• Название:

    проснитесь, сэр

  • Размер: 2 Мб
  • Формат: PDF
  • или
  • Сообщить о нарушении/Abuse
  • Название: Ïðîñíèòåñü, ñýð!
  • Автор: Äæîíàòàí Ýéìñ

Библиотека Альдебаран: http://lib.aldebaran.ru

Джонатан Эймс
Проснитесь, сэр!

OCR Busya http://lib.aldebaran.ru/
«Джонатан Эймс «Проснитесь, сэр!». Серия «Интеллектуальный бестселлер»»: Центрполиграф; Москва;
2007

Аннотация
Читая Джонатана Эймса, невозможно удержаться от смеха. Его роман – гремучая
смесь П.Г.Вудхауса и этакого американского Венички Ерофеева. Через поток сознания
главного героя, молодого писателя, разгильдяя и алкоголика, проступают очертания
беззащитной, домашней, очень оранжерейной и очень самобытной Америки. Это – романпутешествие по штату Нью-Йорк, трогательный и одновременно безжалостный,
очаровательный и парадоксальный…

Джонатан Эймс
Проснитесь, сэр!
Памяти Блэра Кларка и Алана Джолиса
Живи и ничему не учись – вот мой девиз.
Алан Блэр

Автор выражает признательность следующим лицам и учреждениям: Присцилле
Бейкер, Бранту Рамблу, Розали Зигель, журналу «Конджанкшнс», Фонду Гуггенхейма,
Фонду Мидуэй, корпорации Яддо.1

Часть первая
1 Корпорация Яддо – официальное название дома творчества, основанного в 1900 г. в Саратога-Спрингс, штат
Нью-Йорк, где собираются для работы писатели, композиторы, художники. (Здесь и далее примеч. пер.)

Джонатан Эймс: «Проснитесь, сэр!»

Монклер, штат Нью-Джерси
Глава 1
Дживс, мой слуга, поднимает тревогу. Физическое описание моего дяди Ирвина,
фанатичного любителя оружия, и краткие сведения о его утреннем распорядке.
Поспешный туалет и йога. Запоздалое страхоизвержение
– Проснитесь, сэр. Проснитесь, – настаивал Дживс.
– Что? В чем дело, Дживс? – спросил я, выплывая из туманной Леты. Мне снился серый
кот, крупный, как в «черном» фильме, тискавший в лапах белую мышку. – Мне снился серый
кот, Дживс. Довольно крупный.
– Очень хорошо, сэр.
Я вновь погружался в сон о борьбе кошки с мышкой. Хотелось увидеть спасение белой
крошки-подружки с милым умоляющим взглядом. Однако Дживс почтительно прокашлялся, и
я учуял в высившейся надо мной фигуре чрезвычайно настойчивое требование, чтоб молодой
хозяин вырвался из соблазнительных объятий сна. Бедной мышке не спастись. Хеппи-энда не
будет.
– Что стряслось, Дживс? – Я сонно взглянул в любезное, но непроницаемое лицо.
– Есть свидетельства, сэр, что ваш дядя Ирвин не спит.
Лишь в таких устрашающих обстоятельствах Дживс осмелился бы нарушить необходимое
мне восьмичасовое бессознательное состояние. Он знал, что для меня счастливое утро зависит
от минимума возможных контактов с вышеупомянутым дядей.
– Из спальни доносятся вздохи, Дживс? Ему уже не снятся сны – вероятно, об
огнестрельном оружии, – он глядит в потолок, набирается сил, чтоб убить еще день?
– Больше того, сэр.
– Вы слышали, как он спустил ноги на пол и в ступоре уселся на краю кровати?
– Сидит на велосипеде и давенирует, сэр. – Дживс перенял у меня манеру вставлять в речи
словечки на идише в соответствующей грамматической обработке. Слово «давен» означает
молитву.
– Господи помилуй! – воскликнул я. – Это ужасно, Дживс. И опасно.
Полностью проснувшись и находясь почти в здравом рассудке, я расслышал рокот
крутившихся велосипедных колес, голос дяди, немелодично певший еврейское песнопение, –
его спальня в пятнадцати футах по коридору от моей комнаты.
– Думаете, нам надо спешить, Дживс?
– У нас почти нет времени на ошибку, сэр.
Я обычно невозмутим и практичен, если можно так выразиться, но столь зловещее
предзнаменование с утра пораньше потрясло меня до глубины души. С помощью скрупулезных
расчетов мне в течение нескольких месяцев практически удавалось до полудня не встречаться с
дядей.
– Как же так вышло? – спросил я. Не хотел винить Дживса, но до сих пор он будил меня,
прежде чем дядя успеет добраться до велосипеда.
– Ваш дядя довольно рано проснулся, сэр. Сейчас лишь половина девятого. Прошу
прощения, на первых стадиях его утренней программы я совершаю собственный туалет.
– Ясно, Дживс. Абсолютно понятно.
Нельзя от него требовать неусыпного бдения – в конце концов, он мой слуга, а не
королевский гвардеец, – это дядя преступил все правила, встав с постели на два часа раньше
положенного по расписанию. Подобное преступление выходило за всякие рамки, поэтому
лучший наш план обороны – внимательное подслушивание со стороны Дживса – на сей раз не
сработал.
Будучи в очень плохом состоянии, но в минуты глубокого потрясения предпочитая
считать себя человеком действия, я решительно отбросил одеяло. Дживс, предупреждая каждый

Джонатан Эймс: «Проснитесь, сэр!»

мой шаг, протянул банное полотенце, вытащив его как бы из самого себя, – при необходимости
он умеет материализовывать любую нужную вещь, – и я, стрелой вылетев из своей берлоги в
одних длинных боксерских трусах, бросился в ванную, расположенную справа от дядиной
спальни.
Я строго придерживаюсь своей собственной утренней программы, но в данном случае во
избежание тяжкой кары пришлось поспешать. Не люблю спешить – после этого целый день
нахожусь в возбуждении и тревоге, – но встреча со старым родственником до полудня еще
хуже. Тогда нервы полностью разойдутся, весь день пропадет.
В целях предупреждения подобных случаев мы с Дживсом рассчитали каждый мой шаг,
досконально изучив утренний распорядок дядиной жизни, изложенный ниже.
1) Тетя Флоренс, жена дяди Ирвина (сестра моей покойной матери), рано утром уезжает в
местную среднюю школу, где круглый год, в том числе летом, преподает специальные
предметы. Ей уже перевалило за шестьдесят, но трудится она энергично – ангел во плоти. Дядя
каждое утро прощается с ней и немедленно вновь засыпает. Ему семьдесят с небольшим, он на
пенсии, бывший коммивояжер, поставщик синтетических материалов, но и поныне время от
времени всучивает полицейским участкам ультразвуковое оборудование для чистки оружия.
Дядя Ирвин – знаток и поклонник огнестрельного оружия; в доме содержится небольшой
арсенал. Если вдруг отменят Вторую поправку, 1 он готов выдержать «хрустальную ночь» 2 и
осаду со стороны ФБР. На случай внезапной атаки оружие рассовано по всему дому – за
ставнями, в отдушинах, за трубами отопления; дядя частенько ходит по дому с пистолетом в
специальной кобуре, пристегнутой к бедру. Называет ее «мошонкой», что имеет, по-моему,
метафорическое звучание как для гомосексуальных кругов, так и для Национальной стрелковой
ассоциации. Вполне логично, ибо нет другого такого фаллического предмета, как пистолет;
даже сам фаллос с ним не сравнится, хотя, разумеется, существовал раньше огнестрельного
оружия.
2) Просыпается дядя около половины одиннадцатого. Издает несколько стонов, сладко
зевает – большой живот служит акустическим усилителем утробного рева. Он маленького
роста, кругленький, с угольно-черными усами и снежно-белой бородой. Столь необычное
сочетание красок в растительности на лице придает ему, несмотря на еврейские корни,
сверхъестественное сходство с потенциальным католическим святым, ожидающим
канонизации, – неким падре Пио. Это обнаружилось, когда милая набожная итальянка чуть не
упала в обморок в местном супермаркете «Гранд юнион», показав моему дяде Ирвину открытку
с изображением того самого Пио. Тогда дядя написал в какую-то католическую организацию,
откуда сам получил такую же открытку, носил ее в бумажнике вроде удостоверения личности,
мельком предъявляя в игривом расположении духа в синагоге, на стрельбище, в других своих
излюбленных местах. Пио должны были канонизировать за стигматы – кровоточащие раны на
ладонях, – и дядя заявлял, что тоже обладает стигматами: кистевым туннельным синдромом, 3
заработанным за долгие коммивояжерские годы, проведенные за баранкой в машине.
3) Позевав две-три минуты церковно-колокольными зевками, которые нагоняют нервную
дрожь, но насыщают его организм кислородом, он вылезает из-под одеяла, включает маленькое
радио горчичного цвета, настроенное на одну станцию – на круглосуточный официальный
погодный канал. Диктор вещает сонно, невнятно, тем не менее дядя его с волнением слушает
каждое утро добрых пять – десять минут.
4) Ознакомившись с текущими погодными условиями, идет в ванную, пускает воду.
5) Умывшись, возвращается в комнату, начинает молиться – в среднем минут пятнадцать.
6) После молитвы принимает ванну – десять минут.
7) После ванны, около одиннадцати, спускается на кухню завтракать: разогретая в
микроволновке овсянка, банан со сметаной, кипяток с лимоном. За такой здоровой едой читает
«Нью-Йорк таймс», слушает по кухонному приемнику, включенному на максимальную
1 Вторая поправка к Конституции США не ограничивает право населения хранить и носить оружие.
2 «Хрустальная ночь» – погром, устроенный в ночь на 9 ноября 1938 г., положив начало массовому
истреблению евреев в фашистской Германии.
3 Кистевой туннельный синдром – боли в запястьях, возникающие от длительного напряжения.

Джонатан Эймс: «Проснитесь, сэр!»

громкость, новости Си-би-эс. Благодаря гигантскому объему «Нью-Йорк тайме» завтрак порой
продолжается часа два, после чего дядя Ирвин на весь день уходит, общаясь с полицией и
рассуждая о пользе постоянной чистки ствола от пыли и смазки.
Таково его расписание, поэтому, чтобы карты легли правильно, я принимаю ванну,
завтракаю и скрываюсь в безопасности в своей комнате, пока он даже не успевает добраться до
кухонного стола. Разумеется, динамитный голос Си-би-эс действует на нервы, не признавая
границей дверь моей спальни, но, избегая физического контакта с родственником, я, по крайней
мере, обретаю физическое и душевное спокойствие, тем более не получаю пулю или
оглушительный удар рукояткой пистолета по голове. По утрам я нуждаюсь в уединении.
Знаете, для занятий искусством требуется уединение, а мое искусство – литература. Я
заканчиваю роман, в связи с чем нуждаюсь в одиночестве. Находящийся рядом Дживс умеет
оставаться невидимым. Этому обучают прислугу на подготовительных курсах.
Впрочем, иногда я слегка отклонялся от своей программы, и мы с дядей сталкивались на
трехступенчатой лестнице, ведущей от кухни к спальням в маленьком двухэтажном домике в
Монклере, штат Нью-Джерси, что было неприятно, однако не означало конца света. Он стрелял
в меня полным неодобрения прищуренным взглядом, но при слабом свете на лестнице его
презрение обескураживало меня лишь отчасти, не полностью.
В самом худшем случае – который любой ценой следует предупреждать – я заставал его
на кухне, приступавшего к завтраку. Дядя не только парализовал меня многочисленными
испепелявшими взглядами, лишенными даже той доли симпатии, которую можно прочесть в
глазах замороженной устрицы, но и пробуждал своим чавканьем какую-то необъяснимую
иррациональную реакцию. Разумеется, чавкает он омерзительно, хотя моего мнения никто не
спрашивает. Я в его доме гость – практически постоянный жилец в последние месяцы. Они с
теткой меня приютили в тяжелое время, заменяя родителей. Я сравнительно молод – мне только
тридцать, – но отец с матерью давно умерли, так что надо бы с большей терпимостью
относиться к дяде Ирвину, тем не менее меня бесконечно бесило хлюпанье залитого сметаной
банана в его смертный час между мелющими жерновами резцов и чмокавшим языком. Слушая,
как дядя ест, я чувствовал, как мой позвоночник разжижается в студень, на несколько часов
лишался всякого соображения, и именно потому так старательно изучил его расписание – от
родственника надо держаться подальше!
Итак, в то утро, о котором идет речь – в третий понедельник июля 1995 года, – я, стоя в
ванной, ощупал подбородок, решив, что в кризисной ситуации некогда бриться, хотя это был
бы четвертый день без бритья. Пребывая в некотором упадке духа, я не находил в себе
моральной силы уничтожить пробившиеся усы и заявлявшую о себе рыжеватую бороду. Дядя
тем временем пел, велосипедные колеса вращались.
Не знаю, ясно ли я выразился насчет велосипеда. Объясню, что у дяди есть эксцентричная
причуда – молиться на велотренажере, который фактически представляет собой синий женский
велосипед, купленный на распродаже в каком-то гараже и снабженный стопором, благодаря
которому колеса не касаются застланного ковром пола в спальне. У этого велосипеда нет
переключения скоростей, дядя долгие годы с легкостью крутит педали, а велосипеду ничего не
делается. По крайней мере, дядя Ирвин предпринимал хоть какие-то физические усилия. И к
тому же молился. Не будучи ортодоксальным евреем, он набрасывал на плечи предписанный
для молитвы белый в синюю полоску шелковый талес с бахромой и надевал на лоб и на левую
руку тфеллины – кожаные коробочки на тесемках, которые евреи носят на утренней молитве. В
этих коробочках, как и в мезузе, 1 содержатся цитаты из шма – божественных заповедей,
продиктованных Богом Моисею и перечисленных во Второзаконии. 2 Согласно еврейским
преданиям, одно из утраченных указаний гласит: «Не выходи из дома с мокрой головой». К
счастью, это полезное для здоровья предписание на протяжении тысячелетий передается
изустно.
Итак, дядя крутил педали, молился, и если бы ехал на настоящем велосипеде, то талес
плащом развевался бы на ветру у него за спиной. Прикинув, что молитвы прочитаны
1 Мезуза – коробочка с цитатами из Библии, укрепленная на дверях иудейского дома.
2 Второзаконие – книга Ветхого Завета.

Джонатан Эймс: «Проснитесь, сэр!»

наполовину, я быстренько нырнул под душ. Обычно по первому пункту своей утренней
программы добрых пятнадцать минут я нежусь в ванне с эпсомскими солями, погружающими в
размышления, о чем в данный момент мне пришлось позабыть.
Потом, еще не просохнув, завернутый в полотенце, я сделал спринтерский рывок к своей
комнате, и в тот самый момент, когда закрывал за собою дверь спальни, дядина дверь
открылась, он направился к ванной. Еле-еле успел спастись.
Дживс разложил на постели мою одежду: мягкие брюки цвета хаки, белую рубашку,
зеленый галстук от «Братьев Брукс» с рисунком в виде брызжущих авторучек – традиционный
наряд писателя.
– Спасибо, Дживс, – сказал я.
– Пожалуйста, сэр.
– Представьте, чуть-чуть не столкнулся в коридоре с родственником. Простоял бы под
душем/ еще тридцать секунд – все могло обернуться иначе. Интересно, как судьба
распоряжается, правда, Дживс?
– Да, сэр.
Уловив определенную холодность в его тоне, я продолжал развивать теорию:
– Всю жизнь нас от петли палача отделяют секунды.
– Да, сэр. Позвольте заметить, вы четыре дня не брились.
Обнаружилась причина холодности.
– Я бы сегодня побрился, Дживс, но был вынужден максимально экономить время. В
лучшем случае у нас оставалось минут десять – пятнадцать. – Видно было, что Дживс попрежнему болезненно переживает. Я пытался объяснить: – Это дядя поставил все с ног на
голову, нарушив свое расписание. Обещаю обязательно завтра побриться.
– Очень хорошо, сэр.
Утешив его, я быстро оделся, не повязав галстук.
– Галстук, сэр, – напомнил Дживс.
– Времени нет.
– На галстук всегда есть время, сэр.
– Не могу рисковать, – заупрямился я.
– В данный момент ваш дядя только садится в ванну, сэр. По-моему, времени вполне
достаточно.
– Нет, – отрезал я. – И хочу вам сказать, что не люблю заниматься йогой в галстуке.
Особенно в такое жаркое время года. Отныне буду повязывать галстук после завтрака.
– Хорошо, сэр, – выдавил Дживс.
Сначала бритье, теперь галстук. Подрыв самой сути служебного долга уязвил его до
глубины души. Бедному старине Дживсу выпало по-настоящему тяжкое утро в нашей
домашней жизни; тем не менее он решил сохранять хладнокровие.
Я распахнул дверь своей комнаты, стремительно промчался по лестнице, пробежал через
кухню, выскочил через парадное в маленький внутренний дворик.
В этом самом дворике я занимался йогой. В целом утреннее расписание (ванна, йога,
старания не встречаться с дядей) должно было привести меня в нужное психологическое
состояние – насытить душу водородными ионами (pH) до необходимой для работы над
романом степени. Я, как правило, десять раз поклоняюсь солнцу, отчего начинает понастоящему бурлить и плескаться кровь, потому что для этого надо встать, распрямиться,
потом лечь плашмя на живот, а потом снова встать. Я обращаюсь лицом к востоку и падаю ниц
перед солнцем, которое просачивается сквозь верхушки летних деревьев, освещая тысячи
зеленых листьев, повторяющих форму глаза. Дядин дом удачно гнездится в уцелевшем уголке
нетронутого леса. Я всегда говорил, что Нью-Джерси пользуется абсолютно незаслуженной
репутацией самого красивого штата, но, естественно, ошибался, потому что в нем вырос.
В связи с нынешним утренним кризисом пришлось сократить число поклонений до
одного, потом я лег на спину во дворике, который тетка часто подметала, – не рискуешь
запачкаться, – закрыл глаза, сделал десять вдохов и выдохов, как всегда делаю после
солнцепоклонничества. По-моему, медитация в лежачем положении на спине гораздо
эффективней умиротворяет душу, чем сидячая в позе лотоса.

Джонатан Эймс: «Проснитесь, сэр!»

Впрочем, я бы с большим удовольствием медитировал по образцу Дугласа Фэрбенксамладшего,1 закинув пятки на колени, очень впечатляюще выглядя с жидкими усиками над
верхней губой, хотя, на мой взгляд, через вытянутые ноги тяга в душе усиливается, как в
каминной топке.
Как бы там ни было, единожды поклонившись солнцу, потратив секунд десять на
медитацию, я вернулся на кухню, где обнаружил Дживса, который солнечным лучом
просочился туда при моем появлении, что ему всегда прекрасно удавалось. Он появляется,
исчезает и возникает, когда того требует обстановка на сцене.
– Какова дислокация противника, Дживс? – спросил я.
– Ваш дядя одевается, сэр. Судя по его поведению, у него вскоре назначена встреча.
– То есть он куда-то торопится?
– Да, сэр.
– Наверняка на какое-то экстренное собрание Национальной стрелковой ассоциации или
Лиги защиты евреев.
– Возможно, сэр.
– Я, пожалуй, поем в своей комнате, Дживс. Знаю, это нехорошо, но таков наш
единственный шанс.
– Согласен, сэр.
По утрам в Нью-Джерси я ограничивался чашкой кофе, куском поджаренного хлеба с
маслом, стаканом воды и спортивным разделом «Нью-Йорк таймс», который, конечно, не ел, а
читал. Что может быть приятней, чем мирно сидеть за кухонным столом, заучивая счет
бейсбольных матчей, пощипывая жалкий кусочек хлеба? Но в то утро таким наслаждением
пришлось пожертвовать.
Тетя Флоренс, как она часто делала, оставила мне кофейник, я быстро налил любимую
синюю кружку, сунул спортивный раздел газеты под мышку – дядя, никогда его не читая, не
заметит изъятия, – Дживс прихватил блюдо с хлебом и маслом. Выйдя из кухни, мы преодолели
три небольшие ступеньки – я шел впереди, Дживс замыкал формирование. Я уже почти
поднялся, шагнув на вторую ступеньку, находясь совсем рядом с убежищем, – до моей комнаты
оставался всего один шаг, – и в тот самы