под стрелами эфталитов, воевал против вождей кидаритов,
сначала с эпонимическим героем Кидарой и затем с его сыном Кунгасом (Кунгкас).
После поражения от Пероза, должно быть, Кунгас покинул Бактрию, которую
поспешно заняли эфталиты, пересек Гиндукуш и вступил в Кабул, где он занял
место последних кушанских правителей.155 Эти события, подтверждаются
китайцами, хотя и приписываются к более ранней дате и, как следствие, связывают
с другими событиями. Китайские источники, в которых информация, кажется,
должна датироваться более ранним периодом, 436-451, запись, что «король ю-чи»
из «По-ло», что здесь безусловно означает тухару Балха, просто покинул Бактрию
под давлением эфталитов и переехал в Гандахар, где он осел в Пешаваре, взяв под

92
свою защиту своих племянников ю-чи Кабула: то есть, последних кушанов.
Китайцы звали этого короля Ки-то-ло, что точно соответствует нашей Кидаре.156
Таким образом, это должны были быть не сассаниды, а скорее эфталиты,
вынудившие кидаритов покинуть Бактрию и искать убжище в Кабуле. Кидариты,
однако, были преследованы эфталитами, которые не теряя времени, пересекли
Гиндукуш по тому же пути. Так, вся старая ю-чи территория – Бактрия, Кабул и
Кандахар – перешли в руки эфталитов. Дополнительно, с высот кабулской долины
авангард эфталитов прыгнул дальше, как это делали ранее кушаны, для завоевания
Индии.
Более крупная часть Индии, весь гангский бассейн, Малва, Гуджарат и
северный Деккан, представляла собой огромную империю под национальной
династией императоров Гупты, династии, которая достигла своего пика во время
правления Кумарагупта (прбл. 414-455), которого наследовал его сын Скандагупта
(прбл. 455-470). Это было или в последние годы Кумарагупты, или в начале
правления Скандагупты, когда эфталитские гунны, известные индейцам через
санскритские записи как Huna, после завоевания Кабула, спустились в Пунджаб и
оказались против границ владений Гупты около Доаба или Малвы. В данном
случае они были отогнаны Скандагуптой, или скоро после его вступления на
престол, или немного раньше.157 Если это случилось раньше, то начало его
правления могло совпасть со вторым гуннским вторжением, которое было
отражено также. После этого, как повествует запись 460, страна опять оказалось в
состоянии мира.
Между тем, эфталиты твердо окопались на обеих сторонах Гиндикуша в
Бактрии и Кабуле. В 520, во время путешествия Сун Юн, их хан жил севернее
Гиндикуша, перемещаясь, в зависимости от сезона года, из Бактрии, где он
проводил зиму, в Бадахшан, в свою летнюю резиденцию. В Кабуле, в старых грекобуддийских

провинциях

Каписа

и

Гандахар,

располагался

нижележащий

эфталитский вождь: тегин, который здесь основал династию и от которой
вторичный правитель управлял в 520. Здесь, среди возвышенной культуры
Гандахара, из которой эллинизм совместно с буддизмом создал нового Геласа и
буддийскую святую землю в совокупности, эфталиты действовали как варвары,

93
уничтожая местных жителей и преследуя, в особенности, буддийские общества,
грабя

монастыри,

произведения

искусства

и

разрушая

греко-буддийскую

цивилизацию, которая к тому времени существовала уже пять столетий.
Персидские158 и китайские тексты совпадают в своем описании тирании и
вандализма этой орды.
В Pei-Shih и в рассказе, относящемся Сун Юн, который в 520 посетил
сначала их хана в его летней резиденции в Бадахшане и позднее тегина Гандахара,
все эти гунны описываются как чистые кочевники: «Они не живут в городах; их
правительство сидит в подвижном лагере. Их жилища сделаны из войлока. Они
передвигаются в поисках воды и пастбищ, путешествуя летом в холодные и зимой
в теплые края. Большая палатка диаметром 13 метр сооружена для их короля;
изнутри стены покрыты шерстяными коврами. Одежда короля сделана из
разукрашенного шелка и он сидит на золотой ложе, ноги которой выполнены в
виде четырех золотых фениксов. Его старшая жена также одета в украшенный
шелковый халат, который тянется по полу на один метр. На голову она надевает
накидку длиной около двух с половиной метра, украшенный драгоценными
камнями в пяти цветах.»159
Сун Юн также отметил, что эфталитский обычай иметь более одного мужа
(полиандрия) и их враждебность к буддизму. «Они не верят в буддийские законы и
поклоняются к множеству богов. Он убивают живые существа и являются едоками
кровавого мяса.» По свидетельству Хсюан-цан, эфталиты отрезали горла двум
третям населения Гандахара, остальных обратили в рабство и разрушили
большинство буддийских монастырей и священных сооружений (stupa).160
Из Кабула эфталиты глазели на богатых Индии. Отогнанные назад
индийским императором Скандагупта, они ждали своего времени. Удача им
улыбнулась после смерти этого правителя (прбл. 470), когда индийская империя
погрузилась в процесс загнвания. Такое, возможно, было результатом разделения
страны между двумя ветвями династии Гупта, одна из которых правящая над
Малва в лице людей из Буддагупта (прибл. 476-494) и Бханугупта (499-543),
другая, правящая над Бихаром и Бенгалом, где успешно правили Пурагупта и
Нарасимхагупта. Воспользовавшись этим упадком Гупта, гунны возобновили свои

94
вторжения в Индию. Вел их гуннский вождь, который известен в индийской
литературе под именем Торамана (ум. 502) и который не был ханом эфталитов, как
иногда об этом спорят. Хан, как мы видели, жил к северу от Гиндукуш в Бактрии и
Бадахшане. Этот человек был нижележащий принц или тегин; несомненно, он был
тегином Кабула. Три его надписи, найденные в Хеуре в соляном хребте (к северу
от Пунджаба), в Гвалиоре и Еране, доказывают, что он завоевал не только
индусский бассейн, но и также Малву. Его монеты являются имитацией монет
индийского императора Буддхагупта, его современника.161
Михиракула, сын и наследник Торамана (известен лишь по своему
панегерическому

индийскому

имени

«Солнцеподобный»

в

классическом

санскрите), который должен был править своей ордой приблизительно с 502 по
530, был фактически Аттилой Индии. Он держал свою резиденцию в Сиалкоте в
восточном Пунджабе и должен был быть определенно тем тегином Гандхара,
которого встретил китайский странник Сун Юн в 520. После завоевания Кашмира,
Михиракула возвратился в Гандхар, где он совершил страшные убийства.
Буддистские писатели описывают его как ужасного преследователя их религии.
Хсюан-цан рассказывает, что гуптский правитель Магадхи или Бихара, по имени
Баладития (возможно, совпадает с вышеупомянутым Нарасимхагупта), был
единстевенным, кто отваживался сопротивляться ему. Михиракула продвинулся в
регион Ганга в поисках своего врага. Сначала сообщалось, что Баладития отступил
перед его приходом; затем, в внезапной атаке он, кажется, победил и даже пленил
его. Рассказ заканчивается как моральная сказка. Кроме того, надпись Ерана в
Малве, датируемая 510, которая перечисляет победы Бханагупта, другой гупта
принц, уверяет в том, что эти победы также были одержаны над эфталитскими
нашественниками. Наконец, в 553 третий индийский принц, Ясодхарман,
полагается, что был членом династии радж Мандасура в Малве, хвастается в своих
надписях о победе над гуннами и вынуждении Михиракула придти к нему с
поклоном.162 После этих поражений Михиракула, говорят, отступил из Кашмира,
где он , как пишут китайские странники, по неизвестным причинам ужасным
образом отомстил свои гандахарским вассалам. Буддийские тексты утверждают,

95
что он нашел свою страшную смерть таким же образом, как он наказывал своих
жертв.
Мы не знаем, что случилось гуннским кланам, стоящим в Пунджабе, после
смерти Михиракула. Во второй половине шестого века, они, по-видимому,
продолжали быть беспокойными, если не опасными, соседями махараджа
Танесара163, Прабхакара, который заслужил честь и власть, сражаясь против них.
В 605 его старший сын Раджиавардхана все еще воевал против них, и позднее
наследник этих двух, великий индийский император Гарша (606-647) воспевался
поэтами за его победы над теми же гуннами. Тем не менее, со второй половины
седьмого века гунны Индии исчезли из истории. Несомненно, они были или
истреблены, или поглощены пунджабами. Более вероятно, что некоторые их кланы
успешно вступили в аристократию хинду по примеру клана «Раджпут» Гурджара,
который, возможно, имеет тоже самое происхождение.

Гунны в Европе: Аттила
С 35 д.н.э. мы теряем следы западного гсиун-ну. Это было тогда, что Че-че,
раскольный shan-yü, после того, как он увел с собой некоторых гуннских племен
Верхней Монголии в степи к северу от Аральского моря и озера Балхаш, был
схвачен и убит китайским экспедиционным корпусом. Потомки этих племен,
которых он вел в этот регион, оставались в этом регионе веками; однако, поскольку
у них не было цивилизованых соседей для записи их дел и авантюр, ничего
неизвестно об их истории. Не до четвертого века н.э., когда мы услышим о них
опять и когда их вступление в Европу привело их в контакт с римским миром.164
Русская степь к северу от Черного моря с третьего века д.н.э. была занята
сарматами, которые заменили скифов и которые, подобно им, принадлежали к
северной ветви иранской расы. Основная их часть состояла из кочевников,
передвигающихся между нижней Волгой и Днестром. Некоторые сарматские
племена разработали автономный образ жизни. Среди них были кочевые аланы
Терека, которые путешествовали до Кубани; роксаланы, которые с 62 н.э.
расположились западнее нижнего Дона; и языги, которые с 50 н.э. занимали долину

96
между Тиссой и Дунаем, т.е. между дакийцами и римской провинцией Паннониа в
центре современной Венгрии.165 Сарматы были отделены от Римской империи,
даже после аннексии Траяном Дакии (106), бастарнами, восточным германским
народом, который с 200 далее пришел к Днестру по пути из северных склонов
Карпат до самого устья реки: движение, которое представляет первое известное
германское Drang nach Osten. Около 200 н.э. свежая германская волна от нижней
Вистулы, готты, которые родом из Швеции, угрожали сарматским претензиям на
долины южной России. В 230 готы достигли предела своей миграции и атаковали
римский город Олбиа на Черном море.
Южная Россия была разделена в это же время между готами к западу от
нижнего Днепра и сарматскими народами (аланы и другие) к востоку от этой реки.
Крым, с другой стороны, был все еще греко-римским владением в вассалсьтве у
цезарей. Сами готы были разделены на остроготы (между нижним Доном и
нижним Днестром) и висиготы (от нижнего Днестра до Дуная). Третье готское
племя, гепиды, занимали Дакию после ее эвакуации императором Аурелианом в
270. Это есть период готских захоронений Черняхово к югу от Киева и Николаевки
около Херсона на нижнем Днепре (третий век). Это есть также период, на
сарматской стороне, кубанского склепа (Тбилисская, Воздвиженское, Армавир и
Ярославская), с пластинками и пряжками, характерными для сарматского
искусства. К северу, в лесах восточной и центральной России, заселенного в то
время, несомненно, угро-финнами, сарматское влияние все еще существует в
культуре Пианбора около Казани (прибл. 100-300 или 400), местном наследнике
культуры Ананино. Дальше на восток, калужская группа раскрывает фибулу
германо-римского вдохновения (третий и четвертый века). Такой была этническая
и культурная ситуация на юге России, когда туда прибыли гунны. По какой
причине исторические гунны, потомки западного гсиун-ну, покинули степи к
северу от Аральского моря и вступили в Европу? Мы этого не знаем. Около 374,
переправившись через нижнюю Волгу, они под водительством вождя , которого
Джорданес называет Баламбером, они в дальнейшем пересекли Дон; разбили и
покорили аланов Терека и Кубани; и к западу от Днепра они атаковали остроготов,
чей старый король Ерманарих был ими побежден и впоследствии этого покончил

97
жизнь самоубийством. Витимир, наследник Ерманариха, в свою очередь, был
разбит и убит. Большинство остроготов покорились гуннскому господству, в то
время как висиготы, убегая от нашествия, пересекли Дунай и вступили в пределы
Римской империи (376). Большинстов аланов Кубани и Терека были вынуждены
покориться временно гуннам и оставаться на своих землях, где в десятом веке они
были обращены Византией в христианство. То были предки современных
осетинов. Другие аланы ушли на Запад и присоединились к западным германам для
крупных вторжений. Некоторые их племена осели в Галлии на нижнем Лувре,166
другие вступили на территорию Испании, смешались с суеви в испанской Галиции
или, с висиготами, образовали слоенный этнический элемент, который, вероятно,
дал Каталонии («гот-алан») свое имя.
Ужас, нагнетаемый гуннским вторжением в римский и германские миры
хорошо описан Аммианусом Марселлинусом и Джорданесом. «Гунны», пишет
Аммианус, «превышали все, что было бы постижимо, в жестокости и варварстве.
Они резали щеки своих детей для того, чтобы препятствовать росту бород. Их
коренастые тела, огромные руки и непропорционально большие головы придавали
им чудовищный вид. Они жили как животные. Они не варили, не приправляли
свою пищу; они жили на диких корнях и мясе, смягченном под седлом. Они не
знают ни плуга, ни установленных мест обитания, домов и хат. Будучи вечными
кочевыми, они приучены из детства к холоду, голоду и жажде. Их стада движутся
за ними во всех их передвижениях с их животными, используемыми для перевозки
покрытых кибиток, в которых живет их семья. Здесь их женщины ткут и шьют
одежду,

родят

детей

и

воспитывают

до

половой

зрелости.

Если

вы

поинтересуетесь, откуда эти люди пришли и где они родились, они не могут
сказать об этом. Их одежда состоит из льняной блузки и покрытия из кожи крыс,
сшитых вместе. Блузка, которая темного цвета, одевается до тех пор, пока
снашивается полностью на теле, отрывавшись кусками от него. Они никогда не
меняют ее, пока она полностью сама упадет от ветхости. Шлем или шапка, загнутая
назад, на головах и козлиная кожа, обмотанная вокруг их покрытых волосами ног
завершают полный их вид. Их башмаки, нарезанные без формы и меры, не
позволяют им ходить свободно: таким образом, они полностью лишены

98
возможности сражатсья пехотой. Верхом они кажутся заклепанными к своим
безобразным маленьким коням, которые не знают усталости и быстры как молния.
Они проводят свои жизни на спине коня, иногда расставив ноги, иногда, сидя
боком, как женщины. Так они проводят свои собрания; они покупают и продают,
пьют и едят, даже спят, лежа на шее своих лошадей. В сражении они бросаются на
врага, изрекая устрашающие вопли. Встретив сопротивление, он бросаются наутек
только для того, чтобы возвратиться с той же быстротой, громя и переворочивая
все на своем пути. Они не имеют представления, как брать укрепленные позиции и
окопавшийся лагерь. Тем не менее, не имеется ничего, равного их уменью, с
которым из огромной дистанции они выпускают свои стрелы, которые имеют
наконечники из заточенных костей, твердых и убийственных как железо.»167
Сидониус Аполлинарис, который приписывает физическому типу гуннов
намеренное искаженное формирование в детстве, говорит с не меньшим ужасом о
широколицых людях с плоскими носами («бесформенные, плоские образования»),
высоких скулах и глазах, глубоко погруженных в их глазницах, словно в ямах
(«даже их колючий взгляд простирается далеко»), о соколиных глазах кочевых,
привыкших обозревать обширные плошади и различать стада оленей или диких
лошадей на дальнем горизонте степи. Тот же автор дает прекрасный стих,
рисующий вечного всадника степей: «Спешившись, ниже среднего роста,
верховым гун великолепен на своем коне!»
Этот портрет интересно сравнивать с описанием, оставленным китайскими
летописцами гсиун-ну, которые по типу и образу жизни были идентичны и также
похожи на портреты монголов тринадцатого века, которые достались нам как из
Китая, так и христианства. Плосколицый человек степи, независимо оттого, гунн
или тюрк ли он, или монгол, человек с большой головой, сильным туловищем и
короткими ногами, вечный наездник, «лучник на коне» из Верхней Азии,
мародерствующий вдоль окраин обрабатываемых земель, весьма мало изменился
через пятнадцать веков вторжений против оседлых народов.
Покорение аланов и остроготов и исход висиготов оставили гуннов
хозяевами обширных равнин между Уралом и Карпатами. Через карпатские

99
проходы

или валлахийские долины они дальше заняли долину Венгрии, где

гепиды стали их вассалами и оттуда они достигли до правого берега Дуная (405406). В то же время они разделились на три орды под тремя вождями, братья Руас
(Ругас или Ругила), Мундзук (или Мундиух) и Октар, которые в 425 одновременно
находились у власти. В 434 этими ордами руководил два сына Мунзука, Бледа и
Аттила, первый из которых скоро был смещен вторым.
Именно тогда Аттила начал свои завоевания. В 441 он объявил войну
Восточной империи. Он пересек Дунай, дошел до нынешней сербской реки
Морава, взял Наиссус (Нис), ограбил Филиппополис (Пловдив) и опустошил
Тракию до Аркадиополиса (Лулебургас), который он, в свою очередь, тоже
ограбил. По мирному соглашению от 448, император должен был уступить ему
пояс юга от Дуная, доходящего по длине от современного Белграда до нынешнего
Свиштова, и шириной до Ниса.
В январе и феврале 451, сконцентрировав свою армию в долине Венгрии,
Аттила направился в Галлию, мобилизуя на свою сторону германских народов на
правом берегу Рейна. После переправы через Рейн он атаковал ту часть Галлии,
которая все еще была римской, управляемой римским патрицием Аетиусом. 7
апреля он сжег Мец и направился на осаду Орлеана. 14 июня данный город был
освобожден от осады римской армией под командованием Аетиуса и висиготской
армией под командованием короля Теодорика. Аттила отступил по направлению к
Трои. Именно к западу от Трои, на поле Мауриакус, он был остановлен римлянами
и висиготами в тяжелой и едва ли решительной битве, которая, тем не менее,
спасла Запад (конец июня 451).
После этого испытания Аттила отступил к Дунаю, где он провел зиму.
Весной 452 он вторгся в Италию, однако долго промешкался с осадой Акулеи,
которую, в конце концов, он взял и разрушил. Он также захватил Милан и Павию и
объявил о своем намерении направиться в Рим, откуда только что сбежал
Валентиниан III. Однако, вместо того, чтобы наступать на столицу мира, он
позволил себе согласиться уговорам епископа Рима Св. Льва Великого (6 июля
452), который обещал ему дань и руку Гонории, дочери цезарей. Еще раз он
возвратился в Паннонию, где и умер в 453.

100
Готский историк Джорданес оставил нам поразительный портрет Аттилы.
Он был типичным гунном: коротким, широкогрудым, с большой головой, с
маленькими глубоко посаженными глазами и плоским носом. Он был коренаст,
почти

темнокожий и носил редкую бороду. Ужасный в своем гневе, он

использовал страх, который он наводил, в качестве политического оружия.
Действительно, у него был тот же коэффициент расчета и хитрости как и у гсиунну завоевателей Шести Династий, как повествуют китайские историки. Его
высказывания с его обдуманными и скрытыми угрозами были стратегическими
разведками; его систематическое разрушение (Акуилея, сравненная с землей,
никогда более не восстановилась после него) и его крупномасштабные отрезания
горл были намеренно устроенными уроками для его врагов. Джорданес и Прискус
показали его в других случаях как справедливого и неподкупного судью среди
своего народа, щедрого по отношению к своим слугам, мягкого к тем, кто изъявил
свою покорность к нему, и ведущего простой образ жизни среди варварской
роскоши его соратников, использующего деревянные тарелки в то время как
другие ели из золотых тарелок. К этим чертам можно было бы добавить другие из
тех же источников: он был глубоко суеверным, с доверием дикаря к своим
шаманам и с его пристрастием к спиртному, который приводил к пьяным оргиям в
конце официальных церемоний. Тем не менее, он был осторожен для того, чтобы
окружить себя греческими министрами и писарями, такими как Онегесиус,
римскими, как Орестес, и гераманскими как Едеко. Кроме всего, достаточно
любопытно,

что

характеристикой

этого

вождя

орд

была

его

часто

преимущественное использование обмана и политической тактики по сравнению с
войной. В войне он менее славился как полководец, чем как вождь людей. Со всем
этим вместе, сложенном в необычном законном порядке, который вел его искать
дипломатические причины для его действий в соответствии с формальной
практикой так, чтобы его мощь в любой случае обеспечивала право на его стороне.
Эти черты настойчиво напоминают другого основателя кочевой империи, другого
сына степи: Чингиз-хана.168
Как и империя Чингиз-хана, хотя и символически монгола, втянула под ее
знамена не одних монголов, но и также тюрков и тунгусов из Верхней Азии, так и

101
империя Аттилы с ее гуннским, т.е. предположительно, тюркским ядром,
поглотила и повела с собой сарматов, аланов, остроготов, гепидов и других,
рассеянных между Уралом и Рейном. В этом заключалась и его слабость. После
преждевременной смерти Аттилы в 453 его разнородная империя распалась.
Остроготы и гепиды немедленно подняли восстание и разбили гуннов в крупной
битве в Паннонии, в которой был убит Еллак, старший сын завоевателя (454).
Гунны отошли по направлению к русской степи, ведомые сыном Аттилы по
имени Денгизич или Дингизих. Другие его сыновья потребовали земли у римлян,
которые расположили одного из них, Ернака, в Доброгии (Добруджа) и двух
других, Емнедзара и Узиндура – в Месии. Денгизич опять повел гуннов в атаку
против Восточной империи около нижнего Дуная, однако, был разбит и убит. Его
голова – голова сына Аттилы – была выставленя напоказ в 468 в Константинополе,
в цирке.
Другие гуннские кланы выжили к северу от Черного моря в двух ордах:
кутригурские гунны, которые вели кочевой образ жизни к северо-востоку от
Азовского моря и утригуры или утригурские гунны, чьи часто посещаемые места
находились у устья Дона. Эти две орды скоро стали врагами друг к другу, их споры
тайно подстрекались византийской дипломатией. Около 545 император Юстиниан
подговорил Сандиха, правителя утригуров, пойти войной против соперничающей
орды. Кутригуры были истреблены Сандихом (548), однако, позднее опять
поднялись под их королем Заберганом (или Замерган) и попытались отомстить за
поддержку, оказанную Юстинианом их врагу. Зимой 558-559 Заберган и его орда
пересекли замерзший Дунай и внезапно оказались под стенами Константинополя.
Однако, Белисариус спас столицу и Заберган возвратился к степям Дона, где он
возобновил свои враждебные действия против Сандиха. Братоубийственная война
между двумя гуннскими ордами возобновилась вновь, безжалостно, и все еще она
продолжалась, когда третья орда, аварская, пришла из Азии, разгромила обеих и
завладела русскими степями. Это новое вторжение было отзвуком восстаний в
континентальной Азии, вызванная появлением ту-чё или исторических турков.

102

Раннее средние века: ту-чю, уйгуры и хитаны
Империя ту-чю
В 540 империя степей существовала в качестве обширных трех тюркомонгольских владений. Жуан-жуан, который, очевидно, был монгольского
происхождения, правил в Монголии от маньчжурской границы до Турфана (даже
несомненно, до восточного края озера Балхаш) и от Орхона до Великой Стены.
Эфталиты, возможно, также монгольской расы, доминировали там, где ныне
Семиречье, русский Туркестан, Согдиана, восточный Иран и Кабул, от верхнего
Йолыза (к северу от Кара Шахара) до Мерва, от озера Балхаш и Аральского моря
до центра Афганистана и Пунджаба. Два клана, правящие жуан-жуаном и
эфталитами, были союзниками. Около 520 эфталитский хан женился на тетях жуанжуанского кагана А-на-куэй. Жуан-жуан, владыки их родной Монголии, кажется,
даже заимели некоторое преимущество над эфталитами, которые держали под
своим контролем юго-западные марши. Наконец, как было видно, гунны в Европе,
которые, несомненнно, были тюркского происхождения, контролировали над
русской степью в регионе, примыкающем к Азовскому морю и устьям Дона, хотя
соперничество между двумя ордами, кутригурами на западе и утригурами на
востоке, уменьшали их власть.
Среди вассалов жуан-жуан, согласно китайцам, были ту-чё, тюркское племя,
которое дало свое имя всей группе народов, говорящих на их языке. Пеллиот
говорит, что «китайское имя ту-чю должна представлять монгольское (жуанжуанское) множественное число от Türküt от слова Тürk в единственном числе. В
буквальном смысле это означает «сильный».1 Согласно китайским летописцам, тучё символом был волк.2 Они были потомками старого гсиун-ну, факт, выведенный

103
из прото-тюркского знака, приписанного Пеллиотом гуннам. В начале шестого
века люди ту-чё проживали в алтайском регионе, где они занимались обработкой
металлов: «торговля коваными изделями». Власть жуан-жуана недавно была
ослаблена гражданской войной, которая в 520 началась со стычки между их
каганом А-на-куэй и его дядей По-ло-мен, правителями восточной и западной орд,
соответственно.
А-на-куэй (522-552), в качестве единственного владыки ханата, должен был
умиротворить неподчинение вассальных тюркских племен. В 508 одно из этих
племен, као-киу, теперь идентифицуемых как тёлёс или тёлёч, кочевых, пасущихся
к югу от Алтая около Урунгу и, возможно, предки уйгуров, нанесли поражение
жуан-жуану. В 515, однако, жуан-жуан убил короля као-киу и вынудил племя
покориться. В 521 као-киу вновь тщетно пытался воспользоваться гражданскими
распрями среди жуан-жуан для того, чтобы вернуть себе свободу. Перед 546,
планируя новое восстание, они были остановлены ту-чю, который, хотя и той же
расы, но сохранив верность, предупредил общего сюзерна, жуан-жуанского кагана
А-на-куэй о заговоре. В качестве награды за эту услугу вождь ту-чё, который
известен как по тюркскому имени Бумин, так и его китайской транскрипции, Тумен, попросил руку принцессы жуан-жуан. А-на-куэй отказался.3 Тогда Бумин
вошел в союз с династией Хси-Вей рода тоба, иначе говоря, с тюрками,
правившими

тогда

в

Чангане

северным

Китаем.

Хотя

и

полностью

китаизированный тоба, возможно, еще удерживал чувство родства с тюркским
обществом. Во всяком случае, они должны были быть рады союзом, который давал
им возможность мстить их древним врагам, жуан-жуан монголам, и они наградили
Бумина рукой своей собственной принцессы (551). Окружив таким образом жуанжуан монголов, Бумин полностью разбил их и вынудил А-на-куэй, их кагана, идти
на самоубийство (552). Остатки жуан-жуан оставили Монголию ту-чю и нашли
убежище на китайской границе, где двор Пей-Чи, наследники Тун-Вей, назначили
их как охранников маршей.4
Таким образом старая имперская территория Монголии перешла от жуанжуан к ту-чю, или от монголов к тюркам. Бумин принял на себя имперский титул
каган.5 Резиденция новой империи оставалась на верхнем Орхоне, в горной

104
местности, которая со времен старого гсиун-ну до времен Чингиз-хана, так часто
выбиралась ордами как командный пост.6
Каган Бумин, тюркский герой, немного пережил свой триумф (552) и после
его смерти его владения были разделены. Его сын Му-хан получил Монголию и
имперский титул (553-572). Так было основано ханство восточного ту-чё. Младший
брат Бумина Истэми (по-тюркски) или Ши-ти-ми (по китайской транскрипции)
унаследовал княжеский титул ябгу вместе с Жунгарией, земель Черного Иртыша и
Имиля и бассейнов рек Йолдыз, Или, Чу и Талас. Так было основано ханство
западных ту-чю.7
Вождь западной группы Истэми столкнулся в регионе Таласа с эфталитами.
Для того, чтобы напасть на них с тыла, он заключил договор с их наследными
врагами, персами, которыми в то время правил Хосроу I Аноширван, великий
правитель сассанидской династии. Истэми закрепил пакт, выдав одну из своих
дочерей за Хосроу. Атакованные на севере ту-чё и на юго-западе сассанидами,
эфталиты были побеждены и исчезли (прибл. 565). Часть их, кочевые, пасущиеся в
аральском регионе на северо-западе, должны были бежать на Запад; и возможно,
скорее они, чем остатки жуан-жуан, основали под названием уархонитов и аваров
новое монгольское ханство в Венгрии.3 Действительно, в последующий период
орда была вытеснена из Азии и известные греческие и латинские писатели
названием аваров террозировали Византийскую империю и германский Запад до
дней их разгрома Карлом Великим.
Эфталитские владения были разделены между западными ту-чё и
сассанидами. Вождь ту-чё взял себе Согдиану, в то время как Хосроу I Аноширван
занял Бактрию, terra irredenta иранства. Между 565 и 568 Бактрия таким образом
возвращена сассанидской империи. Возврат, однако, был коротким, поскольку тучё скоро взяли Балх и Кундуз, иначе говоря, ту же Бактрию у сассанидов, у
прежних союзников.
Таким образом два тюркских владения ранних средних веков приобрели
свою окончательную форму: ханство восточного ту-чю, основанное каганом Муханом в Монголии с центром около будущего Каракорума на верхнем Орхоне и
ханство западного ту-чю на Или и в западном Туркестане, с его летним лагерем на

105
верхнем Йолдызе севернее от Кара Шахара и Кучи, с зимними квартирами на
берегах Иссык-куля или таласской долины. Насколько можно говорить о границах
кочевых империй, то границы двух ханств были отмечены большим Алтаем и
горами к востоку от Хами.
С начала правления Му-хана (553-572) восточный ту-чю имел мало врагов.
В 560 или около того, он победил хитан, монгольскую орду, которая занимала
западный берег реки Лиао около нынешнего Джехола, по-видимому, со середины
пятого века. В северном Китае король Пей-Чоу Чангана покорно просил руки
дочери Му-хана. Му-хан в то время определенно играл арбитрскую роль между
двумя наследниками королевств империи тоба (прибл. 565).9
Истэми, ябгу или хан западного ту-чю, который правил с 552 до 575, был
известен Табари или Синжиби и византийскому историку Менандеру как Сизибул,
искаженная форма титула ябгу.10 Он рассматривался византийцами как союзник.
Действительно, поскольку теперь ту-чё на Оксусе стал непосредственным соседом
сассанидской Персии, было в интересах Византии действовать совместно с ту-чё.
Со своей стороны Истэми, который, по-видимому, был высокоинтеллигентным
человеком, хотел воспользоваться своим положением на перекрестках Азии для
получения свободы торговли шелком через Персию, от границ Китая до границ
Византии. По данному вопросу согдиан по имени Маниах (в Средней Азии
согдианы были большими путеводителями караванов того времени) посетил
Хосроу I Аноширвана по просьбе Истэми. Намереваясь сохранить монополию на
торговлю шелком в византийской империи, Персия отвергла его маневры. Истэми
разрешил дело непосредственно с Византией против Персии. В 597 по этому
поводу он отправил того же Маниаха на двор Константинополя по нижней Волге и
Кавказу. Император Юстин II был весьма заинтересован предложениями
тюркского посла, поскольку когда он отправился домой в 568, то его сопровождал
византийский посол Зимарахус. Истэми принял Зимарахуса в своей летней
резиденции севернее актагских холмов, то есть, Тянь-шань, в глубокой долине
верхнего Йолдыза к северо-западу от Кара Шахара. Был заключен прочный союз
против общего врага, сассанидской Персии. Сассанидский посол, который оказался

106
в положении дел и встретил Истэми около Таласа и он был грубо выдворен оттуда
и тюркский вождь объявил войну против Персии. В 572 сами византийцы начали
войну против Персии, которая продолжалась двадцать лет (572-591). Между тем,
западный ту-чю и византийцы установили между собой тесные связи. Когда
Зимарахус отправился домой по нижней Волге, Кавказ и Лазику, то Истэми
отправил второго посла, Ананкаста, в Константинополь. В свою очередь, Византия
последовательно направляла к нему в качестве послов Еутихиоса, Валентиноса,
Геродиана и Паула из Силиции.
Эти различные послы способствовали Византии приобрести довольно
точные знания об обычаях и взглядах ту-чю. «Тюрки», рассказывает нам
Теофилактус Симокатта, «чтили огонь чрезвычайно большим почтением».
Действительно, влияние иранского маздаизма подвинуло их принять бога Ормазда
или Агура-Мазду. «Они поклоняются воздуху и воде также», и в результате среди
чингизидов поклонение текущей воде повлекло так далеко, что мусульманские
омовения и стирка одежды были запрещены, за исключением нескольких случаев.
«Однако, это есть единственный создатель неба и земли, к которому они молятся и
которого они называют богом, жертвуя ему коней, быков и овец.» В
действительности, это является культом Тэнгри, небо в смысле божества, общее
для всех древних тюрко-монгольских народов. Наконец, то, что говорит
Теофилактус об «их священниках, которые, кажется, предсказывают им будущее»,
относится к тюрко-монгольским шаманам, которые продолжали иметь огромное
влияние во времена Чингиз-хана.11
В 576 византийский император Тибериус II еще раз отправил Валентиноса с
посольством к западному ту-чю. Однако, к тому времени, когда посол прибыл в
королевскую резиденцию на верхнем Йолдызе, Истэми умер. Его сын и наследник
Тарду (575-603), Та-тоу по-китайским источникам, был глубоко рассержен из-за
того, что двор Константинополя заключил договор с аварами, иначе говоря, с
остатками жуан-жуан или, более вероятно, с эфталитами, которые нашли убежище
в южной России. Поэтому Тарду принял послов Валентиноса весьма прохладно.
Более того, в качестве отместки за то, что он рассматривал как нарушение союза
Византией, он отправил соединение ту-чю кавалерии под командованием некоего

107
Бохана против византийских поселений в Крыму. С помощью Анагая, последнего
вождя утригурских гуннов, Бохан осадил византийский город Боспорус или
Пантикапаеум около Керчи (576). Также в 581 ту-чё были под стенами Херсонеса и
так продолжалось до 590, когда они должны были оставить страну навсегда.12
Этот спор между западным ту-чю и византийцами не помешал первому
продолжать их войну против Персии. В 588-589 они вторглись в Бактрию или
Тохаристан и дошли до Герата. Если бы они были отброшены персидским героем
Баграмом Чобиным, как утверждает персидское предание, они определенно
должны были воспользоваться гражданской войной, разразившейся в 590 между
Баграмом и Хосроу II Парвизом. Действительно, в результате наиболее плохого для
себя исхода войны, Баграм в конечном счете нашел убежище у них и нет никакого
сомнения в том, что именно в это время они завершили завоевание Тохаристана к
северу от Гиндукуш. Во всяком случае в 597-598 эта страна, с ее столицами Балх и
Кундузом более не принадлежала Персии, а была зависимой от западного ту-чю.13
В 630, когда китайский странник Хсюан-цан совершал свое путешествие,
Тохаристан был феодальным поместьем тегина или тюркского принца, живущего
в Кундузе; он был сыном хана западного ту-чю.
Таким образом, к тому времени, когда на Дальнем Востоке чисто китайская
династия Суи, наконец, объединит Китай (в 589) после трех веков раздела, Средняя
Азия найдет себя разделенной в две обширные тюркские империи: империя
восточного ту-чю, простирающейся от маньчжурских границ до Великой Стены и
оазиса Хами, и империи западного ту-чю, которая простиралась от Хами до озера
Арал и до Персии, от которой она была разделена границей, идущей к югу от
Оксуса и между реками Оксус и Мерв. Весь Тохаристан к северу от Гиндукуша
таким образом был находился, политически, в пределах тюркской территории.
Кул-тегинские надписи в Кошо-Цайдаме, написанные веком позднее,
воспевают в эпических традициях это тюркское величие на его зените:
Когда были созданы голубое небо и темная земля за ним, то между ними были
созданы сыновья человека. Над сынами человека возвысились мои предки, каган Бумин и
каган Истэми. Когда они стали владыками, они правили и установили империю и
организации тюркского народа. В четырех уголках мира они имеют много врагов, но,
организовав экспедиции с армиями, они покорили и умиротворили много народов в

108
четырех уголках мира. Они заставили их преклонять головы и встать на колени. Они
отправили нас на восток до лесов Кадирхана [хинганские горы] и назад [на запад] к
Железным Воротам [Транскоксония]. Кроме всего земли между этими крайними точками
указывают, что Голубые тюрки там имеют власть в качестве хозяев. Они были мудрыми
каганами, отважными каганами; все их офицеры были мудрыми и смелыми; все их
благородные и весь народ были справедливыми.14

Моральные идеи, представленные в этом знаменитом отрывке, взяты из
старой космогонии, которая была создана на основе тюрко-монгольского
шаманства. Согласно Томсену, принципы этой космогонии были весьма просты.15
Вселенная состояла из ряда уровней, расположенных друг над другом.
Семнадцатый верхний уровень образовал небо или владычество Света и семь или
девять нижних уровней составляли поддон мира или место Темноты. Между двумя
уровнями лежит поверхность земли, где живут люди. Небо и земля подчинялись
верховному существу, который обитал на самом верхнем уровне неба и который
был известен по имени Божество Неба или Тэнгри.16 Небо было также обиталищем
добродетельных душ, в то время как подземный мир был адом для грешных.
Тюркская мифология перечисляла много других божеств, одно из которых была
богиня Умай, воспитатель детей.17 В дополнение, бесчисленное количество духов
обитало «в земле и воде» (жир-суб или на современном тюркском языке йер-су).
Примечательно, что среди последних были духи, живущие на холмах и источниках,
которые считались священными местами и культ которых позднее увековечится в
действиях и законах чингизидов.
Китайские историки дали физический портрет ту-чю. Автор, писавший в
581 изображает их:
Они позволяют расти своим волосам свободно и живут в палатках из войлока. Они
передвигаются от одного лагеря на другой в зависимости от воды и пастбища, которые они
должны найти на каждом месте. Их главными занятиями являются разведение животных и
охота. Они мало обращают внимания на своих старых людей,18 в то время как высоко
уважают мужчин в рассвете их сил. Они не знают обрядов и судов и в этом отношении они
напоминают древних гсиун-ну. Их высшими офицерами являются йе-пу [ябгу], ше [шэд],
те-кин [текин или тегин], су-ли-пат и то-тун-пат [тудун] и другие малые функционеры. Эти
публичные официальные лица образуют двадцать девять отдельных классов, все

109
назначения являются наследными. Их вооружения состоят из лука, стрел, свистящих стрел,
нагрудных щитов, пиков, сабель и мечей. На бляшках их ремней нанесены рельефом
украшения. На флагштоках повешены золотые изображения головы волчихи. Войска
короля называются фу-ли, слово, означающее волк [бури]. Когда человек умирает, каждый
его родственник заклывает овцу или коня и кладет их перед его палаткой, как бы предлагая
ему жертву. Они объезжают семь раз кругом его палатку на коне, печально плача, и когда
они приходят к его палатке, то режут свои лица ножами так, чтобы кровь смешивалась с
их слезами... В день после похорон, родственники и другие, близкие к нему, приносят
жертвы, скачут на своих конях и изрезают свои лица, как в день его смерти. После похорон
кладут камни на его могилу в количествах, равных числу людей, которых он убил. После
смерти отца старший брат или дядя, сын, младший брат и племянники женятся на вдове и
сестрах. Палатка хана открывается в восточную сторону из уважения к той части неба,
откуда восходит солнце. Они поклоняются демонам и духам и верят в чудесников
[шаманов]. Считается честью умирать на поле боя и позором – от болезни.19

Разделение империй ту-чю
Двойная империя ту-чю на своем зените не просуществовала долго. Великие
каганы, воспетые на надписях Кошо-Цайдама были унаследованы другими,
которые не имели их гениальные качества. «Их младшие братья и сыновья стали
каганами», повествует тот же текст, «но братья не были созданы подобно старшим,
также, как и сыновья не были подобными отцам. Каганы без мудрости или отваги
заняли трон и так они принесли распад тюркской империи.»20
То, что в действительности разрушило мощь ту-чю было соперничество
между двмя ханствами, восточным на Орхоне и западным на Иссык-куле и Таласе.
Тюркские империи-двойняшки, которые господствовали над половиной Азии от
Маньчжурии до Хорасана, были бы непобедимы, если бы были в состоянии
сохранить единство на основе 552, по которой вождь восточного ту-чю имело
первенство с имперским титулом каган, в то время как западному правителю
предназначалось второе место и титул ябгу. Однако, каган востока, То-по, брат и
наследник Му-хана, был последним по своей линии, получившим покорность
запада.21 Между 582 и 584 Тарду, ябгу запада, который, как свидетельствуется в
рассказе Валентиноса, был человеком весьма жестокого характера, порвал с новым

110
владыкой востока и принял на себя титул кагана. Китай, где сильная династия Суи
возвратилась к барской политике династии Хан по отношению к Средней Азии,
поощрял Тарду в этом восстании, которое разделило власть ту-чю на две части.
Впоследствии, восточный и западный ту-чю уже никогда не стали объединенными
и фактически оставались, в главном, во враждебных отношениях.22
Таким образом, в то время, когда Китай объединялся, тюрки разъединялись.
Этот регресс сделал возможным триумф китайского империализма в Средней Азии
под Суи и Тан династиях (с седьмого по девятый века).
Ту-чю востока не только переживал восстание западников, но также
разрывался внутренними распрями. Власть их нового кагана Ша-по-ло (581-587)23
в Монголии оспаривали его племянники Йен-ло и Та-ло-пин. В то же время его
атаковал на западе Тарду, новый «каган» западного ту-чю и на востоке – хитан из
Лиаоси. Такое развитие событий беспокоило китайцев, поскольку такая коалиция,
разбивая тюрков Монголии, грозило ростом силы Тарду. Тарду не должно было
быть позволено восстановить тюркское единство для его выгоды. Соответственно,
китайский правитель Ян Чин, основатель династии Суи, внезапно переменил своих
союзников и поддержал восточного кагана Ша-по-ло против Тарду (585).
Восточные, занятые своими внутренними спорами, теперь не должны были бояться
противника. Брат Ша-по-ло и наследник Му-хо, более вероятно, убил противника
хана Та-ла-пина (587), но сам умер после этого; и следующий каган, Ту-лан (587600) встретился с оппозицией в лице другого противника, Ту-ли, которого
поддерживали китайцы. Правда, Ту-лан отогнал противника в 599, однако
император Ян Чин поспешил приветствовать Ту-ли и его сторонников и
расположил их в качестве своих конфедератов в Ордосе. Восточный ту-чю остался
безнадежно разделенным. После смерти Ту-лана Тарду, каган запада, попытался
еще

раз

воспользоваться

деморализацией

восточных

для

их

покорения,

установления своего правления в Монголии и Туркестане и, в результате,
воссоединения тюрков.24 Для того, чтобы преупредить китайское вмешательство,
он прибег к шантажу. В 601 он угрожал Чангану, имперской столице, и в 602
атаковал Ту-ли, протеже китайцев, в его ордосских лагерях. Однако, китайская
политика работала ненавязчиво. Внезапно, в 603 один из вождей западных племен

111
– тёлёс или тёлёч, предки уйгуров – которые, говорят, вели кочевую жизнь в
регионах Тарабагатай, Урунгу и Жунгария, восстали против Тарду. Поскольку его
власть была ослаблена даже в пределах его владений, Тарду нашел убежище в Коко
Норе, где он исчез (603). Его королевство, мощное ханство западного ту-чю,
которое заставляло дрожать Персию и Византию и несколькими годами ранее
угрожало китайской столице, было незамедлительно разделено. Ши-куэй, внук
Тарду, сохранил лишь большую западную часть своего наследства вместе с
Ташкентом, в то время как некий анти-хан Чу-ло сделал себя хозяином Или. Чу-ло,
в действительности, планировал продолжать работу Тарду, однако, китайцы были в
состоянии остановить его вовремя. Пи Киу, имперский комиссар, тайно обхаживал
его соперника Ши-куэй.25 Чу-ло, выбрав для себя наихудшее, пошел на службу во
дворе Китая (611). Ши-куэй, который был обязан своим успехом китайской
политике, говорят, никогда не предпринимал никаких действий против Китая.
Между тем, среди восточного ту-чё власть оставалась в руках китайского протеже,
каагана Ту-ли (ум. 609) и затем у его сына Ши-пи (606-619). В Монголии, как и в
западном Туркестане, Китай династии Суи преуспевал путем лишь обычных
интриг и без существенной войны, разделяя тюркскую власть, ликвидируя упорных
ханов и давая власть тем ханам, которые шли под китайский протекторат.
То же самое случилось в Коко Норе. Здесь гсиен-пи (возможно, монгольская
орда) Ту-ю-хуена, чье присутствие беспокоило китайские аванпосты в Кансу в
продолжение трех веков, был разгромлен в 608 китайскими легионами и вынужден
был бежать в Тибет.26 В тот же год Китай занял вновь оазис Хами и в 609 король
Турфана Киу Паи-юа пришел с поклоном к императору Ян-ти.
Эта вся структура раскрошилась, когда бесплодные кампании Ян-ти в Корее
(612-614) подорвали престиж династии Суи. Ши-пи, каган восточного ту-чю,
восстал и почти пленил самого Ян-ти в крепости Яенмен в северном Шаньси (615).
Гражданские войны, которые разразились в Китае (616-621), привели в 618 к
падению династии Суи, полностью восстановили ту-чю старую отвагу. Когда после
разгрома соперников-претендентов на трон Китая возвысилась новая династия Тан,
вся работа Суи должна была быть выполнена вновь. Степь бурлилась его ордами в
самом сердце Шаньси. В 624 новый каган восточных ту-чю, Хие-ли или Ел (620-

112
630) воспользовался хаосом, созданным гражданской войной и во главе своих
эскадронов он ехал, чтобы угрожать Чангану, имперской столице.
К счастью, династия Тан имела выдающимся воином, принцом Ли Ши-мин,
который несмотря на свою молодость, был верным основателем своего дома. Ли
Ши-мин отважно продвинулся до Пинчоу на реке Кин для атаки на варваров и
напугал их своим решительным поведением. Некоторое время вожди орды
посовещались и затем без единого выстрела отошли. Через несколько часов
наводнение от дождей смыло весь этот регион. Ли Ши-мин сразу созвал своих
командиров. «Товарищи!», свидетельствует T’ang Shu его слова, «вся степь теперь
превратилась в море. Скоро наступит ночь и будет совсем темно. Теперь наступило
время для марша. Ту-чё является опасным лишь тогда, когда он видит свои
летящие стрелы. Давайте идти на них, руби саблями и коли пиками и мы обойти их
прежде, чем они подготовятся для обороны!» Это было сделано. На рассвете
тюркский лагерь был взят и китайская кавалерия пробилась к палатке самого
кагана Хие-ли. Хие-ли попросил мира и отошел в Монголию (624).27 Скоро после
этих захватывающих действий Ли Ши-мин, в возрасте 27, взошел на трон Китая,
впредь известный по императорскому имени Таи-цун (626).

Разрушение ханства восточных ту-чю
императором Таи-цун
Император Таи-цун (627-649) был верным основателем китайского величия в
Средней Азии. Он разрушил ханство восточного ту-чю, внес вклад в расчленение
западного ту-чю, которого позднее его сын окончательно завоюет, и расширил свой
протекторат до индо-европейских корлевств Тарима. В год восшествия на трон
кагана восточного ту-чю Хи-ли опять организовал экспедицию к стенам Чангана.
23 сентября 626 его сто тысяч солдат оказались перед мостом Пенкиао, у северных
ворот города. Здесь Хи-ли выскомерно потребовал дань, угрожая в противном
случае разгромом города. Таи-цун, который, казалось, имел немного войск с собой,
действовал смело. Призвав всех нужных людей, он расположил их перед воротами,
в то время как сам с горсткой всадников вдоль реки Вей поскакал навстречу

113
вражеской армии. Пораженные его отвагой, вожди ту-чю спешились и
приветствовали его. Между тем, китайцы, расположившиеся за ним «обнажили
свои оружия и знамена для блеска на солнце.» Таи-цун продвинулся близко к
тюркскому лагерю и обратился к кагану и его помощникам, упрекая их в
нарушении мира. Хи-ли, смущенный, на следующий день после традиционного
жертвования белого коня заключил мир.28
С целью ослабления силы Хи-ли, Таи-цун оказал поддержку восстанию двух
раскольных тюркских племен: тёлёсу или тёлоху и сир тардушу. Первое племя
(позднее уйгуры) обитали в Тарбагатае, второе – около Кобдо (627-628).29 В тоже
время в самой восточной Монголии Таи-цун оказывал поддержку отделение антихана по имени Ту-ли, который восстал против Хи-ли (628). Способствовав таким
образом созданию враждебного кольца вокруг Хи-ли в 630 великий император
бросил китайскую армию против него под командованием Ли Цин и Ли Ши-ци.
Встретив Хи-ли во Внутренней Монголии, севернее Шаньси, китайские командиры
организовали внезапную атаку на его лагерь и рассеяли его орды. Сам Хи-ли был
взят в плен. В течение пятидесяти лет (630-682) ханство восточного ту-чю было
вассалом Китая. «Сыновья тюркской знати», повествует тюркская надпись КошоЦайдама, «стали рабами китайского народа и ее невинные дочери были обращены
в рабынь. Благородные, отказавшись от своих тюркских титулов, приняли титулы
Китая и выразили покорность к китайскому кагану, посвятив свои труды и силу его
службе в течение пятидесяти лет. Для него, как в сторону восхода солнца, так и в
сторону запада к Железным Воротам, они организовали свои походы. Тем не менее
они сдали свою империю и свои организации китайскому кагану.»30
С такими войсками, как эти, Таи-цун, разгромив тюрков Монголии, в
последующие двадцать лет поставит под свое господство тюрков Туркестана и
индо-европейцев оазисов Гоби. Пораженная Азия созерцала в его лице эпического
Китая. Будучи не в состоянии умиротворить варваров и оплатить их отход золотом,
Таи-цун повернул свои столы к ним и заставил их задрожать. После трех веков
тюрко-монгольских вторжений китайский народ ассимилировал эти победоносные
орды. Укрепившись вливанием этой свежей крови, они теперь повернулись против

114
народов степи, от которых они получали свою силу, добавив к этой силе не
поддающийся учету превосходство древней цивилизации.

Распад ханства западных тюрков
Реорганизовав территории Ордоса и Внутренней Монголии в качестве
граничных маршей в 630, Таи-цун обратил свое внимание на западный ту-чё. Он
был воссоединен под ханом Ши-куэй. После покорения сыр тардуша Алтая Шикуэй, который жил около Текеса и верхнего Йолдыза, правил между 611 и 618 от
Алтая до Каспийского моря и Гиндикуша. Его брат и наследник, Тун Ши-ху, иначе
говоря, Тун ябгу (между 618 и 630), расширил свою власть дальше. Уже завоевав
тёлёч на северо-востоке, он утвердил свою власть над Тохаристаном или Бактрией
на юго-западе и достиг гегемонии в части таримского бассейна.
Во время путешествия китайского странника Хсюан-цан, который встретил
его около Токмака в начале 630, Тун Ши-ху находился в зените своей славы. Он
вел кочевой образ жизни, управляемой временами года, между долинами верхнего
Йолдыза, где, подобно своиму предшественнику, он проводил лето, и берегами
Иссык-куля, «горячего озера», около которого располагались его зимние квартиры.
Он также любил лагерь дальше на запад, «тысяча источников» около Таласа,
нынешнего Джамбула. Король Турфана был одним из клиент-правителей, и его
собственный сын Тарду-шад был королем Тохаристана с резиденцией в Кундузе.
T’ang Shu утверждает, «он имел гегемонию над западными землями.»31Император
Таи-цун, который на время был вовлечен в дело разрушения восточного ту-чё,
подумал, что он должен «объединиться с теми, кто далек и против того, кто
близок»; поэтому он обращался с Тун Ши-ху как с союзником.
Описание Ту Ши-ху, оставленное Хсюан-цан, создает впечатление об
Аттиле или Ченгиз-хане. «Коней у этих варваров было бесчисленное множество.
Хан был в одежде из зеленого сатина и имел открытые волосы, его лоб был повязан
несколько раз шелковой повязкой длиной более трех метров, концы которой висят
сзади. Его окружают несколько сотен офицеров, одетых в парчу, все с завитыми
волосами. Остальные войска состояли из всадников на верблюдах или конях; они

115
одеты в меха и тонкую шерстяную материю и носят длинные копья, знамена и
прямые луки. Их количество было так велико, что глаз не мог установить их
предел.»32
Тун

Ши-ху

устроил

теплую

встречу

китайскому

страннику.

В

действительности, он всегда старался быть совершенно открытым к буддизму.
Несколько лет до этого, он принимал в качестве своего гостя индийского
миссионера по имени Прабахакарамитра, который поставил своей задачей
обращение в веру ту-чё перед тем, как он посетит в 626 году Китай для своих
проповедей.33 Тун Ши-ху дал ему подобные приемы в свох квартирах в Токмаке, о
чем странник оставил живпописный рассказ: «Хан жил в огромной палатке,
украшенной золотыми цветами, которые ослепляли глаза. Его чиновники были
рассеяны на длинных матах, положенных со входа и они сидели в два ряда, все
одетые в превосходные одежды из шелковой парчи. За ним стоял охрана короля.
Хотя это был варварский правитель под войлоковой палаткой, тем не менее никто
не посмел обращаться с ним без почтения.» Как не странно, читая эти строки,
убеждаешься в том, что почти такие же впечатления производили на
путешественников с Запада вожди чингизидов. Другая сцена, которую можно
найти также в описании монголов тринадцатого века Рубрука, заключается в
описании пирушек на прием иностранных послов. В то время когда Хсюан-цан
стоял у Тун Ши-ху, он принимал послов из Китая и королевства Турфан. «Он
пригласил этих послов сесть и предложил им вино под аккомпонемент
музыкальных инструментов. Хан пил вместе с ними. Затем все выпивали друг с
другом с возрастающей веселостью, чокая свои кубки вместе и заполняя их и
опустошая по очереди. Между тем музыка восточных и западных варваров звучала
своими громкими аккордами. Хотя она был полудикой, но ласкала уши и радовала
сердце. Скоро после этого приносили свежие блюда, состоящие из варенной
баранины и телятины, которые горками ломились в обилии перед пирующими.»

116

Индо-европейские оазисы Тарима в период
возвышеня династии Тан
После уничтожения ту-чё император Таи-цун был в состоянии вновь
утвердить свое господство в тармиских оазисах, которые были по-меньшей мере
частично индо-европейскими, особенно, в Турфане, Кара Шахаре, Куче и Кашгаре
на севере, и Шаньшане, Хотане и Ярканде на юге.
Эти древние караванные города, важные как сменные станции на Шелковом
пути между Китаем, Ираном и византийским миром, не меньше были ступенями на
пути буддийского странствования из Китая в Афганистан и Индию. Данный аспект
этих городов хорошо описан китайским странником Хсюан-цан, который, покинув
в 629 Кансу, в своем путешествии (629-630) взял северную дорогу через Турфан,
Кара Шахар и Аксу, путешествуя оттуда, к Токмаку, Ташкенту и Самарканду. При
возвращении домой он использовал южный путь, через Памир, Кашгар, Ярканд,
Хотан, Шаншан и Тунхуан. Его записи показывают, что эти мелкие королевства
Тарима полностью были выиграны буддизмом, который принес с собой столько
индийской культуры, что санскрит стал религиозным языком региона наряду с
местными

индо-европейскими

языками:

иначе

говоря,

турфанским,

карашахарским, кучийским (старый «тохарайский А и Б) и «восточно-иранским»
языками. На последнем, очевидно, говорили в хотанском районе.36
Рукописи, найденные экспедициями Пеллиота, Аурел Стейна и Ле Кока
также доказывают, что буддийские тексты были переведены из санскрита в эти
различные местные индо-европейские диалекты (два вида тохарайского на севере;
«восточно-иранского на юго-западе), в то время как на другом индо-европейском
языке, согдианском, привитым караванами из Бухары и Самарканда, говорили в
ночных лагерях от Тянь-шаня до Лоб Нора, где Пеллиот обнаружил следы одной из
согдианской колонии седьмого века.37 Как мы видели, караванщики и купцы
Шелкового пути, как и буддийские миссионеры, прибывая из индо-иранских
границ, объединялись для введения искусств Ирана и Индии в таримских оазисах,
где они переплавлялись в любопытные синтетические продукты в работах
буддийской веры. В связи с этим были отмечены различные взаимствования –

117
греко-буддийское, индо-гангское или ирано-буддийское – которые можно
усмотреть в фресках Кызыла около Кучи и принадлежат или к первому, как Хакин
называет, кызылскому стилю (прибл. 450-650), или ко второму кызылскому стилю
(прибл. 650-750).38 Здесь имеется также особый сассанидский характер буддийской
живописи на деревянных панелях в Дандан-Уйлике, восточнее Хотана (прибл. 650).
Наконец, второй сассанидско-буддийский стиль Кызыла, параллельный с
индийским влиянием, напоминающим Аджанту, распространился даже на фрески
турфанской группы: в Безеклике, Муртуке и Сангине. В дополнение к этим
индийскому, эллинистскому и иранскому влияниям, китайское, как отмечает
Хакин, дает себя почувствовать в Кумутре около Кучи и, прежде всего, в Безеклике
и других фресковых местах турфанской группы, ближайшей к китайской границе.39
Во время путешествия Хсюан-цан (630), культура этих перекрестков
цивилизации была в своем зените, в особенности, в Куче. Из всех индоевропейских оазисов Гоби, Куча, несомненно, является одним из тех, в котором
индо-еврпоеизм

наиболее

ярко

демонстрируется

обильной

буддийской

литературой на кучийском языке, открытом Пеллиотом, Стейном и Ле Коком.
Истинные транскрипции названия Кучи на санскрите (Кучи) и на китайском языке
(Куче) весьма тесно соединяются в произношении Kütsi, который, полагается, быть
словом родного, или, как называлось до недавнего времени, тохарайского языка.40
Под влиянием буддизма кучийский диалект, иначе говоря, частично индоевропейский диалект, определенный на время востоковедами как тохарайский язык
Б, сегодня известный просто как кучийский, стал литературным языком, на
который с пятого по седьмой века была переведена часть санскритского канона.
Выиграв

таким

образом

из

контактов

с

буддийской

цивилизацией,

интеллектуальным наследством Индии, чью материальную цивилизацию оно
копировало, кучийское общество, как показывают тексты и фрески Кызыла и
Кумутры, является феноменальным достижением, почти парадоксом времени и
пространства. Оно кажется мечтой, когда отражает это элегантное и безупречное
общество, тонкий цветок арианизма в Средней Азии, расцветавший, которого
обошли несколько вторжений тюрко-монгольских орд на краю варварских миров,
накануне уничтожения менее развитыми обществами примитивного человека.

118
Такое кажется чудом, что на краю степей, защищенном одной лишь пустыней и
находящимся ежедневно под угрозой жестоких нападений кочевников, это
общество было способно так долго выживать.
Блестящее

кучийское

рыцарство,

ожившее

в

кызылских

фресках,

представляется, должно было притти, в противовес к хронологии, из некоей
персидской страницы миниатюр. Чистые овалы этих нежных лиц, тщательно
выбритых, за исключением небольших усов, с их длинными, прямыми носами и
тонкоочерченных бровей, их тонкими талиями и длинными, стройными телами,
которые, кажется, выпрыгнули из Shah Nama тимуридов, все вместе демонстрирует
явно иранский физический тип. Тоже самое относится к костюмам. Во-первых,
одежда двора: длинные, прямые платья, натянутые на талии металлическим поясом
и плоско открытые на груди большими отворотами, уже замеченными в
Афганистане в сассанидоподобных бамианских фресках и отделанных косах,
бусинках и цветах, взятых у бессмертного иранского стиля украшений. Затем
военная одежда: сассанидская Персия и персидскя элегантость, которые вызывают
гордые уланы на кызылских фресках, с их коническими шлемами, кольчугами, с
длинными пиками и большими сокрушащими мечами. Наконец, прекрасные
женщины и благодетельницы Кызыла и Кумутры с их туго обтянутыми корсажами
и объемистыми юбками, говорящие, несмотря на буддийскую тему, о том, что на
всех остановках вдоль Шелкового пути, во всех богатых караванных городах
Тарима Куча была известной, как город веселья и место, где китайский человек
говорил о своих музыкантах, о своих танцующих женщинах и куртизанках.

Установление протектората династии Тан
в таримском бассейне
Хотя под объединяющим влиянием буддийской религии материальная
цивилизация Кучи оставалсь, в основном, иранской, Турфан (Каочан) оказалась в
этом отношении более сильно подверженным к влиянию Китая.41 Сравнение
фресок кучийского региона (Кызыл) с фресками Турфана (Муртук, Сангим и
Безеклик) является убедительным для этого довода. Здесь индо-европейские

119
характеристики, пришедшие через Кучу, срослись постепенно с эстетикой Тан.
Близость Китая, а также местная история, объясняет этот крен. Страна Турфан
управлялась после 507 Киу, династией китайского происхождения. В 609 Киу Паиюа отправился с поклоном к императору Китая Ян-ти. Его наследник Киу Вен-таи
(прибл. 620-640) тепло приветствовал китайского странника Хсюан-цан, так тепло,
что он почти отказался его отпускать (конец 629 и начало 630). Это широко
известный эпизод, по-меньшей мере, показывает вкусы монарха по отношению к
китайской культуре и буддийскому рвению. В том же году (630) Киу Вен-таи
отправился с поклоном к императору Таи-цун, однако, к концу своего правления он
восстал против тангского протектората (640). Таи-цун направил против него
генерала Хиу Киун-ци. При подходе китайской армии Киу Вен-таи умер от удара.
Турфан был оккупирован и аннексирован и стал местом расположения китайской
перфектуры и позднее – китайского правительства «умиротворенного запада»,
Анси (640).
Королевство Кара Шахара (Агни – на санскрите, Йенки – по-китайски),
говорят, был почти таким же блестящим, как и индо-европейский центр Куча.42
Также, как и в Куче, религиозная культура, благодаря буддизму, была
заимствована у Индии, материальная цивилизация была выкроена частично из
Ирана и большое количество произведений искусства напоминали грекобуддийские произведения в Афганистане. Лепные работы Кара Шахара в Берлине
удивительным образом похожи на лепные произведения Хадды в музее Гуимета.
Однако, здесь Китай также использовал военную мощь. В 632 Кара Шахар признал
протекторат императора Таи-цун, но в 640 правящий монарх (известный на
китайском как Ту-ки-че), несомненно, расстроенный аннексией Турфана, вступил в
союз с западным ту-чё и поднял флаг восстания. Таи-цун направил против него
генерала Куо Хиао-ко, который расчетливым маневром под покровом ночи достиг
Кара Шахара со стороны Йолдыза и на рассвете атаковал город и захватил его.
Здесь он посадил на трон брата смещенного короля, прокитайского принца по
имени Ли-по-чуен (640). Несколько лет спустя Ли-по-чуен был смещен своим
племянником Си-по А-на-че, который нашел поддержки у кучийцев и ту-чё.
Имперский генерал А-ши-на Шё-иул (ту-чё принц на службе у династии Тан) был

120
отправлен Таи-цун для подавления восставшего города. Он прошел к городу Кара
Шахар, отрубил голову узурпатору и отдал трон другому члену королевской семьи
(648).
После Кара Шахара очередь настала и для Кучи.43 Куча (Куче) управлялась
династией, которая по-кучийски звучит как семья Сварма ( на санскрите – Суварна,
по-китайски – Су-фа), иначе говоря, Золотая Семья. В 618 король, известный на
китайском языке как Су-фа Пу-ши (на санскрите – Суварна Пушпа: Золотой
Цветок) отправился с поклоном к императору Китая Ян-ти. Его сын, Су-фа Ти в
китайских записях (по-кучийски – Сварнатеп и на санскрите – Суварна Дева:
Золотой Бог), ревностный буддист, в 630 дал великолепный прием Хсюан-цан,
китайскому страннику, несмотря на то, что он и его люди придерживались формы
буддизма, известной как Малый Перевозчик (хинаяна), в то время как Хсюан-цун
был последователем Большого Перевозчика (махаяна).44 В том же году признал
себя

вассалом

императора

Таи-цун,

однако

позднее,

разочаровавшись

интервенционистской политикой династии Тан, он присоединился к западному тучё против Китая. В 644 он отказался платить дань и помог народу Кара Шахара в
его восстании против Китая. Он умер до того, как был наказан и был смещен в 646
своим братом, которого китайские историки зовут Хо-ли Пу-ши-пи (на санскрите –
Хари Пушпа: Божественный Цветок).45 Новый король, осведомленный о
приближении бури, поспешил направить заявление верности к китайскому двору
(647). Однако, было уже слишком поздно. А-ши-на Шё-иул, ту-чё принц на
китайской службе, направился с армией китайских регулярных войск и ту-чё и
тёлёчских наемников.
А-ши-на Шё-иул начал начал с блокирования ожидаемой помощи,
разгромив двух тюркских племен, союзников восставшего города: чу-чё и чу-ми,
первое из которых вел кочевую жизнь около Кучена, а второе – на реке Манас.
Отсюда он спустился к Куче. Король Хо-ли Пу-ши-пи выступил вперед со своей
армией

и

А-ши-на

Шё-иул,

придерживаясь

старой

тактики

орд,

притворитворившись, что отступает, заманил его в пустыню, где нанес

121
сокрушительный удар. Это сражение, возможно, было Креси * и Агинкоурт **
великолепного рыцарства иранской культуры, паладинов кызылских фресок.
Тюркские наемники Китая вступили в Кучу как завоеватели и затем, преследуя
Короля Божественного Цветка до западных окраин Аксу (Похуан), захватил его в
плен. Между тем, кучийский лорд (по-китайски, На-ли), который отправился для
получения подкреплений от западного ту-чё, неожиданно повернул возвратился
назад и ошеломив внезапным ударом, убил китайского генерала Куо Хиао-ко. В
своем безжалостном мщении А-ши-на Шё-иул обезглавил 11 000 человек. «Он
разрушил пять крупных городов и с ними бесчисленное количество мужчин и
женщин. Земли запада были охвачено ужасом» (647-648). Королевский пленник
Хо-ли Пу-ши-пи пришел бить поклоны своими бровями перед императором Таицун в Чангане. На трон Кучи китайцы поставили брата ябгу этого принца, но над
ним держали строгий контроль.
Блестящее

индо-европейское

общество

больше

никогда

не

смогло

восстановиться после такого несчастья. После столетнего китайского господства,
когда во второй половине восьмого века Китай опять потерял интерес к Куче, это
уже не прежняя индо-европейская аристократия, а турфанские или уйгурские
тюрки, захватили власть. Эта древняя индо-европейская страна, внешний Иран,
стал восточным Туркестаном. К западу от Тарима лежало королевство Кашгар (покитайски, Шуфу), обитаемое, несомненно, потомками древней Сахи и, возможно,
говорящих на их языке, т.е. на восточно-иранском языке. Китайский странник
Хсюан-цун отметил, что кашгары имели голубые глаза, или, как он выражается,
«зеленые глазные яблока», драгоценный кусок свидетельства существования среди
этих людей того, что германские историки назовут «арианизмом». Хсюан-цун
также упоминает, что их письмена были индиийского происхождения и
преобладающей религией был буддизм Хинаяна, хотя сассанидский маздаизм тоже
имел своих приверженцев. В королевстве Ярканд (по-китайски, Соче), с другой
стороны, превалирующей формой буддизма была Махаяна. Наконец, оазсис Хотан
*

Сражение при Креси (Crecy) 26 августа 1346 года, где англичане под руководством короля
Эдуарда III нанесли поражение в столетней войне войскам французского короля Филлипа VI,
совершив аналогичный маневр, как и китайские войска. (Прим. переводчика)
**
Кровавый разгром на Agincourt 25 октября 1415 французских войск англичанами под
руководством короля Англии Генри V. (Прим. переводчика).

122
(Хотиен), обогатившийся плантациями тутовника для шелкопряда, ковровыми
мастерскими и изделиями из нефрита, был также важным буддийским центром, где
ревностно изучали санскрит и где превалировали учения Махаяны. Название
правящей династии теперь известно лишь по его китайской транскрипции – Вей-чё.
Со времени восшествия императора Таи-цун три королевства пришли с
поклоном в Китай: Кашгар и Хотан в 632, Ярканд в 635. В том году король Хотана
направил в китайский двор своего сына. В 648, когда имперский генерал А-ши-на
Шё-иул

покорил

Кучу,

он

отправил

своего

помощника

Си

Ван-пи,

сопроваждаемого легкой кавалерией, в Хотан. Напуганный король Хотан, по
китайскому имени, Фу-шё Син, был вызван во двор Китая, откуда он был
отправлен обратно с дополнительными титулами и привелигиями.46

Китай династии Тань – правитель Средней Азии
В конце своих завоеваний китайское прямое правление достигло до Памира.
Гордость императора Таи-цун, завоевателя Средней Азии, была понятной.
«Единственными людьми, которые покорили в старые времена варваров», сказал
он, согласно T’ang Shu, « были Чин Ши Хуан-ти и Хан Ву-ти. Однако, взяв в руки
мой метровый меч, я покорил две сотни королевств и успокоил четыре моря и
заставил одного за другим варваров покориться.»47 Среди тюрков его авторитет
был также высок. Если он завоевал их, то он также активизировал, прикрепляя их к
себе связями личной преданности в тюрко-монгольских традициях. Действительно,
как это записано в кошо-цайдамских надписях в последующем веке, он знал, как
стать «китайским каганом».
Наиболее характерный пример его способности концентрирования тюрков
вокруг себя приведен в рассказе о А-ши-на Шё-иул, помещенного в T’ang Shu.48
Этот хан, который принадлежал к королевской семье восточного ту-чё (он был
братом кагана Хи-ли), сроднился с Китаем в 636. Он стал одним из лучших
генералов Таи-цун и в награду за это император дал ему в жены принцессу

123
династии Тан. Мы видели его роль в китайских завоеваниях Кара Шахара, Кучи и
др. Его преданность была таким, что после смерти Таи-цун старый наемник
возжелал покончить с собой на его могиле по кочевому обычаю, «охранять
похоронное ложе императора».
Все эти ветераны кампании в Средней Азии можно отнести к знаменитым
строкам поэта Ли По в Человек на марше: «Во всю свою жизнь человек маршей
никогда много раз не открывал книгу, однако, он мог охотиться, он был
искуссным, сильным и отважным. Осенью его конь стал жирным, поскольку
степная трава служит для его развития. Когда он скачет, как прекрасен и горд его
вид. Его шумный бич бьет снег или зявкает в своем золотом футляре.
Прибодренный сильным вином, он зовет своего сокола и скачет вдаль полей. Его
лук, натянутый силой, никогда не освобождается даром. Люди готовы следовать за
ним, поскольку его смелость и его воинственность широко известны по всему
Гоби.»
В раннем периоде своего правления император Као-цун (650-683), сын и
наследник Таи-цун, завершил дело отца. Он направил свои усилия против ту-чё
запада, то есть, против двух групп племен, в которые были разделены западный тучё: ну-ши-пи, к юго-западу от Иссык-куля и ту-лу северо-востока. Такое
разделение соответствовало китайской политике. Ту-лу хан по имени Хо-лу (651657) получил быстрое признание со стороны ну-ши-пи, тем самым восстанавливая
западное ханство и он не стал терять времени для восстания против китайского
вассальства. С целью противостояния к этому китайцы вошли в союз с уйгурскими
тюрками, прежним тёлёс или тёлёч, которые странствовали в соседстве с
хангайскими горами и чей хан По-жуан умело помогал имперской политике.
Укрепившись от такой поддержки, китайский генерал Су Тин-фан углубился в
мрачные уединения северо-запада. Подходила зима и земля была покрыта более
чем полуметровым снегом. Генерал сказал своим войскам: «Туман навесает над
темнотой повсюду. Ветер льдяной. Варвары не верят, что мы можем воевать в
такое время. Давайте, поспешим их удивить!» И ошеломляя их он встретил Хо-лу
на реке Боротола около Эби Нора в Жунгарии; затем он бил их опять на Чу,
западнее Иссык-куля (657) и вынудил его бежать в Ташкент. Это было концом Хо-

124
лу, поскольку народ Ташкента отдали его Китаю.49 Императорский двор затем
назначил А-ши-на Ми-шё, верного Китаю тюрка, в качестве хана ту-лу (657-662), в
то время как ну-ши-пи в качестве своего хана получил другого клиента Китая, Аши-на Пу-чин (659-665).

Последняя вспышка власти ту-чю: Мо-чо каган
Когда, казалось, что Китай династии Тан достиг всех своих целей в Средней
Азии, внезапно ситуация там изменилась. Во время второй половины своего
правления, с 665 до 683, император Као-цун, слабый правитель, погряз в гаремных
интригах, стал свидетелем фундаментального упадка китайского влияния в этом
регионе. С 665 две группы западных ту-чю, ну-ши-пи и ту-лу, восстали против
ханов, назначенных Китаем и восстановили свою независимость. Затем тибетяне,
народ, который в это время был немногим лучш чем дикари,50 ворвались в
таримский бассейн и захватили у Китая города, которые назывались «Четыре
Гарнизона»: Кара Шахар, Куча, Хотан и Кашгар (670). Еще более важно, что
ханство восточных ту-чё, разгромленное в 630 императором Таи-цун, было
восстановлено под руководством потомка старой правящей семьи, кагана Кутлука
(«Счастливый»); он известен на кошо-цайдамских надписях под именем Элтериш
Каган.
Эта надпись, которой мы обязаны сыну Кутлука, показывает, что
восстановление тюркского ханства Орхона пришло как реакция на подъем
национальной гордости.51 «Все общество тюркского народа говорило так: «Я был
народом со своей империей. Где теперь моя империя? Я был народом со своим

125
каганом. Где мой каган теперь?» Так они говорили и, гооворя так, они стали
врагами китайского кагана и еще раз начали лелеять надежды организации и
становления себя как политическое государство. Тогда китайцы сказали: «Мы
уничтожим тюркский народ и лишим его потомства» и они отправились разрушить
его. Однако, бог тюрков на небе и их святые земные и водные духи сделали
следующее: что тюркский народ не может быть разгромлен, а может стать опять
народом, они вырастили моего отца кагана Элтериша и мою мать Илбилгэ хатун на
вершине неба». Как следует из надписи, восстановитель орхонской империи начал
как вождь простой банды. «Мой отец каган сплотил двадцать семь мужчин; затем
там стало семьдесят. Когда Тэнгри дал им силу, армия моего отца была как волки и
его враги как овцы. Когда количество его людей стало семьсот, он выселил
независимых людей, сместил ханов, обратил людей в рабство, управлял ими в
соответствии с законами наших предков и воспламенил их сердца. На юге нашими
врагами были китайцы; на севере нашими врагами были Девять Огузов (Токуз
Огуз), киргизы и куриканы,52 Тридцать Татаров и Хитай были нашими врагами.
Мой отец каган совершил сорок семь походов и сражался в двадцати сражениях.
Когда Тэнгри покровительствовал ему, он лишил империй тех, кто их имел и
лишил кагана тех, кто имел свой каган. Он умиротворил своих врагов и заставил их
стать на колени и склонить головы.»53
Таким образом было восстановлено восточное ту-чю ханство вокруг своего
традиционного ядра, верховьев Орхона и Отуканских гор (предположительно,
хангайский хребет).54 В таком успехе Кутлука сильно поддерживал его
прозорливый политик Тонюкук (или Тонукоук), тюрк, чья семья занимала однажды
наследственный пост в китайской админстрации в пограничном районе Яунчун
около нынешнего Куэйхуачен на севере Шаньси. Надпись на похоронной колонне
Тонюкука, которая была открыта в 1897 в долине верхней Тулы, является
вспомогательным материалом в восстановлении этой любоопытной личности, в
особенности, когда она дополняется данными из T’ang Shu.55 Подобно многими из
тюркской знати во время правления Таи-цун Тонюкук получил китайское
образование. Однако, когда Кутлук восстановил тюркскую независимость, то
Тонюкук присоединился к нему и стал его советником и лучшим заместителем,

126
используя на службе новому кагану знания о китайских обычаях, об их
менталитете и политике, и прежде всего, о бледном состоянии, до которого довели
печального императора Као-цун дворцовые интриги. Поэтому в 682 Кутлук и
Тонюкук открыли враждебные действия против Китая, опустошая северный
Шаньси. В марте 683 Кутлук опустошил округ Куэйчоу (Хсаилаихсиен, к северу от
прохода Нанкоу на северо-востоке от Пекина).56 С этого времени каждый
последущий год ознаменовался вторжением на границы Шаньси или Хопей. В
апреле 683 Кутлук и Тонюкук разграбили округ Шаню, ныне Суиюан. В июне они
убили перфекта Ючоу или Вейчоу (Линкиу, к юго-западу от Татун), захватили
губернатора Фунчоу (Юлин в северном Шеньси) и разорили окрестности Ланчоуна
северо-западе Шаньси.57 Осенью 684 они провели рейды в направлении Сучоу
(Шопин, ныне Яю, север Шаньси). В мае 685 они прошли до Хинчоу, север
Таиюан, где они разгромили китайский корпус. В апреле 687 они дошли до
Чанпина, северо-востока Пекина. Осенью того же года, однако, тюрки, которые все
еще воевали около Шопина в Шаньси, наконец, были вынуждены отступить.
Между тем, после смерти императора Као-цун (26 декабря 683) его вдова Ву
Хоу (или Ву Тсё-тин) завладела властью. Она был безприницпной, жестокой
тиранической женщиной, но полная энергии и с даром правления (684-705).
Деспотичная в пределах своих границ, она восстановила прежнюю китайскую
внешнюю политику. В тармиском бассейне, например, ее генералы возвратили
Четыре Гарнизона от тибетян: Кара Шахар и Кучу в 692, Кашгар и Хотан в 694.58
Она была менее успешна, как мы видели, против восточного ту-чю, чей каган
Кутлук вторгался и разорял пограничные округа Шаньси и Хопей почти каждый
год. Она попыталась обойти его с фланга путем поддержки тургишей (тургачей,59
тюркское племя, ныне обитающее в Семриречье вдоль низовьев Или. Попытка
была безуспешной, поскольку тургашеский хан Ву-че-лё был разгромлен и взят в
плен Кутлуком, чье вассальство он был вынужден признать (689).60
Кутлук умер между августом и ноябрем 691.61 Его наследовал не его сын, а
брат Мо-чо (как установил Пеллиот, по-китайски, тюркский Бэк-чор). Это и есть
тот Мо-чо, которого орхонские надписи называют именем Капаган-кагана,
правитель, который возвысил положение восточного ту-чё до его зенита (691-

127
716).62

Приняв роль арбитра во дворцовых драмах двора династии Тан, он

умудрился не без умелья стать фигурой-защитником законности династии Тан
против самозванной императрицы Ву Хоу. Она, со своей стороны, попыталась
уладить с ним, предложив женить своего племянника на его дочери. Однако, когда
молодой человек представился во дворе кагана, расположился лагерем на Черных
Песках (Кара-Кум), южнее нынешнего Саин Нояна, Мо-чо презрительно отверг его
(698). Его дочь, он заявил, достойна не для племянника Ву Хоу, а самого законного
императора, который был задвинут в сторону самозванной императрицей-вдовой
(703). Он уже объявил, что если она низложит семью Тан, то он вторгнется в
империю со всеми своими ордами.
В то время как он симулировал защиту Тан против сомнительной вдовы,
Мо-чо, тем не менее, продолжал свои рейды на китайскую территорию. В 694 он
разорил окрестности Ланчоу около Нинсия и 698 округ Вейчоу в регионе между
Сюанхуа и Линкиу западнне Пекина. Во время перерыва, когда его уговорили идти
на короткое сотрудничество с двором Китая против хитанов, монгольских кочевых
Лиаоси и Джехола, которые начали расширяться на юг, нападая на китайские
марши вокруг Юанпин. В 696 один из хитанских вождей, хан Ли Цин-чун,
разгромил китайскую армию в этом регионе. Этот вождь был союзником Мо-чо.
После его смерти хитаны сместили его сына и разорвали свой союз с тюрками. Мочо вступил на территорию хитанов с целью восстановления этого сына, но
безуспешно. Это было тогда, когда он присоединился к Китаю против хитанов. За
это он получил щедрую награду в виде шелка, риса, вооружений, нагрудных щитов
и т.п. Застигнутый между Мо-чо и китайскими нашественниками, хитаны были
разгромлены (696-697).
Императрица Ву Хоу, поверив, что она навсегда склонила на свою сторону
Мо-чо, поблагодарила его за помощь, оказанную ей. В ответ, он возобновил свои
рейды в округе Линкиу, около Вейчоу (в этом случае, возможно, Линкиу югозападнее Татун), разорил Тинкоу в центре провинции Хопей между Паотин и
Чинтин, взял Чаочоу и не отступил до тех пор, пока он не захватил тысячи
пленников, которых он уничтожил при своем отступлении.63 В 702 он опустошил
округ Таичоу в северном Шаньси. В 706 он вырезал подразделения китайского

128
генерала Ша-ча Чун-юи на горной цепи Мин Шан восточнее Тунхуан и осадил
пограничный пост Линчоу около нынешней Нинсия. Победа на Мин Шан в
эпических терминах увековечена на стелле в Кошо-Цайдаме, которая рассказывает
о роли, которую сыграл Кул-тегин, племянник Мо-чо: «Мы сражались против Шача sengun. Сначала он [Кул-тегин] сел на серого коня Тадикин-чура и вступил в
бой. Конь под ним был убит. Затем он сел на серого коня Ишбара-Яматара и
вступил в бой. Этот конь также был убит под ним. Тогда он сел на Кедемлига и
вступил в бой. Одетый в кольчугу, он поразил более ста врагов своими стрелами.
Его бой в памяти многих из вас, о тюркские благородные. Однако, эта [китайская]
армия была разгромлена здесь!»64
После каждого из этих рейдов на китайскую территорию Мо-чо
возвращался в Монголию с длинными колоннами пленников и баснословными
трофеями. «В те дни», свидетельствует надпись Кошо-Цайдама, «рабы стали
рабовладельцами и крепостные владельцами крепостных; таковы были наши
завоевания и наши добрые порядки!»65
Не менее успешным был Мо-чо против тюркских народов. На востоке он
сокрушил народ баюрков верхнего Керуленяа и на севере – киргизов верхнего
Енисеея. «Пройдя через снега глубиной, равной нашим пикам,» говорит стелла его
племянника Кул-тегина, «мы забрались на лесистые горы Когмана [современные
Танну-Ола], внезапно напали, как завоеватели, на киргизов и сражались с его
каганом в лесу. Кул-тегин вступил в бой верхом на белом жеребце. Он ударил
одного из них своим луком и пронзил двоих в рукопашном бою. В этом бою белый
жеребец пал, но киргизский каган был убит и мы покорили их.»66 На западе Мо-чо
временно покорил две части западного ту-чю: ту-лу и ну-ши-пи (699). Этим самым
тюрки вновь были спаяны в грозный союз и великий ту-чю империя 550 опять
была почти полностью восстановлена. На нижнем Или, к югу от озера Балхаш,
тургишский хан Со-ко (706-711), сын и наследник Ву-че-ло, попытался
сопротивляться и направить западных ту-чю против Мо-чо, однако, в 711 он был
разгромлен и убит последним, который таким образом остался единственным
правителем тюркской нации от китайских границ до Трансоксонии.67 «Каган
тургишей», свидетельствует стелла, «был из тюрков, из моих людей. Поскольку он

129
был без мудрости и не послушался нас, он был убит... Мы направились против
тургишей, поднимаясь на лесистые горы Алтун [Алтай] и пересекая верхний
Иртыш. Мы внезапно, как завоеватели, набросились на тургишей. Армия
тургишеского кагана бросилась на нас как огонь и буря и мы сражались. Кул-тегин
вступил в бой на сером коне Башгу. Мы зарезали тургишеского кагана и покорили
этот народ.» Эти триумфы были повторены против карлуков, другого тюркского
племени илийского региона. «Мы воевали на Караколе. На белом коне Кул-тегин
вступил в бой. … Мы покорили карлуков.»68
Однако, Мо-чо старел и тюрки начали терять терпение от его жестокости и
тирании. Многие вожди предложили свою преданность Китаю и на верхнем
Керулене восстали баюирки. Мо-чо сокрушил их на берегах Тулы, однако, при
переходе через лес на пути домой он был атакован силами врага и убит (22 июля
716). Его голова была подарена баюирками китайскому послу, который переправил
ее в Чанган.

Кул-тегин и Мо-ки-лин
За смертью Мо-чо последовали серьезные волнения среди тюрков. Его
племянник, энергичный Кул-тегин, сын старого кагана Кутлука, устроил типичный
дворцовый переворот. Набрав силу от авторитета, которого он заслужил своими
победами и, заметно, ролью, которую он играл в качестве помощника своего дяди,
Кул-тегин убил Богу, сын Мо-чо, со всей его семьей и, фактически, со всеми
советниками покойного кагана.69 Лишь один Тонюкук был оставлен в живых из-за
того, что он был тестем брата Кул-тегина.
Кул-тегин не стал захватывать трон для себя, а назначил своего старшего
брата Мо-ки-лин (согласно китайской траскрипции) в качестве кагана, человека,
которого орхонские надписи величают как билгэ каган, «мудрый император»,
который правил Монголией с 716 по 734.70
Между тем, вдохновленные смертью Мо-чо и последовавших затем
семейных распри, все вассальные орды восстали против орхонской династии. Култегин и Мо-ки-лин сами направились на войну с ними для восстановления порядка

130
и послушания. Кошо-Цайдамская стелла, воздвигнутая Мо-ки-лин в честь Култегина, причисляет многочисленные кровавые битвы против Девяти Огузов (Токуз
Огуз) и Девяти Татар (Токуз Татар),71которые, возможно, жили на среднем и
нижнем Керулене, соответственно, и против уйгуров и карлуков.72 «Народ Токуз
Огуз был моим народом. Потрясениями на небе и земле он стал моим врагом. За
один год мы пять раз воевали. Сев на белого коня Азман, Кул-тегин бросился в
атаку. Он промчался через тела шестерых. В стычке он своей саблей убил
седьмого. Мы выиграли, но тюркский народ впадал в слабость и терял свое
сердце.» Если даже среди этих безжалостных сражений восточные ту-чё
вынуждены были уступить свое господство над западными ту-чё, тем не менее они
смогли удержать королевство Орхон. Мо-ки-лин поздравляет себя на культегинской стелле: «Если бы я не потрудился сильно вместе с моим молодым
братом Кул-тегином, то тюркский народ был потерян.»73
Излечиваясь от оставшихся последних ран, нанесенных гражданской
войной, Мо-ки-лин советовался со старым Тонюкуком, которому было семьдесят.
Мо-ки-лин хотел ознаменовать свое правление нападением на Китай, однако
Тонюкук отговорил его от этого. Только что великий император Хсюан-цун (713755) сел на трон династии Тан. Не имея личной отваги Таи-цун Великого, и будучи
нередко, если не всегда способным отрывать себя от дворцовой жизни (поскольку
это была золотое время, эпоха, не имеющая параллели во дворе Чангана), новый
Сын Неба, тем не менее, проявлял сильный аппетит по части славы и он был
устремлен восстановить китайское господство в Средней Азии.. Тонюкук, который
всегда был хорошо осведомлен о внутренней политике Китая, разъяснил своему
хозяину, что тюркам, опустошенным гражданскими распри, с разбросанными
стадами, истощенными конями и изнуренными от голода людьми, будет весьма
поспешным атаковать набирающую силу Тан. Идя на противоположную крайность,
Мо-ки-лин желал расселить своих тюрков на фиксированном месте, построив
город за стенами по китайскому образцу на Орхоне и основать буддийские и
таоистские монастыри. Тонюкук сказал, что это тоже будет ошибкой. Основным
преимуществом тюрков является их подвижность в качестве кочевых, которая
сделала их способными наносить неожиданные атаки там, где имеется для этого

131
возможность, и уводить захваченное в случае отступления. «Ту-чё», так китайская
запись говорит о словах тюркского ветерана, «составляют одну сотую от числа
китайцев. Они находятся в поиске воды и пастбищ, они охотятся; они не имеют
фиксированного местопребывания и они тренируются для войн. Когда они
чувствуют себя сильными, они наступают. Если они уверены, что слабы, они
отступают и скрываются. Таким образом они компенсируют преимущество
китайцев в их численности, которым они не могут не воспользоваться. Если вы
поставите ту-чё в город за стенами и будете разбиты китайцами лишь один раз, то
вы станете их пленниками. Что касается Будды и Лао-це, то они учат людей к
доброте и покорности, а такое учение не подходит для воинов.»74
Это была демонстрация секретов тюркской силы, которых Мо-ки-лин
адресовал своим потомкам на кошо-цайдамской стелле. Она напоминала о
деморализующем

воздействии

китайских обычаев на

восточных

ту-чё

в

предыдущем столетии. «Соблазны китайских людей, которые без всякого
напряжения дает нам столь много золота, столь много серебра, столь много шелка,
действительно, сладки и их богатые слабы. Этими сладкими соблазнами и их
богатством китайцы втягивают тюркских людей в себя. Через уступкой на эти
приманки, многие из твоего народа пали, о тюркский народ! Покидая темные леса,
многие смотрели на юг, говоря: «Я стану жить в долине». Мо-ки-лин заклинает
тюрков оставаться тюрками: «Если ты пойдешь в ту страну, о тюркский народ, ты
пропадешь! А если ты останешься в лесах Отукана [Хангай и Орхон], где не ни
богатых, ни нищих, ты сохранишь вечную империю, о тюркский народ!... Все, что
я должен был сказать тебе, я записал на прочном камне.»75
По совету Тонюкука Мо-ки-лин предложил мир Китаю (718). Император
Хсюан-цун отклонил его предложение и отдал приказ на атаку. Басмилы, тюркское
племя из региона Кучен (старый Пекин) и хитаны из Лиаоси и Джехола вступили в
союз с Китаем и приготовились захватить ту-чё с фланга, с юго-запада и юговостока. Каган Мо-ки-лин был озадачен, но Тонюкук успокоил его, указав, что
басмилы, китайцы и хитаны были слишком далеки друг от друга, чтобы
синхронизировать свои атаки. В действительности, Мо-ки-лин нашел подходящее
время, чтобы разбить на куски басмилов в Кучене перед тем, как разорить

132
китайский аванпост в нынешнем Кансу, около Канчоу и Лианчоу (720). Мир был
заключен в 721-722 и были установлены дружественные отношения между ту-чё и
империей.76
После смерти в 731 своего брата Кул-тегина, которому он был обязан своим
троном, Мо-ки-лин приказал составить надпись со скорбным стихом на его могиле,
находящейся на месте между озером Кошо-Цайдам и Кокшун Орхоном,
приблизительно в 64 км к северу от Карокорума. Несколько отрывков из этого
стиха мы уже цитировали и его можно рассматривать в качестве национального
эпоса

древних

тюрков.

В

732

император

добавил

китайскую

надпись,

77

учитывающую дружбу между двумя дворами.

Эти надписи, самые старые памятники тюркской литературы, написаны с
использованием ошибочно известного «рунического» алфавита. Более точно, эти
буквы выведены из арамейского алфавита через алфавит древних согдиан (хотя,
как спорит Бартольд, некоторые из этих «рунов» имеют отдельное происхождение
и являются типа символов). Другие надписи на «руническом» тюркском языке
были открыты в Сибири в енисейском бассейне. Бартольд определяет, что эта
первая тюркская письменность может быть датирована седьмым или даже шестым
веком н.э. Как будет видно, она в восьмом веке была заменена уйгурской
письменностью, выведенной аналогично через согдианскую из

северного

семитского алфавита.

Разрушение империи восточного ту-чю;
возвышение уйгурской империи
Из-за их культуры, к чему являются свидетельствами алфавит и надписи
Орхона, и относительно мягкого характера кагана Мо-ки-лин, восточные ту-чё,
кажется, были на точке главного потока великих цивилизаций тогда, когда Мо-килин был отравлен в 734 одним из его минстров. Его смерть позволила началу
серьезных волнений, которые привели к падению ту-чё империи. Скоро после
этого умер также его сын Юи-жан (китайская транскрипция) и трон занял его брат
Тэнгри каган, молодой человек, который управлял вместе с вдовой Мо-ки-лин в

133
качестве советника. В 741, однако, Тэнгри каган был убит одним из его офицеров,
шадом востока, который, объявил себя королем под именем Озмиш каган. Это
было знаком конца ту-чё империи, поскольку Озимиш сразу оказался под угрозой
восстаний трех основных вассалов тюркских племен, басмилов, уйгуров и
карлуков, которые, соответственно, обитали в регионе вокруг современного
Кучена, края между Кобдо и Селенги и восточного края озера Балхаш около реки
Имил. Озмиш каган был убит в 744 басмилами, которые отправили его голову во
двор в Чангане. Остатки правящего клана восточного ту-чё уже в 743 сбежали в
Китай.78
Монголия стала объектом захвата. Басмилы попытались овладеть ею, но без
успеха (744). Это удалось осуществить уйгурам, по-видимому, с помощью
карлуков. Уйгурский хан, известный по китайской транскрипции, как Ку-ли Пи-ло,
расположился как каган в имперской провинции верхнего Орхона под именем
Кутлук Билгэ (Ку-то-лу Пи-киа киу). Его восхождение на трон было одобрено
двором Тан и император Хсюан-цун наградил его титулом Хуэй-жен. Танские
записи рассказывают нам, что его владения простирались от Алтая до озера Байкал.
Он умер в следующем году (745), согласно некоторым источникам, другие
указывают 756, однако, начатое им дело пережило его.
Таким образом, уйгурская империя заменила империю восточного ту-чё.
Она продолжалась в течение века (744-840). На самом деле, это была замена одного
тюркского народа другим очень близким народом, гегемонией Монголии. Тем не
менее, в противоположность к ту-чё, которые проявили себя часто опасными
соседями китайцев, уйгуры бли сначала достаточно верными клиентами, затем и
полезными

союзниками

и

в

конечном

счете

беценными,

иногда

даже

исключительными защитниками династии Тан.
Столицей уйгурских каганов был Карабалгасун, город тогда известный как
Ордубалиг, «город двора», на верхнем Орхоне около резиденций гсиен-ну shan-yü
и ту-чё каганов, в соседстве с которым позднее будет находиться Каракорум
чингизидов.79

134

Вершина власти Тан; покорение западного Туркестана
В 714 генерал А-ши-на Хиен, тюркский наемник на китайской службе,
одержал громкую победу в Токмаке, западнее Иссык-куля, таким образом
присоединив племена ту-лу Жунгарии и карлукских тюрков Имиля и Тарабагатая к
клиентам Китая. Тургишские тюрки, которы, предположительно, пасли свои стада
в регионе дельты реки Или, южнее от озера Балхаш в Семиречье, проявили себя
непреклонными. Их хан Су-ли (717-738) нашел себе союзников против Китая в
лице тибетян и людей, которые недавно выдвинулись как неожиданные
нашественники на трансоксианские границы: арабы. Мы позднее вернемся к этому
новому фактору в истории Средней Азии. Здесь следует лишь отметить, что этот
Су-ли, пользуясь волнениями, возникшими из-за атаки мусульманских легионов,
вторгся в Тарим, который с 692-694 находился под протекторатом Китая, осадил
город Аксу (717) и в течение нескольких месяцев беспокоил Четыре Китайских
Гарнизона Кара Шахара, Кучи и Хотана. Хотя он не смог их покорить, однако, он
был в состоянии, несмотря на кампанию, проводимую имперским генералом А-шина в этом регионе (719), удержать Токмак, западнее от Иссык-куля, давнего
аванпоста Китая в Туркестане. Китайский двор, разочаровавшись от удерживания
этих опасных укрепленных пунктов, попытался успокоить Су-ли присвоением ему
титулов и почестей (722). В 726 этот закоренелый грабитель все еще разорял
территорию Четырех Гарнизонов. Наконец, в 736 китайский генерал Каи Киа-юан,
губернатор Пейтуна или Дзимса около Кучен, нанес сокрушительное поражение
Су-ли. Скоро после этого, около 738, Су-ли был убит Бага-тарханом, кул-чуром
маленького тюркского племени чу-му-куин, скитающегося между территориями
тургишей и карлуков к юго-востоку от озера Балхаш.80
Бага-тархан присоединился к китайскому генералу Каи Киа-юан в 739,
чтобы препятствовать восстановлению власти тургишеского претендента Ту-хосин, сына Су-ли. Однако, история всех этих мелких тюркских ханов, стремящихся
к воссоединению западного ту-чё для своей выгоды, всегда одна и та же. Багатархан скоро разорвал отношения с Китаем и в 742 убил А-шо-на Хин,

135
китаизированного тюрка, которого китайцы направили на земли тургишей в
качестве наместника.81 Тем не менее, как всегда, последнее слово имел Китай. В
744 имперский генерал Фу-мун Лин-ча разгромил и обезглавил Бага-тархана.82
Этой победой Китай возвратил себе господство в долине Или и иссык-кульском
регионе. В 748 китайский генерал Ван Чин-кин построил китайский храм в
Токмаке, на верхнем Чу, к северо-западу от Иссык-куля.83 В 751 другой имперский
генерал, знаменитый Као Син-чи, имел возможность доставить во двор Тан другого
захваченного тургишеского вождя.84
В таримском бассейне мелкие королевства Кара Шахара, Кучи, Хотана и
Кашгара, занимаемыми китайскими военными подразделениями, были верными
вассалами. В 728 китайские титулы были присвоены королю Кашгара, из династии,
известной в китайской транскрипции как Пи, и королю Хотана, известного (покитайски) как Вей-чо Фу-шо из династии Вей-чо.85 Эти индо-европейские
обитатели Тарима, когда-то сопротивляющиеся против китайского господства,
затем с готовностью пошли под него, поскольку китайский протекторат был для
них защитой двойного нашествия арабов и тибетян.

Китайско-арабское соперничество к западу от Памира
Прошло около века со времени падения сассанидской персидской империи
под ударами арабов. В результате сражений на Кадисия (637) и Негавенд (642)
власть сассанидской монархии была свергнута, а западный Иран был захвачен. В
651 Герат был оккупирован арабами и Яздегирд III, последний сассанид, умер в Мерве; в
652 арабы проникли в Балх. Удовлетворившись завоеванием всей старой империи,
включая Хурасан, захватчики не стали наступать далее. Они возобновили свой марш в
начале восьмого века под руководством Кутайба ибн Муслима, который управлял
Хурасаном по поручению уммаятского халифата с 705 по 715.86 В 705 Кутайба предпринял
эскпедицию против Тохаристана, прежней Бактрии, затем правил династией тюркобуддийских тегинов, основанной молодой ветвью правящей семьи западного ту-чё,
династии, которая, согласно Хсюан-цан, обычно располагалась около Кундуза. Кутайба

затем воспользовался местными распри для вторжения в Хорезм и Согдиану. С 706

136
по 709 и он вел войну на ирано-тюркское государство Бухара и обратил ее в
вассальство. Затем он поставил на трон Бухары законного правящего наследника
Тугшаду, который правил с 710 по 739 и который в начале, по-меньшей мере, был
верным клиентом арабов и, внешне, последователем мусульманской религии.87
В 709 местный тархан Самарканда заключил мир с Кутайбой взамен на
дань и возврат заложников, однако, он был сброшен с трона его поддаными,
которые были возмущены его трусостью, и заменен Ихшед Гуреком. Кутайба,
после длительной осады Самарканда, вынудил Гурека сдаться, несмотря на
вмешательство тюрков Ташкента и ферганцев, которые были также разбиты (712).
В 707 народ Бухары и 712 народ Самарканда обратились к Мо-чо, сильному
кагану восточного ту-чё, который тогда был властителем всей Монголии. По
каждому случаю Мо-чо отправлял армию для освобождения согдиан под
командованием одного из своих племянников, несомненно, знаменитого Култегина.88 В 707 Кутайба разбил и отогнал каганского племянника в стычке между
Бухарой и Мервом. В 712 ту-чё занимал всю территорию Согдианы, арабы
удерживали лишь город Самарканд; однако, в конечном счете, в 718 Кутайба
вынудил их отступить. Победносный Кутайба держал в качестве вассала Гурека в
Самарканде, где расположил также арабский гарнизон. После вытеснения ту-чё в
712-713 он направил карательную экспедицию против Ташкента и сам направился
в Фергану в направлении Ходжента. В 714 он был в Ташкенте. В 715 он только
начал вторую кампанию в Фергане, когда волнение в городе привело к его
убийству его собственными войсками. (Согласно Табари, Кутайба дошел до
Кашгара, однако, такое весьма сомнительно.)89
Смерть Кутайбы, единственного арабского генерала тех дней, который имел
реальное желание завоевать Среднюю Азию, в сочетании с гражданскими войнами,
которые привели к ослаблению халифата последних уммаятов, дала согдианам
некоторую отдышку. В тоже время, восстановление китайской власти в Монголии,
на Или и в Тариме императором Хсюан-цун, позволило надеяться на поддержку
оттуда. В 712 король Ферганы,90 сосланный арабами, нашел убежище в Куче,
откуда он умолял китайцев помочь ему в восстановлении его власти. В 715,
несомненно,

после

смерти

Кутайбы,

китайский

генерал

Чан

Хиао-сун,

137
действительно, восстановил его на троне после того, как прогнал оттуда
ферганского короля, назначенного арабами.91 В 718-719 Тугшада, король Бухары,
хотя и поставленный на трон арабами, признал себя вассалом Китая и обратился за
вмешательство Китая и с этой целью отправил своего брата Арслана (по-тюркски,
«Лев») ко двору императора Хсюан-цун в 726. Гурек, король Самарканда (прибл.
710-739), хотя и аналогично вынужденный признать арабское господство,
неоднократно обращался китайцам за помощью против своих новых хозяев (719,
731).92 Далее на юг тюркский правитель или ябгу Тохаристана (Кундуз и Балх)
аналогично обращались за китайской защитой от арабов (719, 727).93
Несмотря на желание императора Хсюан-цун на территориальную
экспансию, Китай колебался посылать эскпедиционны силы в Согдиану или
Бактрию и вступить в открытую войну против уммаятского халифата. Глобальный
конфликт между двором халифа и двором Чангана, о котором, очевидно, мечтали
тюрко-иранцы Самарканда, Бухары и Кундуза, как о единственном способе
отразить мусульманское вторжение, не произошел (по крайней мере, до 751).
Хсюан-цун был намерен подавить сопротивление согдианов и тохарианов
присвоением им грамот на знатность. Правда, что тюркский вождь, тургишеский
король Су-ли (717-738), будучи более близкорасположенный к Китаю (он управлял
регионом Или), также поддерживал восстания против мусульманского господства.
Благодаря такой поддержке и одобрению, в 728 разразилось всеобщее восстание
против арабского господства и за год (728-729) бухарское население поддерживало
восстание с помощью тургишеских тюрков. В 730-731 Гурек, король Самарканда,
аналогично с помощью тургишей восстал также. В конечном счете Самарканд не
был перезавоеван арабами приблизительно до 737 или 738.94

Китайцы на Памире, 747-750
В итоге имератор Хсюан-цун позволил Бухаре и Самарканду возвратиться
под

арабское

правление

без

всякого

вмешательства.

Причиной

такого

обстоятельства было то, что в Кансу и Тариме китайцы были заняты с более
непосредственным противником, тибетянами или ту-фанами.

138
Тибетяне, разгромленные в 700 китайским генералом Тан Хиу-юн,
обратились с просьбой о мире в 702, однако почти в тоже время разразилась другая
война. В 737 китайцы одержали крупную победу над ними в Коко Нор и в 746
китайский генерал Ван Чун-цу нанес им поражение в том же регионе. Ценой на
кону была крепость Ши-пу-чен около Синин на границе Кансу: укрепленный
пункт, который был схвачен у тибетян генералом Ли Юи, был отвоеван позднее и
еще раз был перзавоеван другим имперским генералом Ко Ши-хан в 749. На
другом краю Тибета обитатели были под угрозой мелких королевств Памира:
Гилгит (по-китайски, Малый Пулу), Батистан (Большой Пулу) и Вакхан (Гуми),
через которых проходила дорога, соединяющая китайский протекторат Тарим с
Индией. Для Китая династии Тан, близкого с Индией через торговлю и буддийское
странствование, было существенно важно поддерживать свободный проход через
эти высокие долины Памира. Правители Кашмира, Чандрапида (ум. 733) и
Муктапида (733-769) сопротивлялись против тибетских банд как союзники двора
Китая, который награждал их званиями (729, 733). Тоже самое справедливо по
отношению к тюрко-буддийской династии Шаги, которая правила над Каписа (покитайски, Ки-пин) в кабульской долине; китайские звания присваивались здесь в
705, 720 и 745.95 После того, как тибетяне стали сюзернами Гилигита, имперский
генерал Као Син-чи, второй человек в командовании у губернатора Кучи, пересек
Памир в 747 и спустился в Гилгит через ущелье Барогхил и захватил в плен
тибетского вассального короля. В 749 ябгу Тохаристана, т.е. тюрко-буддийский
правитель

Кундуза,

именуемый

китайцами

как

Ши-ли-ман-киа-ло

(из

санскритского Сри Мангала), искал помощи империи против мелкого горного
вождя (союзника тибетян), который отсекал коммуникации между Гилгитом и
Кашмиром. Као Син-чи с китайским экспедиционым корпусом пересек Памир еще
раз и опять прогнал тибетских сторонников (750).96
Две кампании Као Син-чи на запад Памира означали пик китайской
экспансии в Средней Азии под династией Тан. Китай в это время являлся хозяином
таримского и илийского бассейнов и иссык-кульского региона и сюзерном
Ташкента; он командовал в памирских долинах и был протектором Тохаристана,

139
Каула и Кашмира. Из своей резиденции в Куче Као Син-чи действовал как
настоящий китайский наместник Средней Азии.
Однако, внезапно все это обрушилось из-за действий того же Као Син-чи,
который водил войска Китая в такие отдаленные регионы.

Падение танского господства в Центральной Азии
Тюркский король или тудун Ташкента, именуемый китайцами как Киу-пишо, многократно совершал визиты покорности в Китай (743, 747, 749). Тем не
менее, в 750 Као Син-чи, тогда «протектор», т.е. губернатор или имперский
комиссар Кучи, отозвал его с поста за невыполнение своих обязанностей в качестве
защитника границ. Као Син-чи прибыл в Ташкент, обезглавил тудуна и присвоил
его казну. Этот акт бесчинства спровоцировал восстание запада. Сын жертвы
обратился за помощью к карликовским тюркам, чьи земли находились в
Тарабагатае и на реке Урунгу и простирались от восточного края озера Балхаш до
Иртыша; он также молил о помощи у арабских гарнизонов в Согдиане. Арабский
генерал Зияд ибн-Салих, который только что разгромил новый мятеж в Бухаре,
поспешил с юга, в то время как карлукские силы спустились с севера. В июле 751
Као Син-чи был разгромлен этими объединенными силами на берегах Таласа,
около нынешней Аулие-Ата (Джамбул). Предание гласит, что Зияд ибн-Салих
доставил тысячи пленников в Самарканд.97 Согласно Бартолду, этот исторический
день определил судьбу Средней Азии. Вместо того, чтобы стать китайцами, как
предсказывали ранние основные тенденции, она пошла в мусульманство. Карлуки,
после их победы, расширили свои владения на весь илийский регион южнее
Балхаша и севернее Иссык-куля. Старые королевские резиденции западных ту-чё
перешли под их контроль и их вождь был согласен взять меньший титул ябгу,
несомненно, чтобы избежать нападения кагана уйгуров.98
Китайская катастрофа в Таласе, возможно, могла бы быть исправлена,
однако, внутренняя борьба и восстания, которые имели место в конце правления
Хсюан-цун исключили такую возможность. Китай, жертва гражданской войны в
течение семи лет (755-763), одним ударом лишился империи Средней Азии.

140

Уйгурская тюркская империя
Восстание, которое почти положила конец династии Тан, возглавлялось
хитанским наемником, монголом на китайской службе, по имени Ан Лу-шан. Этот
авантюрист выдвинулся быстрым захватом двух китайских столиц, Лояна (755) и
Чангана; император Хсюан-цун бежал в Сычуан. Сын Хсюан-цун, император Суцун (756-762) поставил перед собой задачу отвоевать свои государства обратно и
поэтому обратился за помощью к уйгурским тюркам, которые в то время были
хозяевами Монголии.99
В 744, как отмечалось выше, уйгурские тюрки вытеснили восточных ту-чё
из монгольской империи. Уйгурский каган, именуемый китайцами как Мо-ян-чо100
или Ко-ло каган (745-759), с готовностью согласился выполнить просьбу
императора Су-цун, за что был награжден рукой китайской принцессы. Уйгурская
армия, прибыв из Монголии, действовала совместно с имерскими силами и оказала
им энергичную поддержку в отвоевании у повстанцев города Лоян (757).
Император Су-цун одарил уйгурских вождей признательностью и титулами и
перед тем, как они уедут обратно пообещал в качестве ежегодной дани 20 000
кусков шелка.
Тем не менее, гражданская война в Китае все еще не утихала, поскольку уже
другие повстанцы угрожали трону Тан. Наследник Мо-ян-чо, новый уйгурский
каган с именем, звучащим на китайском как Тен-ли Меу-ю (759-780), обманутый
послами повстанцев, сначала подумал воспользоваться трудностями Тан.101 Он
даже начал идти против Китая со своей армией с намерением сотруничества с
повстанцами, однако, прозорливый китайский дипломат уговорил его изменить
свое мнение; в результате, он восстановил союзничество с империей и отвоевал у
повстанцев Лоян для империи (20 ноября, 762). Он также сознательно разграбил
этот город. Хотя он несомненно был спасителем династии Тан, тем не менее стал
обременительным защитником и опасным союзником. В марте 763, однако, он,
наконец, отправился домой, в Монголию.

141
Продолжительное пребывание уйгурского хана в Лояне имело важные
последствия в духовной сфере, поскольку именно здесь он познакомился с
манихеанскими миссионерами, несомненно, согдианского происхождения, которых
он взял с собой обратно в Монголию и которые обратили его самого в
манехианство. Эта старая персидская религия, рожденная из любопытного маздехристианского синкретизма (попытка соединить противоречащие тенденции- В.М.)
и преследуемая и в Иране, и в Ираке арабами, была таким образом в выигрыше от
неожиданного каприза судьбы: обращение под ее доктрину Уйгурской империи,
тогда пребывающей на зените своей мощи в качестве хозяина Монголии и
союзника Китая. Действительно, манехианизм стал государственной религией
уйгуров. Тот же самый каган упоминается в карабалгасунской надписи как
«излучение Мани» (zahag i Mani). Величественный манехианский сановник, mu-shö
(в китайской транскрипции, mojak в Согдиане и moje в Пехлеви), занял свою
резиденцию на уйгурской земле в качестве главы новой государственной церкви.102
Манехианское духовенство скоро стало обладать значительным политическим
влиянием. Китайские танские записи того времени говорят, что «уйгуры всегда
советовались с манехианами по правительственным делам.»
Уйгурская империя оставалась господствующей силой в Центральной Азии
при последующих каганах. Алп Кутлук, которого китайцы звали Хо Ко-ту-лу (780789), просил руку китайской принцессы и получил ее. Двор династии Тан не мог
отказать ни в чем этим тюркам, чья вражда могла бы ее разрушить, чей союз с ней
спас ее и они вели переговоры с ней на равных основаниях,103 что было чем-то
совершенно новым в сино-варварских отношениях.
Карабалгасунские надписи перечисляют большое количество других ханов,
отмеченных такими же эпитетами: Tägridä bulmysh külüg bilgä (789-790), Tängridä
bylmysh alp qutlugh ulugh bilgä (795-805), Tängri bilgä (805-808), Aï tängridä qut
bulmysh alp bilgä (808-821). Во время правления последнего «небесного кагана»
хвалебный стих, посвященный ему на известной надписи, вытесан на трех языках –
на китайском, тюркском и согдианском – около Карабалгасуна на левом берегу
Орхона.104 Он также просил руку китайской принцессы, однако, из-за задержек она

142
вышла замуж за его сына и наследника Кюн тангрида улуг булмиш кючлук билгэ
чун-то, который правил с 821 по 824.
Проповедование

манехаизма,

со

всеми

его

взаимствованными

христианскими и маздеанскими философскими и иранскими художественными
элементами было сопряжено с прогрессивным вкладом в цивилизацию уйгуров.
Карабалгасунские надписи объясняют, что эта «страна с варварскими обычаями,
полная кровавых испарений, превратилась в страну, где люди жили на зелени; из
страны убийств в страну, где были лелеяны хорошие поступки.105 В различные
времена (770, 771, 807) уйгурские посольства при дворе Тан зарекомендовали себя
в качестве защитников манехианских обществ, уже обосновавшихся в Китае и тех,
которые должны были быть основаны. В 768 каган получил от Сына Небесной
декрет, дающий право манехианам проповедывать в Китае; с того времени
манехианские храмы были воздвигнуты для уйгурских жителей (771) в Кинчоу в
Хопее, в Янгчоу в Киансу, в Шаохине в Чекиане и Нанчане в Кианси. Уйгуское
посольство 807 попросило разрешения на постройку манехианских храмов в Лояне
и Таиюане.
На землях Турфана,106 объединенных с уйгрускими владениями, могли
процветать манехианские общины, как это вытекает из фресок и миниатюр этой
религии, в особенности, в Идигучае, найденных миссией Ле Кока. Интересно
заметить в миниатюрах наряду с видами уйгурских покровителей, портреты
манехианских священников в белых халатах, поскольку они являются наиболее
ранними персидскими миниатюрами.107 То были из Персии, которые были
доставлены манехианскими проповедниками вместе с религией, эта техника
живописи, которую они рассматривали в качестве великолепного средства
пропаганды. Уйгурские покровители также впечатлены на некоторых буддийских
фресках турфанской группы, в особенности, в Муртук-Безеклике.108 Изображенные
в церемониальной одежде, включая изящные изысканные халаты и митру как
головной убор, сопровождаемые их женами, несущими цветы, слугами и
музыкантами, они свидетельствуют о богатстве и великолепии уйгурской
культуры. Далее на тех же буддийских фресках другие бородатые покровители
тюрко-иранского типа, напоминающие нынешних кашагрцев, одетые в плоские

143
шлемы и сопровождаемые верблюдами и мулами в манере буддийских магов,
вызывают память о согдианских караванщиках, через которых Уйгурская империя
вошла в контакт с религиозным Ираном.109 Наконец, в уйгурском Турфане все еще
можно найти прекрасные несторианские фрески. Однако, все они с последующего
периода, после 840, второй половины девятого века и начала десятого столетия,
которые разработало уйгурское турфанское искусство, в особенности, в Безеклике;
поскольку тогда уйгуры были согнаны из Монголии и многие из них бежали в
Турфан, где они основали новое княжество. Изящные покровители региона на
фресках следует датировать со второй половины этого периода.110
Заимствуя их манехианскую религию у Ирана или Внешнего Ирана, уйгуры
также взяли у них, точнее, у Трансоксонии, согдианский алфавит, который был
выведен из сириакского и от последнего они развили свою собственную уйгурскую
письменность. В девятом веке эта письменность заменила старо-тюркский (ту-чё)
алфавит Орхона.111 С его помощью они создали национальную словестность:
наиболее раннюю из тюркских словесностей, в которую они переводили с
иранского несколько манехианских текстов и с санскритского, кучийского и
китайского – многочисленные буддийские тексты.112 Таким образом, уйгуры стали
наиболее развитыми из других тюрко-монгольских народов, для которых, вплоть
до времен Чингиз-хана, они были их учителями.
Тем не менее, в процессе приобретения цивилизованности уйгуры
становились слабыми. В 840 их столица Карабалгасун был захвачен, их каган был
убит и их империя была разгромлена теми тюрками, которые оставались на стадии
дикарей, киргизами верхнего Енисея (между Минусинском и озером Косогол.113
Двор Китая, который сотни лет дрожала перед этими слишком сильными
союзниками, воспользовался их падением для своего выгоды систематическими
преследованиями их покровителей манехианов (843).
Киргизы пришли для того, чтобы вытеснить уйгуров из «имперской
Монголии» на верхнем Орхоне по соседству с нынешними Карабагласуном и
Каркорумом. Однако, эти сибирские племена возвратили варварство в Монголии.
Киргизы оставлись хозяевами этих территорий вплоть до 920, когда они были
разгромлены монгольскими хитанами и отброшены назад к степям Енисея.

144
Уйгуры, лишенные монгольской империи, осели в районе северных
таримских оазисов, в Кара-ходже или Хочо (старый Турфан), в Дзимса, который
стал тюркским Бесбалигом в Кара Шахаре, и в Куче (843).114 Другая группа
уйгуров, известная с того времени по названию сари-уйгур, осела в Кансу, вокруг
Канчоу115 около 860 или 866. Уйгурское княжество Канчоу существовало до 1028,
когда оно было завоевано тангутами. Процветающее буддийское государство в
Тунхване в десятом веке является доказательством того, что уйгурская группа
должна была скоро расстаться с манехианизмом в пользу местной буддийской
религии.116 Уйгурское королевство Бешбалиг-Куча существовало до периода
чингизидов в тринадцатом веке; и на древней тохарайской основе, или более точно,
на кучийской (то есть, индо-европейской) основе уйгуры данного региона создали
интресную

буддо-несториано-манехианскую

цивилизацию,

являющуюся

продолжением кучийской культуры. Здесь манехианизм также быстро исчезал и во
время правления Чингиз-хана уйгуры Бешбалиг-Кучи были как буддистами, так и
несторианами.
Вполне возможно, что оседание уйгуров на турфанской и кучийской
территории,

где

тюркизация

древних

индо-европейских

земель

достигла

кульминационной точки, происходило шаг за шагом и смесь уйгуров и местных
жителей, вероятно, произвела население, которое на время было двуязычным. Так
подразумевается в мусульманских записях, которые утверждают, что кроме их
тюркского дилекта жители Уйгурии в течение продолжительного времени владели
другим языком, на котором они говорили между собой.117 Возможно это так,
поскольку уйгуры переняли свои словесные приобретения у «тохариан»,
продолжением которого являлись они сами. Уйгурская словестность, вырезанная
на дереве также часто, как и в письменном виде, что была открыта немецкими,
французскими и английскими экспедициями в нынешнем Синкиане, показывает,
что происходящий тюркский переход этой страны поддерживал одновременно ее
бывшую интеллектуальную активность.118 Таким образом, уйгуры справедливо
заслужили

свое

звание

«учителей

цивилизации»

для

тюрко-монгольских

государств Алтая и Орхона: найманов двенадцатого века и чингизидов

145
тринадцатого века, которых они обеспечили письменнностью, «канцелярями» и
письменным языком.

Ша-то тюрки
Китайская династия Тан, которая была сброшена с трона в 907, почти
пришла к своему концу в 880 в результате народного восстания, типа крестьянской
революции, ведомой Хуан Чао. Чанган, имперская столица, подобно крупному
городу Лоян, попал в руки восставших и двор обратился за помощью к новой
тюркской орде, название которого по-китайски звучало как чол-чу-ю, что в
переводе на китайский язык означал ша-то – «народ пустыни и песка».119
Бартолд склонен относить эти чол, чу-ю или ша-то племена к племенам
Токуз Огуз, часть которой странствовала к северу от Аральского моря с девятого
по двенадцатый века.120 В самом деле, шато откололось от основной массы ту-чё,
проживающего с седьмого века восточнее озера Бар Кол. В 712, когда тибетские
банды разоряли барколский регион, ша-то ушло немного на запад по направлению
к Кучену. В 808, вытеснямое также из этих местностей тибетскими захватчиками,
они обратились к Китаю за защитой. Двор Тан расположил их в качестве
конфедератов к северо-востоку от Линчоу (около Нинсиа), в северной части
Ордоса.
Ша-то оставалось в Ордосе до 878. В том году, с помощью гражданских
волнений, которые тогда опустошали Китай, один из их вождей, Ли Ко-юн, овладел
пограничными землями Татуна севернее от Шаньси, где он удобно расположился
для участия в генеральной анархии. В 880, однако, когда страшное восстание под
руководством Хуан Чао вырвало столицу Чанган у династии Тан, последняя
обратилась к Ли Ку-юну. Этот молодой руководитель (ему тогда было двадцать
восемь) описывается китайскими историками как отважный и верный человек. Он,
кажется, принял свою роль спасителя династии Тан серьезно и его верность
никогда в будущем не вызывала сомнений. Он прогнал повстанцев из Чангана в
883 и был за это награжден назначением в качестве министра имперского
правительства, которое он и спас. Что, вероятно, было важным для него, это то, что

146
ему в то время дали правление над Таиюан, то есть, нынешней провинцией
Шаньси. На время казалось, что этот китаизированный тюрк унаследует династию
Тан и сядет на трон Китая; однако, этому помешало, по-видимому, его чувство
верности. Вместо его, бывший глава бандитов Чу Вен, который взял верх над
китайцами, овладел властью. Сместив последнего представителя Тан, он
провозгласил себя императором и основателем династии Хоу-Лиан (907). Тем не
менее, Ли Куо-юн оставался хозяином Шаньси и после его смерти в 908 его сын Ли
Цун-хсю (ум. 926) унаследовал ему как здешний император под титулом короля
Чин со столицей Таиюан. В 923 Ли Цун-хсю сбросил с трона династию Хоу-Лиан и
стал императором Китая (его столицей был Лоян) как основатель династии ХоуТан, которая просуществовала более тринадцати лет (923-936). В 936 последний
Хоу-Тан был смещен, благодаря помощи хитанской орды, генералом Ши Кин-тан,
другим ша-то тюрком, который провозгласил себя императором Китая и основал
династию Хоу-Чин со столицей Каифен (Пиен). Однако этот дом исчез даже
быстрее чем предыдущий, просуществовав лишь десять лет (936-946). В 946 этот
древний, но сильно китаизированный род тюрков был сброшен с трона
действительными варварами, хитанами, т.е. монголами.

Хитаны
Хитаны (в китайской транскрипции) или Хитаи (на арабо-персидском), или
Китат (по-монгольски) были отмечены в китайских записях 405-6, когда они
располагались к западу от Лиао, между этой рекой и ее притоком Шара Мурен, в
нынешнем Джехоле.121 Они принадлежали к монгольской семье, их языком был
«монгольский диалект, сильно смягченный контактами с тунгусскими формами
речи.»122 В 696 через ущелье Шанхай-куан они втроглись в Хопей в регионе
Юнпин и даже дошли до долины Пекин; однако, двор Тан (под императрицей Ву
Хоу) вызвали против них Мо-чо, кагана восточного ту-чё, который тогда был в
зените своей мощи. В 697 он атаковал их с тыла и нанес им такое сокрушительное
поражение, которое задержало их экспансию на все последующие три века.
Пограничная война между хитанами и китайцами в 734-35 никоим образом не

147
изменила ситуацию. В 751 хитаны нанесли поражение китайской армии северовосточнее Пинлу (около нынешнего Пинчуюан), армии, которой случайно
командовал человек из их рода, известный Ан Лу-шан, который вступил в
китайскую службу и стал фаворитом танского императора Хсюан-цуна. Это также
был тот же самый Ан Лу-шан, который впоследствии попытался сместить Хсюанцуна и стать самому императором (755).
Хитаны все еще занимали северо-западный регион Лиао и регион ее притока
Шара Мурен, когда в начале десятого века они заимели энергичного вождя по
имени (в китайской транскрипции) Йе-ли (название его клана) А-пао-ки (ум. 926),
который преуспел в присвоении титула хана своего клана йе-ли. Согласно
последним записям, А-пао-ки начал внедрять поверхностные китайские методы
среди своей орды, которой в 947 его наследник дал династическое имя Лиао. В
действительности, именно, под этим именем хитаны известны в истории Китая. В
924 он проник в Монголию, дошел до верхнего Орхона, вступил в Карабалгасун и
прогнал киргизских тюрков, которые обитали в этом регионе с 840, отбросив их
назад к верхнему Енисею и к степям запада.123 Странно то, что он должен был
предложить восстановить орхонскую страну уйгурским тюркам западного Кансу.
Старые уйгурские каганы владели этими землями с 743 по 840, однако, их потомки,
приняв оседлость, отказались от идеи кочевой жизни.124 На востоке А-пао-ки,
который умер во время этой экспедиции, разрушил в 926 тунгусско-корейское
корлевство Похай, которое охватвывало северную Корею (к северу от 40-ой
параллели) и часть Маньчжурии, лежащей к востоку от Лиатун (от Харбина и
Владивостока до Порт-артура). Журчидские тунгусы маньчжурского северовостока в уссурийских лесах стали вассалами хитанов.
А-пао-ки

также

пытался

воспользоваться

гражданскими

войнами,

разрушавших тогда Китай захватом Хопея, но он был отброшен назад к Ванту,
южнее Паотин, вышеупомянутым Ли Цун-хсю, основателем китайской династии
Хоу-Тан (922).
После смерти А-пао-ки его вдова,125 хатун неиссякаемой энергии, подобно
многим тюрко-монгольским вдовам (включая матери Чингиз-хана), умудрилась
выбора ханом своего любимого второго сына. «Она собрала вместе стол своего

148
народа [курултай чингизидских монголов], приказала своему старшему сыну Ту-ю
и младшему сыну То-куану [по китайской транскрипции] сесть на свои кони и
затем сказала собравшимся знатным людям, оценивающим ее желания: «Я
одинаково люблю обоих моих сыновей и не могу делать выбора из них. Берите
узду у того, кто вам кажется более предпочтительным!» Естественно, они взяли
узду То-куана и тот стал ханом (927-47). Сначала мать правила с ним вместе, но в
соответствии с ее соображениями. Каждый раз, когда какой-либо вождь
расстраивал ее, она отправляла его «доставить сообщение к ее покойному мужу».
Охранники могилы А-пао-ки затем отправляли таких посыльных из жизни на
смерть. Китайский сановник Чао Ссу-вен, которому было даное такое поручени,
заявил, что такая честь, в первую очередь, должна быть оказано вдове. Хатун
ответила, к сожалению, продолжение ее жизни необходимо для орды; тем не менее,
она, играючи, отрубила одну руку и похоронила ее в королевской могиле.126 Этот
пример является любоопытным сохранением обычая, исполнявшегося

на

семейных гекатомбов (пожертвования сотни животных – В.М.) после смерти
вождя, бессмертный обычай степи, распространенный среди скифов, гуннов и
монголов. Несмотря на эти варварские методы, хатун не колебалась довериться
китайскому министру Хан Йен-хуэи, который начал цивилизовать хитанов.
Новый хитанский хан Йе-лю То-куан скоро нашел возможность для
вмешательства в китайские дела. В 936 он взял под свое покровительство
имперского генерала Ши Чин-тан, который поднял восстание против династии
Хоу-Тан, прошел в Хопей через проход Купекоу во главе 50 000 человек и помог
Ши Чин-тан разгромить имперские силы и сесть на трон Китая в качестве
основателя династии Хоу-Чин.
Став таким образом, с помощью хитанов императором Китая, Ши Чин-тан
уступил им в благодарность за это северную часть Хопея, включая Ючоу или
Юнчоу, нынешни Татаун (936). Таким путем варвары расположились за Великой
Стеной, на тех границах, с которых они могли затем контролировать китайскую
политику. Предательство Ши Чин-тана пробило первую брешь в целостности
древней империи, брешь, предназначенную стать более широкой и делающей
возможным ордам завоевать весь Северный Китай в двенадцатом веке и весь Китай

149
в тринадцатом столетии. Пекин, разгромленный То-куан, перешел от хитанов к
журчидам, от журчидов к чингизидам и таким образом, оставался под властью
кочевых с 936 по 1368. В 938 То-куан превратил его в свою южную резиденцию
(по-китайски, нанкин), в то время как его северная резиденция располагалсь в
Линхуане на Шара Мурен, а восточная – в Лиаояне.127
Ши Чин-тан, император Китая по милости хитанов, оставался их
послушным клиентом до своей смерти в 942, однако, его племянник и наследник
Ши Чун-куэй (943-46) попытался вырваться из-под такой опеки. Это было очень
поспешным действием. Хитаны разгромили его силы около Хокиена, пересекли
Желтую реку и оказались перед Каифеном (тогда Талиан), имперской столицей, где
их хан То-кун отметил свое вступление в город в первый день 947.
Хитанский хан несомненно был намерен провозгласить себя императором
Китая и он, действительно, в захваченном Каифене он оделся в китайскую одежду.
Однако, в его тылу восстали китайцы, уничтожив изолированную хитанскую
группировку, в особенности, в Чанте. В отместку То-куан истребил жителей Чанте
и затем, ввиду предстоящего генерального восстания, взял путь на Джехол, уводя с
собой весь китайский двор в качестве пленников. После прихода в Чентин он умер.
Его неожиданная смерть в 947 привела к смятению среди хитанов и несомненно
препятствовала завоеванию Китая.
Во время отступления хитанов китайский генерал, командующий в
провинции Шаньси, Лю Чи-юан, который, кроме того, был шато тюрком, был
провозглашен его войсками императором в феврале 947. Активно поддерживаемый
китайским общественным мнением, он сел на имперский трон в Каифене в апреле
того же года в качестве основателя династии Хоу-Хан.
То-куана заменили в качестве правителя хитанов Йе-ли Юан (947-51) и Йели Кин (951-68). Если бы китайцы сами не дали им возможность, то хитаны раз и
навсегда потеряли бы надежды на вмешательство в китайские дела. В 951
имперская семья Хоу-Хан, свергнутый с трона новой династией Хоу-Чоу, нашла
убежище в среднем Шаньси, где они основали местное княжество Пеи-Хан со
столицей Таиюан, которое просуществовало с 959 по 979. Тогда разразилась
продолжительная война между династиями, последовательно, Хоу-Чоу (921-60) и

150
Сун (960), правящими в Каифене, с одной стороны, и с другой стороны,
правителями центрального Шаньси Пей-Хан. От злобы на тех, кто лишил их трона,
и для защиты их маленького владения в Шаньси, семья Пей-Хан пошла под
покровительство хитанов. Хитаны, разумеется, желая присоединться к такой игре
опять, поспешили на помощь к Пей-Хан, когда имперские силы пытались захватить
Таиюан.
Такова была ситуация до тех пор, пока великая национальная династия Сун
взошла на трон Китая в 960 и к 975 не восстановила единство всех китайских
государств, за единственным исключением Пей-Хан царства Таиюан.
Основатель династии Сун, великий император Таи-цу (его личное имя было
Чао Куан-юин) уже в 968 попытался отвоевать Таиюан, однако, встретил
сопротивление хитанов, которые, как обычно, поспешили на его защиту. Второй
Сун император Таи-цун был более удачлив. В 979, несмотря на вмешательство
хитанов, он заставил Таиюан капитулировать и аннексировал царство Пей-Хан в
Шаньси. Он затем был нацелен на освободить территории от хитанов, которые они
оккупировали южнее Великой Стены с 936: Татун и Пекин. Однако правящий
хитанский монарх Йе-ли Хсин (968-82) и его генералы организовали такую
прочную оборону, которая разбила все попытки отвоевать эти территории.
Китайский император продвинулся до Пекина (тогда назывался Ючоу или Юнчин)
и начал его осаду, однако был разбит хитанским генералом Йе-лю Хиоу-ко около
реки Каолиан, к северо-западу от Пекина и поспешно отступил к Чочоу на дороге
Пекин-Паотин (979). В свою очередь, хитаны попытались вторгнуться в китайскую
часть Хопея, однако, их генерал Йе-лю Хиоу-ко был разбит перед Чентином.
В 986 император Таи-цун препринял новую попытку. Хитанский хан Йе-лю
Хсин только что умер и был его наследовал двенадцатилетний мальчик Йе-лю Лунсю (983-1031) при регентстве королевы-матери Хсиао-ши. Момент, казалось, был
благоприятным. Китайская армия под командованием генералов Цао Пин, Пан Мей
и Ян Йе была разделена на две колонны, одна из которых выступила по
направлению к Татун и другие две по направлению к Пекину. Колонны слева
преуспели во взятии региона Татун, однако, колонна справа не смогла пройти
дальше чем Чочоу и, в конечном счете, потерпела поражение от хитанского

151
генерала Йе-лю Хио-ку в Ки-коу-куане к юго-западу от Чочоу, около Яичоу и
отступила назад к реке Киу-ма на середине пути между Пекином и Паотином.128
Остатки китайской армии бежали на юг. Йе-лю Хиоу-ко захватил их, пишет T’ungkien-k’ang-mu, когда они переправлялись через реку Ша, без сомнения, короткое
название реки, которая течет через Синло, севернее от Чентина и Хокиена. Он
загнал китайцев в реку, где они были уничтожены в больших количествах. Хитаны
взяли Шенчоу (около Чентин), Точоу и Шуенто, но, к счастью китайцев, не стали
двигаться дальше на юг. Китайцы не восстановились до 989, когда они, наконец,
успешно победили хитанов около Пао-тина.
Проблемы Китая были осложнены тангутами, народом тибетского рода. В
начале одиннадцатого века тангуты основали новое государство в Ордосе и
Алашане: королевство Хси-Хсиа, которое стало постоянной угрозой для китайской
провинции Шеньси. Основатель государства Чао Пао-ки, также известный по
имени Ли Ки-цин (ум. 1003), был признан в качестве правителя Хси-Хсиа в 990
хитанами, которые были тогда сюзернами всех орд восточного Гоби. В 1001 он
ограбил важный опорный пункт Китая Линчоу или Линву около Нинсиа. Он был не
далеко от Халачара, где находилась столица королей Хси-Хсиа. Империя Сун
нашла себя под одновременной угрозой как со стороны хитанов на северо-востоке,
так и со стороны Хси-Хсиа на северо-западе.
В 1004 во время правления третьего Сун императора Чен-цун хитанский
король Йе-лю Лун-сю руководил экспедицией через южный Хопей, в течение
которой он захватил Паочоу (нынешний Паотин), Кичоу (Тамин) и даже Тюцин
или современный Цинфен, напротив китайской столицы Каифен, от которой его
разделяла лишь Желтая река ( как она протекала в 1000; ее течение изменилось в
1007). В Каифене робкие цардворцы советовали императору Ченъ-цун пернести
свою резиденцию в Нанкин или в Сычуань. Он не только отказался делать это, но и
препринял отважный шаг. На северном берегу Желтой реки, укрепленный пункт
Шенчоу или Ченчоу (Каичоу по маньчжурской номенклатуре и нынешний
Пуюансин) все еще крепко держался.129 Храбрый китайский полководец Ли Килун, осажденный здесь хитанами, заманил их в засаду, где он нанес им тяжелые
потери. Взгляд на карту показывает, что Шенчоу закрывал дорогу на Каифен. Если

152
Ли Ки-лун был бы побежден, то хитаны достигли бы Желтой реки напротив
столицы. Император Чен-цун был достаточно смелым, чтобы покинуть Каифен и
доставить подкрепления в Шенчоу. Его смелое поведение произвело впечатление
на хитанов, которые в 1004 подписали мирное соглашение в том городе. Граница
оставалась на рубежах, обозначенных в 936: Пекин и Татун были уступлены
хитанам, Паотин и Нинву – китайцам. Эта граница проходилиа через Хопей вдоль
северных окраин Пачоу (который оставался в китайском владении) и через Шаньси
к северу от вутайских гор, которые аналогично оставались частью китайской
территории.130
Мир от 1004 соблюдался в течение сотни лет. Хитаны, намеренные править
в Пекине и Татуне, не предъявляли другие требования и династия Сун, которая,
лишь за исключением упомянутых территорий, владевшая всем Китаем, отказалась
от идеи отвоевать их. Хитаны обратили свои амбиции на Корею и Гоби. Однако, их
атаки на Корею были отбиты, поскольку в 1014 корейцы устроили отвлекательное
действие, исполненным журчидами, тунгусским народом из Уссури. В Гоби
хитаны лишили уйгуров Канчоу и Сучоу, города западного Кансу. Около 1017 они
попытались завоевать Кашгарию и регион Иссык-куля, страну, которая, как мы
увидим, принадлежала правящему дому исламизированных тюрков караханидов.
Достигнув в течение восьмидневного марша одного из караханидских столиц,
Баласагуна на верхнем Чу к востоку от Иссык-куля, они были отражены
караханидским ханом Кашгара Туганом.131 Тангуты Хси-Хсиа также обращали
свои взоры на запад. Их король Чао То-мин (1006-32) в 1028 захватил у уйгуров
город Канчоу. (Хитаны после их экспедиции 1009 не смогли его удержать.) В 1036
его сын Чао Юан-хао (1032-48) аналогично взял у тибетян города Сучоу и Тунуан.
В 1044 он отразил атаку хитанов около Ордоса. Во время его правления тангуты
приобрели свою собственную письменность, хси-хсиа, выведенную из китайской
письменности. Целая библиотека печатных и рукописных работ в Хси-Хсиа были
открыты в 1908 экспедицией Козлова в Кархото, в старом Юи-ци-наи или в Етцине
по Марко Поло, в северном Кансу.132
Хитаны аналогично издали свою письменность, однако, до последнего
времени не было найдено никаких ее следов.133 Наконец, в 1922 в Монголии были

153
найдены две надписи на этом хитанском алфавите, датируемые началом
двенадцатого века.134

Журчиды
Мечта о отвоевании от хитанов регионов Пекина и Татуна все еще
будоражила умы китайцев. Император Хуи-цун (1101-25) – один из блестящих
правителей Сун, любитель живописи и сам живописец – совершил ошибку «ставя
варваров против варваров и тех, кто был дальше против тех, кто был ближе». Этим
можно отличить традиционную китайскую политику, так часто успешно
используемой, в особенности, в начале периода Тан Таи-цунем Великим. В данном
случае она была ошибочной. Хитаны, теперь выдержанные, цивилизованные и
достаточно китаизированные монголы, стали довольно терпимыми соседями. В их
тылу в уссурийских лесах на северо-востоке Маньчжурии и ныне русской
приморской провинции жил тунгусский народ по названию журчиды (жу-чен в
китайской транскрипции, журче – в арабо-персидской).135 В 1124-25 китайский
посол Хиу Кан-цун описывал этих журчидов как полнейших варваров,136 поскольку
штаб-квартиры хана были окружены пастьбищами и стадами животных. Этот
пучок обиталищ не имел ни улиц или даже ни аллеи и никаких защитных стен, за
исключением, стены, окружающей правящего лагеря или бараков. Хан сидел на
троне, покрытом двенадцатью тигровыми шкурами. Там происходило варварское
веселье с попойками, музыкой, дикими плясками и имитацией охоты и сражений;
также – высшая роскошь для этих обитателей лесов – накрашенные женщины
жонглировали зеркалами, от которых отражаемый свет напралялся на лица
зрителей. (Это была игра Богини Молнии, аналогично японской сцене, на которой
Аматерасу является героиней). Именно с этими варварами – «худшими чем волки
или тигры», согласно корейским послам во дворе Китая – Китай вступил в союз
для того, чтобы разгромить хитанов, которые защищались против этой страны
варваров в их тылу.
Почти в тоже самое время энергичный вождь по имени А-ку-та из
правящего клана Ван-йен, был занят организацией журчидов (1113-23).137 В 1114,

154
обнаружив скрытую слабость хитанских правителей, которые слишком много
вобрали в себя из китайского образа жизни, он восстал против их господства и
повел свою орду на завоевание их владений. В течение девяти лет он лишил их
всех их укрепленных пунктов, захватывая с севера к югу следущие центры: в 1114 Нинкиан (к югу от современного Харбина на притоке Сунгари); в 1116 - Лиаоян,
падение которого доставило всю нынешнюю Маньчжурию в руки журчидов; в
1120 - Линуан, северная столица хитанов (на Шара Мурен на севере современного
Джехола); и в том же году - Татун, в северном Шаньси. В договоре о союзе, так
поспешно заключенном императором Китая Хуи-цун с журчидами было
обусловлено, что часть хитанского владения Пекин должна была отойти к Китаю.
Однако, китайцы показали себя неспособными овладеть городом и это сделали
журчиды (1122), после чего они подарили его несколько презрительно Китаю
(1123). Последний хитанский король Йе-лю Йен-хси, который бежал по
направлению к Куку Хото, попытался занять конечную стоянку вокруг Вучоу
(около Шопин, 1124) до своего пленения журчидскими полицейскими (1125).
Таким образом завоевав хитанское королевство, журчиды, под прозорливым
руководством правящего клана Ван-йен нацелились построить регулярное
государство с китайским фасадом. В этих усилиях они присвоили их династии Ванйен название Золотая: алчун, по-тунгусски, Кин (или Чин), по-китайски, откуда
идет название Кин, которым затем, вместе с китайскими историками,

оно будет

138

называться повсеместно.
Замена

монгольских

хитанов



народа,

ставшего

умеренным

и

соблюдающим свои обязательства – тунгусским родом сверепого, неукрощенного,
варварского темперамента скоро отозвалась на китайцах, которые так поспешно
предпочли такой поворот. Кинский правитель А-ку-та, который умер в зените
своей славы (1123), был унаследован его братом Ву-ки-маи, еще более
амбициозным человеком, который правил с 1123 по 1135. Двор Китая не был
достаточно мудрым не драться за овладение некоторых пограничных городов
севернее Пекина и зашел так далеко, что начал тайно помогать волнениям против
Кин. Это привело к войне. В течение нескольких месяцев кинский генерал Ниенмо-хо захватили у китайцев Пекин и хопейскую долину, затем Таиюан и центр

155
Шенсьи (1125, 1126). Другой кинский генерал Ва-ли-пу, объединившись с Ниенмо-хо, пересек Желтую реку и оказался перед Каифеном, китайской столицей. Ее
защитники, прискорбный император Хуи-цун и его сын сдались (конец 1126). Два
несчастных правителя со всей своей свитой, багажом и их сокровищами, были
депортированы в «столицу» Кин в Нинкиане, южнее Харбина, в глубине
Маньчжурии (начало 1127).139
Одному члену императорской семьи, Као-цуну, удалось спастись. Он был
провозглашен императором на юге, в Нанкине, защищенной от врага Янцзы (1127).
Между тем, кины были заняты завершением занятия последних опорных пунктов в
северном Китае, которые все еще находились под контролем империи: Хокиен и
Тамин в Хопее, Цинан в Шатуне, Чанте в Хунане и Хочун (Пучоу) на северовосточном углу Шаньси, не говоря уже о Каифене, которого имперские силы из-за
отсутствия там кинского гарнизона, отвоевали вновь и который был под угрозой
занятия

опять

кинскими

силами.

(Мы

увидим

далее

примеры

таких

нескоординированных осад под Чингиз-ханом в тех же краях.)
После севера настала очередь и для центрального Китая. В 1129 кины под
командованием Ниен-мо-хо покорили земли между нижним Хуэй и нижним
Янцзы. После некоторой паузы они атаковали линию нижнего Янцзы двумя
армиями. Западная армия пересекла реку у Хуанчоу в Хупе, спустилась оттуда к
Кианчоу (Киукиан), севернее озера Поян, и Хунчоу (Нанчан) южнее озера. Оттуда
они продвинулись до Кинчоу (Канчоу в южном Кианси), предельной полосы
наступления. Таким образом, они проскакали почти весь южный Китай. Даже
монголы в последующем столетии не двигались так быстро. Вторая кинская армия,
которая действовала на нижнем Янцзы, пересекла эту реку около Таипина и
вынудила капитулировать Нанкин. Император Као-цун бежал в Нинпо (тогда
известный как Минчоу) и позднее в порт Венчоу, южнее Чекиан. От Нанкина
генерал кинов Ву-чу поспешил в преследование и захватил Ханчоу и Нинпо (конец
1129 и начало 1130).
Однако, кинская армия, состоящая исключительно из кавалерии, проникла в
Китай слишком глубоко на юге с его потопленными землями, пересекающимися
реками, рисовыми полями и каналами и плотно населенным народом, который

156
изнурял и окружал ее. Ву-чу, руководитель кинских войск, попытался возвратиться
назад на север, однако, был остановлен Янцзы, теперь широкой как море и
охраняемой китайской флотилией. В конце концов, предатель указал ему, как он
может пересечь реку около Ченкиан, восточнее Нанкина (1130). После того, как юг
был свободен от кинов, император Као-цун возвратился в 1130 и осел в Ханчоу и
этот город оставался столицей китайского Китая до монгольского завоевания.
Кины были весьма расстроены таким исходом. Китайские генералы начали
восстанавливать свои базы между Янцзы и Желтой рекой, и наиболее отважный из
них, Яао Фей, отвоевал у кинов важный город Сианян (1134). В 1138 он был на
марше на Каифен, когда император Као-цун, весьма слабого характера, который
утомился этой войной, заключил мир с кинами. Король кинов Хо-ло-ма (1135-49),
который только что наследовал своего двоюродного брата Ву-ки-маи, также желал
мира из-за опасности, угрожающей ему с севера. Монголы, которые теперь
появились на сцене, по-меньшей мере под названием, под которым они известны в
истории, только что закончили создание федерации под своим ханом Кабулом и
начали атаковать кинов с тыла в регионе восточного Гоби (1135, 1139). В 1147
кины были вынуждены уступить им большое количество пограничных округов.140
При такой ситуации мир был с готовностью заключен между кинским
владением и китайской империей Сун (1138). Граница следовала теперь по
направлению к Хуэй и высот между бассейном Желтой реки (и Вей) и бассейном
верхнего Хан. Бассейны Желтой реки и реки Вей удерживали кины, в то время как
за китайцами остался бассейн реки Хан. Таким образом, кины удержали Хопей,
Шантун, Шаньси, почти весь Шеньси и Хунан и многие округа севернее Анхуэй и
Киансу, из чего следовало, что их владения в Китае были гораздо обширными, чем
владения их предшественников – хитанов.
Китай, следовательно, был теперь разделен между национальной китайской
империей на юге, т.е. империей Сун, которая удерживала Ханчоу в качестве своей
столицы, и журчидами, т.е. тунгусским королевством на севере, т.е. кинами.
Сначала кины держали свою северную столицу в (по-китайски, пей-кин) в
Хуэйнине около Харбина в Маньчжурии, который оставался главной резиденцией
их королей до 1153. Наш Пекин был лишь их второй, южной столицей (по-

157
китайски, нан-кин); они имели также центральную столицу (чун-кин) в Татуне,
севернее Джехола. В 1153 кинский правитель Ти-ка-наи сделал Пекин своей
основной столицей и с этого времени дальше Татин в провинции Джехол считался
как столица севера, а Лиаоян как столица востока, Татун как столица востока, наш
Пекин как центральная столица и Каифен как столица юга.
Интересно отметить роль, которую играл в основании кинского владения
принц правящей семьи Ван-йен Ву-ши (несомненно, Гоши, на тунгусском языке
журчидов), способный государственный деятель, который был обязан большей
частью своего положения своей должности шамана.142 Именно, он, адаптируя
китайские буквы тунгусским звукам, изобрел журчидские «великие буквы». Его
престиж сделал его подозрительным в глазах короля Хо-ло-ма, который и убил его
в 1139.
Король Ти-ку-наи, который взошел на трон кинов после убийства его
предшественника Хо-ло-ма и части правящего клана (1149), был варваром,
которого

цивилизация

лишь

совращала,

чувтвительным

животным,

чьи

неистовства были напоминанием дикого темперамента старых журчидов и чья
любовь к удовольствиям заставила его покинуть маньчжурские места первых
кинов, его родные леса, чтобы осесть в Пекине. Это было его смертельной
ошибкой, равной почти дезертирству во время, когда татары и монголы проявляли
возрастающую тенденцию к вторжению в Маньчжурию. Однако, Ти-ку-наи мечтал
стать действительным императором Китая и для этого завоевать южный Китай у
династии Сун. Поэтому в 1161 он атаковал Сун, проник на нижнее Янцзы и
попытался пересечь реку в начале морского рукава напротив Янчоу, около
островка Киншан и нынешнего города Ченкиан. Однако его постигло несчастье.
Его войска, обозленные его тиранией, убили его и другой король Ву-ло был
провозглашен королем в Лиаояне (1161).
Новый кинский правитель не стал терять время для заключения мира с Сун
и сделал это в результате переговоров, проведенных между 1163 и 1165 на основе
status quo ante. Китайские записи описывают его как мудрого и умеренного принца,
который на своем троне в Пекине тосковал по лесам северной Маньчжурии, по

158
своей земле. Он умер весьма старым человеком, оставив трон своему внуку Ма-таку (1189).
Ма-та-ку (1189-1208), как свидетельствуют

китайские записи, позволил

смягчить военную дисцплину журчидов; последствия такого действия дали знать
себя при его наследнике во время нашествия монголов. Между тем, в 1206, когда
династия Сун неблагоразумно возобновила враждебные действия, кины пересекли
Хуэй, который обозначал границу между двумя государствами, и продвинулись до
Янцзы. Ма-та-ку потребовал голову китайского минстра, который хотел войны,
однако,

в 1208 согласился возвратиться к территориальному status quo при

условии, что не будет никакого увеличения в серебре и шелке, которые китайский
двор еждегодно отправлял кинам, и которые были ничем иным, как плохо
скрываемая дань. Во время правления его наследника Чун-хи (1209-13) началось
монгольское нашествие.
Перед тем, как перейти к изложению монгольской истории, которая
поскольку столько же относится к мусульманскому тюркскому миру, как и к
Дальнему Востоку, то, видимо, будет целесообразно бросить краткий взгляд на
историю тюрков, которые с одиннадцатого века обитали на исламской территории.

3
Тюрки и Ислам к началу
тринадцатого века
Иранский барьер против тюркского мира
в десятом веке: Саманиды
Консолидация арабских владений в Трансоксонии после сражения в Таласе
в 751, о которой мы уже упоминали, пошла на пользу иранского народа. Устраняя

159
из Трансоксонии двойную опасность в виде тюрков и китайцев,

арабские

правители думали, что они работают исключительно во имя их собственного
интереса, создания халифата. Однако, в третьей четверти последующего века
власть в Бухаре и Самарканде перешла от арабских завоевателей к местный
иранцам, потомкам старых согдианов. Чисто иранские саманиды, правящий дом,
родом из Самана около Балха, таким образом с 875 до 999 нашли себя хозяевами
Трансоксонии со столицей Бухара. Этот сдвиг власти случился без революции или
насилия, в самом сердце мусульманского общества и в пределах все еще
почитаемого халифата. Саманиды были удовлетворены скромным титулом эмира и
не претендовали ни на что больше, чем быть представителями халифа Багдада. На
самом деле, все пошло так, как будто они были полностью независимыми и их
требование соединиться с Багамом Чобиным, древним королем Персии, показал
действительный характер этой национальной иранской реставрации, привнесенной
под покровом наиболее ортодоксального ислама.1
Великий период саманидской династии датируется от Наср ибн-Ахмеда,
который в 874-75 получил Трансоксонию в феодальное поместье от халифа
Мутамида с Самаркандом в качестве своей

резиденции. В том же году Наср

назначил своего брата Исмаила в качестве вали или губернатора Бухары. Однако,
скоро возник конфликт между двумя братьями (885, 886), пагубная тенденция,
свойственная династиям Трансоксонии. После смерти Насра в 892 Исмаил остался
единственным хозяином Трансоксонии и с этого времени впредь его Бухара стала
столицей саманидов.
Исмаил (Исмаил ибн-Ахмед 892-907) был великим правителем. Удвоив свои
иранских владения путем победы его войск около Балха весной 900 над
сафаридским правителем Амр ибн ел-Лейтом, хозяином Хурасана, которого он
взял в плен,3 Исмаил дополнил свой триумф аннексией Хурасана. В 902 он
захватил Табаристан у другой правящей семьи, включая Раи (нынешний Тегеран) и
Казвин. На северо-востоке он развернул кампанию с 893 против тюркского региона
Талас. Захватив город (Талас или Аулие-Ата), находящуюся там церковь
христианской общины, возможно, несторианской,

он превратил в мечеть.4

Иранский принц возвратился из экспедиции в тюркскую степь с огромными

160
трофеями из коней, овец и верблюдов, захваченных у кочевых. Интересно
отметить, что поступая таким образом, он восстанавливал политику превентивных
контррейдов, следуя старым сассанидским царям на северном берегу Оксуса (АмуДарья). Вахта на Сыр-Дарье (Джаксарта) – «Вахта на Рейне» древних владык Ирана
– была теперь окрашена благочестивым предлогом: персидская война с тюркским
миром, независимо от того, были ли они несторианами или язычниками. Ситуация
изменилась, когда тюркские орды в пограничном регионе были обращены в ислам.
Это изменение веры, за что саманидская династия так ревностно боролась, должно
было отозваться на тех, кто их продвигал, поскольку оно широко открыло ворота
мусульманского общества тюркам и на уме не только у одного вождя,
единственной целью обращения было именно это обстоятельство.
Пик саманидской династии с точки зрения территориальных приобретений
был достигнут при правлении Наср II ибн-Ахмеда (914-43). Ташкент (Шаш) на
севере, Фергана на северо-востоке, Раи на юго-востоке (до 928), все образовали
часть саманидского государства, которое оказывало заметное влияние до дальней
Кашгарии. Тем не менее, обращение Насра в шиитский ислам привело к серьезным
волнениям, которые закончились его отречением. В это время иранцы
Трансоксонии были уже ревностными суннитами и были склонны использовать
религиозное различие для обострения различия между ними и персами.5
Правление Нух I ибн-Наср (943-54) было отмечено началом упадка
династии.

Иранская

военная

аристократия

взялась

за

подстрекательство

непрекращающегося восстания. На юго-западе саманиды открыли враждебные
действия против другой иранской династии, баидов, которые правили западной
Персией.

Конфликт

обострялся

религиозным

различием:

саманиды

были

суннитами, а баиды – шиитами; и в качестве предлога и цели он имел владение
городом Раи, который несколько раз менял своего хозяина. Это была монотонная
борьба, коснувшаяся лишь внутреннюю историю Ирана, за исключением того, что
в дальней перспективе она опасно ослабляла саманидскую династию в ее позиции
против тюркского мира. В то время, однако, обращение в ислам многих тюрских
банд предоставляло тюркским новообращенным право членства в обществе

161
Трансоксонии, в которое они принимались как наемники и тем самым в их руки
вручались ключи от иранского аванпоста.
Так было в случае с будущими газнавидами. При правлении саманида Абд
ал-Малика I (954-61) тюркский раб по имени Алптигин, который был назначен
начальниким охраны, назначил себя правителем Хурасана (январь-февраль 961).
При наследовавашим трон саманиде Мансур I ибн-Нухе (961-76) он был смещен со
своего поста и отступил в Балх. Затем, вытесненный из города саманидской
армией, он нашел убежище в Газни, в Афганистане (962).6 Его семье удалось
осесть здесь путем признания саманидского протектората в этом новом владении.
Тем не менее, это правда, что оно было первым государством, основанным
тюрками, на мусульманско-иранской территории. Алптигин скоро после этого умер
(прибл. 963?). Тюркская наемная армия, которую он организовал в Газни и которая
уже основательно была под влиянием ислама, с 977 и далее находилась под
командованием другого бывшего раба-тюрка – другого мамелюка – по имени
Себюктигин, который сделался хозяином Тохаристана (Балх-Кундуз) и Кандагара и
вступил в поход для завоевания Кабула.7
При царствовании саманидского правителя Нух II ибн-Мансура (977-97)
феодальная анархия из-за неподчинения иранской военной знати дошла до такого
уровня, что в 992 один из этих баронов, Абу Али, обратился за помощью против
своего хозяина к караханидскому тюрку Бугра-хану, чтобы он совершил военную
экспедицию в Бухару, в которую тот вступил в мае 992, хотя он не пытался
оставаться здесь. С целью противостояния всем этим мятежам и угрозам Нух II
обратился к газнавидским тюркам, которые в то время были под командованием
энергичного Себюктигина (995). Себюктигин, поспешно прибыв из Газни, взял под
свою защиту саманидскую династию, но присоединил к себе Хурасан.8 Таким
образом, иранское княжество было уменьшено до Трансоксонии, на одном фланге
которой находились газнавидские тюрки, хозяева Афганистана и Хурасана, а на
другом – караханидские тюрки, которые держали под своим контролем степи Чу,
Или и Кашгарии. Вопрос теперь стоял лишь о том, какая из этих двух тюркских
групп нанесет последний удар.

162
Это случилось во время царствования саманидского правителя Абд алМалика II (февраль-октябрь 999), когда удар пал с обеих сторон. Газнавид Махмуд,
сын и наследник Себюктигина, разгромил его около Мерва и вынудил его оставить
по добру Хурасан (16 мая). Этой же осенью Трансоксония сама подверглась
вторжению со стороны караханида Арслана Илек Насра, короля Узгена в Фергане,
который вступил в Бухару 23 октября 999, взял в плен Абд ал-Малика и
аннексировал Трансоксонию.9
Таким образом, иранское владение восточного Ирана и Трансоксония были
теперь разделены между двумя мусульманскими силами: караханидскими ханами
Кашгарии, которые взяли Трансоксонию, и газнавидскими султанами Афганистана,
которые взяли Хурасан. Краткое изложение истории этих двух групп, которые
сыграли такую большую роль в постоянной тюркизации двух регионов, является
предметом следующего раздела.
Тюркизация Кашгарии и Трансоксонии
Караханиды
Уйгурские тюрки, которые после потери своего величия в Монголии, осели
в северной части Тарима, в Хочо (Турфан), Бешбалиге (ныне Дзимса), Кара Шахаре
и Куче, превратили эту старую тохрианскую страну в тюркскую страну; тем не
менее, они с уважением относились к ее буддийскому и несторианскому характеру.
В противоположность к ним, караханидские тюрки, которые в последующем веке
стали обитать на западе и юго-западе Кашгарии и в регионе Или и Иссык-куля,
основательно изменили характер региона из-за их обращения в ислам. Это
объединенное мусульманское и тюркское влияние не позволило сохранить чтолибо из прошлого в этой части Центральной Азии.
Немногое известно о происхождении караханидского правящего дома, хотя
он был предназначен господствовать над Кашгарией с середины десятого до начала
тринадцатого веков. Возможно, как отметил Бартолд, что караханиды были тогуз
огуз кланом, который захватил баласагунский регион (к западу от Иссык-куля) у
карлукских тюрков.10 Первым караханидом, упомянутом в мусульманской

163
литературе, является Саток Бугра-хан, король Кашгара, который умер около 955 и
который, кажется, способствовал принятию мусульманской религии среди своего
народа. В конце десятого и в продолжение одиннадцатого веков оазисы западного
Тарима и чуйские и таласские долины были разделены между членами его семьи,
которые к тому времени были мусульманами. Несмотря на свою религию, однако,
караханиды не забыли борьбу за наследство между тюрками и иранцами и не
преминули начать войну против саманидских эмиров Трансоксонии, хотя те были,
на воротах Центральной Азии, официальными защитниками суннитского ислама
или ортодоксального мусульманства. Как мы видели, караханид Бугра-хан Гарун,
который правил в Баласагуне на Чу, начал ряд тюрксих вторжений в этот район
рейдом до Бухары в мае 992, который, случайно, закончился без немедленных
результатов.11 Другой караханидский правитель, Арслан Илек (или Илег) Наср из
Узгена, Фергана (ум. 1012 или 1013) был более удачлив.12 23 октября 999, как было
отмечено, он вступил в Бухару как победитель, взял в плен последнего саманида
(Абд ал-Малик II) и аннексировал Трансоксонию.
Южнее Аму-Дарьи Хурасан, другой остаток саманидского наследства, пал в
руки второй тюркской династии, династии газнавидов, представленную в то время
прославленным султаном Махмудом (998-1030), покорителем северо-западной
Индии. Отношения между этими двумя тюркско-мусульманскими домами сперва
были корректными и даже гармоничными. Арслан Илек Наср, победитель Бухары,
выдал замуж свою дочь Махмуду, однако, содружество длилось недолго.
Караханиды, прочно установившаяся династия, которая правила не только над
Кашгарией, но и над старыми ту-чё странами Или и Чу, относила газнавидов,
бывших рабов, к выскочкам. Махмуд из Газни, с другой стороны, только что
добавил Пунджаб (1004-5) к своим афганским и хурасанским владениям и
обогатился засчет сокровищ Индии. Теперь полностью иранизированный и в
зените своей мощи, с миром радж, павшим к его ногам, он смотрел на
караханидских тюрков, слишком долго странствовавших в скудных северных
степях, как на варварских двоюродных братьев и постоянную угрозу для его
великолепной индо-иранской империи. По последнему поводу он не ошибался. В
1006, когда Махмуд задержался в Индии, караханид Арслан Илек Наср вторгся в

164
Хурасан и опустошил Балх и Нишапур. После своего возвращения в Иран Махмуд
разгромил Илека Насра в Шарихане около Балха (4 января 1008) и изгнал его из
провинции.13 В этом сражении Илек Насру помогали его двоюродные братья
Кадир-хан Юсуф, принц Хотана; однако, третий караханид, Туган-хан, брат Илека
Насра, ушел на сторону Махмуда.
Помимо этих семейных раздоров, караханиды, когда воевали вдоль линии
Аму-Дарьи против Махмуда из Газни, им с тыла ударили хитанские короли
Пекина, которые в 1017 направили свою армию в Кашгарию. Это вторжение было
случайно

отражено

царствующим

караханидом

в

Кашгаре

Туган-ханом.

Минорский нашел свидетельство посольства, направленного хитанским двором
Пекина Махмуду из Газни, несомненно, для достижения соглашения с ним в
противостоянии караханидам.14 Правда, Махмуд в течение продолжительноого
времени был занят на противоположном конце своей империи завоеванием Индии
(захват Танезара, 1014; грабеж Матуры, 1019; осада Гуалиора, 1020-21;
разграбление Сомната, 1025). В 1025 после расширения своих владений до Ганга и
Малвы, он возвратился, чтобы рассчитаться с Али-тигином, караханидом, тогда
правившим в Бухаре и Самарканде. Будучи не в состоянии сопротивляться,
Алтигин отступил и Махмуд вступил в Самарканд. В тоже самое время другой
караханид, Кадир-хан Юсуф, король Кашгарии, вступил в Трансоксонию. Он и
Махмуд имели сердечную встречу перед Самаркандом с целью разделения страны
между собой (1025). В действительности, никто из них не добился успеха. Скоро
Махмуд возвратился в Хурасан, Алитигин вернул себе и Бухару, и Самарканд
(1026).15 Сын и наследник Махмуда газнавидский султан Масуд (1030-40) направил
другую армию против Али-тигина и вновь занял Бухару, однако не был в
состоянии удержать ее (1032). Али-тигин оставался хозяином Трансоксонии вплоть
до своей смерти в том же году. Скоро после этого, страна перешла в руки
караханидов другой ветви: Бури-тигин, известный как Тамагач-хан, который
правил в Бухаре с 1041 (или 1042) по 1068.16
Между тем, как увидим, началось серьезное восстание в иранском востоке.
22 мая 1040 газнавиды были разбиты в сражении Дандакана, около Мерва, другой
тюркской группой, селджуками, которые захватили Хурасан у них и отбросили их

165
в Афганистан и Индию. Селджук хан Тогрул-бег, победитель Дандагана, затем
покорил остальную Персию и в 1055 вступил в Багдад, где он был признан
аббасидским халифом как султан, король Востока и Запада. Эта обширная
тюркская империя, которая скоро расширилась от Аму-Дарьи до Средиземного
моря, была мало склонна терпеть независимость мелких караханидских ханов в
Трансоксонии. Караханид Шамс ал-Мулк Наср, сын и наследник Бури, который
правил в Бухаре и Самарканде с 1068 по 1080, пострадал от вторжения в его
владения в 1072 второго селджукского султана, Алп Арслана. В этой кампании Алп
Арслан был убит и его сын, великий султан Маликшах, прибыл в Самарканд,
однако, подарил мир Шамс ал-Малику, которы стал его вассалом (1074). В 1089
Маликшах возвратился назад, занял Бухару, захватил Самарканд и взял в плен
караханида Ахмеда, племянника и второго наследника Шамс ал-Мулка, которого
он позднее утвердил в качестве клиента-правителя. С этого времени караханиды ,
которые правили в Бухаре и Самарканде были в роли помощников селджукских
султанов. Трансоксония была теперь не более, чем завсимой страной селджукской
империи.
В то время как караханиды Трансоксонии таким образом боролись и
уступали, караханиды Или и Кашгарии, удаленные от таких великих исторических
драм, стремились к более незаметному существованию. Как уже отмечалось, один
из них, Кадир-хан Юсуф объединил свои семейные владения в регионе Баласагана,
Кашгара и Хотана. После его смерти Баласаган, Кашгар и Хотан перешли к одному
из его двух сыновей, Арслан-хану (прибл. 1032-55?). Другой сын, Мухамад Буграхан получил Талас (прибл. 1032-57). Около 1055 Бугра-хан еще раз объединил
страну, взяв Кашгар у Арслан-хана, хотя дальше последовало опять разделение. В
конце одинадцатого вке Баласагун, Кашгар и Хотан, предположительно, еще раз
были объединены под караханидом Бугра-ханом Гаруном (ум. 1102), которому, повидимому, посвящена тюркская книга Qudatqu bilig, написанная около 1069 Юсуф
Хасс Хаджибом из Баласагуна.
Благодаря

караханидам

мусульманско-тюркское

господство

глубоко

укоренилось в Кашгарии и в иссык-кульском бассейне к тому времени, когда в
1130 эти регионы были завоеваны монголами, языческим народом, хитанами

166
Пекина. Однако, перед тем, как описывать эти революционные события, нам
следует кратко возвратиться к истории селджукских тюрков в западной Азии.

Роль селджуков в истории тюрков
В десятом веке персидская география Hudud al-Alam описывала, что из
собой представляла страна киргизо-казахов к северу от озера Балхаш, то есть,
степeй рек Сару-Су, Тургай и Эмба, на которых обитали тюркские народы: огузы
или гузы, известные византийским летописцам по имени Ouzoi.17 Лингвисты ставят
этих гузов, вместе со старыми кимэками среднего Енисея, со старыми кипчаками,
которые эмигрировали в южную Россию, и современными киргизами, в одну
тюркскую группу, отличающихся от остальных мутацией первоначального звука y
в звук j (dj).18 Они являются теми же самыми гуззами, которые известны, начиная с
эры Чингиз-хана, как туркмены.19
Гузы одиннадцатого века, подобно современным туркменам, образовали
группу, нетесно связанных племен, которые часто воевали друг с другом. Во
второй четверти одиннадцатого века они искали счастья в южной России и Иране.
Русские летописцы отметили их появление в южных степях России около 1054.
Гонимые другой тюркской ордой, кипчаками, ветвью кимэков среднего Иртыша
или Оби, эти узы, как их звали византийцы (Ouzoi), проникли до нижнего Дуная,
пересекли его и вторглись на Балканы, где они, наконец, были разбиты (1065).
Другой гуззский клан, селджуки, продвигаясь по другому направлению, нашел
свою блестящую удачу: он завоевал Персию и Малую Азию.
Эпический герой селджуков, соответственно, Селджук20 (или Салжюк), сын
некоего Дукака, по прозвищу, Тимурялиг, «железный лук», и был вождем или
выдающимся

членом гузского племени киниксов. Перед 985 он и его клан

откололись от основной массы гузов и развернули лагерь на правом берегу нижней
Сыр-Дарьи, по направлению на Дженд, около современного

Перовска (ныне

Кызыл Орда). Имена его сыновей Михаил, Муса, Исраил наталкивают некоторых
авторов на вывод о том, что он придерживался несторианской веры. Для такого
предположения не имеется никаких оснований, поскольку библейские имена были

167
также мусульманскими; и похоже на то, что осев на границах саманидской
Трансоксонии, селджукский клан был вынужден избавиться от своего древнего
тюрко-монгольского шаманизма в пользу ислама.
В этот период иранская саманидская династия Трансоксонии переживала
большие трудности по своей защите от тюркской караханидской династии Иссыккуля и Кашгарии. Проявив прозорливость, селджуки взяли сторону иранского
принца против своих родственников. Тем не менее, Бартолд отмечает, что эти гузы,
которые только что появились из степей Сары-Су и Иргиза и язычества, должны
были быть более варварами, чем караханиды, которые были последователями
ислама в течение века и стали относительно цивилизованными под двойственным
влиянием саманидов запада и уйгуров востока.
После

падения

саманидов,

когда

их

наследство

оспаривалось

караханидскими тюрками, хозяевами Транскоксонии, и газнавидами, которые
правили в Хурасане, селджукские тюрки наступали шаг за шагом, по образу
современных туркменских племен, пользующихся основными беспорядками, и
устроили свои лагеря в сердце Трансоксонии, где в 985 они установили свои
палатки на северо-востоке Бухары.21 Около 1025 один из вождей, Арслан (тюркское
имя, «лев») Исраил (его мусульманское имя), награжденный титулом ябгу,
действовал как наемник местного караханида Али-тигина против Махмуда
Газнавида. Махмуд взял Арслана в плен, потащил с собой в Газни и попытался
крутыми репрессивными мерами покорить остальную часть племени. Однако, их
образ жизни позволял этим кочевникам избегать любых действий оседлых людей.
Газнавид, в конце концов, вынужден был оставить Ал-тигина хозяином
Трансоксонии. После смерти последнего (1032) селджуки, которые казались
верными к нему до конца, восстали против его сыновей и с этого времени начали
войну за себя. Их вожди Тогрул-бег, Дауд и Паигу («ябгу»?) обратились к
газнавидскому султану Масуду с просьбой о предоставлении земель в Хурасане.
После отказа султана удовлетворить их просьбу Тогрул-бег захватил Нишапур
(август 1038) и нанес ему сокрушительное поражение в Данданакане около Мерва
(22 мая 1040), после которого газнавиды были отброшены назад в Афганистан и
были вынуждены отдать весь Хурасан селджукским потомкам.22

168
Селджуки, орда без традиций и менее цивилизованная их всех кочевых
кланов, которые недавно приняли ислам, нашли себя, одним ударом, хозяевами
восточного Ирана. Их неожиданная добрая удача могла создать катастрофу для
цивилизации, если бы кланом не руководило несколько умных вождей, которые
инстиктивно уважали превосходство арабо-персидской культуры и, вместо ее
разрушения, они сделались ее защитниками. После вступления в Нишапур Тогрулбек наложил хутба произносить его имя, таким образом заявляя, что намерен
соблюдать мусульманские обычаи. Захват был осуществлен по степному образу,
каждый член его семьи старался выиграть что-либо для себя. Брат Тогрул-бега
Чагри-бег, его двоюродный брат по отцовской линии Кутулмиш или Кутлумиш и
его двоюродный брат по материнской линии Ибрагим ибн-Инал все действовали по
этому пути, в то же время признавая верховную власть самого Тогрул-бега. Чагрибег, например, в 1042-43 овладел Хорезм (Хива). Ибрагим ибн-Инал осел в округе
Раи, однако, степной темперамент вновь взял верх и его силы действовали с такой
жестокостью, что должен был вмешаться и установить порядок сам Тогрул-бег. По
мере проникновения дальше в арабо-иранский мир он извлекал все больше выгоды
из админстративных идеи этих цивилизованных стран; они превратили его из
главы группы в руководителя государства, сделали его настоящим и абсолютным
правителем

с

гарантией

превосходства

над

другими

полководцами,

его

родственниками.
Западная Персия долгое время управлялась чисто персидским домом: домом
баюидов (932-1055). Персидской династия была, в действительности, такой, что
она продолжала исповедовать диссидентскую мусульманскую доктрину страны,
шиа, несмотря на то, что баюидские принцы правили как эмиры el-omara рядом с
суннитскими халифами Багдада, которых они низвели до уровня праздности и для
которых они действовали как мэры дворцов. Однако, в одиннадцатом веке баюиды
были в упадке сил. В 1029 Махмуд Газни лишил их большей части Ирак Аджами.
Во время селджукского вторжения, последний из них, Хосроу Фируз ар-Рахим
(1048-55), все еще удерживал, под титулом эмира el-omara, Багдад и Ирак Араби,
Шираз и Фарс, в то время как один из его братьев удерживал Керман. Любоопытно,

169
что последний персидский принц одиннадцатого века накануне тюркского
вторжения носил имя двух великих королей сассанидской Персии.
Тогрул-бег был в какое-то время на войне по завоеванию Ирак Аджами,
несмотря на анархию, царящую в стране, его группы огузских кочевых не знали,
как брать города. Испаган не капитулировал в течение года и затем сдался лишь изза голода (1051). Тогрул-бег, прельщенный оседлой жизнью, сделал его своей
столицей. Среди царящего политического раскола, феодальной дезинтеграции и
интеллектуальной анархии, тюрки, хотя и грубые и жесткие, обеспечили
некоторым основным порядком, которому люди подчинились, несомненно, с
небольшим сожалением. В 1054 Тогрул-бег принял визиты покорности хозяев
Азербайджана (Табриз, Гания, др.). Он был вызван в Багдад самим ал-Каимом,
аббасидским халифом и командиром халифской охраны Бесасари, которые оба
хотели сбросить иго баюидов. С помощью всех этих конфликтов Тогрул-бег
вступил в Багдад и низложил последнего баюида, Хосроу Фируза (1055).
В 1058 халиф санкционировал этот fait accomply (совершившийся факт –
В.М.) путем признания Тогрул-бега в качестве своего временного заместителя с
титулом Короля Востока и Запада. В момент достижения беспрецедентной чести
Тогрул-бег должен был иметь дело с восстанием своего двоюродного брата
Ибрагим ибн-Инала, который был в союзе с Бесасири. Воспользовавшись этой
войной между селджуками, Бесасири на короткое время захватил Багдад, где он
провозгласил низложение халифа ал-Каима, который рассматривался как слишком
хорошо расположенным по отношению к селджукам, и стал защитником
шиитского ислама (декабрь 1058). Встретив эту опасность, Тогрул-бег показал себя
уравновешанным и решительным человеком. Сначала он пошел против Ибрагима
ибн-Инала, победил его около Раи и казнил; затем он разбил и убил Бесасири перед
Багдадом и доставил с триумфом халифа в его столицу (начало 1060). Таким
образом, мелкий вождь огузской группы преуспел не только в дисцплинировании
своей орды, своего клана и своей семьи, в установлении руководства постоянного
правительства, но и также в признании в качестве официального представителя
арабского халифата. Еще лучше, он добился провозглашения суннитского мира,

170
иначе говоря, традиционного ислама, в качестве спасителя и восстановителя этого
халифата.
Тюркский султанат таким образом заменил персидский эмират в качестве
временного партнера арабского халифата, ознаменовав замену, которая была более
продолжительной

в

том,

что

тюрки,

недавно

принянявшие

ислам,

в

противоположность к «еретическим» иранцам, имели добрую удачу проповедовать
ортодоксальную религию. Не потому, что они были фанатиками. Первые
селджукские султаны, потомки линии язычных ябгу, были также жесткими и
честными для разделения этих идеологий. Однако, они нашли для себя удобным,
когда планировали завоевания на Западе, оправдывать старую тюркскую
экспансию покровом Священной Войны за Ислам.
Почти без борьбы и определенно, без чрезмерной жестокости, из-за
истощенного положения западного азиатского сообщества, тюрки навязали
арабскому сообществу свою империю, принуждая его без разрушения, давая ему
взамен новую энергию и таким образом, оправдывая и легитимизируя свое
собственное имперское существование.
Алп Арслан ибн Чагри-бек (1063-72), племянник и наследник Тогрул-бега,
был озабочен со времени своего возвышения на престол задачей запрещения
анархических обычаев своего семейного клана, члены которого, очевидно, больше
всего не хотели интегрировать в регулярное государство. Поэтому Алп Арслан
должен был разбить своего двоюродного брата Кутулмиша, который был убит
(1063-64) и своего дядю Каурда, который хотел поднять восстание в Кермане и
которому он затем простил (1064). На западе он сделал династию Мирдасида из
Алеппо своим вассалом (1070). Величайшим актом славы в мусульманской
истории является его победа и захват в плен византийского императора Романуса
Диогена в сражении на Малазгирте (Манзикирт), в Армении, 19 августа 1071.23 Это
было историческое событие, которое гарантировало в дальней перспективе
завоевание Анатолии тюрками. В то время, однако, сражение означало не более
чем печать на факте завоевания

Армении селджуками. Алп Арслан оказал

рыцарское обращение с basileus (святой) пленником и скоро дал ему свободу. В
домашних делах этото «необученный и, возможно, неграмотный» вождь огузов

171
был достаточно мудрым поручить администрацию своему персидскому главному
министру Низам ал-Мулку.
Сыну и наследнику Алп Арслана, Султан Маликшаху (1072-92) было лишь
семнадцать лет, когда умер его отец. Его первая кампания была против Шамс алМулика, караханидского правителя Трансоксонии, который воспользовался
изменением в правлении для вторжения в восточный Хурасан и захвата Балха.
Когда Маликшах приблизился к Самарканду, то караханид попросил мира и стал
его вассалом. Маликшах допустил обычный огузскую ошибку, отдав Балх своему
брату Такашу, который, в свою очередь, восстал. Султан был вынужден вести две
экспедиции против него и в итоге, он выколол ему глаза (1084). Дядя Муликшаха
Кавурд также восстал в Кермане. Маликшах пошел войной на него и, захватив его
в плен, повесил (1078),
Такие события показали, что несмотря на мудрую администрацию Низам
ал-Малика, Маликшах встречает трудности в побуждении огузской орды, военным
командиром

которой

он

являлся,

к

принятию

рамок

арабо-персидского

государства, султаном которого он был. Низам ал-Малик и персидская бюрократия
старались снизить роль туркменских групп до уровня, на котором они были в
качестве тюркской охраны, мамелюками десятого века под старыми халифами и
баюидскими эмирами, однако, часто наиболее деликатной задачей было добиться
послушания беспорядочных соплеменников нового султана и привязать этих
завзятых кочевников к земле.24

Султан один на один совещался со своим

министром по поводу постановки селджукских авантюристов на постоянную базу
и, накладывания оседлости и иранского образа жизни на свою бывшую орду,
превращения ее в персидскую империю традиционного типа. В роскошном дворе
Исфагана, его столицы, он наслаждался показным продолжением линии шах-иншахов древнего Ирана.
На северо-востоке, как мы видели, Маликшах вел вторую экспедицию в
Трансоксонию против караханида Ахмеда, племянника и наследника Шамс алМулика (1089). Он взял в плен Ахмеда, однако, позднее отправил его в Самарканд
в качестве своего вассала. На западе также во время правления Маликшаха, но
независимо от него, его двоюродный брат, младший Селджукид Сулейман ибн

172
Кутулмиш, осел в Малой Азии, в Ницае, около 1081 в ущерб к византийцам,
которые поспешили обратиться к нему за помощью в их гражданских войнах. Это
было

началом

селджукского

султаната

Рума

(римская

земля),

который

просуществовал с 1081 по 1302, со столицей сначала в Ницае (1081-97) и затем в
Икониуме (1097-1302).23
Селджукское государство, как оседлая держава, контролировала лишь
Персию. На старой византийской территории Малой Азии, которая подверглась
втрожению в 1080, были активны независимые гузские группы; они были под
руководством или молодых селжуков типа Сулеймана или тюркских командиров
неизвестного происхождения, таким, как, очевидно, с 1084, данишмендидскими
эмирами Каппадокии, которые правили в Сивасе и Цезарии. Эти древние
цивилизованные земли были распределены в соответствии с продвижениями
блуждающих банд, по образу киргизской степи. Как Бартолд отмечает, подведя
итог этой истории: «Гузы или туркмены, действуя частично как независимые
группы и частично под команованием их принцев [селджуки], перемещались по
всем странам, лежащим между китайским Туркестаном и египетской и
византийской границами.»26 Бартолд добавляет, что для избавления от «их
странствующих

братьев»,

недисцплинированных

банд

гузов,

и

для

воспрепятствования грабежу их прекрасное иранское владение, селджукские
султаны, по-видимому, установили их предпочтительно на границах султаната, в
Малой Азии. Этот факт объясняет, почему Персия избежала тюркизации, в то
время как Анатолия стала вторым Туркестаном.
Вожди племен воевали за свои добычи. После завоевания доброй части
Малой Азии Сулейман ибн Кутулмиш спустился на юг к Сирии (1068). Здесь он
столкнулся с младшим братом Маликшаха, Тутушом, который в 1079 устроил себе
феодальное поместье в Дамаске. Эти двое воевали в крупном сражении около
Алеппо за владение этим городом. Сулейман был убит и Тутуш добавил Алеппо к
Дамаску (1086). Тутуш находился на пути основания отдельного селджукского
королевства здесь, когда его брат, султан Маликшах, появился в том же году в
Сирии и осуществил генеральное распределение поместий среди своих командиров
(1087).27

173
В общем, Маликшах, подобно своим предшественникам, провел свою
жизнь, пытаясь упорядочить тюркское завоевание западных земель. Это завоевание
приняло форму волны

малых огузских банд на территории окуалидов или

фатимидов вокруг Сирии, или на греческие земли в Малой Азии, когда их кочевые
путешествия давали им шанс, и использование византийско-арабских внутренних
распри. В Персии видимость единства была достигнута арабо-персидской
администрацией визиря Низам ал-Мулка; на востоке и в Сирии, оно было
достигнуто лишь силой сабли Маликшаха. В Малой Азии, где никто не
вмешивался, преобладала огузская анархия.
После смерти Маликшаха в 1092 (его визирь умер ранее) анархия
царствовала повсюду. Старший сын Маликшаха, Баркиярук (1093-1104) был
обложен восстаниями своих родственников. Его дядя Тутуш, который тем
временем к своему владению Дамаск добавил Алеппо, попытался захватить у него
Персию, однако, был побежден и убит около Раи 26 февраля 1095. Остальная часть
царствования Баркиярука была истрачена на битвах против его собственных
братьев, с которыми он был вынужден, наконец, делить владение Персией. С этого
времени селджукские владения были разделены на три группы: султанат Персии
ушел к Баркияруку и его братьям, королевства Алеппо и Дамаск – к сыновьям
Тутуша и султанат Малой Азии – к Кызыл Арслану, сыну Сулеймана.
Судьбы

этих

трех

групп

были

весьма

различными.

Селджукские

королевства Сирия (Алеппо и Дамаск) быстро приняли арабский характер. Две
селджукские дома семьи Тутуша были очень скоро уничтожены их собственными
мамелюками, также тюрками, чьи истории не могут быть изложены здесь.28
Селджукский султанат Малой Азии, с другой стороны, просуществовал целых два
века. Его достижение было продолжительного порядка, поскольку именно из этого
владения возникла то, что называется историей Турции. В Персии, несмотря на
базового тюркского ядра (в Хурасане, Азербайджане и около Хамадана), население
оставалось, в основном, как мы увидим, иранским. В Сирии тюркские элементы
были слишком разбросаны, чтобы когда-либо вторгнуться в арабскую массу, за
исключением окрестностей Антиоха и Александретты.

174
В Малой Азии, однако, произошло не только политическое завоевание
страны, но также и эффективное присвоение ее земель тюркским народом. Здесь
туркменские пастухи заменили византийских крестьян; что касается анатолийского
плато, то его высота, климат и растения образовали продолжение степной зоны
Центральной Азии. Страбо описывает Ликанию, нынешний регион Кония, как
травянистую страну.29 Здесь было естественное сродство между этими землями и
кочевниками из киргизских степей. Они осели здесь, поскольку чувствовали себя
как дома. Следует ли после этого обвинять их, как это сделали некоторые, в том,
что они несознательно помогли превратить обрабатываемые земли в пастьбища?
Оккупация этих древних провинций Каппадокии и Фиригии гузами, которые
пришли сюда из уединений Арала, возможно, дала стране не только тюркский, но и
степоподобный характер. И когда с оттоманами тюрки расширили их завоевания до
Тракии, следовали ли за ними также степь? Не находим ли мы здесь характерные
черты, невозделанные земли и цепи верблюдов, на самих воротах Адрианополя? На
самом деле, только что процитированное свидетельство Страбо доказывает, что
бассейн озера Татта была уже полупустынной степью во времена селджуков,
Аттали и римлян. Заброшенный характер Тракии, однако, идет скорее из того, что
она была вечным полем сражений.
Чтобы завершить картину, следует добавить то, что тюркизация Анатолии
была меньше работой самой селджукской династии, чем деятельностью
местных эмиров и туркменских кланов, чья покорность к ней была далекой от
идеальной. С точки зрения культуры, например, селджуки Анатолии определенно
желали иранизации для себя также, как и их двоюродные братья в Персии.
Поскольку в то время тюркская грамота не существовала в западной Азии, то
селджукский двор Конии принял персидский в качестве официального языка. (Так
продолжалось до 1275.) Селджукская Турция двенадцатого и тринадцатого веков
по этой причине демонстрирует слой персидской культуры, наложенный на
туркменскую основу. На персидском разговаривали и, прежде всего, писали на нем
среди кай-хосроу и каи-кобадос так, как разговаривали на латыни в Польше и
Венгрии. Однако, этот несколько искусственный наружный слой не должен нас
ввести в заблуждение, не скрывать от нас фундаментальную тюркскую

175
трансформацию, доставленную гузскими группами в Каппадокию, Фригию и
Галацию.
В Иране, как мы говорили, дело было по-другому, поскольку иранская
цивилизация и этнический характер были очень сильными для того, чтобы
позволить стране получить какое-либо серьезное тюркское влияние. Напротив, это
были тюркские захватчики, которые постепенно иранизировались: их правящие
дома почти сразу же, их войска лишь через несколько поколений. Тем не менее,
политически Иран был с этого времени был беззащитен и вся степь наводнила его.
Селджукское завоевание 1040-55 открыла ворота страны кочевникам. Было
тщетно, когда вожди рода селджуков, став панисламскими султанами, арабскими
маликами и персидскими шахами, пытались закрыть эти ворота за собой, заболтить
их и закрыть путь для всех тюрко-монгольских кланов Центральной Азии, которые,
вдохновленные их примером, захотели бы повторить ту же авантюру. Селджуки,
которые стали персами, не были удачными в защите Персии против тюрков,
которые продолжали быть тюрками. Несмотря на их волю достичь этого, и
несмотря их «Вахты на Рейне» на берегах Аму-Дарьи, они никогда не были чем-то
другим, как невольными квартирмейстерами всех хорезмских, чингизидских и
тимуридских вторжений.
Причину их неудачи в восстановлении прочного каркаса сассанидского
государства или «нео-сассанизма», из которого состояла в девятом веке
аббасидская империя, следует искать в неизлечимой анархии в пределах правящих
семей, в наследстве из их тюркского прошлого. Несмотря на индивидуальную
удачу Тогрул-бега или Маликшаха, они показали себя неспособными возвыситься
на постоянный уровень арабо-персидской концепции государства; почти также, как
несмотря на все блестящую гениальность Карла Великого, каролинги, в конце
концов, не были способны подняться на уровень концепции Римского
государства.30
Брат и наследник Баркиярука, султан Мухаммад (1105-18), нашел себя
захваченным скрытым восстанием арабского халифата. Отношения между
селджукским двором Испагана и аббасидским двором Багдада, официально тесные,
теперь стали резкими, поскольку халифы упорно пытались освободиться от

176
политического надзора султанов. В этом они добились успеха во второй половине
двенадцатого века, по-меньшей мере, по отношению к их маленькому владению
Ирак Араби. Это означает расширение бреши между тюркским султанатом и
арабским халифатом, которых, как заявил Тогрул-бег, он объединил неразрывно.
Упадок становился все более зримым под следующими селджукскими султанами,
Махмуд ибн Мухаммадом (1118-31) и Масудом (1133-52), которые правили среди
гражданских волнений.31 Эти султаны, которые обычно жили в Хамадане, почти не
имели никаких владений, за исключением Ирак Аджами. Другие провинции,
Азербайджан, Мосул, Фарс и т.д., пали в руки тюркских военных и наследственных
феодалов, известных как атабеги. Среди этих атабегов, атабеги из Азербайджана
стали главами дворца для последних селджуков. Так было с атабегом
Азербайджана Илдегизом (ум. 1072), который служил султану Арслан-шаху (116175) и сын Илдегиза атабег Пехлеван (ум. 1186), который служил султану Тогрулу
III (1175-94). Пытаясь стать независимым, Тогрул был арестован атабегом Кызыл
Арсланом, братом и наследником Пехлевана (1190). Лишь после смерти Кызыла
Арслана (1191) Тогрул III, в котором зажглось что-то из великих селдужуков
одиннадцатого века, наконец, получил независимость в своем правящем владении
Ирак Аджами. Однако, это позднее и совершенно местное восстановление
селджуков было весьма кратковременным. В 1194 Тогрул III уступит атаке
хорезмских тюрков, которые были предназначены, наконец, стать наследниками
селджуков по империи Среднего Востока.32

Султан Санжар и вахта на Оксусе
Последний великий селджук, Санжар, младший сын Маликшаха, был
устремлен остановить

загнивание своего дома. Он был смелым, щедрым и

рыцарского поведения человеком, прекрасным примером иранизированного тюрка,
защитником персидской цивилизации. Он даже стал одним из ее легендарных
героев, подобно персонажу из Shah Nama.
Во время дележа наследства среди сыновей Маликшаха, Санжару, которому
было тогда не более десяти или одиннадцати годов, было отдан для правления

177
Хурасан, при его основной резиденции в Мерве (1096). В 1102 он должен был
защищать свое поместье от вторжения караханидского хана Кашгарии Кадир-хана
Жибраила, которого он разбил и убил около Термеза. Затем он поставил в качестве
вассального правителя Трансоксонии местного караханида Арслан-хана, который
бежал перед вторжением.33 В 1130 он поспорил со своим подопечным Арсланханом, взял Самарканд, сместил хана, поставив на его место других караханиских
принцев: сначала Хасан-тигином, затем Рух ад-Дин Махмудом (с 1132 по 1141).34
Санжар также вторгся в Афганистан и сражался в битвах с газнавидскими
принцами этой страны. В 1117, начав войну против газнавидского принца Арсланшаха, захватил Газни и поставил на трон другого принца той же династии, Бахрамшаха. В это время, следовательно, он был сюзерном газнавидского Афганистана и
караханидской Трансоксонии, хозяином обширного султаната иранского востока.
Среди вассалов Санжара был шах Хорезма тюрк Атсиз (1127-56). После
попытки стать независимым, он был разбит Санжаром в 1138 в Гезарспе и бежал.
Атсиз возвратился в 1141 и милостью султана получил прощение. Однако, теперь
Санжар, в свою очередь, потерпел неудачи. Трансоксония была подвергнута ко
вторжению кара-китайцами, которые переселились из Китая в регион Иссык-куля.
Эти монголы были более грозными как соседи в том, что они оставались
«язычниками»,

иначе

говоря,

буддистами,

и

поэтому

были

встречены

мусульманским миром с ужасом. Санжар со своей обычной дерзкостью
продвинулся на встречу с кара-китайцами, но 9 сентября 1141 он потерпел
серьезное поражение на Катване около Самарканда и был вынужден бежать в
Хурасан.35 Вся Трансоксония пала в руки кара-китайцам. Атсиз, шах Хорезма,
воспользовался случаем поднять восстание. Вступив в Хурасан, он занял Мерв и
Нишапур, однако, не был в состоянии их удержать при контратаке Санжара.
Санжар дважды вторгался в Хорезм (1143-44 и 1147); второй раз, под стенами
Ургенича он добился перехода Атсиза обратно под его вассальство. Однако,
героизм великого султана пошел на убыль при этих при постоянно возникающих
испытаниях. Скоро возникла неожиданная опасность. Племена огузов или гузов,
люди того же этнического рода как и селджуки, вблизи Балха восстали против
Санжара, когда он пытался наложить на них административные и налоговые

178
правила персидского типа, взяли его в плен и ограбили Мерв, Нишапур и другие
города Хурасана (1153). Санжар не смог освободиться из плена до 1156 и умер на
следующий год, накануне полного краха своей работы.36
Санжар
селджукское

потерпел

неудачу

государство

на

в

своих

иранском

усилиях

основать

устойчивое

востоке.

Гузское

восстание

продемонстрировало сложность интегрирования кочевых племен, связанных с
селджукским

завоеванием

Ирана,

в

арабо-персидские

административную

структуру. Эта традиционная персидская структура, принятая и поддерживаемая
селджуками, не пережила падения различных ветвей династии (1157 на иранском
востоке, 1194 в Ираке Аджами, 1302 в Малой Азии). Когда положение изменилось
и нео-персидский султанат исчез, ничего не осталось от завоевания Ирана (1040) и
Малой Азии (1072-1080), за исключением движения туркменских племен. Все они,
от гузов 1053 до групп Кара-Коюнли и Ак-Коюнли пятнадцатого века, от
караманов до оттоманов, воевали друг с другом за владение Ираном и Малой
Азией по образу всех родовых орд в сердце степей Центральной Азии.
Несмотря на культурные склонности селджуков, тех тюрков, которые так
быстро и основательно иранизировались, их триумф как в Иране, так и в Малой
Азии, привел экономически и социально к переходу в обоих регионах к
расширению степи. Здесь, действительно, человеческая география нанесла
сокрушительное воздействие на географию растениеводства. Кочевничество
разрушает обработку земли и изменяет лицо земли. Что было сказано по поводу
Малой Азии является гораздо правильным по отношению к Ирану. В оазисах,
окружавших

их

города,

таджики

могли

продолжать

культивировать

восхитительные сады кипаисов и роз, воспетых Омар Хаямом и Саади. Однако, на
воротах этих городов, когда последний из садов оставался сзади, степь брала верх;
здесь племена мигрантов водили свои черные стада и около водных источников
возводили свои черные палатки.
Какой-либо особенно проницательный вождь племени, поскольку все эти
тюрки имели врожденное чувство государства, мог время от времени заслужить
признание и славиться как король оседлых народов, чьи внутренние споры он был
способен умиротворять. Десятилетия эти два общества, таджикское городское

179
общество и кочевое общество черных палаток, были дополнением друг к другу,
однако, затем приходило их расторжение друг от друга. Племенная миграция
возобновлялась и концепция государства забывалась до тех пор, пока история
начиналась вновь и вновь с оседанием некоторых кочевых кланов, получивших
королевство. Этот цикл никогда не закрывался, поскольку он получал новый
толчок снаружи. Таким образом, с одиннадцатого до семнадцатого веков
появлялись новые племена на пороге киргизских или туркменских степей, на
окраинах культивации земли, претендуя на свое место в установленном
партнерстве с таджиками.
Этот двойственный феномен имел место даже во время правления султана
Санжара. После него шахи Хорезма, которые, подобно селджукам, были тюркского
рода, возобновили селджукские попытки обосновать великую тюрко-персидскую
империю в восточном Иране: тюркскую по ее военной структуре, персидскую по ее
системе управления. В то же самое время народ из Дальнего Востока, каракитайцы, скорее монголы, чем тюрки, овладели восточным Туркестаном; и их
приход обусловил, за сотни лет вперед, прибытие главного действующего лица
степных сил: самих чингизидских монголов.
Перед тем как перейти к этой новой фазе в истории Азии, нам следует
очертить отчет по этническому балансу селджукской авантюры. Этот балансовый
отчет, в общем, несколько парадоксиален. Следует отметить, что селджуки, те
туркмены, которые стали султанами Персии, не тюркизировали Персию,
несомненно, потому, что они не хотели делать этого. Наоборот, это, именно, они
добровольно стали персиянами и по примеру великих старых сассанидских
королей, старались защитить иранское население от грабежа гузских банд и
сохранить иранскую культуру от туркменской угрозы.37 Тем не менее, и это
является, возможно, одним из долговременных результатов поражения Санжара от
гузов в 1153, что они не были в состоянии препятствовать этим туркменам в их
установлении на плотной массе населения южнее нижней Аму-Дарьи, между плато
Усть-Юрт и Мервом, в этнически деиранизированном регионе, который затем стал
Туркменистаном. В тоже время туркменские банды, возглавляемые молодыми
селджуками на анатолийском плато бесспорно транформировали древние

180
византийские земли в тюркские и с таким результатом, как создать из них, под
правлением султанов Кония, оттоманов и Мустафа Кемал Ататюрка, Турцию в
современной истории.

Кара-китайская империя
Чтобы понять те конвульсии, которые имели место в восточном Туркестане
во второй четверти двенадцатого века, следует рассматривать восстания того
периода в северном Китае. С 936 по 1122 (см. стр. 153) монгольские люди, хитаны,
происходящие с западного берега реки Лиао, правили из Пекина в северных
округах Хопея и Шаньси, также как и в Джехоле и Чагаре. Между 1116 и 1122
хитаны были вытеснены журчидами или кинами, народом тунгусского рода,
которые были их наследниками в господстве над северным Китаем.
Основная масса хитанов продолжала жить в качестве вассалов кинов в их
собственных древних владениях между маньчжурской юго-западной и восточной
частями нынешнего Джехола. Однако, часть хитанов искала свое счастье на западе,
севернее Тарима, где уйгурски тюрки Турфана, Бешбалига и Кучи признали их
протекторат. Преставляется, что отсюда в 1128 одна группа хитанов начала
проникать в Кашгарию, лишь для того, чтобы быть отраженными караханидским
ханом Кашгара Арсланом Ахмедом. Хитанские эмигранты на северо-запад,
ведомые принцем их правящей семьи по китайскому имени Йе-лю Та-ши, были
более удачливы. В Тарабагатае, около нынешнего Чугучака, они основали Имил.38
На западе от Иссык-куля караханид, правящий в Баласагуне39 был под угрозой в
это время со стороны как карлуков нижнего Или, так и канкили тюрков,
обитающих на севере от Аральского моря. Он обратился за помощью к хитанскому
вождю Йе-лю Та-ши, который пришел, сместил поспешного караханида и занял его
место. Таким образом, Баласагун стал столицей Йе-лю Та-ши, который принял на
себя титул гур-хан или хан мира, которым его потомки будут править после него.40
Скоро после этого новый гур-хан покорил местных караханидов, правящих в
Кашгаре и Хотане. Таким образом основанная новая хитанская империя в
восточном Туркестане известна в мусульманской истории по названию «кара-

181
китайская империя» («Черный Хитан» или «Черный Хитай») и так здесь она будет
называться.
Хитаны были монгольской расы, однако, в теченние двухсотлетнего
правления в Пекине они заметно стали китаизированными.41 Их потомки, хотя и с
того времени осевшие в Туркестане среди мусульманских тюрков, оставались
враждебными исламу и арабо-персидской культуре из-за их ориентации на
китайскую цивилизацию, будь та буддийская или конфуцианская; они были, как их
называли мусульмане, «язычниками». Налогообложение было основано, как в
Китае, на важности домашнего хозяйства. В противоположность к другим
кочевым, гур-ханы не создавали феодальных поместий и уделов в пользу их
родственников в прямое доказательство того, что они придерживались китайских
управленческих идеи. Бартолд даже верит в то, что их административным языком
был китайский. Следует заметить, что христианство процветало в кара-китайской
империи бок о бок с буддизмом. «В Кашгаре этого времени мы находим
христианского епископа и к тому же периоду относятся наиболее древние
христианские надписи Чу».42
Основание кара-китайской империи тогда, кажется, была реакцией против
работы по исламизации, проводимой караханидами.
Первый

кара-китайский

гур-хан

Йе-лю

Та-ши

(прибл.

1130-42),

консолидировав свою власть над иссык-кульским регионом и в Кашгарии засчет
восточных

караханидов,

атаковал

западных

караханидов,

обитающих

в

Трансоксонии и за ней, селджукский султанат восточного Ирана, которым все еще
правил Санжар. В мае и июне 1137 он нанес поражение караханиду Самарканда
Рукн ад-Дин Махмуду в Ходженте, в Фергане. Султан Санжар, придя на помощь к
своим трансоскианским вассалам, оказался разбитым кара-китайцами в Катване,
севернее от Самарканда (9 сентября 1114). Бухара и Самарканд перешли от
селджукского протектората к протекторату гур-хана, который, однако, позволил
местному караханидам оставаться в качестве вассалов во второстепенных
городах.43 В том же году, 1114, кара-китайцы вторглись в Хорезм. Шах Хорезма
Атсиз, аналогично, был вынужден признать себя плательщиком дани. Его
наследник Арслан (1156-72), хотя и лелеял надежды на наследование селджуков в

182
восточном Иране, однако, был вынужден почти всю свою жизнь оставаться
плательщиком дани гур-хану.44
Теперь кара-китайская империя расширилась от Хами до Аральского моря и
Ходжента, его протекторат – от верхнего Енисея до Аму-Дарьи. С точки зрения
мусульман, эта гегемония языческой монгольской династии на мусульманской
территории была серьезным откатом и скандалом. Глаза этих людей были
обращены не на мусульманский мир, а на Китай, откуда они вывели свою
культуру. Йе-лю Та-ши, наиболее знаменитый из них, был известен как блестящий
китайский ученый. Китай, в свою очередь, продолжал интересоваться
потомками древних

королей

Пекина,

в

то

время

как

этими

арабо-персидская

историография ссылается на них с некоторыми презрительными терминами. В
итоге, они известны лишь по китайским транскрипциям их имен. После смерти
гур-хана Йе-лю Та-ши (приблизительно в феврале 1142) его вдова Та-пу-йен стала
регентшой империи (1142-50). Затем следовало правление их сына Йе-лю Юи-ли
(1150-63). После смерти Юи-ли, регентство перешло к его сестре Йе-лю Ши (или
Пу-су-ван, 1163-78), во время которого кара-китайская армия вступила в Хурасан
для грабежа Балха (1165). Наконец, Йе-лю Че-лу-ку, сын Юи-ли, правил с 1178 до
1211. Во время его правления кара-китайская империя должна была пасть из-за
предательства ее вассалов, шахов Хорезма; и этот конфликт, который разразился во
время завоеваний чингизидов, привел скоро падению обоих врагов, играя на руку
лишь монголов.45

Хорезмская империя
В сопротивлении «языческому» и китаизированному монгольскому миру
кара-китайцев шахи Хорезма (ныне Хива) представляли мусульманский тюркский
мир, в особенности, после смерти в 1157 селджука Санжара, который не имел
наследника. Главное место правительства в иранском востоке таким образом было
оставлено вакантным. В самом деле, старое корлевство Хурасан Санжара был
безхозным владением, в котором огузские вожди, из-за неожиданной победы в

183
1153, были законом для самих себя, в тоже самое время соответствуя признанию
некоторого протектората шахов Хорезма.46
После смерти Арслана (1172) два сына шаха, Такаш и Султан-шах, вступили
в борьбу за трон.47 Такаш, проигравший, искал убежща у кара-китайцев. Королеварегентша Кара-Китая Йе-лю Ши поручила своему мужу возглавить армию для
нападения в Хорезм для того, чтобы восстановить на троне Такаша и прогнать
Султан-шаха. Это было выполнено (декабрь 1172). Однако, хотя он был обязан
своим троном Кара-Китаю, Такаш не стал терять времени для восстания против
них, поскольку они наложили в качестве условия для своих действий плату дани; и
Кара-Китай, переменив свою политику, поддержал теперь пртотив него его брата
Султан-шаха. Хотя они не были в состоянии поставить Султан-шаха на трон
Хорезма, они дали ему армию, с помощью которой он завоевал Хурасан (он взял
Мерв, Сарахс и Тус в 1181). Так, Султан-шах правил Хурасаном вплоть до своей
смерти в 1193, после чего Такаш воссоединил весь Хурасан с его хорезмскими
владениями (1193).
Едва Такаш стал хозяйном Хурасана, он вторгся в Ирак Аджами. Эта
провинция, как было отмечено, представляла царское владение последнего
селджукского султана Тогрула III. В решительном сражении около Раи 19 марта
1194 Такаш одержал победу и зарубил Тогрула.48 Победа, которая поставила конец
селджукскому господству в Персии, отдала в руки шаха Хорезма Ирак Аджами с
Раи и Хамаданом.
Унаследовал его сын Такаша Ала ад-Дин Мухаммад (1200-20). Ала ад-Дин
Мухаммад довел хорезмскую империю до ее зенита и во время его правления она
стала доминирующим государством в Центральной Азии. Его первым делом было
завоевание Афганистана у горидов.
В то время как два наследника Мухаммада закладывали фундаменты
хорезмской империи на нижней Аму-Дарьи, другая мощная власть возникла в
Афганситане. До того времени эта страна принадлежала тюркской газнавидской
династии, которая также владела Пунджабом в Индии. Около 1150 клан сури
афганов восстал против газнавидских султанов на гхорских горах между Гератом и
Бамианом. В том году гхоридский вождь Джаган Соз разграбил Газни, столицу

184
султанов, которая в 1173 была оккупирована его наследником Гхият ад-Дином.
Газнавидские султаны нашли убежище в Лахоре, в Пунджабе, оставив Афганистан
гхоридам. Во время правления известного Шихаб ад-Дин Мухаммад Гхора (11631206) гхоридская империя совершила значительную экспансию на восточном
направлении. Мухаммад сместил с трона последних газнавидов Пунджаба,
аннексировал провинцию (1186) и захватил гангский бассейн у хиндуских радж
(1192-1203). Он достиг этой точки своих совершений, когда был атакован своим
тезкой шахом Мухаммадом Хорезма.49
Первая битва между двумя Мухаммадами на Аму-Дарья была выиграна
гхоридом, который отдал на грабеж хорезмские владения (1204). Мухаммад
Хорезма обратился за помощью к своему сюзерну кара-китайскому гур-хану,
который отправил ему армию во главе с неким Таянку-Таразом и его другим
вассалом

Утманом,

караханидским

принцем

Самарканда.

Благодаря

этим

подкреплениям, шах Хорезма победил гхоридов в Гезараспе и прогнал их из
страны (1204). Кара-китайцы преследовали Мухаммада Гхора и нанесли ему
сокрушительный удар в Андхое западнее Балха (сентябрь-октябрь 1204). Эта
победа решительно продемонстрировала окончательное превосходство хорезмцев
над гхоридами.50 Хотя это было не до смерти Мухаммада Гхора (13 марта 1206),
однако, Мухаммад Хорезма захватил Герат и сам Гхор у гхоридов (декабрь 1206).51
В 1215 шах Хорезма завершит завоевание Афганистана захватом Газни.
Мухаммад Хорезма был обязан своей победой над гхоридами каракитайскому

гур-хану,

его

сюзернству.

Однако,

его

благодарность

была

недолговечной. Достигнув вершины своей власти, он, мусульманский император
(около того же времени он принял титул султана) и хозяйн двух третей Ирана,
чувствовал для себя невыносимым оставаться вассалом и даньщиком этих
«языческих» монголов. Караханидский принц Самарканда Утман ибн Ибрагим
(1200-12), аналогично, вассал Кара-Китая, разделял те же чувства. В 1207
Мухаммад Хорезма, придя к согласию с ним, занял Бухару и Самарканд, где он
заменил кара-китайский протекторат своим собственным. Хорезмская империя
таким образом охватывала всю Трансоксонию. Кара-Китай отреагировал, согласно
Джувани, вступлением в Самарканд, однако, их генерал Таянку был взят в плен

185
хорезмцами в битве, состоявшейся или в иламишеской степи около Андижана в
Фергане или в таласской степи (1210).52
Мухаммад прогнал кара-китайцев в содействии принца Самарканда,
караханида Утмана, который свою верность к гур-хану заменил на верность к нему.
Однако, в 1212 Утман, устав подчиняться хорезмцам, поднял мятеж. Мухаммад
прибыл в Самарканд, взял его, разграбил и казнил Утмана (1212). Таким образом,
ушел из жизни последний представитель караханидской династии, которая правиля
Туркестаном в течение двух столетий.53
Наконец, в 1217 Мухаммад Хорезма совершил триумфальный переход на
коне через Персию, в продолжении которого к нему приходили с поклоном атабеги
или независимые и наследственные тюркские правители персидских провинций, в
особенности, салагуриды из Фарса. Он достиг Холована в Загросе на границе
аббасидского владения Ирак Араби. Поссорившись с халифом, он направился
маршем на Багдад.54 Даже атабег Азербайджана (Табриз), страны, не включенной в
маршрут его поездки, добровольно признал себя даньщиком Мухаммада. В это
время, 1217, хорезмская тюркская империя граничила на севере с течением СырДарьи, на востоке – с Памиром и горами Вазирстана, на западе – с Азербайджаном
и горами Луристана и Хузистана, включала в себя Трансоксонию, приблизительно
весь Афганистан и почти всю Персию.
Затем он столкнулся с Чингиз-ханом.
Что касается последнего, то надо держать в виду то, что в момент
монгольской атаки хорезмская империя был только что создана и существовала в
конечном виде не более чем несколько лет. Она не имела времени для своей
стабилизации и все еще была без каки-либо организаций. Падение этой
импровизированной структуры при первых ударах не является следствием чудстратегии Чингиз-хана. Единственным связующим элементом между различными
частями так называемой хорезмской империи был сам султан Мухаммад. И он,
хотя и не был избалован ветрами удачи не более чем любой другой восточный
правитель, был на самом деле подвержен к унынию также, как и к энтузиазму.
Следует напомнить, что когда Чингиз-хан направился на завоевание этой империи,
Бухара и Самарканд принадлежали к хорезмцам не более

чем восемь лет,

186
последний город лишь после захвата штурмом и резни. Афганистан был полностью
присоединен к Хорезму не более более чем четыре года перед вторжением
чингизидов (Газни в 1216). В самом деле, в противоположность к утверждениям
историков, во время вторжения Чингиз-хана не было реальной хорезмской
империи, за исключением простого эмбриона, общих черт империи, все еще
незаполненной костяным скелетом государства. Чингиз-хан должен был бы иметь
задачу совершенно другого порядка, если бы ему противостояло действительное
государство типа кинского владения или северного Китая.

4
Русская степь с шестого до тринадцатого века
Авары
Для глаз географа степи южной России являются лишь продолжением азиатской
степи. Историк придерживается такого же взгляда; мы видели справедливость этого
положения в ее древности в связи со скифами, сарматами и гуннами и это не менее
действительно в случае раннего средневековья, от аваров до чингизидов.

Миграция аваров из Центральной Азии в южную Россию известна по
трудам

византийских

историков

Теофилактуса

Симокаттеса.

Теофилактус

различает действительных аваров от фальшивых аваров (Pseudavaroi). В первых он
видит, как отметил Маркуарт, жуан-жуанов: людей монгольского рода, которые
были хозяевами Монголии в продолжение пятого века, до тех пор пока они не
были разбиты и заменены тюрками ту-чё в 552. Под «фальшивыми аварами» он
обозначает аваров европейской средневековой истории, которые присвоили себе
это грозное название. Они, говорится, включали в себя две объединенные орды:
орду уаров (или варов), откуда идет имя авар, и орду кунни или гуни; второй
термин предполагает гуннское происхождение.1 Два связанных имени уар и гуни

187
таким образом стоят за именами авар и гунн. Также заявляется, однако, что эти
уары и гуни, от которых византийцы отчеканили свое слово оuarkhonitai, были
двумя племенами огор; иначе говоря, согласно некоторым востоковедам, уйгур.
Однако, уйгуры в истории были тюрками, в то время как авары Европы,
представляется, должны были быть монголами. Более того, Алберт Геррманн, на
одной из карт своего атласа, продолжает идентифицировать уар и гуни с жуанжуанами, которые были совершенно определенно монголами.2 Кроме того, как
подчеркивает

Минорский,

«псевдоаварами»

основанное

отличие
на

между

«действительно

единственном

аварами»

византийском

и

источнике,

представляется несколько скудным. Опять, как Геррманн полагает, если авары,
которые эмигрировали в Европу во второй половине шестого века, не были жуанжуанами,5 тогда они должны быть эфталитскими гуннами. Можно вспомнить, что
эфталиты, которые владели Или, Трансоксонией и Бактрией в пятом веке и
которые были, подобно жуан-жуанам, монгольского рода, были побеждены и
замещены скоро после жуан-жуанов, около 565, теми же самыми врагами, ту-чё,
которые находились в союзе с сассанидской Персией против них (см. стр. 108).6
Какими бы не были правда

и ошибка этого спора, это было к концу

правления Юстиниана (ум. 565), когда авары, Abares, Abaroi на греческом языке,
Avari, Avares – на латыни, двинулись в Европу, идя впереди них, как Теофилактус
Симокаттес говорит, «гуннугуры и сабиры и другие гуннские орды». Король
аланов, называемый византийцами как Саросис, умудрялся оставаться с ними в
хороших отношениях. Их внешний вид напоминал византийцам старых гуннов, за
исключением того, что в противоположность к гуннам, авары носили свои волосы
в двух длинных косах на спине. Они были шаманистами; Теофилактус упоминает
одного из предсказателей или bocolabras ( от монгольского bögä, ясновидец).7 Их
посол Кандих, когда был принят на аудиенции у Юстиниана, потребовал от него
земли и дань (557). Юстиниан затем отправил к ним своего посла Валентиноса (тот
самый, который позднее посетил ту-чё) и обратился к их кагану8 воевать против
других орд, гуннугоров и сабиров или Viguri и Sabiri, которые и были разбиты.
Авары разбили также кутригуров и утургурских гуннов, оба из которых были
потомками народа Аттилы, и скитались как кочевые на северо-западе от Азовского

188
моря и около устья Дона, соответственно (см. стр. 105). Они ассмилировали этих
гуннов в свою орду. В то время как гунны, как тюрки, должны быть под вопросом
и наши авары, кажется, должны быть монголами, мы опять еще раз видим, как
каждая из двух великих тюрко-монгольских групп присоединили в пределах своей
собственной империи представителей другой группы. Авары, действуя в качестве
конфедератов византийской империи, разрушили эти гуннские корлевства. В 560
их владения уже простирались от Волги до устья Дуная. Их каган раскинул свой
лагерь на колесницах на северном берегу Дуная. На севере он разбил славянские
племена (анты, словены и венды); на западе он проник в Германию и был, наконец,
разбит в крупном сражении в Тюрингии королем франков Сигбертом из
Аустрасии, внуком Кловиса (562).9 Авары откатились назад к Черному морю.
Скоро после этого (около 565), очень способный каган по имени Баян
взошел на аварский трон; его имя, как отмечает Пеллиот, особенно кажется
монгольским.10 Подобно Аттиле перед ним и Чингиз-ханом после него, он,
кажется, был скорее расчетливым и проницательным политиком, чем стратегом. В
557 в союзе с ломбардами, германская раса, осевшая в Паннонии, он разбил
гепидов, другой германский народ (готического рода), которые были поселены в
Венгрии и Трансильвании.11 Венгрия была оккупирована аварами и Баян раскинул
свой лагерь около старой столицы Аттилы. Таким образом, на этой венгерской
долине, которая на протяжении всей истории являлась продолжением азиатской
степи, была обновлена цепь тюрко-монгольской империи. Авары теперь правили от
Волги до Австрии. Эта неожиданная экспансия банд жуан-жуанов или эфталитов,
которые убежали от армий ту-чё расстроили последних; поэтому они жаловались
византийцам по поводу договора, заключенного между Юстинианом и аварами.
Когда Тарду, король западных ту-чё, принимал византийского посла Валентиноса
на верхнем Юлудзе севернее Кучи, он его горько упрекал по поводу этого пакта.
Менандер12 цитирует его, сказавшего: «Пусть только эти уархуни [варчониты]
посмеют дождаться моей кавалерии и даже один вид их кнутов заставит их бежать
в утроб земли! Не нашими мечами мы уничтожим эту расу рабов; мы разобьем их
подобно муравьинам кучам копытами наших коней.»13

189
В 576 для наказания византийцев за их отношения с аварами ту-чё
направили в русские степи подразделение кавалерии под командой некоего Бохана,
где вместе с последним вождем утругурских гуннов, анагаев оно атаковало
византийский город Боспора или Пантикапеи около нынешней Керчи в Крыму, у
входа в Азовское море.14
В 582 каган Баян открыл военные действия против византийцев и захватил
Сирмиум (Митровица), плацдарм на Саве. Под давлением аваров некоторые
булгары, народ, по-видимому, тюркского рода, которые, возможно, были
потомками кутругурских гуннов, осели в Бессарабии и Валлахии, где их прибытие
мадьяров позднее заставит их эмигрировать в Моесию, которую они превратят в
Булгарию. На западе Баян, gaganus, как Грегори из Тура воспроизводит его
монгольский титул, возобновил свою борьбу с франками около 575 и на этот раз
разбил Сигеберта, короля Аустразии. Баян затем атаковал еще раз византийскую
империю, взял Сингидунум (Белград) и разграбил Моесию до Анчиалуса (около
Бургаса).15 В 587 он потерпел поражение от византийцев около Адрианополя и на
время оставался неактивным. В 592 Баян совершил новый рейд, захватил Анчиалус
и разграбил Тракию до Зурулума (Корлу). Способный византийский генерал по
имени Прискус затем преуспел в сдерживании кагана; он даже пересек Дунай,
атаковал его в сердце его империи, в Венгрии и последовательно нанес ему
поражение на берегах Тиссы, убив четырех его сыновей (601). Скоро после этого
несчастья Баян умер (602).
Следующий аварский каган пошел против Италии, находящуюся тогда под
властью ломбардов. Авары уже воспользовались миграцией ломбардов из
Паннонии в Ломбардию для оккупации Паннонии. В 610 их каган захватил и
разграбил Фриули. В 61916 по случаю делового свидания в Гераклея Понтике
(Ергели) в Тракии, он пошел на предательство: личное нападение на императора
Гераклиуса с последующей атакой Константинополя. Как засада, так и атака
закончились неудачей. Однако, враждебные действия, предпринятые Хосроу II,
королем Персии, против византийской империи, скоро предоставили аварам
неожиданную возможность.

Персияне

и авары объединились для осады

Константинополя, первый из Малой Азии, второй через Тракию. В июне и июле

190
626 персидский генерал Шахрбараз, пройдя через Малую Азию с начала до ее
конца, развернул свой лагерь в Халкедоне у входа в Боспор, а аварский каган
расположился прямо у стен Константинополя. Император Гераклиус в это время
находился на кавказском фронте и в его отсутствие защиту Константинополя
возглавлял патриций Бонус. С 31 июля по 4 августа 626 авары предпринимали
атаку за атакой. Это было смертельной опасностью для западной цивилизации,
которую она не переживала в течение продолжительного времени. Что бы
случилось с этой цивилизацией, если бы монгольская орда вступила в это время в
столицу христианства? Однако, византийский флот, господствующий на Боспоре,
помешал скоординированным усилиям персиян и аваров. Отброшенные с
ужасными потерями после каждой из их атак, каган снял осаду и возвратился в
Венгрию.
Эта неудача серьезно подорвала престиж аваров. После смерти кагана в 630
булгары, тюркский народ, которые до этого помогали аварам скорее в качестве
союзников чем их вассалы, потребовали, чтобы звание кагана унаследовал их хан,
Куврат; и авары должны были подавить их претензии силой. Тем не менее, они
были вынуждены согласиться оставить булгаров хозяевами нынешней Валлахии и
«Булгарии» к северу от Балканских гор, также, как они должны были позволить
славаянам (хорватам и др.) занимать территории между Дунаем и Савой. Сами они
остались в венгерской долине до конца восьмого века.
Окончательное решение вопроса с монгольской ордой было оставлено
Карлу Великому. В августе 791 во время своей первой кампании он лично вторгся
в аварское ханство и прошел там до слияния Дуная и Рааба. В 795 его сын Пепин, с
помощью Эрика, герцога Фриули, атаковал Ринг, крепость аваров со стенами, и
захватил часть аварской казны, трофеев двухвековых вторжений в византийский
мир. В 796, во время своей третьей кампании, Пепин разрушил Ринг и увел остаток
казны. Один из аварских вождей, который носил древний тюрко-монгольский
титул тудун, за год до этого пришел в Aix-la-Chapelle (Аахен), чтобы принять
христанство.17 В 799 он восстал против правления франков, однако, это было уже
последней борьбой. После последовавшего дисцплинарного наказания новый
аварский вождь по имени Зодан пришел в 803 принять постоянную покорность. В

191
805 каган, крещенный с именем Теодор, правил аварами как подданый Карла
Великого.
Однако, после столь многих несчастий авары уже не были в состоянии
защищать себя против двойного давления славян и булгар. В конце правления
Карла Великого и по его приказу они и каган Теодор покинули северный берег
Дуная, уйдя в западную Паннонию между Карнунтумом и Сабарией. В конце
девятого века старая Авария была разделена между (1) славянской империей
Святополка (ум. 895), известным как Великая Моравия, которая простиралась от
Богемии до Паннонии, включительно, и (2) тюркским ханством булгар, которое
включало в себя южную Венгрию, Валлахию и Булгарию к северу от балканского
хребта. Булгарское племя онохундур или оногур, предназначенное для присвоения
своего имени Венгрии, занимало в частности регион к востоку и югу от Карпат.18
Авары не были без своего важного искусства, как это доказали
археологические находки в Венгрии. Это искусство является ветвью степного
искусства с измененными мотивами животных и, прежде всего, с спиральной
геометрией или с чудесно сплетенными растительными мотивами, производящими
замечательный

декоративный эффект. Предметы, обычно в бронзе, состоят,

подобно таковым в традиционном степном искусстве, из пластинок ремней и
пряшек, украшений снаряжения или сбруи, скобов и фибул. В частности,
интересно отметить тесное родство этих аварских находок в Венгрии с подобными
бронзовыми предметами, найденных в Ордосе, на великой петле Желтой реки и
датируемыми периодом гсиун-ну, жуан-жуан и ту-чё. Среди богатейших
венгерских мест находок следует отметить Кесзтели, Ксуни и Немеволги,
Пахипусзта, Ксонград и Сзентес, Сзилаги-Сомлио, Дунапентеле, Улло и
Кискорос.10 Аварское искусство, как отмечает Феттих, имеет особое сродство с
последним сибирским стилем Минусинска, известного как стиль кочевого
всадника. Сравнения, сделанные Феттихом, между этим стилем и стилем находок
Миндсзента, Фенека и Пусзтатои, весьма просветительны. Следует также отметить
твердую вероятность того, что авары внедрили стремя в практику Запада.

192

Булгары и мадьяры
После упадка аваров главная роль в тюрко-монгольской Европе на время
принадлежала булгарам.20 Этот народ, тюркского происхождения и родственный с
кутригурскими гуннами, во второй четверти седьмого века построил сильное
владение к северо-востоку от Кавказа, между кубанской долиной и Азовским
морем, под руководством хана Куврата (ум. 642), вождя булгарского племени
онохундур. После смерти Куврата наступление хазаров разделило булгарские
племена на две части. Одна часть, во главе с Баяном, одним из сыновей Куврата,
остался на территории под хазарским протекторатом. (Потомки этой ветви,
полагают, позднее ушли на север в направлении на Каму и Казань и там основали
Великую Булгарию, которая в тринадцатом веке была разрушена чингизидскими
монголами; полагают, что их последними потомками являются нынешние чуваши.)
Вторая булгарская группа, ведомая ханом Аспарухом, друим сыном Куврата, ушла
на запад, пересекла Дунай в 679 и осела в древней Моесии. Император Юстиниан II
(705-11), защищенный во время византийских гражданских войн ханом Тервелом
(701-18), наследником Аспаруха, официально признал это присвоение. Веком
позднее булгары Моесии под водительством их хана Телетза (прибл. 762-64),
напали на Константинополь; однако, визатнийский император Константин V
разбил их в Анхиалусе, около нынешнего Бургаса (30 июня 762). В 811 другой
булгарский хан, Крум, победил и убил императора Ничефоруса I и заимел винный
кубок, сделанный из его черепа по древнему гуннскому образу; однако, в 813,
когда он осадил Константинополь, он потерпел неудачау, аналогично аварам перед
ним. Его наследник, хан Омуртаг (814-31), заключил мир с византийцами.
Обращение в христианство царя Бориса (852-89) в середине девятого века и
возрастающее славянское влияние, к которому были подвергнуты булгары,
разделили этот народ от основной массы тюркских народов и интегрировали их в
христианскую Европу.
Древняя территория аваров в конце девятого века была занята мадьярами
или венграми. Венгерский язык принадлежит не к тюрко-монгольскому, а обьугро- части угро-финнской группы и между этими двумя лингвистскими группами

193
не было найдено еще никакой близкой связи.21 Тем не менее, возможно, что в
какой-то период венгры политически были организованы тюркской аристократией.
Такие абские географы, как автор Hudud al-Alam (982) и Гардизи (1084) различают
(или путают) две мадьярские группы, одна из которых осталась на Уральских
горах, где все еще живут нынешние вогулы,22 в то время как другая группа ушла
сначала в «Леведию», севернее Аральского моря, и позднее, в «Ателкузу», что
является долиной между нижним Днепром, Карпатами, Серетом, дунайской
дельтой и Черным морем. В это время те же самые арабские географы (также, как и
Константин Порфирогенитус) говорят о «мажгари» как о тюрках, несомненно,
потому, что обе группы этих угро-финнов были организованы булгарами: те,
которы находились на Урале - булгарами Камы, те, которые были из Ателкузу –
онохундарами или оногурами, которые в девятом веке занимали юго-восточный
регион

Карпат.23

Название

hungarians,

означенных

мадьяров,

возможно,

происходило от этих оногуров, которые смешались с ними во второй половине
девятого века. Другие источники связывают этих угро-финнских мадьяров с
другим тюркским племенем кабары, которое соединилось с хазарами и которое,
полагают, дало мадьярам их правящую семью арпадов. Присутствие оногуров или
кабарской трюкской аристократии среди мадьяров объясняется византийским
протоколом,

по

которому

при

обмене

послами

под

Константином

Порфирогенитисом мадьярские вожди всегда обозначались как «принцы тюрков,
άρχοντες τών Τουρκων.»24
Около 833 мадьяры проживали в Леведии, между Доном и Днепром, в в
составе клиентуры великой тюркской империи хазаров. К 850 или 860,
вытесняемые печенегскими тюрками, они вступили в Ателузу. Они достигли
дунайской дельты около 880. В своем новом владении венгры продолжали
оставаться клиентами тюркского царства хазаров (см. ниже) и полагают, что это
был хазарский хан, кто в качестве сюзерна, назначил молодого аристократа
кабарского племени по имени Арпад принцем среди венгров. Скоро после этого
византийский император Лев VI, будучи на войне с Симеоном, булгарским царем,
позвал венгров на помощь. Венгры, ведомые Арпадом, пересекли Дунай и
поставили Булгарию под огнем и мечом. Однако, булгары затем обратились за

194
помощью к печенегам, теперь уже хозяевам русской степи, которые атаковали
венгров с тыла и вынудили Арпада и его народ искать убежище в горах
Трансильвании. В это время Арнулф, король Германии, будучи на войне со
славянским правителем Святополком, королем великой Моравии (Чехословакия,
Австрия и западная Венгрия), решил, подобно Византии, обратиться за помощью к
венграм. Арпад поспешно прибыл туда и победил Святополка, который исчез в
этом конфликте (895). Великая Моравия пала и венгры приобрели постоянное
местопребывание в стране, которая в последущем стала носить их название (899).
Отныне их банды начали грабить Запад. Они втроглись в Италию вплоть до Павии
(900). В Германии они разгромили последнего короля каролингов Людовика
Малыша (910). Они предприняли рейд в Лорраин (919), подвергли к огню Павию,
прошли за Альпы до франкского королевства Бургундия и Провансь (924); другой
рейд последовал в Аттигни в Шампане (926); он разграбили регион Реймса и Сены
до Берри (937) и опустошили Лорраин, Шампань и Бургундию (954). Дни Аттилы
возвратились обратно и конца этому, казалось, не будет никогда. Наконец, 10
августа 955 Отто I, король Германии, победил венгров около Аугсбурга и эта
победа положила конец вторжениям. В этом случае германский мир сохранил
Европу.
Обращение венгерского короля Ваика в христианство, который принял имя
Стефан, должно было изменить судьбу его народа. Во время правления «Св.
Стефана», в начале как герцога и затем как короля (997-1038), Венгрия вступила в
свое новое призвание. До того будучи ужасом Европы, она должна была стать ее
надежнейшим защитником против нападения азиатского варварства: «щитом
христианства». С времен монгольского вторжения в тринадцатом веке до
изгнанания оттоманов в семнадцатом веке жизнь мадьярского народа была
продолжительным, героическим и славным крестовым походом.

Хазары
В начале седьмого века юго-западная часть русской степи и Дагестан стали
свидетелями восхождения хазарской империи.

195
Хазары были тюркским народом, которые преклонялись к Тэнгри и
управлялись каганами и тарханами. Бартолд полагает, что они представляют ветвь
западных тюрков, или, возможно более точно, западных гуннов.25 Они были уже
сильной нацией, когда в 626 их хан Зиебил по просьбе Гераклиуса на встрече в
Тифлисе, одолжил византийскому императору 40 000 солдат для войны с Персией,
подкрепление,

с

помощью

которого

Гераклиус

опустошил

сассанидскую

территорию Азербайджан. Таким образом созданный союз между Византией и
хазарами обновлялся много раз путем королевских женитьб. Император Юстиниан
II, во время своей ссылки (695-705), нашел убежище у хазаров и женился на одной
из сестер кагана, которая стала basilissa Теодора. Константин V, в свою очередь, в
732 женился на дочери хазарского кагана, которая стала basilissa Ирина. Их сын,
император Лев IV, известен по прозвищу Лев Хазар (775-780). Эта система
союзнических мероприятий была наиболее успешной для византийцев в их битвах
против арабов, которых хазары могли взять с тыла в Закавказье (например, в 764), в
то время как византийские армии атаковали в Малой Азии.
Сердечное отношение византийского двора по отношению к хазарам может
быть рассмотрено и по другому поводу. Хазары были наиболее цивилизованным
народом тюркской Европы, как и уйгуры из тюрков Центральной Азии. Хотя они
никогда не приняли оседлый или сельскохозяйственный образ жизни, как иногда
говорят, он построили связанное государство, обогатились через торговлю и имели
относительно высокую культуру, благодаря своим контактам с Византией и
арабским миром. Государство имело свой центр сначала в районе терекских степей.
Первая хазарская «столица» Баланжар, как было установлено Маркуартом но
основе источника Сулака,

располагалась на южном притоке Терека. После ее

разрушения арабами в 722-23 королевская резиденция был переведена в город,
известный арабам как ал-Баида, Белый Город, название, которое Маркуарт хочет
превратить в Саригшар, тюркское название Желтого Города (или лучше, как
Минорский думает, Сариг-шин, иначе говоря, Саксин). Маркуарт помещает этот
город в том же самом месте как город, занятый позднее столицей Итиль на устье
Волги. Итиль, в данном случае, был лишь зимней резиденцией хазарских каганов.
Летом они странствовали подобно их кочевых предков гсиун-ну, по степям, более

196
вероятно, по направлению к Кубани. В 833, желая владеть штаб-квартирами, менее
доступных для странствующих орд, они обратились к византийскому императору
Тефилусу по поводу инженеров, чтобы те построили им защищенную столицу.
Теофиулус прислал им protospathaire (главный инженер) Петронаса, который
помог им построить эту третью столицу, Саркел, который стоял или на устье или,
более вероятно, на большом изгибе Дона.26 На руинах старой Фанагории на
таманском полуострове, напротив Крыма, хазары в дальнейшем соорудили
торговый пост Матарка.
Хазарская империя была центром оживленной торговли. Византийские,
арабские и еврейские купцы сходились в Итиле и Саркеле в поисках шкур с севера.
Вместе с ними также христианство, ислам и иудаизм нашли дорогу в эту страну.
Между 851 и 863 византийцы направили хазарам апостола Святого Кирила,
который здесь встретил теплый прием. Биографы Святого Кирила показывают его
спорящим с еврейским раввином за столом кагана. Ислам тоже, представленный
многими арабскими жителями, многих обратил в мусульманство с 690 и дальше, с
868 и, особенно, после 965 стал одной из основных религий в регионе. Иудаизм
пользовался даже большим предпочтением. В 767 Исаак Сангари начал свою
службу среди хазаров. Масуди заявляет, что при халифатстве Гаруна ар-Рашида
(786-809) хазарские каган и знать приняли эту религию. Преследование евреев,
спровоцированный византийским императором Романус Лекапенусом (919-44),
привело в страну многих израильтянских беженцев.
Каган, который принял библейское имя Иосиф, говорят, написал письмо в
948 раввину Шисдаю, чтобы тот описал процветающее положение хазарского
юдаизма; однако, Маркуарт сомневается в аутентичности этого знаменитого
письма, поскольку оно датируется не раньше чем одиннадцатым веком.27 Согласно
Risala Ибн-Фадлана, каган, наместник, принц из Самандара (в Дагестане),28 и
другие знатные люди соблюдали иудейскую религию. В ходе репрессий за
разрушение синагогов на исламской территории один из каганов разрушил
минарет. Тем не менее, среди народа, мусульмане и христиане по численности
превосходили евреев. Около 965 каган принял ислам по политическим

197
соображениям, однако, в 1016 хан Таманского полуострова был христианским
хазаром по имени «Георгиос Тзоулос.»
В девятом веке хазары начали политически ослабевать. Эти цивилизованные
тюрки иудейской веры были сметены ордами их собственной расы, которые
оставались неукрощенными язычниками. Еще раз степь была в состоянии
волнения. Огузские тюрки с аральских степей (Ouzoi византийских авторов)
прогнали печенегских тюрков региона Эмбы и реки Урал на запад. Около 850-60
печенеги, пересекя территории, которые принадлежали хазарской империи,
вытеснили мадьяр, которые были клиентами хазаров, с северных берегов
Азовского моря. Как мы уже видели, мадьяры затем ушли в Ателкузу, между
Днепром и нижним Дунаем. Скоро, между 889 и 893, печенеги взобновили
преследование мадьяров, вытеснили их из их нового места и, наконец, сами осели
здесь, таким образом занимая всю ту часть русской степи, лежащей между устьем
Дона и Молдавией. Хазары удержали лишь земли между низовьями Дона, нижней
Волгой и Кавказом.
В 965 русский князь Киева Святослав атаковал хазаров и взял в свое
владение их столицу Саркел на большом изгибе Дона. Однако, как заключает
Бартолд, хазарский каганат пережил это несчастье или, по-меньшей мере, он
удержал земли нижней Волги и Кубани и дагестанскую степь. В 1016 византийский
император Басил II направил флот, поддерживаемый русской армией, против
хазаров. Эти объединенные силы захватили таманский полуостров и хазарские
владения в Крыму. К 1030 хазары исчезли как политическая сила. Однако,
Византия сильно просчиталась, оказав помощь русским разгромить этих
цивилизованных тюрков, наиболее старых и верных союзников империи. Место
хазаров заняли дикие орды, которые установили контроль над понтийскими
степями.

Печенеги и кипчаки
Печенеги

(патзанакитаи

Константина

Порфирогенитуса

и

бачанаки

Иштакри) были, как мы видели, тюркским племенем, которое, согласно Маркуарту,

198
однажды составляло часть конфедерации западного ту-чё, но было вытеснено
карлукскими тюрками по направлению к

низовьям Сыр-Дарьи и Аральского

моря.29 Продолжая свою миграцию на запад, они пасли свои стада и табуны между
Уралом (Яик) и Волгой (Итиль), когда около 913 (согласно Константину
Порфирогенитусу) они были отогнаны из этого региона совместной атакой хазаров
и огузов. Далее на западе печенеги заняли «Леведию» севернее Азовского моря,
отвоевав ее у мадьяров. Скоро после этого печенеги, взобновив свое продвижение
на запад, прогнали мадьяров из Ателкузу, иначе говоря, из западной части русской
степи между Днепром и нижним Дунаем. Таким образом около 900 печенеги
освоили пастьбища между устьями Днепра и Дуная. В 934 они присоединились к
венгерскому вторжению в византийскую империю в Тракии; в 944 они были вместе
с князем Игорем в его десанте против самой Византии. В 1026 они пересекли
Дунай, однако были отражены способным Константином Диогеном.
В 1036 русский князь Киева Ярослав нанес им кровавое поражение, которое
поставило конец их господству над степями и вынудило их рассчитывать еще раз
на помощь византийской империи. В 1051 под толчком своих амбиций и из-за
напора на них огузов, они опять вторглись в империю. Следующее вторжение
случилось в 1064. Оно было сделано через Тракию прямо на Константинополь.
Драма Византии заключалась в том, что она нанимала наемников среди язычных
тюрков Европы, чтобы сражаться против мусульманских тюрков Азии, в то время
как тюркское родство язычников было гораздо сильнее чем верность к басилеусу.
Этого можно было наблюдать в 1071 накануне битвы Малазгирта [Манзикерт],
когда печенегский корпус дезертировал со службы императору Романус Диогену,
предпочитая ему султана Алп Арслана. В 1087 в Европе во время правления
Алексиус Комменуса печенеги вновь вторглись в Тракию до Кула (между Еносом и
Константинополем), где, наконец, их вынудили бежать, оставляя своего вождя
Тзелгу на поле боя. Алексиус Комменус сделал ошибку, преследуя их, и был
разбит в Дристре (Дуросторум, Силистра) осенью 1087. Империю спасло прибытие
другой тюркской орды, кипчаков или половцев, которые возникли из русской степи
за печенегами и нанесли им поражение на Дунае. Однако, пока все эти орды не
ушли в Россию, опять печенеги под давлением кипчаков вторглись в Тракию в

199
1088-89, дойдя до Ипсала, южнее Адринополя, где Алексус вынужен был их
откупить. В 1090 печенеги присоединились к селджукскам в Малой Азии для атаки
на Константинополь под долине Марицы, от Адрианополя до Еноса, в то время как
селджукский флот, хозяин Смирны атаковал берега и из Никии селдужукская
армия угрожала Никомедии (Измит).
Это было повторением ситуации во время Гераклиуса и аваров, однако
теперь и в Азии, и в Европе Византия противостояла против тюрков: языческие
тюрки в Европе, мусульманские тюрки в Азии, объединенные против империи
родственными

связями.

Печенеги

зимовали

около

Лулебургаза,

напротив

византийским линиям, которые протягивались до Корлу. Еще раз Алексиус
Комменус обратился за помощью к кипчакам, которые, под командованием
Тогортака и Маниака пришли в Тракию из России и взяли печенегов с тыла. 29
апреля 1091 объединенные византийские и кипчакские силы разбили печенегскую
армию на горе Левунион. Это было казнью всего народа.30 Остатки печенегов,
переформировавшись в Валлахии, предприняли новую попытку при последующем
поколении, в 1121, попытку, которая заключала Булгарию, к северу от Балканской
гряды. Они были ошеломлены и уничтожены императором Джон Коммениусом
весной 1122.
Печенеги уступили свое место в русской степи огузам и кипчакам.
Огузы, чьи азиатские потомки известны ныне как туркмены и которые были
известны арабам как гузы, обычно странствовали на северо-востоке от
Каспийского моря и к северу Аральского моря.31 Клан этой нации, селджуки,
приняли ислам и в одиннадцатом веке ушли искать счастья в Персии, где они
основали великую тюркскую мусульманскую империю Тогрулбега, алп Арслана и
Маликшаха (см. стр. 172). Аналогично, в одиннадцатом веке другой огузский клан,
в этом случае языческий, Ouzoi по византийским историкам, сверг печенегское
господство в русской степи. Русские летописцы впервые упоминают этих огузов,
под простым названием тюрки, в 1054, одновременно с появлением половцев или
кипчаков.32 Византийские историки сообщают, что в 1065, во время правления
византийского императора Константина X Дукаса, эти оузои пересекли Дунай
количеством в 600 000 человек и опустошили Балканский полуостров вплоть до

200
Салоники и северной Греции и скоро после этого были уничтожены печенегами и
булгарами.Последние огузские банды, которые ушли на запад волжского региона в
конечном счете были покорены, уничтожены или ассмилированы кипчаками.
Народ, известный среди тюрков как кипчаки были теми же самыми
половцами русских, команои для византийцев, кумани (куманы) арабского
географа Идриси и кун (коун) венгров.33 Согласно Гардизи, они первоначально
образовали часть группы кимэкских тюрков, которые жили в Сибири на среднем
течении Иртыша, или, возможно, как думает Минорский, вдоль реки Обь.34 Кимэки
и огузы были во всяком случае тесно родственными. (Кашгари отметил, что два
народа различались от остальных тюркских народов изменением y на j [dj].) Около
середины одиннадцатого века кипчаки, отделившись от основной массы кимэков,
ушли по направлению к Европе. В 1054 русские летописи первыми отметили их
присутствие в степи севернее Черного моря, также как и огузов, которых кипчаки
выталкивали и гнали вперед. Кипчаки выиграли от победы огузов над печенегами
и, когда огузы были разрезаны на куски византийцами и булгарами в течение
роковых вторжений в Балканы (1065 и последующие годы), кипчаки остались
единственными хозяевами русской степи. В 1120-21 Ибн-Атир ссылается на них,
как на союзников грузинов. Приблизительно в это же время несколько
монгольских кланов, близко родственных к хитанам и смешанных до некоторой
степени с мигрирующими на запад кара-китайцами, полагают, должны были
придти из сино-маньчжурских границ в регион рек Урала и Волги. Здесь они
присоединились к главной массе кипчаков, среди которых они, возможно, заняли
статус и функции правящего класса. Тем не менее, они должны были очень скоро
ассимилироваться, соединяясь с чисто кипчакским элементом по мере того, как они
поглощали в себя тюркский образ жизни.35 Кипчаки оставались хозяевами русской
степи вплоть до вторжения помощников Чингиз-хана в 1222.36 Затем под влиянием
русских некоторые кипчакские вожди начали принимать христианство. Также,
кипчаки посмертно оставили свое имя монгольской России, поскольку удел
чингизидов, основанный на этой территории, стал известным как ханство
кипчаков.

201
Из того, что должно иметься в виду из данного вывода, это успехи
византийской империи в сопротивлении в продолжение нескольких столетий,
посследовательность орд, которые били по ее границам. Начиная от Аттилы, до
огузов, все эти неотшлифованные тюрки и монголы представляли гораздо более
грозную опасность для христианского мира чем кризис 1453.

II
Чингизидские монголы
5
Чингиз-хан
Монголия в двенадцатом веке
В конце двенадцатого века карта Азии выглядела следующим образом:
Китай был разделен между национальной империей Сун на юге со столицей в
Ханьчоу, и, на севере, тунгусским королевством журчидов, ю-ченов или кинов,
столицей которого был Пекин. В северо-западной части Китая, ныне Ордос и
Кансу, возникло тангутское королевство хси-хсиа, имеющего тибетские корни. На
северо-западе

Тарима,

от

Турфана

до

Кучи,

жили

уйгурские

тюрки,

цивилизованные тюрки с буддийской и несторианской культурами. Иссыккульский регион Чу и Кашгария образовали империю кара-китайцев, народа
монгольского рода и китайской культуры. Трансоксония и почти весь Иран
принадлежали

султанам

Хорезма,

которые

были

тюркского

рода,

но

202
мусульманской веры и арабо-персидской культуры. За ними вся мусульманская
Азия была разделена между аббасидскими халифами в Багдаде, айюбидскими
султанами курдского рода и арабской культуры в Сирии и Египте, и селджукскими
султанами тюркской расы и заметной арабской культуры в Малой Азии.
Эта была оседлая Азия. За ней на север, на сибирско-монгольских границах,
в степях к северу от Гоби к Алтаю, хангайским и кентейским горам, странствовали
многочисленные племена, которые оставлись кочевыми и которые принадлежали к
трем ветвям алтайской расы: тюркской, монгольской и тунгусской. Несмотря на
языковые

различия,

большинство

кочевых

Центральной

Азии,

ведущие

одинаковый образ жизни при одинаковых условиях климата, имели этническое
сходство, которое поражало всех путешественников в этих частях Азии. Портрет,
описанный Гренардом мало различается от описаний Аммиануса Марселлинуса,
Уильяма Рубрука или китайского летпописца: «Они имели широкие лица, плоские
носы, выдающиеся скулы, узкие глаза, толстые губы, скудные бороды и прямые
черные волосы; смуглые кожи, с солнечным загаром, ветрами и морозами; они
были малы ростом и их коренастые, тяжелые тела стояли на кривых ногах.» Этот
портрет вечного гунна или монгола не похож на портрет эскимоса или крестьянина
Куссеса Франции; потому что жизнь на этих обширных продуваемых всеми
ветрами просторах, замерзших зимой и спаленных на несколько недель летом,
требует от любой расы несговорчивую и поразительную силу, чтобы выжить в
таких условиях.
Установить точное местопребывание многих этих племен с какой-либо
точностью весьма трудно и их вероятное положение может быть лишь оценено.
Один из основных тюрко-монгольских народов найманы, кажется, обитал в
нынешнем округе Кобдо и районе Убса Нора, простирающегося до Черного
Иртыша и озера Зайсан в одном направлении и до верхней Селенги в другом
направлении. «Хотя их имена кажутся монгольскими (найман, по монгольски,
означает восемь), их система титулов является тюркской и найманы вполне могли
быть монголизированными тюркам».1 Несторианство многих из них обратило в
свою веру. Ta’rikh-i-Jahan-gusha даже говорит нам, что несториане были в
большинстве и что в начале тринадцатого века наследник их королей, знаменитый

203
Кючлюг, был обращен в эту веру.2 Тем не менее, Секретная История показывает,
что шаманы пользовались одинаковым влиянием среди найманов, поскольку на
войне они были способны вызывать помощь бурь и другие элементы. Найманы
заимствовали основы своей культуры у уйгуров, своих соседей на юге. В начале
тринадцатого века найманский принц имел в качестве хранителя печати и личного
секретаря уйгурского ученого по имени (в китайской транскрипции) Та-та-тун-а,
поскольку уйгруский тюркский язык служил в качестве канцелярного языка.
Естественно, Китай также (в виде журчидского или кинского Китая) использовал
свой авторитет сред них, как это ясно доказано титулом таян, который носил их
король во время Чингиз-хана: титул, связанный со словами «великий король» (таван), по-китайски. При предыдущем поколении найанский король Инанчъ-билгэ,
отец нашего таяна, оставил после себя репутацию храброго вождя.
К северу от найманов на верхнем Енисее находились киргизы, тюркские
племена, чьи вожди носили титул инал. После того как они были изгнаны из
региона верхнего Орхона около 920 из-за хитанского вторжения, они перестали
играть какую-либо роль в будущей истории.
Кераитский народ боролся за власть с найманским народом.3 Их точное
местпребывание определено весьма скудно.4 Многие востоковеды располагают его
к югу от Селенги, на верхнем Орхоне и на Туле и Онгкине, на нынешней
территории Саин Нояна. Согласно другим историкам, найманы двинулись дальше
на восток к региону Каракорума, где зона кераитов и начиналась. Кераиты обычно
рассматриваются как тюрки. «Предание монгольского происхождения не оставляет
места для этого и трудно сказать, были ли кераиты монголами, сильно
подверженные тюркскому влиянию, или монголизированными тюрками. Во всяком
случае, многие кераитские титулы были тюркскими и Тогрул скорее является
тюркским, чем монгольским именем.»5 Кераиты, полагается, были обращены в
несторианство скоро после 1000, при обстоятельствах, связанных с сириакским
летописцем Бар Гебрауесом. Кераитский хан,6 который заблудился в степи,
говорят, был спасен чудесным появлением Святого Сергиса (Сергиус). При
подстрекательстве христианских купцов, которые были в это время в стране, он
попросил Ебежесу, несторианского митрополита Мерва в Хурасане, прибыть к

204
нему самому или прислать священника для его крещения вместе с его племенем.
Письмо Ебежесу к несторианскому патриарху (Багдад) Джону VI (ум. 1011),
датированное 1009 и цитированное Бар Гебраеусом, утверждает, что 200 000
кераитских тюрков были крещены вместе с их ханом.7 В двенадцатом веке члены
кераитской правящей семьи продолжали носить христианские имена. Этот факт
был одним из источников легенды Запад о «Престере Джоне», в то время как
другой источник относится к негусу (член королевской семьи – В.М.) Эфиопии.8 За
два поколения до эры Чингиз-хана их хан, который называл себя Маргуз (т.е,
Маркус) Буюируком, стремился к гегемонии на востоке от Гоби, как это делали
татары, и, разумеется, кинские короли Пекина. Однако, завоеванный татарами, он
был доставлен ими в руки кинов и пригвозден к деревянному ослу. Его вдова,
говорят, отомстил за него убийством татарского хана. Маргуз оставил после себя
двух сыновей, Курякуза (Курякус) с христианским именем, как его собственным, и
Гур-хана. Курякуз был наследником. После смерти Курякуза его сын и наследник
Тогрул взошел на кераитский трон. Он встретился с необходимостью борьбы
против своего дяди Гур-хана, которого поддерживал Инанч, король найманов и
который на время изгнал его из страны. Однако, в свою очередь, он смог изгнать
Гурхана, благодаря поддержке монгольского вождя Есугея, отца Чингиз-хана.9
Когда в 1199 он разбил татар с помощью и по приказу кинского двора
Пекина, Тогрул стал на короткое время наиболее сильным правителем в Монголии.
Двор Пекина подкрепил свою власть присвоением ему китайского титула короля:
ван. Он известен в истории под двойным королевским титулом, китайскотрюкским, ван-хан. Чингиз-хан сделал свой дебют как клиент и вассал этого
правителя.
К северу от кераитов на низовьях Селенги, южнее озера Байкал, жили
меркиты, тюркской или монгольской расы, среди которых можно было найти
христиан.10 Еще севернее меркитов, к западу от Байкальского озера жили ояирады
или ойраты, люди монгольского рода. (Их название означает на монгольском,
«конфедераты».)11
На северном крае Маньчжурии, в «кармане» между реками Аргунь и Амур,
обитали соланы, которые были тунгусского рода и чьи потомки, солоны, живут там

205
поныне. Далее на юг, на южном берегу Керулена, около Бор Нора и до хинганской
гряды, странствовали татары, которые, Пеллиот думает, не были тунгусами, но
«видимо, говорящие на монгольском языке». Татары, иногда смешивали с
«Девятью Татарами» (Токуз Татар) и иногда с «Тридцатью Татарами» (Отуз
Татары), были уже упомянуты в тюркских надписях восьмого века в КошоЦайдаме. Даже в то время они могли жить в регионе нижнего Керулена.12 Татары
двенадцатого века были храбрыми воинами и считались одними из наиболее
свирепых среди всех этих народов. По направлению к Маньчжурии они создали
серьезную угрозу сино-тунгусскому королевству кинов. Это было связано с
возможностью фланговой атаки на них с северо-запада и поэтому двор Пекина
оказал помощь ранним действиям Чингиз-хана.
Истинные монголы, в ограниченном, историческом смысле этого слова,13
одним из которых был Чингиз-хан, совершали свои сезонные передвижения на
северо-востоке современной Внешней Монголии, между реками Онон и Керулен.
Как мы видели, история фиксирует существование этих людей, которые почти
опеределенно говорили на монгольском языке задолго до появления племен,
которые с Чингиз-ханом, должны были дать свое имя всей группе, почти также, как
мы нашли тюркские народы перед восхождением истинного ту-чё. Таким образом
полагается, что мы должны учитывать среди монгологоворящих народов гсиен-пи
третьего века, жуан-жуанов и эфталитов пятого века и аваров Европы (с шестого до
девятого веков). Также было признано, что хитаны, которые сыграли такую
большую роль с восьмого до

двенадцатого

веков, говорили на монгольском

диалекте, который, однако, из-за контакта с тунгусскими языками стал сильно
смягченным.14 Хотя многие эти «прото-монголы» основали обширные владения,
однако, никто из них не достиг такой всемирной славы, как истинные монголы или
чингизиды.
Согласно

монгольским

преданиям,

собранных

Рашид

ад-Дином,

монгольский народ, завоеванный в очень ранние времена тюрками, должен был
искать убежище в горах Еркен-кун. Во время, которое персидские историки
оценивают как девятый век, эти предки монголов, полагают, спустились с гор
Еркен-кун на долины Селенги и Онона. Те же самые предания связывают историю

206
мифических предков Алан-коа, который, после смерти ее мужа Добун-мергена,
будто бы, стала беременной

предками нирунских монголов посредством луча

света. Наконец, было добавлено, что нирунский монгол Бодунчар был предком, за
восемь поколений назад, Чингиз-хана.
В двенадцатом веке истинные монголы были разделены на многочисленные
улусы, слово, которое, согласно Владимирцеву, означает и племя, и малый народ.15
Эти независимые племена воевали между собой также, как и со своими соседами, в
особенности, с татарами. Семья, где родился Чингиз-хан, принадлежала клану
(обок) Боржигина и под-клану (ясун) Кията. Позднее, после триумфа Чингиз-хана,
стало обычаем разделять монгольские племена в две категории, в зависимости
оттого, родственны ли они с Киятом, или нет. Первые составляли нируны, сыновья
света или чистые; последние попадали в категорию дюрлюкинов, которые были
низшего происхождения. Среди нирунов были тайжиготы, таичиуты или
таийиуты16 (которые, кажется, жили несколько дальше от основного народа,
дальше на север и к востоку от Байкала; уруды и манкуды; джайраты или
джюираты; барула или барла; дюрбен (сегодня Дерет); салджигут или салджиут; и
кадаган, катагин или катакин. Среди дюрлюкинов числились арулаты или арлады,
баяуты, корола или корла, сулду, икирэ и конгираты, конкараты или конграды. Эти
последние, кажется, странствовали дальше на юго-запад, по направлению к
северному Хингану, около страны татар.17 Джилаирское племя, часто числившееся
среди монголов и распологавшегося или южнее слияния Хилока и Селенги или
ближе к Онону, возможно, было тюркским племенем, принужденным быть
вассалом и ассимилированным монголами во время легендарного монгольского
героя Кайду.18
С точки зрения их образа жизни монголы в конце двенадцатого века,
возможно, теоретически разделены на пастушьи племена степи и охотничьи и
рыболовные племена леса. Действительно, на монголо-сибирских границах дом
монголов был на конском хребте между степной (скорее, пустынной) зоной на юге
и в лесу к северу. Гренард думает, что первоначально монголы были не степной
расы, а скорее народом, пришедшим из лесистых холмов. «Их лесное
происхождение видно в большом использовании деревянных телег. Даже сегодня

207
монголы, в противоположность к казахам степи, используют деревянные бочонки
вместо кожаных бутылей.» Степные племена, которые были более специфично
кочевыми, делали сезонные миграции между горами и долинами, в поиске
пастьбищ и на стоянках они сооружали свои войлоковые палатки, которых
французы называют (между прочим, ошибочно) юртами. Лесные племена жили в
хижинах из березовой коры.
Бартолд и Владимирцев находят, что пастушьи племена, более богатые из
этих двух категорий, возглавляли вожди, носящие титулы багатур или баатур
(храбрый) и ноян (вождь), и сечен или сетсен (по-монгольски, мудрый), билгэ
(тоже самое на тюркском) и таи-тси или таиши (по-китайски, принц). «Основная
забота этой аристократии багатуров и ноянов», пишет Владимирцев, «состояла в
нахождении земель для пастбищ (нутук), и обеспечении необходимым числом
подзащитных и рабов для заботы об их стадах и палатках.»19 Эта аристократия
владела властью над другими социальными классами: воины или преданные,
которые по определению были свободными людьми или нокюд, простые люди
(карачу, арад) и, наконец, рабы (богулы). Последняя категория включала не только
индивидуальных рабов, но и покоренных племен, которые становились вассалами
или крепостными победителей и которые ухаживали за животными, воевали в
качестве наемников в их войнах и т.д.
Среди племен лесных охотников (хоюин-ирген), опять согласно русским
экспертам по Монголии Бартолда и Владимирцева, аристократия имела менее
важное положение, чем у кочевых сктововодов степи (кеер-ун ирген). Эти
исследователи указывают, что лесные племена частично находились под властью
шаманов. Владимрицев думает, что когда шаманы объединили правящий статус с
чудотворящей властью, они взяли титул бэки или бэги и, действительно, вожди
оиратов и мэркитов20 во время Чингиз-хана были так обозначались. Однако, среди
всех тюрко-монгольских народов важную роль играли шаманы или колдуны (кам,
на старо-тюркском,

богэ и шаман, на монгольском и

шан-ман в китайской

транскрипции тунгусских жученов).21 Роль шамана Кокчу в основании империи
чингизидов будет изложена ниже.

208
На деле разделение было гораздо менее резким чем это можно вывести из
терминов скотовод и лесной человек. Среди истинных монголов, например,
таижиутов, относился к охотникам леса, в то время как Чингиз-хан, полагают,
родился в племени скотоводов. Кроме того, все эти тюрко-монголы были
охотниками одного или другого вида; лесные люди, даже в глубокой зимой, когда
они одевали свои деревянные или костяные лыжи,22 то охотились за куницами и
сибирскими белками, которыми они торговали, в то время как скотоводы гнались
за антилопами или оленями с лассо или луком по безграничной степи. «Степная
аристократия» охотилась с орлами. Клан мог менять свой образ жизни на другую, в
зависимости от превратностей его кочевого существования. В юности Чингиз-хан,
лишенный стада своего отца своими родственниками, был вынужден со своей
матерью и братьями убогий образ жизни охотника и рыболова перед тем, как он
был в состоянии составить свое состояние на лошадях и овцах.
В целом, лесные племена должны были быть более дикими, без контакта с
цивилизованной жизнью, за исключением, через решето кочевых, которые делали
выгоду через свою близость к уйгурам центрального Гоби, хитанам реки Лиао ил
журчидам Пекина. Они не имели городов, но во время своих миграций создавали
группы лагерей (аул). Войлоковые палатки (гер) на кибитках (караутай терген,
касак-терген)

ставили

кругом

(курийен)

или

временными

группами,

предвестниками будущих городов.23 Этнографы отмечают прогресс, достигнутый
переходом от грубой хижины лесных монголов к гер или войлоковой палатке
кочевых, которую легко было складывать и опять ставить на другое место, и
которая среди чингизидских великих ханов тринадцатого века стала такой
просторной и комфортабельной, с ее кучами из меха и коврами, что она стала
действительным дворцом для путешествия. Однако, из-за упадка монголов в
нынешние времена гер выродился и он больше не имеет даже малой трубы, которая
в тринадцатом веке служила для вентиляции и дымохода.24
Наконец, разделение монгольских людей на лесных охотников и кочевых
скотоводов степи можно наблюдать на двух основных типах палаток: (1) гер или
круглая войлоковая палатка, описанная выше, которая требует большое количество
столбов и дранок, указывающая на людей, живущих в местах достижения лесной

209
зоны; (2) низкая, широкая, шерстяная палатка, майхан, которую более легко
сооружать для кочевых, живущих в безлесной степи. В период чингизидов
войлоковые палатки часто сооружали на кибитках, которые облегчали транспорт,
по-меньшей мере, на равнине, и делали возможным продвижение реальных
«кочевых городов», вид транспорта, который с того времени уже утерян.25
Тем не менее, определенно, что к двенадцатому веку Монголия в
культурном отношении регрессировала по сравнению с девятым веком. Во время
их господства на Орхоне ту-чё и, прежде всего, уйгуры начали разрабатывать
сельскохозяйственные центры.26 С их заменой на киргизов, после 840, страна
вернулась к степной жизни. Ту-чё или уйгурские надписи Орхона создают
впечатление об относительной цивилизации, которую далее невозможно найти в
истории Чингиз-хана.27 Оккупация страны киргизами в 840 удушила сиросогдианскую цивилизацию, внесенную маихеанами. Изгнание киргизов в 920
оставило страну в состоянии анархии, поскольку уйгуры, как мы отметили,
отказались возвратиться в Орхон. Все еще просачивающаяся толика цивилизации,
приходила от тех же самых уйгуров, которые установились дальше на юге, в
Бешбалиге (сегодня Дзимса) и Турфане; по тому же пути пришла и несторианская
пропаганда. Тем не менее, в Монголии несторианство, как заметил Рубрук,
притерпело падение почти до уровня шаманства, с которым он соревновался за
умы вождей.

Первые попытки объединения среди монголов
Предание говорит, что, возможно, даже перед двенадцатым веком была
предпринята

первая

попытка

среди

истинных

монголов

образовать

организованную нацию (улус-ирген). Монголський вождь по имени Кайду,
говорится, отличился победой над соперничающим племенем джилаиров и начал
считать среди своей клиентуры некоторое число семьей, принадлежащих к
различным племенам. Это был его правнук Кабул, уже награжденный правящим
титулом Кабул-хан и, скорее посмертно, в Секретной Истории, императорским
титулом

Кабул-каган,28 кто

посмел

воспротивиться

мощным

журчидским

210
владыкам, кинским правителям, хозяевам северного Китая. Монгольское предание
показывает его сперва вассалом кинов, принятым в Пекине кинским императором и
ведущего себя в его присутствии как дикарь в цивилизованной стране. Он изумил
этого правителя своим пантагруеллианским аппетитом и жаждой, и, будучи
пьяным, дергал бороду своего хозяина. Император простил его и одарил его
роскошными подарками при его обытии. Однако, отношения между ними скоро
испортились. Кабул-хан, заключенный в тюрьму кинам, бежал, убив офицеров,
посланных в погоню за ним. Возможно, что эти рассказы являются отражением, в
переносном смысле, битв кинов против кочевых Монголии в 1135-39. В ходе этих
сражений кинский генерал Ху-ша-ху, продвинувшись в степь, был разгромлен
«монг-ку» и из-за этого в 1147 двор Пекина должен был заключить мир, предложив
монголам большое поголовье скота и овец и некоторое количество зерна. Сино-жучен источники дают имя Ао-ло по-ки-ли вождю, который получил эти
контрибуции, имя, которое, согласно Пеллиоту, может быть восстновлено как Оро
богила.29 Бартолд пытался отнести это имя к тому Кутула-кагану, четвертому сыну
Кабула и знаменитой фигуре в монголськом предании.30
Кутула-каган (отметим термин каган или император, если даже он был
дарован задолго после смерти во время сочинения Секретной Истории, около
1240) также является легендарным героем. «Его голос звучал как гром в горах; его
руки были подобны когтям медведя и могли сломать человека, как лук, на две
части. Зимними ночами он спал голым на костре из больших деревьев и не
чувствовал ни искр, ни веток, падающих на его тело; когда просыпался, то
принимал ожоги за укусы насекомых.»31 Однако, вместе с этим баснословным
рассказом предание утверждает, что один из его братьев, Окин-баркак, и его
двоюродный брат, Амбакаи, взятые в плене татарами, были доставлены ими в руки
кинов, которые пригвоздили их к деревянному ослу, «пытке, сохраненной для
мятежных кочевых.» Мстя им, Кутула вторгся и разграбил кинскую территорию.
Китайские записи говорят, что в 1161, преследуя монголов за эти опустошения,
кинский император направил против них экспедицию. Монгольское предание, в
свою очередь, рассказывает о несчастье, постигшем монголов в битве против
объединенных сил кинов и татар около Бор Нор. Выходит, что с целью разрушения

211
власти монголов двор Пекина обратился за помощью к татарам и их объединенные
силы достигли этой цели. В результате, сыновья Кутула, Жочи и Алтан, не имели
никакого королевского ранга и Секретная История, озабоченная продолжением
династии, никогда не одаривает Алтана титулом кагана. После первого
монгольского королевского величия, разрушенного кинами и татарами, народ
возвратился к старому порядку племен, кланов и субкланов.
Правда, что чингизидское предание относится к Есугею, отцу Чингиз-хана,
как отпрыску древних королей. Оно говорит, в частности, что он был сыном
Бартан-баатура, второго сына Кабул-кагана. Бартолд скептичен по поводу этой
геналогии, возможно, ошибочно, поскольку свидетельства Секретной Истории,
Yüan-Shih и Рашида ад-Дина едва ли были чистым вымыслом, где такие недавние
факты рассматривались. Что является определенным, это то, что Есугей никогда не
фигурировал как каган или даже как хан, а только как вождь киятского клана со
скромным титулом баатур или багатур. Он воевал, подобно всем его людям,
против

татар,

которые

стали

наследственными

врагами

монголов.

Его

приключения являются приключениями храброго вождя клана и не больше. Он
помог одному из кераитских претендентов на трон, Тогрулу, преодолеть его
соперника Гур-хана, дяди Тогрула, что позднее позволил получить Чингиз-хану
ценную дружбу. Он похитил Оелун, молодую жену маркитского вождя и женился
на ней; она стала матерью Тимучина, нашего Чингиз-хана. Перед тем, как он умер,
он помолвил юного Тимучина с маленькой дочерью вождя кунгиратов (поскольку
монголы были эксогамными, т.е. женились на представителях других племен).
Около 1167 татарам удалось отравить Есугея во время еды в степи.

Юность Чингиз-хана
Старший сын Есугея Тимучин, который однажды будет называться Чингизханом, родился около 1167 «на правом берегу Онона, в регионе Дюлюн-Болдак,32
приблизительно на долготе 1150 восточнее Гринвича.»33 Мы немного знаем о его
физическом виде из свидетельства китайца Чао Хуна и персиянина Джузиани: он
был выскорослым, с крепким сложением, с широким лбом, «с кошачьими глазами»

212
и, в конце своей жизни, с длинной бородой. Блуждания его юности, его
сопротивляемость как к страшным морозам, так и к удушающей жаре, его
чрезвычайная выносливость, его безразличие к ранам и плохое обращение при
поражении, отступлении или в плену, все свидетельствуют о его поразительной
живучести. Его тело было закалено со времен юности сильными лишениями, под
воздействием

одного

из

суровейших

климатов

и

в

наиболее

опасных

обстоятельствах. Его дух был был закален с самого начала тяжелыми испытаниями.
Эти испытания сделали из него человека из железа, человека, изумитвшего весь
мир.
Когда он остался сиротой около 1179, ему было всего двенадцать лет или
около и его клан, считая его слишком слабым для правления, отказался от
послушания ему. Несмотря на энергию его матери, Оелун-еке, последний из
верных его отцу приверженцев отвернулся от него, уведя с собой его стада.34
Ограбленный таким образом своим родственником, мальчик остался один со своей
матерью, со своими тремя братьями Касаром,35 Качиуном и Тимужем, и двумя
братьями по крови Бектером и Белгутаем (сыновья от другой жены). Эта
небольшая группа, ныне терпящая бедствие, была вынуждена добывать средства
для жизни охотой и рыбной ловлей в Кентейских горах (известные тогда как
Буркак Калдун) на верховьях Онона. Положению Тимучина как главы
боржигинского клана бросили вызов и отобрали у него вожди таюичиутского клана
Таргутай Кирилтук36 и его брат Тодоян-Гирте, сыновья Амбакая. Они тоже,
следовательно, принадлежали, возможно, с большей вероятностью, к ветви
монгольского клана Кайду, который выпал из своего правящего сословия после
несчастья 1161.
Между тем, в кентейских горах Тимучин и его братья добывали себе
необходимое охотой и рыбней ловлей. Когда его полу-брат Бекгер украл у него
жаворонка и рыбу, то Тимучин получил помощь от своего младшего брата Касара
и застрелил Бектера на смерть из лука. Ведя такую тяжелую жизнь, юные Тимучин
и Касар росли выносливыми и бесстрашными. Таюичиутский вождь Таргутай
Кирилтук, который думал, что они умерли, стал расстроенным и негодующим их
упорным выживанием; преследуя Тимучина в лесах Кентея, он смог захватить его в

213
плен и заковал его в деревянню раму. Тимучин бежал, благодаря тайному сговору с
вождя сулду Соркан-шира и его сыновей Чилауна и Чимбая. Благодаря своему и
брата искусственным владением луком он начал восстанавливать состояние своего
дома. «Он теперь имеет девять коней!» Восемь из них были украдены грабителями
степи, однако он их отобрал у них обратно с помощью сына арулатского вождя,
молодого Боорчу (или Богорчу), который с этого времени стал его наиболее
верным помощником и позднее, в дни его величия, одним из его лучших генералов.
Возникнув таким образом из жизни желаний, он пришел к Даи-Сечен,
конгиратскому вождю, просить руку его дочери, юной Бёрте, которая была
обещана ему с детства.37 Даи-Сечен согласился и дал ему в качестве приданого
кучу шкур черных соболей. Скоро после этого Тимучин перевел свой лагерь из
верховьев Онона в его лагерь в Керулене.

Чингиз-хан – вассал кераитов
Неся с собой подарки из соболиных шкур, Тимучин отправился в Тулу с
визитом покорности ко двору сильного вождя кераитов Тогрулу (прибл. 1175?).
Тогрул, помня о помощи, оказанной однажды ему отцом Тимучина, приветствовал
молодого человека и добавил его к числу своих подопечных. С этого времени
Тогрул и Тимучин были союзниками, хотя последний оставался определенно
вассалом. Это ясно из титула «хан, мой отец», которым Тимучин обращался к
кераитскому королю в знаменитом сообщении, цитируемом ниже (см. следующий
раздел).
Скоро после этого Тимучин был взят врасплох бандой меркитов, ведомой их
вождем Токтоа-беки.38 Лишь оставив свою жену Бёрте в качестве пленной в их
руках, он смог бежать (к Кентею).39 Тимучин заручился помощью другого
монгольского вождя своего возраста, Ямуки, из джаиратского племени, также как
помощью со стороны кераитского правителя Тогрула. Он втроем разбили меркитов
на Бууре, притоке Селенги, и спасли заложницу. Последняя была восстановлена на
ее почетном месте в доме и Тимучин никогда не выяснял, является ли родившийся

214
скоро после этого Жучи, официально его старший сын, его ребенком или одного из
меркитских похитителей Чилгербёкё. Тем не менее, это невысказанное сомнение о
рождении Жучи мог быть фактором, препятствовавшим главе «старшей ветви» или
скорее его потомкам, играть основную роль в делах наследования чингизидов.
Между тем Тимучин и Ямука, хотя они были анда или клятвенными
братьями, скоро поссорились. Каждый имел своей целью восстановление древней
правящей семьи монголов в свою пользу и стать признан как хан.
Секретная История рассказывает, как, после блуждания вместе в течение
полутора лет в регионе Корканак Жубура40 на Ононе, они расстались. То было
место, где последний монгольский хан Кутула праздновал свое избрание и
возможно, что оно воспламенило амбиции двух молодых вождей. Тимучин стоял
лагерем в горах, Ямука у реки. «На склоне горы», якобы, Ямука сказал, «палатки
конепроизводителей; кроме реки, пастбищные земли овцеводов.» Бартолд и
Владимирцев заключают из этого, что Тимучина поддерживали конники, «степная
аристократия», а Ямуку – бедные пастухи, простой народ или карачу.41 Далее
Секретная История повествует, что Ямука «радовался новшествам и презирал
традиции.» Владимирцев отсюда выводит заключение, что он был представителем
типа демократической партии, в то время как Чингиз-хан стоял за знать,

что

предсавляется просто просто поспешной интерпретацией. Какой бы ни была
ценность русских аргументов, остается единственный факт, что после того, как
Тимучин и Ямука разделились, в окружении Тимучина появились «люди
жилаирского клана, клана киятов и клана бааринов.» Более экзальтированные
представители монгольской аристократии перешли в его сторону: его дядя по отцу
Даритай-очигин и старшая ветвь потомков знаменитого Кабу-кагана, среди них
Сача-беки, правнук Кабула (и внук Окин-баркака) и вождь журкинского клана,42 и
Алтан-очигин, сын Кутула-кагана. Другими словами, он добился поддержки
наследников последних двух монгольских королей. Владимрицев, интерпретируя
отрывок из Секретной Истории, верит, что два претендента на новый королевский
дом, представители древнего королевства предпочли Тимучина, поскольку они
считали его более традиционным в перспективе и более понятливым, в то время
как живой характер и стремления к новшествам Ямуки вызвали у них опасения.

215
Алтан, законный наследник древнего трона, отклонил титул хана, несомненно, по
оппортунистским причинам, и несколько колеблясь, отдал голоса, как мы можем
называть, своей легитимной партии, Тимучину, который и был избран.43 Алтан и
Сача-беки были первыми, кто провозгласил Тимучина ханом, иначе говоря,
королем, королем истинных монголов на этих выборах, которые предшествовали
его избранию через десять лет, в 1206, в качестве верховного хана или императора
всех тюрко-монгольских народов Центральной Азии. Как король, Тимучин взял
имя Чингиз-хан. Точное толкование этого имени все еще вызвает споры среди
исследователей.44
Кроме политических расчетов и, с целью их маскировки, некоторые
«религиозные факторы» способствовали его избранию. Некоторое время до этого
бааринский вождь Корчи заявил: «Небо (Тэнгри) распорядилось, чтобы Тимучин
должен быть нашим ханом. Это открыл мне Дух, а я его открываю для вас.» Другое
заявление такого рода был тем, что можно назвать «предсказанием Мукали.»
Однажды, когда Тимучин стоял лагерем на Корганак Жубуре, Жилаир Мукали
напомнил ему, что на этом месте, под тем же деревом, Кутула, последний
монгольский вождь, носивший

титул хана, танцевал и праздновал свое

возвышение на трон. «С того времени монголы знали плохие дни и более не было
среди них хана. Однако, Вечное Голубое Небо не позабыл своих людей, семью
Кутула. Герой должен вырасти средни монголов, грозный хан и отомстит за их
беды...»45 Отрываясь от религиозного аспекта этого текста, избрание Чингиз-хана
поражают нас, как выбор вождя войны и охоты. Клятва, принесенная его
«выборщиками», Алтаном, Кучаром и Сача-беки, как сообщает Секретная История,
примечательна: «Мы решили провозгласить тебя ханом. Мы будем пойдем в
авангарде в сражение; если мы будем уносить женщин и девушек, то приз быть
первым у них, будет твоим. Мы будем первыми на охоте; если мы выиграем, то
приз будет тебе.»46
Имелся лишь один, кто мог и должен был быть обеспокоен этой властью:
Тогрул, правитель кераитов, который видел в своем вчерашнем подопечном
идущего на

равенство с ним. Однако, Тогрул был без воображения,

колеблющийся, второго сорта вождь и не смог осознать подразумеваемое данного

216
события. Более того, новый Чингиз-хан был весьма осторожным, чтобы объявить
себя более преданным, как никогда, и сознательным вассалом. В дополнение, как
сами обстоятельства, без сомнения, так и факт, что Чингиз-хан был далек от
объединения истинных монголов, были убедительными для Тогрула. Напротив,
против него, его соперник Ямука имел своих собственных сторонников. Более того,
кераитский король, как и Чингиз-хан, имел некоторых внешних врагов– татар.
Мы видели, что один из верных приверженцев Чингиз-хана, Желаир
Мукали,47 который уговорил его называть себя ханом, сделал это, согласно
Секретной Истории, напоминанием о старой вражде между монголами и татарами.
Это были татары, кто доставил двух членов старой монгольской королевской семьи
кинам для того, чтобы они были постыло измучены; татары, которые в 1161, в
союзе с кинами, разрушили первое монгольское королевство; и татары, которые
около 1167, предательски убили Есугея, отца Чингиз-хана, на дружеском обеде в
степи, угостив его отравленной едой. «Ты должен быть ханом, о Тимучин, чтобы
отомстить нашим врагам татарамз, и ты должен возвеличить славу монголов!»
Случай

представился. Татары, кажется, завоевали монголов лишь с

помощью Пекина. Однако, как только победа сделала их хозяевами восточного
Гоби, они непрерывно беспокоили границы кинского владения. Двор Пекина,
пересмотрев систему союзов, решил финансировать и натравить на них
кераитского короля Тогрула. В качестве его верного подопеного Чингиз-хан
сопровождал Тогрула в войну (прибл. 1198), счастливый возможностью мстить
наследственному врагу. Охваченные кинами с юго-востока и кераитами и Чингизханом с северо-запада, татары Бор Нора были тяжело разбиты. Кераитский король
и Чингиз-хан продвинулись вдоль реки Улжа, согласно Секретной Истории, для
убийства татарского вождя Мегужина сеулту. Двор Пекина наградил Тогрула
китайским титулом ван (король или принц), отсюда имя Ван-хан, которым он
известен в истории. Чингиз-хан тоже получил китайский титул, но гораздо
скромный, что доказывает, что в это время двор Пекина видел в нем не более чем
неизвестного вассала кераитов.
Владимирцев думает, что это было после этой кампании, когда Чингиз-хан
наказал многих монгольских принцев, потомков старой правящей семьи за отказ

217
следовать за ним и Ван-ханом против татар, убив Сача-беки, внука прославленного
Кабула и вождя журкинского клана и двух других принцев Тайчу и Бури-беке. В
своей знаменитой жалобе Ван-хану Завоеватель заявляет, что он пожертвовал
«этими горячо-любимыми братьями» в качестве кары за кераитов. В самом деле, он
был весьма рад найти такой блестящий повод для демонстрации себя
представителем «монгольской законности».
Если мы будем следовать официальной истории Чингиз-хана, то союз
между Чингиз-ханом и Ван-ханом может показаться был в пользу последнего. Во
всяком случае, если сначала покровительство Ван-хана дало возможность Чингизхану спастись от своих врагов, то монгольский герой скоро был способным
отплатить тем же своему сюзерну. В трудно определяемое время48 Ван-хан
оказался

низложенным

своим

собственным

братом

Ерке-кара,49

которого

поддерживал Инанч-билгэ, король найманов.50 Он бежал на юго-запад, дойдя до
реки Чу, где были кара-китайцы, которых он тщетно искал помощи. Поссорившись
с гур-ханом или королем Кара-Китая, он несчастно блуждал около Гоби и в
отчаянии искал убежища у Чингиз-хана. Чингиз-хан снабдил его небольшим
войском и помог отвоевать кераитскую страну. Это было то, что Завоеватель
позднее напомнит ему в своей жесткой, нарочито наивной речи: «Ослабев от
голода, ты пришел как угасающий огонь. Я дал тебе овец, коней, добро. Ты был
худым. Я сделал тебя опять толстым.»
Другой брат Ван-хана, Ягамбу,51 искал убежище в кинской империи.
Чингиз-хан доставил его обратно, отправив войска для защиты от меркитов,
которые устроили для него засаду. «И это было второй услугой, которую я тебе
оказал», говорил Чингиз-хан Ван-хану.52
Теперь, согласно преданию о чингизидах, детали, которые по этому поводу
так подробны, что они должны содержать некоторое зерно правды, если даже она
представляется лишь с одной стороны,

Ван-хан иногда проявлял мало

благодарности за все эти услуги. Он нарушал военный пакт о союзе, когда и как он
хотел. Не поставив в известность Чингиз-хана, он препринял выгодный налет
против меркитов, вынудил их вождя Токтоа бежать по устью Селенги к юговосточному берегу озера Байкал (страна баргу, баргужинов или баргучинов

218
Секретной Истории), убил одного из сыновей Токтоа, захватил другого и большое
количество пленных, скота и трофея, из которых, в дальнейшее нарушение
военных соглашений, он не дал ничего Чингиз-хану.
Чингиз-хан, как верный вассал, тем не менее сопровождал Ван-хана в
объдиненной эскпедиции против найманов. Это было хорошей возможностью.
После смерти найманского короля Инанч-билгэ, возник спор, по поводу владения
наложницами, между двумя его сыновьями Тайбука (Тайбуга или Байбука), лучше
известного по его китайскому титулу тай-ван или тай-ян (по-монгольски, таян) и
Буюируком. Таян правил кланами долины, возможно, около озер в провинции
Кобдо, и Буюирук – кланами горных мест около Алтая. Воспользовавшись этим
обстоятельством, Ван-хан и Чингиз-хан вторглись в владение Буюирука и
вынудили его отступить к Урунгу. Преследуемый, рассказывает Секретная
История, до озера Кизил-баш, несомненно, Улунгру Нор, в которую впадает
Урунгу, он был, наконец, убит. (Однако, Рашид ад-Дин, вместе с Yüan Shih,
утверждает, что он нашел убежище около верхнего Енисея, в киргизской стране.)
Однако, следующей зимой найманский генерал Косегу (или Коксу) Сабрак, один из
людей Буюирука, предпринял внезапную контратаку против двух союзников.53
Столкновение было очень жестоким. Ночью Ван-хан снялся с позиций, не поставив
в известность Чингиз-хана, который должен был рискованный отход делать в
одиночку. Несмотря на этот факт, близкий к предательству, Чингиз-хан, если
верить официальной истории Чингиз-хана, никогда не отступил от своей верности
к сюзерну. Найманы, в свою очередь, пришли грабить кераитскую территорию и
заставили бежать сперва брата (Ягамбу), а затем сына (Сангюн) Ван-хана.
Последний жалобно обратился за помощью к союзнику, которого обманул. Чингизхан вновь направил к нему своих «четырех великих воинов» (дорбен кулууд):
Боорчу, Мукали, Борокул и Чилаун, которые едва спасли Сангина, однако, погнали
найманов из кераитской страны и возвратили угнанный скот.54 Касар, брат Чингизхана ,завершил кампанию великой победой над найманами.
The Yüan Shih описывает после этой войны кампанию, проведенную Чингизханом и Ван-ханом против таюичиутов, которые были разгромлены на верхнем
Ононе. Должно быть тогда жестокий враг Чингиз-хана и преследователь в его

219
детстве таюичиутовский вождь Таргутай был убит от руки храброго Чилауна.54
Согласно Yüan Shih, затем имела место коалиция, скорее, тайный заговор между
многими кланами, которые были расстроены поражением найманов и таюичиутов.
К заговору присоединились катакины, салжуиты, дорбены, конгираты и остатки
татар. После приношения в жертву белого жеребца, они поклялись ошеломить
Чингиз-хана и Ван-хана. Однако, Чингиз-хан, предупрежденный своевременно
своим тестем, конгиратом Даи-Сеченом, нанес сокрушительное поражение лиге
врагов около озера Буюур. Несомненно, к этой акции Завоеватель позднее ссылался
в своем знаменитом поэтическом послании Ван-хану: «Подобно орлу я летел над
горами и пересек озеро Буюур; за тебя я поймал голубоногих журавлей с серым
оперением, то есть, дорбенов и татар; проходя затем озеро Коло, я еще раз поймал
голубогоногих журавлей для тебя: катакинов, салжиутов и конгиратов.»56
Официально Ван-хан был наиболее сильным принцем в Монголии, но его
власть стояла на шатком фундаменте. Преданный своей семьей, как мы видели, он
должен был делить кираитский трон со своим дядей Гур-ханом. За него затем он
боролся со своим братом Ерке-кара. The Yüan Shih добавляет, что после своей
вышеупомянутой победы над коалицией Ван-хан был почти низложен своим
другим братом, Ягамбу, который, найдя свой заговор раскрытым, нашел убежище у
найманов.57
Монголия бурлила. Вождь жаиратов Ямука создал контр-лигу против
гегемонии, которую Ван-хан и Чингиз-хан старались установить. Он был активным
и грозным противником и преуспел в концентрации вокруг себя не только кланов
истинных монголов, которые подняли мятеж против Чингиз-хана – жаиратов,
таюичиутов, конгиратов, икире, корла, дорбенов, катакинов и салжиутов, но и
меркитов, ойратов, найманов и татар. На великом собрании, состоявшемся в 1201 в
Алкуи-булаа, на берегах Аргуна (нижнее течение Керулена), он провозгласил себя
гур-ханом, «ханом вселенной», то есть, императором Монголии.
Монгольская империя была теперь на пути становления реальностью.
Вопрос был в том, кто из двух соперников, Чингиз-хан или Ямука, выиграет ее. На
этой

дуэли

Чингиз-хан

имел

преимущество

цепкости,

политической

прозорливости, искусства привлечения права на свою сторону и, в начале, твердой

220
поддержки кераита Ван-хана. Ямука имел, казалось, значительную, если несколько
бессвязную энергию, живой ум и дар интриг. Однако, если верить чингизидским
источникам, Ямука был неверный союзник и не колебался грабить племена своей
партии, в то время как Чингиз-хан, кажется, был непоколебимым верным
покровителем тех, кто вручил ему свою судьбу.
Между этими двумя находился Ван-хан, который наклонял весы. Он пришел
на помощь к Чингиз-хану и вместе они победили Ямуку в Коютане,58 несмотря на
волнение, поднятое ойратскими и найанскими волшебниками, они вынудили его
отступить к нижнему Аргуну. После этой экспедиции Валдимирцев датирует
последнюю кампанию Чингиз-хана против таюичиутов, его вражеских братьев,
также как и знаменитый эпизод «преданность Желме». Отброшенного после
первой атаки и раненного Чингиз-хана лечил преданный Желме, который высосал
свернувшуюся кровь из его раны. Каким бы ни был хронологический порядок этих
различных экспедиций, поскольку он все еще не совсем ясен, в конце концов
Чингиз-хан полностью победил таюичиутов, необходимую часть их уничтожил и
оставшихся принудил к повиновению, таким образом восстановив единство
боржигинского клана. Молодой таюичиут или, скорее, Есут, воин, который своим
луком убил коня под Чингиз-ханом, ожидал казни. Чингиз-хан его помиловал и под
именем Жебе, «стрела», меткий стрелок стал одним из прекрасных полководцев
Чингиз-хана.59 Со своим товарищем по славе Суботаем, он был наиболее
прославленным генералом в монгольском эпосе.60
Теперь Чингиз-хан мог рассчитаться со старыми врагами монголов и
убийцами своего отца, татарами Чаган Татаром и Алчи Татаром. С целью более
лучшего исполнения операции он запретил личные грабежи. Татары, побежденные,
были уничтожены и оставшиеся в живых были распределены среди монгольских
племен (1202). Чингиз-хан сам выбрал для себя двух прекрасных татарских
женщин, Есуи и Есуган. Три монгольских принца, родственники Чингиз-хана –
Алтан, представитель знатной ветви старой правящей семьи и сын бывшего
монгольского хана Кутула; Кучар; и Даритай, дядя Чингиз-хана по отцу –
игнорировали приказ и грабили для себя. Однако, их награбленное было отнято у
них. Алтан и Кучар, и даже Даритай, начали отходить от Завоевателя и скоро

221
присоединились к его врагам. Находящиеся на востоке, дальше чем татары, солоны
реки Нонни были вынуждены признать себя плательщиками дани.
После покорения татар Токтоа, король меркитов, возвратился из Забайкалья
(из страны Баргу к юго-востоку от озера Байкал), где он был вынужден искать
убежище, и, согласно Yüan Shih, препринял новую атаку на Чингиз-хана, который
его разгромил.61 Затем, в хронологическом порядке, данным Yüan Shih, Toктоа
присоединился к найманскому анти-королю Буюируку, под знамена которых
перешли дорбены, татары, катакины и остатки салжиутов. Эта новая коалиция
воевала против объединенных сил Ван-хана и Чингиз-хана в сериях походов и
антипоходов через горы, в буранах, вызванных, заявляет Yüan Shih, найманскими
колдунами. Хотя топография, подобно хронологии, этих действий ненадежна, обе
они оставляют впечатление о чрезвычайно подвижных ордах, которые в курсе этих
споров перемещались с одного конца Монголи на другой, от великого Алтая к
Хинганской гряде. Объединенные для сезонной кампании или кратковременной
стычки, они затем рассеятся, вне зависимости оттого, был ли рейд успешным или
наоборот, поскольку каждый клан вновь заботился о своей независимости. Чингизхан один, среди этих вождей с колеблющимися целями и нескоординированными
действиями, представлял собой фиксированную опору, не потому, что он составил
какой-либо жесткий план своих будущих завоеваний, а потому, что его сильная
личность позволяла ему превратить этот вечное состояние партизанских сражений
в свою пользу.

Разрыв с Ван-ханом: покорение кераитов
До этого, несмотря на некрасивое отношение Ван-хана по отношению к
нему, Чингиз-хан оставался всегда верным ему вассалом. Решив, что он
превосходно выполнил свои обязательства как вассал, монгольский герой попросил
руки принцессы Чаур-беки,62 дочери Ван-хана, для своего сына Жучи. Отказ Ванхана, говорит Секретная История, глубоко ранил героя.
Кераитский король определенно ошибся, не усмотрев в своем вассале
соперника и не прижав его когтем, когда он провозгласил себя ханом около 1196.

222
Когда Ван-хан начал чувствовать проблему, уже было слишком поздно. Он был
старый, его волосы поседели и он выглядел, как человек, который хотел бы
закончить свои дни в мире. Однако, его сын Илка или Нилка, лучше известный по
китайскому титулу циан-киун; сангюн (по-монгольски), просил его порвать с
Чингиз-ханом.63

Сангюн посоветовал своему отцу поддержать Ямуку против

Чингиз-хана. Связаный с ним личными узами сангюн подговори Ямуку, после
падения его эфемерного королевства, искать убежище в кераитском дворе.
Действуя вместе с сангюном, Ямука подстрек недоверие Ван-хан к его сильному
вассалу, обвиняя последнего в замышлении предательства. «Я жаворонок», заявил
он Ван-хану, «живущий всегда в одном и том же месте, независимо от сезона,
хорош ли он или плох. Чингиз-хан является диким гусем, который зимой улетает в
дальние края.»64 Между тем Алтан, законный наследник древних монгольских
ханов, который никогда не переставал жалеть, что позволил королевству
переходить в руки выскочки, также предложил себя

Ван-хану и аналогично

подталкивал его пойти войной против своего временного союзника.
В 1203 разрыв между Чингиз-ханом и кераитом совершился. Этот разрыв
означал решительный поворот в жизни монгольского героя. Завершив играть свою
блестящую, но вторую, роль в команде Ван-хана, он теперь должен был бороться за
себя и за первое место.
По подстрекательству сангюна кераит попытался избавиться от Чингиз-хана
вызовом его к себе, якобы, для разговора о примирении, однако, новость о ловушке
просочилась внаружу. Они затем планировали совершить против него внезапную
атаку. Два пастуха, Кишлик и Бадай, которые услышали, как кераитский генерал
объяснял своим людям этот план, поспешили предупредить Чингиз-хана. За этот
поступок позднее он возвел их в ранг знати.65
Чингиз-хан поспешно приготовился к войне. Секретная История говорит,
что он сперва ушел в окрестности высот Маоундура, где он оставил небольшой
авангард. На следующий день он обосновался дальше в тылу, окол песочных дьюн,
которых Yüan Shih называет «А-лан», которых d’Osson (после Рашида ад-Дина)
обозначает как «Халаджин-алт» и которых Hyacinthus идентифицирует как «Халагоун-ала». Другими словами, это было «Калакалджит-елет» Секретной Истории.

223
Более точно, позиция была около уступов Хинганской гряды, у верховьев реки
Халка.66 Хотя он своевременно был предупрежден своими конными патрулями
(люди Алчидай-нояна) о приближении врага, тем не менее Чингиз-хану предстояло
пройти, по-видимому, наиболее суровое испытание в своей карьере. Стычка была
действительно яростной. Помощники Чингиз-хана, старый Журчидай-ноян, вождь
клана уруд и Куилдар-сечен из мангкудского клана, сотворили чудо. Куилдар
поклялся водрузить свой тук, свой стандарт с якским или конским хвостом, на
холме в тылу у врага. Проникнув за линию врага, он исполнил свою клятву.
Журчедай поранил стрелой

кераитского сангюна в лицо. Однако, из-за

превосходства в живой силе кераитов Чингиз-хан отошел с поля боя ночью. Его
третий сын Огодай (Огедей) не отклкликнулся на перекличке, как и

два его

наиболее верных офицеров Боочу и Борокул. Наконец, они появились. Борокул на
коне, держа на своих руках Огодая, который был ранен стрелой в шею. При виде
этого, говорит Секретная История, мужчина из железа заплакал.67
Чингиз-хан, который просто переживал наихудшие времена, отступил вдоль
Халки68 по направлению к Борн Нору и северному Далай Нору, «около озера Тунко» по китайской номенклатуре Yüan Shih. На устье Халки в Бор Норе жили
конгираты, племя, из которого происходила жена Чингиз-хана. Чингиз-хан
обратился к ним за помощью во имя этого родства и скоро после этого получил
поддержку. Из региона Бор Нор и Далай Нор69 Чингиз-хан замыслил передать
устное сообщение Ван-хану, воспроизведенное или суммированное в большинстве
источников, которым он стрался расшевелить сердце своего бывшего сюзерна,
напоминая ему о годах их дружбы и о своих услугах, которых он оказал ему.70 Он
желал, объяснял он, не больше чем восстановить его почтение. (Напротив, он
желал усыпить бдительность Ван-хана, отвечал сангюн.) Чингиз назвал Ван-хана
своим отцом, «хан ечиге», и подчеркнул, что он всегда скрупулезно исполнял свои
обязанности в качестве вассала. Его верноподаннический характер и его мысли
восстановить себя в правах были любопытно подчеркнуты в различных вариантах
этой знаменитого отрывка. В таком же духе он напоминал Алтану, потомку
древних монгольских ханов, который теперь числился среди его врагов, что если
он, Чингиз-хан, принял ханство, это есть действие самого Алтана, поскольку Алтан

224
и другие представители старших ветвей отказались от чести для себя.71 Под
эпической и лирической формой этой поэмы лежит легитимное утверждение,
подчеркивающее правильность поведения Чингиз-хана, как человека и союзника, и
адресованное к своему бывшему покровителю. С политической точки зрения,
следует признать, что Ван-хан, воспринимая все это как слишком позднее,
поспешил поддерживать ранние усилия этого уверенного человека. Однако,
разрывая союз без какой-либо значительной причины и предательски атакуя
Чингиз-хана, он дал своему оппоненту право делать тоже самое. И в это время
кераитский правитель, порывистый, слабый, весь в колебаниях, трусливо
подвергался нажиму со стороны своего окружения, и находился под угрозой
мятежа со стороны своего сына сангюна, если он не предпримет все свои усилия,
никак не был ровней для Чингиз-хана.
Однако,

на

время,

Чингиз-хан,

покинутый

некоторыми

своими

последователями после неудачи в Калакалжит-елете, переживал наиболее
болезненные часы своего правления. Будучи в крупном меньшинстев по
количеству воинов, он был вынужден отступить на север по направлению Сибири,
к крайней границе монгольской территории и современного Забайкалья. Он
отступил с горсткой верных приверженцев, на север нынешней Маньчжурии,
недалеко от Аргун,72 около омута Балжуна, из которого он был вынужден пить
грязную воду.73 На Балжуне он провел лето 1203. «Балжунцы», те, кто с ним
разделил там горестные часы, впоследствие были богато вознаграждены.
Однако, вновь образованная коалиция против Чингиз-хана распустилась по
своей инициативе, поскольку непостоянные кочевники могли допускать лишь
сезонные пакты. Согласно Рашид ад-Дину, несколько монгольских вождей,
выступающие вместе с Ван-чану из-за ненависти к Чингиз-хану, Даритай, Кучар,
Алтан, Ямука, присоединились к заговору с целью убийства кераитского
правителя. Своевременно предупрежденный Ван-хан напал на них и когда они
бежали, завладел их багажом. Ямука, Кучар и Алтан искали убежища у найманов,
в то время как Даритай перешел под покровительство Чингиз-хана.
Вследствие этого положение Чингиз-хана существенно улучшилось, когда
он осенью 1203 прошел от Балжуна к Онону для возобновления атаки. Он

225
использовал своего брата Касара, чья семья оказалась под властью кераита, для
рассеивания подозрений Ван-хана обманными сообщениями. Переубежденный
Ван-хан начал мирные переговоры и отправил Чингиз-хану «кровь в роге быка»
для использования при клятве. В тоже самое время Чингиз-хан, после тайного
перехода, напал на кераитскую армию, которая была ошеломлена внезапностью и
рассеяна. Эта битва, которую Секретная История помещает на Жежеер Ундуре
(гора Че-че юун-ту в Yüan Shih),74 несомненно, между источниками Тулы и
Керулена, обеспечила решительный триумф Чингиз-хану. Ван-хан Тогрул и его
сын Сангюн бежали на запад. После прибытия в найманскую страну Ван-хан был
убит найаманским офицером по имени Корисю-беки, который не смог узнать его.76
Его голова была отправлена Таяну; мать Таяна, Гурбесу, предложила жертву к духу
мертвого человека перед этим похоронным трофеем и «музыку в его честь».
Сангюн пересек Гоби и на время вел разбойничью жизнь на границе владений хсихсиа, около Етсин Гола и, возможно, позднее около Цайдама, и закончил свои дни
в неизвестности, будучи убит в Куче среди уйгуров.77
Кераитский народ выразил покорность к Чингиз-хану и с того времени
служил ему верно. Тем не менее, он был достаточно осторожен и расселил
кераитских элементов среди различных монгольских кланов с целью их
ассимиляции. Он демонстрировал, в частности, свою озабоченность по поводу
людей Ягамбу (брат Ван-хана), посколку он женился на Ибака-беки,78 на одной из
дочерей Ягамбу, и поскольку его младший сын Толуи женился на другой дочери
Ягамбу, принцессе Сорхактани (она будет играть далее значительную роль в семье
чингизидов).

Покорение найманов. Объединение Монголии
После покорения кераитов Чингиз-ханом осталась лишь одна независимая
страна в Монголии: найманы под их королем или Таяном. Или скорее в это время
(конец 1203), когда Чингиз-хан сделался хозяином восточной Монголии, Таян
оставался во владении запада. Инстинктивно, все побежденные и заядлые враги
Чингиз-хана тянулись к Таяну; Ямука, джайратский вождь, меркитский вождь

226
Токтоа-беки79 и Кутука-беки, вождь ойратов, не говоря уже о разбитых элементах и
рассеянных племенах, как дербены, катакины, салжиуты и татары, и даже
мятежных кераитах. Все они теперь приготовились на войну с Чингиз-ханом. Для
того, чтобы обойти его с фланга, Таян искал помощи у онгут-тюрков, которые
жили вокруг Токто (к северу от нынешней провинции Шаньси, в северной части
нынешнего Суияна) и действовали как защитники границ кинской империи,
которые по случаю были несторианами. Однако онгутский вождь Алакуш-тигин,
когда его попросили пойти на отвлекательный маневр против Чингиз-хана, то он
поспешил предупредить монгольского завоевателя и перешел на его сторону.80
Перед тем, как приступить к войне против найманов, согласно Секретной
Истории, Чингиз-хан издал различные декреты по организации монгольской армии
и государства (см. ниже стр. 220, в частности, по какому поводу говорится о
гвардии, käshik).81 Затем, решив задачу предупреждения найманской атаки, он
созвал курултай или собрание своего народа весной 1204 около реки, которую
Секретная

История

называет

как

Темейен-кеер.

Большинство

военных

руководителей сказало, что кони слишком худы в это время и что будет лучше,
если повременить с операцией до осени. Младший брат Чингиз-хана Темуже и их
дядя Даритай-ноян были за немедленную атаку, чтобы выиграть преимущество
засчет внезапности. Чингиз-хан поблагодарил за их рвение и направился против
найманской страны. Некоторые источники, такие как Yüan Shih, заключают, что он
открыл военные действия сразу; другие утверждают, что это было осенью, когда он
вступил в найманскую территорию. Таян и его союзники Ямука, Токтоа-беки и
Кутука-беки - все найманские, джайратские, меркитские и ойратские силы выступили на встречу с монголами, говорит Yüan Shih, от Алтая до Хангая.
Столкновение имело место в Хангае, около нынешнего Каракорума,. Будет
ошибкой принять утверждение Абул Гази, что сражение имело место около реки
Алтай – Алтай-Су – или искать это место около реки Кобдо как, например, это
Алберт Геррманн делает, недалеко от озера Кара Усу.82 Таян, в действительности,
думал об отступлении за Алтай, чтобы измотать монгольскую армию длинным
маршем и затем взять ее врасплох в каком-либо ущелье. Его помощник Корисюбачи пристыдил его за чрезвычайную осторожность: когда его отец Инанч-билгэ,

227
старый найманский правитель, поварачивался спиной или задом своего коня врагу?
Взбешенный этой насмешкой, Таян дал приказ для атаки.
Это было жестокое и ужасное столкновение. Касар, брат Чингиз-хана,
который командовал монгольским центром, продемонстрировал совершенное
руководство. К вечеру монголы стали победителями. Таян, смертельно раненный,
был утащен его людьми на холм. Здесь рассказчик Секретной Истории переходит
на эпический тон. Таян спрашивает своих верных последователей: «Кто они такие,
которые преследуют нас как волки преследуют овец?» Ямука отвечает: «Это они
четыре охотничьих пса моего брата Тимужина. Они вскормлены человеческим
мясом и привязаны железной цепью; их скулы из меди, их зубы вытесаны из камня,
их языки подобны мечам и их сердца сделаны из железа. Вместо плетей они сплели
соболей; они утолиляют жажду росой и скачут с ветром; в сражении они пожирают
человеческое мясо. Теперь они здесь спущены с цепи, их пасти слюнятся, они
веселятся. Эти четыре пса - Жебе, Кублай, Желме, Суботай!» Таян спрашивает
вновь: «Кто это сзади, мчится вперед подобно голодному ястребу!» Это есть мой
анда Тимужин, одетый в железо. Ты сказал, что когда монгол придет к тебе, то
будет пожирать его как ты пожирал барана и не оставит ни куска мяса. И
теперь...!»83 Монгольское сказание идет дальше и говорит, что последний из
верных последователей тщетно спросил Таяна, что они должны делать. Однако их
хозяин умирал. В бесплодном усилии поднять его, Корису-беки плакал, что его
жены и его мать Гурбесу84 ждут его в палатке. Ослабленный потерей крови, Таян
оставался лежать на земле. Затем последние его люди во главе с Корису-бачи
отправились вниз с холма, воевать и умирать. Чингиз-хан, восхищенный их
неустрашимой храбростью, мог бы сохранить им жизнь, однако, они отказались
сдаться и сражались до тех пор, пока не были убиты. Кючлюг,85 сын Таяна, смог
бежать с некоторыми своими людьми, несомненно, по направлению к Иртышу. За
исключением этих беженцев, большая часть найманского народа вынужден был
покориться Чингиз-хану.
Меркитский вождь Токтоа-беки последовал за Кючлюгом в побеге.86
Низший вождь меркитов Дайер Усун, сдался сам и выдал свою дочь, любимую
Кулан, замуж за Чингиз-хана. Эпизод, рассказываемый в Секретной Истории, о

228
молодом офицере Ная, ведущего Кулана к Чингиз-хану через страну, кишащую
мародерами, представляет яркую картину грубых и простодушных манеров этого
времени.87 The Yüan Shih уверяет нас, что найманский принц Буюирук, брат Ванхана, продолжал держаться и вместе с Кючлюгом, Токтоа-беки и Ямукой
предложил сражение около верхнего Иртыша, недалеко от озера Зайсан и хребта
Улу-Тау, иначе говоря, около массива, образованного сибирским Алтаем,
Табагатаем и Чингизом. Все четверо пали, один за другим. Буюирук был удивлен
охотой за ним около Улу-Тау эскадронами Чингиз-хана и был убит (согласно Yüan
Shih, в 1206). Осенью 120888 сам Чингиз-хан прошел маршем на верхний Иртыш,
чтобы покончить с «мятежниками.» По пути он получил покорность ойратского
вождя Кутука-беки, который, будучи не в состоянии сопротивляться ему,
присоединился к нему и служил в качестве проводника. Кючлюг и Токтоа были
атакованы на берегах Иртыша и окружены. Токтоа умер в сражении. Кючлюгу
повезло с побегом в кара-китайскую империю. Ямука, вождь джаиратов, который
вел жизнь авантюриста с бандой беженцев, превратившихся в разбойников, был
доставлен своими людьми в руки Чингиз-хана. D’Ohsson уверенно ставит это
событие непосредственно после поражения и смерти Таяна, в 1204, тогда как
Рашид ад-Дин не дает никакой его даты. Владимирцев, напротив, следуя
последовательности Секретной Истории, ставит пленение Ямуки после смерти
Тотоктоа, которая случилась в 1208. Помня, что они были анда, клятвенными
братьями, Чингиз-хан позволил ему умирать как принц, без проливания крови.
«Это было заметной привилегией», замечает Влдимирцев, «поскольку, согласно
шаманским повериям, человеческая кровь является местом для его духа.»
Предание, записанное Рашидом ад-Дином, что Алчидай (племянник Чингиз-хана,
которому он доверил охрану, или казнь Ямуки, мучал своего пленника, разрывая
ему его суставы одного за другим, представляется весьма причудливым. Следует
помнить, что Ямука, человек, который поставил себя в роль анти-Цезаря в
противостоянии Чингиз-хану, в конечном счете, показал себя больше как трус и
интриган. Втянув сперва кераитов и затем найманов в войну против своего
соперника, он дезертировал перед боем дважды к ряду, покинув сперва Ван-хана и
позднее Таяна.

229
Последние мерктиские банды были разбиты скоро после этого монгольским
генералом Суботаем.89 Наконец, киргизы верхнего Енисея (регионы Танну-Ола и
Минусинска) в 1207 покорились без войны.
Теперь была покорена вся Монголия. Штандарт Чингиз-хана – белый
штандарт с девятью пламенами – стал флагом тюрко-монголов.
После поражения найманов в 1204 хранитель печати Таяна Та-та-тун-а,
уйгур, вступил на службу Чингиз-хану, когда он пал в руки монголов.90 Так был
образован эбрион монгольской канцелярии с уйгурским «бюро».

Чингиз-хан – император
Чингиз-хан не стал дожидаться получения последней покорности или
исполнить последние казни для того, чтобы его власть была утверждена
племенами. Весной 1206 около верховьев Онона он созвал великое собрание или
курултай91 всех тюрко-монголов, которые уже покорились, то есть, кочевых,
которые тогда населяли во Внешней Монголии. На этом собрании он был
провозглашен всеми монгольскими и тюркскими племенами верховным ханом,
которого Секретная История переводит как каган. Это был древним жуанжуанским титулом пятого века, впоследствие принятый всеми последующими
владыками Монголии – ту-чё шестого века и уйгурами восьмого века.92 Западные
путешественники, такие как Пиано Карпини, Рубрук, Марко Поло и Одорико да
Порденоне воспроизведут этот же титул как великий хан.
Со времени падения в 840 уйгуров империя степей находилась, в сущности,
без наследников. Чингиз-хан, кроме провозглашения себя верховным ханом «всех
тех, кто живет в войлоковых палатках», объявил, что эта старая империя, которой
по очереди владели предки тюрков (гсиен-ну), затем предки монголов (жуан-жуан
и эфталиты), затем опять тюрки (ту-чё и уйгуры), теперь восстановлена навсегда
для монголов. И тюрки, и монголы были таким образом объединены в пределах
новой монгольской нации (монгольский улус, монголжин улус) и с того времени она
называлась именем монголов. Как победители, так и побежденные, кераиты,

230
найманы и боржигины, стали

как «все поколения живущих в войлоковых

палатках» и под этим именем они выиграли вечность.92
Малоизвестную роль сыграл на курултае 1206 шаман Кокчу, известный
также как Теб-тенгри.94 Отец шамана Кокчу был мудрый старый Мунглик, был
важным человеком в жзни Чингиз-хана, на матери которого, вдове Оелун-еке, он,
возможно, женился, хотя данный вопрос довольно не ясен.95 Кокчу, чьи колдовские
силы держали его в суеверном страхе (он полагался человеком,

имеющим

привычку восхождения на небо на сером в яблоках коне и разговаривающего с
духами), провозгласил курултаю, что Вечное Голубое Небо назначило Чингиз-хана
всемирным каганом. Это божественное освящение было божественным правом, на
котором новый император основал свою власть. Он принял титул кагана (более
точно, qân, qaan) властью, приказом, или силой Вечного Неба (mongka tängri-yin
küchin-dür), это является протоколом, который был сохранен при его наследниках,
а именно, на печати его внука великого хана Гуюка, когда писался ответ папе
Иннокентию IV.96 Владимирцев отмечает, что существовал, в частности, культ
знамени Чингиз-хан, tuq: Белое Знамя с его девятью хвостами яка,97 которого чтили
как символ и место обитания духа-хранителя (sulde) имперского или золотого
клана (altan uruk). «Это был Дух Знамени», говорит Владимирцев, «sulde, который
вел монголов на завоевание мира.»
Шаман Кокчу помог Чингиз-хану установить «религиозный» фундамент его
власти. Считая себя неприкосновенным, несомненно, из-за своих колдовских сил и
из-за положения своего отца в имперской семье, он поведение скоро стали
высокомерным и он пытался править императором и империей, эксплуатируя свой
авторитет в сверхестестственной сфере. Поругавшись с Касаром, братом Чингизхана, он пытался сделаться его врагом, объявляя хану странно тенденциозное
разоблачение. «Дух поведал мне приказ Вечного Неба. Тимужин будет править
сначала и затем после него Касар. Пока ты не удалишь Касара, ты будешь в
опасности!»
Это заявление вызвало подозрение у Чингиз-хана; он арестовал своего брата
и лишил его шапки и пояса, знаков командира. Его мать Оелун-еке, когда ей
сказали об этом, поспешила освободить Касара; затем, оголов свою грудь, как

231
описывает Секретная История, она громко заплакала: «Это груди, которые ты
сосал. Какое преступление совершил Касар, чтобы ты разрушил свою собственную
плоть? Ты, Тимужин, сосал одну грудь, а твои братья Качиун и Очигин сосали
другую; Касар, один, был вскормлен обеими грудями. Тимужин имеет дух, но
Касар – силу и он лучший стрелок. Каждый раз, когда бунтовали племена, его лук и
его стрелы укрощали их. Однако, когда все наши враги устранены, он более не
нужен!»98 Чингиз-хан, смущенный, возвратил Касару все его титулы и почести,
лишив его лишь нескольких людей.
Шаман, однако, все продолжал свои усилия управлять имперской семьей.
Теперь он стал интирговать против младшего брата Чингиза, публично оскорбив
его. Мудрая Бёрте, жена Чингиз-хана, предупредила мужа: «Если даже во время
твоей жизни твои братья открыто оскорбляются, то после твоей смерти поднимутся
против твоих сыновей!» На этот раз Чингиз-хан все понял и позволил Темуже
самому расправиться с колдуном. Сцена был весьма короткой. Несколько дней
позднее, когда Кокчу прибыл со своим отцом Мунгликом с визитом к Чингизхану, Темуже схватил колдуна за горло. Чингиз-хан приказал справить дела вне
дома. Как только Кокчу покинул имперскую палатку, три охранника, поставленные
Темуже с молчаливого согласия Чингиз-хана, сломали ему спину «без пролития
крови». Мунглик, узнав, что его сын мертв, никогда не вмешивался: «Я служил
тебе, о каган, задолго до твоего восшествия на престол и я продолжу служить
тебе...» На место Кокчу Чингиз назначил, как беки, Усуна от «белого коня и белого
халата», старейшего члена бааринского племени, который был великим и
спокойным шаманом.99
Таким образом, под двумя войлоковыми палатками в долине разразился
действительный конфликт между церковью и государством, между волшебником и
великим ханом. Борьба, однако, пришел к внезапному концу, когда великий хан
буквально сломал хребет колдуну.

232

Новая монгольская империя: государство и армия
Несмотря на устранение шамана Кокчу, новая чингизханская империя
сохранила свою религиозную основу: древний тюрко-монгольский анимизм,
смешанный в большей или меньшей степени с маздеанским и китайским
элементами. Божество, проявлением которого являлся великий хан, все еще был
Тэнгри, небо или бог неба, похожий в некотором отношении на китайского Тиена,
не говоря о иранском Ормазде.106 Все потомки Чингиз-хана, которые не были
полностью китаизированными на Дальнем Востоке или исламизированными в
Туркестане, Персии и России, провозглашали себя представителями Тэнгри на
земле: их приказы были его приказами; восстание против них было восстанием
против него.
Чингиз-хан сам, представляется, имел частичное сильную привязанность к
божеству, возведенному на престол на горе Буркан Калдун, нынешнем Кентее, на
источнике Онона. Когда в начале своей карьере он сбежал, благодаря быстроте
своего коня, из меркитов, которые похитили его жену Бёрте, он нашел убежище
именно здесь. Он однажды взбирался, как странник, на гору. Достигнув вершины,
согласно монгольскому обычаю, он снял свою шапку и сбросил пояс со своего
плеча в признак покорности, девять раз преклонил колена и сделал ритуальное
возлияние кумыса, бродившего молока кобылы, которое является спиртным
напитком у кочевых. Аналогично, позднее, перед началом великой «национальной»
войны против кинской империи Пекина, он повторит это странствание на Буркан
Калдун и, в той же просительной манере, с поясом вокруг шеи, будет молиться: «О
Вечный Тэнгри, я вооружился для кровной мести за моих предков, которым кины
доставили постылую смерть. Если ты одобришь то, что я делаю, удостой меня
помощью своей силы.» Таковым является рассказ Рашида ад-Дина о его словах.
Другие источники показывают его сидящим взаперти в своей палатке накануне
кампании, одинокого с Духом, в то время как вокруг него его люди просят Небо:
«Тэнгри! Тэнгри!» На четвертый день окрепший силой Неба хан, наконец,
появляется из своей палатки и объявляет, что Вечный Тэнгри обещал ему
победу.101

233
Из этой древней анимистской религии с культом горных вершин и речных
источников пришли обычаи, отмеченные и мусульманскими историками, и
христианскими миссионерами: восходить на святые горы для приближения к
Тэнгри и взывать его; снятие шапки и кладка пояса на плечо в знак покорности,
обязательство, которое налагается на самого великого хана; практика прятания,
когда гремит гром, иначе говоря, когда Тэнгри показывает свой гнев; забота об
источниках, чтобы они никогда не загрязнялись, поскольку они часто посещаются
духами или осквернять источники умыванием и стиранием одежды в них
(действие, которое сначала вызвало серьезное непонимание в мусульманском
обществе, которое ревностно привязано к ритуальным омовениям).
В суеверном благовении перед Небом и волшебными формулами монголы
чувствовали, что будет мудрым успокаивать не только своих шаманов, но также и
других возможных представителей Божества, именно, вождей любого культа,
которые постижимо

могут владеть сверхестественными силами, такими, как

несторианские священники, которых они находили среди кераитов и онгутов,
буддийских монахов среди уйгуров и хитанов, таоистских волшебников из Китая,
тибетских лам, францисканских миссионеров или мусульманских мулл.102 Добрая
воля, показанная по отношению к представителям этих различных культов,
обеспечивала им дополнительную охрану для их собственного богослужения к
Тэнгри;

основной

суеверный

страх,

таким

образом,

зарождал

основную

терпимость. Это происходило до тех пор, пока они не потеряли эту суеверную
робость, когда потомки Чингиз-хана в Туркестане и Персии стали нетерпимыми,
как по своему виду, так и по нравам.
Монгольское государство, основанное на этих принципах, занимало свои
инструменты цивилизации – письменность и официальный язык – у уйгуров. В
1204, как было сказано, после падения найманского королевства Чингиз-хан взял
на свою службу уйгура Та-та-тун-а, хранителя печати покойного Таяна. Та-та-тун-а
была поставлена задача обучения сыновей Чингиз-хана к письму на монгольском
языке уйгрускими буквами103 и также скреплять подписью декреты постановкой на
них тамги или имперской печати.104 В этих инновациях можно усмотреть ростки
канцелярии. С 1204 Чингиз-хан растил Шиги-кутуку-а, татара, которого он и его

234
жена усыновили как ребенка и воспитали с функциями великого судьи. Шигикутуку-а было поручено вынесение судебных решений и приговоров уйгурскими
буквами и на монгольском языке и вести регистрацию, известную как «голубые
книги» (кöкö däptär), показывающие распределение населения среди различных
монгольских знатных людей. Первая работа дала результата в виде издания
практического судебного кодекса, вторая - в виде образования генеалогического
руководства или, в терминах Пеллиота, «типа монгольского Хоциера.»105
Ясак, буквально, «уложения» или общий код законов чингизидов, также
имели свое начало (или имперская инагурация) на курултае 1206.106 Посредством
ясака великий хан, «сила Неба», накладывал строгую дисцплину, предписанную
Небом, как на гражданское общество, так и на армию. (Эти категории едва ли были
различимы.) Кодекс также был весьма суровым: он требовал смертной казни за
убийство, крупное воровство, сфабрикованную ложь (интриги), супружескую
неверность,

мужеложество,

злонамеренную

черную

магию,

приобретение

украденных товаров и т.д. Непослушание, независимо, является ли оно
гражданским или военным, равнялось к преступлениям под общим законом,
ясаком, являющимся одновременно гражданским и админстративным кодексом:
дисцплиной, имеющей силу для правительства мира. Он был дополнен в сфере
юриспруденции «мудростью» или «поговорками» (билик) Чингиз-хана, ныне
утерянных для нас, подобно самому ясаку.
Результаты

такой

монгольской

дисцплины

поразили

западных

путешественников. Почти сорок лет после курултая 1206 Пиано Карпини,
францисканец, заметил по возвращении из Монголии: «Тартары – т.е. монголы –
являются наиболее послушным народом в мире по отношению к своим вождям,
больше, чем наше духовенство по отношению к своим верхам. Они относятся к
ним с величайшим почтением и никогда им не лгут. Среди них нет ни пререканий,
ни споров, ни убийств. Происходят лишь мелкие кражи. Если кто потеряет какоелибо свое животное, то находчик никогда не станет его удерживать и может даже
возвратить его владельцу. Их жены целомудренны, даже когда они веселятся.»
Если сравнить эту картину с тем, какая анархия царила на монгольской территории
накануне завоевания Чингиз-хана, или с моральным уровнем монголов сегодня, то

235
можно оценить мудрое изменение, которое внесло ясак Чингиз-хана в монгольское
общество.107
На вершине социальной структуры была семья Чингиз-хана: золотая семья
(алтын урук), главой которой был великий хан (каган, каан) и ее принцы, которые
были

сыновьями

великого

хана

(köbegün).

Семья

пользовалась

правами

собственности на обширные владения, завоеванных земель, в основном, тем же
образом, как и предки Завоевателя держали под своим контролем их намного
меньшим по размерам доли родной степи. Пастбища (nutuq, yurt), предписанные
четырем сыновьям Чингиз-хана были ростками будущих ханств чингизидов.
Монгольское общество, или, скорее тюрко-монгольское, поскольку Чингиз-хан
поглотил

большое

количество

тюркских

племен

с

Алтая,

оставалось

аристократическим по своему характеру. Это была древняя «аристократия степей»,
исследованная Бартолдом и Владимирцевым, аристократия храбрых (ba’atur, во
множественном числе – ba’atut) и вождей (ноян),108 которая продолжала
командовать и руководить различными социальными классами: воины или верные
люди, которые были превосходно свободными (nökur, во множественном числе –
nökud), обычные люди или плебеи (арады, карачу) и, наконец, крепостные
(unaghan, boghul), которые теоретически были немонгольского рода. Владимирцев
усматривает в этом все элементы феодального общества, различные группы
которого на различных иерархических уровнях были связаны наследственным
обязательством личной верности.
Тот же самый феодальный принцип соблюдался в армии. Обязательство
персональной верности объединяло командиров десяток (арбан), сотен (jaghun),
тысяч (mingghan) и десяти тысяч (tumen). Центурионы, тысячники и командиры
мириад (несчетное число) были представлены ноянами. Ниже их спинной хребет
армии был составлен из знати свободных людей меньшинства, которые носили
старый

тюркский

титул

тарханы

(по-монгольски,

даркан)

и

сохраняли,

теоретически, свои индвидуальные права на трофеи войны и свои игры в крупных
охотничьих экспедициях.109 По случаю, несколько тарханов, за их храбрость, были
произведены в ранг ноянов.

236
Эта

армия,

«организованная

аристократически»,

как

описывает

Владимирцев, имела свою элиту: телохранители великого хана. Эта охрана (käshik)
состояла приблизительно из десяти тысяч человек. Солдаты этой охраны (käshiktü
– в единст. числе, käsiktän – во мн.числе) были, теоретически, разделены на
дневных охранников (turghaq, мн.ч.- turgha’ut) и ночных охранников (käbtäül, мн.ч.käbtä’wüt или käbtä’üt).110 K ним должны быть добавлены qorchin или лучники:
«носители колчана.» Käbtä’üt насчитывало от 800 до 1000, qorchin от 400 до 1000
человек. Turgha’at насчитывало 1000, затем это количество было доведено до 10
000 человек.»111 Лишь знать и члены группы привелигированных свободных
людей, известных как tarkhat или darqat могли присоединиться в этот корпус.
Отделный солдат этой охраны имел первенство перед командиром тысяч солдат в
остальной армии и Чингиз-хан именно из своей охраны выбирал большое
количество своих генералов.
В основном, монгольская армия была разделена на три крыла, развернутых в
соответствии с монгольской ориентацией, то есть, лицом к югу. Левое крыло
(jegün-ghar, je’un-ghar, jun-ghar),112 к востоку, сначала было под командованием
Желаир Мукали. Центром (qöl) командовал Баарин Ная, и Чаган, молодой тангут,
которого Чингиз-хан усыновил и воспитал как своего сына, командовал тысячей
отборных охранников. Правое крыло (baraghun-ghar, bara’un-qar, barun-ghar)113
находилось под командованием Арулат Боорчу или Богуржи. После смерти
Чингиз-хана численность армии была доведена до 129 000 человек. Левое крыло,
по военным соображениям, состояло из 62 000 человек, правое крыло имело 38 000
и остальные люди были распределены между центром и резервами.114
Это обращенное на юг формирование соответствовало монгольским целям,
вееробразно обращенных к различным «южным» странам. Этими целями были,
слева – Китай; в центре – Туркестан и восточный Иран; и справа – русская степь.
Что следует

про монгольского воина, героя этого эпоса? Китайские

художники школы Чао Мен-фу с восхищением представили его и чтение описания,
данного Фернандом Гернардом, историка Чингиз-хана, после его путешествий в
Монголию, является подобием разматывания свитка одним из старых мастеров: «В
лагере солдат одет в меховую шапку с ушными клапанами, войлоковые чулки,

237
сапоги и пальто ниже колен. В битве он надевает кожаный шлем, покрывающий
затылок своей шеи и сильную, гибкую кирасу, сделанную из полосок кожи,
покрытую черный лаком. Его вооружение для нападения состоит из двух луков и
двух колчанов, кривой сабли, топора и железной булавы, подвешенную на седле,
остроги с крюком для стаскивания вражеского всадника на землю и каната из
конских волос с подвижной петлей.»115
Монгол не может быть разделен от своего коня. Действительно, оин
дополняют друг друга; они рождены в той самой степи, взращены той же самой
почвой и тем же самым климатом, выезжаны одними и теми же упражнениями.
Монгол короток ростом, коренаст, крупнокостный, тяжелый и невероятно
вынослив. Его конь также мал и коренаст, неграциозен; он имеет «мощную шею,
несколько толстые ноги и плотное покрытие, однако он прекрасен своим
вспыльчивым духом и своей энергией, выносливостью, устойчивостью и
уверенностью ног.»116 Он, несомненно, был тем боевым конем северных
кочевников, который на заре истории обеспечил индо-европейских разводчиков
коней их верховенством и, в конце классической древности, доставил гуннов для
завоевания Китая и Римской империи. Теперь, в средние века, свежий импульс
бросит всю эту кавалерию степей вперед на золотые дворцы Пекина, Тауриса
(Табриз) и Киева.
Много написано о тактике монголов. Некоторые авторы сравнивали ее с
тактикой Фредрика I или Напалеона. Каун рассматривает ее как невероятной
концепцией гения, рожденной на военном совете супермена. В действительности,
монгольская тактика была совершенной формой старых методов, использованных
гсиен-ну и ту-чё: вечная тактика кочевых, развитая из непрерывных рейдов на
краю обработки земли и из крупных охотничьих гонок в степях. Предание
описывает Чингиз-хана, сказавшего: «Днем наблюдай с внимательностью старого
волка, ночью глазами вороны. В бою, бросайся на врага как сокол.» Терпеливое
подкаруливание оленьих стад приучило кочевых выдвигать вперед многих
бесшумных, невидимых разведчиков для наблюдения за добычей или врагом, в то
время как они оставались незамеченными. Использование линии загонщиковшумопроизводителей на охоте научило их направлять движение противника

238
(тулугма), что позволяло им делать обходы на обоих флангах вражеской армии,
как направляют бегущее стадо диких животных в степи.
Посредством высокоподвижной кавалерии кочевые достигали эффекта
неожиданности и вездесущности, что уже до начала каких-либо действий,
приводило к расстройству противника. В пешем строю монголы не спешили
атаковать; они рассеивались и исчезали по образу всех степных разбойников,
готовые возвратиться, когда китайские копьеметатели, хорезмские, мамелюкские
или венгерские всадники теряли свою осторожность. Горе тому противнику,
который допустил ошибку, пустившись в преследование монгольского всадника в
его ложном отступлении; они позволят ему заблудиться, заманят дальше от его
базы на опасное место и затем в ловушку, где он будет окружен и рухнет как бык.
Монгольская легкая кавалерия, выдвинутая на авангард и фланги, имела своей
задачей расстройство врага полетами стрел, что создавало ужасные бреши на его
флангах. Подобно стариннам гуннам, монголы были верховыми лучниками,
наездниками и меткими стрелками с детства, чьи непогрешимые стрелы могли
убить человека на расстоянии 200, даже 400 м и более. К ускользающей
подвижности он добавил тактическое превосходство уникальности своего времени.
Уверенный в их превосходстве, его передовые гвардейцы менялись частыми
интервалами эшелонами, которые уходили после разрядки залпа. Это не
прекращалось до времени, пока враг не заманивался вперед и не стал
деморализованным обстрелами с дальней дистанции, когда тяжелая кавалерия в
центре не бросалась на сабельную атаку и не резала его на куски. Во всех этих
операциях монголы использовали в полной мере страх, нагнетаемый их психикой,
их безобразностью и их смрадом. Они появлялись неожиданно, развернутые и
окружившие горизонт. Они наступали рысцей в тишине, внушающей благовейный
страх, с маневрами без громких команд, лишь по сигналу носителей штандартов.
Затем внезапно, в нужное время, они бросались в атаку, изрекая дьяволские визги и
вопли.117
Это были традиционные, давние, уловки охотника, который старается
сводить с ума и изумлять жертву для того, чтобы справиться с ней. Монгол и его
конь были на охоте на китайцев, персиян, русских и венгров так, как будто они

239
были на охоте на антилопу или тигра. Лучник Монголии убивал рыцаря, когда тот
находился в неустойчивом положении, почти также, как он убивал орла,
находящемся

на полном полете. «Наиболее изящными кампаниями» монголов

были кампании в Трансоксонии и Венгрии, проведенных в стиле гигантских облав,
устроенных для утомления «крупного зверя», изумления, выматывания и
окружения его перед тем, как закончить преследование систематической резней.
Все эти тактики были живописно описаны проницательным наблюдателем
Паиано Карпини: « Как только они обнаруживают противника, они атакуют,
каждый человек стреляя три или четыре стрелы. Если они полагают, что противник
не сломан, то они уходят к своим людям; однако, это является лишь приглашением
преследования и заманивание его в какую-либо заранее подготовленную засаду.
Если они находят, что противостоящая армия слишком сильна, то они уезжают,
останавливаясь в конце одного или двух дней для грабежа округов на своем
пути...Или еще они развертывают лагерь на хорошо выбранном месте и, когда силы
противника начинают проходить мимо них, то они прыгают на них для
ошеломительной атаки...Их уловки войны многочисленны. Они встречают первую
кавалерийскую атаку фронтом, состоящим из пленников и иностранных
наемников, в то время как главное ядро их людей занимают позиции на флангах
для того, чтобы окружить противника. Это они делают так эффективно, что он
представляет их численно намного больше, чем они есть на самом деле. Еси
противник стоически защищается, то они открывают свои ряды и позволяют им
бежать, в то время как они бросаются в преследование и убивают их столько,
сколько смогут. [Эту тактику обычно использовал Суботай против венгров в 1241 в
сражении на Сайо.] Однако, они идут в рукопашный бой редко, как это только
возможно, поскольку их целью является лишь ранить людей и их коней своими
стрелами.» Рубрук описывает те же самые маневры в крупных монгольских
охотничьих экспедициях: «Когда они желают охотиться, то они собираются в
большом количестве около мест, где должны быть, по их мнению, дикие животные,
и по-маленькому приближащтся к ним, загоняя их, как бы в сеть, для того, чтобы
затем расстрелять их своими стрелами.»

240

Завоевание северного Китая
Завершив объединение Монголии, Чингиз-хан направился на завоевание
северного Китая.
Он сначала атаковал Хси-Хсиа, королевство, основанное тангутской ордой в
Кансу, Алашане и Ордосе. Этот народ был тибетского рода. По религии буддисты,
которые, благодаря китайскому влиянию, приобрели до некоторой степени
культуру, в особенности, в их письменноси, которая была выведена на основе
китайских букв. Эта акция против Хси-Хсиа была первой кампанией монголов
против оседлых, цивилизованных людей, и осуществляя ее, их вождь испытывал
качество своей армии против наиболее слабого из трех государств, среди которых
были разделены земли старого Китая. Более того, становясь хозяином территории
Хси-Хсиа, Чингиз-хан приобретал контроль над дорогой из Китая в Туркестан и в
тоже самое время окружал на западе кинское владение Пекина, традиционного
врага монголов. Еще совершенно определенно, что

монголы, прекрасно

организованные для разрушения вражеских сил на открытом поле, они были
новичками там, где дело касалось укрепленных позиций. Это стало очевидным в
их кампаниях против кинов и даже можно было наблюдать во время их экспедиции
против Хси-Хсиа, когда в различных случаях (1205-7; 1209) Чингиз-хан опустошил
страну, будучи неспособным захватить тангутские столицы Нинсия и Линчоу.
Король хсиа-хсиа, Ли Ан-чуан (1206-11), временно сохранил свой трон, признав
себя даньщиком, однако, в 1209 Чингиз-хан возвратился обратно и осадил Чунхин,
нынешняя Нинсия, которую он пытался захватить, изменив течение Желтой реки.
Однако, эти строительные работы по сооружению дамбы были слишком сложны
для монголов и они не смогли направить потоки в выбранном направлении. Король
Ан-чуан вновь обрел мир, в это время отдав одну из своих дочерей Чингиз-хану
(1209).118
Сделав хси-хсиа своим вассалом, Чингиз-хан пошел против журчидского
королевства: владения тунгусов в северном Китае или кинской империи, как она

241
называлась. Обширная протяженность этого государства уже упоминалось выше;
оно включало Маньчжурию и ту часть Китая, которая лежала севернее Хань и
Хуэй, с Пекином в качестве главной столицы и Татином в Джехоле, Лиаояном и
Татуном в Шаньси и Кайфеном в Хонане в качестве второй столицы. Также было
отмечено, что в своей молодости Чингиз-хан вместе с кераитами воевал на стороне
Пекина против татар. Он, таким образом, был подопечным и вассалом кинов,
которые оплачивали его как наемника и, в признание его заслуг, наградили его
скромным китайским титулом. Однако, кинский король Ма-та-ку (1189-1208),
который, возможно, напомнил ему о его обязательстве вассальства, умер в ходе
этих событий. Чингиз-хан воспользовался восшествием на трон наследника Ма-таку, Чун-хей (1209-13), отозвав свою верность в презрении. Кинский посол желал,
чтобы Чингиз-хан принял прокламацию о восшествии своего господина, стоя на
коленях. Завоеватель пришел в ярость: «Заслуживает ли такой слабоумный, как
Чун-хей, трона и я буду унижаться перед ним?» И он «плюнул по направлению на
юг». Чун-хей, действительно, был жалким, неспособным правителем, без власти
или престижа, игрушкой в руках своих генералов. В данном случае, как и в случае
с хорезмской империей, Чингиз-хан был удачлив, поскольку ему противостояли
слабые и переоцененные противники.
Северные поступы к Великой Стене на монгольской стороне, севернее
провинции Шаньси, охранялись от кинов с тюркским федератами: онгуты, которые
исповедовали несторианское христианство.119 В межплеменных битвах в Монголии
онгутский вождь Алакуш-тигин с 1204 был на стороне Чингиз-хана. Верность дома
Алакуша была испытана наиболее эффективной помощью Завоевателю в его
борьбе против кинов открытием путей вторжения и

отдачей ему в 1211

пограничных полос, которые охранялись онгутами. Чингиз-хан наградил за это
онгута, отдав одну из своих дочерей, Алагай-беки, за По-яао-хо, сына Алакуша.120
Чингиз-хан превратил этот конфликт между монголами и кинами в
национальную войну.121 Торжественно он взывал Тэнгри, вспоминая старых
монгольских ханов, которых журчиды протыкали и гвоздили к деревянным ослам:
«О Вечное Небо! Я вооружился для мести за моих дяд Окин-баракака и Амбакая,
которых кины приговорили к постыдной смерти. Если ты одобришь то, что я

242
делаю, дай мне в помощь свою руку!» В тоже самое время Чингиз-хан преставился
как мститель за прежних владык Пекина, хитанов, низложенных затем кинами.
Хитаны, в свою очередь, тепло поддерживали его дело. Один из их принцев, Йе-лю
Лю-ко, из древнего клана Йе-лю, в 1912 поднял восстание в древней хитанской
стране у реки Лиао, к юго-западу от Маньчжурии. Сегодня известно, что хитаны
говорили на монгольском языке. Между ними и Чингиз-ханом должна была
существовать некоторая национальная или родственная связь, чтобы их объединять
против тунгусской династии Пекина. Чингиз-хан принял клятву верности Йе-лю
Лю-ко и направил к нему освободительную армию под командованием нояна Жебе.
В январе 1213 Жебе помог Лю-ко захватить Лиаоян у кинов и объявить себя в
древнем владении своих предков как «король Лиао» под монгольским
протекторатом. До своей смерти (1220) этот потомок старых хитанских королей
показал себя как наиболее верный вассал монгольского императора. Таким
образом, кинская граница оказалась открытой на северо-востоке и северо-западе,
как на хитанской, так онгутской стороне.
Война Чингиз-хана против кинов, начавшаяся в 1211, с короткими
интервалами, продолжалась вплоть до его смерти (1227) и была завершена его
наследником (1234). Причиной тому является то, что хотя монголы со своей
подвижной кавалерией преуспевали в ограблении деревенских местностей и
открытых городов, они долгое время оставались неграмотными по отношению к
искусству захвата крепостей, укрепленных китайскими инженерами. Более того,
они завязали войну против Китая, как в степи, делая повторные рейды, но каждый
раз отступая со своим награбленным и таким образом давая кинам время для
возвращения обратно своих городов, перестроить разрушенное, заделать бреши и
перестроить укрепления. При таких условиях монгольские генералы были
вынуждены вновь захватывать некоторые крепости два или три раза. Наконец,
монголы привыкли к избавлению себя от побежденных врагов в степи путем
массовых

убийств

или

всеобъемлющих

депортаций,

или

коллективной

мобилизацией под Белым Знаменем. В оседлых странах, однако, и, в особенности,
среди многочисленного народа Китая, массовые убийства производили малое
впечатление, там всегда было больше обитателей для занятия мест убитых. В

243
дополнение к этому, кины, древние журчиды, которые привыкли к оседлому образу
жизни только сто лет назад тому назад, сохранили всю храбрость их тунгусской
крови. Так, для них испытания осадной войны, к которому монголы не привыкли,
удваивались тем фактом, что они оказались не только против науки китайских
инженеров, но и встретились с храбростью тунгусских воинов. Во всяком случае,
как увидим, Чингиз-хан сам не участвовал в этой войне, за исключением ее начала.
Начав ее (1211-15), он должен был увести большинство своих войск для завоевания
Туркестана. После его отъезда его генералы смогли вести лишь затяжную войну,
которая, хотя и разрушала кинские силы, но была не способна поставить конец
кинской империи.
Тем не менее, будет справедливо сказать, что когда он присутствовал, то
монгольский император проводил операции со свойственным ему упорством.122
Операции 1211-12 были концентрированы на систематическом опустошении
пограничных округов региона Татун (Сиан кинских правителей) на крайнем севере
Шаньси и региона Сюанхуа (тогда Сюан-то) и Паоана в северном Хопее. Страна
лежала в руинах, однако крепость держалась. И хотя в 1212 Жебе, один из лучших
генералов Чингиз-хана, преуспел путем

ложного отхода в ошеломительном

захвате Лиаояна в южной Маньчжурии, сам Чингиз-хан в северном Шаньси, не
смог захватить Татун. Поэтому, монголы еще меньше могли надеяться на
регулярную осаду Пекина, где находился двор врага. В 1213 Чингиз-хан, наконец,
захватив Сюанхуа, разделил войска в три корпуса. Первый из них, ведомый его
сыновьями Жучи, Ягатаем и Огодаем, проник в центральную Шаньси, достигнув и
затем взяв Таиюан и Пинюан, рассказывает Yüan Shi, лишь для того, чтобы
оставить их опять и увезти награбленное обратно на север. Армия центра, в
которой Чингиз-хана сопровождал его младший сын Толу, продвинулась по долине
Хопей, взяв Хокиен, Шантун и Цинан. Лишь несколько укрепленных городов,
кроме Пекина, например, Чентин и Тамин в Хопее, избежали наступающий
наплыв, который устремился к южным границам Шантун. Наконец, Касар, брат
Чингиз-хана и прекрасный стрелок в армии и их младший брат Темуже Очигин вел
третий корпус вдоль залива Чихли по направлению к подступам Юнпин и
Лиаоси.123

244
После этого трезубного наступления на конях, Чингиз-хан перегруппировал
свои силы перед Пекином с целью попытки по-крайней мере его блокады (1214).
Здесь дворцовая драма вызвала шум во дворе кинов. Правитель кинов Чун-хей был
убит в 1213 одним из его офицеров по имени Ху-ша-ху, который поставил на трон
Ву-ту-пу, племянника жертвы. Новый король (1213-23), к несчастью, был
неудачником,

как

и

его

предшественник.

Однако,

Чингиз-хан

не

имел

необходимых для осады орудий. Как всегда, расчетливый, он согласился на
просьбу Ву-ту-пу о мире, несмотря на нетерпение своих генералов. Кины
заплатили огромную контрибуцию золотом, шелком и тремя тысячами коней,
также, как молодыми мужчинами и девушками, включая журчидскую принцессу
для самого Чингиз-хана. Затем Завоеватель отправился с трофеями обратно в
Монголию, проходя через страну калганов.
Как только монголы ушли, король Ву-ти-пу, полагая, что Пекин является
слишком уязвимым, переехал в Каифен (1214). Это было дезертирством. Чингизхан посчитал, что такой акт означает возобновление войны и предвосхитил это
прекращением перемирия. Он еще раз вторгся в Хопей и возобновил осаду Пекина.
Подкрепление кинской армии с провизиями было окружено и рассеяно на Пачоу,
между Пекином и Хокиеном. В отчаянии губернатор Пекина Ван-йен Чен-хуэй
покончил самоубийством. Монгольская армия захватила город, устроила бойню
жителей, ограбила дома и затем всю местность подвергла к огню (1215).124 Грабеж
продолжался целый месяц.
Ясно, что кочевые не имели никакого представления о том, что можно
сделать большим городом и как он может быть использован для консолидации и
расширения своей власти. Здесь мы сталкиваемся с наиболее интересной ситуацией
для исследователей человеческой географии: смущение степных обитателей, когда
они без переходной фазы, оказываются с возможностью владения древними
странами с городской цивилизацией. Они жгли и убивали не столько из-за
жестокости, сколько из-за растерянности, и они не знали ничего, что лучше
предпринять. Заметим, что среди монгольских вождей, или по-меньшей мере,
среди тех, кто преданно соблюдал ясак, грабеж являлся неинтересным

245
предприятим. Генерал Шиги-кутуку, например, отказался позволить себе взять
даже малой толики кинской казны.125
То было поведение, на базе которого лежало смущение, которое оказалось
гибельным для цивилизации. Монголы Чингиз-хана, как они показаны в записях
или подразумевались как личности, не выглядят как безнравственными людьми;
они соблюдали ясак, который (кроме чистоты) являлся кодексом чести и
искренности. К несчастью, они заметно отстали по сравнению со старыми ордами,
которые им предшествовали, в особенности, по отношению к хитанам десятого
века и даже журчидам двенадцатого столетия. Последние с минимальной бойней,
по-меньшей мере, немедленно стали наследниками предыдущих династий и
избежали разрушения чего бы ни было, что могло стать их имуществом.
Чингизханские монголы, хотя и, несомненно, не более жестокие чем их
предшественники (в действительности, посредством своего ясака они были более
строго дисциплинированы и, из-за личности Чингиз-хана, были более невозмутимы
и

более

привержены

к

моральным

нормам),

были

бесконечно более

разрушительными, просто потому, что они были более варварами, составляющих в
действительности levy en masse (массы подрастающих граждан, неорганизованных
в военные подразделения для защиты страны от угрозы захватчиков – В.М.)
варварства, подобно гсиен-ну, жуан-жуан, ту-чё и уйгуры перед ними.126
Парадокс чингизханской истории заключается в контрасте между мудрым,
задумчивым и моральным характером лидера, который управлял своим поведением
и поведением его людей принципами здравого смысла и хорошо поставленной
судебной системы, и жестокой реакцией народа, только что вышедшего из
примитивной дикости, который не знал никаких других средств, чем террор для
покорения своих врагов – народа, для которого человеческая жизнь не имела
никакой ценности и который, как кочевой народ, не имел представления о жизни
оседлых народов, городских условиях или сельском хозяйстве, или о чем-то
другом, который отличался от их родной степи. Изумление современных историков
такое же, как и Рашида ад-Дина или составителей Yüan Shih, когда они встречаются
с этой превосходной естественной смесью мудрости, даже умеренностью, у лидера

246
и жестокостью в

воспитании, в атавистском движении назад и племенных

традициях.
Среди пленных, взятых после захвата Пекина и тех, кто решил
поддерживать монгольский режим, Чингиз-хан выделил хитанскую принца Йе-лю
Чу-цай, который понравился ему «своей высокой фигурой и нежным подбородком,
и впечатлящим звуком своего голоса,» и он назначил его своим советником. Это
было счастливым выбором, поскольку Йе-лю Чу-цай соединил в себе высокую
китайскую культуру с качествами государственного деятеля. Подобно уйгурскому
канцлеру Та-та-ун-а, он был точно тем правильным человеком, чтобы давать
советы новому владыке Азии. На данной стадии чингизиды не были способными
брать

уроки

китайской

культуры

непосредственно

у

китайцев.

Однако,

китаизированные тюрко-монголы, как Йе-лю Чу-цай, который, будучи хитаном,
являлся, разумеется, монголом, были способны восполнить брешь и знакомить
Чингиз-хана и его наследника Огодая с элементами адиминстративной и
политической жизни, имеющей место у оседлых народов.
Теперь кинское владение было сокращено вокруг его новой столицы
Каифен, включая немного больше провинции Хонан и некоторые укрепленные
пункты в Шеньси. В 1216 монгольский генерал Самука баатур127 отрезал Шеньси
от Хонана, захватив крепость Тункуан, который господствовал над долиной
Желтой реки на этом месте; однако позднее крепость пал еще раз в руки кинов.
Дело было в том, что Чингиз-хан, занятый делами в Туркестане, теперь уделял
лишь отрывочное внимание на войну с Китаем и кины воспользовались этим
обстоятельством для перезахвата многих своих провинций, за исключением
пекинской территории, которая удерживалась монголами.
Тем не менее, перед обращением своего внимания на запад Чингиз-хан
доверил операции в Китае одному из своих лучших командиров Мукули или
Мукали. С относительно истощенными силами (половина монгольской армии,
скажем, 23 000 монголов и столько же родных наемников),128 Мукали должен был
достичь значительного успеха упорством и хорошим планированием. Через семь
лет непрерывной кампании (1217-23) он добился в заключении кинов еще раз в

247
провинции Хонан.129 В 1217 он захватил Тамин, цитадель в южном Хопее, который
однажды устоял против самого Чингиз-хана.130 В 1218 он отвоевал столицы
Шаньси, Таиюан и Пинян у кинов; в 1220 он перезахватил Цинан, столицу Шантун.
В части, лежащей к северу от Желтой реки, его помощники захватили Чанте в том
же году. В 1221 Мукали овладел множеством городов в северном Шеньси, среди
них Паоан и Фучоу, и в 1222 старая столица Шеньси, Чанган, южнее Вей, была в
его руках. В 1223 он едва оторвался от кинов, которые переоккупировали
неожиданной атакой важную крепость Хочун (ныне Пучоу) в юго-западном углу
Шаньси на изгибе Желтой реки, когда он умер от истощения. После его смерти
Хочун еще раз был возвращен кинами. В этой перенаселенной стране,
ощетинившейся естественными крепостями, конфликт, таким образом, сводился к
бесконечной осадной войне. Однако, после своих первых усилий с ощупью
монголы адаптировались к новому типу ведения войны, мобилизуя большое
количество
инженеров.

кинских

наемников,

журчидских

приверженцев

и

китайских

131

Завоевание монголами старой
Кара-Китайской империи
Когда Чингиз-хан начал свое завоевание северного Китая, Кючлюг, его
личный враг, сын найманского короля, делал себя владыкой Центральной Азии:
империи кара-китайских гур-ханов.
Это владение, как мы отметили выше (стр. 153), было основано в Или, Чу,
Таласе и Кашгарии ветвью северо-китайских хитанов, известных в истории как
кара-китайцы или черные хитаны. Мы уже наблюдали, что они были людьми (или
скорее аристократией) монгольской расы и китайской культуры, наложенной на
местное население, которое было в этническом отношении тюркским, а в
религиозном – мусульманским. Кара-китайские правители, чья столица находилась
в Баласагуне на верхнем Чу, западнее Иссык-куля, и которые носили тюркский
императорский титул гур-хан – «всемирный хан» - имели под своим правлением
следующих вассалов: 1) на востоке – уйгуры, тюркский народ, исповедующий или

248
буддизм, или несторианство, и обитающее на территориях Бешбалига (ныне
Дзимса), Турфан, Кара Шахар и Куча;132 2) на севере, вдоль нижнего Или –
карлукские тюрки, которые были частично несторианами; и 3) на юго-западе –
шахи (позднее султаны) Хорезма, мусульманские тюрки, чью историю мы уже
описали, и которые правили в Трансоксонии и восточном Иране. Под гур-ханом
Йе-лю Чи-лу-ку (1178-1211) кара-китайская империя пришла в упадок. Этот
правитель, не имея ни сил, ни смелости в чрезвычайных обстоятельствах, проводил
свое время в веселье и на охоте и позволил своей империи распадаться. В 1209
идикут Барчук, король уйгуров, отказался от протектората Йе-лю в пользу Чингизхана. Представитель гур-хана в Уйгурии, некий Шаукам, который находился в
Турфане или Кара-хоже, был убит.133 Чингиз-хан, который, видимо, всегда
относился с сочувствием к уйгурам, пообещал руки своей дочери Алатун или
Алтун-беки идикуту.134 Так, вся север-восточная часть кара-китайской зоны
присоединился к протекторатству монголов. В 1211 Арслан, король карлуков
нижнего Или (столица Каялиг) и Бузара, тюркский авантюрист, который сделался
правителем Алмалыка (около нынешней Кулджа) на верхнем Или, аналогично
отказался от кара-китайксого протектората и признал себя вассалом Чингиз-хана.
Такой была притягательная сила объединенной Монголии для мелких тюркских
принцев Гоби и озера Балхаш. Еще Чингиз-хан не был человеком для нанесения
сокрушающего удара по кара-китайцам, а его личный враг Кючлюг, сын
последнего таяна найманов.
Кючлюг был вытеснен из Алтая, его древней территории, Чингиз-ханом.
После смерти своего отца и уничтожения его людей он отправился искать счастья в
восточном Туркестане, как это делали его старые товарищи, остатки меркитов.
Последни попытались осесть в Уйгурии, однако, уйгурский идикут Барчук их
изгнал.135 Кючлюг был более удачлив. Старый гур-хан Чи-лу-ку тепло принял его в
Баласагуне, оказал ему полное доверие и наградил его рукой своей дочери (1206).
Однако, найманский принц нетерпеливо хотел править. Заметив физическую
немощь своего тестя, он решил, несмотря на оказанную ему благосклонность,
сместить гур-хана. Объединившись с одним из прежних вассалов Кара-Китая,
Мухамадом султаном Хорезма, он устроил заговор для смещения гур-хана и

249
разделения кара-китайской территории со своим союзником.136 Хорезмцы открыли
военные действия, но Кара-Китай предпринял внезапную контратаку и занял
Самарканд (1210). Между тем в регионе Или Кючлюг восстал против гур-хана и
ограбил казну принца в Узгене в Фергане, откуда направился на Баласагун,
столицу Кара-Китая. Гур-хан, утратив свои иллюзии, выступил против Кючлюга и,
в действительности, нанес ему поражение около Баласагуна; однако, на другом
фронте, около Таласа, его генерал Таянку был взят в плен хорезмцами.
Отступающая кара-китайская армия нашла ворота своей столицы запертыми из-за
предательства жителей, которые, несомненно, были тюрками, решившими, что
пробил их час для прекращения хитанского господства. Выведенная из себя армия
взяла Баласагун штурмом и ограбила его.137
Среди этих беспорядков гур-хан Чи-лу-ку был, наконец, потрясен и взят в
плен Кючлюгом (1211). Кючлюг обходился со своим тестем гуманно и
почтительно, и до смерти старого человека двумя годами позднее, относился к
нему как единственному правителю, управляя от его имени.
Приобретя

эффективный

контроль

над

кара-китайской

империей,

найманский принц почти оказался под ударом своего старого союзника султана
Хорезма по поводу демаркации границ. В одно время власть султана признавалась
севернее линии Сыр-Дарьи, на местах Отрар, Шаш (Ташкент) и Сайрам (Исфижаб).
Однако, посчитав, что ему трудно защитить эти места, он скоро перевел их
обитателей на южную сторону реки.
Правления Кючлюга, де-юре или де-факто, Кара-Китаем продолжалось с
1211 до 1218. Кочевник Алтая стал правителем людей, большая часть которых
были оседлыми и он не знал, как управлять ими. Кашгария, управляемая мелкими
мусульманскими тюркскими королями караханидской семьи, был зависимой от
кара-китайской империи. Незадолго до своего падения гур-хан Чи-лу-ку заключил
в тюрьму сына караханидского хана Кашгара.138 Кючлюг освободил этого
молодого принца и отправил в качестве своего представителя управлять Кашгаром,
но кашгарские эмиры отказались принять его и убили (прибл. 1211). Через два или
три года после этого Кючлюг грабил Кашгарию со своими легкими войсками
(1211-13 или 1214) до того времени, пока голод не заставил их принять его

250
власть.139 За этой сдачей последовало дикое религиозное преследование. Кючлюг,
подобно многим найманам, должен был иметь более или менее выраженное
несторианство. Скоро под влиянием своей жены, которая была дочерью каракитайского гур-хана, он пытался заставить мусульман Кашгара и Хотана поменять
свою веру на буддизм или христианство. Когда главный имам Хотана выразил
протест, то Кючлюг распинал на дверях его мадрасы (религиозной школы). После
такого жестокого преследования Кашгария, фундаментально мусульманская
страна, была расположена к монголам как освободителям.
Кючлюг сделал себя не менее непопулярным среди людей Или. Король
Бузар из Алмалыка (Кулджа), как мы писали, совершил визит покорности к
Чингиз-хану. Кючлюг предпринял внезапную атаку против него, когда тот был на
охоте и убил его,140 однако, он не смог захватить город Алмалык, которого
защищал вдова короля Салбак-Туркан. Ее сын Сукнак-тигин впоследствие стал
одним из более ревностным сторонником Чингиз-хана против Кючлюга.141
Чингиз-хан не мог позволять своему старому врагу оставаться хозяином
кара-китайского владения и в 1218 он отдал приказ одному из своих лучших
полководцев нояну Жебе атаковать его с двадцатью тысячами человек. Прежде
всего Жебе был поставлена задача защитить Алмалык и наследство Сукнак-тигина,
однако, когда он прибыл сюда, Кючлюг покинул страну и нашел убежище в
Кашгарии. Баласагун и то, что составляет сегодня Семиречье, сдались монголам
без всякого сопротивления. Отсюда Жебе направился в Кашгарию, где
мусульманское население приветствовало его как спаситель от преследований.
Поскольку Жебе поддерживал строгую дисциплину среди своих войск и, в
особенности, запретил всякого рода грабежи, его прохождение приветствовалось,
говорит Джувиани, как благославение аллаха.142 Кючлюг бежал по направлению к
Памиру, однако был перехвачен солдатами Жебе и убит около реки Сарикол
(1218).148
Весь восточный Туркестан, регионы Или, Иссык-куля, Чу и Таласа, были
присоединены к монгольской империи.

251

Разрушение хорезмской империи
Империи Чингиз-хана и Хорезма теперь стали непосредственными
соседями.144
На стороне Чингиз-хана были все монгольское и тюркское население
Монголии, независимо оттого, является ли оно шаманским, буддийскими или
несторианским. После аннексии кара-китайского владения, имелась также и
Кашгария, которая, была мусульманской по религии и чисто тюркской культуры с
сильным иранским влиянием. На стороне Мухаммада была мусульманская
тюркская династия, проживающей в Трансоксонии, и чисто иранские династии в
Хурасане, Афганистане и Ираке Аджами.
Между самими правителями контраст был сложным. Чингиз-хан был
холодным, расчетливым, упорным и методическим человеком; Мухаммад Хорезма
безответствнный

пожиратель

огня,

непоследовательный,

без

смысл

об

организации, но кичившийся своими победами над гхоридами и кара-китайцами.
Первое же поражение деморализовало его полностью и лишило всех ресурсов,
оставив его жалкой, почти трусливой фигурой. Из этих двоих, кочевой варвар был
правителем, в то время как иранизированный тюрк, император Ислама и король
оседлых государств, был ничем более, чем странствующим рыцарем.
Более того, как было сказано, хорезмская империя, которую Чингиз-хан
разрушит в 1220, существовала лишь с 1194; в действительности, она начала
функционировать лишь с 1212, когда Мухаммад, убив последнего караханида
Самарканда Утмана, перевел свою столицу в этот город из Ургенча (около Хивы).
Эта была империя в эбрионном состоянии, доминион недолгого существования под
временным правителем, без ничего, что бы соответствовало чингизханскому ясаку
для

ее

стабилизации

или

для

уравновешивания

огромного

престижа

восстанавливаемой империи старых каганов. Этнически между таджиками,
иранским