• Название:

    Скифская сказка

  • Размер: 1.22 Мб
  • Формат: PDF
  • или

    Скифская
    сказка
    или
    Когда паркинсоники танцуют
    э

    УДК

    82-34
    Т-63

    Тотиков В.Р.
    Скифская сказка или Когда паркинсоники танцуют. — Х.: Изд- во “Форт”, 2004. — 284 с.
    ISBN 966-8599-00-4

    Т-63
    Действие романа происходит в 1915–17 гг. в России. Идет первая мировая война. В одном из крымских военных санаториев тяжело
    контуженный русский офицер князь Викентий Свентицкий с помощью фамильных воспоминаний и волшебной силы музыки пытается
    оживить свое парализованное тело. Рожденный на стыке Востока и Запада, от брака польского князя и дочери греческого купца, он с
    самого рождения наделен необычайными качествами, которые наиболее ярко проявляются в линиях поиска фамильных сокровищ и
    чудотворной иконы, способной изменить ход войны и судьбы России. Воспоминания о блистательных польских предках и греческих
    магах и чародеях возвращают князю силы для того, чтобы жить дальше и искать способы бороться с неизлечимой болезнью. А дальше
    главного героя ждут встреча с Распутиным, императором всея Руси Николаем II, дом с привидениями и большая любовь. Похоже, что
    судьба князя Свентицкого была предрешена задолго до его рождения...

    SBN 966-8599-00-4
    г Тотиков В.Р., 2004

    ПРОЛОГ
    Клавиши черные, клавиши белые,
    Трели, аккорды, арпеджио смелые.
    И, как посланник небес на земле,
    Лист на рояле играет Данте!
    Вечером 9 сентября 1848 года площадь перед московским концертным залом, где проходили гастроли знаменитого
    венгерского композитора и пианиста Ференца Листа, была забита экипажами с дворянскими гербами. Из них грациозно
    высаживались дамы в шелках и бриллиантах и в сопровождении мужской элиты русского общества входили в настежь
    раскрытые двери залы — великий музыкант уже второй раз посещал Русскую землю! Лист, показавший себя не только
    истинным гением и, по словам очевидцев, первым исполнителем всех времен и народов, оказался еще и порядочным
    человеком. Он пообещал принять участие в дебютном концерте одного молодого талантливого, но никому не известного
    музыканта. Даже ближайшие друзья Листа были совершенно убеждены, что на концерте он не появится, так как обещание
    давалось сумбурно, после небольшого бала в доме Волконских. Но Лист таки прибыл! После аншлага счастливому
    дебютанту ничего не оставалось, как только сердечно благодарить маэстро и принять в дар весь взнос за концерт.
    А тем временем музыканты, художники, писатели, словом, вся духом русская интеллигенция, собираясь в компании,
    рассаживалась за столами. Бледное, испуганное лицо тринадцатилетнего мальчика на мгновение мелькнуло за поворотом
    коридора. Он умоляюще взглянул на художника Коровина, обещавшего своему племяннику седьмой воды, студенту
    младшего отделения Московской консерватории, замолвить за него словечко перед великим маэстро, уговорив того
    послушать ребенка. Сам Коровин в это время беседовал с приятелями Серовым и Одоевским, делясь впечатлением от
    бетховенской “Авроры” в исполнении Листа. Толпа восторженных почитателей, обступив Листа кольцом, досаждала
    вопросами о впечатлениях в России. Ближайший его друг в России, Антокольский, что-то озабоченно разъяснял княгине
    Виттгенштейн в полутемном углу, а только что вернувшийся из Парижа Тургенев, будучи проездом в Москве, оживленно
    рассказывал меценату Третьякову о достоинствах своей незаконнорожденной дочери, жившей теперь в доме Полины
    Виардо. Композиторы Глинка и Алябьев, сцепившись из-за этюдов трансцендентного исполнения Листа, разбрелись по
    разным углам залы, а в это время Антокольский, произнеся первый тост, открыл пир:
    – Глубокоуважаемый маэстро! Ваша музыка заставляет распускаться цветы на камнях; бьет и утешает душу художника,
    призывает показаться к нам души ушедших в небытие гениев, уносит в рай и низвергает в ад одним движением Вашей кисти!
    Поистине Вас послал нам Всевышний! Пусть политики творят судьбы народов, а Ваша цель — быть певцом народов!
    Далее звучали другие тосты, мельком обсуждалась политика; кто-то попытался съязвить в адрес “дремлющей Руси, в то
    время как весь мир огнем дышит”, но, натолкнувшись на заинтересованный взгляд генерала Назимова, наушника
    императора, быстро свернул разговор со скользкой дорожки.
    Ближе к полуночи гости засобирались играть в преферанс, однако с последним тостом поднялся никому не известный
    человек пожилого возраста и, поправив пенсне, попросил слова:
    – Дорогие друзья! Прежде всего, я хотел бы представиться. Моя фамилия Горностаев, я родился и живу в Псковской
    губернии. Вместе с братом Михаилом Сергеевичем я принимал участие в боевых действиях 1812 года и служил лейтенантом
    в отряде князя Багратиона. Моему брату было всего 18 лет, когда он взял в руки оружие. В первом же бою Михаила тяжело
    ранило, и с тех пор он неизлечимо болен: его конечности непроизвольно трясутся уже более 30 лет кряду, ходит он очень
    мало и медленно, ему тяжело говорить, и врачи давно поставили на больном крест. Бедняга непонятно чем живет, я бы сам
    уже не выдержал. Мы приехали с братом две недели назад в Москву, проведать мою дочь. Тотчас же по приезде мы
    услышали о концертах великого Ференца Листа и решили их посетить. Я не буду описывать наш восторг, вы, господа уже
    прекрасно описали его сегодня в своих речах. Я хочу сказать лишь одно, маэстро: не знаю, как Вы это делаете, но к брату
    вернулась жизнь после посещения первого же Вашего концерта. Нет, что Вы… Я помню, Вы импровизировали на тему когото из итальянцев… Данти, Дантес… а, как же — Данте! Когда Вы играли про ад, брату стало лучше, клянусь честью! А
    после вчерашнего концерта он вернулся домой почти здоровым, без посторонней помощи, да поглядите же сами, господа!
    В то время, как гости недоверчиво разглядывали провинциального старичка в старомодном сюртуке, ковылявшего через
    весь зал благодарить своего исцелителя, слуги вновь наполняли бокалы:
    – Виват, Ференц Лист!
    После приема великому пианисту не спалось: за четыре часа игры он умудрился спустить весь заработанный гонорар за
    три последних концерта. Однако его это не мучило. Лист знал: не везет в карты — повезет в любви. Странно, но ему виделся
    не зеленый карточный стол, не давно желанная загадочная княгиня Виттгенштейн, которая сегодня вечером была как-то поособенному мила с ним. Всю ночь напролет венгру мерещились гул ада, приближающийся и срывающийся вниз, демоны,
    увечащие блеклые души грешников, вопли и стенания последних, возносящиеся к небу и нарушающие покой райских долин,

    плачущие ангелы, парящие между небом и землей, но их чистое небесное пение заглушалось смехом и улюлюканием из
    преисподней. Ангелы метались от воды к огню, все сильнее и чище звучал их хор, и демоны замолкали, сложив орудия
    пыток…
    Возбужденный композитор вскочил с постели, взяв в руки перо и нотную бумагу. И родилась соната “По прочтении
    Данте”…

    ГЛАВА I

    Э
    ВОСПОМИНАНИЯ
    О ВОЙНЕ
    Робкий рассвет медленно стирал звезды со светлеющего крымского неба. Веселое апрельское солнце поднималось над
    Евпаторией 1916 года. Ночь отходила, и под утренним весенним солнечным светом открывался цветущий божественный
    край. Солнечный свет проникал в долины, на виноградники и на морское побережье. Сильный ветер с моря разогнал облака
    и туман, а горизонт сначала блеснул зеленой полоской, а затем из-за нее брызнули яркие лучи восходящего солнца.
    В парке и на аллеях евпаторийского дворца, приспособленного на время войны под санаторий, стоял насыщенный запах
    кипарисов, перемешанный с ароматом первых весенних чайных роз. Бабочки и майские жуки, перелетая с цветка на цветок в
    поисках нектара, ярко раскрашивали этот южный рай, цикады продолжали свой концерт. Еще не полностью испарившаяся
    утренняя роса отражала в себе все это красочное соцветие моря, неба, воздуха, земли и деревьев. Утренний воздух,
    напитанный ароматами весны и цветов, пробуждал желания жизни.
    На кипарисовых дорожках сновали вечно бодрствующие дворники, будившие шумом своих метелок обитателей
    санатория. По-весеннему пели птицы. Сюда, в этот отдаленный от войны мир, со всех фронтов свозили раненых офицеров
    для восстановления и лечения.
    Капитан Викентий Петрович Свентицкий этим бодрящим апрельским утром проснулся рано. Точнее, он почти не спал.
    Почти не спал он с тех пор, как четыре месяца назад его, тяжело контуженного офицера, доставили сюда из тылового
    госпиталя после ранения на Юго-Западном фронте. Окончательно проснувшись, он перебрался из постели в инвалидную
    коляску и с большим трудом выкатил ее на террасу. Начинался очередной постылый день, полный душевных терзаний и
    физической боли. Соседи по палате еще спали, громко похрапывал майор Макаров, сквозь боль звал мать молодой лейтенант
    Кураксин. Вокруг витала аура человеческих страданий. Наблюдать за их мучениями Свентицкому было тяжелее, чем
    переносить свои собственные. “И за каким чертом нужна эта война, когда вчера еще молодые, цветущие, полные сил
    мужчины превращаются в никому не нужные развалины… — в очередной раз подумал капитан. — Надо откатить коляску в
    парк и попытаться подремать еще до завтрака”. Тягостные мысли в голове Викентия Петровича сменяли одна другую.
    Неожиданно в поле зрения контуженного попала фигурка молодой сестры милосердия Машеньки, которая ухаживала за
    палатой Свентицкого. Девушка тщетно пыталась что-то найти на аллейке. Она обшарила беседку, заглядывала за кусты
    пионов, раздвигала стебельки лаванды, но, видимо, безрезультатно.
    – Машенька, — позвал ее слабым голосом Викентий.
    Девушка подняла голову и, увидев больного, помахала ему рукой.
    – Доброе утро, Викентий Петрович, — приветливо крикнула она. — Что Вам не спится в такую рань?
    В ответ Свентицкий пожал плечами и попросил медсестру свезти его вниз, в парк. Девушка непринужденно взялась за
    ручки коляски и покатила ее на тенистую аллею.
    – А что Вы, Машенька, тут так рано ищете?
    – Потеряла, понимаете, вчера вечером где-то здесь золотое кольцо. Вот и ищу его ни свет ни заря. А Вы тут случайно не
    видели ничего подобного?
    – Увы… — и Викентий окунулся в сон.
    Вскоре бесцеремонные голоса соседей пробудили его вновь.
    – И сколько можно спать этой фронтовой разведке, — услышал он прямо у своего уха громовой голос майора Макарова.
    — Не с кем расписать пулю до завтрака, просыпайтесь! — заявил он, сладко потягиваясь.
    – Нет уж, в этот раз обойдитесь без меня. Что-то голова еще тяжелая.

    – Ну как знаете, — и Макаров поковылял, громыхая костылями, по направлению к столовой.
    Свентицкий поежился от утренней сырости и приподнялся в кресле. Вдруг его внимание привлекло что-то блестящее
    между камешками гравия, у колеса своей коляски.
    – Ну-ка, милейший, подними мне эту вещицу, — обратился он к проходящему дворнику, указывая на свою находку.
    – О, барин, какое чудное колечко! Это Ваше?
    – Именно так. Спасибо! — И любезный дворник положил находку в открытую ладонь Викентия. Свентицкий не
    сомневался, чье кольцо он нашел, и начал рассматривать его с видом знатока. Это был маленький золотой перстенек с синим
    камешком, похоже, сапфиром. На внутренней поверхности кольца была написана фраза: “В память о Мариуполе 1895 г.”.
    Капитан потер кольцо о больничный халат и спрятал его в боковой карман. “Похоже, у этого кольца есть история. Надо
    обязательно ее выпытать”, — немножко развеселился он.
    После завтрака он таинственным жестом поманил к себе Машеньку и с видом магараджи, гордо приосанившись в своем
    жалком инвалидном кресле, игриво спросил:
    – Любезная Машенька, а какая награда ждет того, кто найдет Ваше колечко?
    – Ой, Вы нашли его, Викентий Петрович?
    – Нет, но если меня устроит награда, то я командирую на поиски Вашего кольца всех разведчиков Юго-Западного
    фронта!
    – Все Вам шутить, Викентий Петрович, — вспыхнула Машенька и развернулась, чтобы уйти.
    – Машенька, так все же какая награда? Я думаю, может, мне стоит поискать?
    Машенька недоверчиво посмотрела на Свентицкого через плечо и небрежно бросила:
    – Я поцелую!
    – Как, всех разведчиков Юго-Западного фронта или меня лично? А что касаемо меня, то я хотел бы кое-чего еще!
    Сестра милосердия развернулась к нему лицом, и ее огромные, как сливы, темные глаза извергли молнии:
    – Чего Вы добиваетесь, дерзкий шутник?
    – А я всего лишь хочу знать историю дарственной надписи на Вашем кольце, — Свентицкий достал находку из бокового
    кармана и дрожащей полупарализованной рукой надел перстень на белую, пахнущую фиалками, ручку Машеньки.
    – Как я Вам благодарна, Викентий Петрович, — растроганно ответила девушка, обнимая и целуя в щеку раненого. — Это
    единственная вещь, которая у меня осталась от матери, — и в глазах ее заблестели слезы.
    – Не плачьте, Машенька, лучше расскажите мне эту историю, — произнес Викентий.
    – Сейчас меня ждут больные. Я приду к Вам вечером. Но где Вы его нашли?
    – Тут же, на аллее. Вы остановили мою коляску прямо рядом с ним.
    Первый раз за четыре месяца глубокая депрессия контуженного Викентия сменилась ожиданием чего-то. После ужина
    появилась Машенька с корзиночкой жареного миндаля.
    – Угощайтесь, Викентий Петрович. Как говорит наш любимый доктор Розенблюм, миндаль тонизирует мозг.
    – Спасибо, Машенька, — произнес Свентицкий, беря ореховое зернышко в руку. — Так расскажите же мне историю
    Вашего кольца, — и его трясущаяся рука поднесла миндаль ко рту.
    – Это давняя история. В 1895 году моя мать Ксения и ее сестра Мария возвращались кораблем из Франции. В водах
    Черного моря их корабль потерпел крушение. Вся команда и пассажиры погибли. Только двое — мои мать и тетя случайно
    спаслись. Их, едва живых, нашла в открытом бушующем море команда рыболовецкого судна. Любезный капитан Алексей
    Михайлович предоставил им свою каюту, а спустя немного времени он стал моим отцом. Это кольцо — подарок отца
    матери. Капитан отвез спасенных в порт приписки корабля — Мариуполь.
    – В Мариуполь?!
    – Да, в Мариуполь, где жила его мать, моя бабушка, Ефросинья Петровна Воронова, вдова судьи. У них там был
    каменный дом и большой сад.
    – А в саду, между прочим, росли три огромные старые груши сорта “бэра”, необычайно сладкие…
    Машенька подавилась миндалем и удивленно посмотрела на Свентицкого:
    – Да… У вас дар ясновидения или это случайная шутка?

    – Нет, я ведь родом из Мариуполя, и прекрасно знал Ваших дедушку и бабушку, бывавших в доме моего деда
    Аристотеля Лазариуса.
    Удивление Машеньки стало еще большим.
    – Так мы с Вами земляки, Машенька?
    – К сожалению, счастливое детство в Мариуполе закончилось быстро. Отец был игрок и, проиграв состояние,
    застрелился. Мне тогда было лет шесть. Бабушка умерла с горя пару месяцев спустя. Дом продали. А мать увезла меня в
    Петербург, к тете Марии. Но и Петербург не принес ни счастья, ни удачи нашей семье. Мать с тетей заболели чахоткой, а
    меня отдали в закрытую женскую гимназию, чтобы не заразить. Из всех родственников у меня на этой земле осталась семья
    двоюродного дяди, куда меня забирали на каникулы и праздники после смерти матери.
    – А второе кольцо у Вас на руке? — проникаясь печальной историей девушки, спросил Свентицкий.
    – Это подарок моего жениха. Я помолвлена. Жених мой Николай — сын дяди, который меня вырастил и, умирая,
    завещал нам пожениться. Он единственный близкий мне человек на всей земле. Война помешала нам отпраздновать свадьбу.
    Он ушел на фронт, а я от тоски сбежала сюда. Сейчас мой жених тяжело ранен, и я даже не представляю, где его искать. Вот
    такую печальную историю Вы хотели сегодня узнать, Викентий Петрович. — И Машенька, пожав на прощание руку
    капитану, всхлипывая, убежала.
    – Еще одна судьба разрушена этой чертовой войной, — горько пробормотал Викентий. Он закрыл глаза, и картины
    пережитого ада войны тут же всплыли перед ним…
    …С утра грохотала немецкая артиллерия, обжигая русские позиции смертоносным огнем. Невозможно было поднять
    голову из окопа без риска быть мгновенно убитым. На этом участке фронта немцы третий раз за неделю пытались прорвать
    оборону русской армии, но даже отвечавшие одним выстрелом на десять немецких, русские солдаты стойко сдерживали
    вражеский натиск. Всякий раз, когда наступавшие немцы подбирались слишком близко, звучало громкое русское “Ура!!!”, и
    бесстрашные русские пехотинцы в который раз смело бросались в штыковую атаку. Маленькая солдатская хитрость
    ближнего штыкового боя русских заключалась в ожидании момента, когда немцы подберутся поближе к русским окопам и
    их артиллерия, не решаясь зацепить своих, замолкнет на какое-то время.
    Выскочивший из траншеи и бегущий навстречу смерти русский солдат с одним патроном в винтовке и остро заточенным
    штыком страшен, ибо он живой мертвец. У него нет пути назад. Дата смерти для него уже не имеет никакого значения.
    Значимо лишь то, что мертвые смерти не боятся.
    И вот они столкнулись, и дерутся с остервенением. Русские и немцы. Люди, которые никогда в жизни не встречались, но
    люто ненавидят друг друга, стреляют, колют, режут, рубят только потому, что одни русские, а другие — немцы. И на поле
    боя выживет лишь тот, кто меньше думает о смерти. А пока смерть и кровь на поле брани привычнее жизни. Эти
    розовощекие молодые люди с криками “Ура” падают в пыль, в грязь, на землю, не дожив, не долюбив, и практически ничего
    не свершив в жизни, но лишь защитив своим телом Родину. Немцы не любят такую незатейливую игру в жизнь-смерть, они
    воюют цивилизованно, поэтому сейчас развернутся и побегут назад, к своим окопам. Они попытаются завтра все наверстать
    своими пушками и пулеметами.
    Атака отбита. А завтра уже никто не вспомнит, как сегодня геройски погибли русские ребята, ибо идет война. Завтра на
    смену этим полным жизни парням придут другие, точно такие же, и все будет точно как сегодня. Атака. Бой. Смерть.
    Сегодня атака отбита. Обстрел закончился. В траншеях пересчитывают оставшихся в живых. Теперь можно отдохнуть и
    поесть. Вокруг полкового кашевара собираются закопченные усталые люди с котелками. После боя краснощекий кашевар,
    крупный толстяк с носом картошкой, с добрыми глазами и ласковым голосом, хохол Микола зазывал изголодавшихся солдат
    смело подходить ближе к полевой кухне: “Хлопцы, дорогие, куштуйте на здоровье, не стесняйтесь. Завтра вам опять бить
    немцев, не жалея своего живота”. Сегодня он всем давал двойную порцию каши — слишком много было убитых.
    В блиндаже командира полка собираются офицеры — предстоит обсудить сегодняшний бой и подготовиться к
    следующему. Здесь же, у края бруствера, стоит, покуривая, в ожидании вызова к командиру капитан Свентицкий. Выпускник
    Академии Генерального Штаба, в совершенстве владеющий немецким языком, он был в 1914 году назначен командиром
    разведроты 17-го пехотного полка. “После боя, как обычно, начинается работа для войсковых разведчиков”, — успело
    мелькнуть в голове офицера.
    — Капитан Свентицкий, — услышал он голос командира, — сегодня Вам нужно лично сходить в гости к немцам.
    Задание сложное. Позарез нужен “язык”, только офицер. Ваша команда без Вас может не справиться. Штабу нужно
    обязательно знать, какую тактику выберут на завтра немцы, ибо с таким положением дел, как сегодня, наш полк не сможет
    долго удерживать эту позицию. Вам даже в чем-то повезло: сегодня нет луны. Возьмите бойцов поопытнее и, как стемнеет,
    двигайтесь в сторону большой воронки, что между нами и немцами, дождитесь ночи, а потом вперед. Приведите мне самого
    командующего немецкой армией генерала Макензена на ужин, на нашу кашу, — и командир задорно расхохотался.
    “Ему легко, подай “языка”, и все тут. И не просто “языка”, а офицера. Нет, мы не пойдем в сторону воронки. Нужно
    двигаться оврагом, что левее наших позиций, там легче будет просочиться к врагам. А вообще, необходимо собраться с
    бойцами и тщательно обсудить задание”, — размышлял разведчик.

    Капитан созвал пятерых самых надежных солдат, и они, присев в углу траншеи, начали разговор. Свентицкий еще раз
    похвалил себя за то, что он регулярно переманивал к себе в роту самых сообразительных и физически крепких солдат, ибо
    служба в разведке не терпела расхлябанности. Платой за несобранность здесь является сама жизнь. Сейчас он довольно
    вспоминал, как обучал свою разведроту науке войны. Новоприбывших из тыла бойцов помещали в глубокую траншею с
    высоким бруствером и земляным валом с тыла. А спереди, шагах в десяти, Свентицкий устанавливал пулемет, который
    непрерывно поливал очередями учебную траншею. Новобранцы лежали на дне окопа, а над головой свистели пули, впиваясь
    в земляную насыпь. Для пущего эффекта настоящей войны пара сержантов периодически забрасывали траншею
    консервными банками, набитыми землей. А проинструктированным солдатам было дано задание научиться незаметно
    перемещаться в окопах и не бояться обстрела. Теперь же капитан удовлетворенно оглядывал своих собратьев по оружию и
    думал: “Дай таким соколам приказ, и они, пожалуй, сегодня ночью самого Макензена приведут в русский лагерь на веревке.
    Эти двое, Иван и Петр, братья-близнецы, работали когда-то до войны в цирке, один канатоходцем, другой фокусником.
    После того как Петр упал с каната и, чуть было не убившись, сломал ногу, братья бросили цирк. Они вечно спорили и что-то
    в жизни делили. Третий, Семен, охотник из Сибири, легко попадает белке в глаз. Его меткость — ценное для разведчика
    качество. Еще он долго умеет ходить по пересеченной местности и знает повадки зверей. Говорит, что он умеет ставить
    капканы и на крупных животных, но этим умением мы пока не пользовались. Четвертый, Никифор, так же, как и я, с юга,
    рыбак, очень гибкий и хорошо борется, метко бросает ножи и умеет вязать морские узлы, что очень важно для удержания
    пленных. За пленение ценного офицера в прошлом году Никифор был представлен к награждению георгиевским крестом IV
    степени. Пятый, Николай, с Поволжья, ничем особенным не выделяется, в меру силен. Долго жил среди немцев и хорошо
    говорит на их языке. Для нынешнего задания он подходит”.
    – Так вот, друзья, — начал Свентицкий, — нам нужно сегодня идти к немцам в гости, за “языком”, за офицером. Есть
    предложение идти оврагом, что слева от наших позиций. Кто что хочет сказать по этому плану?
    – При такой кучности войск перебьют нас быстро, — начал было Семен.
    – Очень много немцев сейчас в окопах. Я целый день наблюдаю за ними в бинокль. И в овраге у них тоже пост, я точно
    знаю, — продолжил Никифор.
    – А может, через воронку, что между нами и немцами, — предположил Николай.
    – Нет, что так, что так, нас перебьют, — резюмировал Иван. — Идти нужно на виду, не боясь, не пригибаясь. Смотрите!
    — и он, взяв бинокль у Никифора, предложил всем посмотреть в сторону немецких позиций. — Что вы видите?
    – А что нам там надо видеть? — удивились бойцы.
    – Там телега! Если мы изобразим немецкий санитарный взвод, собирающий раненых, под красным крестом, то сможем
    подобраться к их позициям очень близко. Переоденемся в немцев, а в телегу запряжем лошадь!
    – Ха! — поднял его на смех Семен. — Как ты туда лошадь проведешь? В кармане? Ты не в цирке!
    – А лошади и не будет. Лошадь мы изобразим сами, с Петром, и устроим немцам бесплатный цирк. Тем более что мы
    неоднократно это делали на арене. Накроемся попоной, вот вам и лошадь. В темноте немцы не разберут. Правда, Петя? —
    продолжал излагать свою мысль Иван и в доказательство заржал жеребцом.
    – Да, это, пожалуй, настолько глупо, что может и сработать, — решил Свентицкий.
    – Это только кажется, что лошади нет. Лошадь есть, — продолжил говорить бывший фокусник, доставая яйцо из-за уха
    командира. — Из пушек по нам стрелять не будут. А из пулеметов? Даст бог, пронесет, будут уже сумерки, авось не попадут.
    А я пошел пока шить голову лошади из старого коврика, — завершил он мысль.
    – Решено, выступаем в восемь, — сообщил команде Свентицкий, — так и быть, будем играть в троянского коня.
    В сумерках разведчики пробрались к телеге и до ночи изображали санитарный взвод. На крики из немецких окопов “кто
    такие?” Свентицкий по-немецки отвечал: “Санитарный взвод, собираем раненых!”.
    В ночи они затаились, а как стемнело, перекусив пассатижами проволочные заграждения, проникли в немецкие траншеи.
    Всюду были немецкие солдаты, кто спал, кто грелся у ночного костра, кто играл на губной гармонике.
    – Дождемся, пока все утихнет, а под утро выберем заказного “языка”. Простой солдатик нам не нужен, только офицер, —
    констатировал задание Свентицкий.
    На счастье разведчиков, ночь выдалась беззвездная и луны не было. Тьма стояла кромешная — хоть глаз выколи. Они
    догадывались, что оказались прямо в центре немецкой части, поэтому боялись лишний раз даже шевельнуться. Но, кровь из
    носу, обязательно нужно было найти офицерский блиндаж. Капитану казалось, что офицерский блиндаж находится слева,
    оттуда шел аромат вкусной еды, но Николай указал ему на другой блиндаж справа, откуда лилась гитарная мелодия.
    – Вот офицерский блиндаж, я чувствую, смотрите, его охраняют двое часовых, мы их под утро уберем. А тот блиндаж,
    что слева, — там солдатики, похоже, разжились чем-то вкусным и кушают перед сном. Приятного аппетита фрицам, лишь
    бы только спали спокойно, — вещал он.
    – Ладно, утром будет видно, — решил Свентицкий.

    И действительно, часа в четыре утра из правого блиндажа вышел высокий блондин. В утреннем свете блеснули
    офицерские погоны. Похоже, ему нужно было справить малую нужду. Офицер, бодро потягиваясь, наслаждался ранним
    утром. Он расстегнул нагрудный карман, достал папиросу и хотел было закурить. В это время кто-то ловким приемом бросил
    его навзничь и, придавив к земле, приставил нож к горлу.
    – Тихо, иначе убью, — потребовал незнакомец. Немец захрипел — в рот ему заталкивали тряпку. Эти же сильные руки
    перевернули офицера на живот и ловко связали его. Опешивший немец бился, крутился, пытался развязаться, но тот же
    вежливый голос прошептал ему на ухо, что если тот не угомонится, его ударят камнем по голове. Немец все понял и затих.
    – Удача на нашей стороне. Есть офицер. Теперь пленного нужно живьем дотащить до наших позиций, — сообщил
    товарищам обрадованный капитан.
    Немец, видимо, не хотел еще так рано умирать, поэтому тихо полз за разведчиками. Им предстояла сложная дорога
    домой через колючую проволоку и ограждения.
    – Друзья, ползите к воронке и ждите меня. А я поквитаюсь лично с немцами за смерть брата, — шепнул Николай, —
    хочу бросить немцам в блиндаж пару гранат.
    Ползли назад тихо, без разговоров, перекусывая пассатижами колючую проволоку. Только в воронке командир разрешил
    всем передохнуть и покурить. Свентицкий прикурил папиросу и, вынув кляп изо рта немца, сунул туда курево. Немец тихо
    курил, тревожно рассматривая новых знакомых. Неожиданно раздались один за другим два мощных взрыва, это Николай
    таки подорвал немецкий блиндаж.
    – Сколько офицеров находилось в блиндаже? — спросил немца Свентицкий.
    – Десять! — нервно ответил тот. — В том блиндаже был штаб прибывшей дивизии. — Состояние немца было близким к
    истерике.
    – Видишь, какая у тебя счастливая судьба. Твои товарищи уже на небесах, а ты еще куришь, — радовался Свентицкий
    удаче. В глазах немца появились слезы.
    – Я все равно вам ничего не скажу. Я вас ненавижу, — заявил пленный.
    – Ну, это мы еще посмотрим, — отвечал капитан, заталкивая кляп на место. Над воронкой появилось закопченное лицо
    Николая. Глаза его сияли. — Слышали? — радостно воскликнул он. — Теперь все в сборе! Пора домой!
    – Ползем назад, в свои окопы, — приказал Свентицкий.
    Ночной мрак взорвали осветительные ракеты. Сзади активно работал немецкий пулемет, пытаясь задеть разведчиков, но
    родные окопы были не дальше пятидесяти шагов. Поднятые ото сна взрывами и стрельбой, русские тоже открыли было
    ответный огонь, но ночные герои подползли уже близко и кричали: “Ребята! Не стреляйте! Свои!!!”, — и родные руки
    затаскивали ночных героев в окопы. Не спавший командир полка решил сразу сам допросить пленного.
    — Молодец, Викентий Петрович! Это большая удача — офицер! И за штаб дивизии хвалю! Все молодцы! Всех
    представлю к наградам!
    Полковник поставил табурет посередине блиндажа и уставился на “языка” так, как будто бы хотел его съесть. Немцу
    было лет сорок. Его редкие желтые волосы еле-еле закрывали темя. Светлые глаза горели ненавистью.
    – Капитан, переводите, — распорядился полковник, — Ваше звание, имя и часть, где Вы служите?
    – На Ваши вопросы я отвечать не буду, я сражаюсь с русскими по идейным соображениям. Я поляк Казимир Длуговонс.
    Мой отец намеренно бежал из Станислава в Краков, чтобы бороться с вами. Он меня отдал в офицерскую школу и воспитал в
    духе ненависти ко всему русскому. Можете меня расстрелять!
    – Ах, поляк! Викентий Петрович, это, пожалуй, по Вашей части. Вы, кстати, говорите по-польски?
    – Говорю, — ответил Свентицкий, — а ведь я тоже поляк, и тоже из Станислава. Точнее, мои предки были из
    Станислава, — ответил он полковнику, поворачиваясь к “немцу”.
    – Пан поляк!? И пан им служит? — спросил пленный офицер.
    – Представьте себе, пан. Мы уже три поколения верой и правдой служим России.
    – А можно спросить пана, как его фамилия?
    – Свентицкий Викентий, капитан.
    – Свентицкий?
    – Да!
    – Так не замок ли пана стоит недалеко отсюда, на холме?
    – Это наш родовой замок.

    – А не является ли князь Юзеф Свентицкий предком пана?
    – Так, это мой прапрадед.
    – А не помнит ли пан историю Юзефа Свентицкого?
    – Пан имеет в виду историю сокровищ?
    – Да!
    Теперь пленный смотрел на Свентицкого совершенно по-иному. Глаза его оттаяли, и в них было даже что-то дружеское.
    – А могу я спросить пана, откуда он знает такие подробности? — спросил Викентий Петрович.
    – Видите ли, пан, Длуговонс — это старинная польская фамилия, что переводится как “Длинный ус”. Так звали моего
    пращура, от которого пошло название фамилии. Он был опытный егерь и служил под началом Юзефа Свентицкого. Они
    вместе и захватили золотой обоз шведов, только Длинный Ус не знал, где Юзеф спрятал золото. Пращур доставил раненого
    Юзефа в ваш родовой замок, где тот умирал на его руках. Длинный Ус думал, что при смерти пан Юзеф скажет, где закопано
    золото, но тот, умирая, бредил и ничего не сказал. Пращур перерисовал портрет Юзефа, где якобы было указано место клада,
    и долго пытался сам найти сокровища, но безрезультатно. А Свентицкие нашли золото?
    – Нет!
    – А не хочет ли пан посмотреть на рисунок, который нам завещал “Длинный Ус”? Он у меня в нагрудном кармане.
    Легенда о золоте передавалась в нашей фамилии из поколения в поколение, а рисунок как реликвия доставался старшему
    сыну. — При этом Длуговонс открыл наружный карман кителя и, вынув оттуда серебряный портсигар, открыл его. Внутри
    лежал сложенный желтый пергамент. Воспоминания всколыхнули память Свентицкого, он разволновался и перестал
    слышать пленного. Память вернула Викентия в раннее детство, в возраст семи лет. Перед глазами возникла бабушка Агнесса
    с рассказами о роде Свентицких. Представился отец в гвардейской форме, которого он почти не помнил. Память сохранила
    только его колючие, пшеничного цвета, усы. Мелькнул перед глазами старинный портрет, с которого загадочно улыбался
    Юзеф Свентицкий в блестящей кирасе.
    – Что с паном? — услышал он голос поляка.
    – Нет, нет, ничего. Я просто вспомнил детство и историю портрета. Позвольте взглянуть на рисунок? — произнес он.
    – Конечно, пан. Пускай пан сохранит рисунок. Прошу пана, пускай он сделает так, чтобы меня не расстреляли. Я все
    расскажу, что знаю! У меня трое детей!
    Викентий развернул листок, ему открылся старинный рисунок большого дерева с семью стволами, придававшими ему
    сходство с еврейским семисвечником. В ветвях дерева сидела женская фигура, волосы которой были раскрашены в синий
    цвет.
    – А что это за синяя женщина на рисунке? — спросил Свентицкий.
    – Не знаю, пан. Об этой истории я знаю еще меньше Вас. У меня все равно это отберут, пускай пан возьмет рисунок и
    портсигар себе, — с мольбой в голосе произнес поляк.
    Свентицкий продолжал с интересом рассматривать старинный рисунок, во всех углах которого были начерчены какие-то
    буквы, цифры. О символике старого плана поляк тоже ничего не знал.
    – Вот, наконец, начал говорить наш пленный, — воскликнул обрадованный полковник, — и у него еще какая-то
    тактическая карта. А ну-ка давайте ее мне сюда. — Полковник заглянул вовнутрь, покрутил листок перед своим носом, а
    потом разочарованно вскричал: — Что это? Что Вы мне дали? Это не карта! — и в гневе собрался порвать старый план.
    – Господин полковник, ради всего святого, не рвите эту бумагу! Это не карта. Это семейная реликвия, — пояснил
    Свентицкий, — пленный сейчас все сам расскажет.
    – Возьмите назад свою бумажку! Я слушаю Ваши показания.
    – На этот участок фронта из Франции переброшено три свежих немецких дивизии для укрепления австрийского фронта,
    и в их числе — польский легион “краковских орлов”, в котором я состою. Сегодня будет новое, более мощное наступление.
    Теперь вам не удержаться. Если понадобится, я все покажу на карте, — рассказывал поляк.
    Полковник метался по блиндажу, как разъяренный тигр, на ходу отдавая команды: “Боевая тревога! Всех в ружье!
    Срочно курьером донесение в штаб фронта генералу Иванову! Пленного за ненадобностью расстрелять”.
    Поляк, услышав слово “расстрелять”, побледнел и умоляюще посмотрел на Свентицкого, видимо, он все-таки понимал
    по-русски. Тогда разведчик вмешался в приказ командира:
    – Господин полковник, я дал слово пленному, что мы его не расстреляем, перед тем как он сообщил нам о готовящемся
    наступлении! Я думаю, — импульсивно произнес он, предваряя гнев полковника, — пленного целесообразно доставить в
    Станислав, в штаб фронта, вместе с информацией о готовящемся наступлении. Мне кажется, с расстрелом не следует

    спешить, может, пленный офицер еще что-то вспомнит по дороге. Я берусь сам препроводить его в Станислав вместе с
    пакетом.
    – Капитан, “язык” Ваш, что хотите, то с ним и делайте. Он мне больше не нужен. Отправляйтесь незамедлительно в
    Станислав, я сейчас подпишу сопроводительные документы.
    Капитан не стал брать охрану и отправился в штаб фронта вдвоем с поляком. Он, конечно, мог бы взять с собой двухтрех бойцов для охраны, но у него было сильное желание еще раз поговорить с необычным пленным, да еще связанным
    старинной историей с родом Свентицких. Лошади спутников двигались бок о бок. Длуговонсу не хотелось расставаться со
    Свентицким, который уже дважды за утро спасал его от верной гибели. Судьба пленного поляка явно была в руках Викентия.
    Дорога в Станислав шла окраиной леса, пересекая реку. Казимир первый начал разговор.
    – Не правда ли, на очень похожем месте, около Кельце, Ваш предок Юзеф захватил шведские военные трофеи?
    – А пан Казимир вообще верит в эту историю о кладе? — отвечал Викентий.
    – А как не верить, пан Викентий, ведь эта история о кладе в нашей семье была как вечерняя сказка перед сном для детей.
    – А как думает пан, где же пан Юзеф спрятал сокровища?
    – Если судить по рисунку, то это дерево — бук, только у буков бывает такой толстый короткий ствол и много
    разветвляющихся ветвей, как у семисвечника. Я часто бывал в Кельце. Там нет буковых лесов. Буковые леса здесь, у
    Станислава. Пожалуйста, вот бук и вот бук, — показывал поляк на деревья в лесу.
    – Я, кстати, вспомнил, бабушка Агнесса в детстве рассказывала мне про егеря Юзефа — Длинного Уса. Он, кажется, был
    зачат медведем, поэтому и обладал такой колоссальной силой.
    – Именно так, пан Викентий, чистая правда — Длинный Ус был зачат медведем.
    – А может быть, Юзеф спрятал сокровища вблизи замка?
    – Трудно сказать, эту историю не смогли распутать двести лет. А вот и замок пана на холме! — неожиданно вскричал
    поляк, показывая вперед.
    Сказать по правде, наш князь был в замке всего один раз — в раннем детстве, с живым отцом накануне его гибели, и
    замка он почти не помнил. В памяти сохранилось только одно — высокие ступени донжона, по которым они поднимались
    наверх. Воображение князя рисовало высокие стены и неприступные башни замка, покрытые блестящей красной черепицей,
    гордо реющие на ветру золотые флаги с гербом рода — единорогом, приветствующие трубы герольдов и воинов в бойницах.
    Два поляка поднимались по старой каменистой дороге, выложенной булыжником, на вершину холма. Дорога отзывалась
    дробным стуком. Взору Викентия предстало нечто совсем не похожее на то, что рисовало его воображение. На верхушке
    холма обломком торчали одинокие руины средневековой крепости — запущенной и заросшей. Три башни замка были
    разрушены почти полностью, последняя, самая высокая, еще возвышалась над окрестностями. В крепостной стене зиял
    огромный пролом, поросший кустарником. Над проваленными перекрытиями летали черные вороны, тревожно каркая.
    Спутники подъехали ближе, и Свентицким овладели сразу два чувства. Первое — гордость за достойных предков, второе —
    тоска по ним же. В честолюбивом освободительном порыве его пращур Адам поднял восстание против русского гнета, но не
    смог сохранить для потомков родовой замок. И только груда камней напоминала о былом величии князей Свентицких.
    Из мрачных замковых подвалов на путников потянуло затхлой сыростью. По полуразрушенным, поросшим мхом
    ступеням они поднимались на верх донжона. Свентицкий живо представил себе кровавую осаду замка, гром артиллерии,
    пожар, крики людей, выстрелы, врывающихся в замок русских солдат, и ему стало нехорошо. Тошнота подкатила к горлу,
    перехватив дыхание. На мгновение Свентицкому даже подумалось, что ненависть его попутчика к русским имеет серьезные
    основания, но тут же он отогнал эти мысли.
    – Да, — сказал он трагически, — родиться князем — это нести на себе тяжелый крест, всегда вести за собой свой народ,
    от победы до гибели. И вот результат — вокруг одни развалины!
    – Сочувствую, — подтвердил Длуговонс, — нам, простым людям — проще. Я слышал, что предок пана Адам крови
    своей не пожалел, защищая Польшу. И во время обороны родового замка погибло очень много славных людей, цвет
    польской нации!
    – Именно так оно и было! И теперь вот опять война!
    Со всех сторон их окружали военные действия. Слева русский лагерь, а там за лесом — немцы. В немецком лагере
    наблюдалась какая-то суета. Видимо, готовились к наступлению.
    – Ну что ж, нужно ехать. Вперед!
    И теперь они вновь ехали в Станислав. В дороге молчали. Обоим было грустно.

    Командующий Юго-Западным фронтом генерал Иванов принял Свентицкого лично. Он долго расспрашивал его о
    настроениях в полку, о количестве оставшихся боеприпасов, о потерях, о вчерашнем бое. Информация о готовящемся
    наступлении, похоже, была у него и из других источников.
    – А что, ваши разведчики действительно подорвали штаб прибывшей немецкой дивизии, как пишут мне из полка?
    – Да, Ваше превосходительство, мы захватили пленного офицера. Он нам все и рассказал.
    – Меня интересует вопрос: по Вашему впечатлению, подтверждается ли рассказ “языка”?
    – На переднем фронте концентрация войск противника очень высокая. Но это не австрийские войска, это немцы.
    – Да, австрийцы — не немцы. Австрийцы гораздо естественнее и живее, и поэтому воюют не с таким остервенением, как
    немцы. Их империя разлагается сама по себе, и поэтому они не спешат отдавать свою жизнь за немецкого кайзера.
    Генерал проводил до двери капитана и, крепко пожав ему руку на прощание, пообещал сам послать в Петроград
    представление к награждению всех участников ночной вылазки.
    Назад вновь ехали вдвоем. У Викентия было особое соображение насчет судьбы пленного, но он не хотел оставлять его в
    Станиславе. Не хотел и возвращать в полк. Поляк, чувствуя перемену в настроении капитана, напряженно молчал. Опять
    проезжали развалины замка. Викентий вновь предложил подняться наверх.
    – Пан Казимир, — обратился он к Длуговонсу, — не сегодня, так завтра здесь будут немцы. В подвалах замка пан сможет
    отсидеться, а потом вернуться к своим.
    Поляк удивленно посмотрел на него и спросил, почему пан Викентий так делает?
    – Нас, поляков, не так много на белом свете. Я не могу просто так убить человека, предки которого верой и правдой
    служили Свентицким. Прощай!
    – Благодарю сердечно. И хотя война нас развела по разные стороны, я точно знаю, что не случайно я попал в плен
    именно к Вам, пан Викентий! Нас с Вами объединяет древняя история. Быть может, мы когда-нибудь развяжем этот старый
    узел. Но это еще не все, — голос поляка прерывался и дрожал от волнения. — Пан Викентий, Вы несколько раз за короткое
    время спасли мне жизнь! Это рука Бога! Это древнее предназначение Свентицких и Длуговонсов спасать друг друга в этой
    жизни! Я буду сам молиться Божьей Матери и детям накажу молиться за здоровье князя Викентия Свентицкого! Даст бог,
    встретимся в свободной Польше после войны. Прощай!
    Поляк пожал руку Викентию и исчез в темноте замковых подвалов. Капитан ехал назад и долго думал, правильно ли он
    поступил, отпустив пленного. Разум говорил — неправильно. Но сердце подсказывало, что по-другому Викентий поступить
    не мог. Ведь благородство — обязательная черта аристократа.
    В полку целый день ждали немецкого наступления, чистя оружие и подготавливая боеприпасы, но, похоже, ночная
    вылазка русских разведчиков нарушила немецкие планы. Было на редкость тихо. Даже не стреляли.
    Утром, в 9 часов следующего дня раскрылся ад из огня тысяч пушек, пулеметов, винтовок. “Господи, если ты есть, как
    ты мог допустить эту войну!” — подумал Свентицкий, перекрестившись и одевая каску. Немцы стали бить снарядами
    крупного калибра. Эти монстры, взрываясь, засыпали сразу по две траншеи, разметывали окопы и хоронили под
    обрушившейся землей десятки людей. Русская артиллерия огрызалась, отвечая одиночными выстрелами. От страшного
    грохота некуда было спрятаться. Солдаты лежали на дне окопов, уткнувшись головой в землю. По траншеям бегал
    контуженый полковой поэт с искаженным от боли лицом, сжимая руками виски, и, покачивая головой в ритм артобстрела,
    бормотал только что сочиненные им стихи:
    – Средь бела дня на Русь святую
    Спустилась ночь, и тьма раскрылась.
    Война! И форму полевую
    Страна одела и молилась…
    – Ложитесь, капитан, — услышал Свентицкий голос одного из солдат, — бомбы чинов не различают. Убьет же!
    – Действительно, нужно спрятаться, — подумал он, входя в блиндаж. Это было последнее, что он помнил до контузии.
    …Через мгновение немецкий снаряд разнесет блиндаж в щепки. Погибнут все. Только через много часов почти
    бездыханное тело капитана Свентицкого выкопают из-под обломков блиндажа и отнесут в санбат солдаты инженерной
    роты…
    …Викентий открыл глаза. Все вокруг было в густом тумане. Над ним склонилась фигура в белом халате. В голове стоял
    страшный гул, в набат били колокола. Сильно тошнило, и кружилась голова. Он попытался приподняться, но от этого голова
    закружилась еще сильнее, и все вокруг поехало колесом.

    – Где я? — прошептали его губы.
    – Пан в военном госпитале, его контузило — услышал он ответ почему-то по-польски.
    – Кто ты?
    – Казимир Длуговонс.
    – Почему ты здесь?
    – Утром следующего дня с башни замка я следил за передвижением немцев. Неожиданно внизу на дороге я увидел
    несколько телег с ранеными, движущихся по направлению к Станиславу. На одной из телег я узнал лежащего пана Викентия
    с забинтованной головой. Что-то внутри во мне перевернулось, и ноги сами пошли за обозом. На каком-то хуторе я украл
    мужицкую одежду, переоделся и нашел пана Свентицкого в госпитале. Здесь все считают, что я из польского Красного
    Креста, и не мешают мне ухаживать за ранеными поляками. Я буду с паном, пока он не выздоровеет.
    – Спасибо. Казимир, дай мне глоточек воды, так хочется пить. — Раненый сделал глоток воды и закрыл глаза. — А что,
    немцы наступают?
    – Так, пан. По всему фронту идут тяжелые бои, весь город забит ранеными. Говорят, немцы применили газы, и я своими
    глазами уже видел отравленных.
    – Нерыцарское оружие!
    – Я так тоже думаю, но кто меня об этом спросит. Тяжелая война. Я достал немного фруктов, может, пан Викентий
    покушает?
    – Нет, спасибо, Казимир, меня сильно тошнит. Я, пожалуй, немного посплю. — Капитан закрыл глаза и задремал. Ему
    снился высокий красивый замок с блестящей красной черепицей на башнях, развевающимися золотыми знаменами, гордо
    несущими герб владельцев — единорога. Только вместо приветственных звуков блестящих труб герольдов в голове гремел
    грохот немецкой артиллерии. Казимир сидел возле его койки еще три дня, кормил, поил, помогал как мог, менял холодные
    компрессы на голове, отвлекал разговорами от тяжелых мыслей.
    – А знает ли пан, что в Польше уже заканчивается лето и начали поспевать груши? Напротив нашего окна внизу стоит
    такая медовая красавица, со сладкими плодами.
    – Очень хочу это видеть! Не хочу умирать! Я ведь еще очень молод! Мне всего 35 лет! А еще меньше хочу остаться
    инвалидом! Смерть — это что: чик и все, и тебя нет! Ни больно, ни страшно! А моя контузия — это и больно, и страшно.
    Положи мне новый компресс на голову, немного помогает.
    Утром был обход врачей.
    – Как самочувствие, капитан?
    – Плохо, очень плохо. Голова гудит, болит. Я плохо вижу, плохо слышу.
    – Сестра, дайте больному дополнительную дозу брома. А кто этот человек, который за Вами так настойчиво ухаживает?
    – Это мой родственник.
    – А, ну пускай, пускай. У нас сейчас проблема с санитарами. Завтра мы Вас отправим в специализированный госпиталь
    для нервнобольных, в Гомель.
    Вечером Казимир исчез. Не было его и утром. Свентицкий не знал, что и думать: то ли немцы подошли слишком близко,
    то ли что-то случилось. Больше Викентий его не видел. А наутро военный эшелон увозил контуженного капитана и других
    раненых в тыловые госпитали. Непрерывно стучали колеса поезда, сильно качало. От этой вибрации очень тошнило, и
    Викентий не мог есть, только просил пить. Он часто погружался в забытье и надолго засыпал, а когда пробуждался, долго не
    мог понять, день сейчас или ночь. Ехали долго, часами простаивая на каких-то полустанках, видимо, пропуская воинские
    эшелоны. Две молоденькие сестры милосердия еле-еле справлялись, ухаживая за полным вагоном раненых. Раненые,
    контуженные, обожженные, прооперированные солдаты молились, чтобы поскорее попасть в тыловой госпиталь, где ими
    будут заниматься и лечить без суеты и спешки. Раненые непрерывно звали сестер милосердия:
    – Катенька! Настасья! Воды, компресс, утку. Сильно больно! Дай таблетку. — На верхней полке непрерывно плакал
    раненый артиллерист с ампутированной ногой: — Как больно, мама! Катенька, дай какую-нибудь таблеточку от боли! Не
    могу терпеть! Что я скажу дома жене, когда она меня увидит безногого? Она меня сразу бросит. Зачем я ей такой калека
    нужен? Она у меня красавица. Ой, как больно! — Его утешал другой раненый солдатик с ампутированной левой рукой. —
    Не плачь, Коля! Для тебя война уже закончилась. А что до ноги, так сейчас в России здоровых мужиков нет. Все или
    раненые, или покалеченные. Вот и у меня левой руки нет, и не плачу. Ведь правая на месте! И все остальное у меня на месте!
    Я когда вернусь в деревню, первым делом пройдусь по бабам! Мужиков в деревне нет вообще! Один безногий староста всех
    удовлетворяет. А какой он до этого дела любитель! Но как только я вернусь, старосте придется подвинуться. Я, может, баб
    еще больше люблю, чем староста!

    Викентий слушал рассуждения разговорчивого солдатика и думал, а сможет ли он когда-нибудь вернуться после такой
    контузии к нормальной жизни и любить?
    По вагону разносили горячий чай с печеньем. Говорливый раненый всех убеждал в необходимости пить после тяжелых
    ранений зеленый чай, ибо тот якобы помогает заживлению ран. Солдаты и без уговоров с удовольствием пили чай, ведь чай в
    поезде, во время длинной поездки — это развлечение. Из тамбура сильно тянуло табачным дымом, ходячие раненые
    коротали там время, рассказывали анекдоты и курили папиросы.
    – Ребята! Разрешите, я здесь покурю. Нет сил дольше держаться, несколько дней не курил, — просил разрешения у
    соседей Свентицкий. И раненые, понимая тяжелое состояние капитана, разрешали: — Кури, браток, скоро Гомель. Там тебя
    вылечат, и нас вылечат.
    Неожиданно из открытой двери тамбура послышалась музыка. Играл аккордеон, и приятный мужской баритон пел: “Эх,
    яблочко, куда ты котишься, попадешь ко мне в рот, не воротишься!”. Все повернули головы в сторону раздававшейся музыки
    и увидели одноногого матроса на протезе в тельняшке и бескозырке. Рядом с моряком шел мальчик лет десяти с ангельским
    лицом и белокурыми волосами. Мальчик поддерживал певца за руку, и было слышно, как детский голос предупреждал
    матроса о неровностях пола в вагоне: “Дядя Володя, здесь в полу дырка, осторожно!”.
    – А что, служивые, найдется в этом кубрике место для бывшего бомбардира крейсера “Смелый”? — Солдаты
    подвинулись, усадив моряка рядом. Бывший бомбардир был слеп, его обожженное лицо пересекали многочисленные шрамы.
    Музыкант устроился поудобнее и затянул плаксивую песню:
    “ Друзья, купите папиросы, подходи, солдаты и матросы…”
    Этот невесть откуда взявшийся в военном эшелоне калека продолжал петь уличные песни истосковавшимся по дому
    солдатам. И раненым нравилась эта простая понятная лирика. Безногий солдат на второй полке плакал. Пошла по кругу
    бескозырка матроса. Каждый старался положить в нее хотя бы что-то — или монетку, или папироску, или просто кусок
    хлеба. Матрос рассовал трофеи по карманам и, поблагодарив за милость, вместе с мальчиком поковылял в другой вагон.
    Удалялась из вагона музыка аккордеониста, а Свентицкий вспомнил Балтийский флот, бесшабашных моряков Петрограда,
    их развевающиеся на ветру ленточки бескозырок и метущие мостовые клеши. Вновь в купе завязался разговор.
    – Говорят, немцы сильно прут на Балтике. Подошли к самому Питеру.
    – Да, жарко и там. Но остановили морячки немца в Моонзунде и бьются с ним сейчас и день, и ночь.
    – Такой войны еще не было на Руси.
    – Тяжелая война. А я, как оклемаюсь в госпитале, вновь попрошусь на фронт. Душа не снесет обиды поражения!
    Свентицкий вновь задремал и пришел в себя от того, что нежная рука Катеньки тормошила его. Он спросонья смотрел на
    эту красивую пышнотелую девушку с розовыми щеками и никак не мог понять, что она от него хочет. Сестра милосердия
    вновь и вновь будила контуженного Викентия.
    – Господин капитан! В Гомель прибыли. Нужно выходить! Сейчас придет Настасья, обопритесь на нас и пойдемте на
    выход!
    Подошедшая Настасья, высокая блондинка с голубыми глазами, подхватила Свентицкого за пояс, и они вместе с
    Катенькой повели капитана к выходу на перрон. Викентий обнимал этих двух прекрасных молодых живых женщин и не
    надеялся, что когда-нибудь еще сможет любить женское тело, как прежде.
    В Гомеле он провел четыре месяца в госпитале. После интенсивного лечения капитан стал видеть и слышать, но
    движения так и не восстановились, а его, полупарализованного, трясущегося, отправили в неврологический санаторий в
    Евпаторию для долечивания…
    И вот он здесь, у моря в санатории, на террасе, в инвалидной коляске, полупарализованный паркинсоник, укрытый
    казенным одеялом, изо дня в день, как завороженный, смотрит в синее море в ожидании чуда.
    Время в санатории ползет медленно, как черепаха, теряя свою быстротечность, наполненность событиями, и становится
    аморфным. Каждый следующий день мало чем отличается от предыдущего, и только живая душа не хочет смириться с
    наступившей безысходностью и малоподвижностью.
    Четыре холодных месяца в потухших темно-синих глазах Викентия безучастно отражалась холодная штормящая морская
    стихия, а теперь эти глаза не радовались даже веселому искрящемуся апрельскому морю. Лицо за полгода превратилось в
    лик сфинкса, лишившись мимики и эмоций. Длинный нос контуженного, выдававший польское происхождение, от
    постоянного вдыхания морского воздуха обветрился, погрубел и теперь казался еще длиннее. Щеки покрылись рыже-бурой
    бородой, местами перемежающейся с сединой. Волосы отрасли, достигнув плеч. Узкий длинный рот от постоянного
    молчания стал закрытой и сжатой щелью. Голос потух, превратившись в слабый монотонный, ничего не выражающий звук.
    Руки свело спазмами, и все тело сковало, как будто на него навалили пару тонн неподъемного груза. Но и это было еще не
    все наказание: дрожание рук, головы, языка, внутренних органов мешало и нормально двигаться, и есть, и говорить, и
    думать. Поэтому Викентий так любил эти длинные безмолвные ночи у моря, когда он, обернувшись теплым верблюжьим

    одеялом, сидел в глубоком кресле на открытой террасе санатория, прислушивался к ритму своего сердца и был предоставлен
    самому себе. Дрожь к середине ночи успокаивалась, и внутри устанавливались какая-то особая чистота и равновесие.
    Капитан почему-то называл эту чистоту женской. Свентицкий знал, что примерно в три часа ночи он полностью расслабится
    и сольется в единое целое с верблюжьим одеялом, креслом, террасой, санаторием, звездами и морем. В эти короткие часы
    единения с природой он был по-особенному счастлив. Крымские ночи весной бывают нежно-бархатными, как кожа
    женщины. Крупные звезды светят так ярко и низко, что, кажется, при желании их можно коснуться рукой. Ночи у моря своей
    волшебной магией поддерживали жизнь в раненом, подпитывая надежду и веру в выздоровление.
    И Свентицкий терпеливо ждал, когда же болезнь отпустит его из своих цепких когтей. Но мысли о самоубийстве
    настойчиво преследовали его изо дня в день, появляясь без приглашения и предупреждения. Он не был максималистом, но
    точно знал, что он в состоянии терпеть свою немощь только до лета. А потом?.. А потом, если не встанет на ноги, то
    попросит у ротмистра Арсентьева револьвер и поставит точку в этой трагической истории. Он понимал, что это не слабость и
    не трусость, это отсутствие другого выхода. Свентицкий приподнялся в кресле и начал вспоминать, как зимой в санатории
    застрелились два тяжелораненых офицера. Одного из них, подпоручика Попова, он хорошо знал и даже был немного дружен
    с ним. Поручик служил в одном полку с капитаном, и тем же злосчастным летом 1915 года получил многочисленные
    осколочные ранения ног и живота. Жизнь раненому удалось спасти, но когда Попов пришел в себя после операции, ноги
    были ампутированы выше колен. Высокий красавец с выразительными серыми глазами, любимец женщин, теперь лежал как
    бревно на казенной койке, без ног. Никто не осуждал поступок поручика: многим постояльцам санатория мысли о
    самоубийстве приходили в голову также изо дня в день.
    Но Викентий ждал и надеялся, и его вера подпитывалась вечерними визитами очаровательной сестры милосердия
    Машеньки. Обычно после вечернего обхода она приходила на террасу и проводила с ним все свое свободное время. Они
    подружились сразу, с первого дня знакомства…
    – Вы очень похожи на моего жениха, Викентий Петрович. Он тоже тяжело ранен, а я, к сожалению, даже не знаю, в
    каком госпитале его искать, — говорила она, поглаживая дрожащие руки раненого офицера. — Может, какая другая русская
    девушка поможет и моему Николаю выздороветь. Я сделаю для Вас все, что от меня зависит.
    – Очень благодарен Вам, Машенька. Просто посидите со мной. У Вас очень красивые глаза, просто как крымские сливы.
    – Скрасьте скуку, расскажите мне теперь что-нибудь о себе, Викентий Петрович, — предложила Машенька. — Ведь обо
    мне Вы уже все знаете.
    – История моей жизни еще пока находится в развитии. Я кадровый офицер, не женат, и никто меня не ждет в этой жизни,
    кроме моей матери и любимого дяди. Обо мне рассказывать почти нечего. Но, к моей гордости, я шляхтич и последний
    представитель нескольких очень древних родов. И я с удовольствием готов развлечь Вас занимательными легендами о моих
    славных предках.
    Глаза девушки округлились, и она выпалила:
    – О, я очень люблю рассказы о рыцарях! Так начинайте!

    Э
    ГЛАВА II

    Э
    СВЕНТИЦКИЕ
    Древний род, как и старая груша,
    Поздней осенью сладко родит,
    Брось дела, брось досуг и послушай
    Сказ про Юзефа, что был знаменит!
    Что только не приходило на ум Викентию в эти “женские” ночи! Мысли проникали в глубокую древность, вытаскивая из
    пластов памяти на поверхность имена славных предков. Сначала голос его дрожал, он говорил медленно и не очень внятно.
    Но то ли глаза Машеньки горели подлинным интересом, то ли воспоминания укрепили рассказчика, но вскоре его
    нарушенная речь не мешала повествованию.
    – Мой отец, Петр Мстиславович Свентицкий, происходил из старинного шляхетского рода, который был в близком
    родстве с магнатами Потоцкими. Наша родословная начинается где-то во мраке времен средневековья. Развалины нашего
    родового замка находятся и сейчас вблизи Станислава, на западной границе Российской империи. — Капитан начинал

    вспоминать, и перед глазами его вставал гордый княжеский герб дедов — единорог Бонч на красном фоне, и с
    необыкновенной ясностью открывались картины прошлого…
    В конце XVIII века, когда при последнем разделе страны ее большая часть досталась России, Речь Посполитая надолго
    исчезла с политической карты Европы, а Свентицкие потеряли родовой замок и владения. Но страна бурлила, и гордые
    поляки не хотели мириться с потерей своей государственности. Польша — это запад, здесь пьют кофе, а Россия — восток,
    там любят чай. Чай и кофе не смешивают в одной чашке. Поляки — католики, а русские — православные. Поляки никогда не
    могли принять русского порабощения. Идея освобождения витала в воздухе. Достаточно было бы одной искры, и Польша бы
    вспыхнула, как сноп высохшего сена. И вот, наконец, Польша взорвалась — началось долгожданное восстание под
    руководством Тадеуша Костюшко, и на первых порах удача была на стороне вольнолюбивого народа. Поляки легко
    побеждали по всей стране.
    На балу в замке Жевусских мой давний предок Адам Свентицкий, агитируя в поддержку восстания, вскочил на стол и
    эмоционально читал собравшимся дневник своего прадеда, улана Каспара Свентицкого, участвовавшего в походе
    Сигизмунда III на Москву в 1610 году. Возбужденный Адам, с горящими от страсти голубыми глазами, развевающимися
    белокурыми волосами и выпрямленной в призыве правой рукой, читал: “Наш уланский полк вошел в Москву практически
    без боя… Россия — это колосс на глиняных ногах. Толкни ее посильнее, и она сама упадет на спину…”. Адам внимательно
    оглядел слушавших его молодых шляхтичей и резко спросил:
    – Так почему мы сидим молча по поместьям и ждем, пока русские сами без приглашения придут к нам? Нужно собрать
    войско и идти в поход на Москву, как Сигизмунд III!
    – Правильно, нужно идти на Москву походом и там добыть победу! — кричала возбужденная призывами Адама польская
    шляхта.
    – Записывайтесь в мой отряд, в мое войско, и вместе мы возьмем Москву! Я жизни не пожалею за свободу Родины! —
    продолжал призывать он.
    В тогдашней Польше знали, что слово Свентицких стоит дороже золота. И теперь, через призму веков, трудно сказать,
    где началась история создания армии Свентицкого, — на земле или на небесах, но истомившаяся ожиданиями перемен
    польская молодежь услышала призыв Адама, и через три дня ранним утром сильный стук в замковые ворота разбудил
    хозяина, и заспанный часовой трижды протрубил в рог, извещая о необходимости открыть замковые ворота. К своему
    изумлению, князь увидел молодого Станислава Жевусского с компанией таких же, как и он, бесшабашных гуляк.
    – Так где твоя армия, Адам? — спросил он, испытующе вглядываясь в лицо бунтаря.
    Сказать по правде, вся армия Свентицкого состояла из пятерых старых слуг, доживавших свой век в замке, которых
    Адам, на военный манер, называл денщиками. Но слово за слово распространившийся по Польше слух, что Адам
    Свентицкий готовит войско для похода на Москву, собрал к началу лета в замке уже до трехсот шляхтичей, коротавших
    время в рыцарских турнирах и стрельбе из ружей. На высоких башнях замка постоянно горели костры и дежурили часовые.
    Неожиданно в начале августа 1794 года дозор обнаружил клубы густой пыли, движущейся с востока. Это была армия
    Суворова, входившая в Польшу. Отряд восставших с криками: “За короля!”, “За Польшу!” и “ Пленных не брать!” выскочил
    стремглав из крепости и понесся навстречу русским.
    Ах, эти легкомысленные поляки! Они просто не представляли себе, с кем собрались сражаться! Навстречу им двигался
    двадцатитысячный корпус генерала Маркова с тридцатью пушками, идущий на соединение с армией Суворова. Для русского
    карательного отряда преграда в виде трехсот конных поляков была просто детской игрой. Но Адам, смелый до
    безрассудства, мог бы, не задумываясь, и в одиночку вступить в сражение со всей русской армией. И поляки, без
    рекогносцировки, без артиллерии, возбудившись призывами, сломя голову бросились вперед против намного превосходящих
    сил противника. А ничего не подозревающие русские пехотинцы браво маршировали по пыльной дороге, и эхо отражало их
    песню: “Солдатушки, браво, ребятушки…”, и с востока колыхалась полоса тысяч блестящих колючих русских штыков.
    Они столкнулись лицом к лицу. Между поляками и русскими было поле, маленькое польское поле, всего мгновенный
    полет пули. Разгоряченные всадники на мгновение остановились, выскочив из леса, и впереди них на сером коне — Адам
    Свентицкий. Он гордо приподнялся в стременах и посмотрел на своих товарищей. Левая рука командира придерживала
    плюмаж с перьями черной цапли. Соратники Свентицкого, представители знатнейших польских родов, тоже были
    экипированы, как герои рыцарских романов. На плечах замерших перед боем всадников искрились бесценные меха из шкур
    пантеры и тигра. Сабли, инкрустированные золотом и серебром, украшенные драгоценными камнями, вырвались из ножен,
    чтобы пустить русскую кровь, пики с красно-белыми флагами свирепо наклонились в сторону русских. Адам резким
    движением выхватив свою саблю из ножен, чистым голосом затянул старую военную песню: “Яви, о господи, свой лик!”.
    Подхваченная сотней глоток, песня отразилась от земли и неба. И конница Свентицкого, развернувшись фронтом, с яркими
    флагами, всевозможными гербами, бросилась вперед.
    Воздух дрожал от топота копыт и желания драться. Необходимо было только пересечь это маленькое поле, достигнуть
    русских и сразиться с ними. А с другой стороны поля русские пехотинцы, увидевшие внезапное нападение, с криком
    “Польская конница слева!” разворачивали пушки. Это была яростная и безумная атака. Восставшие, не ведая страха, гордо
    неслись навстречу смерти. Ночью прошел сильный дождь, и сейчас яркое солнце многократно отражалось в блестящих

    кирасах, шлемах, обнаженных саблях всадников, в этой сумасшедшей атаке. Кавалеристы, перейдя в галоп, бешено скакали
    вперед, обгоняя друг друга, через лужи, разбрызгивая воду и комья грязи, на свидание с верной гибелью. Панцири всадников
    ослепляли металлическим блеском, а на ветру гордо развевались разноцветные плащи с прославленными гербами Речи
    Посполитой, и крылья их кирас издавали зловещий металлический скрежет. Казалось, столкновение неминуемо. Еще минута,
    и польские сабли должны были врезаться в армию Суворова, как в сыр. Но вдруг небо опустилось на землю — раздался
    ружейный залп, потом еще один. А русские канониры, подпустив поляков поближе, стали картечью прицелом бить по
    конникам. И, едва проскакав сотню шагов, подстреленные лошади начали падать на колени. Всадники летели через их
    головы, скачущие сзади налетали на упавших лошадей и, в свою очередь, тоже оказывались на мокрой грязной земле. Воздух
    наполнился запахами крови и дыма. Над полем разнеслись вопли раненых и покалеченных поляков, валявшихся в лужах
    крови. Десятки проворных бородатых русских солдат бросились навстречу упавшим всадникам, вспарывая штыками животы
    лошадям и добивая раненых конников.
    Неожиданно раздался оглушительный стук: это польская кавалерия столкнулась с перестроившейся в каре и
    ощетинившейся штыками пехотой. Разгорелся жаркий штыковой бой. На горе полякам, тогда в Европе не было равных
    суворовским солдатам в мастерстве владеть штыком — смерть от него просто отлетала. Натиск конницы внезапно прервался,
    атака была отбита. Избежавшие русского штыка и картечи польские всадники спешно покидали поле битвы.
    После кровавого боя Адам собрал уцелевших всадников в лесу. Он ехал мимо строя своих оставшихся в живых героев,
    вглядываясь в их лица. Почти всех своих соратников он знал по именам. Адам смотрел в гордые опечаленные глаза и не
    знал, что им сказать. Теперь их было меньше сотни. Многие, не сдерживаясь, плакали. Он пожимал руки товарищам,
    обнимал их за плечи. Все понимали, что надежда на быстрое избавление от русского гнета умерла, хотелось смерти. То, что
    произошло сегодня днем, было не просто поражением, но еще и унижением.
    Времена лобовых атак без предварительной подготовки уже прошли. В Польшу вступала непобедимая армия Суворова,
    что делало поражение войска Адама, не признававшего науку войны и вдохновленного только безрассудной храбростью,
    неизбежным.
    – Отступаем в замок, — скомандовал Свентицкий. — На соединение к нам движутся корпус Сераковского и отряд
    Радзивиллов. В замке мы соберем новые силы и выкинем русских и пруссаков из Польши. — Тогда он еще не знал, что
    корпус Сераковского уже разбит, а Радзивиллы, Потоцкие и другие магнаты не придут на помощь восставшим. Знать решила
    не поддерживать восстание Тадеуша Костюшко и отсиживалась, закрывшись в своих замках.
    Вход в крепость надежно закрывали обитые железом дубовые ворота, увенчанные каменной скульптурой с
    изображением единорога. Внутри неистово звонил сигнальный колокол, грохотали барабаны, заунывно пели трубы и роги.
    Во дворе замка стояла суматоха, мелькали факелы и фонари. Восставшие размещались по замковым стенам. Канониры
    возились у пушек. Защитники лихорадочно готовились к обороне. Замку Свентицких, построенному на вершине холма, в
    древности, еще при Болеславе Храбром, с его толстыми стенами, узкими бойницами, высокими башнями и глубоким рвом,
    страшна была только длительная осада. Средневековая твердыня из темно-желтого камня, построенная в форме правильного
    четырехугольника, крепость, которую трижды не смогли взять турки, готовилась к осаде, запасаясь боеприпасами и
    провиантом. Каждая сторона замка увенчивалась высокой башней с бойницами. Между собой башни соединялись зубчатыми
    стенами, хорошо приспособленными для обороны. Ширина крепостной стены была такой, что по ней свободно могла
    проехать телега, запряженная парой лошадей. О высокие и толстые стены замка ядра легко разбивались, не принося им
    никакого вреда. На стенах крепости виднелись головы отчаянных воинов, собравшихся драться до последнего вздоха. На
    башнях замка постоянно горели костры, освещавшие лица героев перед последним боем. Со всей округи в замок потянулись
    боеспособные мужчины в сандалиях на босу ногу, с рогатками, топорами и вилами. Народ поддерживал освободительный
    порыв своих господ, и восстание Костюшко превращалось в восстание всего народа.
    Но наука войны, которую не уважал Адам, не раз доказывала, что если в течение нескольких дней бомбардировать одно
    и то же уязвимое место в крепостной стене, то в конце концов можно пробить пролом, через который впоследствии
    осаждавшие легко проникнут в замок. Похоже, события развивались именно по такому сценарию. Адам склонился над
    крепостной амбразурой и с ужасом наблюдал за подтягивающейся к крепости тяжелой артиллерией. Все пространство
    вокруг замка заполнялось вражескими войсками. Слышалась русская речь, и самоуверенно развевались на ветру военные
    штандарты армии Суворова. Прибывший русский парламентарий немедленно вызвал на переговоры Свентицкого.
    – Предлагаю добровольно сдаться! Фельдмаршал Суворов не чинит обид в покоренной Польше, — сообщил он.
    Минута слабости была недолгой, Адам быстро пришел в себя:
    – Нет! Лучше смерть в бою, чем поражение и плен! — заявил упрямец.
    – Дело ваше! Но через три дня прибудет вся тяжелая осадная артиллерия, и вместе с ней — командующий Суворов. Как
    Вы прекрасно знаете, Суворов четыре года назад осадил и взял неприступную турецкую крепость Измаил. Для него взять
    этот дворянский замок — все равно что пощелкать орешки! При штурме Измаила Суворов уничтожил почти весь гарнизон
    крепости, турок осталось в живых всего двадцать человек!
    – Нет! Победа или смерть! Мы не сдадимся!

    – На что же Вы рассчитываете? Корпус Сераковского разбит три дня назад, Радзивиллы и Потоцкие на помощь вам не
    придут! Дорога на Варшаву свободна!
    – Я не верю! Мы будем драться до последнего солдата!
    – Вы упрямо ведете к смерти себя и своих солдат! Суворов не оставит у себя за спиной такой нарыв, как ваш замок!
    – Нет, прощайте! Мы не сдадимся никогда! — и, повернувшись спиной к русскому офицеру, он ушел в крепость.
    В ответ русские осадные пушки разинули огненные пасти — начался обстрел. Русские канониры настроили прицел
    осадных пушек на верхние зубцы крепостных стен, где обычно самая слабая уязвимая кладка, и разбить ее представлялось
    лишь делом времени. Защитники оказались под убийственным артиллерийским огнем. Обстрел не прекращался ни на
    минуту. В крепость полетели пылающие огненные шары — “греческий огонь”, и дым пожарища обволок замок со всех
    сторон. И хотя огонь замковой артиллерии пытался отбить нападающих, он явно был бесполезен — русский лагерь
    находился вне пределов досягаемости польских крепостных пушек. А еще через два дня нападавшие пробили огромный
    пролом в крепостной стене, и их кузнецы начали ковать крюки для штурма.
    Штурм начался в безлунную ночь, когда под утро русские пехотинцы тихо понесли к крепостным стенам длинные
    осадные лестницы. Внезапно окрестности замка потряс воинственный боевой клич русских: “Ура! Вперед!”, вызвав
    переполох на стенах крепости. Поляки не ожидали такого быстрого штурма. Однако мало кто из первых рядов штурмующих
    добрался до зубцов крепости, их тела быстро засыпали крепостной ров, но на смену им вверх ползли следующие.
    Пользуясь огневым прикрытием с земли, штурмовой отряд русских проник в замок, где завязался беспощадный бой.
    Никто пленных не брал. То тут, то там с крепостной стены падали подстреленные защитники. Но оборонявшиеся пока стояли
    стойко. Каждая улица, дом и комната становились местом кровавой битвы. Потери с обеих сторон росли. Защитники замка
    яростно сопротивлялись и столкнули вниз несколько лестниц со взбиравшимися русскими солдатами. Когда утреннее солнце
    взошло и осветило замок, картина ночного сражения представилась ужасающей: множество трупов перед стенами, во рвах,
    на стенах, в залах замка, и воронье над ними. Все внутри залито кровью, усыпано порохом, пеплом, измазано грязью — и все
    горит. Старая балтийская сосна перекрытий, полов, лестниц ярко пылала с особым адским треском и пламенем. Дым
    пожарища, пожалуй, был виден в самом Станиславе. Адам смотрел с крепостной стены вниз на кровопролитный бой, и в его
    горячей голове мысли о свободе Польши смешивались с ненавистью к русским солдатам, вливающимся в его дом
    непрерывной лавой и меткими выстрелами расстреливающим стойких защитников замка. Они уже взорвали старые дубовые
    ворота, и русские драгуны, ворвавшись вовнутрь крепости, безжалостно уничтожали оставшихся в живых поляков. Адам с
    группой стрелков бросился было навстречу врагам, пытаясь сдержать русский натиск. Он был готов кинуться прямо на
    русские штыки, лишь бы только остановить их наступление. С обнаженной саблей он бросался вперед, мастерски убив
    одного за другим нескольких русских солдат, но силы были слишком неравны, и русские штыки уверенно теснили
    защитников замка к последнему оплоту — донжону, точно забрасывая их несущими жестокую смерть бомбами. Взрываясь,
    это оружие разрывало людей на части, отрывая руки, ноги, головы и разбрасывая их по внутреннему двору крепости. Это
    было новое оружие, применявшееся в Польше впервые. Адам со стрелками попытался сделать последнюю вылазку
    навстречу русской атаке, но, потеряв в кровавом столкновении почти всех своих товарищей, вынужден был отступить назад,
    в башню. Несмотря на огромные потери защитников, рукопашная схватка в замке продолжалась почти до вечера,
    окруженные поляки не хотели сдаваться ни при каких обстоятельствах. Но смерть находила их повсюду. Нижний этаж
    башни горел, заполняя каменное пространство едким удушливым дымом. В отдельных комнатах замка стоял настолько
    густой дым, что видимость исчезала на расстоянии вытянутой руки. Падавшие трупы поглощала пелена дыма. Трудно
    сказать, сколько бы еще продолжался бой, но вдруг замок потряс оглушительный взрыв. Вверх полетели камни крепостной
    стены, и горящие люстры упали на землю. Повылетали оставшиеся двери, оконные рамы и стекла, рухнул потолок главного
    зала — это взорвался пороховой погреб.
    Когда последние семеро оставшихся в живых защитников гарнизона вышли из горящей башни, на руках у них лежало
    бездыханное тело вождя. Сопротивление закончилось. Русские солдаты сначала хотели заколоть пленных штыками, но
    командир им этого не позволил, отдав распоряжение оставшимся в живых конфедератам похоронить с почестями убитых
    русских и поляков.
    Штурм замка закончился. Черные клубы дыма зловещей спиралью тянулись по небу. Окровавленный замок тускло
    догорал и дымился. На его разрушенные стены и башни спустилась ночь. Мертвая тишина сменила шум боя. Лунный свет
    освещал лица убитых. Польша была порабощена и унижена.
    Свентицкие потеряли замок и имение, а семья была выслана на поселение в Сибирь. Уже позже, при Александре I, этих
    вольнодумцев помиловали и разрешили им вернуться домой…
    На этих словах Викентий почувствовал, что смертельно устал, и мгновенно заснул на последнем слове. Наступало утро.
    Машенька укутала раненого теплым верблюжьим одеялом и, поцеловав в лоб, как ребенка, пообещала спящему вновь
    прийти завтра.
    ***
    Вопросы крови, как часто любил думать Викентий, пожалуй, самые сложные вопросы в мире. И это было первое, о чем
    подумал Свентицкий следующим утром. С удивлением он обнаружил, что у него появились силы продолжать борьбу за

    жизнь. Теперь мысли уносили его все дальше в воспоминания о доблестных предках. Благородство и изящество манер
    передаются по наследству, от отца к сыну, как и антропологические черты. История знала высоких рыжеватых блондинов с
    серыми глазами — Свентицких — с момента зарождения этой фамилии. Сохранилось семейное предание об огненно-рыжем
    великане Богдане Свентицком, участнике Грюнвальдской битвы, командовавшем во время сражения отрядом польских
    латников. В память о Богдане в замке хранился его огромный двуручный меч. Другой характерной чертой их рода была
    мягкая, кошачья походка, которой передвигались почти все Свентицкие. По походке легко было сразу узнать мужчину этого
    рода. Особая изысканность манер и тщательность в одежде притягивала к ним окружающих. А как еще, по-Вашему, должен
    был выглядеть блестящий польский шляхтич?
    Сейчас, у моря, в компании милой сестры милосердия вспоминалось, как столетняя бабушка Агнесса рассказывала
    семилетнему Викки, как его тогда называли дома, о каком-то особенном старом портрете в огромной золоченой раме,
    исполненном фламандским мастером в сарматском стиле, с изображением еще одного известного рыжего Свентицкого,
    Юзефа. Викки тогда часто представлял себе этого пращура сказочным героем с большой рыжей бородой, лихо закрученными
    усами, в блестящей вороненой кирасе и с длинной турецкой саблей в руке.
    – Машенька, сегодня я расскажу Вам не менее увлекательную историю, — начал свой следующий рассказ Викентий. —
    Вам, кстати, интересно меня слушать?
    – Ваш вчерашний рассказ просто заворожил меня. А что, все поляки такие герои?
    – Нельзя всех поляков судить по моим предкам. Но о некоторых Свентицких сложены легенды. Послушаете историю
    моего другого пращура?
    – С превеликим удовольствием. Я с нетерпением ждала этого вечера.
    – Итак, Юзеф Свентицкий, средней руки шляхтич, с ранней молодости вступил в хоругвь Чернецкого и пятнадцать лет
    не расставался с оружием, дослужившись до полковника. При дворе Августа II Юзеф по праву считался главным знатоком
    кабаньей охоты и, неоднократно устраивая эти грандиозные королевские забавы, заслуженно претендовал на должность
    обер-егерьмейстера. Август II любил Юзефа, часто поручая ему решение нестандартных задач, или, как любил говорить
    король, “реши это нетривиально, Юзеф, как ты умеешь делать элеганско”. За длинный нос Август II часто называл Юзефа
    “мой любимый единорог” и настоял на включении профиля единорога Бонча в княжеский герб Свентицких. Девизом были
    выбраны гордые слова “Честь и Родина”.
    Юзеф, балагур и весельчак, часто устраивал всевозможные проказы и розыгрыши при дворе короля. Однажды в Вавеле,
    краковском дворце Августа II, Юзеф, нарядившись в медвежью шкуру, так громко рычал в нижнем зале, что перепуганная
    стража, приняв его за медведя, чуть было не заколола алебардами. А в другой раз, в день рождения юного принца, Юзеф
    выпустил в королевский парк двадцать маленьких зайчат к шумной радости развеселившегося принца, бегавшего полдня за
    зайцами, пытаясь поймать этих шустрых зверьков. Через пару месяцев зайцы так размножились, что стали представлять
    угрозу для существования парка. И теперь королевские повара бегали за зайцами к обеду, уменьшая их диаспору.
    Вторжение шведов в 1701 году не было для поляков чем-то неожиданным. Речь Посполитая находилась в перманентной
    войне с соседями с момента своего образования. Рубежи страны охранялись разрозненными военными отрядами с
    самостоятельной оперативной тактикой, практически без контроля центра. Одним из таких отрядов в северном направлении
    командовал мой прапрадед Юзеф Свентицкий. В свой небольшой отряд Юзеф подобрал людей опытных, хорошо знавших
    приметы природы, умевших ставить капканы, владевших всеми видами оружия, воздерживаясь от приема в отряд
    своенравной неуправляемой шляхты; чаще это были егеря, с которыми Юзеф прежде устраивал королевские охоты. Не
    подпадали под общее правило два французских дворянчика Рене и Амбуаз, невесть откуда попавшие в отряд Свентицкого.
    Амбуазу было около пятидесяти, это был очень толстый приземистый коротышка с порочными наклонностями. Рене —
    хрупкий, малокровный тридцатилетний мужчина со впалыми щеками и холодными голубыми глазами, носил модную
    остроконечную испанскую бородку и в отряде слыл франтом. Юзеф с любопытством наблюдал за этими потомками
    храбрецов, последними ветвями знатных феодальных родов, переливавшими из пустого в порожнее целыми днями,
    вперемешку по-французски и по-польски, всякие пошлости, затасканные фразы и с пеной у рта доказывавшими свое высокое
    происхождение. Командиру иногда думалось, что на размягченном мозге этих аристократов цветок лилии был единственным
    отпечатком. Свентицкий давно бы уже выгнал этих болванов из отряда, но Рене и Амбуаз были лучшими его стрелками,
    способными попасть пулей в глаз шведу с расстояния трехсот шагов. Амбуаз к тому же был опытным минером с большим
    стажем, известным во всей Европе.
    Среди егерей выделялся сержант Войцех, гренадер исполинского роста, с длинными казацкими усами, прозванный за их
    длину “Длинноусом”, командовавший всегда громовым голосом штыковыми атаками отряда. Длинный Ус — человек с
    лицом, обезображенным многочисленными шрамами, был напрочь лишен чувства страха. Для него жить и умереть было
    одним и тем же. Он слыл мастером штыкового боя, холодное оружие манило его сиянием, остротой и простотой решения
    любых вопросов. Единственный из отряда Свентицкого, Войцех умел пользоваться моргенштерном — огромной булавой на
    древке алебарды, утыканной острыми металлическими шипами. Один опытный воин, вооруженный такой дубиной, мог
    легко сражаться с десятью противниками. Длинный Ус обожал есть сырое мясо и с удовольствием пил кровь свежеубиенных
    животных, жадно прикладываясь к разрезанной аорте. Юзеф приметил этого необычайного егеря во время охоты на
    медведей, когда тот в одиночку, с одной рогатиной легко выходил на зверя и мастерски убивал его. Когда Длинный Ус

    натыкался в лесу на свежий след медведя, он сразу становился похожим на боевого коня, услыхавшего сигнал трубы.
    Казалось, что в этих боях с медведями была сокрыта более глубокая причина, можно было бы даже сказать личная месть.
    Юзеф даже слышал невероятную историю рождения Войцеха о том, как его мать, жена лесника, якобы зачала своего
    мальчика-зверя от медведя. И с тех пор Длинный Ус мстил медведям.
    Другим героем отряда Свентицкого был Мустафа Юсупович, польский татарин, сбежавший от татар из Крыма к полякам
    и служивший верой и правдой Радзивиллам. После перехода Радзивиллов на сторону шведов Мустафа оказался в
    королевском отряде. Этот желтолицый узкоглазый татарин с чалмой на голове был известным в Польше мастером
    сабельного боя. А сабля у него была особенная — выкованная из дамасской стали, расписанная иероглифами; она легко
    гнулась, как лезвие, вокруг талии, держась на поясе особой закрепкой, не мешая ни езде, ни молитве. В случае опасности
    Мустафа нажимал на эту закрепку, и сабля, как змея, выпрыгивала у него из-за спины. В верхней трети лезвие сабли
    раздваивалось, как язык змеи, что давало возможность ловко выхватить чужую саблю из рук, ну а удар, наносимый ею,
    оставлял страшные, незаживающие раны. Юсупович никогда надолго не откладывал выяснение отношений в бою, убивая
    одним-тремя ударами. Еще он был известен как успешный лекарь, всегда имеющий при себе набор восточных мазей, от
    применения которых раны очень быстро затягивались. При этом он бормотал еще какие-то волшебные арабские заклинания.
    Говорили, что в юности Юсупович побывал в Китае, откуда привез набор китайских серебряных игл, и если у него что-либо
    болело или была рана, сам себе втыкал иглы, от чего быстро выздоравливал.
    Итак, столкнувшись со значительными силами шведов, теряя бойцов, отряд неторопливо отступал на юг, устраивая
    захватчикам неожиданные засады. Они передвигались верхом без обоза, находя провиант по дороге. Юзеф вел своих
    смельчаков, которым и сам черт был не брат, в сторону Кракова проселочными дорогами и вблизи лесов, обходя крупные
    населенные пункты и оживленные тракты. Как опытный охотник, он предпочитал не искать открытой встречи с врагом, а в
    условиях общей суматохи и неразберихи устраивать на него засады в ближайшем тылу. Одним из облюбованных им мест
    была низина возле леса, вблизи устья реки, около Кельце, на оживленной дороге, соединявшей юго-запад и центр страны.
    Дорога, побелевшая от бесчисленных следов конских копыт и повозок, в этом особенном месте спускалась в низину метров
    на пятьсот, пересекая реку, а затем вновь поднималась наверх. Густой лес, закрывавший левый фланг, позволял маскировать
    в нем большой отряд солдат. То, что происходило в ложбине, совершенно не было видно с дороги. Тактика нападения была
    стандартной: опытные стрелки неожиданным залпом практически в упор расстреливали офицеров и всадников, а позже
    мгновенной штыковой атакой уничтожали оставшихся. Стратегия оказалась правильной: в течение трех дней Юзеф
    уничтожил два вражеских отряда и значительно пополнил свой арсенал стрелкового оружия. Теперь поляки могли стрелять
    по шведам, даже не выходя из леса, столько времени, сколько им заблагорассудится.
    Следующую добычу пришлось ждать довольно долго — четыре дня. За это время мимо позиций поляков прошло два
    крупных шведских отряда, связываться с которыми Юзеф не решился. Ожидание хуже поминок. Отряд партизан истомился в
    лесу, дожидаясь настоящего боя. Тоску усиливало то, что командир, опасаясь быть выслеженным шведами, запретил
    солдатам жечь костры и курить. И вот наступило утро четвертого дня. Дозор сообщил, что по направлению к ним с юга
    движется обоз. Для того чтобы замедлить движение перед своими позициями, Свентицкий приказал набросать на дорогу
    побольше камней и частично разрушить мост. Время шло. Юзеф рассматривал в подзорную трубу объект вероятного
    нападения и не верил своим глазам. Тяжело нагруженный обоз, похоже, с награбленными трофеями и с охраной всего
    человек пятьдесят, медленно спускался в низину. Командир посмотрел на небо. Сверху парил сокол — символ победы.
    Шведы, увидев разрушенный мост, решили перейти реку вброд. И, как по заказу, обоз застрял на переправе, не в
    состоянии сдвинуться ни вперед, ни назад. Юзеф жевал ус, с азартом наблюдая, как еще одна повозка въезжает в реку и там
    намертво застревает. Озадаченные затором шведы озверело хлещут поводьями лошадей и почти все соскакивают в воду,
    пытаясь вытащить повозки на берег. Мишень замерла. А поляки тем временем выдвинулись из леса и застыли наготове,
    выбрав цели и прильнув к мушкетам. И в тот момент, когда шведы наконец-то вытащили одну из повозок на берег, счастливо
    выпрямив спины, раздался оглушительный грохот ружейного залпа. Затем еще один, из специально для этой операции
    заряженных картечью ружей. Неожиданное нападение прошло удачно — большую часть шведского отряда уничтожили на
    месте. Тогда из леса навстречу оставшимся после залпа в живых шведам для ближнего штыкового боя рванули партизаны.
    Победа досталась легко. Деморализованные захватчики не смогли оказать сопротивления, и их всех до одного перекололи.
    Нападавшие захватили обоз, не потеряв ни одного человека. Один только Мустафа срубил не меньше трех голов.
    Солнце клонилось к закату. Огромный красный шар медленно сползал за лес. Поляки восхищенно смотрели друг на
    друга. Это была уже третья легкая победа за одну неделю. Возбужденный Рене бегал по реке и добивал стонущих шведов.
    Никто его не осуждал. Все прекрасно понимали, что первое правило партизанской войны — не оставлять свидетелей. Юзеф
    наклонился к реке, желая умыться, но не стал этого делать: река была красной от шведской крови.
    – А ну-ка, ребята, кладите побыстрее убитых шведов на телеги, и в овраг, подальше от лагеря! Богдан, Юрек, Лешек, на
    мосту тщательно убрать! Нельзя оставлять следы нападения! Потом все на поляну в лес, посмотрим нашу добычу, —
    скомандовал Юзеф. Командир смотрел на захваченный обоз и с сожалением осознавал, что многих егерей он не удержит в
    отряде после такой огромной добычи и что с таким количеством трофеев они потеряют скорость маневра. “Громоздкие вещи,
    оружие, посуду нужно сразу отдать егерям, остальное спрячем в этом лесу,” — размышлял он.
    Тяжело нагруженный обоз медленно въезжал в лес по узкой дороге, на поляну, где располагался лагерь партизан.
    Грозные вооруженные люди снимали кирасы, каски, укладывали оружие на землю. Пирамидой стояли тускло блестевшие

    мушкеты. Мужчины, раздевшись до пояса, обливали разгоряченные тела холодной водой. По лагерю разлетался веселый
    смех, егеря обменивались грубыми шутками. Сейчас это были не солдаты, а просто уставшие люди. Только Юзеф был
    мрачен, ему было явно не до смеха. Он смотрел на добычу с грустью, чувствуя, что это золото принесет им беду.
    Начало смеркаться, и при свете фонарей и факелов сгрудившиеся на поляне партизаны начали с нетерпением
    рассматривать дневные трофеи. Поляки давно уже спустили тяжелые сундуки на землю и уже бы их распотрошили, но те
    оказались закрыты на мощные замки, а связка ключей торчала из-за пояса у Юзефа. Наконец появился Свентицкий и быстро
    открыл первый сундук, потом второй и остальные. Из открытых сундуков засверкало золото! Оживление стихло.
    Изумленные поляки алчно глядели на ящики, полные церковной утвари, старинных икон в серебряных окладах, золотых и
    серебряных монет, посуды, турецких сабель, кинжалов, кубков, подносов, крестов, собольих шуб, женских украшений с
    бесчисленным количеством драгоценных камней. Это были шведские трофеи из разграбленных монастырей, церквей, замков
    польской земли.
    Всеобщее оцепенение сменилось возбуждением. Люди смеялись, хлопая друг друга по плечам. Такого богатства никто из
    присутствующих еще никогда не видел. Ценностей, собранных на поляне, было бы достаточно, чтобы сделать всех партизан
    богатыми и счастливыми. И партизаны прыгали вокруг выстроившихся полукругом повозок с криками: “Ура! Мы богаты!”,
    “Столько золота, серебра!”, “Мы очень богаты!”, “Смотри, какой красивый кинжал!”, — и кто-то из отряда потянулся к
    оружию. В этот миг Свентицкий выстрелил в воздух из пистолета. Все затихли, обратив на него взоры.
    – Тихо, панове! Мы не разбойники! Мы патриоты и защитники Польши! Мы еще не решили, что мы будем делать с
    этими сокровищами. Отдадим королю?
    – Нет, нет! Не отдадим! — послышались голоса.
    – Разделим?
    – Разделим!
    – Предлагаю разделить так. На выбор оружие, посуду, меха. Все остальное спрячем в этом лесу, а после войны спокойно,
    по совести разделим. А иконы и всю церковную утварь вернем в монастыри. Я этому гарант. Вы все меня знаете не первый
    год. То, что мы сегодня захватили шведские трофеи, конечно, прекрасно. Но те, наверное, уже рыщут по окрестностям леса в
    поисках пропавших ценностей. Завтра с утра они будут здесь, и никто из отряда не унесет из леса свои ноги. У нас только
    ночь впереди для того, чтобы разделить и спрятать сокровища. Поэтому, предлагаю на выбор оружие, посуду и меха. Я,
    например, возьму только вот эти два серебряных пистолета, — и Свентицкий засунул приглянувшееся оружие за пояс.
    Юзефу удалось при разделе добычи собрать на одной повозке все наиболее ценные вещи, раздав прочие трофеи егерям.
    Теперь оставалось единственное — надежно спрятать сокровища. В глубине леса одиноко стояла гора с многочисленными
    пещерами. “Егеря подумают, что я повезу золото в пещеры и там спрячу. А завтра самые нетерпеливые из них явятся туда же
    и будут искать золото, — размышлял он. — Нет, я не повезу золото в гору. Я спрячу его в доме лесника, у озера. Ведь это я
    построил тот домик для охотничьих забав короля и придумал тайный погреб под полом дома на случай какой-либо
    опасности. Кроме меня да двух плотников, которые, кажется, давно померли, никто не знает про этот тайный подвал. Там я и
    спрячу захваченное золото до конца войны”. Так думал Юзеф, выбирая себе двух помощников из отряда.
    – Богдан и Конрад! По коням, едем со мною! Остальные остаются в лагере и ждут нашего возвращения! — распорядился
    он.
    Ехали молча темной лесной дорогой. Лес жил ночной жизнью. Ухали совы. Из-под ног выскакивали зайцы. В кустах
    шуршали ежи. “Только бы не столкнуться с лесными разбойниками”, — думал Свентицкий. — “Втроем мы не сможем им
    дать должный отпор, а сокровища потеряем. Обидно ведь!”.
    …Он отгонял тягостные мысли, и вспоминал, как семь лет назад построил этот лесной домик для охоты короля.
    Однажды Свентицкий прослышал, что в диком лесу возле Кельце появился белый золоторогий олень. Юзеф знал, что новый
    король Речи Посполитой Август II — большой любитель охоты на необычайных животных. Два месяца Юзеф посвятил
    выслеживанию золоторогого зверя вместе с егерями Богданом и Конрадом, которые его сейчас сопровождали. И наконец,
    ранним весенним утром они увидели белого оленя. Крупный золоторогий красавец пил воду из лесного озера возле горы.
    Это не было сказкой. Олень гордо стоял на расстоянии не более ста метров от Свентицкого. Золотые рога его светились
    драгоценным светом в лучах восходящего солнца. Таких красивых зверей Юзеф никогда в жизни еще не видел. Он хорошо
    рассмотрел оленя и смог бы рассказать о белом красавце королю. И, главное, Юзеф нашел его жилище в пещере. Весть о
    белом золоторогом олене достигла королевского двора, и у Свентицкого, не имевшего до сегодняшнего дня постоянной
    службы при дворе, появилось деликатное задание — организовать охоту Августа II на волшебного зверя.
    Охота выдалась прекрасной. Король остался доволен — он убил медведя, пять кабанов, несколько зайцев и множество
    птиц.
    – Так где же твой олень, Юзеф? — нетерпеливо пытал его король.
    – Ваше величество, нужно идти рано утром к озеру возле горы, но только вдвоем. Иначе зверь испугается и не выйдет из
    пещеры.

    Утро следующего дня выдалось прохладным, от озера поднимался густой туман. Король и Свентицкий заняли позицию
    около водоема и стали ждать появления оленя. Уже было восемь часов, а необычного зверя все не было. Король в
    нетерпении протирал мушкет и был недоволен. Неожиданно вышедшее из-за горы утреннее солнце осветило берег озера. И
    — о чудо! — охотники увидели его. На расстоянии всего двадцати метров от короля стоял большой белый золоторогий
    олень. Он тревожно нюхал воздух, его волновало присутствие людей. Но потом, успокоившись, олень стал пить озерную
    воду. Король навел на волшебного зверя мушкет и долго держал его на прицеле, но выстрелить так и не смог. Золоторогий
    был прекрасен, его огромные блестящие рога светились цветом короны Августа II. Напившись, олень гордо поднял голову и,
    царственно ступая, скрылся в лесу, а пораженный король продолжал неподвижно стоять на берегу.
    – Ведь это был король оленей! — наконец вымолвил он. — Я его не мог убить. Назначаю тебя, Юзеф, оберегерьмейстером Речи Посполитой. Хочу и дальше охотиться вместе с тобой. Построй мне домик в этих охотничьих угодьях.
    Буду приезжать сюда и любоваться оленем.
    Король любил охотиться в центральной Польше, не отъезжая далеко от Кракова, — монарх, томимый манией
    преследования и заговоров, никому не доверял. В этом большом непроходимом лесу водилось множество диких животных, и
    для королевской охоты у озера вырос красивый двухэтажный дом с балконом. При закладке дома Юзеф устроил небольшой
    тайный погреб, вход в который знали только он и король. Лес дикий, непроходимый. Времена неспокойные. Мало ли что
    может случиться? И вот случилось!
    Свентицкий ехал к охотничьему домику с захваченными трофеями. Он специально взял с собой местных егерей Богдана
    и Конрада. Они жили в охотничьем доме и хорошо знали дорогу к озеру. Свентицкий волновался. Он еще не решил, что же
    делать с его нынешними спутниками, когда они спрячут сокровища.
    – Так что, пан Юзеф, едем к пещерам, на гору? — внезапно спросил Богдан.
    – Нет, я позже скажу куда, — ответил раздраженный Юзеф. “Как только я спрячу золото и отъеду от горы, Богдан и
    Конрад сразу кинутся откапывать его, — подумал он. — Что делать с егерями?” — продолжал размышлять командир. —
    Нет, едем к охотничьему домику вниз, — распорядился он. Услышав это, егеря начали недвусмысленно переглядываться,
    поправляя пистолеты на поясах. Это Юзефу не понравилось. “Похоже, они договариваются убить меня, после того как мы
    спрячем клад. Ни в коем случае нельзя поворачиваться к ним спиной, иначе они убьют меня раньше, чем я их… Похоже, в
    них проснулись жадные демоны… Да, золото быстро меняет отношения — или я их, или они меня. Только бы их жен не
    было дома. Иначе я не смогу убить сразу столько людей”, — думал он. Мысли его становились все яснее, и кровь быстрее
    текла в жилах.
    Дорога повернула вниз к озеру, и Свентицкий в лунном свете увидел охотничий дом короля и озеро. Окна дома были
    темными, похоже, внутри никого не было. “Слава богу”, — облегченно вздохнул он, громко окликнув спутников: “Богдан,
    Конрад!”. Обернувшиеся егеря с удивлением увидели дула обнаженных пистолетов Юзефа. Они мгновенно поняли, что
    пришла смерть. Богдан хотел было что-то сказать, как бы оправдываясь за искушение, но раздавшиеся одновременно два
    пистолетных выстрела прервали его мысль. Егеря захрипели, харкая кровью, и рухнули на землю. “Прощайте друзья”, —
    шепнул Свентицкий, закрывая глаза соратникам и целуя каждого в лоб.
    – Извините, товарищи, я не мог поступить иначе. В противном случае вы бы сами убили меня, а потом жестоко убили
    друг друга. Золото — страшная вещь, за ним всегда тянется кровавый след, который, похоже, поглотит и меня. — Его слова
    окажутся пророческими.
    Свентицкий молча смотрел на убитых соратников и думал о шведском вторжении. Он уже знал, что вторгшийся
    шведский король Карл XII, свергнув с престола Августа II, посадил на трон Станислава Лещинского. Преданные законному
    королю войска продолжали оказывать сопротивление шведам на юге. Война разгоралась с невиданной до этого силой.
    Польша была разграблена и сожжена. Дымились сотни разрушенных и изнасилованных городков и местечек, везде кипели
    бои. И день, и ночь этой несчастной страны были засыпаны пеплом, залиты кровью и слезами. Везде перед глазами летала
    смерть. Речь Посполитая впадала в хаос.
    Юзеф отбросил сантименты и открыл своим ключом дом. Внутри не было ни души. Только две охотничьи собаки,
    узнавшие Свентицкого, бросились с лаем навстречу. Юзеф ласково потрепал собак за уши и вошел в дом. Изнутри пахнуло
    прохладой. “Слава Богу”, — повторно поблагодарил он небо и, отодвинув тяжелый шкаф, нажал потайную планку.
    Разъехавшиеся в стороны половицы открыли тайное убежище короля. Свентицкий вспомнил, что при строительстве дома он
    наткнулся на небольшую меловую пещеру на берегу и приказал построить дом сверху, придумав таким образом секретный
    тайник. Он спустился вниз и осветил стены пещеры. Внутри было тихо и сыро, только проснувшиеся под потолком летучие
    мыши подняли визг и, закружив по подземелью, явно пытались выгнать непрошеного гостя. “Молодец, Юзеф, —
    удовлетворенно похвалил он себя. — Удачно выбрал место. Вряд ли тот, кто сюда сунется, захочет иметь дело с этими
    тварями! Хорошие сторожа! И кстати, в подземелье нет следов того, что даже егеря, которые жили в доме, обнаружили
    тайник. Так что кто-то другой тем более не найдет ни подземелья, ни клада, — облегченно вздохнув, подумал Юзеф. —
    Теперь быстро за работу. Нужно найти два удобных ведра и таскать золото в них. Жаль, что пришлось убить Богдана и
    Конрада до того, как мы спрятали клад. Нужно успеть все сделать самому до рассвета. Завтра здесь могут быть шведы”. —
    Свентицкий торопливо отворил деревянные ворота и под уздцы ввел лошадей с повозкой во двор. Он открыл первый сундук
    и запустил руки в золото. Холодный магнетизм благородного металла вошел в его тело, поглощая усталость и тревогу

    сегодняшнего тяжелого дня. Юзеф с любопытством рассматривал профили европейских монархов на монетах. Лики королей
    были суровы. “Нет, нумизматикой займусь, если успею, после войны. Сейчас нужно торопиться, наполняя золотом ведра”, —
    подгонял себя поляк. Он попробовал поднять два наполненных золотом ведра, но тут же присел под тяжестью. Юзеф
    никогда не думал, что золото такое тяжелое.
    Он опустил руку в последний ящик, внезапно ощутив в нем нечто необычное. Ничего не понимая, Свентицкий
    полностью открыл сундук и на него хлынуло светлое сияние Иконы. Он поднес свечу поближе и сразу узнал ЕЕ. На него
    благосклонно смотрел лик Ченстоховской Богоматери. Он опустился на колени перед сундуком и осторожно вынул оттуда
    Икону.
    – О небо! Пресвятая Дева, провидение привело меня к тебе! Прости мои прегрешения и благослови меня! — Он
    поцеловал лик Пресвятой Девы и вернул икону в сундук. — Какое счастье, что мы отбили ее у шведов! Такую реликвию
    Речь Посполитая не должна потерять ни при каких потрясениях! — еще раз похвалил он себя.
    До утра Свентицкий спускал вниз и устраивал в тайнике сокровища. Теперь он был собой доволен. Польское золото
    аккуратно лежало в сундуках в подземном хранилище. Затем он вновь нажал секретную планку, и половицы закрылись над
    тайником. Свентицкий попрыгал над погребом — только пустой звук снизу выдавал каменную полость под полом. Тайна
    золота требовала восстановить в доме все, как было до его прихода. Свентицкий подвинул тяжелый шкаф на место и
    выровнял на полу звериные шкуры. “Все в порядке. Пускай Икона и золото спокойно лежат в погребе, а как только
    закончится война, я за ними обязательно приеду, — вслух выразил свои мысли Юзеф. — Сейчас нужно позаботиться об
    убиенных Богдане и Конраде. Я не могу бросить их тела в лесу, на съедение волкам”, — размышлял он.
    Свентицкий вышел на порог и посмотрел на небо. Утренняя заря начинала стирать звезды с ночного небосклона.
    “Однако, как быстро прошло время! Но копать могилы егерям у меня уже нет ни времени, ни сил. Везти их назад в лагерь я
    не могу. Скажу-ка я в отряде, что оставил Богдана и Конрада охранять сокровища, а сам утоплю их грешные тела в этом
    безгрешном лесном озере. Встретимся в аду, там и разберемся!” — Юзеф подтащил убитых егерей к лодке, стоявшей на
    берегу озера, и, по одному погрузив трупы, оттолкнул лодку в утренний туман. Зеленая вода казалась черной в тени
    огромных сосен, темные прямые ветви которых нависали над озером.
    Тишина и туман обволакивали со всех сторон, только звук гребущих весел нарушал прекрасную утреннюю тишь.
    Проплывавший мимо белый лебедь удивленно рассматривал ранних лодочников. Юзеф поднял со дна лодки несколько
    крупных камней и засунул их за пазухи убитых. Теперь озерная гладь беззвучно приняла тела убитых егерей, обволакивая их
    идущими из глубины вод пузырьками.
    – Прощайте, друзья! Я буду молиться за ваши убиенные души! — и Свентицкий, сняв шляпу, набожно перекрестился.
    Юзеф бросил в воду вслед за телами товарищей по золотой монете и долго стоял в каком-то оцепенении. Начинался рассвет.
    Серебряная поверхность водной глади покрылась рябью и багряными полосами восходящего из-за горы солнца. Зачирикали
    птицы. Лес проснулся. Поляк плыл назад и думал, что за последнюю неделю и особенно за последнюю ночь он сильно
    изменился, перейдя из возрастного разряда старших в разряд самых старших. Сейчас он нес личную ответственность перед
    Богом за все, что происходило вокруг него, за свой отряд и за каждого своего бойца. Лодка толкнулась бортом о землю, и
    Свентицкий вышел на берег. Противоречивые мысли одолевали его голову: он стал богат, как король, он убил товарищей по
    оружию, он находится в шведском окружении. Юзеф смиренно опустился на колени и начал молиться на восходящее солнце:
    “Иисус, отец небесный, пошли мне знак. Я запутался в жизни. Не знаю, правильно ли я поступаю. Яви мне знак!”
    Внезапно его глаза увидели знакомого зверя. Большой белый золоторогий олень царственно пил воду из озера на
    расстоянии не более тридцати шагов. Похоже, бог услышал молитву Юзефа и послал ему знак. Поляк восхищенно смотрел
    на прекрасного животного, боясь громко дышать, дабы не спугнуть оленя. Вдруг лесной зверь поднял голову, понюхал
    воздух, почуял близкое присутствие человека и с такой же высоко поднятой головой исчез в кустах. Свентицкий молча
    стоял, онемев от счастья. Радость наполняла душу и тело. Бог понял его: сегодня ночью он не мог поступить иначе.
    Солнечный луч упал на лицо Юзефа, пора было возвращаться в лагерь.
    В лагере стояла тревога. Дозорные заметили отряды шведов, рыскавших по окрестностям леса.
    – Пан командир, шведы нашли в овраге трупы убитых солдат, и большой отряд неприятеля движется в лес по дороге в
    сторону нашего лагеря, — внезапно доложил подбежавший дозорный.
    – Сколько ты видел шведов? — спросил Юзеф.
    – Больше трехсот. С ними три пушки.
    – Ну что я вчера вам говорил, панове? Шведы нас нашли быстрее, чем мы думали. Отряд, слушай теперь мой приказ
    внимательно, — громко крикнул Свентицкий. — Все громоздкие вещи, телеги, повозки бросаем здесь. На сборы две минуты.
    Уходим на конях в сторону горы. Дальше будем прорываться на юг, в сторону Кракова. Я слышал, там гарнизон все еще
    поддерживает Августа II. По коням!
    Построившись в колонну по трое, отряд продвигался вглубь леса по узкой дороге, уклоняясь от прямого столкновения с
    врагом. Взошедшее солнце ярко отражалось в шлемах и кирасах всадников. Металлический блеск свидетельствовал о том,
    что воины находятся в полном боевом снаряжении и способны за себя постоять. Впереди ехал Свентицкий с мушкетом

    поперек седла и с двумя трофейными серебряными пистолетами, заткнутыми за пояс. Слева на толстом кожаном ремне
    висела длинная турецкая сабля. Крупная утренняя роса сверкала на его круглых шпорах. Ехали лесом уже больше часа, и,
    похоже, погони не было. Дорога проходила вдоль лесной речки, то открывавшейся глазам всадников, то исчезавшей среди
    камней. Юзеф знал это место, называемое егерями соловьиной рощей, — в ней всегда божественно пели птицы. Здесь он
    приказал остановиться и напоить лошадей. Отовсюду неслись райские трели влюбленных соловьев. “Жизнь прекрасна, и
    теперь можно не спешить”, — подумал Свентицкий. Дальше в лес дорога становилась все более узкой, сжимаясь до ширины
    тропинки, густо поросшей кустарником. В лесу стало тихо, не чувствовалось даже дуновения ветра. Ехали друг за другом,
    никто не видел, что там впереди. Только слышалось позвякивание шпор командира. Отряд обогнул гору слева и повернул на
    юг. У подножия горы с шумом бежала река. Лошади с трудом ступали по узенькой, ухабистой, в локоть шириной, тропинке,
    которая становилась все ужаснее. Из-под копыт сыпались камни. Погода начала портиться, небо потемнело, накрапывал
    легкий косой дождик. Так поляки и ехали весь день, не сходя с лошадей, молча, надвинув капюшоны на лица. Никто не хотел
    встречаться со шведами. Ближе к вечеру дорога вновь стала широкой, а лес редким. Все устали и пора было найти место
    привала. Юзеф приметил поляну за поворотом дороги и хотел было поведать об этом товарищам, но в этот миг штык
    шведского ружья уперся ему в бок. В кустах стояло несколько шведских солдат. Это была засада. Офицер в синей шляпе
    громко крикнул: “Не стрелять! Это, похоже, атаман шайки разбойников, укравших наши богатства. Его нужно взять живым,
    остальных убейте!”. И из кустов в сторону поляков выдвинулась сотня шведских стрелков. Свентицкий мгновенно разрядил
    мушкет в стоящих перед ним шведов. Он успел еще обнажить саблю и нанести удар плашмя по чьей-то голове, как
    почувствовал страшную боль от воткнувшегося в его бедро шведского штыка. Глухо заскрипела бедренная кость. Последнее,
    что он увидел перед тем, как упасть на землю, это рванувшихся к нему Длинного Уса и Мустафу. Свентицкий упал с лошади
    на землю и потерял сознание.
    Когда Юзеф пришел в себя, в голове звенело, как тысяча комаров. Он лежал на спине, в телеге, укутанный сеном, над
    головой светились звезды.
    – Где я? Что со мной? — простонал он, приподнимаясь. Юзеф потрогал голову. Она была обмотана тряпками, но крови
    на ней не было. Голова сильно болела. Видно, во время падения он ударился головой о землю.
    – Пан Юзеф ранен, — услышал он знакомый голос Длинного Уса. — Отряд разбит. Мы пережили шведский залп. Они
    расстреляли наш отряд просто как куропаток. Половина наших упала на землю уже мертвыми. Кто остался в живых, убежал
    в лес. Меня, слава богу, не зацепило. Тогда я своим моргенштерном разбросал шведов, положил пана на плечи — и бегом в
    лес. И вот мы здесь в телеге, едем на юг.
    – А что со мной?
    – У пана сквозное ранение бедра с повреждением кости, нельзя шевелиться. Нужно ехать в Краков, где еще нет шведов.
    По дороге, может, найдем лекаря. Я кое-как обмыл рану, посыпал пеплом и паутиной. Даст бог, пан выздоровеет.
    – Войцех, поклянись, что ты не дашь мне умереть в дороге. Поклянись, что отвезешь в замок!
    – Клянусь вечной душой! Я отвезу пана в замок. Да что мы печалимся раньше времени! Мы еще поохотимся и погуляем
    вместе, пан Юзеф!
    – Нет, Войцех, конец мне! Я это еще вчера знал! Но все равно, отвези меня в замок, хочу быть похороненным в
    фамильном склепе!
    Через полчаса показался огонек придорожного трактира.
    – Нужно обязательно перекусить. Дорога длинная. И лошади без овса далеко не поедут, — заявил Длинный Ус.
    Грузный широкоплечий трактирщик с багровыми щеками принес на ужин жареную курицу на большом блюде и красное
    вино.
    – Ты кушай, Войцех, — говорил Юзеф, — а я попощусь и посплю немного. В голове тяжело, тошнит. — Он дремал, но
    сквозь сон слышал, как его товарищ разговаривает с посетителями постоялого двора.
    – Теперь наш король — Станислав Лещинский, а Август II отсиживается в Кракове. Ждет, пока русский царь Петр и
    пруссаки вмешаются.
    – А на дорогах бандиты. Грабят. Убивают… А еще мне говорили, что из Турции идет чума…. — слышал он обрывки
    разговоров, впадая в забытье.
    В Кракове Длинный Ус нашел старого еврейского доктора и привез раненого командира к нему. Соломон, так звали
    доктора, сильными умелыми руками ощупал бедро и осмотрел рану, а затем негромко произнес:
    – У Вас, пан, повреждена бедренная кость и разорван крупный сосуд. Сосуд я прижгу, а на перелом наложу шину. А
    сейчас подайте мне, пожалуйста, вот тот коробок с красной крышкой, — и доктор указал рукой куда-то вглубь приемной.
    Соломон долго что-то искал в коробочке и, наконец, облегченно вздохнув, вынул длинную спицу с прикованной к ее острию
    монеткой. Затем он тщательно протер инструмент и обернул его ручку цветной тряпочкой. Потом он опустил спицу в угли
    камина и держал ее там до тех пор, пока монетка на спице не раскалилась. Затем он, без всяких церемоний, сунул Юзефу в
    зубы деревянный брусок и велел не выплевывать его ни при каких обстоятельствах. И в этот миг раскаленная спица

    проникла в рану. Раненый дернулся всем телом, выплюнул деревяшку и заорал благим матом. Но довольный доктор его
    успокоил:
    – Больше Вам, сударь, можно не беспокоиться, самое неприятное позади. Теперь я положу в рану целебные мази. — А по
    комнате распространялся сильный запах обугленного мяса. Тем временем Соломон достал круглую баночку с притертой
    крышкой и, открыв ее, долго рассматривал содержимое при дневном свете, пробуя на вкус и поднося к длинному
    крючковатому носу для дегустации запаха целительную мазь и, наконец, удовлетворенно выразил свое отношение к
    лекарству вслух: — Однако чудесно настоялась эта заживляющая мазь из горных трав, оливкового масла, свечного воска и
    винного спирта! Рана должна зажить за неделю.
    Потом лекарь пинцетом положил мазь в рану, ловкими движениями забинтовал бедро и наложил шину.
    – Рана заживет быстро, но с костью могут быть серьезные проблемы. Она мне совсем не нравится, и не исключено
    заражение крови. Лучше бы Вам, пан, остаться в Кракове, чтобы я Вас еще полечил.
    – Нет, в Кракове мы наверняка можем попасть в руки шведов, а это для нас еще хуже: погибнем под пытками. Все-таки
    едем в замок! Чему быть, того не миновать! — ответил Юзеф.
    И они через всю Польшу ехали в Станислав. Войцех правил парой лошадей и напевал старые песни, а раненый дремал на
    соломе. Аромат сушеного сена навевал на него деревенские сны. Состояние Свентицкого, несмотря на лечение, было
    нестабильным. Один день он чувствовал себя хорошо и был говорлив, но на другой отказывался есть и молча лежал,
    сжигаемый горячкой. Рана на ноге вновь открылась, и раненное бедро нестерпимо болело. Горячка постепенно проникала в
    кровь.
    В Галиции путники въехали в буковый лес, чтобы сократить путь, и сделали привал у лесного ручья. Наклонившись над
    источником, чтобы утолить жажду, Юзеф испугался своего отражения в лесной воде. Лицо его почернело, и обострившиеся
    черты выдавали тяжелую болезнь. От увиденного он ощутил, что сейчас похож на ребенка, погибающего в иллюзиях,
    который в полнолуние нагнулся над колодцем и пытается достать оттуда отражение луны. Вокруг пели птицы, было
    прохладно. Внезапно Юзефу вновь стало лучше, и он приказал сделать привал возле огромного бука с большим дуплом,
    похожего на еврейский семисвечник. А к вечеру он почувствовал себя совсем хорошо, даже снял повязку, и путники
    остались ночевать у этого дерева, а Юзеф даже устроился спать в дупле. Что случилось, трудно сказать, но Юзеф выглядел
    выздоровевшим и не хотел уезжать от целебного дерева, поэтому товарищи жили в этом лесу еще неделю. А по утрам
    командир рассказывал товарищу невероятные сны, которые посещают его почему-то только в этом дупле. Длинный Ус тоже
    попробовал там спать, но почему-то ему там не понравилось, а уж о снах рассказывать было вовсе нечего. Однако стоило им
    выехать из чудодейственного леса, как Свентицкому вновь стало плохо, он пылал в горячке, похоже, у него все-таки было
    заражение крови. Еле живого Свентицкого Войцех привез в родной замок умирать.
    Тайну золота нельзя было закопать в лесу. К этому смутному времени и относится история написания необычного
    портрета. При возникшей патовой ситуации, когда, имея такие колоссальные сокровища на руках и не имея возможности
    ими пользоваться, Юзеф вынужден был оставить о них сведения наследникам. Старший сын его, Гжегош, был убит в начале
    войны, а младший, Казимир, томился в турецком плену в ожидании выкупа. Малолетние внуки грудного возраста были не в
    счет. В замке хозяйничали зловредные тетки жены, и тяжелораненый Юзеф решил доверить страшную тайну портрету…
    На его счастье, в замке застрял голландский художник, из-за войны никак не решавшийся выехать из Польши. Решено
    было начать писать портрет немедленно. Умирающий Юзеф стиснув зубы позировал в постели портретисту, укрепленный со
    всех сторон тюфяками и подушками. Жизнь заканчивалась, а голландец писал немыслимо медленно. Только задний план
    картины с деревом и голубой женщиной выписывался с особой тщательностью, под неусыпным контролем заказчика. К
    моменту завершения полотна Юзеф был уже неделю как мертв, отпет и похоронен на фамильном кладбище.
    Этот загадочный портрет, чудом уцелевший при осаде, был самой ценной и любимой вещью в замке. Предание о нем
    передавались из поколения в поколение, в расчете на то, что, может быть, потомки когда-нибудь расшифруют секрет
    картины и найдут сокровища. Мои предки обращались к портрету с молитвами, тостами, славя прошедшее блистательное
    время. Ах, этот родовой снобизм! Ах, этот удивительный культ предков! Предпринималось несколько попыток найти золото,
    но тщетно.
    В верхнем левом углу портрета было несколько пулевых отверстий, полученных при штурме замка. Портрет позже попал
    к каким-то нашим дальним родственникам. Мой отец, Петр Свентицкий, и его дядя Стефан несколько раз ездили к ним в
    Польшу с просьбой вернуть портрет, и даже предлагали за него большие деньги, но тщетно. И хранители портрета, и
    Свентицкие знали наверняка, что с портретом и ландшафтом, изображенным на дальнем плане, связана старая тайна. Точнее,
    там было изображено место, где их пращур в древности закопал клад. В правом верхнем углу портрета было нарисовано
    крупное дерево с семью ветвями, придававшими ему схожесть с еврейским семисвечником. На стволе дерева, в верхней
    трети, были нанесены инициалы С. Ю., 1701 год. А в ветвях дерева сидела непонятная женщина с развевающимися
    голубыми волосами. Кто была эта дама и каким образом она попала на портрет, никто ничего сказать не мог. Было мнение,
    что это фрагмент древнего герба рода. А может, это было воспоминание о какой-то романтической связи Юзефа. Но, что
    говорить, его потомки столетиями находились в недоумении. И в других углах портрета тоже были выписаны какие-то
    буквы и цифры.

    Но Свентицкие продолжали надеяться, и почти каждый вечер в их доме возникали разговоры о том, как бы изменилась
    жизнь фамилии, если золото было бы найдено. Но то ли Польша сильно изменилась за последние двести лет, то ли пращур
    спрятал золото с особенным усердием, тем не менее сокровищ никто не нашел. А может, золота и вовсе не было, и это была
    всего лишь старая легенда, слегка похожая на сказку, как и все прошлое…
    – Вы удивительный рассказчик, Викентий Петрович. Я потрясена этой драматической историей в стиле Вальтера Скотта.
    Вам обязательно надо ее записать и издать. Это будет иметь успех.
    – Да, Машенька, Вы правы. Если выживу, обязательно этим займусь.
    А знаете, что я сейчас вспомнил, Машенька! Судьба меня совсем недавно свела с потомком Длинного Уса! Мои
    разведчики взяли в плен немецкого офицера польского происхождения. Во время допроса мы случайно выяснили нашу
    двухсотлетнюю связь, и я не смог его расстрелять. А позже он выхаживал меня в госпитале.
    – Впечатляет! А вдруг именно Вы и найдете фамильные сокровища!
    – Трудно сказать, смогу ли я встать с инвалидной коляски. Хотя другой мой предок, Аристотель, утверждал, что все на
    этой земле предрешено и предначертано! И о нем я Вам расскажу завтра вечером.

    Э
    ГЛАВА III
    Э
    АРИСТОТЕЛЬ
    Из Азии и до Равенны,
    Где был низложен император пленный,
    Сметая римские когорты,
    Кочуя югом, скифов орды,
    Как смерч, собравшийся в степях,
    Неся Европе смерть и страх,
    Огнем пройдя по Апеннинам,
    В единоборстве с вечным Римом,
    Сжигая храмы и зверея,
    Мечом коснулись Колизея.
    Краснели солнечные блики
    От крови вражьей на щитах,
    И все в пыли штандартов лики,
    Что реют на неистовых ветрах.
    Лишь прочертив по карте мира
    Подковой конской борозду,
    И разделив корону из сапфиров,
    У римских стен они ослабили узду.
    Но вновь языческие боги
    Зовут в поход, и трубят роги.
    Им в жертву будет принесен
    Невинных жизней миллион!
    – Помните, Машенька, я Вам говорил, что я немножечко грек. Моя мать Афродита происходила из мариупольских
    греков, переселившихся в конце XVIII века из татарского Крыма на юг России. Греки принесли с собой в Европу
    ментальность Азии — патриархальный уклад семьи, восточную хитрость, любовь к роскоши, подлинный вкус к жизни,
    переливчатые песни и виноделие. Новый город Мариуполь вырос в заливе на берегу теплого Азовского моря, превратившись
    в порт, и жил морской жизнью. Белоснежно-белый песок бухты ностальгически напоминал им берега островов Эгейского
    моря. Узкие кривые улочки поселения ползли вверх от морского берега, теснясь друг к другу. По их названиям легко было
    догадаться, чем занимались жители. А улицы назывались незатейливо: Греческая, Винный ряд, Морская, Базарная,
    Каравансарайная. На улицах кипела эмоциональная жизнь восточного города. В бесчисленных лавках, открытых с раннего
    утра и до позднего вечера, ловкие купцы с хитрыми глазами предлагали покупателям абсолютно все, что производилось на
    свете от Парижа до Токио. Правило восточного базара предполагает, что нельзя ни в коем случае сразу соглашаться с ценой,
    предлагаемой продавцом. Для приличия нужно опустить ее хотя бы в два раза, долго торговаться, находя недостатки
    превосходного товара, хвататься за голову, уходить и приходить, доставать из бумажника деньги, показывать их продавцу и

    вновь их прятать, но, в конце концов, поиграв в торговлю этак с полчаса, сойтись где-то в верхней трети цены. Иначе в
    следующий раз тебе не продадут и у тебя не купят. И хотя Мариуполь географически расположен на карте Европы, в
    описываемое нами время это был восточный город, и жил он, скорее, по правилам Багдада, нежели Москвы. Ремесленники
    — кузнецы, гончары, сапожники, цирюльники, портные — работали прямо тут же на улицах, в нишах домов. Прямо на
    тротуаре можно было обмериться и заказать костюм, побриться и съесть калач. Шумная городская жизнь была раскрашена
    всеми цветами восточного орнамента: в толпе легко было найти и греков в национальной щегольской одежде, и татар в
    чалмах с выкрашенной хной бородой, встречались и русские чиновники, и военные в официальных мундирах, но и на них
    была печать принадлежности к Азии. И хотя в городе разрастались здания современной классической архитектуры — банки,
    конторы, школы и даже деревянный частокол русского гарнизона, все-таки это была Азия. Горожане предпочитали говорить
    на языках своих дедов, то и дело перескакивая на русский, с неправильными склонениями и формами падежей. На базарах
    Мариуполя всегда стоял невероятный аромат из смеси всевозможных специй, рыбы и дыма от многочисленных мангалов. В
    городе любили пить вино. Это только простаку покажется, что пить вино — дело незатейливое: налил и пей. А в прибрежных
    трактирах, где обычно гуляли собиравшиеся моряки, торговцы, мастеровые, рыбаки всю ночь до утра при свете факелов,
    пели песни и пили дешевое вино. Ритуал позволял в красивом тосте быть внимательно выслушанным компанией и
    соединиться душой с богом. За кувшинчиком виноградного вина греки собирались в душевной беседе, обсуждали новости,
    поминали умерших, радовались рождению детей. Красивый порядок за столом строго контролировался, не позволяя
    произнести второй по церемониалу тост перед первым. Греки умеют накрыть роскошный стол, даже если угощать и нечем.
    Ну, а когда благодатный южный край посылал на стол вино, осетрину, брынзу, хлеб, овощи, зелень, грех было на что-то
    жаловаться: что человеку еще надо, чтобы на душе стало хорошо? В этом маленьком приморском городке заключался
    необъятный мир, замыкавший в себе всю вселенную. Вот где была настоящая любовь к жизни! И это были мариупольские
    греки!
    По внешнему облику и воспитанию я скорее европеец, нежели азиат, но душа моя тянется ко всему греческому. Моя
    мать — дочь богатого азовского купца Аристотеля Лазариуса. Они, Лазариусы, оригиналы и полиглоты. Дома они говорят
    по-русски, так как считают его самым благородным из языков, торгуются и ругаются по-гречески, молчат по-еврейски, детей
    обучают французскому, но самые умные вещи стараются произнести по-турецки. В Мариуполе их считают богачами, ибо на
    море они владеют кораблями и составили свое состояние на торговле с Востоком, а на суше они разводили виноградники и
    сады. Двухэтажный дом моего деда, выстроенный в стиле русского классицизма, украшается двумя каменными львами на
    гранитной лестнице. Поговаривали, что предок наш Скирон выехал в стародавние времена с острова Лемнос и был в юности
    горшечником. Может, это произошло во времена матриархата, когда лемносские женщины выгоняли нерадивых мужчин, а
    может, позже: история не сохранила сведений об этом. Скирон жил какое-то время в Византии, где женился, народил кучу
    детей, а в конце жизни решил обосноваться в Крыму, в процветавшей тогда Согдее. И действительно, удачная торговля
    между Востоком и Западом родила купцов Лазариусов. Они не гнушались торговать ничем — пряностями и восточными
    украшениями, тканями и зерном, виноградом и солью. Векселя Лазариусов действительны и в Дели, и в Мадриде. Но особый
    доход в прошлом приносила им торговля опиумом. Опыт и интуиция позволили Лазариусам накопить столько денег, что
    многие сундуки с золотом они не открывали лет по двести. Без сомнения, они твердо стоят на земле и легко управляют
    законами жизни.
    Мой дед, о котором, собственно, и пойдет сегодняшний рассказ, Аристотель Лазариус не был только купцом — он был
    магом и чародеем. Он любил развлекать себя во время странствий, заманивая свободные морские ветры и заточая их до поры
    до времени в длинные амфоры. А летом, когда вокруг стояла удушающая жара и невозможно было глубоко вздохнуть, в
    комнате деда гулял выпущенный на свободу холодный северный ветер. Зимой же, когда Азовское море замерзало у берегов и
    дули промозглые ветры, в его комнате было тепло и расцветали комнатные растения — ведь там теперь царил жаркий
    африканский ветер. Еще одним особенным увлечением деда Аристотеля были древние магические украшения и драгоценные
    камни. Он искал их по всему свету, более всего ценя кармовые камни, умеющие говорить со своим владельцем. Из них
    чародей выделял большие сине-фиолетовые аметисты из Индии, среди которых часто попадались и волшебные экземпляры.
    Шкатулка с ними лежала у деда под подушкой, и проснувшийся Аристотель первым делом опускал в них руки и общался с
    камнями, как с живыми, выстраивая планы на день или на поездку. Его руки чувствовали малейшие изменения магнетизма
    философских камней, настраивая душу на предстоящее. Любимые камни были всегда в курсе грядущих событий и никогда
    не обманывали хозяина. Нужно ли говорить, что планы Аристотеля всегда оказывались точными, а торговые сделки
    приносили максимальные барыши? Кроме того, дед регулярно принимал толченые изумруды, отгонявшие от него злых
    духов и настраивавшие душу на чистоту и яркие ощущения. Поиск редких камней приносил ему радость и удовлетворение.
    А чего только стоил большой опал лунного цвета, который он приобрел за огромные деньги! Этот камень менял свой окрас
    на ярко-красный, если кто-то из присутствующих начинал говорить неправду! Обмануть обладателя этого камня было
    невозможно!
    – И где же сейчас этот необыкновенный камень, Викентий Петрович? — спросила завороженная девушка.
    – Он перешел по наследству к моему необыкновенному дяде Сафронию. Когда-нибудь я Вам расскажу и о нем тоже.
    – У Вас действительно необыкновенные предки. Я еще до конца не переварила польские истории. Мне вторую ночь
    подряд снится осада Вашего замка. Вы так образно все рассказываете, что я легко это представляю. И вот теперь и какие-то
    еще необыкновенные греки!

    – В этом только Ваша заслуга, Машенька. Я впервые кому-либо рассказываю свои истории. Но то, что Вы услышите
    завтра, превзойдет все Ваши ожидания.
    ***
    – В прошлом веке, во время закладки каменного дома Лазариусов в Мариуполе, строители натолкнулись на древнюю
    могилу, — начал Викентий очередной рассказ. Удалив посторонних с площадки, Лазариусы подняли каменные плиты
    гробницы, обнаружив в ней тело древнего скифского воина, его почти не сгнившие доспехи, оружие и какие-то стародавние
    культовые вещи. Как ни странно, тело, пролежавшее столько веков в земле, практически не истлев, лишь высохнув и
    несколько почернев, сохранило ресницы, брови и усы. Дед Аристотеля Гавриил скептически отнесся к ценности находки, но
    богобоязненно приказал ничего из могилы не трогать, и лишь только кольцо, единственную золотую вещь в гробнице,
    разрешил внуку снять с пальца воина. В момент, когда Аристотель снял это кольцо, тело скифа внезапно рассыпалось,
    моментально превратившись в пыль. Все оторопели. Потрясенный увиденным, Гавриил понял, что это не обычная могила и
    ее трогать ни в коем случае нельзя. Он приказал тщательно закопать гробницу, рядом посадить ореховое дерево, чтобы оно
    хранило, как и прежде, дух усопшего скифа. Фундамент дома дед решил перенести в сторону, повторно освятить стройку,
    вложить новые золотые монеты в углы дома и забыть о происшедшем. В тот момент Гавриила интересовало лишь одно: он
    хотел всегда видеть из окна кабинета строящегося дома паруса своих торговых кораблей.
    Однако находка необычайно взволновала юного Аристотеля. Он поспешил в свою комнату, чтобы более внимательно
    изучить найденное кольцо. В общем-то, ничего особенного в кольце не было — желто-грязный кружок золота неправильной
    формы. На нем древнегреческими буквами были нацарапаны какие-то знаки и символы, разобрать которые, увы, из
    Лазариусов никто не смог.
    Аристотель, по согласованию с дедом, устроил над гробницей небольшую беседку, где любил проводить время и
    размышлять. Со временем орех вырос, беседку обвил красный виноград, превратив ее в любимое место отдыха моего деда.
    Юноша сразу определил, что скифское кольцо приносит много новых ощущений приятного и неприятного свойства. Кольцо,
    на ощупь всегда горячее, имело характер, заставляя его владельца быть честным. В греческой среде, в семье купцов и в
    окружении торговцев это, пожалуй, было сложно. Аристотеля несколько раз даже спрашивали, здоров ли он, требуя такой
    чистоты отношений. Он перестал любить сладости и специи, употребляя в еду простую пищу, чаще кусок отварного мяса с
    сыром. Характер юноши грубел, и скоро дома и на улице его все стали называть просто скифом. Кольцо манило Аристотеля
    как магнитом, и даже на ночь он не снимал его с руки, чувствуя волшебную тайну находки. Скоро юный грек начал
    догадываться, что в его сны проникает кто-то чужой, кто чувствует себя там как рыба в воде. Этот посторонний настойчиво
    проникал в его мозг, оставляя в памяти в момент пробуждения лишь мимолетный след пары рыжих сапог. Кто-то другой
    вмешивался в его мысли, мечты и фантазии, и Аристотель чувствовал особую направляющую силу этого влияния.
    Юноша на всякий случай рассказал своему деду Гавриилу о происходящем. Дед, человек практического склада ума,
    подумав, сказал: “У всего есть отец и мать, и любая проблема не появляется сама собой из ничего”. Эту умную мысль он
    услышал когда-то давно в Дамаске у ученого араба, и она ему так понравилась, что он теперь употреблял ее почти во всех
    сложных случаях жизни, к месту и не к месту. Дед почесал затылок и на всякий случай решил показать своего внука
    знаменитому доктору Бахаю.
    Даниил Бахай, специалист по нервным болезням, уже более тридцати лет жил в Мариуполе. В юности он обучался в
    Гельдельберге, но потом отдал предпочтение Сорбоннскому университету, окончив его с отличием. Некоторое время доктор
    практиковал в Санкт-Петербурге, где получил известность специалиста гипноза и природного магнетизма. Возвеличивая
    значение доктора, которого дед знал с раннего детства, Гавриил по секрету рассказывал внуку, что еще в ранней молодости
    Даниил Бахай мог погружать в гипнотический сон домашних птиц и кошек. О докторе было также известно, что он
    категорически не мог жить без постоянных амурных приключений. Одно из таких приключений с княжной Д. в Петербурге
    закончилось громким скандалом. Княжна, безнадежно влюбленная в Бахая и находившаяся в биологической зависимости от
    проводимых им процедур, не сумела пережить разрыв и его очередной роман с новой пациенткой. Она покончила с собой, в
    предсмертной записке назвав Бахая виновником своей гибели. Разразился громкий скандал, и муж пострадавшей вызвал
    Бахая на дуэль. Конфликт удалось замять, но репутация врача была испорчена, и Даниил Бахай, вынужденный покинуть
    столицу, поселился в Мариуполе. Со временем он купил себе виллу на берегу моря, где жил и принимал больных.
    Казалось, прошло уже более тридцати лет, и все громкие истории прошлого забылись, но каждое лето десятки женщин из
    Москвы и Петербурга, привлеченные славой “Казановы”, появлялись у дома доктора с желанием проникнуть в его ауру.
    Ведь он продолжал быть настоящим Мефистофелем, способным удовлетворить любые желания экзальтированных женщин,
    хотя сейчас он был очень толстым, стареющим мужчиной с большим животом, широкой грудью и бородкой колышком.
    Детей у него не было. А его молчаливая супруга, уроженка маленького городка на Волге, с неистощимым терпением сносила
    эти нашествия.
    Тот день Бахая начался с приема гостей. К дедушке доктору пришла семилетняя девочка Аннушка — любимая соседка.
    Он принимал ее как важную персону, усадив на венский стул посреди японской беседки, обвитой цветущей розой, и нарезав
    несколько пурпурных гроздей винограда в угощение, развлекал Аннушку чтением французских сказок. Девочка сидела
    напротив доктора со скрещенными, как у взрослой дамы, ногами, лакомилась виноградом и огромными от удивления
    глазами наблюдала за Бахаем, который страшным голосом рассказывал ей о похождениях Серого Волка и Красной Шапочки.

    Завидев издалека знакомых посетителей на кипарисовой аллее своей виллы, доктор извинился перед Аннушкой и с
    книгой в руке вышел навстречу новым гостям. Подойдя поближе, доктор широко раскинул руки для объятия и громко
    провозгласил бархатным голосом:
    – Да это же старина Лазариус, черт меня подери! Дорогой Гавриил, а помнишь, как мы в детстве охотились с рогатками
    за голубями на крыше нашей гимназии и разбили стекло в кабинете директора? — Бахай громко расхохотался и, обняв деда
    и внука, повел их к себе в кабинет, на ходу предлагая чай и кофе, щербет и финики, рахат-лукум, фрукты, сыр, икру,
    копченую курицу, судака и прочие маленькие деликатесы, которыми доктор любил себя потчевать между обедом и ужином.
    Бахай был лакомкой и сладкоежкой. Во время приема больных он держал за щекой конфету, при этом приговаривая в
    назидание своим пациентам, что сладкое портит не только фигуру и зубы, но и волю. Но авторитет доктора был
    непререкаемым, и он отвечал больным, недоуменно глядящим на него с немым вопросом: “Так вас же это беспокоит, а меня
    — нет”.
    Доктор был необычайно образованным эскулапом: легко объяснялся на пяти языках, слыл библиофилом и библиоманом.
    Стены его рабочего кабинета до потолка были заставлены тысячами книг, стол завален множеством конвертов переписки, а
    на стенах висели многочисленные дипломы об образовании и квалификации. В свободное от практики время он занимался
    переводами французских медицинских монографий на русский язык. Практика модного доктора собирала сотни больных,
    съезжавшихся отдохнуть у моря и полечиться гипнозом у Даниила Бахая.
    – Рассаживайтесь, дорогие, рассаживайтесь, — вещал доктор, входя в кабинет и устраиваясь в просторном кресле. — Так
    в чем проблема? — и Бахай превратился в слух, для убедительности даже оттопырив левое ухо. Он от природы был слегка
    глуховат, но мог доходить до смысла сказанного по губам и каким-то дивным внутренним чутьем. Правая рука доктора
    импульсивно взяла со стола четки и стала непрерывно перебирать их. Это были необычные сердоликовые четки, на каждом
    из их камушков был изображен мифологический египетский сюжет. Говорили, что когда-то ими владел знаменитый врач
    Парацельс, и что если их перебирать по часовой стрелке, то время ускорялось, а если наоборот, то время замедляло свой ход.
    Бахай замедлил время и внимательно слушал внука Гавриила. Кажущееся раздвоение личности, острота случая, юность
    пациента, а также безграничные финансовые возможности клиентов склоняли доктора предложить им адекватное лечение, и
    Бахай даже начал перебирать в уме, с чего бы ему начать. Однако кто-то древний, в рыжих сапогах, бесцеремонно вошел в
    его мысль и строго-настрого приказал прекратить даже думать об этом. Доктор внимательно посмотрел на изображение
    Изиды на одном из сердоликов — она улыбалась и подмигивала Бахаю. Он опешил. Такого еще никогда не было в его
    практике, и, пожалуй, не будет никогда. Неожиданно будто острая стрела уколола доктора в левое ухо и, вызвав страшную
    головную боль, прошла в правое. В черепе зазвенели миллионы колоколов — казалось, мозг разрывается на кусочки. Бахай
    схватил себя за виски и затряс головою, пытаясь изгнать мучение наружу. Следом такое же острое жало вонзилось Бахаю в
    сердце. Доктор схватился за грудь и ощутил, что жизнь покидает его тело, успев даже заметить нежно-зеленую ауру души,
    испаряющуюся у него из ноздрей. Бахай успел подумать, что это — последний вздох, и приготовился принять смерть, но
    внезапно все прекратилось, и только Изида продолжала нахально улыбаться. Доктор почувствовал, что его душа и тело вновь
    вернулись на место, позволяя расслабиться. Вдруг он опять услышал голос кого-то древнего, в рыжих сапогах, требовавшего,
    чтобы Бахай немедленно отпустил юношу. Доктор схватил себя за голову и закричал нечеловеческим голосом: “Это
    проклятое южное солнце! Мозг плавится от солнца! Жара… Мозг…”, быстро вскочил на ноги и побежал в сторону моря.
    Лазариусы посмотрели друг на друга недоуменно, пожали плечами и, так ничего и не поняв, поднялись и ушли.
    Деду Аристотелю ничего не оставалось, как только встретить того, кто поселился внутри. И этот кто-то не заставил себя
    долго ждать. Закрыв глаза, Аристотель сразу увидел перед собой бородатого черного мужчину лет сорока. На голове у того
    был металлический шлем с конским хвостом на верхушке. Черная металлическая кольчуга закрывала мощное тело, а на
    ногах красовались невероятные рыжие сапоги. В руке незнакомец держал топор и пытался расколоть им бревно.
    – Я — Антут Сидамон, — спокойно заявил тот и, засунув топор за пояс, повернулся лицом к Аристотелю. — Я слуга
    кольца, которое ты носишь, здесь написано: Антут Сидамон — тень царя. Пока кольцо у тебя на пальце, ты мой господин. —
    Аристотель торопливо открыл глаза, скиф продолжал стоять перед ним. — Если хочешь меня видеть, потри кольцо об
    одежду, если не хочешь меня видеть, не трогай его.
    – Кто ты, Антут Сидамон? — тихо спросил удивленный Аристотель.
    – Мне больше 2000 лет, это мою могилу вы раскопали при строительстве дома и благородно не тронули. Погиб я в битве
    с Богом в ветхозаветные времена. В момент смерти душа опалилась Его свечением, и осталась в вечности. Создатель
    умышленно разделил тело и душу, поселив ее в кольцо. Поэтому ты меня и видишь. Я очень старый дух, хранитель
    гробницы скифского царя Царазона. Ночью я никогда не сплю и охраняю гробницу царя от тварей преисподней,
    появляющихся в эфире воздуха, как только заходит солнце. Но люди уничтожили курган моего царя, и мне некого больше
    охранять. Теперь ты мой господин. Потри кольцо и приказывай, что исполнить, — скиф сложил руки крестом на груди и
    опустил голову.
    – А что ты можешь делать, скиф? — широко открыв глаза и не веря в происходящее, прошептал Аристотель.
    – А практически все — лечить людей, искать клады, читать мысли, ловить рыб, гранить камни и защищать от злых
    духов. Но мне обязательно нужна телесная оболочка, ибо солнечный свет растворяет мою прозрачную сущность. Без
    телесной оболочки я за короткое время могу потерять магическую силу, а потом и вовсе исчезну. Позволь мне жить в твоей

    телесной оболочке. Без приказания ты меня больше никогда не увидишь. Но в благодарность я буду защищать твою душу и
    охранять ее от злых духов.
    Утром проснувшийся Аристотель вновь почувствовал себя прежним. Ему захотелось щербета и сладкого винограда. Он
    сладко зевнул и подумал: “И до чего же интересный сон мне привиделся. Духи, мистические силы, волшебное кольцо”.
    Однако взгляд его скользнул по руке, вновь остановившись на скифском кольце. И тут он ощутил, что это был не сон. Он
    недоверчиво потер кольцо об одеяло и увидел появившегося Антута Сидамона.
    – Доброе утро, мой господин, жду твоих приказаний, — сказал тот.
    – Так все-таки это не сон! А что это была за битва с Богом, о которой ты мне рассказывал вчера? — Аристотель
    приподнялся на подушке и посмотрел на скифа.
    – Мой господин, это не моя тайна, мне нельзя рассказывать ее самому. Но и я охотно послушал бы ее еще раз. Для этого
    нужно лететь, лететь в Крым, в урочище Чуфут-Кале. Там в высокогорной пещере живет хранитель земных и небесных тайн,
    старец Ас Касаби, владеющий и этой тайной, — спокойно сообщил Антут Сидамон.
    – А как лететь? На волшебном ковре путешествий? — съязвил Аристотель.
    – Нет. Потри кольцо сильно об одежду, чтобы оно раскалилось. В нем сокрыта божественная сила, и в момент
    нагревания твое тело потеряет земное притяжение, и ты сможешь полететь, куда заблагорассудится.
    – А ты?
    – За меня не переживай, я буду всегда с тобой.
    Аристотель двенадцать раз потер кольцо об одежду и внезапно почувствовал, что тело его наполняется горячими
    волнами, идущими от головы к конечностям, руки засветились, и он ощутил себя громадной чайкой. Юноша еще раз тронул
    кольцо и почувствовал, как ноги отрываются от пола. Затем с высоты птичьего полета он увидел родной Мариуполь, его
    маленькие домики, виноградники, песчаные косы и море. Тело моря волновалось и синело внизу. Ослепительное,
    сверкающее, оно многократно отражало свет солнца. Волны накатывались друг на друга, исторгая пену. Такой
    восхитительной картины ему еще не представлялось видеть никогда. “А ведь Земля действительно круглая”, — подумал он,
    вглядываясь в бесконечную округлость морской глади. Полет был на редкость приятным, небесный голос звенел в душе,
    теплый ветер обдувал тело, но земная одежда мешала этому сродству с природой. Аристотель нетерпеливо сбросил одежду и
    обувь, но диво: вместо того чтобы упасть с высоты вниз, вещи, как намагниченные, продолжали лететь за ним, как стая птиц.
    Юноша, вошедший во вкус полета, то ускорял, то замедлял его движением мысли, то падал штопором вниз, проникая вглубь
    воды и ловя морских рыб за хвост, то, как стремительная пружина, выпрыгивал из воды, поднимаясь вверх, к облакам и к
    самому солнцу. Неожиданно он услышал что-то типа: “ик-пр-крк” от пролетавших мимо чаек и понял, что стал понимать
    язык птиц, предупреждавших его о небезопасности высоких полетов вблизи солнца.
    – Потри кольцо еще раз, оно давно не летало, — услышал он голос Антута в ухе и снова взмыл к облакам. Через
    короткое время Аристотель увидел перед собой желтые степи Крыма, пасущихся животных, а затем — и горный хребет на
    горизонте. Кольцо нежно опустило нашего Икара на склон горы. Два огромных валуна у ее основания, направленного своим
    концом в небо, придавали ей однозначный фаллический смысл. Сама вершина горы, закрытая облаками, только в яркие
    солнечные дни была хорошо видна снизу. На скалах этой горы гнездились какие-то странные птицы, летавшие спереди назад
    и откладывавшие четырехугольные яйца. Местные жители охотились за этими чудными яйцами и делали из них игральные
    кости. Здесь, на вершине, в пещере, тайно от людей жил вечный старец Ас Касаби.
    Старец был караимом и по древним книгам читал судьбы Земли. Подняться наверх к колдуну можно было только с
    помощью гибкой металлической лестницы, которую Ас Касаби очень редко сбрасывал вниз.
    – Эй, Ас Касаби, Да бон хорж! — крикнул Антут Сидамон по-скифски, сложив руки рупором. — Ас Касаби, я тебе
    гостинец привез, мед и орехи, — повторно снизу крикнул Антут Сидамон. При этом он щелкнул пальцами рук, и в них
    появились мед и орехи.
    – Кто здесь, кто меня зовет? — раздался сверху старческий голос хранителя тайн. — А, это ты, Сидамон. Я рад тебя
    видеть и слышать. Последний раз мы с тобой виделись, кажется, где-то тысячу лет назад, до нашествия монголов. Но сейчас
    я занят срочной работой, подсчитываю убыток звезд на небе после космического взрыва. Смогу с тобой встретиться только
    завтра.
    Это была середина XIX века, медленное консервативное время. Образом жизни, складом ума и привычками дед
    Аристотель мало чем отличался от своих предков и жил по их законам. У времени нет постоянной меры даже при всей его
    объективности, особенно здесь, на альпийских лугах, где даже облака и летящие орлы ниже тебя, а выше только бог.
    Поэтому Аристотель никуда не спешил.
    День в горах проходит быстро, час незаметно следует за часом, нанизываясь, как жемчужины, одна за другой на нитку
    жизни. Вечером воздух становится еще более прозрачным. Поверять и реализовывать свою жизнь в соответствии с высшими
    образами и промыслами божественными становится проще… Время шло. Ночь расправляла свои крылья, накрывая ими
    источник вселенского света. В ущелье начинал разбойничать холодный ветер, и путники перебрались в пещеру утеса, что

    стоял на возвышенности. Сама по себе пещера не представляла ничего особенного — высотой в полтора человеческих роста,
    глубиной так, чтобы туда пару десятков баранов загнать, а уж для собак там не было места вовсе. В общем, типичная
    пастушья пещера, которая из-за обрамлявшей ее вход копоти приобрела контур черного всадника на лошади. Местные
    жители ее так и называли: “Черный всадник”. В глубине пещеры стоял одинокий базальтовый монолит, как бы впаянный в ее
    задний свод, поверхность которого была испещрена какими-то письменами и непонятными знаками. На все вопросы по
    поводу пещеры караимы лишь пожимали плечами: эта пещера с чудными знаками существовала, де, до них, до их прадедов,
    до чумы, до монголов, до гуннов, до скифов, а может, с самого сотворения мира. Поговаривали, что возле этой пещеры даже
    якобы сам Ной в ветхозаветные времена разбивал свой шатер. А самое главное, на вершине этого утеса рос огромный дуб,
    проникавший корнями вглубь горы и, как бы паучьими лапами, удерживавший какую-то тайну.
    Ночное небо в горах светилось бесчисленными мириадами манящих, зовущих звезд. Ночная трапеза Антута Сидамона и
    Аристотеля у костра была священнодействием. Они не спеша, с удовольствием вели дружескую беседу о создании мира.
    Изящная словесность у ночного костра — возвышенное дело, благодаря которому душа говорящего освобождается от
    косности, становится легкой, чистой, сияющей. Ведь только здесь, в горах, человек может настроить ее, как музыкальный
    инструмент, на камертон Создателя. Это тот миг, когда осознаешь единство бога и природы, живого мира и человека. И
    вдохновленный необычайным небосклоном Аристотель прочувствованно воскликнул: “Теперь мне не надо дополнительных
    доказательств присутствия здесь Бога!”. Ночной звездный свет освещал душу Аристотеля, и он уже знал, что здесь — то
    место, где он получит божественное откровение.
    Утром следующего дня Аристотель и Антут Сидамон обследовали окрестности горы, искупались в “источнике
    молодости” и посетили древний город Чуфут-Кале. Старый величественный город был почти пуст, как кладбище. Только у
    городских ворот старый седой татарин в яркой тюбетейке напевал под звуки струн дутара какие-то унылые, наводящие
    грусть песни. Антут и Аристотель бродили вдоль зубчатых стен средневекового города, входили под своды заброшенных
    храмов и долго молчали у мрачных, покосившихся темно-серых стел чьих-то погребений со стершимися надгробными
    надписями и непонятными символами. Они прятались в тени изъеденных временем камней от палящего летнего солнца, а
    стародавняя архаика пыталась лаконично поведать теряющуюся во мраке времен историю города. Путники прошли по узким
    улицам, а затем вышли на центральную площадь, натолкнувшись на большой камень с незамысловатым неровным
    орнаментом в виде лепестков. Почти стершаяся от времени надпись, как змея, обвивала контур камня.
    – Что это? — удивленно спросил Аристотель.
    – О, это древний свидетель культа войны… Тогда в Чуфут-Кале жили аланы — внуки скифов, очень воинственный
    народ, и только война была их богом и законом. Правил этим городом царь Уацамон. Именно он и ввел в городе праздник
    поклонения Богу войны. А на камне написано обращение к двуручной чаше Уацамона, которую тот самолично ставил
    наверх, — и Антут провел пальцем по древнему рельефу. В этот миг старые буквы на камне засветились, и Антут успел
    прочесть:
    – О чаша, чаша, ты святая,
    Уацамонова горшня,
    Перед тобою преклоняясь,
    Все расскажу я, не тая,
    О том, как бился я с врагами,
    Как скот косоржский угонял,
    Как оставлял мужей с рогами,
    Как славу рода не терял.
    О том, как я убил медведя,
    Воткнув ему стрелу меж глаз,
    О том, как страха я не ведал,
    Когда огонь надежды гас…
    Вокруг камня собирались воины, устраивалось пиршество, но только тот мог отхлебнуть из царской чаши ритуального
    пива, кто в этом году убил врага. Гордые аланы не боялись смерти, искренне веря в бессмертие своих душ, и поминали
    только тех, кто погиб с мечом в руке. Доживших до старости они презирали, считая их трусами.
    У царя была дочь Борена, прекрасная, как пятнадцатидневная луна. Царевна была образованной девушкой, окружала
    себя, в отличие от отца, поэтами, музыкантами, звездочетами. Поэты соревновались между собой, вовлекая в острословие и
    Борену. Царская дочь находилась в переписке с византийской принцессой Ириной Аланской. Им приписывают следующие
    строки. На двустишие из письма византийки, задававшей игривый тон:
    – Весной, когда солнце прогреет дороги,
    Влюбляются камни, и люди, и Боги…

    Борена отвечала:
    – Два камня молчали две тысячи лет,
    Влюбленно прижавшись, как давши обет,
    В фундаменте храма Изиды лежали,
    Любили друг друга и тихо мечтали.
    Два камня молчали две тысячи лет,
    Два камня любили и дали обет:
    Лежать еще молча три тысячи лет…
    – Однажды… но это, пожалуй, уже другая история. Пойдем, я сначала покажу тебе посвященный Борене родник. — Они
    вышли из городских ворот, где у стены увидели старый источник. Над родником, на черном камне, вилась узором какая-то
    древняя надпись. В водоеме источника, любовно прижавшись друг к другу, плавали две розы — красная и белая.
    – Однажды Борена со своей свитой охотилась на лис за соседней горой. Там она повстречала красивого юношу во главе
    отряда воинов. Юношу звали Аспарух. Царевна, по праву хозяйки, предложила поохотиться на лис в их компании. Они сразу
    понравились друг другу и провели весь день вместе. Когда Борена спросила Аспаруха, когда они вновь увидятся, тот
    ответил: “Приоткрой ночью заднюю калитку городских ворот, и я приду. Не могу же я войти в ваш воинственный город
    среди бела дня со своими воинами”. Она тогда не догадалась, что Аспарух шел впереди передового отряда хазарского войска
    на Чуфут-Кале. Но когда ночью Борена открыла заднюю дверь городских ворот, хазарский меч пробил ей грудь, и враги
    ворвались в город. Стража быстро подняла тревогу, и сильные аланы выбросили из города многочисленных хазар. И все
    давно бы уже забыли эту трагическую историю, если бы в тот момент, когда хазарский меч пронзил царевну, в месте ее
    смерти из-под земли не забил источник воды. А утром, найдя бездыханное тело своей любимой дочери, опечаленный царь
    приказал похоронить ее в этом же месте, обустроить источник, посвященный Борене, и выбить эпитафию на камне:
    “Прохожий, знай, вода струится,
    Она течет, сочась, из недр,
    Остановись, попей водицы,
    Не важно, молод ты иль сед.
    Источник сей — слеза Борены,
    Хазарский меч пробил ей грудь,
    Прохожий, вспомни о царевне,
    Оставь ей розу … не забудь…”
    Со временем так и повелось — влюбленные приходили к источнику, пили слезы Борены, клялись в любви и оставляли
    розы.
    История погибшей царевны тронула сердце Аристотеля, но пора было готовиться к откровениям старца Ас Касаби.
    Вдруг в ущелье что-то случилось. Аристотель нутром ощутил, что в окружающей их природе в один момент стало что-то не
    так. Он рассеянно рассматривал вершину дуба, над которой было только небо, и вдруг увидел невесть откуда взявшихся
    огромных черных воронов, нагло глазевших на него. Их было трое, они величественно сидели на ветвях, переговариваясь
    между собой, как бы неспешно обмениваясь какими-то премудростями. Иногда они менялись, но числом не уменьшаясь.
    “Пещера, письмена, дуб, вороны. Вороны, дуб, письмена, пещера. Вороны!?” — мысли с лихорадочной скоростью мелькали
    в голове Аристотеля. В манерах черных птиц ему увиделось пренебрежение к человеку. “Ну, я вам сейчас покажу, кто тут
    царь природы”. Он быстро смастерил лук и начал прицеливаться в воронов. Птицы, прекрасно видевшие эту провокацию,
    даже не шелохнулись. И тут Аристотель пустил одну стрелу мимо воронов. Однако птицы опять не шелохнулись.
    – Так что, чучела, мне нужно убить кого-то из вас, чтобы вы начали со мной разговаривать? — крикнул он в сердцах.
    – Нет, убивать нас не надо, — спокойно сказал один из воронов, — мы на службе. Если нас убить, будет большая беда
    для скифов, для людей.
    Воцарилось молчание. Кровь прилила к голове Аристотеля. Сердце забилось бешеным галопом. Теперь он вспомнил, что
    понимает речь птиц.
    – Нет, убивать нас нельзя ни в коем случае! — Ворон слетел ниже и сел на ветку на уровне головы Аристотеля. — Мы
    тебя наблюдаем с вечера. Ты человек богоугодный. Дай клятву, что все, что ты здесь узнаешь, останется тайной для
    остальных людей. — Когда оцепеневший Аристотель пришел в себя, он, не задумываясь, дал все земные и неземные клятвы
    о верности тайне. Тогда ворон начал вещать. — Ты оказался в нужное время в нужном месте, посему ты узнаешь великую
    тайну. Старый дух, с которым ты прилетел вчера, точно знал, что сегодня и завтра до захода солнца на небе открывается
    особая комбинация звезд и планет, позволяющая приоткрыть древние тайны. Такой случай выпадает один раз в триста лет…
    Так вот, этот утес — могила великана с золотыми доспехами, упавшего с небес на землю. Мы охраняем ее более 2000 лет, и
    осталось еще немного времени, когда служба наша закончится, так что убивать нас нельзя. Тогда с нашим родом говорящих
    воронов Создатель заключил договор, подписанный кровью, и вот уже десять поколений нашего вороньего рода несут

    почетную службу охраны этой могилы. Та базальтовая плита с письменами есть вход в гробницу небесного рыцаря.
    Подземные демоны давно уже сожрали его тело и скелет, кроме окаменевшей капли его семени. Через тридцать три года, в
    первое полнолуние, произойдет приближение Бога к Земле. И из этого семени может произойти воскрешение скифского
    племени, если тогда это будет угодно Создателю. Ведь пути Господни неисповедимы! Мы храним ключи от гробницы и по
    ночам через каменную дверь выпускаем духов и демонов преисподней в ночной мир, а утром запираем ее.
    Это случилось очень давно. В те ветхозаветные времена скифы, овладевшие половиной мира, возомнили себя богами на
    земле, и не осталось им соперников. Они поразили даже царя Дария. И тогда, томимые величием, они бросили вызов самому
    Создателю. Скифы трижды отправляли на небеса говорящих воронов с мечом в клюве, но Господь трижды уклонялся от
    вызова кочевников, понимая ограниченность земного человека, не способного соизмерить небесное и земное. Он явно не
    хотел уничтожать своих заблудших детей и давал им время опомниться. Однако скифы, уверовавшие в бессмертность своих
    душ, настаивали на вызове. Они мнили, что если не победят Бога сейчас, то, погибнув и воскреснув вновь в другой жизни,
    станут еще более сильными, и победят его тогда. Ничто в этом мире не вечно. Вот тогда мы и понадобились Создателю, —
    вспомнил ворон о себе, продолжая повествование. — Именно нам бог и поручил передать скифам дату поединка. Легенда
    нашего рода сохранила в мельчайших подробностях события этого трагического дня. А пращур мой, Шауфындз, да будет
    светлая ему память, вернулся с небес на землю с пучком стрел в клюве. Это означало, что вызов принят. Заранее зная, чем
    это все закончится, древний ворон предупреждал этих зарвавшихся кочевников, что близится их гибель. Но последний
    скифский царь, упрямец Царазон, и не собирался внимать его речам! Безумная гордость не позволяла ему отказаться от
    поединка. Он решил победить или принять священную смерть от рук Бога. И вот по всем скифским землям разлетелось
    радостное известие — скифское оружие признано достойным, чтобы скрестить его с оружием самого Создателя. И со всех
    подвластных территорий начали двигаться в сторону Меотиды лучшие воинские отряды. Хорошо экипированные, в
    металлических доспехах, на крепких лошадях, с длинными копьями, собирались богатыри к морю. Все союзные племена:
    сарматы, аланы, роксоланы, яссы, анты послали скифам на подмогу самые лучшие войска. По всем степным дорогам
    клубилась пыль от собиравшегося невиданного войска. На земле до сих пор никогда не видели такой огромной армии.
    Собравшиеся мужчины жгли костры, воспламеняя свой боевой дух у огня военными песнями и ритуальными плясками. По
    случаю ожидания Великой битвы был назначен Великий пир! Неукротимые скифы перед верной гибелью решили предаться
    необузданному веселью. И поскакали глашатаи по южным степям, зазывая на великий пир: “Способные ходить, приходите!
    Кто ходить не может, того несите! Кормящие матери, берите своих младенцев и тоже идите!”. Накрытые столы простирались
    на расстояние трех полетов стрелы. Скифы, словно зная, что скот им больше не понадобится, зарезали его целиком и подали
    на столы. Под тяжестью мяса столы прогибались до земли, а в громадных котлах варилось пиво, и оно лилось через край.
    Своей кульминации пиршество достигло во время исполнения знаменитой воинской пляски симда. Семь кругов крутящихся
    в танце мужчин сотрясали землю богатырским топотом. Они не собирались, но и не боялись умереть! Некоторые виртуозы
    вскакивали на края котла с кипящим пивом и там плясали, не пошатнув котел и не пролив пива. И только Бог с небес с
    тревогой за своих детей взирал на этот бесстрашный последний танец скифов.
    Ах, эта ограниченность земного человека! Чего он только не возомнит о себе?! Скифы думали, что их необузданной
    храбрости будет достаточно, чтобы победить Бога. Но Бог направил против скифов свою гвардию, дабы положить конец
    владычеству этих гордецов на Земле. Шел день за днем, но в степи ничего не происходило. И вот скифы увидели
    приближающуюся к Земле сверкающую хрустальную ладью ужасающих размеров. Бойницы ладьи были заполнены
    бесчисленными воинами в золотых доспехах, опиравшимися на хрустальные мечи. Во главе ладьи стоял пращур царя
    Царазона, старый воин Архон Багатар, прошедший не одну тысячу войн. Его божественной защитой служил золотой шлем,
    украшенный двадцатью шестью крупными алмазами. Он всегда возглавлял многосильную рать Бога, усмирявшую стихии
    огня и ветра, молнии и магии, способную изменить судьбы Земли и планет. Когда ладья приблизилась к скифскому воинству
    в пределах досягаемости стрел, неустрашимые степники ринулись вперед на крылатых конях. Божья рать по команде
    опустила забрала золотых шлемов, только капитан ладьи Архон Багатар остался с открытым лицом. Единственное, чего не
    могли знать кочевники, — того, что в этой битве им придется сразиться со своими доблестными предками, несущими ныне
    охрану самого Бога на небесах. Хрустальная ладья с тысячеголосым шумом приближалась к Земле. Ее почетным эскортом
    сопровождал легион птиц, сотворенных из чистого золота, с серебряными когтями и клювами, возносивших души погибших
    Божьих ратников вновь на небеса. Летящие птицы закрывали все небо, раздражая слух землян ужасающим скрежетом своих
    крыльев. Блеск золотых крыльев многократно отражал свечение хрустальной ладьи. Это было одновременно ужасающе и
    потрясающе красиво! Сражение началось через мгновение…
    Навстречу друг другу полетели тысячи стрел. Золотые стрелы, попадая в землян и убивая их, превращались в самородки,
    а земные стрелы, отскакивая от хрустальной ладьи, возвращались на Землю свинцовой дробью. Ладья сверкала, как миллион
    солнц, и у скифов начали слезиться глаза от этого всепроникающего алмазного света, но это было только начало. Под ногами
    у кочевников начала гореть земля. Однако такой поворот событий храбрых скифов не смутил. Они стали бросать в огонь
    шерсть и шкуры, отчего с земли начал подниматься ужасный дым, заслонивший свечение ладьи. И тогда скифы вновь
    бросились в атаку на своих крылатых конях во главе с царем Царазоном. Когда летящая конница приблизилась к ладье,
    небесные рыцари хрустальными мечами, как молниями, начали ослеплять всадников, и земные воины валились кучами на
    землю, раздражая слух Земли душераздирающими криками.
    Эта конная атака принесла скифам удачу: царь Царазон, изловчившись, всадил стрелу в глаз капитана ладьи Архона
    Багатара. Ладья накренилась, потеряла управление и врезалась в Землю. Ноги Архона были из чистой меди; причем в своем
    низвержении одна нога сломалась и упала где-то за пять дней езды, а сам он остался лежать здесь. Ладья со временем

    покрылась землей, камнями, льдом и превратилась в гору. Теперь ее называют Ай-Петри. Скифы героически погибли. Но
    память о них сохранилась в этой легенде! Господь предусмотрительно сохранил их семя на случай, если он их когда-нибудь
    простит. И наш вороний род по велению Божьему стал хранителем этой легенды.
    Аристотеля охватило оцепенение от услышанного. Он долго не мог открыть рот, глубоко вдохнуть, произнести слово.
    Единственным подтверждением скифского рассказа являлся сидящий напротив страшный смоляной ворон. Наступила
    глубокая ночь. Звезды загадочно мерцали, как бы подтверждая правоту сказанного, а внутри искрилось волшебное сияние
    божественного откровения. Только сейчас юноша понял, сколько времени вещала птица.
    Аристотель хотел что-то еще спросить у ворона, но Антут Сидамон обернул юношу во что-то теплое и унес на руках в
    пещеру. Сон овладел Аристотелем мгновенно. А ночью ему снилось продолжение небесной битвы. Перед ним проносились
    бесстрашные скифы на своих летящих конях и побеждали небесных рыцарей, а потом летели небесные рыцари и брали верх
    над скифами. Сыпались стрелы, ломались копья, скрещенные мечи высекали искры. Во сне Аристотель дал себе слово, что,
    вернувшись домой, он обязательно перечитает историю скифов из Геродота.
    Утро следующего дня не предвещало изменения судьбы Аристотеля. Но на то и ограниченность земного человека. Он не
    в состоянии чувствовать изменение траектории звезд и планет, и он никогда не знает, когда же по Божьему промыслу
    изменится его судьба. Он может знать только самого себя, да и то не в полной мере. Как мелок человек в сравнении с
    масштабами и бесконечностью Вселенной!
    Наконец старец Ас Касаби сбросил вниз металлическую лестницу и разрешил ему подняться в свою келью. Там
    Аристотель увидел очень маленького смуглого человечка с огромными светящимися черными глазами, в шапочке, расшитой
    золотыми халдейскими монетами, одетого в цветной парчовый халат, обшитый мехом и окантованный бахромой. На ногах у
    него были надеты красные чувяки с загнутыми вверх носами. На всех пальцах у старца сияли золотые перстни с
    драгоценными камнями. Похоже, старец умышленно окружал себя благородными металлами и драгоценными камнями,
    блеском которых он подпитывал свою ауру и продлевал древнюю жизнь. Тесная келья старца была завалена древними
    книгами и какими-то странными приборами. Ас Касаби усадил юношу на большую подушку посреди комнаты, положил
    свою сухую, сморщенную руку на ладонь Аристотеля и, внимательно рассматривая, стал подробно расспрашивать о том, как
    зовут гостя, где и когда родился он сам и его родители, каких они вероисповедания и нации, делая при этом какие-то
    пометки пером в большой книге. Затем старец погрузился в длительные размышления и потом ушел в дальнюю пещеру, где
    находился больше часа, не подавая оттуда ни звука. Аристотель боялся даже шелохнуться, чтобы не изменить движение
    воздуха в келье. Откуда-то капала вода, сильно сосало под ложечкой, хотелось есть, и пересохло во рту. Но старец не
    возвращался, только слышалось какое-то сопение из дальнего угла. Под ногами зашуршала и пробежала мышь и, встав на
    задние лапки, как бы невзначай спросила его: “А нет ли у тебя маленького кусочка сыра?”. Аристотель, переставший
    удивляться чудесам, просто ответил: “К сожалению, нет”. Мышь, помедлив, пробормотала: “А жаль” и, взобравшись по
    ножке на маленький столик, стала с упоением изучать раскрытую страницу древнего фолианта. У Аристотеля затекли ноги, и
    он, наблюдая за мышью, аккуратно изменил позу. В это время из дальнего угла показалась фигура старца. Он нес
    подмышкой старый манускрипт. Открыв его, он посмотрел сначала на Аристотеля, потом опять на манускрипт и, открыв
    было рот, собрался что-то сказать. Но вдруг увидел перед собой читающую мышь. Мышь снова стала на задние лапки и
    фамильярно заявила: “Ас Касаби, ты же знаешь, что я не грызу древних книг, которым по тысяче лет. Это невкусно. Это тебе
    не современные журналы, в которых столько полезных для моего здоровья веществ”. Ас Касаби схватил со столика
    канцелярский ножик и небрежно смахнув нахальную мышь на пол, негромко сказал: “Чтобы я тебя больше не видел,
    Веспасиан, когда я общаюсь с земными людьми! Ты меня отвлекаешь”. — Извините, эти тысячелетние мыши начитаются
    древних книг, а потом умничают, как образованные, — пояснил он. — А зачем Вам эти древние знания? Может, они Вам ни
    к чему? Зачем Вам загружать себя тем, от чего потом всю жизнь будет болеть голова? — спросил старец.
    – Нет, нет, великий старец, я готов отдать жизнь и душу за то, чтобы хотя бы на одну минуточку, хотя бы одним глазком
    заглянуть в эту книгу, которую Вы сейчас принесли. Мне уже нет дороги назад, я уже и так многое знаю, я посвященный.
    Сделайте меня еще и мудрым, знающим законы природы и Бога, — воскликнул юноша молящим голосом.
    – Ну, хорошо. Рекомендации Антута Сидамона открывают двери моей кельи. Итак, смотрим, — сказал Ас Касаби и
    присел рядом с Аристотелем. Таких книг Аристотель до этого еще не видел. Переплет книги, выполненный из чистого
    золота, искрился множеством драгоценных камней на обложке. Ас Касаби надел специальные перчатки из тонкой кожи и
    предупредил юношу, чтобы тот не прикасался к страницам книги, по причине того, что они пропитаны специальным
    сильнодействующим ядом и защищают фолиант от посторонних. Старец открыл книгу в нужном месте, и юноша заглянул
    вовнутрь. Первое, что он увидел, было написанное красными буквами вверху страницы по-древнееврейски слово “Эмет”.
    Аристотель уже тогда знал, что это слово обозначает “Истина”. По комнате распространился странный аромат. Запахло
    заплесневевшим сыром и несвежими носками. — Время, — пояснил Ас Касаби, — имеет не только длину и ширину, оно
    имеет и запах. Теперь надо подождать немного. Книга должна немного согреться. Ее создали халдеи во времена
    царствования Рамзеса Великого. Она рассказывает о судьбах Земли и взаимоотношениях ее с Богом с момента создания и до
    самого конца, — рассказывал старец. На каждой странице, испещренной письменами и иероглифами, кроме текстов,
    графиков и чертежей мира, были вставлены специальные прозрачные пластины, менявшие изображение в зависимости от
    точки и угла обзора. Аристотель определил, что на странице есть ближнее и дальнее изображение, придававшее ей сходство
    с аквариумом. Книга зашелестела и начала издавать какие-то непонятные звуки. — Смотри, — старец тронул какую-то точку
    на экране, и Аристотель увидел и сразу же узнал своего пращура Скирона, плывущего на корабле в Крым. Аристотель, не

    отрываясь, смотрел в волшебную книгу широко открытыми глазами, и перед ним вставали картины прошедшей и будущей
    жизни. Он легко узнавал лица родственников и друзей. Потом увидел молодые фигуры матери и отца, свое рождение,
    детство, юность. С изумлением Аристотель смотрел на свое изображение в халдейской книге — на экране перед ним сидел
    он сам и читал книгу судеб в келье старца Ас Касаби. А еще позже перед юношей предстала свадьба. Почему-то он сразу
    понял, что это его будущая дочь выходит замуж за белого князя. Вдруг на заднем плане экрана ярко вспыхнуло солнце, и
    днем небосклон заполнился бесчисленным количеством сияющих звезд.
    – Что это, Ас Касаби? — спросил изумленный Аристотель. — Что там происходит? Чем я заслужил такое внимание?
    Ведь я рожден от земной женщины и земного отца!
    – Ты наблюдаещь приближение Творца к Земле. На этой планете все предрешено и предначертано на миллионы лет
    вперед. Светлый луч Создателя наблюдает за вашей семьей уже тысячу лет, с момента переселения вашего пращура Скирона
    с острова Лемнос в Византию, а потом — в Крым. Бог, не спеша, готовил род Скирона для особой задачи. Это началось
    примерно двадцать тысяч лет назад, когда со звезды Сириус прибыли тридцать гуманоидов для освоения новой планеты
    Земля. Они основали город Хилак на Синайском полуострове. Подземное море пресной воды поддерживало жизнь в этом
    городе-цветнике, где всегда стоял аромат цветущих роз. За высокими стенами Хилака искрились тысячи фонтанов на
    широких площадях. Блестевшие золотом крыши домов многократно отражали солнечный свет, который нежно
    перемешивался со стоявшей над городом радугой и мириадами мельчайших капелек воды, что исторгались бесчисленными
    фонтанами. От золотого отсвета крыш глаза жителей постоянно слезились, и они вынуждены были носить темные очки.
    Город процветал благодаря производству ароматических смол и благовоний. О таинственном городе и его жителях ходили
    бесконечные легенды по всему Ближнему Востоку. Хилак славился ароматными персиками, созревавшими в городских садах
    четырежды в году. Этот необычный город, отсеченный мертвой пустыней от всего остального мира, поистине был осколком
    рая на Земле. Первые египетские фараоны и жрецы происходили из этого места. Выходящий из Египта Моисей натолкнулся
    на Хилак и, как завороженный, ходил вокруг него со своим народом сорок лет. Особой отличительной чертой ваших
    соплеменников была способность ощущать мир в четырех измерениях: трех земных и одном божественном. А потом пески
    пустыни начали наступать на сияющий радугой город, подземное море высохло, и Хилак исчез. Потомки переселенцев с
    Сириуса разбрелись по Земле и рассеялись. Многие из них потеряли чувство четвертого измерения либо забыли о нем. Но о
    тех, кто сохранил божественный луч внутри себя, Создатель не забывает и продолжает вести по жизни. Тебя он тоже ведет. В
    момент приближения Бога к Земле из окаменевшей капли семени небесного рыцаря, о котором ты сегодня узнал от воронов,
    произойдет извержение энергии космоса, и твой внук, который будет зачат 7 ноября 1879 года, приобретет древние знания
    скифского народа, его тысячелетнюю связь с Богом. И тогда родится новый скиф на этой Земле! Объясню, зачем: скифы —
    это не был этнос в конкретном понимании. Скифы — это функция. На Земле существует несколько главнейших коридоров
    для передвижения народов. Один из них здесь, на юге России, между днепровскими порогами и Крымом. Так вот, скифы
    выполняли функцию фильтра, не пропуская народы с Востока на Запад и с Запада на Восток. Царь Дарий попытался пройти
    этим коридором и что, прошел? Божьим замыслом было спланировано так, чтобы на Земле сохранялось два полюса —
    Восток и Запад, и тогда на ней будут покой и порядок. А когда народы начинают передвигаться, куда им заблагорассудится,
    возникают хаос и войны. Скифы были уничтожены Богом, потому что прогневили его, и в мире нарушились пропорция и
    порядок, и начались беспрерывные жесточайшие войны. И Бог ждет подходящего момента возвратить старый порядок на
    этой земле. Итак, через тридцать три года и три месяца, 7 ноября 1879 года, когда солнце и звезды сойдутся в особую
    комбинацию, твой потомок, объединив в своей крови Восток и Запад, возможно, даст начало возрождения скифской миссии.
    Это величайшая награда, которую можно получить от Бога!
    …Возвращение домой прошло без приключений. Полет проходил легко и приятно. В дороге больше молчали. Дома сон
    сразу овладел Аристотелем. Ему снилось, что он разноцветная бабочка, летающая в компании таких же, как и он, крылатых
    насекомых в цветущем саду.
    Утром Аристотель захотел позвать Антута Сидамона, долго тер кольцо об одеяло, но оно безмолвствовало: видимо,
    божественная сила кольца исчерпалась и дух растворился в эфире. Это подтверждалось и исчезновением надписи на кольце.
    Сначала юноша подумал, что это был еще один вещий сон, но явившийся дед укорил внука в неуважении к традициям
    семьи, и сказал, что если он уезжает надолго, то дома об этом должны знать.
    Через какое-то время дед Аристотель женился, и у него родилось двое детей — мальчик и девочка. Мальчика назвали
    Сафронием, девочку, мою маму, — Афродитой…
    – Из Вашего рассказа, Викентий Петрович, следует, что человек с божественным предназначением — Вы!
    – Это неизвестно, Машенька. Вы, например, верите, что человек с кольцом летал? Но так утверждал мой дед Аристотель,
    который все же был магом и чародеем! И я не раз убеждался, что все на этой земле предрешено и предначертано! Но в чем
    смысл этого семейного предначертания — увы, никто не знает.
    – Если Вы верите в сказанное, Ваша судьба — выздороветь и уехать из этого санатория. А как Вы думаете, Викентий
    Петрович, эта битва скифов с Богом — действительно исторический факт? Я ничего подобного никогда не слышала! Ведь
    люди испокон веков дерутся с Дьяволом, отнюдь не с Создателем! И как целый народ мог восстать против него? А как он
    мог допустить уничтожение своих детей?
    – Не берите в голову, Машенька, это всего лишь очень древняя легенда.

    – История Вашей семьи очень увлекательна. Вам, наверняка, есть еще что рассказать?
    – Приходите завтра вечером, и я с удовольствием расскажу Вам о моем необыкновенном дяде Сафронии.

    Э
    ГЛАВА IV

    Э
    САФРОНИЙ
    Верил, не верил цыганский барон:
    Дивные звуки, как сладостный сон,
    В уши любимой супруге влились,
    И близнецы у цыган родились!
    – Мой любимый дядя Сафроний, заменивший мне отца, выглядит весьма импозантно. Он невысокого роста, со жгучими
    южными чертами лица, необычайно подвижный и артистичный. В молодости его смуглое греческое лицо украшала сияющая
    улыбка и обрамляла копна черных густых блестящих волос. Правый темно-карий глаз Сафрония почти всегда смеялся и
    светился обвораживающим светом, но другой, левый глаз улыбку не поддерживал и обычно был серым и строгим.
    Поговаривали, что Сафроний был сыном сатаны, а не Аристотеля. Отец этого и не оспаривал, он точно знал, что в жилах
    всех Лазариусов течет дьявольская кровь.
    Сафроний умел играть на флейте; нет, не играть — колдовать. Когда-то в детстве, плавая с отцом на корабле вблизи
    берегов Анатолии, мальчик услышал манящие волшебные звуки флейты с суши. Они влекли к себе и ласкали слух,
    обволакивали и усыпляли, проникали вовнутрь и не давали покоя. Эти чарующие звуки ласково подняли мальчика вверх и
    понесли на своих гипнотических крыльях к источнику необычайной музыки. А вечером на корабле поднялся страшный
    переполох — все искали исчезнувшего Сафрония. Дед Аристотель не знал, что и делать, весь поседел и чуть было не сошел с
    ума, но только какая-то магическая мелодия, доносящаяся с берега, давала ему слабую надежду, что ничего страшного с
    сыном не случится. А утром, как ни в чем не бывало, Сафроний появился на корабле, держа в руке вишневую флейту. В
    облике его ничего не изменилось, он был жив-здоров, только как-то повзрослел, и левый глаз мальчика из карего
    превратился в серый. Думали-гадали, что на берегу Сафроний встретился с дьяволом, который и усыновил его.
    Вернувшись домой, мальчик взял в руки свою вишневую трубочку и отправился вдоль берега моря в Крым, настраивая
    ее по одному ему известному магическому обряду, по Солнцу и звездам. Звуки волшебной флейты привораживали вокруг
    себя и людей, и зверей, и рыб, и птиц. Жители прибрежных городков и деревень собирались в толпы и шли за Сафронием,
    завороженные небесной музыкой. Вишневая флейта меняла не только настроение людей, от ее звуков облака на небе
    начинали плыть в другую сторону и переставал лить дождь. Очевидцы с пеной у рта, стуча кулаками в грудь, утверждали,
    что видели стаи птиц, летевших над Сафронием, и косяки осетров, выплывавших на берег моря, привлеченные звуками его
    музыки.
    Этого необычного греческого юношу часто видели сидящим на берегу моря и волнующим морскую стихию колдовством
    своей музыки. А осенью благодарные рыбаки привозили в дом Лазариусов щедрые дары: огромных осетров и бочки черной
    икры — улов их был огромным и легким. Виноградари умоляли Сафрония пройтись по их владениям и поиграть на
    волшебной дудочке, и тогда урожай был необычайно велик, и виноград сладок. И виноградари тоже не были скупы — после
    сбора урожая телеги с бочками вина заполняли двор дома Лазариусов. Все, к чему “прикасалась” музыка Сафрония,
    множилось и становилось прекрасным, не имея предела. Бесплодные женщины тайком проникали в дом Лазариусов,
    рассчитывая услышать музыку Сафрония, ибо в результате у многих из них тогда появлялось долгожданное потомство.
    Рассказывали, что одна бесплодная цыганка, на протяжении двадцати лет не имевшая детей, после общения с музыкой
    Сафрония родила двух очаровательных близнецов — мальчиков. Счастливый отец — цыганский барон преподнес
    Сафронию, становившемуся тогда в глазах людей живым богом, большой золотой перстень с драгоценным камнем. А
    Сафроний непосредственно надел этот подарок на кончик своей флейты и играл, играл, играл... продолжая творить чудеса.
    Когда юноша подрос, дед сделал сына своим полноправным компаньоном, ибо в торговле Сафрония обмануть было
    невозможно. По звуку, издаваемому любым товаром, он легко определял, какого тот качества и сорта, где и кем произведен и
    сколько может стоить. А в случае, если торговый партнер не уступал в цене, Сафроний доставал свою флейту…
    Особую славу в греческом мире Сафроний приобрел во время русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Тогда, вместе с
    десятками других земляков, он отправился добровольцем в русский военный лагерь, на Дунай. Как грека, в совершенстве
    владеющего турецким языком, Сафрония прикомандировали к разведке. В это время по заданию командования долго
    выбиралось место переправы русской армии через Дунай. Командующий первым эшелоном переправы дунайской армии

    генерал Драгомиров с особой тщательностью выбирал место наступления. Но русские разведчики, ежедневно сообщавшие о
    дислокации турецких войск, докладывали о значительной концентрации сил противника на том берегу Дуная. Нужно было
    найти удобное место для переправы. И это место вызвался разыскать грек Сафроний Лазариус. Он два дня провел в
    дунайской воде, подбираясь близко к туркам и слушая их разговоры. Бывало, он часами сидел у них под носом в воде, где
    дышал посредством камышовой трубки. Однажды поздно вечером совершенно замерзший грек выбрался на берег и пытался
    разогреть окоченевшее тело энергичными движениями. Вдруг внимание Сафрония привлек запах жареного мяса,
    исходивший от костра, возле которого грелись янычары со свирепыми усатыми лицами. Огромный черный турок мастерски
    готовил на костре молодого козленка для всей компании, непрерывно посыпая мясо дивно пахнущими специями и что-то
    громко напевая. Сафроний подобрался поближе к костру в надежде согреться и стащить что-нибудь съедобное. Два турецких
    часовых случайно наткнулись в кустах на голого мокрого человека, взиравшего голодными глазами на их козленка. Часовой
    постарше, утомленный жизнью бородатый турок, на всякий случай спросил: “Кто ты?” На что Сафроний начал рассказывать
    похабный турецкий анекдот про ишака. Турки расхохотались, опустив направленные было на незваного гостя ружья на
    землю. В этот миг грек выхватил из-под камня припасенный на всякий случай острый нож и воткнул его в горло бородача.
    Турок захрипел и начал падать назад, разбрызгивая фонтаном кровь. Другой часовой, помоложе, который дольше смеялся,
    успел только приподнять ружье и передернуть затвор, как нож Сафрония прервал и его жизнь. Уже сидя верхом на
    обездвиженном, располосованном ножом турецком солдате и добивая врага последним точным ударом в грудь, Сафроний
    представил себя умело режущим черных жертвенных баранов дома, в Мариуполе. Весь в турецкой крови, от головы до пят,
    он вспомнил слова мариупольского забойщика животных Федора. Федор, грузный мужчина с толстыми волосатыми
    пальцами и вечно острыми ножами за поясом, любил повторять как бы в шутку и всерьез одновременно:
    – Умейте резать баранов. Пригодится, когда придет время резать турок.
    – Да, пригодилось это умение. Видел бы меня сейчас Федор, — думал разведчик.
    Град турецких пуль пытался догнать уплывавшего Сафрония. Но бог его хранил, ибо он должен был донести русскому
    командованию разведданные, что на этом участке Дуная турецкий берег охраняется лишь малочисленным дозором.
    Информация о дислокации турецких войск, полученная Лазариусом, позволила без потерь обеспечить переправу всей
    русской армии через Дунай. Сафроний за добытую информацию был награжден медалью “За храбрость”. Генерал
    Драгомиров высоко оценивший подвиг грека, сердечно пожал ему руку, поцеловал в губы и подарил от себя на память
    золотой червонец. Сафроний сделал в монете дырочку и носил ее на груди вместе с крестом…
    Маленький греческий городок Мариуполь жил морем. Все горожане — в основном купцы, моряки, рыбаки — были
    знакомы друг с другом. В городке еще не поселилось столбовое дворянство, и не было четко разделенных каст жителей.
    Основанный всего сто лет назад, Мариуполь смотрел вперед, в будущее, и горожане не имели многих предрассудков старых
    мест. Необычайная известность среди сограждан лишила Сафрония Лазариуса свободы, и его популярность в те времена
    приближалась к славе Иосифа Прекрасного. Многие женщины добивались хотя бы крупицы внимания этого мага и
    одновременно героя, на улицах призывно бросая в него серебряными монетами и украшениями, лишь бы он только
    посмотрел в их сторону. И только потаенная калитка на заднем дворе позволяла Сафронию ускользать от их навязчивого
    внимания.
    Он не любил женщин — это было условие дружбы с дьяволом. Тот подарил Сафронию волшебную флейту и
    единственную страсть — игру. Почти во всех крупных казино Европы знали Сафрония и его серый глаз победителя, поэтому
    старались не впустить грека на игру. Лазариус играл всегда по-крупному и азартно. Выигрывал почти всегда.
    … На улице стоял дождливый месяц март, заливая город серыми скучными дождями. По глубоким лужам на немощеных
    улицах в отдельных местах можно было пройти только на ходулях. С моря дул непрерывный влажный ветер, наполняя город
    сыростью. Наступавший вечер погружал Мариуполь в темноту, в которой терялись узкие, сжатые домами, улицы. Однако
    плохая погода не мешала торжественному настроению Сафрония, ведь сегодня у него был особенный день — он предвкушал
    большую игру. Глубоко надвинув капюшон на голову, он незаметно выскользнул из дома и попал на улицу кузнецов,
    знаменитую частыми пожарами, вырывавшимися из их своевольных горнов. Здесь пахло горящими углями, паленой кожей,
    оружейной смазкой. Дальше путь молодого человека пролегал по улице жестянщиков. Несмотря на наступавший вечер,
    веселый перезвон их молотков наполнял округу особым настроением, а морской ветер со скрипом раскачивал их кованые
    вывески. Вдоль стен домов ярко поблескивали выставленные для продажи тазы, ведра, кувшины для воды.
    Ускорив шаг, Сафроний вышел на набережную, к греческой кофейне “Золотой динар”, куда он часто ходил играть. Здесь,
    в “Золотом динаре” — месте, наполненном восточной магией, где соединялись Восток и Запад, где пахло жареным кофе,
    специями, сушеным мясом и сыром, днем время текло немыслимо медленно. За маленькими чашечками кофе шли
    неторопливые разговоры, делились сплетнями, менялись разные валюты, зевали, спали, шла неспешная настольная игра,
    посетители курили кальян, и по залу расплывались ароматные волны табачного дыма. Но когда вечером на круглые столы
    заведения подавалось вино, начинали жарить поросят и осетрину, петь страстные греческие песни, обнявшись танцевать с
    факелами “Сиртаки” начиналась настоящая жизнь. А когда в зале появлялись полуобнаженные смуглые красавицы с
    букетами из перьев и цветов на голове, зал буквально взрывался. Танцовщицы сладострастными движениями бедер
    “зажигали порох в зале”, и подвыпившие моряки и торговцы начинали аплодировать каждому движению танцовщиц. Они
    свистели, хлопали, щелкали пальцами, совали банкноты за бретельки райских гардеробов, пытались ущипнуть за ловкие
    бедра, назначали свидания, признавались в любви… и часы превращались в минуты. А в задних комнатах кофейни

    начинались ожесточенные сражения в нарды, в карты, в кости, и только на деньги. Азартно гремели бросаемые кости,
    кричали разгоряченные игроки, звенели выигранные и проигранные монеты, терялись и приобретались состояния,
    выигравшие хватались за голову, проигравшие — за сердце, гремела музыка, и ад соединялся с раем на земле.
    И в этот вечер ожидали ожесточенную игру в нарды. И как тому не быть, ведь на рейде стоял корабль Димитроса
    Папастратоса, самого азартного игрока всего Средиземноморья, человека, способного проиграть и свой корабль, и свою
    жену, и своих детей, и себя самого. Но от Багдада до Танжера все знали, что только Папастратос, единственный человек в
    цивилизованном мире, способен был выкинуть на костях двенадцать раз подряд “шесть-шесть”. “Ду шеш! Дай мне ду шеш!”,
    — кричал его распаленный рот, и трясущиеся руки выкидывали на игральную доску очередный раз “шесть-шесть”. Ему не
    было равных!
    Именно на встречу с этим игроком и спешил Сафроний. Чек на сто тысяч рублей, полученный вчера от русского купца,
    ждал своего часа в его кармане. Прошлой осенью, после трехдневной битвы в нарды, Сафроний выиграл у Папастратоса
    торговый корабль с грузом и командой. Теперь его интересовал второй корабль этого понтийского грека. Ведь только
    Сафроний, единственный человек в мире, мог выкинуть в кости тринадцать раз подряд “шесть-шесть”.
    Войдя в кафе, Сафроний несколько замедлил ход и, увидев хозяина — толстого грека Дионисия, помахал ему рукой.
    Дионисий, в прошлом моряк, объездил почти весь белый свет, о чем свидетельствовали многочисленные татуировки на его
    теле. Гордостью коллекции наколок моряка являлась цветная бабочка на груди, видневшаяся из полурасстегнутой холщовой
    рубашки. Хозяин освободил место гостю у окна и поинтересовался:
    – Папастратоса ожидаешь? Он днем заходил, сказал, что вечером обязательно придет играть. Димитрос хвастался, что
    удачно играл в Константинополе, и теперь жаждет реванша у тебя. Мусаку будешь? Сегодня у меня отличная мусака из
    курицы в гранатовом соусе, — и, повернувшись лицом к официанту, крикнул:
    – Сюда мусаку и красного вина!
    Сафроний закурил крепкую турецкую сигарету и, перекинув ногу на ногу, стал ждать ужина. А в это время в кофейню
    вошел Папастратос. Вид у купца был наполеоновский: глаза светились, лицо горело. Весь его облик кричал: владелец
    красного лица жаждет крови. И он ее скоро получит!
    Не дождавшись ужина, но взяв с собой бутылку вина, Сафроний и Папастратос отправились в дальние комнаты, где уже
    два десятка игроков-зрителей давно ожидали этого “Ватерлоо”. За всеми столиками приостановилась игра, и посетители
    сгрудились вокруг возмутителей спокойствия. Первым долгом игроки определились, что играть будут только по-крупному,
    не менее тысячи рублей за партию. Во вторых, определились в финансовых возможностях игроков, на всякий случай оценив
    корабль Папастратоса в сто тысяч рублей. И розыгрыш первой руки не заставил себя долго ждать. Грек взял в руку
    игральные кости, потряс ими в ладони, а потом попросил кого-то из постоянных посетителей “Золотого динара”,
    вызвавшегося быть судьей матча, проверить, не фальшивые ли кости. Судья несколько раз бросил кости на стол и кивком
    головы подтвердил, что этими костями можно играть. Сафроний первым кинул игральную кость на стол — на ней
    обозначилось пять точек. И он внимательно посмотрел на Димитроса. Тогда тот тоже взял кость в руку и, страстно поцеловал
    этот атрибут любимой игры, долго тряс его в ладони, а затем с силой швырнул на стол. Кость долго крутилась, перепрыгивая
    через ячейки нард и, наконец, остановилась, показав свои шесть точек.
    – Ну все, Сафроний, тебе конец! Я разделаю тебя под орех! Уйдешь отсюда без штанов! — стращал Папастратос.
    – Не спеши, не спеши. Посмотрим, чему тебя научили в Константинополе, как ты там тренировался, — отвечал
    Лазариус.
    Казалось, что игра его не очень волнует, он долго думал, отвлекался, делал зевки, и в результате к полуночи проиграл
    семьдесят восемь тысяч. Разочарованные болельщики начинали расходиться. Они ожидали ожесточенной битвы, а
    получалось избиение младенцев. Довольный Папастратос азартно потирал руки, чесал нос, считал барыши и разгоряченно
    хлопал Сафрония по плечу: “Тренироваться надо, тренироваться!”, — нес он околесицу. Неожиданно Сафроний сделал
    интересное заявление:
    – Димитрос, у меня осталось что-то около двадцати тысяч, и я чувствую, что мне сегодня фатально не везет. Давай
    увеличим ставки до пяти тысяч и побыстрее разберемся с этим вопросом, а я пока ненадолго отлучусь в туалет.
    Потерявший осторожность, Папастратос охотно согласился. Лазариус вышел в туалет, где достал из внутреннего кармана
    куртки свою волшебную флейту. Достаточно ему было только дунуть в вишневую трубочку и издать пару трелей, как все в
    кафе почувствовали, что что-то изменилось даже в прокуренном воздухе.
    Конец игры для Папастратоса был ужасен: он проигрывал “марсом”, т.е. 2:0 почти каждую партию, и к утру и корабль, и
    его груз, и команда, и сам Папастратос были собственностью Сафрония Лазариуса.
    Теперь проигравшийся в пух и прах грек был похож на собаку, у которой только что отняли кость. Морально
    уничтоженный и физически разгромленный, Папастратос хотел застрелиться, но игроки не позволили ему этого сделать.
    Сафроний отпустил Димитроса на все четыре стороны, сказав при этом, что если тот опять приплывет в Мариуполь, то и
    третий корабль здесь тоже проиграет. Сафроний был доволен — такого бурного накала страстей он не испытывал с прошлой
    осени. Его мало интересовали выигранные корабли и деньги, его интересовала только страсть игры. Но после такой

    триумфальной победы в Мариуполе не осталось ни одного человека, который бы сел с ним играть. Это была особая драма
    души азартного человека. И казалось, что ему уже больше нечего делать в этом городе и в этой кофейне. Но он по привычке
    продолжал ее посещать, сам не зная для чего. А небеса распорядились так, что именно здесь, в “Золотом динаре”, через
    несколько месяцев произойдет встреча Сафрония с его новым другом, будущим зятем и моим отцом Петром Свентицким.
    – А у Вашего отца тоже были такие необычные дарования?
    – Нет, Машенька, он не владел магией. Мой отец был князем и полковником. Главное его достоинство — благородство.
    Я, к сожалению, его почти не помню, и знаю о нем только из воспоминаний семьи. Он трагически погиб на дуэли, когда я
    был маленьким. Но это другая история, и я расскажу ее Вам в следующий раз. Приходите ко мне завтра вечером. Общение с
    Вами приносит мне облегчение, и я чувствую себя немного лучше.

    Э
    ГЛАВА V

    Э
    ПЕТР СВЕНТИЦКИЙ
    Не думал Петр, страстью окрыленный,
    Блистая золотом погон,
    Что мир, навеки предрешенный
    Нельзя познать, как вещий сон.
    – Мой отец, князь Свентицкий Петр Мстиславович, полковник, был командиром мариупольского гарнизона. Он по
    собственной просьбе и с повышением перевелся из гвардейского Преображенского полка из Санкт-Петербурга в Мариуполь,
    в тот отдаленный, но очень теплый край Империи, после того как дважды переболел тяжелой пневмонией в холодной
    северной столице. Теплый город у моря, населенный никогда не унывающими людьми, его и очаровывал, и раздражал
    одновременно. Мариуполь, по большому счету, был тогда плебейским городом, населенным необразованными греками. Он
    не выдерживал никакого сравнения с Петербургом. Но позже настроение отца улучшилось, и в его сердце возник
    неподдельный интерес к этому эмоциональному веселому южному народу, от которого исходил непостижимый аромат моря,
    дальних странствий и каких-то тайных страстей. Отец скоро понял, что понтийские греки — это гордый, свободный народ.
    Мужчины все черные, с усами и остро заточенными ножами в карманах, а женщины прекрасны неописуемой южной
    красотой, с большими выразительными глазами, блеск которых бередит душу, красными, окрашенными хной волосами и
    множеством золотых украшений на теле. Петр Свентицкий побывал на двух греческих свадьбах и пришел в совершенный
    восторг от восточных праздников. Ему полюбилось пить столовое белое вино просто, как воду, за обедом, пережевывая
    шашлык из осетрины, смаковать вкус мяса с брынзой, вымоченной в оливковом масле, пользоваться специями и зеленью,
    слушать сердечные греческие песни и, обнявшись, танцевать “Сиртаки”, высоко подбрасывая ноги. Экзотика юга
    захватывала рассудительную натуру поляка, и Петр Мстиславович начал открывать для себя поразительные вещи, о которых
    он, дожив до сорокалетнего возраста, решительно не имел никакого представления. Он приходил в неподдельный восторг от
    танца с ассигнациями на праздниках, когда все гости танцуют с деньгами, крепко сжатыми между пальцев рук,
    достающимися почему-то не виновникам праздника, а оркестрантам; не меньшее впечатление он получал от кальяна с
    гашишем — ну, тут комментарии излишни, а третье, что доставляло ему особое наслаждение, или, как говорят турки, “кейф”,
    — это крепкий кофе с перцем. И вот он повадился ходить пить крепкий черный кофе по-турецки с перцем в греческую
    кофейню “Золотой динар”. Там ему нравилось наблюдать за азартной восточной игрой шеш-беш, в которую он давно уже
    хотел научиться играть у кого-либо из местных греков.
    Полковник Свентицкий был человеком видным, выше среднего роста, белолицым, с пшеничными волосами и усами.
    Мощная нижняя челюсть с ямкой на подбородке выдавала сильный характер. Рваный рубец от сабельного удара,
    полученного в последнюю войну с турками, пересекал левую щеку, подчеркивая его и так жесткую натуру. Дворянское
    происхождение полковника выдавали изящные аристократические манеры и петербургский гардероб. Носил он с княжеским
    достоинством роскошный кавалерийский мундир с орденом Анны второй и Владимира третьей степени на груди и парадную
    саблю на боку. Внешний вид этого лихого столичного полковника, невероятный для провинциального захолустья,
    дополнялся блестящим золотым гвардейским шлемом с перьями и желтыми щегольскими сапогами из кожи высшего
    качества.
    Петербург есть Петербург, лучшая школа для офицерства. Поэтому даже там, в провинции, где в войсках дисциплина
    слабее и гарнизон расхлябанный, где никогда не видели настоящих маневров и парадов, а греческие свадьбы заменяли балы,
    полковник Свентицкий всегда чувствовал себя представителем того, высшего света. Его гордо поднятая голова, четкая речь,
    прямая гвардейская спина лишний раз подтверждали благородное происхождение. С офицерами он общался только по-

    французски, не любил фамильярности и всегда требовал четкого исполнения приказаний. Как новый командир, отец любил
    устраивать военные парады, лихо гарцуя на резвом жеребце, сером в яблоках, впереди марширующего по улицам города
    мариупольского гарнизона. Отряд военных бодро проходил по главной улице города под барабанную дробь, а полковник
    приветствовал знакомых, элегантно вскидывая кисть руки к блестящему шлему.
    Семейная жизнь отца не сложилась, он рано остался вдовцом, похоронив в Петербурге красавицу жену, и в его характере
    надолго поселилась сухость. Однако Свентицкий умел сердечно общаться и дружить по-мужски, сразу выделяя в человеке
    главные качества — честность и последовательность. Сердечность командира была искренна. В гарнизоне знали, что он
    регулярно проверяет условия жизни солдат, их амуницию и питание. Нерях и воров он выгонял из гарнизона беспощадно.
    Примерно через месяц после назначения Петра Свентицкого командиром гарнизона, в конюшне части случился пожар, как
    раз во время инспекции лошадей. Хорошо просушенное сено, сложенное в дальнем крыле конюшни, загорелось в одну
    секунду. Помещение мгновенно наполнилось огнем и дымом. Среди людей и животных началась паника. Лошади в конюшне
    метались, выбивая копытами двери загородок и выскакивая в проход; люди в суматохе бросились к выходу, образуя затор.
    Ситуация становилась угрожающей. Еще несколько минут, и человеческие жертвы стали бы неминуемы. Полковник
    единственный не растерялся. Он быстро выхватил револьвер и дважды выстрелил в воздух, а затем решительными
    командами организовал вывод людей и животных из огня. Обезумевшие лошади вырвались из горящего помещения и
    понеслись по плацу подальше от огня. Последним из огня вышел отец, мундир его сильно обгорел, но рука твердо держала
    горячий револьвер. И в гарнизоне все поняли, что к ним прибыл настоящий командир.
    Итак, одинокими вечерами полковник Свентицкий забредал в кофейню “Золотой динар” пить черный кофе, слушать
    греческую музыку и предаваться мечтам. В этом теплом райском месте Российской империи Петр Мстиславович чувствовал,
    что сердце его понемногу оттаивало и начинало наполняться обычными человеческими эмоциями, не имевшими ничего
    общего с парадной службой в столице. Умом он давно оценил поверхностность светской жизни, а душе хотелось полноты
    чувств, любви, счастья и домашнего уюта. Прожив половину жизни бобылем, полковник не хотел тратить оставшуюся ее
    часть только на военные походы и парады. Он мечтал о семье и детях. Здесь, в Мариуполе, он постепенно становился
    южанином и даже попросил обучить его нецензурным греческим выражениям для воспитания солдат на плацу. Отец
    присматривался к щедрым непосредственным грекам, их оригинальным обычаям и чувствовал, что ему среди них уютно.
    Ему нравилось смотреть из окна кофейни на море и размышлять о том, как хорошо, что судьба занесла его именно сюда, в
    этот милый южный городок, а не в Азию или на Кавказ, к иноверцам. А через некоторое время он купит в Мариуполе дом и
    пригласит к себе жить свою старшую сестру с племянниками, рано оставшуюся вдовой после смерти мужа. Свентицкий
    продолжал смотреть через окно на море и обратил внимание на входящего в кафе жгучего молодого брюнета с разными
    глазами. Вошедший молодой человек устроился за соседним столиком и заказал кофе. Полковник заочно знал этого
    балканского героя, но не был с ним лично знаком. Он уже был наслышан, что сосед его по кофейне — самый богатый
    человек в городе, отчаянный игрок и Ее брат. Полковник даже точно не знал, как Ее зовут, — ту высокую рыжеволосую
    девушку с большими оливковыми глазами, очаровательной улыбкой и походкой богини, которую он несколько раз встречал
    в дорогом французском магазине. Сюда, в магазин “Бомонд”, следуя своей петербургской привычке, он заходил
    практиковаться во французском языке и заодно, по случаю, покупать белые перчатки. Полковник даже один раз позволил
    себе пройтись следом за незнакомкой до дома Лазариусов. Мысли о рыжеволосой богине навязчиво проникали в голову
    князя, заставляя думать не об уставе и порядке в гарнизоне, а об оливковых глазах южанки, как бы невзначай лукаво
    взглянувших на импозантную фигуру офицера, да еще в его немыслимо блестящем гвардейском шлеме с перьями. Эта
    встреча произвела в душе старого военного переворот. Свентицкий заболел душой и всячески гнал от себя мысли о
    прекрасной гречанке, но в итоге довел себя до острого состояния необходимости познакомиться с Ней. Князь точно знал, что
    Восток, греческий мир — это мир тонких изощренных отношений, где незамужние женщины не гуляют одни, а только в
    сопровождении служанок, и в связи с этим знакомство на улице невозможно. Восточный человек живет в рамках традиций,
    нарушение их не прощается, и Запад вряд ли когда-нибудь поймет это в полной мере. Войти в мир полузакрытой касты
    богатых азовских купцов, в чем-то похожий на высший свет Петербурга, было делом непростым.
    И теперь Свентицкий рассматривал сидящего перед собой Сафрония. Тот курил кальян, придерживая тонкими пальцами
    его янтарный мундштук и нервно теребя карман своей золоченой жилетки, поминутно доставая оттуда луковицу своих
    золотых часов и следя за временем. Сафроний явно тосковал. И было от чего. Уже несколько месяцев подряд, после
    выигрыша второго корабля Папастратоса, ни один посетитель кофейни, ни один житель Мариуполя не решался играть с ним
    ни в какую игру. Это было ужасно. Живая душа, требовавшая мгновенных перемен, жаждала игры. Сафрония не
    интересовали женщины, вино он пил в меру, поэтому молодому человеку трудно было чем-то себя занять. Сегодня молодой
    грек ждал, что, может быть, кто-нибудь из заезжих купцов решится с ним сыграть. И тут неожиданно к нему обратился
    рядом сидящий полковник:
    – А не желали бы Вы, сударь, сыграть в шахматы?
    – Конечно, желаю! — приятным голосом с легкоуловимым акцентом ответил Сафроний. — А с кем имею честь играть?
    – Да, позвольте представиться. Полковник Свентицкий Петр Мстиславович.
    – Очень приятно, Сафроний Аристотелевич Лазариус, купец и судовладелец. Вы сказали, в шахматы? Очень хочу! — и,
    пересев за столик к моему отцу, молодой Лазариус пожал ему руку.

    Свентицкий и Лазариус неспешно расставляли шахматные фигуры на доске, внимательно рассматривая друг друга.
    Трудно было объединить вместе таких внешне непохожих людей: очень живого, невысокого Сафрония и несколько
    медлительного, крупного Петра. Общим у партнеров в шахматы был только блеск в глазах.
    – Как будем играть: для азарта или на интерес, господин полковник, — спросил Сафроний, испытующе вглядываясь в
    лицо Свентицкого.
    – Я думаю, мы люди серьезные, будем играть на интерес, Сафроний Аристотелевич, — и, достав из внутреннего кармана
    бумажник, отец проверил его содержимое. — Мне кажется, рублей по двадцать за партию будет для знакомства нормально,
    — и Свентицкий начал игру, сделав ход е2-е4.
    – Вы, наверное, не просто так ко мне обратились? Вы знали, что я игрок! — и Сафроний также вывел свою черную
    пешку в центр доски с е7 на е5.
    – Да, я о Вас много слышал: Мариуполь ведь маленький городок, — отвечал полковник, выводя на позицию белого коня.
    – А что Вы еще про меня слышали? — полюбопытствовал грек.
    – О, мне рассказывали забавную историю о том, как Вы якобы за один вечер выиграли в нарды у какого-то заезжего
    купца целый корабль с товаром, — продолжал Свентицкий, отражая нападение слона пешкой.
    – Это, кстати, был уже второй корабль того самонадеянного купца, что я у него выиграл, — и Лазариус взял слоном коня.
    – Второй? — и полковник торжественно взял пешкой слона.
    – Именно второй! — раззадоривал нового партнера Сафроний.
    Сражение на шахматной доске разгоралось.
    – Какое диво! Мне обязательно тоже нужно обучиться этой азартной игре, которую вы еще называете шеш-беш, и,
    может, я тоже когда-нибудь выиграю корабль с товаром! — и Свентицкий весело рассмеялся, разменивая очередную фигуру.
    – Я Вас обязательно научу этой незамысловатой игре, — обещал Сафроний.
    А на доске разыгрывалась испанская партия.
    – Еще я слышал прекрасные слова о Вашем участии в войне с турками. А что, под Плевной Вы тоже дрались? —
    расспрашивал нового знакомого полковник, организуя атаку на ферзевом фланге против короля противника, спрятавшегося
    за шеренгой пешек.
    – Да! Я тогда имел честь быть командиром греческого батальона добровольцев. Турки дрались отчаянно. Их
    наскочившая было тяжелая кавалерия чуть не разнесла нас в клочья, но подоспевшие вовремя донские казаки спасли
    батальон. А потом я еще некоторое время воевал в разведке, — отвечал Лазариус, отражая нападение пешечной атакой на
    королевском фланге.
    – Я тоже дрался под Плевной, с гвардией, и даже зарубил в бою одного из адьютантов турецкого командующего
    Сулейман-паши, — рассказывал Свентицкий, нападая ферзем. — Жаль, я тогда тяжело заболел и не увидел победного конца
    кампании!
    Угрозы белых на ферзевом фланге становились реальными. Сафроний попытался спасти положение, парируя нападение
    белых своим ферзем, но неутомимый полковник победно поставил ладью на b2 и, торжествующе посмотрев на противника,
    объявил:
    – Вам мат, сударь!
    Поляк и грек провели весь вечер в кофейне, сыграв более десятка партий в шахматы. Более половины партий выиграл
    полковник, но это совсем не волновало Сафрония. Глазами, полными счастья, смотрел он на своего противника: теперь у
    него был партнер для игры!
    – Странные вы люди, греки, — размышлял вслух Свентицкий, — вместо того, чтобы горевать поражению, вы радуетесь
    и смеетесь.
    – Мы действительно странный народ и выжили на земле только благодаря веселью и оптимизму. В следующее
    воскресенье у нас, кстати, Праздник сбора винограда! Замечательное торжество с пиршеством, гулянием и турниром борцов.
    Не хотели бы Вы посмотреть поближе на наши веселые праздники, господин полковник?
    Итак, Свентицкий добился того, чего хотел, сведя дружбу с молодым Лазариусом, и утвердительно ответил:
    – Очень хочу! Мне это будет интересно!
    Они ушли из кофейни вместе. Лазариус проводил полковника до дома, договорившись, что в воскресенье утром заедет за
    ним. Они понравились друг другу и расстались друзьями.

    И наконец наступил долгожданный Праздник сбора винограда. Понтийские греки с нетерпением ждут этот радостный
    день с его пышными застольями, загородными прогулками, турнирами борцов. Но больше всех ждет этого дня молодежь,
    потому что следом за сбором урожая винограда начинаются свадьбы. Этот осенний день выдался теплым, солнечным, на
    небе блуждало единственное белое облако, и сотни празднично наряженных людей выехали из города на пикник, в сторону
    старой греческой молельни у моря, мужчины — на лошадях, а женщины и дети — в колясках. Свентицкий вместе с
    Сафронием тоже ехали на праздник верхом старой проселочной дорогой. Князь был превосходным наездником. Легкость, с
    которой он сидел в седле, приобреталась годами службы в гвардии. Особое гвардейское изящество всадника подчеркивалось
    сильными гибкими ногами в белых лосинах, удерживающими круп коня. Торжественно скрипела новая сбруя на лошадях.
    – А что, Петр Мстиславович, я правду слышал, что Вы превосходный борец и обучаете своих солдат разным ловким
    приемам? — спросил его Лазариус.
    – Да, Сафроний Аристотелевич, я научился французской борьбе еще в Петербурге. И солдат обучаю этому потому, что
    владеющий этими приемами борьбы может легко одолеть более сильного противника, — ответил Свентицкий.
    – Если захотите, полковник, сможете принять участие в нашем турнире борцов, я слышал, в этом году очень приличный
    призовой фонд. Победителю — тысяча рублей. Сегодня на турнире будут бороться самые сильные борцы Приазовья!
    – Посмотрим, посмотрим на ваших борцов. Если будут достойные соперники, может, и я выступлю на турнире. —
    Наконец они подъехали к месту гуляний. На лугу, заполненном веселой толпой, мужчины в ярко-красных костюмах и
    женщины в белоснежных туниках расстилали на земле ковры, раскладывали еду, кувшины, бутылки вина, пахло жареным,
    вареным, звенели бубны, гремели трубы, разрывалась шарманка. По всему полю разводились сотни праздничных костров. —
    Уже сколько живу в этом городе и даже не подозревал о таком прекрасном празднике, — вслух подумал изумленный
    Свентицкий. — Настоящий Восток! Я видел что-то подобное на Балканах, во время последней войны, — продолжал
    восхищаться он.
    – То ли еще будет. Вам здесь понравится, Петр Мстиславович, — поддержал восторг гостя Сафроний.
    Праздник только начинался, но компании изрядно подвыпивших гуляк уже бродили по полю с бокалами вина от
    застолья к застолью. Подъезжающие спотыкались о тушки баранов, которые сегодня к вечеру должны были превратиться в
    шашлык. Для богатых купцов устраивались навесы из веток или разбивались палатки с коврами, откуда городские барыни и
    барышни под розовыми зонтиками разглядывали публику, развлекая себя разговорами на модные темы. Посреди поляны
    краснел большой мягкий персидский ковер для соревнования борцов, на котором пока два акробата под звуки аккордеона
    показывали чудеса гибкости и ловкости тела. Справа, у палатки Лазариусов, играл седой скрипач, легко проникая своей
    музыкой прямо в сердце. Вокруг него сгрудилась восторженная толпа слушателей, складывающая дары полей — вино и хлеб
    — прямо у его ног. Костров на поле становилось все больше и больше, праздник разгорался, становясь на редкость
    многолюдным и шумным. Сафроний и Петр привязали лошадей к столбу и вошли в шатер Лазариусов, где их давно уже
    ожидали. Во главе застолья сидел отец семейства Аристотель. Он приподнялся, увидев важного гостя своего сына, и
    роскошным жестом предложил Свентицкому войти.
    – Очень рады Вас видеть, дорогой князь! Для нас Ваш визит — большая честь! Усаживайтесь поудобнее возле меня,
    наслаждайтесь нашим праздником. Это — мои родственники, — представил он гостей, — и дочь Афродита. — И Аристотель
    сразу же начал донимать Петра петербургскими новостями, а полковник, отвлеченно слушая расспросы хозяина, впервые
    увидел так близко свою мечту — Афродиту.
    Моя мать, в то время молодая девушка лет семнадцати-восемнадцати, вся искрилась молодостью и счастьем. Ее
    необычайно крупные, как спелые сливы, оливковые глаза, под четко очерченными удивленными бровями, смотрели с
    невыразимым ожиданием на гостя. Их взгляды пересеклись. И хотя Свентицкий знал, что неприлично так пристально
    смотреть на чужих женщин, но ничего не мог с собой сделать, он не в состоянии был оторвать глаз от прекрасного лица
    Афродиты. Ее прямой греческий нос с легкой горбинкой был бы находкой для любого античного скульптора, а роскошные
    рыжие волосы струились живым золотом и горели ярким огнем. Афродита и вблизи была такой же прекрасной, как и богиня
    Любви. Чудесный серебряный пояс, такой же, как и у знаменитой тезки, обвивал ее стройную талию, подчеркивая
    неотразимую привлекательность. Полные красные бутоны ее губ наполняли прелестью любое сказанное слово. Хрустальный
    смех девушки звенел в голове Петра. Она задорно смеялась, обнажая ряд жемчужных зубов; а Петр смотрел на ее лицо и
    думал, какие у нее выразительные глаза, безнадежно влюбляясь в Афродиту. Чуть позже Афродита и ее кузина решили идти
    танцевать в соседний шатер, а оставшиеся мужчины налегли на вино.
    – А правда, Петр Мстиславович, что наш добрый царь-батюшка Александр II тоже любит красное вино? —
    интересовался старый Лазариус.
    – Нет, дорогой Аристотель Константинович, не любит наш царь красного вина. Он вообще не любит алкоголь.
    – А правда, дорогой князь, что Вы самолично зарубили Сулейман-пашу в битве под Плевной?
    – Нет, неправда. Я действительно зарубил одного турецкого полковника, но это был не Сулейман-паша.
    – Не жалеете ли Вы, господин полковник, что перевелись из блистательного Петербурга в наш захолустный край?

    – Увы, здоровье больше не позволяло служить в холодной северной столице, и, как когда-то говаривал Александр
    Сергеевич, “стал север вреден для меня”. А кстати, глядя на Вашу веселую компанию, этот край нельзя назвать захолустным.
    – А как думаете, князь, турки пойдут на нас новой войной?
    – Думаю, нет. Они потерпели на Балканах слишком серьезное поражение.
    Разговор продолжался дальше в том же незамысловатом стиле, перемежаясь задушевными тостами за счастье, дружбу,
    здоровье детей, победу над турками и мир на земле. Свентицкий со своей подушки наблюдал кружок молодежи, где
    танцевала Афродита. Он с упоением взирал на ее поднятые в танце руки, слышал ее смех, до него доносился звон ее
    браслетиков. Пропорции ее тела, красота и плавная округлость линий, одновременно зрелых и утонченных, были способны
    заставить взяться за кисть самого Рафаэля. Свентицкий ощущал необычайный подъем сил, и ему хотелось сотворить подвиг
    здесь и сейчас, обратив на себя внимание Афродиты.
    А потом Сафроний предложил пойти посмотреть турнир борцов, который уже близился к завершению. Победитель
    прошлого года, приземистый моряк из Азова по кличке Нельсон, названный так за выбитый турками правый глаз, уверенно
    клал соперников одного за другим на лопатки. И вот еще один соискатель “борцовского счастья” уже лежал спиной на ковре,
    а Нельсон, гордо подняв вверх руки и рассматривая зрителей единственным глазом, вызывающе кричал:
    – Ну-ка, кто еще хочет помериться со мной силами? Выходи! — Чемпион действительно был силен. Крупный, загорелый
    мужчина с перекатывающимися под кожей валиками мышц и морскими татуировками, казался непобедимым. Чем-то он
    напоминал героя древности Аттилу.
    Полковник даже не успел понять, что с ним случилось, но кровь ударила в голову и ноги сами шагнули на ковер, подведя
    его к чемпиону.
    – Я буду бороться с тобой! — бесстрашно заявил он. Моряк удивленно рассматривал мощную фигуру военного —
    поединок обещал быть серьезным, тем более что на кону уже лежала тысяча рублей, собранная гостями.
    – Хорошо! — заявил тот, дохнув на Свентицкого запахом маринованного чеснока. — Дайте мне пятнадцать минут
    отдохнуть и подготовиться к схватке. А пока я пойду в свой шатер.
    Беспрерывно гремели барабаны, и, наконец, Нельсон вновь выскочил из палатки на бой с громогласным криком. Вид его
    был страшен. Из единственного выпученного глаза вылетали молнии. Волосы от крика стояли дыбом. Тело удивительно
    блестело, похоже, он натерся оливковым маслом. Это было против правил. Свентицкий многозначительно посмотрел на
    Сафрония, тот сразу все понял, выйдя на ковер с полотенцем в руке и, сказав что-то по-гречески судье, насухо вытер тело
    недовольного Нельсона. Тогда полковник импульсивно скинул с себя китель, сорочку и, предоставив публике обозревать
    свое мускулистое тело, вновь вышел на ковер. Борцы стремительно двинулись к центру ковра. Бороться нужно было погречески, то есть не захватывать друг друга за ноги и не использовать ноги во время борьбы. Поэтому соперники обычно
    схватывались за плечи, и побеждал тот из противников, кто был сильнее, а не ловчее. Свентицкий и Нельсон кружили по
    центру ковра, зрачок в зрачок внимательно изучая друг друга. Моряк явно был сильнее и тяжелее, поэтому бороться с ним
    по-гречески не было смысла, он бы все равно победил. Нельсон уже торжествовал победу, и на его лице появилась жестокая
    улыбка. Вдруг он сделал резкое движение левой рукой вперед, пытаясь схватить Петра за кисть. Но князь увернулся, сам
    перехватив кисть грека за запястье. Нельсон, устремившись вперед и не найдя опоры, потерял равновесие, переместив центр
    тяжести на переднюю ногу. В этот миг полковник сделал резкий рывок правой рукой на себя, вложив в это движение всю
    свою силу, и моряк остался стоять на одной левой ноге, потеряв при этом равновесие окончательно. Мгновенно князь
    полуприсел на левую ногу и крепко перехватил Нельсона руками за пояс, резко перевернув того головой вниз. Неожиданно
    для себя моряк оказался висящим вниз головой, пытаясь против правил схватить Свентицкого руками за ноги. Но теперь, не
    дожидаясь, пока Нельсон придет в себя после проведенного приема, Петр резким движением бросил грека на спину.
    Противник, упав сначала головой, а потом шеей на ковер, так и не поднялся на ноги, оставшись лежать на спине в полном
    недоумении, каким образом он так быстро оказался на лопатках. Умение восторжествовало над силой! Восторженные греки
    неистово аплодировали полковнику, а судья торжественно поднял вверх его правую руку. Легко победить Нельсона — в
    этом было что-то особенное. Свентицкий победно поднял обе руки вверх и гордо обозрел зрителей, к своему удовольствию
    заметив Афродиту, стоявшую рядом с Сафронием и азартно хлопающую в ладоши. Старейшина греческой общины
    приветствовал полковника торжественной речью.
    – Мы счастливы, что Вы, как достойный российский офицер, посетили наш ритуальный греческий праздник и добыли
    здесь победу! — произнес он, протягивая князю большую чашу вина на серебряном подносе, с выигрышем в виде горстки
    золотых монет на подносе. Победитель взял чашу обеими руками, опорожнил одним глотком, а затем в ответной речи
    поблагодарил новых знакомых, пообещав в следующем году вновь бороться на турнире.
    Праздник подходил к концу. Горожане складывали имущество, заливали водой костры, по полю распространялся запах
    горелой баранины. Наступала ночь, настоящая теплая греческая ночь с усыпанным огромными звездами небосклоном,
    плеском прибоя, волнующим морским ветром, разжигающим страсти ароматом степи, одинокой песней, теряющейся вдали,
    и чувством пресыщенности праздником. Все разъезжались.
    Отец улыбался, сегодня он был необычайно счастлив, только что получив приглашение в дом Лазариусов на
    празднование дня ангела Афродиты в следующие выходные. “Пройдет еще немного времени, и Афродита Лазариус

    обвенчается со мной и станет княгиней Свентицкой”, — загадал он, глядя на падающую с небосклона звезду. Дул теплый
    южный ветер с моря, казалось, он был его союзником…
    – А Ваша мать, какая она из себя?
    – О, она красавица. Моя мать до сих пор очень красивая женщина. Я представляю свою матушку в юности такой же
    красивой, как и Вы, Машенька! У Вас такие же огромные карие глаза. Последние несколько дней я думаю только о Вас.
    – Викентий Петрович, Ваши комплименты способны вскружить голову бедной девушке не меньше, чем Ваши рассказы.
    – О, я Вам, к сожалению, ничем не опасен! Посмотрите на мое немощное тело! Вот если бы!?
    – Нет, нет, лучше расскажите мне про Вашу матушку.

    Э
    ГЛАВА VI

    Э
    АФРОДИТА.
    ЮНОСТЬ ВИКЕНТИЯ
    Она прекрасна, как богиня,
    И тот же лик, и то же имя..
    – Моя мать Афродита всегда была прекрасна, как богиня. Родившись в год кошки по китайскому календарю, она всеми
    своими манерами и привычками напоминала это ласковое и красивое животное. Она появилась на свет желанным ребенком,
    и любовь родителей обогревала ее с первых минут жизни. Она с малых лет сердцем знала о своем особом предназначении в
    семье Лазариусов, но смысл его откроется ей намного позже. Еще с раннего детства матушка любила окружать себя
    домашними животными — кошками и собаками, но большую привязанность испытывала к птицам, всегда имея в курятнике
    особо любимую рябую курочку, которую кормила только из своих рук. Позже в птичнике появились разноцветные фазаны, а
    ко дню пятнадцатилетия дед Аристотель привез в подарок любимой дочери пару индийских павлинов, будивших теперь, как
    муэдзины, рано утром всю семью громкими птичьими криками. Афродита росла милой, ласковой девочкой. Ее воспитывали
    лучшие гувернеры из Петербурга.
    Дед Аристотель ограждал дочь от внешнего мира, заполняя ее жизнь дорогими игрушками, куклами, иностранными
    воспитателями. Но, сказать по правде, ключ от сердца Афродиты лежал где-то между кольцами и серьгами, на витрине, в
    ювелирной лавке на Греческой улице. И всегда при виде блеска ювелирных украшений глаза молодой гречанки загорались
    адским сиянием! И она, по выбранному ею праву, считала, что лишь бриллианты — настоящие друзья молодой женщины.
    Все в жизни приходит и уходит, только бриллианты остаются.
    Наряду с этим ею владела какая-то особая форма мечтательности. Сидя рядом с бабушкой Феофанией на диване, она
    обожала слушать арабские сказки о персидских сокровищах, об Аладдине и Шахерезаде, о сорока разбойниках и волшебной
    лампе. Глаза ее романтично округлялись и не требовали дополнительных доказательств правдивости повествования.
    Мать Аристотеля, Феофания, была женщиной строгих нравов и, соблюдая греческие вековые традиции и не признавая
    современных мод, носила только черные одеяния. Домашние ей говорили, что война с турками давно уже закончилась, но
    она все равно, ложась спать, продолжала класть кинжал под подушку, так, на всякий случай, при этом повторяя, что только
    мертвый турок — хороший турок.
    Бабушка старалась научить любимую внучку всем премудростям домашнего хозяйства. Она усердно обучала Афродиту,
    как из козьего молока делать вкусный сыр или как вязать шерстяные пестро-красные носки — джорабки, с зелеными
    петушками на голенях. Для наследницы богатой семьи бабушкины уроки казались лишними. Но бабушка настойчиво
    продолжала показывать маленькой шалунье нехитрые домашние премудрости, вновь и вновь терпеливо повторяя:
    – Каждая приличная греческая девушка должна уметь готовить сыр и вязать теплые носки для мужа.
    А потом бабушка умерла, и матушку начали воспитывать по-европейски. В доме появилась мадам Дюваль, обучавшая
    Афродиту светским манерам и французскому языку, затем — учитель танцев и музыки, господин Попеску, вертлявый
    черный румын с набриолиненной головой и пижонскими усиками, которому подрастающая девочка любила строить глазки,
    затевая интригу. Гувернеры появлялись, затем исчезали, на их месте появлялись новые, более искусные воспитатели, а
    маленькая девочка росла, пока не превратилась в прекрасную девушку.

    Теплыми вечерами Афродита любила мечтать, сидя одна у фонтана, на внутреннем дворе дома, и на вопросы, почему
    послушная папина девочка так долго не идет спать, капризно отвечала:
    – Пожалуйста, не мешайте мне. Сегодня вечером из фонтана выплывет водяной и будет играть только для меня на
    золотой арфе.
    Ее страстная душа томилась и тосковала в маленьком городке. Афродита чувствовала, что создана для чего-то большего,
    чем жизнь в Мариуполе, даже в очень богатой купеческой семье. Ей грезились Петербург, Москва, Париж… Перед глазами
    мелькали дворцы знати, приемы у царей, замки, дорогие выезды, слуги в ливреях и титулы, бесчисленные титулы… В своих
    мечтах она танцевала в роскошном белом платье, усыпанном бриллиантами, на балах высшего света, и там ее все называли
    не просто Афродитой Лазариус, а Ваше Сиятельство! Ах, мечты, мечты!
    – Но, похоже, отец выдаст меня замуж за какого-либо разбогатевшего рыбака из местных, от которого всегда будет
    пахнуть рыбой, и я умру здесь от тоски, — возвращалась она из грез на землю. — Нет, этому не бывать никогда, — и для
    самоутверждения она просила у отца ключ от подземной кладовой, где стояли древние почерневшие сундуки с золотом. Дед
    Аристотель никогда не отказывал любимой дочери в ее маленьких прихотях и всегда давал ключи. Афродита любила
    опускаться вниз, в холодный погреб, и долго сидеть там при свечах перед раскрытыми сундуками с сокровищами. Блеск
    золота завораживал ее, и она, продолжая начатую тему, мечтала: “Нет, только принц или князь, пусть бедный, но настоящий
    аристократ! Этого золота хватит на двоих! Я выйду замуж только за дворянина!” — и она запускала свои шаловливые
    пальчики в золотые игрушки и подолгу их там держала, наполняя тело силой денег. С раннего детства она прочувствовала
    власть золота на земле, зная, что абсолютно у всего на свете есть цена. И она надеялась, что это старое золото семьи откроет
    ей путь в высший свет. Музыка грезившихся блистательных балов продолжала будоражить воображение девушки. В своих
    фантазиях она кружилась в вальсе, а восторженная знать любовалась красивой южанкой, делая ей комплименты, а она все
    кружилась и кружилась… Мечты Афродиты прерывались голосом отца сверху:
    – Девочка моя, ты там не замерзла, в этом сыром подвале?
    – Нет, папочка! Блеск золота меня греет!
    – Ну, поднимайся ко мне, шалунья! Я тебе завтра снова дам ключи.
    Девушка поднималась наверх, а отец нежно целовал ее в лоб и надежно запирал сокровищницу. Иногда его тревожила
    такая страсть Афродиты к золоту, но чаще он успокаивал себя, считая, что это в порядке их законов.
    С детства моя матушка сильно любила своего отца, но он всегда оставался для нее непонятным и загадочным. Дед
    Аристотель, проводивший месяцы, а то и годы в таинственных путешествиях, привозил дочери роскошные подарки, но
    никогда ничего не рассказывал. Двери его кабинета с многочисленными талисманами Востока и библиотекой, окруженной
    тайной, были всегда закрыты для Афродиты. В доме так было принято. Сафроний, ее старший брат, приходил в любой
    момент к работающему отцу в кабинет, ибо он являлся партнером его дел, а Афродита — нет. Ее умышленно не хотели
    посвящать в древние тайны, готовя к предначертанной цели. На Востоке женщина не должна думать, это вредно; она должна
    быть целомудренной во всех отношениях.
    ***
    – Застолье по случаю дня ангела моей матери Афродиты ожидалось по-домашнему достаточно скромное — гостей этак
    на двадцать. Длинный дубовый стол, заставленный всевозможными яствами, торжественно установленный посередине зала,
    делил его пополам. Справа от сидящего во главе пира Аристотеля мужчины, а слева — женщины неспешно занимали свои
    места вокруг праздничного стола. Афродита устроилась напротив отца. Подруги и кузины расселись рядом, организовав,
    таким образом, молодежный центр праздника. Девушки веселились, хихикая по каждому пустяку. Слуги продолжали
    разносить блюда. Входившие с подарками гости, в основном родственники и близкие друзья, располагались в удобных
    креслах, обмениваясь приветствиями и новостями. Афродита рассматривала каждый подарок, а подруги, восхищенно
    вздыхая, поддерживали ее бурный восторг. В общем, все должно было пройти как обычно, шумно и весело. Однако хозяин
    не спешил начинать праздник, как бы дожидаясь еще кого-то из гостей. В доказательство этого пустовало почетное место
    справа от Аристотеля.
    И наконец, слуга доложил о приходе князя Свентицкого. Его визит внес некоторую ясность в мечты девушки о принце.
    Теперь она смотрела со слегка скрываемым интересом на столичного гостя. Мариуполь девятнадцатого века был населен
    незатейливой публикой — купцы, моряки, рыбаки, виноградари внешне мало чем отличались друг от друга. Но командир
    местного гарнизона князь Свентицкий явно выделялся из общей массы горожан. Ведь только он в состоянии был вырвать
    Афродиту из патриархальных традиций восточного города, разрешив ей в браке жить по-европейски. А чего только стоил его
    блестящий золотой гвардейский шлем с перьями! В нем полковник выглядел просто сказочным принцем!
    И вот сейчас он входил в праздничную комнату с букетом роз в руках, торжественно поскрипывая новыми сапогами.
    Компания недоуменно взирала на вновь прибывшего гостя — Свентицкий оказался единственным негреком на этом
    празднике.
    – Здравствуйте, дорогой Аристотель Константинович! Здравствуйте, дорогой Сафроний Аристотелевич! С днем ангела,
    дорогая Афродита! Это букет Вам, — и входящий в залу князь галантно вручил имениннице цветы и поцеловал ей руку.

    Хозяин дома вышел из-за стола и, раскинув приветственно руки, направился к полковнику.
    – Очень рады видеть Вас в нашем доме, дорогой Петр Мстиславович! Очень рады! — А затем, обернувшись к гостям,
    хозяин представил гостя: — Рекомендую, наш новый друг, князь Петр Мстиславович Свентицкий, командир мариупольского
    войскового гарнизона, полковник. — Садитесь за стол, любезный полковник, Ваше место справа от меня, будем пить и
    общаться, — направил хозяин желанного гостя к столу.
    Пир выдался на славу. Говорят, что многие южные народы знают толк в кулинарии, но лучше всех готовят, пожалуй,
    именно греки. Они умеют угостить роскошно даже тогда, когда и угощать, собственно, нечем. Но сегодня, пожалуй, Лукулл
    обедал у Лукулла. Мясные блюда под пряным соусом с красным перцем и овощными салатами сменялись рыбными блюдами
    из осетрины и стерляди, за ними появлялись фаршированные гуси и куры под ткемалевым соусом, перемежаясь
    бесконечными тостами за именинницу, ее родителей, счастье, изобилие, благополучие, победу над турками и просто за
    здоровье. Сказать по правде, столько, сколько выпил сегодня Петр Свентицкий, он не пил никогда, даже служа в гвардии. Но
    мысли в голове складывались легко и изящно, и полковник непринужденно поддерживал военную тему беседы за столом,
    подробно рассказывая о последней войне с турками. Наконец вдохновение тамады — Аристотеля исчерпалось, и он
    предоставил слово гостям. За столом вот-вот должен был начаться турнир изящной словесности. Некоторые гости заранее
    готовили занятные тосты, дабы потом с бокалом в руке единожды блеснуть за столом. Удачные тосты запоминались и
    записывались, а потом кочевали от застолья к застолью. И вот тамада передал ведение стола правому старшему, то есть
    Свентицкому. Тот, слегка поднаторевший в азиатских обычаях, похоже, был уже готов к такому повороту событий.
    Он поднялся и, посмотрев через стекло бокала на свет, начал неспешно вещать:
    – Дорогие гости, мне кажется, что в этой жизни есть ориентиры правильные и ложные. Например, в стародавние
    времена, когда часы и компас были редкостью, караванщики Востока водили своих верблюдов по пескам Азии, по звездам.
    Астрономия — наука тонкая, не прощает неточностей. Звезды на небе нужно знать наверняка, ибо от их расположения часто
    зависит жизнь. Караванщики ранним утром первым делом находили на небосклоне поднимающуюся утреннюю звезду —
    Венеру, и это означало наступление утра, и на часах четыре-половина пятого. И тогда, по утренней прохладе, пора было
    вести своих верблюдов в следующий пункт назначения. Это правильный ориентир! Но существуют на чистом небосклоне и
    ложные ориентиры, это, например, звезда Караван-гран, название которой переводится как грабитель караванов. Каравангран восходит, как и Венера, под утро на востоке, и по размеру она тоже крупная и яркая. Но появляется эта обманная звезда
    в два часа ночи, когда вокруг тьма, и на дорогах царствуют разбойники. Невежественные путники принимают эту опасную
    звезду за Венеру и выводят своих верблюдов из караван-сарая в небезопасный путь. Ночью они сбиваются с дороги и
    попадают в руки бандитов. Это ложный ориентир! Так вот, дорогая Афродита, — подчеркнул свою мысль Петр
    Мстиславович, — желаю Вам в жизни правильных, настоящих ориентиров. И я, новый друг вашей семьи, готов быть тому
    порукою! А чтобы Вы не приняли Караван-гран за Венеру в жизни, я подготовил Вам в подарок маленькую звездочку! — И
    Свентицкий посмотрев внимательно в глаза удивленной девушке, высоко поднял перед собой бокал, осушил его, поставил на
    стол, а затем опустил руку в правый боковой карман. Восхищенный Аристотель зааплодировал и произнес:
    – Да Вы прирожденный оратор, настоящий Цицерон, Петр Мстиславович! Ваш тост — это не просто слово, а как бы
    жертвенная лепешка с медом и изюмом, предназначенная для самого Создателя!
    Свентицкий поклонился в сторону хозяина и загадочно произнес:
    – Это еще не все, дорогой Аристотель Константинович, — и на свет появилась маленькая красная коробочка с
    обещанной звездой. Полковник открыл ее, и вдруг оттуда ярко брызнул алмазный свет бриллиантовой подвески. Гости
    внезапно замерли, вглядываясь в неожиданный подарок поляка. Свентицкий поднес коробочку поближе к отцу девушки, и
    Аристотель, взяв двумя пальцами камень, восхищенно зацокал языком. Бриллиантовая слеза многоцветно светилась, играя
    радужными бликами в лучах света. Подарок князя был поистине великолепен — настоящая звезда. Расчувствовавшийся отец
    положил бриллиант назад, в коробочку, и передал его через руки гостей дочери. Каждый из присутствующих стремился
    посмотреть камень на свет и насладиться его сиянием, усиливавшимся от подрагивавшего пламени свечей. Сегодня
    Свентицкий, похоже, утер нос грекам, преподнеся самый дорогой, а главное — самый роскошный подарок имениннице.
    Наконец коробочка попала к девушке, и Афродита, затаив дыхание, взяла бриллиант в руки и замерла, любуясь им.
    Бриллиантовые молнии долго сверкали в замершей комнате. Всеобщее изумление прервала сама именинница, она
    непосредственно вскочила на ноги и, подбежав к Свентицкому, по-детски чмокнула его в щеку:
    – Спасибо, сударь, Вы угодили мне как никто! Вы, Петр Мстиславович, настоящий друг! — и, наигравшись подарком,
    она закрепила подвеску на груди, на золотой цепи.
    Аристотель несколько смущенно посмотрел на взрослую дочь, расхохотался и предложил мужчинам перенести беседу в
    курильню, откуда уже тянулись ароматные запахи раскуриваемого кальяна. Мужчины, уединившись, переплетали табачный
    дым с веселыми разговорами, анекдотами, потрясая курильню раскатами хохота. Через некоторое время Лазариус и
    Свентицкий остались наедине, пристально изучая друг друга. Свентицкий долго томился, не решаясь начать разговор.
    Заметив волнение гостя, Аристотель первый начал приоткрывать заветную тему:
    – Вы просто кудесник, Петр Мстиславович, так быстро подружились с моими детьми. Сафроний только и говорит о Вас.
    И Афродите Вы тоже, похоже, понравились.

    – Я хотел бы стать другом вашей семьи. Можете мною располагать и в счастье, и в горе.
    – Это очень приятно слышать. Найти искреннего друга в зрелые годы — большая редкость, — и Аристотель крепко
    пожал руку Петра. — Вы тоже можете на нас рассчитывать в любое время.
    – Клянусь честью, я хотел бы стать членом Вашей семьи, Аристотель Константинович!
    – !? Продолжайте!
    – Это может показаться легкомысленным, но я не вижу смысла дольше ждать, чувствуя Вашу симпатию к себе, и прошу
    руки Вашей дочери Афродиты. Я ее люблю и сделаю счастливой. — Лазариус несколько медлил с ответом, как бы взвешивая
    каждое слово:
    – Я в принципе не возражаю, но есть одно важное “но”.
    – Вы думаете, большая разница в годах?
    – Нет, Вы крепкий мужчина, Петр Мстиславович, что прекрасно доказали, бросив на лопатки нашего чемпиона
    Нельсона.
    – Вы думаете, Афродита не сможет меня полюбить?
    – Нет, дорогой князь, дело не в этом! Вы понравились моей дочери еще в прошлое воскресенье. Она даже, как бы
    невзначай, спросила меня сегодня утром, действительно ли Вы придете к ужину. А после сегодняшнего удивительного
    подарка, я думаю, Вам будет не очень сложно завоевать ее сердце.
    – Так в чем причина? Может, я недостаточно знатен или богат для Вашей дочери?
    – Нет, Свентиций, но Вы — католик! А для нас, греков, православие имеет большее значение, нежели просто вера в бога,
    в потусторонний мир. Мы пятьсот лет боролись с турками, пытаясь сохранить свою самобытность. И вот пожалуйста Вам
    следы их многовековой тирании: мы уже мало чем внешне отличаемся от турок, наши обычаи мало чем разняться от
    турецких, мы торгуемся и растим виноград, как турки, в нашей речи полно турецких слов! Но лишь одно у нас свое
    собственное — это вера, сохраняющая нас греками, народом с древней, богатой культурой от рождения и до смерти! И
    никогда, слышите, никогда, ни при каких обстоятельствах, ни один грек не отречется от своей веры, даже во имя всех благ на
    земле, ибо в тот момент, когда он перестанет быть православным, он предаст память своих пятнадцати поколений предков,
    сражавшихся с турками до последней капли крови! Для нас, греков, это принципиально!
    – Так как нам быть?
    – Петр Мстиславович, венчайтесь в греческой церкви, по православному обычаю, а Ваши дети пускай сами себе выберут
    бога!
    И Свентицкий, не медля, ответил:
    – Я согласен, для меня вопрос веры не имеет принципиального значения. В Мариуполе все равно нет костела. Я даже
    забыл, когда в нем молился. И я готов венчаться по греческому обычаю!
    – Но не будем спешить! Перед тем, как дать Вам окончательный ответ, я все-таки должен поговорить с дочерью!
    Пройдемте ко мне в кабинет. А я попрошу подать нам чай и позову Афродиту.
    По ярким персидским коврам, пахнущим мускусом, они вошли в кабинет, где хозяин оставил полковника одного,
    предложив ему удобно располагаться и чувствовать себя, как дома. Свентицкий прошелся по комнате, рассматривая полки с
    бесценными книгами в переплетах, усыпанных драгоценными камнями, эмалированными шкатулками, золотыми и
    бронзовыми статуэтками. Вдруг внимание его привлек большой белый попугай с розовым хохолком, дремавший в
    серебряной клетке возле окна. Петр подошел поближе и пощелкал пальцем по клетке, на что попугай, перевернувшись на
    жердочке и вытянув шею, почему-то произнес внятным голосом:
    – Князь?
    Оторопевший от непосредственности вопроса, Свентицкий машинально ответил:
    – Так точно, князь! Свентицкий Петр Мстиславович!
    В ответ попугай почесал голову лапой и командирским голосом произнес:
    – Очень приятно! Аполлон доволен! Дай Аполлону изюм!
    Принимая предложенную игру, князь порылся в карманах, а потом трагически произнес:
    – Увы! Нет у меня изюма!
    Затем он открыл клетку и выпустил необычную птицу. Вышедший Аполлон королевской походкой прошелся по руке
    гостя и, усевшись на плече возле уха, вновь произнес умным голосом:
    – Предрешено и предначертано!!!

    – Какой ты умный! Я тебе завидую!
    – Сиди и жди! — И попугай, вдруг потеряв интерес к гостю, вернулся в свою квартиру.
    Свентицкий уселся в инкрустированное кресло хозяина и стал рассматривать поставленную перед ним чашку чая,
    издававшую терпкий аромат. Пить категорически не хотелось, но ради приличия он отхлебнул маленький глоточек и весь
    превратился в слух. В гостинной весело смеялись гости, и чей-то приятный голос затягивал застольную песню. Аристотеля и
    Афродиты долго не было. “Что происходит? — думал полковник. — Почему они так долго не дают мне ответа? Может быть,
    я поспешил со сватовством, следовало бы некоторое время поухаживать за девушкой? Нет, все правильно, это практически
    Азия, здесь вопросы брака решаются по-иному, чем у нас, европейцев. Понравилась девушка — сразу сватайся, ее все равно
    спросят только для приличия…”.
    Петр Свентицкий тревожно ждал, не подозревая, что сейчас Аристотель посвящает дочь в смысл ее предназначения в
    жизни и рассказывает ей о предсказании Ас Касаби о возрождении скифов. Он так никогда и не узнает о своей роли в
    слиянии Востока и Запада. Ему всегда будет видеться только поверхностный слой этого вопроса, только вопрос
    взаимоотношений мужчины и женщины, и это ускорит его гибель. Но что будет дальше? Мой отец этого так никогда и не
    узнал до конца…
    Наконец в коридоре послышались шаги, это приближались Аристотель с дочерью. В проеме двери появилась его плотная
    фигура, а за ним, шурша яркой атласной юбкой, вошла Афродита. Они молча и важно сели напротив. Афродита смотрела на
    князя восторженными и одновременно удивленными глазами.
    – Так вот, дочка, — начал отец, — князь Петр Мстиславович просит твоей руки.
    – Я Вас люблю, сударыня, и прошу стать моей женой! — с надеждой в голосе произнес Свентицкий. Афродита
    продолжала удивленно рассматривать его. В душе матушка была еще ребенком, и замужество представлялось ей новой
    интересной игрой. Афродита поднялась и, подойдя ближе к замершему в ожидании полковнику, внимательно посмотрела в
    его синие глаза:
    – Вы настоящий князь? — спросила она.
    – Да, можно сказать, столбовой дворянин, — отвечал гость.
    – И у Вас есть настоящий замок?
    – Да, конечно! Правда, он требует определенного ремонта.
    – Вы будете любить меня так же сильно, как мой папочка, и выполнять мои маленькие капризы? Ведь я больше всего на
    свете люблю золотые ювелирные украшения с бриллиантами!
    – Я буду дарить Вам все, что Вы только ни пожелаете!
    – Вы покажете мне Петербург, Москву, Париж, Европу?
    – Да, сразу после свадьбы мы отправимся в путешествие по Европе. Я открою для Вас двери самых родовитых домов
    мира и введу в высший свет, который для князя Свентицкого есть дом родной. Вы будете танцевать на самых лучших балах
    Петербурга и Москвы, носить самые дорогие и красивые украшения, и я сделаю все, чтобы Вы были счастливы! Поверьте
    мне, я смогу наполнить Вашу жизнь радостью и любовью! Выходите за меня замуж и войдите княгиней в мой холостяцкий
    дом! — Свентицкий прикоснулся губами к девичьей руке и замер в ожидании.
    – В таком случае я выйду за Вас замуж, — услышал он согласие Афродиты. Горячая волна счастья пробежала по телу,
    ударив в голову. Мир вокруг наполнился красками и сиянием. Князь выпрямился и, посмотрев на довольного исходом
    сватовства Аристотеля, спросил:
    – Когда состоится свадьба, дорогой отец?
    Аристотель подошел к настенному календарю, перелистал его и, найдя нужный день, показал в нем дату: 7 ноября 1879
    года. Цифра почему-то была уже обведена красным карандашом.
    – Свадьба состоится, дорогой сын, седьмого ноября одна тысяча восемьсот семьдесят девятого года, в субботу! —
    торжественно сообщил он.
    Вновь проснувшийся Аполлон очень к месту опять крикнул из клетки:
    – Предрешено и предначертано!!!
    …Машенька встала из кресла и взволнованно прошлась по террасе. Она долго молча смотрела на звезды, казалось, думая
    о чем-то своем. Свентицкому даже на миг почудилось, что он чем-то неумышленно обидел девушку. Он тревожно молчал.
    Вдруг она резко повернулась и произнесла:
    – Да, мать-природа тысячи лет старалась, производя Вас на свет, Викентий Петрович! А Вы еще сомневаетесь,
    выздоровеете Вы или нет!

    – Так при моей болезни медицина бессильна, Вы же это знаете лучше меня, Машенька!
    – Не надо спешить! Расскажите мне подробнее о Вашем детстве и юности.
    – Анамнез собираете, Машенька? — съязвил Викентий.
    – Именно так! Все великое просто! Рецепт Вашего исцеления заложен в Вас самом, и я не сомневаюсь, придет час, и Вы
    его найдете! И, возможно, медицина к этому не имеет никакого отношения! Вас, мой друг, сам Бог ведет по этой жизни. Он
    не даст Вам возможности погибнуть или остаться калекой. Как я правильно поняла, Вы Ему еще зачем-то нужны!
    – Посмотрите еще раз на мои парализованные руки и ноги, Машенька! Как их можно заставить работать?
    – Силы природы безграничны! Постарайтесь заснуть. Завтра я к Вам снова приду.
    ***
    – Утреннее солнце начинало прогревать маленький приморский городок, разгоняя морскую прохладу и утренний туман.
    С первыми лучами солнца в маленьком городке началось необычное волнение. Празднично наряженные горожане
    собирались у дома Лазариусов, где сегодня происходило главное событие в городе. Во двор непрерывною толпой входили
    люди, заезжали телеги с вином и загонялся скот. Расторопные слуги разжигали костры и начинали готовить праздничные
    угощения. Дым разносил по округе ароматы готовящихся яств. Острые ножи громко стучали о столы, беспощадно кромсая
    чеснок, лук, перец, овощи, зелень. Молодежь плела венки и вывешивала флаги. Свадьба ожидалась быть многолюдной и
    пышной. А хозяин дома смотрел с балкона на торжественную суету, охватившую двор, и думал: “Вот и наступил
    предсказанный день 7 ноября 1879 года. Моя дочь выходит замуж, как и предрек старец Ас Касаби, за белого князя. А
    дальше что? После свадьбы мне обязательно надо посетить Чуфут-Кале и узнать у мага новое направление в жизни”.
    Залы особняка наполнялись праздником. Щегольские греческие наряды, расшитые золотом, перемежались с парадными
    мундирами, сверкающими эполетами и орденами. Разгоряченные лица кружились в праздничном веселом калейдоскопе.
    Скрипки и барабаны, не щадя сил, пытались переиграть этот многоголосный шум. Взрывы смеха и всеобщего веселья порою
    заглушали музыку. Неудивительно, ведь сегодня начинался праздник, масштабы которого должны были затмить все события
    существования городка за последние сто лет, — Аристотель Лазариус выдавал свою любимую дочь за князя Свентицкого.
    Праздник уже начинался, и гостей охватило безудержное веселье. По всем улицам двигались к дому Лазариусов празднично
    наряженные люди — сегодня Аристотель собирался принять тысячу гостей. Делегации купцов со всего Приазовья, с
    охапками подарков, толпились у дома невесты. Все улицы в периметре свадьбы заставлялись столами с праздничной снедью,
    под навесами. Городские купцы, виноделы, торговцы, приняв решение об оказании дружеской помощи в проведении такого
    грандиозного праздника, предоставили в распоряжение Лазариусов десятки возов с вином, сыром, рыбой, фруктами.
    Торговая знать, проявляя солидарность, собиралась гулять неделю, празднуя и свадьбу Афродиты, и долгожданную победу
    над турками одновременно. А гости с цветами, корзинками, свертками, коробками, а чаще просто с ассигнациями в
    конвертах, как это принято у греков, прибывали и прибывали. Поначалу, ослепленные масштабами праздника, они в
    нерешительности останавливались на пороге дома, обнимаясь и целуясь в приветствии с Аристотелем и Сафронием, но через
    мгновение исчезали в вихре праздника. Опытный дворецкий, знавший всех друзей и родственников дома Лазариусов, быстро
    ориентировался, куда проводить вновь прибывающих, мгновенно забирая у них из рук и, складывая принесенные подарки в
    специальную комнату, а также успевая записать в амбарную книгу все подаренное молодоженам. Одних он вел вовнутрь
    дома, другим предлагал занять удобные места за столами, накрытыми перед домом, на улице.
    Ближе к обеду прибыл сам жених на коляске, полной цветов, с военным оркестром, заглушившим сразу скрипки и
    барабаны, в сопровождении компании офицеров. Жениха и невесту давно уже ждали в греческой церкви на соседней улице.
    А пара белых лошадей, запряженных в свадебную коляску, с нетерпением била копытами. Лицо отца светилось счастьем, и
    он принимал поздравления от знакомых и незнакомых людей, по-детски, прижимая руки к сердцу. Затем он легко подхватил
    радостную невесту на руки и понес ее к коляске. Экипаж двинулся вперед, с трудом пробиваясь сквозь шеренгу гостей, а
    вставший на ноги жених щедро забрасывал толпу серебряными монетками. Примостившийся на козлах скрипач
    зажигательно наигрывал веселую польку.
    В греческой церкви пожилой седой поп Афанасий давно уже выглядывал из ризницы в ожидании венчающихся. А
    появившийся за алтарем искуситель дядя Сафроний с мягкой настойчивостью убеждал того предварительно выпить вина из
    большой серебряной чаши, закусить козьим сыром, рассказывая при этом ему новый анекдот про попа из Бердянска, и лишь
    только потом разрешая приступить к обряду. Солнечный луч проникал сквозь высокую раму храма и падал на лица жениха и
    невесты, освещая сверху их счастье, а хорошо поставленный голос окончательно развеселившегося попа гремел под сводами:
    – Венчается раб божий Петр рабе божьей Афродите…
    Свадьба, как и ожидалось, получилась многолюдной и пышной, продлившись всю неделю. Сразу после праздника Петр
    Мстиславович взял длительный отпуск и отправился с молодой женой, княгиней Свентицкой, в свадебное путешествие.
    Москва… Петербург… Дома многих родовитых вельмож радостно открывались для князя Свентицкого и его молодой
    супруги. Матушка наслаждалась столичной жизнью, впервые попав в высший свет. Балы, приемы, наряды… А она все
    кружилась и кружилась в вальсе открываемой для нее аристократической жизни, привыкая, что теперь все ее называют не
    просто “госпожа”, а “Ваше сиятельство”. И светская жизнь кружилась вокруг нее… бриллианты… эполеты… титулы…

    Весну молодожены решили провести в Европе, отправившись в начале марта поездом в Варшаву. Здесь Свентицкий
    хотел обязательно навестить своего старого дядю, князя Анджея Потоцкого, в надежде, что перед смертью тот не забудет
    племянника в своем завещании. Дядя отца оказался дряхлым девяностолетним стариком, жившим в своем дворце в
    одиночестве. Потоцкий давно похоронил своих детей и внуков и теперь коротал последние мгновения жизни, запершись во
    дворце с немногочисленными слугами. Дядя очень обрадовался приезду Петра и пригласил погостить в его огромном,
    правда, обветшавшем дворце. В юности Потоцкий служил поручиком в польском легионе Наполеона, и принимал участие в
    московском походе французского императора. Потом дядя ушел в отставку и жил довольно замкнуто.
    – Вот это твой кузен, Адам, мой сын, — показывал он почерневший портрет в картинной галерее. — Умер молодым.
    Прими, господь, его душу. А это дочь моя, Анна, тоже умерла молодой. Да найдет твоя душа покой на небесах, — показывал
    дядя другой портрет. — Но что мы все о грустном. В этом дворце один раз останавливался даже сам Наполеон Бонапарт,
    проведя ночь с Марией Валевской. Вот как раз в этой комнате они и ночевали, — и Анджей остановился перед золочеными
    деревянными дверьми. — Рекомендую Вам эту спальню. В память об императоре я сохранил ее в неизмененном виде.
    Спальня Наполеона встретила молодоженов духом давно исчезнувшей эпохи: массивная дубовая мебель на бронзовых
    львиных лапах, светло-голубые обои с золотыми коронами, помпезная люстра и большая картина, изображавшая коронацию
    Наполеона. Все внутри напоминало о былом величии. Довершал общую картину мраморный бюст Бонапарта на дубовом
    буфете. Дядя вытащил серебряную табакерку с императорскими вензелями, сделал понюшку, громко чихнул, а потом,
    стряхнув табачные крошки с домашнего халата, спросил:
    – Что, впечатляет? Оставайтесь погостить у старика. Порадуйте его перед смертью своей молодостью и любовью.
    Ночью Афродите привиделся чудный сон. Она была на балу в белом декольтированном платье и танцевала вальс с
    Наполеоном. Корсиканец кружил ее, пересекая в танце просторный зал, настойчиво прижимая к себе правой рукой. Краем
    глаза гречанка видела стоящего у стены мужа в сверкающем орденами зеленом с золотом мундире. Лицо его, однако,
    выражало раздражение. Но она все кружилась и кружилась. Неожиданно Наполеон остановился, и Афродита почувствовала
    его дыхание. Император приподнял ладонью ее подбородок, испытующе посмотрел в глаза и многозначительно произнес:
    – Спасибо за службу. Награждаю Вас, мадам, орденом Почетного Легиона! — и почему-то дотронулся указательным
    пальцем, по-монаршьи, слева, ниже уровня груди.
    В этот миг Афродита проснулась и почувствовала, как в ней забился ребенок. Пора было ехать домой.
    Шел шестой день, как они покинули Варшаву. Ехали каретой, равнинами Польши, небольшими переходами, дабы не
    утомлять матушку. Пятый месяц беременности у любой женщины требует осторожности. В карету с гербами Потоцких были
    впряжены не обычные лошади, а два резвых красавца коня из конюшен дяди. Панорама восточной Польши очаровывала
    княгиню. Начиналась ранняя весна, и она не хотела пропустить ничего в открывавшихся пейзажах просыпающейся природы.
    – Мы еще не проехали твой замок, милый? — непрерывно спрашивала она.
    – Нет, дорогая, — отвечал князь, — еще примерно через час езды. — И хотя трудно было рассчитывать на значительные
    впечатление от развалин старой крепости на холме, замок матери понравился. Она тогда считала, что перечень титулов,
    полученных ею в замужестве, обязывал восстановить замок и имение. Когда они поднялись по полуразрушенным каменным
    ступеням наверх и любовались пробуждающейся природой, она запальчиво заявила:
    – Хочу быть настоящей княгиней, с замком, гербом, землей и крестьянами! Моего приданного для ремонта замка хватит
    вполне! Мы восстановим его и будем жить здесь долго и счастливо! И умрем в один день!
    Но это оказалось только прожектом. Афродиту невозможно было оторвать от теплого моря и юга. Ровно через сорок
    недель после свадьбы, седьмого августа 1880 года, у матери родился я — розовощекий, с яркими синими глазами мальчик.
    Может быть, тому виной был корень мандрагоры, предварительно зашитый дедом в подушку дочери, а может, на земле
    действительно все предрешено и предначертано.
    На семейном совете меня решили назвать Викентием. Дед говорил, что я рос красивым и приветливым. Не был ни
    дерзок, ни назойлив, как другие избалованные дети из богатых семей, и не устраивал каверз своим гувернерам. В доме
    матери висит мой детский портрет — тонкие черты лица, длинный носик и большие выразительные глаза, ну просто кукла.
    Во всех отношениях, я был истинным сыном своей матери. Помню, мне не минуло и девяти лет, как я начал сочинять
    шаловливые стишки, успешно вовлекая в процесс сочинительства и слуг, и гувернеров. Я часто приходил к матери и
    рассказывал ей, как слышал прелестную игру водяного на золотой арфе, у фонтана в саду, как и она в детстве. Я, наверное,
    был еще большим романтиком, чем моя матушка. Но поскольку я родился князем, решено было, что мне надо получить
    сначала светское образование в гимназии Мариуполя, а позже — в Петербургском юнкерском корпусе.
    Я отчетливо помню один эпизод раннего детства. Дед Аристотель катал меня на загривке, обещая, что когда я вырасту и
    стану взрослым, то он купит мне целую армию для завоевания всего мира, а пока отправлял меня в детскую, где стояла
    огромная коробка с тысячей прекрасных оловянных солдатиков. Деду вторил дядька Сафроний, суливший купить любимому
    племяннику военный флот, при этом запуская в фонтан маленькую, красивую парусную яхточку. Я забрался в фонтан и
    неистово дул в паруса яхты, вопрошая взрослых родственников, что легче завоевать, сушу или океан. В ответ завязался
    яростный спор между дедом и дядькой, закончившийся тем, что я окончательно расшалился и окатил всех водой из фонтана.

    Когда я подрос, дед сообщил, что в гимназии учителя были довольны моими способностями, однако я никогда
    прилежания не выказывал, но проявлял, как и мои греческие предки, способность к живым языкам, легко овладев
    французским и немецким. Сидеть над книгами я не любил, вгрызаясь, правда, в некоторые древнегреческие трактаты.
    Удивительно, но я всегда точно знал, кого из одноклассников вызовут на уроке отвечать и по какой теме. А мои школьные
    друзья ежедневно использовали этот пророческий дар. С соучениками я был ровным и имел двух близких друзей, но любил
    драться жестоко, до крови, по малейшему поводу. За это дважды меня чуть было не выгнали из гимназии. Точнее, так мне
    сказали. Ибо не мог же директор выгнать из гимназии внука самого богатого человека в городе.
    В день моего двенадцатилетия, на торжественном обеде, я помню, как посмотрел на дядю Сафрония невинными
    глазками и как бы невзначай спросил, почему, когда я беру в руку золотую ложку, то чувствую какое-то внутреннее
    возбуждение, но когда я меняю ее на серебряную, то возбуждение сменяется спокойствием и умиротворением. В ответ
    Лазариусы переглянулись, и дед заявил, что мальчик нашей, греческой, крови и пора посвящать его в тайные знания. Семья
    долго не могла определиться, в каком направлении развивать мои дарования. Все подсказал я сам — я видел вещие сны, и,
    значит, следовало развивать ясновидение. В момент засыпания, когда человек уже не знает, бодрствует он или дремлет, мое
    сознание превращалось в прыгучий эластичный комок энергии, выскакивающий из тела, и начинало путешествовать по
    земле. И передо мной возникали изумительные видения, переплетающие фантазию и сон, образуя одну волшебную сеть.
    Иногда этот комок залетал в спальню соседской девочки Софии, дочери болгарина-винодела, которая мне всегда очень
    нравилась и пыталась со мной кокетничать. Я часто видел во сне ее стройную фигурку, парящую над гладью моря, и
    маленькие ножки, едва касавшиеся воды. А иногда комок отлетал к арабским бедуинам, движущимся в Аравию в поисках
    миррового дерева. Лазариусы были спокойны за внука, развивавшего в себе дар ясновидения, который отводил меня от
    опасностей и бед. Но, следуя местному обычаю всегда носить при себе холодное оружие, дед подарил мне кинжал с кривым
    лезвием и приказал никогда не расставаться с ним.
    Когда я повзрослел, мне нравилось бродить вдоль моря, по одиноким косам, заплывать далеко и растворяться в теплой
    воде. Я любил в дальних походах добираться до кучек далеких рыбацких приморских деревушек под соломенными
    чепчиками, где пахло жареной рыбой, морскими просоленными сетями, и люди не были испорчены городом. Я часто до
    темноты бродил по одиноким песчаным берегам Меотиды, любуясь кружевами набегавших волн и слушая море. И нередко
    ночь заставала меня на косах, выходящих далеко в море. В ушах свистел ветер, а волны с грохотом разбивались о берег.
    Облака в ночном небе казались силуэтами сказочных героев. Я закрывал глаза, отбрасывал голову назад, разводил руки, как
    птица, жадно втягивая в себя солоноватый морской воздух, и растворялся в природе. Озорной ветер развивал мои длинные
    волнистые волосы, лицо светилось счастьем, а вокруг гудело, сверкало разыгравшееся море. А потом самодержец ветер
    уносил на материк набежавшие тучи, и небо, полное блестящих драгоценными камнями звезд, открывало свои богатства.
    Море утихало, и чарующая ночь начинала царить над миром. И в этот миг, как по волшебству, реальный мир таял, как
    прозрачный сон, и я ощущал себя птицей или даже ангелом, летящим среди сверкающих звезд и касающимся руками их
    холодных граней.
    К своему огорчению, я плохо помню отца. Детская память сохранила в себе лишь пышные колючие пшеничные усы и
    расплывающиеся в дымке времени черты лица. В семье Лазариусов не любили говорить на эту тему, но мне рассказали, что
    отец погиб на дуэли, вызвав драться офицера, который позволил себе дерзость ухаживать за моей матерью.
    Брак моих родителей не сложился. Первая трещина в отношениях появилась примерно через год после моего рождения.
    Виной тому был вновь появившийся на горизонте Димитрос Папастратос, приплывший опять играть в Мариуполь. Точнее,
    дело было в его красавце-сыне Ангелосе, прибывшем вместе с отцом. Наверное, не случайно сын его был красив, как ангел,
    спустившийся с небес. Большие чувственные карие глаза и бархатный голос с первого взгляда влюбляли в себя всех женщин.
    В числе его жертв была и моя мать Афродита. Но она, как замужняя женщина, всяческими способами пыталась остудить
    неожиданную страсть в своем сердце и соблюсти приличия.
    В один из дней поумневший дядя Сафроний, который теперь хотел растянуть удовольствие игры с Папастратосом хотя
    бы на неделю, вдруг предложил отправиться большой компанией на морскую прогулку на его корабле — половить осетров,
    подышать морским воздухом, покутить, а заодно и поиграть. Были приглашены и мои родители. Отец, неожиданно
    полюбивший рыбную ловлю, не отходил от борта корабля, все время забрасывая новые удочки. И это в тот момент, когда
    томимая жаждой новых приключений мать так нуждалась в его внимании! Она бесцельно бродила по кораблю или
    наблюдала, как ее брат показывает гостям карточные фокусы. Неустойчивое женское сердце боролось само с собой. И
    каждый раз, когда она встречалась на палубе с Ангелосом, на ум ей приходила только одна мысль: “он прекрасен, как ангел.
    Достаточно ему только позвать меня, и, видит бог, я не устою, особенно теперь, когда моего мужа рыбалка занимает куда
    больше, чем я!”. И, похоже, Ангелос это тоже чувствовал. Привыкший легко обольщать чужих женщин, он никогда ни перед
    чем не останавливался. На третий день путешествия, ставшего адом для матери, у отца случайно оборвалась веревка с
    крючками, и он отправился в каюту за новыми. Каково же было его удивление, когда он обнаружил там свою жену в
    объятиях Ангелоса. Они целовались! Глаза отца почернели и помутились от бешенства. В ярости отец схватил грека за плечи
    и влепил ему пощечину.
    – Вы мерзавец, сударь! Я убью Вас!
    На губах соблазнителя показалась презрительная улыбка.
    – Попробуй, если сумеешь, — ответил ему молодой Казанова, ловко выворачиваясь из его рук.

    Он сорвал с настенного ковра старинный турецкий ятаган и бросился на оскорбленного мужа. Но отец, не испугавшись,
    мгновенно перехватил выпад грека левой рукой и, выбив саблю, нанес новый удар, теперь уже кулаком в лицо. Сбежавшаяся
    команда разняла дерущихся, но дуэль была неминуемой.
    Дядя Сафроний и старший Папастратос пытались убедить князя, что ничего серьезного не произошло и можно
    ограничиться формальными извинениями. Но отец был неумолим. Он категорически отказывался и от любых объяснений с
    женой, считая, что кровопролитие на дуэли само расставит все на свои места, выявив правых и виноватых.
    Дрались в отсутствие дуэльных пистолетов на саблях утром наступившего дня, выйдя из территориальных вод
    Российской империи. Дуэль была жестокой. Силы мужчин были примерно равны: отец выигрывал в опыте сабельного боя,
    но Папастратос явно был ловчее и нападал вновь и вновь со змеиной изворотливостью. Через десять минут боя стала
    понятной тактика оскорбленного мужа. Отец не хотел сразу убивать противника, он хотел его долго мучить и, в конце
    концов, изувечить. Измотав силы легкомысленного молодого человека, отец нанес ему последний удар. И когда клинок его
    сабли полоснул по левой щеке Ангелоса, изувечив скулу и глаз, и тот упал, залитый кровью на палубу, Свентицкий бросил
    свою саблю под ноги и удалился в каюту. Пораженная кровавой дуэлью, мать бросилась к упавшему и в ярости закричала
    вослед уходящему мужу:
    – Посмотри, что ты сделал с его лицом! Изверг!
    Сцена кровавой расправы надолго охладила отношения между молодыми супругами. Князь пытался простить молодую и
    красивую жену, допуская проявленное легкомыслие как следствие неопытности перед известным искусителем, но у него это
    плохо получалось. Княгиня чувствовала себя обиженной и ждала, когда же муж поймет, что это была просто шалость
    скучающей по его вине женщины. Но отец приводил тяжеловесные аргументы приличия и порядочности, и они никак не
    могли понять друг друга. Сказочные грезы замужества, о которых мечтала прекрасная Афродита, разбились о стену
    непонимания и появившейся сухости в отношениях.
    Она, тоже оскорбленная его невниманием, больше не любила мужа и, пресытившись приобретенным титулом, вновь
    стала кокетничать с другими мужчинами. Отец, томимый ревностью, видел, что молодая жена теперь воспринимает
    супружество, как тяжелую повинность, устраивал скандалы, а матушка, не любившая скрывать своих чувств, успокаивалась
    ненадолго — до следующего увлечения. Может быть, живя в большом городе, Свентицкий и смирился бы, найдя утешение в
    вине, но в Мариуполе, где все на виду, это было категорически невозможно.
    Последнее увлечение княгини, заезжий офицер Смолин, выделялся ярко-рыжей шевелюрой, вздорным характером и
    чувственной игрой на гитаре. Как произошла ссора офицеров, уже никто не помнил, но вызов состоялся в том же
    злополучном “Золотом Динаре”. Стрелялись тут же, сразу, за кофейней, на площадке, утрамбованной мелким гравием. После
    команды “Сходитесь” раздавшиеся два выстрела одновременно попали в цели. Дуэлянты в окровавленных мундирах лежали
    рядом на земле, глядя с ненавистью друг на друга, и тихо умирали.
    После гибели отца я воспитывался в доме матери дедом и дядькой. Объединив в своем характере такие противоречивые
    черты, как внутреннюю страстность и хитрость Востока, с одной стороны, внешнюю холодность и расчетливость Запада — с
    другой, я понимал, что смерть отца оставила после себя вопросов больше, чем ответов. Но жизнь продолжалась…
    – Грустная история, — тихо произнесла Машенька.
    – Мне кажется, что крест этой драмы висит надо мной всю жизнь и создает непреодолимые преграды в отношениях с
    женщинами. Вот и сейчас, встретив Вас, прекрасную, как ангел, девушку, достойную любви, я ничего не могу предложить
    Вам в этой жизни, ибо я — тяжелый инвалид.
    – Не отчаивайтесь, Викентий Петрович. Я уверена, что Вы еще будете счастливы. Парализованные конечности — это не
    парализованная душа. — Она вновь по-детски поцеловала его в лоб и, засыпая, он слышал ее удаляющиеся шаги…

    Э
    ГЛАВА VII

    Э
    ВОЛШЕБНАЯ СИЛА
    МУЗЫКИ
    День за днем неустанные руки,
    Как во сне, не владея талантом,
    Высекали из “Чтения Данте”
    Божьей искрой целебные звуки…

    – Викентий Петрович, извольте завтракать, — пробудил его приятный девичий голос с террасы.
    Начинался день, самое нелюбимое время суток. Скованность тела усиливалась, съеживая мысли, и душа теряла
    последние желания и гибкость. Днем Свентицкий предпочитал дремать в этом же инвалидском кресле-каталке, отвезя его
    куда-нибудь подальше от людей, в парк. А главное было вовремя ускользнуть из поля зрения старого доктора Розенблюма с
    его бесконечными поучениями о силе духа и наставлениями о необходимости гимнастики и обязательном приеме
    медикаментов. Свентицкий всячески избегал этих мучительных тем. Внутренний голос подсказывал, что методы лечения
    этого прагматика — еврея доктора Розенблюма не смогут помочь ему.
    – Чтобы во мне что-то изменилось, должен вмешаться Бог, — думал он, — необходимо чудо, нужно проникнуть в
    четвертое измерение. Завтра я обязательно соберусь с силами и вновь напишу дядьке Сафронию, пускай скорее приедет со
    своей флейтой. Без чуда здесь не обойтись — бром и валериана мне не помогут. История жизни моих предков лишний раз
    доказывает это!
    – Викентий Петрович, пора завтракать, — услышал он опять нежный женский голос. Это была его задушевная подруга,
    сестра милосердия Машенька, которая ухаживала за Свентицким и строго следила за своевременным приемом лекарств.
    Своими маленькими ручками, всегда пахнущими фиалками, она потрогала лоб, нос Викентия, спросила, хорошо ли ему
    спалось, а затем повезла в столовую, где уже собирались на завтрак раненые офицеры.
    – Капитан Свентицкий! После завтрака вся команда строится в колонну по четыре и быстрым шагом движется купаться в
    море, — услышал он оглушительный голос в столовой. Это был поручик Мокроусов, так же как и он, контуженный в
    Галиции.
    – Похоже, контузия расквасила поручику мозг, как и мне, — подумал Свентицкий. И действительно, ранение в голову
    сделало характер Мокроусова совершенно невозможным. Он просыпался в четыре часа утра, всех будил, устраивал утренние
    поверки и в любую погоду был одет только в одни трусы. — Вот было бы хорошо, если бы доктор Розенблюм, измученный
    расторможенностью этого шалопая, давал бы ему ежедневно лишнюю порцию брома.
    Наконец, принесли завтрак — гречневую кашу с котлетой. На второе подали сладкий чай и бутерброд с маслом. Между
    столиками ходил правильный доктор Розенблюм и поучал раненых с точки зрения современных достижений диетологии.
    – Кушайте, господа, тщательно пережевывая пищу. Никуда не спешите. Проглатывайте маленькими глоточками. Для
    организма это очень полезно, — нес он медицинский вздор скрипучим голосом. — После завтрака жду всех на процедуры в
    физиотерапевтическом кабинете. Вам, Свентицкий, рекомендую тоже походить ко мне на электросон — действенная
    процедура, хорошо успокаивает мозг и лечит паркинсонизм. И, слышите, не рассчитывайте на чудеса! В медицине чудес не
    бывает! — Этот старый доктор слыл новатором в медицине. До глубокой ночи его горбатый нос зависал над медицинскими
    журналами, получаемыми им из столицы. Медицине вообще и лечению раненых в санатории он отдавал все свое время,
    душу и сердце, не оставляя ничего для личной жизни. Доктор был не женат. Жил в санатории и питался вместе с больными.
    — Хотя, вы знаете, бывают и в медицине чудеса, — неожиданно заявил он, — и я сам был один раз тому свидетелем.
    Екатерина Васильевна, подайте мне еще стаканчик чая, — попросил он раздатчицу. Розенблюм взял чашку чая и подсел к
    столику Свентицкого. — Нужно сказать вам, господа, тогда я был молодым ординатором и находился на стажировке у
    профессора Ш. в Лейпциге. В молодости я был большим любителем музыки и не пропускал ни одной новой оперы, ни
    одного симфонического концерта, — доктор остановился, отхлебнув глоточек чая. — Так вот, господа, прослышал я про
    знаменитый фестиваль классической музыки в Веймаре и однозначно решил туда отправиться. Компанию мне составил
    доктор Попов. Фестиваль, нужно отметить, получился великолепный, в его программе выступали самые знаменитые
    исполнители Европы. Я получил огромное эстетическое наслаждение. Но самое интересное произошло в последний день
    фестиваля. Доктор Попов уговорил меня послушать знаменитого тогда пианиста Ференца Листа, мотивируя тем, что тот
    давно не приезжал в Россию и дома мы его вряд ли послушаем. И хочу вам сказать, господа, что билеты на этот концерт мы
    достали с большим трудом, и то потому, что кто-то из гостей фестиваля в последний момент отказался от них. Места
    оказались восхитительными — седьмой ряд, в самом центре зала. В программе Листа было несколько потрясающих
    произведений и в завершение его концерта — поистине магическая вещь, соната “По прочтении Данте”. — Услышав слова
    “магическая вещь”, Свентицкий открыл глаза и стал внимательно слушать, о чем рассказывает доктор. — Вы знаете, господа,
    что и сам Лист на меня произвел неизгладимое впечатление. До сих пор у меня перед глазами стоит высокий красивый
    старик с большими чувственными руками. Зал затих, когда Лист сел за рояль и начал играть, страстно откинув голову назад.
    Игра его, господа, — продолжал рассказывать Розенблюм, — соответствовала его импозантной внешности.. Казалось, что по
    клавишам прыгают, бегают и летают в невообразимых комбинациях не десять, а все сто пальцев, легко переходя из верхнего
    регистра в нижний, и наоборот. Руки пианиста взлетали вверх, перекрещивались, делали невероятные пируэты и рождали
    волшебную музыку. Его рояль звучал как целый оркестр, выплескивая в зал пламенную лаву музыки. Положа руку на
    сердце, господа, я клянусь, что никогда в жизни не слышал ничего подобного, — вещал доктор. — Воистину это было
    волшебство! Во время концерта меня посетило такое вдохновение, что я весь дрожал еще минут двадцать после его
    окончания. Можно сказать, что соната “По прочтении Данте” меня пронизала насквозь, и я как будто сам увидел вблизи все
    девять кругов Дантова ада и движущихся несчастных грешников. Сознаюсь, господа, я даже плакал во время исполнения
    этой сонаты, — вспоминал Розенблюм, допивая остывший чай. — Но само чудо произошло в конце его выступления. Я не
    сказал, что в начале концерта в зал ввезли нескольких паркинсоников и парализованных из соседнего санатория, на таких же

    креслах-каталках, как и у Вас, Свентицкий, — продолжал доктор, кивнув в сторону Викентия Петровича. — В Веймаре были
    наслышаны о чудесах, происходивших на концертах Листа. Свидетели утверждали, что у многих неврологических больных
    восстанавливались движения после паралича, люди исцелялись от эпилепсии и паркинсонизма. Толпы страждущих стояли
    возле концертного зала, слушая музыку через стену. И что вы думаете, господа, трое парализованных легко встали после
    концерта со своих колясок и своими ногами ушли в санаторий, бросив коляски на произвол судьбы! Так что я сам видел —
    чудеса в медицине все-таки бывают! А теперь, господа, все на процедуры, — Розенблюм допил последний глоток чая, и
    завтрак закончился.
    Все разошлись. Один только Свентицкий сидел в своем кресле-каталке перед открытым окном. Рассказ доктора
    взволновал его, и он даже стал дрожать еще сильнее.
    – Вот это действительно чудо, — думал он, — жаль, дядька Сафроний далеко, он посвящен в магическое действие
    музыки. Я уже месяц как написал ему письмо с просьбой, чтобы он приехал со своей флейтой. Но пока его нет, надо самому
    работать и готовиться к чуду. Как, говорил доктор, называется соната? “По прочтении Данте”, кажется? Редкая. Я никогда
    раньше и не слышал о ее существовании. Интересно, смогу ли я здесь найти ее ноты? Нужно попросить помочь медсестру
    Машеньку. Она точно должна знать, где в Евпатории музыкальный магазин. А пока надо готовиться. Надо готовиться, —
    подгонял он себя. Викентий покатил коляску в свою комнату и попросил принести зеркало. Трясущейся рукой он поднес
    зеркало к лицу — оно тотчас выскользнуло из рук — и едва узнал себя: чужое лицо землистого цвета, потухшие глаза, губы
    серые и вспухшие, кожа морщинистая, язык изрезанный, седые волосы и борода делали его вид старческим.
    – Машенька, Машенька, — позвал он сестру милосердия тихим голосом.
    – Я слушаю Вас, Викентий Петрович.
    – Машенька, помогите мне побриться, и у меня есть к Вам еще одна личная просьба. — После бритья стало немного
    полегче, и Викентий попросил Машеньку поехать в Евпаторию в музыкальный магазин и попытаться найти там ноты сонаты
    Листа “По прочтении Данте”.
    – Вот и хорошо, Викентий Петрович, что Вы оживаете, — говорила медсестра, причесывая его своими ласковыми
    ручками. — Я поеду в город в пятницу и попытаюсь найти там то, что Вы просите.
    – Сердечно Вас благодарю, мой ангел.
    С трудно скрываемым нетерпением Викентий ожидал в пятницу возвращения Машеньки из города. Уж день близился к
    концу, пришла последняя машина из Евпатории, начало смеркаться, а Машенька все не возвращалась. Свентицкий начал
    беспокоиться, не случилось ли чего с молодой девушкой в городе, не попала ли она в беду. Тревога не давала ему покоя. Он
    выкатил свою коляску из палаты и покатил ее на выход из санатория. На входных воротах он настойчиво расспрашивал
    дежурного, не видел ли тот Машеньку. Но дежурный отвечал отрицательно — не видел. Тогда, движимый какой-то
    непреодолимой силой, он выехал из санатория и покатился по направлению к городу. Он и сам не знал, зачем он это делает и
    какой прок от его подвига. Скованные руки с трудом прокручивали колеса вперед, а коляска катилась и катилась по
    направлению к Евпатории по пыльной дороге, и не было ощущения усталости. Проехав километра полтора, Свентицкий
    остановился и начал всматриваться в сгущающуюся тьму. Неожиданно вдалеке появились силуэты людей и послышались
    женские голоса.
    – Похоже, это Машенька, — успокаивал он себя, продолжая всматриваться в опустившуюся темноту. Голоса
    становились более отчетливыми, и Свентицкий увидел шагах в двадцати от себя Машеньку и другую медсестру, идущих из
    города по приморской дороге и о чем-то оживленно разговаривающих.
    – Викентий Петрович! А что Вы здесь делаете? — воскликнули в один голос обе медсестры, обнаружив на дороге
    Свентицкого.
    – Вас жду, — теперь спокойно ответил он.
    – Ну, поедем, Викентий Петрович, назад, домой, в санаторий. — Медсестры взяли каталку Свентицкого с двух сторон и
    быстро покатили ее назад, в санаторий.
    – У меня для Вас, Викентий Петрович, есть две новости. Одна плохая, а другая хорошая. Но обе я сообщу Вам, когда
    вернемся домой. — Дорога обратно показалась Свентицкому самой длинной дорогой в жизни. Когда въехали в палату,
    Машенька взяла стул и, сев напротив Викентия, сказала таинственным голосом:
    – В музыкальном магазине не было нужных Вам нот! — Загоревшийся было Викентий быстро погрустнел и опустил
    голову. — Но я нашла их у заезжего музыканта, дающего сейчас концерты в Евпатории! — гордо сообщила она.
    Неожиданно потухший было мир вновь осветился для Викентия ласковым светом. Он судорожно схватил нежные ручки
    Машеньки и стал осыпать их поцелуями, перемешанными со слезами.
    – Ну что Вы, нельзя так волноваться, дорогой Викентий Петрович, — отвечала Машенька, ласково гладя его по голове.
    — Все образуется, Вы выздоровеете и будете петь и танцевать! А я приглашу Вас на бал, и Вы будете моим единственным
    кавалером весь вечер! Вы даете мне слово, Викентий Петрович?

    – Да, да. Конечно, даю. Простите мою слабость и сентиментальность. Так что там с нотами?
    – А вот, получайте свой эликсир от всех болезней, — воскликнула девушка, доставая из широкой сумки пачку нотных
    листков. Свентицкий осторожно взял эту нотную грамоту и стал внимательно рассматривать ее.
    – Да, это Вам не Бородин, — думал он, разбирая невероятные аккорды Листа. — А смогу ли я это освоить? — продолжал
    размышлять он. — Но не боги горшки обжигают, и у Листа были ученики. Спасибо моей мамочке, которая обучила меня
    нотной грамоте и игре на фортепиано. А я так в детстве сопротивлялся ее обучению, — вспоминал Свентицкий. — Ну, утро
    вечера мудренее. Сегодня я не буду коротать ночь у моря, а попытаюсь выспаться как все нормальные люди, ночью. Он
    аккуратно положил ноты под подушку, но сон не шел. Идея этой отчаянной музыки донимала его теперь еще сильнее, когда
    он лежал неподвижно в своей кровати. — Как найти формулу жизни, которую спрятал гений в своей сонате? Музыка — это
    салат: невозможно вкушать его раздельными кусками! Только цельное восприятие и правильное воспроизведение даст
    должный результат! Куски музыки, даже правильно заученные, но вырезанные и поданные отдельно, теряют всякое значение
    и лишаются смысла! Надо идти по пути воплощения мыслей композитора, выражения его явных и тайных чувств,
    проникнуть в мистические завихрения композитора! Вот бы хоть раз мне ее услышать! Но, видно, придется осваивать эту
    музыку вслепую!
    Утром Викентий почувствовал, что ему стало немного легче, и вернулся к изучению нот волшебной сонаты. Он знал, что
    путь к пониманию сложного лежит через простое. “О, Ференц, вдохни в меня жизнь, — взывал он к Листу, — ибо, если я не
    пойму тебя, то для меня это смертный приговор!”.
    Пыл вдохновения охватил Свентицкого, он старался понять Листа, проникнуть в сокровенные начала его музыки,
    возбудить себя подобно возбуждению Листа и развить в себе божественное понимание музыки, какое было у этого демонавенгра. Свентицкий чувствовал, что для этого он должен если не подняться на одну высоту с композитором, то хотя бы
    приблизиться к ее пониманию. С этой целью он взял томик Данте в библиотеке и ежедневно пропускал через себя всю его
    “Божественную комедию”, с кругами ада и рая, превращениями грешников и канонами средневековья: “Земную жизнь
    пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу, — читал вслух он. — Это действительно про меня”. Сомнения поиска
    терзали Викентия. Намеки, едва уловимые подсказки должны были помочь ему прочувствовать пережитое другим и вскрыть
    жизненный нерв сонаты. Месяцы у моря развили внутреннее ухо Свентицкого — этот уникальный сейсмограф организма,
    способный отличить мельчайшие оттенки в окраске звука, и Свентицкий ощущал сердцем, что сможет проникнуть в
    листовскую систему музыки.
    Утром, после завтрака, он попросил ключ от мраморного зала, где стоял рояль, и сразу отправился туда. В мраморном
    зале было довольно холодно. Викентий натянул на себя всю одежду, какую только мог найти. Боковым зрением он взглянул
    в огромное зеркало и улыбнулся — теперь он выглядел как эскимос. Долго в нерешительности приближался Свентицкий к
    инструменту, не решаясь открыть его крышку. Это был роскошный концертный “Беккер”, созданный в Германии по заказу и
    невесть какими судьбами попавший сюда. Чтобы войти в образ, Свентицкий с большим трудом выбрался из своей
    инвалидной коляски и устроился на стуле перед роялем. Теперь он вспоминал правила игры на рояле. Первое — это ловкость
    и гибкость кистей. Свентицкий посмотрел на свои скованные, дрожащие руки и подумал, а сможет ли он вообще играть или
    это будет ужасная какафония. Второе — это ударять четко подушечками пальцев по клавишам. Опять вопросов больше, чем
    ответов. Но искушение пуще неволи. Свентицкий открыл ноты и вновь стал изучать текст.
    – Да, Лист, пожалуй, был гением музыки, проникшим в тайну Бога, создавшего мир! Воистину, при сотворении мира
    звучала эта музыка! — Свентицкий перекрестился и положил руки на клавиши. Он играл на рояле последний раз лет десять
    назад. И тогда эта музыка оказалась бы для него невероятно сложной, а сейчас к тому же он был еще и полупарализован.
    Ценой невероятных усилий Свентицкий разбирал нотный текст, руки не хотели слушаться его, он находился далеко от
    понимания гармонии сонаты. Он не мог реально уловить оттенки музыки, или, как это называют, Аль Фреско, пытался
    вспомнить значение музыкальных терминов, с трудом разбирался в сложных аккордах, не понимал тонкостей исполнения,
    однако твердо знал, что техника создается не только из механики, а еще из духа, и никому не известно, что из них
    преобладает! В течение целого дня Викентий продолжал музицировать, пропустив даже обед. И хотя пианистический язык
    Листа продолжал оставаться не понятным ему, Викентий все же был собой доволен. Вопреки ожиданию, руки начали
    слушаться и даже что-то изображать. Безусловно, требовалось время, чтобы восстановить процесс игры на инструменте, а уж
    задача научиться понимать гения была далеко впереди. “Но ведь и самый большой дуб был когда-то желудем!”, — думал
    Свентицкий, собирая ноты в синюю папку. Покидая мраморный зал, он почувствовал себя немного лучше — уменьшились
    скованность и дрожь в теле.
    Утром следующего дня Викентий проснулся в прекрасном настроении. Торжественный ритм сонаты вселился в него и
    ежеминутно звучал внутри.
    – Без сомнения, я выздоравливаю, — подумал он. После завтрака он вновь продолжал в течение многих часов
    настойчиво осваивать сонату. “Очень много нот, — думал он. — Жаль, у меня короткие пальцы, однако есть тысяча других
    преимуществ, например, я целеустремлен и терпелив, — утешал он себя. Звуковая мощь, насыщенность сонаты сильно
    утомили немощного Свентицкого, он положил голову на клавиши и заплакал. — За что мне такое испытание? Почему я,
    профессиональный военный, должен теперь перевоплотиться и стать пианистом, и не просто пианистом, а виртуозом? Нет,
    должен, должен, обязан, — убеждал он себя, — а иначе не будет жизни, здоровья, если я не отыщу духотворное начало,

    которым пропитана каждая нота этого магического произведения”. — И вновь, разбивая пальцы в кровь, он пытался найти в
    этой опаляющей пламенем неземных страстей сонате формулу возрождения к жизни.
    Прошла неделя, и Свентицкий почувствовал, что он может оставаться на ногах в течение целых получаса и гулять по
    комнате без чьей-либо помощи. Мелодии сонаты пронзали его до костей, воскрешая давно забытые ощущения, и
    пробуждали в сердце множество смутных терзаний. А музыка сонаты все сильнее очаровывала его.
    …Шли дни, недели. Свентицкий, опять позабыв об обеде, был погружен в разучивание трудных пассажей сонаты.
    Сегодня он позволил себе десятиминутный перерыв, во время которого, закрыв глаза, просто сидел перед роялем и
    сбрасывал внутреннее напряжение. Внезапно Викентий почувствовал, что у него где-то внутри рождается какая-то новая
    сила. Потоки жара вдруг стали подниматься наверх откуда-то из района живота. Сердце забилось часто, и реальный мир на
    миг уступил место иллюзорному.
    …Внезапно перед глазами Викентия мелькнула яркая картинка. Он увидел себя со стороны маленьким мальчиком,
    водящим хоровод на лужайке в компании с юными девушками, которые распевали длинную старинную деревенскую песню.
    А Викентий, единственный мальчик в хороводе, кружился со своей подружкой Амалией, девочкой с соседней улицы —
    черноглазой, с тронутым загаром личиком, щечками-ямочками и незабываемой родинкой на одной из них. Во время танца
    дети оказались лицом к лицу. Викентий был одного роста с Амалией. Темп песни и танца ускорился, и детям велели
    поцеловаться. Целуя Амалию, Викентий непроизвольно пожал ей руку, а длинные косы Амалии коснулись шеи мальчика. И
    в этот миг он ощутил какой-то не изведанный доселе трепет…
    Видение закончилось так же внезапно, как и началось. Жар утих. Разум контуженного не смог интерпретировать
    происшедшее.
    Шла неделя за неделей, Викентий все глубже погружался в понимание музыки Листа. Всякий раз, играя сонату, он
    открывал для себя все новые оттенки в яростной палитре звуков этого многогранного произведения. Постепенно менялась и
    техника игры, возвращались прежняя ловкость и гибкость кистей. Дрожь и скованность значительно уменьшились, и иногда
    Свентицкому казалось, что он достигает хорошего звучания. Во время игры на рояле он больше не чувствовал себя больным
    и убогим, им овладевала сверхъестественная свобода, мозг тонко чувствовал гармонию звуков, в голове было свежо, а руки
    становились послушными. Ему казалось, что секрет волшебства музыки Листа спрятан в музыкальной символике ада и рая.
    И он чувствовал, что в момент быстрого перехода из низкого регистра в высокий, в тот миг, когда наказание грешников в аду
    превращается в искупление, в его мозгу появлялись горящие угольки, разносящие огонь жизни по истерзанному телу. И
    горячий вихрь музыки врывался в душу Свентицкого, вызывая в ней возвышенное торжество.
    Чем дальше он играл, тем сильнее его одолевали эротические видения. Теперь во время ночного сна Свентицкий часто
    видел красивых женщин, гуляющих в пышных платьях по улицам его души. Душа просыпалась и нежно просила любви. А
    когда уходили ночные грезы, он с нетерпением ожидал прихода девушки с нежными руками. Образ ее проникал в душу и
    там растворялся без остатка. Чувствовалось, что и Свентицкий был симпатичен Машеньке. К этому времени он стал
    выздоравливать и понемногу ходить. Однажды Машенька застала Свентицкого в зале, как обычно, терзающего рояль. Он
    был в хорошем настроении: наконец-то овладел одним из немыслимых арпеджио. Пальцы вновь становились молодыми и
    гибкими. Он крепко обнял Машеньку за талию и попробовал закружить ее в вальсе по залу. И они кружились лицом к лицу,
    молодые и счастливые. Губы ее цвели, как пышная летняя роза. Викентий привлек к себе лицо девушки и слился с ней в
    поцелуе. Они летели в танце, не прерывая поцелуя. Машенька излучала любовь, отбросив привычную насмешливость и
    сдержанность. Девушка уже знала, что ей ничего не надо делать, чтобы заставить Викентия влюбиться. Он уже и так
    принадлежал ей. И она отдавалась ему — танцем, взглядом, поцелуем, улыбкой.
    – Я люблю Вас, будьте моею! — звал ее Свентицкий, стоя на коленях и целуя ее нежные пальчики.
    – Не спешите, мой дорогой друг, — шептали ее губы. — Я почти люблю Вас. Не торопите мое сердце. Быстрее
    выздоравливайте! А сейчас я бегу к другим больным, — и Машенька высвободилась из его объятий и, махнув рукой на
    прощание, убежала в парк, оставляя за собой шлейф волнующих ароматов. Свентицкий смотрел вслед девушке, мысленно
    пытаясь остановить этот нежный невинный цветок, но она упорхнула, и мысли о ней вызывали приятное любовное
    томление.
    А Викентий продолжал совершенствовать технику исполнительского мастерства. Казалось, что эта пятнадцатиминутная
    листовская соната содержала в себе множество удивительных загадок и ребусов музыки. В окрыляющий миг душевного
    подъема листовские гаммы, аккорды, трели и арпеджио уже не казались такими сложными. Никогда еще игра не восхищала
    его так, как сейчас. Свентицкий думал о природе любви, ее невинности и неисчерпаемости. Он благодарил Бога за этот
    бесценный дар — возможность любить и быть любимым. И вокруг его головы светился радужный нимб.
    Музыка стала новой болезнью Свентицкого. Едва он садился за рояль и клал руки на клавиши, вдохновение нисходило
    на него с небес и преображало контуженного. Он переставал принадлежать себе, превращаясь в какое-то фантастическое
    существо: глаза горели, волосы развевались, а сердце яростно билось. В этот момент ему чудилось, что он слышит гул,
    идущий из глубин ада. Шум приближался, в его накатах слышались вопли грешников. В отдельные дни видения уносили его
    еще глубже — в саму преисподнюю, представлявшуюся огромной пещерой, освещенной неестественным огненным светом.
    По ее периметру двигались бесчисленные толпы грешников, бичуемые бесами. От главной пещеры концентрически
    расходились еще девять пещер, соединенные между собой узкими проходами. Здесь томились грешники, судьба которых

    была уже решена. Уровнем выше, из колодца, расположенного в центре чистилища, поднимался горячий эфир, в волнах
    которого наверх, на райские поляны, поднимались души праведников. Наверху, на девяти полянах рая, кружился хоровод
    счастья и лилась нежная песня, звуки которой вызывали неизведанный трепет у Викентия. В этой, заключительной, части
    фантастической сонаты он испытывал особое волнение, проигрывая ее раз за разом. Свентицкий ощущал неописуемое
    блаженство, приносившее невероятный прилив сил. Казалось, именно в этом месте соната выпускала свой огненный пар. В
    приближении кульминации у Викентия кружилась голова, подташнивало. Беря последний аккорд, он приходил в себя и
    вновь начинал думать о любви, вызволяя душу из музыкального плена. Но звуковая мощь вновь опаляла его сердце жарким
    дыханием, поднимая где-то внутри горячую распирающую волну.
    В одно из таких мгновений Викентия пробило мелкой дрожью, которая, разрастаясь, сотрясала все тело. Казалось, кто-то
    схватил его в крепкие объятия и стал сильно трясти. Теперь он уже не мог играть. Ничего подобного раньше с ним никогда
    не случалось. Викентий решил, что, хотя он и был тепло одет, холод все-таки добрался до него, но холода он вовсе не
    чувствовал. Его охватила какая-то неистовая дрожь. Сердце забилось страшным галопом. Ладони и стопы покрылись
    горячим потом. И этот трепет, похоже, проходить не собирался. Викентий боялся шелохнуться, собравшись, как мокрый
    воробей. Дрожали все его члены. Он ощущал дрожь даже во рту. Неожиданно во рту появился какой-то сладковатый аромат
    с примесью металла. Задребезжала золотая коронка на коренном зубе, но позже успокоилась.
    – Что происходит? — недоумевал он, — что это, что? Божья сила?! Он ничего не мог понять. Немного расслабившись,
    Викентий опять коснулся клавиш. Но руки и ноги его вновь завибрировали, и стало тяжело дышать. Было ощущение, что он
    подключился к какой-то неистовой машине, вызвавшей мощное, странное, совершенно незнакомое состояние. Сердце
    забилось еще сильнее, как барабан, отбивающий походную дробь. Свентицкий сразу подумал об электрическом стуле. Он
    был по-настоящему испуган. Дрожь поглотила все мысли героя. Это чувство не было болезненным, оно нисколько не
    походило на ощущение при простуде или недомогании. Постепенно горячая волна охватила все тело и, достигнув головы,
    зажгла ее пламенем. Все закружилось перед глазами, казалось, земля и небо начали водить вокруг него свой хоровод. Это
    совершенно не походило на знакомые физические ощущения.
    В это мгновение атмосфера в зале засияла странным светом, похожим на северное сияние. Викентий не знал, чего
    ожидать дальше. Он ничего особенного не чувствовал, не было трубных гласов, не пели небесные ангелы. Ничего… Он знал
    лишь только, что дрожит, причем уже целых два часа. Вдруг перед его глазами промелькнула яркая картинка — одна из тех,
    которые он видел в синематографе. В последний миг сознания он ощутил, как падает навзничь…
    ***
    Сознание покидало Викентия. В миг перед падением в его мозг проник волнующий шелест — шуршание женского белья
    и сильный запах улиток, исходивший из разгоряченного женского тела. Это был насыщенный томный аромат женщины. Так
    восхитительно пахли женщины только жарким летом 1913 года. В это тихое предвоенное лето он плыл пароходом из Одессы
    в Марсель с секретным заданием Генерального штаба. В кармане Свентицкого лежал билет до Марселя, но сойти на берег
    необходимо было во время однодневной стоянки в Цитине для тайной миссии в Сербии. Белый пароход стремительно
    рассекал волны Черного моря, оставляя после себя сплетения бело-синих бурунов. Машины парохода гулко работали, коптя
    прозрачный морской воздух клубами мрачного дыма из высоких черных труб. Знакомых на корабле не было, поэтому
    Викентий коротал время в кают-компании во время роскошных пиршеств, устраиваемых шеф-поваром корабля. Хозяином
    кухни был Иммутдин Мухамметович Еникеев, волжский татарин небольшого роста, желтолицый, необычайно живой, с
    раскосыми хитрыми глазами, первоклассный мастер кулинарного дела. Он воистину являлся достопримечательностью
    корабля. Для простоты его все называли по-русски просто Иван Иваныч. Пассажиры обожали Иван Иваныча, ибо он
    ежедневно устраивал для них настоящие кулинарные оргии. Особым коньком татарина были мясные блюда: купаты, люлякебаб, седло барана, тушенный в молоке козленок, фаршированный грибами поросенок. Не хуже он готовил и рыбные
    блюда: жареная осетрина под раковым соусом, сом с помидорами, окунь запеченный под сырным соусом, карась в сметане и
    другие лакомства морских богов, ежедневно появлявшиеся на столах. Вечером татарин баловал гостей фруктовыми тортами.
    Все официанты набирались на корабль самим Иван Иванычем и были великолепно вышколены. Он требовал от них
    изысканности манер, умения обслуживать аристократическую публику и предельной экономии продуктов. Например, один
    плод лимона, разрезанный специальными приемами, попадал в шестьдесят стаканов чая. И наверное, не было ни одного
    блюда на свете, которое Иван Иваныч не сумел бы вкусно приготовить.
    Наслаждаясь послеобеденными пирожными с чаем, Викентий упивался миловидным профилем яркой блондинки с
    крупными, удивительно живыми синими глазами, в темно-голубом изящном платье, украшенном высоким меховым
    воротником, сидевшей за соседним столиком. Следуя тогдашней моде, дама курила тонкую сигарету через длинный
    мундштук, ловко выпуская маленькие дымовые колечки. На коленях у очаровательной попутчицы уютно устроилась белая
    собачка с розовым бантом.
    – Попробуй, Матильда, кусочек пирожного, — обращалась она к песику. Матильда же отодвигала свой носик от
    угощения, не желая кушать сладкое. Но дама настойчиво пыталась накормить им собачку, точнее, обратить на себя
    внимание. В позе и манере блондинки ощущалась игра. Дама явно вызывала на флирт. От нее исходил густой аромат
    волнующих парижских духов. Похоже, это была женщина — охотница за любовью, богиня Диана, вышедшая на охоту.
    Викентий наблюдал боковым зрением за блондинкой и был поглощен единственной мыслью, когда же с ней
    познакомиться, — сегодня после ужина или завтра после завтрака. Взгляд его вновь и вновь пробегал по женскому силуэту

    от носочков маленьких голубых туфелек до изящно причесанной головки. Неожиданно дама посмотрела влево, и взгляды их
    пересеклись. Он глядел в ее прекрасные, цвета неба, синие глаза и думал, какое, однако, божественное совершенство
    природа доверяет таким несовершенным и непоследовательным существам, как женщины. “Интересно, сколько же мужчин
    обладало этой прекрасной женщиной? Сколько телесных и душевных воспоминаний хранит ее божественное тело?, — думал
    он. — Она станет моею, чего бы это мне не стоило, — продолжал мечтать Викентий, — и обнимет мою шею своими
    лебедиными руками”. Дама смотрела в его сторону, и было понятно, что она не просто рассматривает зал, а тоже о чем-то
    сосредоточенно думает. А думала она о том, зачем природа доверяет тонкие черты лица и изысканную внешность таким
    скучным, последовательным и прагматичным существам, как мужчины. “Никакой выдумки”, — эта мысль явно мелькнула в
    ее глазах. Зрительная дуэль продолжалась мгновение. Неожиданно они оба громко рассмеялись, глядя друг другу в глаза.
    Вольфрамова дуга притяжения зажглась с адской температурой. В воздухе появились флюиды любовной интриги. В этой
    ситуации оставаться незнакомыми было бы верхом неприличия. Свентицкий развернулся лицом и вместе со стулом подсел
    ближе к незнакомке, поднеся зажигалку к потухшей сигарете дамы.
    – Позвольте представиться, князь Свентицкий Викентий Петрович, — произнес он негромко.
    – Елена Николаевна, вдова генерала М., — сообщила блондинка, — для близких знакомых просто Елена Прекрасная.
    – Вы в Марсель, Елена Прекрасная?
    – Да, Викентий Петрович, а Вы?
    – И я в Марсель, — соврал Свентицкий.
    – Похоже, Вы аргентинский шпион, Викентий Петрович.
    – А как Вы узнали? — заинтригованно спросил Свентицкий
    – А у Вас на петлице пиджака верная примета — три жемчужины. Это точный знак аргентинского агента. — При этом
    Свентицкий вспомнил забавный анекдот, ходивший тогда в Генеральном штабе о трех аргентинских агентах и трех
    жемчужинах. Он всмотрелся в эту изящную женщину, возрастом приближавшуюся к сорока, с необычайно выразительными
    глазами, белым лицом, слегка тронутым первыми морщинками, и ощутил, что интригующие флюиды Елены проникают ему
    прямо в мозг. Он был поражен ее умению обращаться с мужчинами.
    – Ваша проницательность не имеет пределов, Елена, — смеясь, выпалил он. — Я действительно аргентинский агент Хосе
    Родригес. — Теперь засмеялась Елена, обнажив свои прекрасные жемчужные зубы.
    – Пойдемте, Хосе Родригес, подышим морским воздухом на палубе, — предложила она.
    – Я к Вашим услугам, сеньора, — ответил он, поднимаясь на ноги и подавая руку даме.
    Все послеобеденное время они гуляли по палубе, вспоминая оставшуюся за бортом Россию и развлекая друг друга
    веселыми рассказами и историями. Они нашли общий язык сразу. Она вовлекла его в авантюру бродить по пароходу,
    выбирать пары и подслушивать их любовные игры. Любовь, похоже, была ее жизнью. Елена легко давала советы по
    всевозможным способам обольщения. Она сама была энциклопедией чувств.
    Внезапно на палубе они оказались свидетелями сцены ссоры молодой девушки и ее пожилого спутника со взаимными
    обвинениями, криками и звонкой пощечиной. Молодая столичная красотка громко кричала: “И это ты, старый козел, со
    своими миллионами, вместо обещанного Парижа везешь меня на Крит? Ты что, издеваешься? У меня только платьев для
    парижских ресторанов три чемодана! Я лучше сейчас от горя просто брошусь за борт, а ты отвезешь мои чемоданы назад,
    моей мамочке в Конотоп!”. Крайне возмущенная девица бросила своего пожилого кавалера и демонстративно направилась
    на нижнюю палубу. Здесь ее, заплаканную и курящую, вновь встретили наши герои. Похоже, она была пьяна.
    Елена оказалась чудесной собеседницей, быстро находя меткие сравнения для характеристики всего увиденного. Она
    насмешливо поморщилась, вновь наткнувшись на конотопскую красавицу, и произнесла:
    – Знаете, недавно один мой друг, известный поэт, Вы его, конечно, сразу узнаете по стилю, прислал мне свой новый
    шедевр. Послушайте, это как раз про эту девицу, — и она, открыв какое-то письмо, начала читать:
    “Шорох загадочный, месяц припадочный,
    Музыка странная, ласка обманная”…
    – Нет, это не то письмо. Сейчас найду. Это был мой не менее любимый друг, вы его, естественно, узнали. А, вот оно! —
    и она, открыв голубой конверт, вновь начала декламировать:
    “Девица пьяная, шатаясь,
    По темной улице брела,
    О чем-то тихо напевая,
    Она в прихожую вошла.

    Нащупав ключ во тьме кармана,
    Другой рукой нашла замок,
    Чуть повернула влево-вправо,
    Два оборота и щелчок.
    Прошла на кухню, свет включила,
    Достала пачку сигарет
    И долго, грустная, курила,
    Браня, кляня весь белый свет.
    Стараясь быть и ровной и спокойной,
    Пускала кольцами струю,
    И едкий дым от жизни горькой
    Плыл за оконную дугу”.
    Викентий удивленно посмотрел на Елену и спросил:
    – Так это он?
    – Вы узнали? Да, именно он, друг моего детства.
    – Да Вы просто микроскоп человеческих отношений, дорогая Елена Прекрасная, — и Викентий взял назад свое первое
    впечатление о ней.
    – Вы меня еще мало знаете, дорогой Викентий Петрович!
    Через час общения казалось, что они уже были знакомы друг с другом целую вечность. Горячая рука Елены пылала в
    ладони Викентия, наполняя огонь его увлечения новой знакомой вулканической энергией. Во всей ее манере держаться,
    удлиненной талии и гибких нервных движениях было что-то от пантеры. А меховой воротник, свисавший на руку, придавал
    сходство с хвостом этого любвеобильного и одновременно страшного животного.
    В четыре часа Елена простилась с Викентием, протянув руку для поцелуя и дав обещание поужинать вместе в ресторане
    корабля. Он считал, что воздержание в женщине — это никому не нужная добродетель, и жаркое пламя желания уже
    сжигало его душу. Викентий еле дождался вечера и, как загипнотизированный, смотрел в дверной проход зала ресторана,
    ожидая свою новую знакомую. Наконец Елена грациозно появилась на входе. Она была в зеленом вечернем платье,
    дополненном пышной шляпой с перьями. Весь вид ее свидетельствовал о романтическом настроении, и лицо ее дышало
    страстью. Викентий Петрович поднялся навстречу прекрасной богине и, отодвинув стул, предложил ей присесть.
    Подошедший официант рекомендовал попробовать жареного фазана под гранатовым соусом, сообщив по секрету, что
    фазаны сегодня — очередной “шедевр” Иван Иваныча. “Первоклассные птицы закуплены в Константинополе”, — поведал
    он и, заговорщически улыбнувшись, ушел. Фазан действительно оказался выше всяких похвал. Тонкое птичье мясо явилось
    тем изысканным бальзамом для воспаленных сердец, о котором можно было только мечтать.
    Оркестр негромко играл “Дунайские волны” популярного тогда в Европе Штрауса, и вся реальность растворялась в этом
    плывущем мире. Вечер получился удачным. Красное вино искрилось счастьем, Викентий обволакивал каждое телодвижение
    умными многозначительными южными тостами и проявил в этом смысле редкую изощренность. Разогревшись вином,
    Викентий погрузился в любимую тему воспоминаний о путешествии вместе с дядей Сафронием в Египет. Завораживающим
    голосом он рассказывал о величественном Ниле, делящем египетскую землю пополам, о потрясающих воображение
    надгробных горах — пирамидах, о таинственном сфинксе, загадывающем загадки посреди пустыни, о каирском, тающем
    сладостью, щербете и громадных верблюдах. И чем глубже погружался Викентий в память юности, тем необъятней казалась
    она ему. Он вспоминал колоссов — статуи храма Абу-Симбела, где высеченный на стене гигантский фараон одной рукой
    держит сразу пятерых варваров за волосы, а другой возносит над их головами палицу, и горячий песок пустыни,
    обжигающий стопы, и блестящие золотом купола Мемфиса, и сладкие финики из оазисов, и призывные крики муэдзинов с
    многочисленных каирских минаретов, и возбуждающие ароматы восточных базаров. Опьяненными мечтой влажными
    глазами смотрела Елена на своего собеседника. Казалось, что разогретая восточным рассказом ее романтическая душа летит
    на ковре-самолете над песками Ближнего Востока, поддаваясь обаянию рассказчика.
    – А представьте себе, я знакома с Вашим дядей Сафронием по отдыху в Баден-Бадене! — неожиданно заявила Елена. —
    Я помню, как в течение вечера в трех казино Баден-Бадена он трижды срывал банк, — восхищенно вспоминала она события
    десятилетней давности. — Вы, Викентий Петрович, очень интересный человек. Приходите ко мне после ужина в каюту, я
    Вам погадаю на фасолинках. Это старинное арабское гадание. Я обучилась ему будучи в… Хотя Вам не следует знать эти
    подробности.
    Вдруг разыгравшийся оркестр решил окончательно удивить публику. Полилась испанская мелодия, и наши герои
    внимательно посмотрели друг на друга: это было аргентинское танго. Танго считалось в Европе неприличным танцем, и
    редко кто умел танцевать его.
    – Викентий Петрович, а Вы умеете танцевать танго? — испытывающе спросила Елена.

    – Конечно, я, как и всякий уважающий себя латинский герой-любовник, не могу не уметь танцевать танго, ведь это
    страсть бурно кипящего льда. Хотите, потанцуем?
    – Я мечтаю об этом с момента появления этого танца, но никогда еще не танцевала его.
    – Тогда пойдемте, Вы быстро научитесь — и Викентий, встав, протянул даме руку.
    Глаза его горели, как раскаленные угли. В движениях танцора и его манере чувствовалась сила настоящего мужчины. С
    первого робкого шага Елена ощутила, что все ее существо мгновенно откликнулось на завораживающий ритм
    сладострастного танца, опьяняющего, как любовь под небом юга. Партнер вел ее в танце из угла в угол, многократно
    отражаясь в зеркальных стенах. Надрывные ритмы танго заставляли сердца танцующих страстно биться в груди. Аккордеон
    плакал, раздувая пламя любви. Дама, закрыв глаза и прижавшись щекой к щеке партнера, полностью отдалась его воле и
    целиком растворилась в этой долгой нежной музыкальной ласке. Им показалось, что танец закончился слишком быстро, и
    танцоры остались стоять в центре зала, словно ожидая чего-то еще. Дама открыла глаза и, глядя на своего партнера,
    произнесла:
    – Я потрясена. Ничего подобного я никогда не испытывала в своей жизни. Я хочу до конца дней своих переживать
    блаженство этого танца. Я клянусь, снимусь обнаженной на фото и пришлю его Вам. Дайте мне слово, что Вы поцелуете этот
    снимок и вернете мне его назад, как если бы Вы были знаменитым исполнителем танго Валентино. Мне будет льстить, что у
    Вас моя фотография будет единственной, в то время как несчастный Валентино вынужден ежедневно целовать фотографии
    тысяч незнакомых женщин и рассылать их назад по свету!
    – Клянусь своей головой. Поцелую и верну, — расхохотался в ответ он. — У Вас очаровательные аргентинские шутки. Я,
    кажется, узнаю Вас все ближе и ближе. Я ценю Ваше доверие и, быть может, не отпущу от себя никогда!
    – Посмотрим! А теперь, мой дорогой, вы просто доказали право называться Хосе Родригесом. Предлагаю Вам пойти
    погулять по палубе. Я слегка отяжелела после этого восхитительного фазана.
    – Вот Вам моя рука, Елена Прекрасная. Идемте!
    Они вышли на палубу. Дул слабый весенний муссон, качки почти не было. На палубе стояли не привязанные кадки с
    цветами. Елена и Викентий стояли рука в руку на нижней палубе, опершись о решетчатый борт корабля, и любовались
    ночным небом и искрившимся морем. Воображение рождало в морских волнах волшебных фей, плывших курсом корабля и
    бросавших в их сторону пригоршнями золотой жемчуг. Неожиданно видимость ухудшилась, и корабль со всех сторон
    обволокло густым туманом. Зазвонил корабельный колокол, предупреждая другие корабли о своем курсе. Стало прохладно,
    и Елена предложила пойти в каюту.
    Войдя вовнутрь, Елена зажгла лампу и поставила ее в центр круглого столика, покрытого зеленой скатертью. Розовый
    свет лампы оживлял ее лицо и оттенял изящные формы тела.
    – Присаживайтесь, мой дорогой аргентинский агент, — пригласила гостя хозяйка, а сама открыла чемодан. Елена долго
    что-то искала в своих вещах, наконец, облегченно вздохнув, положила на стол маленькую японскую шкатулку с
    нарисованным драконом на крышке. Затем она открыла ее и выложила содержимое на стол. В коробочке находилось штук
    двадцать фасолинок разного цвета и размера, кристаллик соли, кусочек сахара, камешек и зачерствелый ломтик хлеба. Она
    собрала содержимое шкатулки в ладони, смешала фасолинки резким движением кисти и, перевернув левую руку ладонью
    вверх, открыла ее для обозрения. — Смотрите, Викентий, это Вы, — и она указала на рыжую фасолинку в центре ладони, —
    а рядом с Вами — это я. — И она действительно нашла рядом с рыжей белую фасолинку. — Далеко хлеб и соль, это наша
    матушка Россия, — и она вновь указала на отдалившийся кусочек хлеба и соли. — А рядом горы, — и она указала на
    камешек. — Вы едете не во Францию, а, скорее всего, куда-то ближе, например, на Балканы, — и она внимательно
    посмотрела на раскрывшиеся от удивления глаза Викентия. — Хотя не верьте, это примитивное, первобытное гадание,
    пустяк, — и ладонь ее выпустила фасолинки. Воцарилась тишина. Они дышали друг другу в лицо, испытывая приступ
    острой страсти и одновременно замерев в тишине. Казалось, что малейшее непродуманное движение души и сердца разобьет
    эту дивную гармонию чувств. Викентий ощущал хрупкость внутреннего устройства Елены, и язык его даже не мог
    произнести все заготовленные заранее экспромты обольщения.
    – Так что же Вы молчите, любезный Викентий? — пробудила его к действию чувственным голосом Елена.
    – Я думаю о Вас, мой ангел.
    – И что же Вы думаете, мой аргентинец?
    – Меня волнует волшебство нашей встречи. Почему я раньше Вас не встречал — ни в Москве, ни в Петербурге.
    – Вы не могли меня знать, мой мальчик. Пришел месяц май, месяц любви. Узнайте же меня сейчас, — и она протянула
    руки навстречу Викентию. Белая полоска ровных зубов женщины обворожительно сверкнула в полумраке. Он легко и
    чувственно коснулся губами мизинца правой руки Елены и провел ими по внутренней поверхности ее мягкой ладони. Она
    нежно обняла пальцами его лицо, проникая в копну волос и слегка покусывая мочку его левого уха, привлекла к себе.
    Чувствовалось, что она пытается сдержать свой темперамент, вводя Викентия в утонченную любовную игру. Но невозможно
    приостановить извержение вулкана. Богиня Любви требовала жертвоприношения. Жаркие пальцы женщины конвульсивно

    срывали одежду с обезумевшего Викентия. Ее расширенные зрачки требовали только одного — моря наслаждения. От
    прежней изысканности не осталось и следа, любовники жадно срывали друг с друга остатки одежды. В безумной страсти
    они, как два разъяренных зверя, бросились на диван, и сжимая друг друга в объятиях страсти, царапались и кусались.
    Возбуждение были настолько сильным, что, испытавши блаженство раз, любовники бросались вновь в погоню за
    следующим наслаждением. Викентий покрывал восхитительное тело своей богини фейерверком поцелуев, слизывая
    капельки пота с ее белоснежной груди. Воистину она была страстна, как древнегреческая гетера, ежеминутно превращаясь из
    торжествующей жрицы в покорную рабыню и обратно в царицу Храма любви. Ненасытные любовники, постоянно меняя
    позы и сливаясь в единое целое, находили очередной экстаз в этом опаляющем соитии. Острые коготки Елены впивались в
    спину Викентия, и разрывая кожу до крови, ритмичными движениями распаляли его желание все сильнее и сильнее. Он
    чувствовал себя окровавленным быком на испанской корриде, с воткнутыми в спину пиками. Никогда в жизни он еще не был
    так уверен в своих силах, вновь и вновь делая, казалось бы, последний рывок, таявший в судорогах ее наслаждения. В голове
    пульсировали музыкальные волны, напевавшие “Сказки венского леса”. Сердце пело в бесконечной любовной игре.
    Неожиданно за иллюминатором грянул гром быстротечной летней грозы, и по стеклу забарабанили дождевые капли. И
    волшебница любви дотронулась пальчиком до поясницы Викентия, и он ощутил, что больше не сможет удерживать в
    повиновении море любовной страсти. Вырвавшаяся горячая струя любви ворвалась в тело Елены Прекрасной, вызвав
    безумный стон пароксизма наслаждения. Обессиленный Викентий откинулся на спину и мгновенно погрузился в сон
    любовного счастья…
    Утром Свентицкий проснулся в пустой каюте — Елена исчезла. Не было в каюте и ее вещей. На столе белело
    прощальное письмо:
    “А наутро навеки разлука
    Отделит вдруг меня от тебя,
    А назавтра безмерная скука
    Разольется надолго, скорбя.
    Не ищи, не пиши… я твоя”…
    За иллюминатором чернел сербский берег. Корабль стоял в порту Цитине. Он незаметно сошел с корабля. Каково же
    было его удивление, когда в гостинице он столкнулся с Еленой. Она прошла мимо, ее взгляд предупреждал: “мы не
    знакомы”. И Свентицкий подумал, что, возможно, эта прекрасная женщина — российская Мата Хари. Больше они никогда
    не встречались…
    …Видение окончилось, и пришедший в себя Викентий тронул клавиши рояля, пытаясь вновь проиграть магическую
    мелодию, вызвавшую у него такой чувственный мираж-воспоминание. По лицу текли слезы. Он встал. Душа пела: “Господь,
    как ты велик”. Внутри него словно что-то взорвалось. Никогда прежде слезы не текли из его глаз так обильно. Он впервые
    так явно ощутил великую силу музыки.
    Наконец приехал дядя Сафроний. Теперь это был пожилой мужчина с абсолютно седой головой. Лишь только глаза его,
    как и прежде, горели озорным светом. Теперь дядя жил в Петербурге, занимаясь поставками фронту. Богатство его было
    фантастическим. Он имел крупный банк, флотилию кораблей, несколько заводов, какой-то рудник, да трудно перечислить,
    чего он только не имел. Письмо Викентия дядя получил давно и при первой возможности, в сопровождении двух докторов
    медицины, отправился в Крым. Сафроний долго тряс Викентия в своих объятиях, целовал, прижимал к сердцу и восторгался,
    как мальчик быстро вырос. А мальчику уже было тридцать шесть лет.
    На следующий день был проведен большой консилиум с участием столичных профессоров и доктора Розенблюма.
    Свентицкого внимательно расспрашивали, осматривали, исследовали, стучали неврологическими молоточками, кололи
    иголочками. Вердикт профессоров звучал единогласно — посттравматический паркинсонизм, необходимо лечение в
    столичных клиниках. Доктор же Розенблюм с пеной у рта требовал оставить его пациента в покое. Он был поражен
    произошедшими за последние недели положительными переменами в состоянии Свентицкого и не хотел отпускать
    выздоравливающего пациента, ведь в его санатории явно происходило чудо.
    Равновесие восстановил сам больной, сообщив докторам, что обязательно приедет в Петербург, только немного позже.
    Сейчас его интересовал разговор с дядей. Полночи он рассказывал Сафронию о своем тяжелом ранении, о тягостном
    ощущении брошенности, о долгой зиме у моря, об ожидании чуда. И в конце концов он с горящими глазами поведал о
    волшебной сонате Листа, о том, как благодаря ей он быстро встал на ноги и к нему почти вернулась прежняя гибкость. Он
    просил Сафрония поиграть с ним дуэтом рояль - флейта фантастическую сонату. Дядька долго смотрел в возбужденные глаза
    племянника и восхищенно произнес:
    – Ты, Викентий, настоящий Лазариус. Я горжусь тобой. Горжусь тем, что ты сам нашел выход из безвыходной ситуации.
    Магия наших греческих предков кипит и в твоей крови. Дай мне эти ноты, я посмотрю сонату. — Сафроний долго изучал
    текст, что-то насвистывая губами и, наконец, попросил Викентия напеть голосом мелодию, делая при этом какие-то пометки
    карандашом в нотах. — Да, слишком много нот. Смело и закрученно, — комментировал он, изучая нотный текст. — Нужно
    создать энергичную акцентировку. Именно в этом секрет исполнения сонаты. Плюс изящное столкновение и перекрест

    музыкальных волн. Я думаю, мы сможем передать великолепие и мощь сонаты. И ты, Викки, будешь иметь исключительный
    успех. Мы достигнем оркестрового звучания в нашем дуэте рояль-флейта.
    Заснули на рассвете, казалось бы, перебрав все варианты дуэта. Утром их ждала слава. Включение волшебной флейты
    Сафрония позволяло продлевать высокие регистры до бесконечности. Казалось, мир еще никогда не слышал такой
    вдохновенной музыки. Грациозная и чарующая, она выплывала за пределы зала и собрала огромную толпу слушателей.
    Представлялось, что огненный блеск раскаленной лавы выливается из горнила раскрытого рояля. Публика пришла в
    неописуемое волнение — раненые целовались, бросали костыли, пускались в пляс. Зал наполнился невероятной эйфорией.
    На последнем аккорде в зале воцарилась тишина. Раненые замерли ошеломленно, как бы в ожидании явления Бога. Пауза
    тишины, казалось, длилась целую вечность. И вдруг очнувшиеся люди бешено зааплодировали. Раненые свистели, кричали,
    ревели: “Еще! Еще! Давай чудо! Молодцы!” Неожиданно в конце зала раненый с сильным ожогом лица и глаз потрясенно
    заорал: “Люди! Я вижу свет! Я Вас вижу! Умоляю, сыграйте еще!”. Никто не уходил. Раненые и покалеченные ждали
    повторения чуда, интуитивно чувствуя секрет тайного воздействия фантастической сонаты. Этим двум людям на сцене,
    пожалуй, удалось открыть духовное начало столь сложной музыки. Вероятно, они проникли в тайну Бога. Викентий сидел за
    роялем и удовлетворенно смотрел на Сафрония. Тот и сам не ожидал произведенного эффекта. Он трогал флейту, ощупывал
    свою грудь, ходил по сцене взад-вперед. Ему нужно было вновь ощутить каждую ноту этого великого творения. Сафроний
    точно знал, что еще не все сказочное богатство сонаты донесено до людей. Он и сам был потрясен этой музыкой. И во всем
    мире только он был способен продлить и усилить эти волшебные трели и пассажи, нанизывая их крутящийся в спиралях
    разорванный ритм, как жемчужины на нитку ожерелья, на волшебную стрелу чистой музыки, исторгнутой его флейтой.
    Переливы его необыкновенного инструмента поднимали выше и опускали ниже эти бурные, неуправляемые музыкальные
    волны. Наконец он пришел в себя, вновь и вновь насвистывая самые сложные эпизоды сонаты. Затем Сафроний вытер
    платком пот, выступивший на его лице, и кивнул Викентию. Как наэлектризованные, пальцы Свентицкого вновь коснулись
    клавиш чудо-инструмента, вовлекая флейту в необычайную мелодию, и снова полилась колдовская музыка, закручивая
    гулкими хрипловатыми пассажами крутящийся ритм сонаты. Перед глазами вновь возник ад Данте с его девятью кругами.
    Скорость ритма увеличивалась, вводя слушателей в музыкальную сказку. Гул, идущий со дна самого ада, резонировал в
    мраморном зале, многократно отражаясь от его каменных колонн. Раненые, не знавшие содержания сонаты, но
    чувствовавшие описываемый ужас, набожно крестились. Несколько человек даже встали на колени. Ужасный шум
    преисподней приближался, люди закрывали глаза, им было страшно. Некоторые плакали. Буря и натиск музыки нарастали,
    вводя слушателей в истинный катарсис. Дальше музыка перетекла в высокий регистр. Это был рай. Высокая духовная
    взволнованность охватила зал. Романтические краски особо изысканно подчеркивались звучностью флейты. Светлая окраска
    музыки прояснила исстрадавшиеся лица военных, на них появились улыбки. Музыка возвращала их в раннее детство. Они
    представляли себя маленькими детьми в цветных одеждах, играющими в песочницах с ведерками и лопаточками. Глаза
    заискрились добрым светом. Чистая порывистость музыки освежила души этих грубых, забывших утонченность людей. Они
    смеялись. Стало легче дышать, воздух в зале как будто насытился послегрозовым озоном.
    Свентицкий заиграл величавые созвучия завершающих торжественных аккордов. Он ощущал, что каждая из
    воспроизведенных им нот рождает в его мозгу новую клеточку. Прежняя дисгармония организма исчезла. Здоровье
    возвращалось. Музыка, подобно горячему ветру, охватила его тело и душу. Наконец он взял завершающий аккорд и откинул
    голову назад. В голове звенели волшебные колокольчики. Каждая его клеточка пела в обретенном блаженстве. Руки
    излучали священное тепло. Он был счастлив. Душа его нашла Создателя. Омытый божественной музыкой, Викентий
    повернул голову в зал и посмотрел на слушателей. Потрясенные военные пробирались к сцене с желанием коснуться “живых
    богов”. Викентий хотел встать со стула и поклониться залу, но сознание вновь покинуло его…
    ***
    Видение перенесло его в раннюю юность. Летним вечером после сильной грозы, внезапно заставшей на косе, Викентий
    неспешной походкой возвращался к своему дому, поднимаясь вверх по улице. На площади он замедлил ход, привлеченный
    каким-то шумом, раздававшимся из приоткрытой двери винного трактира. Неожиданно из нее вывалилась компания
    подвыпивших моряков и с криками “кошелек или жизнь!” гуляки напали на него. Видимо, они пропили все, что у них было,
    а в кабаке кредита не открывали. Обомлевший от неожиданности, Викентий ощутил у своего лица сильный аромат винных
    паров, смешанный с запахом гнилых зубов, и чьи-то волосатые руки повалили юношу на спину и стали душить. А другие
    грубые руки в это время ощупывали его карманы. Из последних сил не на шутку испугавшийся Викентий вывернулся из
    смертельных объятий и пустился бежать прочь, и ему казалось, что тревожное биение его сердца разносится по округе
    колокольным звоном. А бандиты, решившие не упускать ускользавшую жертву, бросились за ним вдогонку, и беглец
    чувствовал затылком их шумное сопение за спиной. Юноша кричал, звал на помощь, но улица утопала в ночном мраке, и
    вокруг не было ни души. Вдруг Викентий вспомнил о кинжале, подаренном дедом, молниеносно выхватил его из-за пояса и
    остановился, развернувшись лицом к врагам. Он прислонился спиной к углу дома и решил здесь принять благородную
    смерть с оружием в руках. А разбойники, хладнокровно вынув ножи, бросились на несчастного юношу. Разъярившись,
    Викентий нанес мгновенный выпад кинжалом вправо и, похоже, полоснул одного из бандитов по лицу. Окрестности
    огласились душераздирающим воплем. Других бандитов он не подпускал близко, размахивая перед собой кинжалом в
    кромешной тьме.
    Викентий отдавал себе отчет, на какой тип людей он напоролся. Они дрались с ожесточением, горячий винный перегар
    обволакивал юношу со всех сторон. “Погодите, негодяи, вы еще узнаете, чего стоит мой кинжал! Просто так вы меня не
    возьмете! Жаль, что при мне нет сабли, которую подарил Сафроний неделю назад, я бы сейчас вас быстро обучил приемам

    фехтования, особенно приему “укус змеи” — удару из-за спины прямо в лоб!”. Тем временем удары его кинжала рассекали
    тьму, и Викентию удалось ранить в грудь еще одного из нападавших. Бандиты, напоровшись на такое отчаянное
    сопротивление, давно должны были бы бросить свои ножи и отступить, но они продолжали ожесточенно нападать. Видимо,
    моряки были сильно пьяны. Вдруг Викентий почувствовал острую боль в правом плече, и по руке потекла горячая кровь.
    “Похоже, зацепили, мерзавцы”, — подумал он. Неожиданно за его спиной зажегся свет, и он увидел прямо перед собой
    нападавшего бородатого бандита. Юноша сделал резкий выпад в его сторону и ранил того в плечо. Бандит с истошным
    воплем опустился к его ногам. Изловчившись, Викентий вскочил в приоткрытую за его спиной калитку и захлопнул ее перед
    носом своих преследователей. Пьяные бандиты пытались силой взломать калитку, но засовы были надежные, это их
    охладило, и они побрели буянить дальше. Викентий присел на землю, пытаясь рассмотреть свою рану. К счастью, она
    оказалась неглубокой. Что-то скрипнуло у него за спиной. В темноте юноша услышал шум открывающейся парадной двери,
    в проеме которой появилась девушка со свечой в руке. Она вглядывалась в темноту. Увидев силуэт ночного гостя, девушка
    махнула ему рукой и, шепнув “иди”, задула свечу. Вокруг была кромешная тьма, но Викентий знал, что находится во дворе
    соседского дома болгарина-винодела. Юноша сделал несколько шагов в ту сторону, откуда доносился женский голос. Вдруг
    горячая женская ладонь схватила его за руку и потянула к себе. Он почувствовал вблизи лица жаркое дыхание, и женские
    губы коснулись его губ. “Мой милый, я тебя весь вечер жду”, — услышал он ласковый девичий голос. По звуку ее голоса он
    понял, что это София, семнадцатилетняя красотка, которой он всегда восхищенно смотрел вслед, любуясь ее легкой,
    манящей походкой. Несмотря на соседство, они знали друг друга только в лицо. И, сказать по правде, она ему иногда снилась
    в виде русалки, парящей над морем. Она была небольшого роста, с благородной осанкой, свойственной всем южанкам.
    Одевалась София всегда изысканно, со вкусом, и на голове носила маленькую феску, расшитую золотом, придававшую ей
    сходство с турецким мальчиком. Ее крошечные ножки при любой погоде неизменно были обуты в башмачки из золотой
    парчи на высоком каблуке.
    И сейчас в безмолвии он шел за ночной спасительницей, от которой расходились волны мускусных духов, куда-то вглубь
    дома. Перед дверью в комнату она произнесла с волнением в голосе: “Входи, дорогой”. Они вошли в ее спальню. Это была
    большая комната с высоким потолком и английским камином в углу. Посреди спальни на столике с гнутыми ножками стояла
    зеленая лампа, освещавшая комнату мягким светом. В комнате царил художественный беспорядок, а множество
    флакончиков духов, тюбиков кремов и гребешков выдавали во владелице модницу. Спальня в стиле хозяйки, обставленная
    крошечной мебелью, вырезанной из японского камфорного дерева, пахла ароматическими маслами.
    Девушка первая вошла в спальню, замерев в центре комнаты в неясном ожидании. Затем она всем телом повернулась к
    Викентию, в нерешительности стоявшему на пороге. Ее зеленые миндалевидные глаза в упор смотрели на ночного гостя.
    Воцарилось длительное молчание. Она смотрела на него в недоумении, не понимая, каким образом именно он здесь оказался.
    Затем ее глаза засверкали, и она расхохоталась. Юноша продолжал стоять на пороге, не понимая до конца правил игры. Онто знал, что попал сюда случайно, болгарка явно ждала не его. Наверное, здесь крылась какая-то тайна. Положение
    становилось явно нелепым. Он повернулся спиной, намереваясь уйти, и одна нога уже перешагнула порог. Его остановило
    восклицание: “Не уходи!”, и болгарка бросилась к нему, крепко сжав в своих объятиях. Он почувствовал ее горячее дыхание
    и влажные ладони, обвивавшие его шею. Южные губы девушки дышали сладострастием. Викентий еще никогда в жизни не
    чувствовал так близко запах женщины. От нее исходил теплый душистый аромат груши и моря одновременно. Уста молодых
    людей соединились, и приятная истома пробежала по их телам. Нужно сказать, что он уже целовал до этого девочек, но чаще
    это были поцелуйчики в щечку на каких-то семейных мероприятиях и праздниках. Он уже и раньше отмечал, что женщины
    пахнут иначе, чем мужчины, и его влек этот неизведанный аромат, который околдовывал и манил к себе в непонятном
    желании.
    София откинула красивую головку назад, закрыла глаза, подставляя для поцелуев свою шею и плечи. Викентий ощутил в
    себе невероятную силу влечения, и его ласки становились все смелее и чувственнее. Он аккуратно сдвинул бретельки ее
    легкого платья, и оно плавно соскользнуло на пол. Взору юноши открылись два розовых бутона, украшавших юную грудь
    девушки. Воистину природа не могла сотворить более совершенных формы грации и красоты. Он тронул их ладонями и,
    убедившись, что это не видение, опустился на колени, осыпая маленькие грудки и божественные бедра страстными
    поцелуями. София изогнулась в сладостном спазме и прижала голову юноши к своему животу. Ее молодое гибкое тело
    дрожало. Викентий чувствовал, как бьется девичье сердце, как сильно сжимают его тело ее объятия. Так продолжалось
    неизвестно сколько времени. Он продолжал ласкать и целовать ее тело, лицо, губы, волосы. Во рту пересохло, и желание
    выпрыгивало из одежды. София открыла свои зеленые глаза и обвила его правой ножкой. Затем она вновь откинула голову
    назад и провела маленькой ручкой по волосам Викентия. — А ты красивый, — прошептала она, — я тебя знаю, ты внук
    старого Лазариуса. Ваш дом сверху по улице. Я сегодня ждала не тебя. Но раз судьба распорядилась именно так, я хочу,
    чтобы ты стал моим первым мужчиной. Возьми меня сейчас. Как тебя зовут?
    – Викентий.
    – Какое красивое имя. Ты красив, как бог, и твое имя прекрасно.
    Она нежно погладила его от головы к плечам, расстегнула рубашку и, прильнув к груди юноши, стала покрывать
    влажными поцелуями его грудь и живот. Затем она опустилась на колени и прижалась головой к его возбужденному телу.
    Нежными движениями София медленно снимала с него одежду, пока он не остался совсем обнаженным. Обезумевший
    Викентий взял девушку на руки и яростно бросил на кровать. Все свершилось так быстро, что он только и успел услышать
    зовущий шепот девушки: “Сорви мою розу любви”. Все ее молодое тело было готово для любви, и они слились в любовном

    пожаре, обагрив девичью постель красной каплей страсти. Девушка вскрикнула — боль и страсть слились, но потом она еще
    сильнее прижалась к своему возлюбленному. Губы Софии шептали: “Люби меня, мой бог! О, как я счастлива! Еще!! Еще!!!”
    Его губы отвечали: “Я люблю тебя, мое счастье!”.
    Она стонала и кусалась, ногтями царапая спину Викентия, страстно подогревая любовный азарт молодого любовника.
    Движения юноши становились все более четкими и уверенными. Он начинал ощущать каждую ее клеточку, каждый каприз.
    Викентий сладострастно прижимал к себе две ее маленьких ягодицы, ненасытно покрывая поцелуями губы, шею, соски...
    Страсть дошла до кипения, и взорвавшийся любовный вулкан извергся горячей струей в тело возлюбленной. Молодые люди
    прижались друг к другу в потрясении от случившегося. Таинство соития свершилось. Им в тот миг казалось, что
    свершившееся было не просто томлением молодых тел, а большой настоящей любовной страстью, не требовавшей никаких
    дополнительных доказательств.
    Откинувшись на спину, Викентий любовался обнаженным девичьим телом. Светлое чувство зарождавшейся любви
    всколыхнуло его душу. Он шептал Софии нежные слова, клялся в любви, лаская ее упругую грудь. София и Викентий явно
    были созданы друг для друга. София казалась ему слабой и беззащитной. И Викентий полюбил это нежное существо,
    полюбил навеки, всем сердцем.
    В эту ночь София не отпускала влюбленного юношу до утра. Утром, проснувшись, молодые люди поклялись друг другу
    в вечной любви и договорились бежать сегодня же вечером из Мариуполя, встретившись в условленном месте, на берегу
    моря. Для укрепления клятвы они обменялись крестильными крестами и вновь поклялись не расставаться друг с другом до
    конца жизни.
    О, как легковерна и непосредственна юность! Юные влюбленные даже не подозревали, какой сюрприз преподнесет им
    судьба в этот же вечер…
    Очнувшись после приступа у себя в палате, Викентий вспомнил, что тогда, на следующее утро, перебирая
    корреспонденцию на круглом столике в столовой, он обнаружил приглашение на свадьбу Софии, присланное в голубом
    конверте ее отцом, соседом-виноделом. Тогда, двадцать лет назад, он в ярости изорвал ненавистный конверт в клочья и с
    криками: “Никогда этому не бывать!” — бросился в свою комнату. События прошедшего вечера открылись Викентию с
    полной ясностью. Он понял, почему был так щедро награжден случаем.
    Женихом Софии был начальник таможенного пункта полковник Тонев. Викентий знал этого пятидесятилетнего
    высокомерного болгарина, часто бывавшего в их доме. Это был мужчина небольшого роста, с выразительным
    продолговатым лицом, крупным носом с горбинкой и глазами навыкате. Его непокорные седые волосы, разделенные
    пополам пробором, как лошадиная грива, падали на плечи. Тонев был образован и начитан, свободно говорил пофранцузски, пересыпая свою речь греческими и болгарскими словами. Теперь Викентию стало жаль Софию, ее девичью
    душу, молодое тело, отдаваемые в утеху этому старцу Тоневу. Жар прилил к его голове. Возмущенные мысли жалили мозг,
    как раздраженные осы.
    – Она будет только моею, — думал он, понемногу успокаиваясь. — Я украду Софию, и мы убежим далеко-далеко, ну,
    скажем, в Керчь, где живет мой дядька Георгий. Вечером мы встретимся с любимой на берегу моря и на яхте Сафрония
    уплывем в Керчь. Там, в Керчи, мы обвенчаемся, и я буду вечно любить ее сладкие губы и белое тело с темной родинкой на
    правом бедре. Ну, а после этого, когда родители примирятся, мы спокойно вернемся в Мариуполь, сыграем свадьбу и
    заживем в родном доме. Я безумно люблю Софию и способен ради нее совершить любое сумасшествие! Никакие силы на
    свете не в состоянии нас разлучить, — продолжал строить планы Викентий.
    Мысли о побеге постепенно оформлялись в голове Викентия в стройный план. Юноша отправился за поддержкой к дяде
    Сафронию, но того не было дома. Чтобы скоротать время до вечера, Викентий вернулся в свою комнату, прижал крестик
    Софии к губам и, растворяясь в мечтах, погрузился в сладостный сон. Ему снилось, что он стоит на палубе парусной яхты
    под всеми ветрами и прижимает к груди свою возлюбленную Софию. А яхта уносит их далеко-далеко в море…
    Засветло, в ожидании свидания, Викентий отправился к морю. Береговая полоса в этом месте постепенно сходит на нет и
    совсем исчезает у подножия одинокого утеса, у основания которого зияет глубокая пещера. Место это уединенное,
    облюбованное чайками для своих гнезд на вершине утеса. В темноте пещеры рыбаки держали свои лодки, снасти, а бывало,
    и контрабандисты прятали товары. Дикий берег, густо поросший оливковыми деревьями, был излюбленным местом для игр
    подростков в разбойников-пиратов.
    Стояло жаркое лето, но воздух излучал невыразимую нежность. Легкий морской ветерок, переполненный, казалось бы,
    всеми ароматами южной флоры, освежал тело и душу. Море сверкало миллионами отраженных солнц.
    Викентий любил мечтать. О, сколько чудесных вечеров он провел в юности под темно-синим небом у моря, вызывая в
    своем воображении таинственные образы. Багряный солнечный диск медленно закатывался за море, а влюбленному юноше
    мерещились паруса древнегреческих кораблей Ясона, заплывших вместо берегов Колхиды в воды Меотиды. Он закрывал
    глаза и облокачивался назад, а руки находили в песке следы копыт проскакавшей на запад скифской конницы. С утеса
    слетали чайки, рассекавшие воздух пронзительными криками.
    Постепенно наступал вечер, потом, почти без сумерек, ночь. Викентий лежал на песке, подложив одну руку под голову, а
    другой бросая камешки в воду. Он ждал свою возлюбленную, но Софии не было. Дул теплый бриз с моря. Ноздри жадно

    впитывали морскую прохладу. Юноша продолжал еще находиться во власти любовного опьянения и пытался прочесть в
    морских волнах, когда же придет его Любовь. Вчерашние поцелуи любимой продолжали гореть на его коже. Софии все не
    было. Тогда, по огням города с другого берега залива, он попытался прочесть сегодняшний гороскоп — когда же придет его
    возлюбленная. Но Софии не было. Наступила ночь. Небо наполнялось мириадами звезд. То тут, то там вспыхивали желтозеленоватые небесные светила, волновавшие романтическую душу юноши. Викентий увидел хвост пролетавшей кометы и
    успел загадать: “Приди скорее, любовь моя”.
    Вышла золотистая полная луна, осветившая морской берег необычайным свечением. Луна расстелила золотую дорожку,
    ровно пополам разделив морскую гладь. Неожиданно вдалеке в море на камне, освещенном лунной дорожкой, Викентий
    увидел силуэт девушки, протягивавшей к нему руки. И это был точно сюжет из его сна. Он поднялся на ноги и вбежал по
    колено в море. Взор его устремился вдаль, в сторону скалы, черневшей посередине моря. Действительно, на скале стояла
    девушка, излучавшая серебряное свечение и звавшая его к себе. Он явственно слышал ее манящий голос, приносимый
    порывами ветра: “Викентий, иди ко мне! Викентий, я тебя жду!” Она призывно манила к себе. Викентий, непосредственно
    воспринимавший знаки природы, не задавал себе вопрос, как его милая София могла оказаться ночью на скале посередине
    моря. Он точно знал, что мать-природа не может обмануть, она преподносит только добрые подарки. И Викентий ей
    искренно верил. Его душа, опьяненная любовью, ввела послушное тело в теплую вечернюю морскую воду и подтолкнула
    вперед. Соленое море нежно обняло тело влюбленного юноши, и он сразу ощутил себя в чем-то родном и близком. Он плыл
    вперед, в открытое море, на встречу со своей любовью. Единственное, чего он в тот момент не мог знать, что плывет на
    встречу не к Софии, а к коварной морской сирене, завлекавшей его в морскую пучину и способной легко погубить молодого
    человека. Викентий плыл легко и сильно, оставляя берег далеко позади себя. А колдовской голос продолжал звать и манить.
    Мгновениями Викентий чувствовал, что он вот-вот достигнет любимой, а иногда голос удалялся, и юноша вновь усердно
    плыл в его направлении. Через какое-то время он достиг скалы, откуда звал его голос, и взобрался на ее вершину. Но Софии
    там не было. И Викентий поплыл еще дальше в море, заманиваемый сиреной. Его молодое, сильное тело легко плыло,
    ныряло, качалось в морских волнах. Он плыл как влюбленный дельфин по зову своей подруги. Сердце юноши пело: “Я
    плыву к тебе, сейчас! Жди!”. Любовь отключила в голове юноши чувство времени, и Викентий не подозревал, что он плывет
    в открытое море уже пять часов. Неожиданно набежавшая тучка закрыла месяц, и золотая лунная дорожка исчезла.
    Волшебный голос затих, а юноша быстро пришел в себя. Он не на шутку испугался, очутившись среди ночи в открытом
    море. Инстинкт самосохранения перевернул его на спину.
    Он качался в волнах, пытаясь по звездному небу определить, где север, где юг. Викентий без труда нашел созвездия
    Большой и Малой медведицы. А теперь требовалось найти созвездие Большого Пса и в нем Сириус — самую яркую звезду
    на небе. Тогда он в точности бы знал, где север и куда следует плыть назад. Страх понемногу успокаивался, уступая место
    чувству единения с морем, волнами, звездами и теплым ветром. Юноша каждой своей клеточкой чувствовал природу вокруг
    себя, слушая движение косяка осетров в темных глубинах, скрежет крабов на дне морском, колебание водорослей о
    подводные камни. Но, к несчастью, он не был морским существом, и нужно было плыть назад, на берег, а сил уже не было.
    Викентий остыл, ему стало холодно, в теле исчерпалась энергия. Юноша пытался плыть на север, в сторону звезды Сириус,
    но тело не слушалось, руки и ноги не хотели грести. Он закрыл глаза и начал молить Бога не дать ему погибнуть в начале
    жизни. Ужас вновь попытался завладеть его душой. Угроза погибнуть глупой смертью, так и не свершив в жизни ничего
    стоящего, угнетала его более всего. Но Викентий твердо помнил урок деда, что все в жизни предрешено и предначертано, и
    это его немного утешало. Он знал, что с небес следят за его жизненным путем, но, видимо, еще не настал тот миг, когда Бог
    вмешается и пошлет ему спасение. “Когда же наступит этот час?” — волновался теряющий последнюю надежду Викентий.
    Внезапно порыв ветра донес до его ушей далекую песню, скользившую по морской глади. Сильный мужской голос пел о
    любви моряка. Викентий начал искать глазами шхуну рыбаков, но ночной мрак позволял только слышать, но не видеть. Он
    знал и любил эту песню. И теперь юноша из последних сил вторил спасительной мелодии. Он успел дуэтом пропеть пару
    куплетов, как до его слуха донеслось: “Человек за бортом! Здесь, слева! Шлюпку на воду!” — и крепкие мужские руки
    подняли Викентия на корабль. На палубе теряющий сознание юноша расслышал: “Так это внук Лазариуса, я его знаю, —
    произнес кто-то из команды. — Почему он в море так далеко от берега? Давно должен был бы пойти на корм рыбам”, —
    продолжал тот же голос. “А ну-ка, ребята, разотрите мальчишку получше, дайте ему рома и отправьте в каюту спать”, —
    распорядился капитан.
    Больше ничего Викентий не помнил. Через час у него началась горячка, он бредил и звал Софию. В таком тяжелом
    состоянии спасенного доставили домой, где пять дней юноша, не приходя в сознание, с высокой температурой пролежал в
    постели. Боялись, как бы он не умер или у него не случился менингит от такого сильного переохлаждения, но прибывший
    старый опытный доктор утешил семью, сказав, что молодой организм должен сам справиться.
    Викентию так и не суждено было узнать, что в это время София, решившая бежать вместе с ним из родного дома, ждала
    своего возлюбленного на берегу моря, у утеса. Когда она пришла на условленное место, Викентий уже плыл к скале,
    манимый зовом сирены. Девушка нашла на берегу аккуратно сложенные вещи возлюбленного, узнав их по черному поясу с
    серебряной пряжкой. Она видела одинокого пловца вдалеке в море на лунной дорожке. Обезумевшая София металась по
    берегу, кричала, звала, но сильный встречный ветер заглушал ее голос. В отчаянии она ушла домой, и как только рассвело,
    опять вернулась на морской берег, где вновь увидела нетронутые вещи дорогого человека. Она целовала рубашку любимого,
    сохранившую еще запах его тела, плакала и опять и опять звала: “Викентий, почему ты так поступил? Неужели ты утонул,
    оставив меня этому уроду!”. В оцепенении молодая болгарка просидела на берегу весь день, ни сердцем, ни умом не
    понимая, почему Викентий накануне свидания уплыл в море и утонул. Жгучие слезы потоком текли из ее красивых зеленых

    глаз. Она успела полюбить Викентия в ту единственную их ночь. Страсть разъедала ей душу, и она не могла найти покоя. В
    голове билась только одна мысль: “Почему же он бросил меня накануне побега? Почему мой милый утонул?”.
    Теплый морской ветер бесстрастно осушал мокрое от слез лицо Софии, трепал ее волосы. Она, не отрываясь, смотрела в
    море, ища глазами своего любимого, и глаза ее стали одного цвета с морем. Несчастная девушка провела весь день на берегу,
    не решаясь поверить в свое горе. Только поздно вечером, растрепанная, с опаленным солнцем и расцарапанным лицом,
    воспаленными от слез глазами, она бросила последний взгляд на море, забравшее у нее первую любовь. Надежды на счастье
    рухнули. Завтра ее должны были выдать замуж за нелюбимого человека. Она плелась домой шатаясь, потерянной походкой,
    руки ее судорожно прижимали к груди черный пояс с серебряной пряжкой. Возле дома Лазариусов она замедлила шаг в
    надежде увидеть кого-либо из хозяев или слуг и узнать о любимом. И в это время открылась парадная дверь, в которой
    появилась Афродита Лазариус — она провожала доктора. София сначала хотела обратиться к Афродите, но не решилась.
    Гречанка была погружена в глубокую печаль, черные глаза сами собой говорили, что в доме горе. Лицо матери Викентия
    почернело, и она вся как-то постарела и ссутулилась. Движения гречанки стали медленными, потерянными. Но более всего
    Софию поразила седая голова Афродиты.
    Девушка встречалась с матерью Викентия на базаре неделю назад, когда та покупала персики. София всегда восторгалась
    красотой этой обаятельной женщины. Она любовалась грацией, манерами этой южной красавицы, ее пышной копной рыжих
    волос, развевавшихся на ветру. София проходила по соседнему фруктовому ряду и могла наблюдать весь разговор Афродиты
    с продавцом персиков. Гречанка торговалась так отчаянно, как будто, если ей не уступят, то завтра наступит конец света. Но
    продавец не внимал доводам покупательницы и не хотел уступать. Он эмоционально жестикулировал, размахивая перед
    собой руками, громко возмущался, разбрызгивая слюну.
    – Мадам, от этих сладких персиков не отказалась бы сама русская царица!
    – От этих кислых?! И сколько они стоят?
    От этих слов черные глаза торговца стали похожими на агатовые шарики. Он приподнял указательный палец вверх и
    многозначительно произнес:
    – Мадам, не обижайте меня. Эти персики выращены из косточек, привезенных из Греции! Такого сорта нет ни у кого в
    нашем городе! Возьмите, попробуйте хотя бы вот этот райский плод! Как только Ваши жемчужные зубки коснутся этого
    чудного фрукта, нежная кожица лопнет, и персик превратится в сладостный сок! Возьмите, мадам! — И торговец галантно
    протянул Афродите красный плод. Гречанка взяла его в руку и посмотрела на него сквозь солнечные лучи. Казалось, что
    персик достиг такой конечной степени вызревания, что через солнечный свет была видна только его косточка. Этот персик
    уже нельзя было возвращать торговцу, нельзя было нести домой, его нужно было только немедленно скушать. И Афродита
    вонзила в персик свои белые зубы. Во всей ее позе, в мимических движениях лица, в закатившихся от наслаждения глазах
    было видно, что это действительно райские плоды. Она улыбалась растекающейся по телу сладости. Персиковый сок тек по
    ладони вниз, а Афродита, высунув розовый язычок, сладострастно слизывала вытекшую капельку южного счастья со своей
    руки. Потом красавица открыла глаза, непринужденно вынула косточку изо рта и, как бы изображая равнодушие, вновь
    спросила продавца: “Так сколько стоят твои кислые персики, милейший?”. Потрясенный продавец опустил глаза и тихо
    произнес: “Десять копеек, мадам”, — чувствовалось, что он уступал как минимум половину цены.
    – Весь товар десять копеек? Почему так дорого?
    – Нет, один фунт десять копеек, мадам!
    – !?
    Наконец, вволю наигравшись, Афродита расхохоталась прекрасным заразительным смехом. Смеялась она, смеялся
    торговец, смеялся весь фруктовый ряд. Правило южного базара следующее — если ты не торгуешься, ты не уважаешь
    продавца, поэтому тебе не продадут и у тебя не купят. На юге торгуются всегда, везде и при любых обстоятельствах.
    Насытившись торговлей, Афродита сообщила продавцу, что у нее сегодня день рождения и что она обожает персики больше
    всего на свете, и что у торговца действительно райские фрукты, и пускай он немедленно везет весь свой товар в дом
    Лазариусов, где ему заплатят по пятнадцать копеек за фунт, ведь сегодня у Лазариусов большой прием по случаю ее дня
    рождения и понадобятся только отборные фрукты.
    София ясно помнила свой восторг от случайного общения с княгиней, и перед глазами стояла ее обворожительная
    улыбка. А сейчас, столкнувшись этой с поседевшей, неожиданно постаревшей красотой, девушка уверилась, что ее Викентий
    действительно утонул.
    Но Софии сейчас не суждено было узнать, что Викентий жив, а Афродита в тот момент провожала доктора, который
    пообещал ей, что молодой организм Викентия после такого сильного переохлаждения сможет справиться сам. София
    приняла доктора за гробовщика, и горькие слезы вновь потекли по ее лицу. Девушка прижала черный пояс с серебряной
    пряжкой к груди и бросилась к своему дому. Она-то не знала, что в судьбе Викентия все предрешено и предначертано и что
    он не может просто так утонуть. Трудно сказать, как изменилась бы судьба молодых людей, если бы они встретились на
    берегу моря, но все на этой земле предрешено и предначертано, и жизнь продолжается…

    На следующий день София вышла замуж за полковника Тонева и сразу после свадьбы уехала с ним в Москву. Она еще
    раз в этой жизни встретится с Викентием, но это произойдет через много лет.
    … Викентия разбудил душераздирающий крик осла. Юноша лежал в своей кровати. Солнце падало на лицо. Сегодня шел
    пятый день после неудачного купания в море, был вторник. День близился к концу, часы показывали начало шестого. Жар
    спал, и молодой организм переборол переохлаждение, как и обещал доктор. Викентий легко соскочил с постели и отворил
    окно. Теплый морской воздух ворвался в комнату. Болезнь стерла из его мозга память о событиях последних пяти дней. Он
    ничего не помнил ни о длительном заплыве, ни о болезни. Лицо молодого человека озарилось улыбкой. Он помнил лишь, что
    на закате его ожидает на берегу любимая София. “Надо поспешить, — думал он. — Но прежде, чем я возьму яхту Сафрония,
    нужно сделать все по-мужски, — продолжал размышлять он, — я убью соперника. Я убью этого злосчастного Тонева! Это
    же надо было покуситься на мою Софию!”
    Болезнь обострила вспыльчивость характера Викентия. Он кинулся в столовую и сорвал с ковра старинный серебряный
    пистолет. С криками “убью!” он порывался выскочить из дома, но в это время услышал, как скрипнула дверь в комнате
    Сафрония. Так, с пистолетом в руке, он и кинулся к дяде за помощью. Сафроний был навеселе, он всю ночь и день играл в
    “Золотом динаре” и, похоже, был в выигрыше. Увидев живого и здорового племянника на пороге, он облегченно вздохнул, и
    произнес вслух: “Слава богу, выздоровел! Иди-ка ко мне, мое чадо”. Дядя нежно обнял Викентия за плечи и поцеловал в лоб.
    Но теперь его строгий серый глаз увидел пистолет в руке Викентия. Опытный Сафроний сразу понял, что что-то случилось.
    Он жестом указал Викентию на глубокое кресло и, вынув из его рук оружие, спросил:
    – Что еще случилось, дорогой племянник?
    – Сафроний, мне нужна серьезная помощь в одном деле! — затараторил Викентий. — Сафроний, дай мне твою яхту! Я
    хочу съездить в Керчь, к дядьке Георгию.
    – Конечно, мой дорогой. Что еще?
    – Сафроний, мне нужно помочь! Я хочу украсть девушку!
    – Конечно, Викки. И мне тоже кого-нибудь украдем для пары! — и Сафроний саркастически расхохотался.
    – Ты не понимаешь, дядя! Это настоящая любовь! Мы с Софией хотим бежать из Мариуполя в Керчь!
    – Так ее зовут София?
    – Да, она дочь нашего соседа, болгарина-винодела!
    – Да?!
    – А еще я, как настоящий мужчина, должен убить своего соперника, чтобы доказать любовь!
    – Кого?
    – Тонева!
    – Кого, кого?
    – Повторяю тебе, Тонева, он ее жених. Ее насильно выдают замуж за этого старого индюка!
    Теперь на Викентия смотрел строгий серый глаз дядьки:
    – Викентий, как ты думаешь, какой сегодня день недели?
    – Что за глупый вопрос! Сегодня пятница, двадцатое августа.
    – Нет, Викки. Сегодня вторник, 24 августа. Ты, наверно, уже не помнишь, как пять дней тому назад рыбаки выловили
    тебя полумертвого из моря?
    – !? Это правда, Сафроний?
    – Чистая правда, Викки. Они принесли тебя сюда чуть живого. Мы сильно боялись, что ты можешь умереть, но доктора
    обнадежили, что молодой организм должен справиться.
    – Так что, сегодня 24 августа, вторник?
    – Да, Викки, да!
    Викентий в отчаянии закрыл лицо руками. Он плакал.
    – Теперь я понимаю, что произошло. У вас было свидание на берегу. Да?
    – Да.
    – Похоже, это сирена Милания заманила тебя в море. Она живет на скале, одиноко торчащей в море.
    – Да, я припоминаю, там была светящаяся женщина в море на скале, и она сладостно пела. Я принял ее за Софию.

    – Да, это Милания. У этой сирены мерзкий характер. На ее совести десятки погубленных душ. И в этом деле пора
    поставить точку. Завтра же мы отправимся к этой злосчастной скале на яхте, и я обещаю тебе, Викки, что мы взорвем эту
    скалу несчастий.
    – Черт с ней, с этой сиреной. Где моя София?
    – Поздно, Викки, поздно. Я, кстати, был в воскресенье на ее с Тоневым свадьбе.
    – О Боже, за что?! Бедная София! Это вероломно! Я все равно убью Тонева!
    – Тоже поздно, Викки. Вчера утром они уехали вместе к новому месту службы полковника. — Викентий в отчаянии
    вновь закрыл лицо руками. — Не плачь, Викки, это жизнь, — продолжал Сафроний. Он открыл дверцу буфета и достал
    оттуда бутылку красного вина и два стаканчика. Дядька наполнил стаканчики вином и один молча подал Викентию. Тот
    поднес стакан ко рту и выпил, не задумываясь и без тоста. — Ты, Викки, дворянин, в отличие от меня, грека — игрока и
    купца. Ты не можешь выбирать самостоятельно дорогу в этой жизни. Вспомни, что говорит твой дед и мой отец Аристотель,
    — все предрешено и предначертано! София была первым искушением на твоем пути, — Сафроний продолжал наливать вино
    в стаканчики. — Пей вино и все пройдет, — говорил он. — Ты не мог себя полностью отдать любви, браку, женщине. Твоя
    судьба в этой жизни — служба Империи. Все твои предки по мужской линии были военными. Свентицкие — это военная
    аристократия. Я тебя не представляю в домашних тапочках, с кучей детей. Как ты знаешь, Лазариусы тоже не подвели матьРоссию. Тебе прекрасно известно, что твой покорный слуга Сафроний также отличился на войне с турками. Поэтому я не
    позволю тебе стать просто обывателем. — Сафроний продолжал наполнять стаканчики, заставляя Викентия пить вино. И на
    столе появилась уже третья бутылка. — А потом, если честно говорить, твоя София милая девочка, но у тебя, с твоими
    возможностями и образованием, в жизни будет столько женщин, сколько пожелаешь, — утешал его Сафроний. — И что нам
    София? Зачем? Ты забыл, что через семь дней мы едем в Петербург, поступать в юнкерское училище.
    Викентий облокотился на ручку кресла и сквозь винные пары отстраненно слушал, о чем ему рассказывал дядька.
    Внимание его рассеивалось, силуэты окружающих предметов становились мутными, а дядька продолжал наливать вино.
    Умный Сафроний точно знал, что вино — лучшее средство от всех бед. А еще через некоторое время он унес мертвецки
    пьяного Викентия в его комнату — отсыпаться. Вернувшись к себе, Сафроний взял лежащий на полу пистолет в руки и
    подумал: “Да, мальчик унаследовал наш, греческий темперамент. Он настоящий эллин и будет любовником прекрасного.
    Надеюсь, он проживет интересную жизнь и будет счастлив не только любовью! Однако все предрешено и предначертано на
    этой грешной земле”, — закончил он размышления.
    ***
    …Очарованная любовными воспоминаниями, душа Викентия пробуждалась ото сна и начинала расцветать новыми
    чувствами. Болезнь уходила, и ее место занимал ручеек нежного влечения, заполняя собой его сущность так же полно, как
    наполняет молодое искрящееся вино прочный и одновременно хрупкий глиняный кувшин, под горлышко. Давно забытые и,
    может быть, стертые навсегда из памяти сердца чувства воскресли и казались теперь единственными в голове Викентия. Он
    только и думал о ней. Мечты о Машеньке сладостно преследовали капитана. Он поминутно представлял себе ее большие,
    удивленные темные глаза, целуя в мечтах нежные пальчики девушки, пахнущие фиалками. Теперь он не спал днем, а
    нетерпеливо ждал, когда же придет спасительница его души и принесет с собой лекарства. Ведь дело было не в
    медикаментах, а в возможности побыть наедине со своей мечтой. Сегодня утром Свентицкий, не отрываясь, смотрел с
    террасы на парковую дорожку, по которой обычно приходила в палату Машенька. Но ее не было все утро, не пришла она и
    после обеда.
    – Похоже, что-то случилось, — решил он.
    Движимый непонятным волнением, он отправился в главный корпус санатория на поиски той единственной, которую
    любил и которая держала в плену его сердце. Он не нашел девушку в столовой, где сестры милосердия после обеда любили
    уединяться и, секретничая, пить чай. Не было ее ни в процедурных кабинетах, ни в физиотерапии. Он шел по коридорам
    санатория, заглядывая во все палаты. Машеньки нигде не было. Странно, но нигде не было и доктора Розенблюма.
    Наконец, утомленный безрезультатными поисками, Свентицкий присел на лавочку в парке и вновь предался мечтам.
    Закрыв глаза от счастья, переполнявшего его душу, он представлял себе, как они с Машенькой сольются в объятиях при
    встрече. Теперь, когда он полностью восстановился душой и телом, он был в состоянии вовлечь эту чудесную девушку в
    свою судьбу. Свентицкий был уверен — она станет его женой. Он представлял себе, что будет кружить ее на руках, как на
    крыльях, лаская нежными словами, предлагая ей руку и сердце, а она ответит ему светлой улыбкой и коротким желанным
    словом “Да”.
    Неожиданно ему почудился голос Машеньки из палаты, где обычно располагались вновь прибывшие раненые. Похоже,
    она плакала. Свентицкий вскочил на ноги и побежал в сторону знакомого голоса. В палате на первом этаже он с облегчением
    обнаружил предмет своих поисков. Она была не одна. Доктор Розенблюм возился со своей электрической машиной над
    телом прибывшего утром парализованного кавалериста. Он поминутно включал и выключал тумблеры электрической
    машины, соединенной тонкими проводками с руками и ногами обездвиженного всадника. Тот морщился и кричал от боли,
    но конечности оставались неподвижны. Машенька, как завороженная, смотрела на все попытки доктора оживить конечности
    молодого человека, но электростимуляция, похоже, не приносила эффекта и он продолжал живым трупом лежать на койке.

    – Видимо, у него поврежден спинной мозг с развитием тетраплегии, — делал вслух умозаключение доктор. — Но мы не
    успокоимся, пока не поднимем этого молодца на ноги, — продолжал утверждать он, меняя местами катод и анод. В этот
    момент Машенька подняла голову, и ее большие грустные глаза, полные слез, увидели над собой склонившуюся фигуру
    Свентицкого. Тот участливо спросил:
    – Кто это?
    – Это мой жених, Викентий Петрович. Видите, какое у меня горе!
    – Лучше бы меня убило на месте, Маша! Не могу лежать обездвиженным мертвецом перед тобой, — проскрипел сквозь
    зубы раненный. — Маша! Дай мне мышьяка, хочу смерти! — требовал он.
    – Что с ним случилось? — поинтересовался Свентицкий.
    – Во время кавалерийской атаки рядом разорвался снаряд. Николая, так зовут моего жениха, взрывная волна подбросила
    вверх и он упал на спину. У него, похоже, что-то случилось со спинным мозгом: руки и ноги парализованы. Я случайно
    узнала о тяжелом ранении моего милого от одного из наших больных и с разрешения доктора Розенблюма добилась перевода
    Николая в наш санаторий. Даст бог, может, доктору удастся его восстановить, я так верю Розенблюму! И потом, я буду все
    время рядом, помогая ухаживать и лечить его. У меня к Вам, Викентий Петрович, есть одна большая просьба. Давайте
    выйдем на воздух.
    Они вышли на террасу, и Викентий внимательно посмотрел в глаза Машеньки.
    – Слушаю Вас, — произнес он с нескрываемым внутренним волнением. Она хотела что-то сказать ему, но нахлынувший
    поток слез перебил ее мысли. Свентицкий решил все для себя разрешить сразу, объяснившись немедленно с сестрой
    милосердия.
    – Я прекрасно понимаю, что у Вас на душе, но мне кажется, что нас с Вами связывает что-то особое, и я не могу просто
    так уехать из санатория, не объяснившись с Вами, дорогая Машенька! Я Вас люблю и предлагаю Вам стать моей женой, —
    произнес он с надеждой в голосе.
    – Я Вас тоже очень люблю, дорогой Викентий Петрович. Вы лучший человек из всех, кого я знаю на свете. Но Николая я
    тоже люблю. И я дала ему слово. Я с ним помолвлена. И не смогу его бросить в таком тяжелом состоянии. Бог мне этого
    никогда не простит, я знаю, и Вы не сможете быть счастливы со мной. А Вы простите меня, Викентий Петрович?
    – Жаль! А может..?
    – Нет, Викентий Петрович, нет! Вспоминайте меня добрым словом. Я дала обет отречься от всего земного, пока не
    поставлю моего жениха на ноги. Вы же знаете, что у меня на всем свете, кроме него, больше никого нет, и у Николая тоже!
    — Теперь Свентицкий насупленно молчал, не зная, что и ответить. Машенька поднялась на цыпочки и, вся дрожа,
    поцеловала его в губы.
    – У меня к Вам огромная просьба, — произнесла она. — Подарите мне ноты той волшебной музыки, которую Вы все
    время играли и которая Вас исцелила. — Свентицкий понимающе посмотрел на нее.
    – Вы хотите заняться целительством, Машенька?
    – Я буду играть на рояле эту целебную музыку и день, и ночь несчастному Николаю и надеюсь, что он, как и Вы,
    исцелится.
    – Хорошо, я подарю Вам ноты сонаты “По прочтении Данте”. Желаю Вам успеха. Пускай Николай скорее
    выздоравливает. Прощайте!
    – Прощайте! — Утреннее воодушевление сменилось смятением, переходящим в горечь. Не хотелось верить
    услышанному — Машенька его отвергла! Теперь он превратился в ангела, лишенного крыльев. Отвергла его, героя войны,
    совершившего на ее глазах и для нее немыслимый подвиг, воскресив себя из полуразрушившихся органов и сломанных
    частей тела во вновь сильного мужчину.
    – Чтобы целовать ее нежные ручки я, кадровый военный, всю свою сознательную жизнь командовавший солдатами,
    офицер, забывший про приказы и службу, становлюсь пианистом-виртуозом! Немыслимо! — Раздражение переполняло
    Свентицкого. — Что этим женщинам еще надо? Они любят нас слабыми и немощными, но стоит только окрепнуть и вновь
    стать сильным, как они отворачиваются и ищут следующего инвалида! Что за непонятный материнский инстинкт? Мужчину
    не нужно всю жизнь кормить грудью! Ему нужна только любовь! — Неразделенная страсть жгла Свентицкого и не давала
    покоя. К несчастью, Сафроний уехал утром в Севастополь на пару дней, оставив племянника одного. И Викентий, не имея
    возможности излить раненую душу дяде, носился весь вечер по санаторию, как ужаленный, пытаясь отвлечь себя
    разговорами с другими больными.
    До глубокой ночи он стоял под окнами палаты, откуда периодически доносился голос его любимой, стойко утешавшей
    своего неподвижного жениха. Мозг отказывался понимать происходящее. Он, красивый, здоровый стоит здесь под окнами и
    плачет от любви! А она, тоже молодая, красивая, здоровая, тоже рядом с ним плачет, но над полутрупом. Сейчас он желал
    только скорейшей смерти полуживому сопернику.

    Радость вновь приобретенного здоровья и горечь разочарования в любви смешивались в невероятный коктейль,
    ежеминутно меняя настроение героя. Теперь он восторгался Машенькой, ее христианской самоотверженностью и
    способностью принести себя в жертву.
    – Как велик наш народ, если женщины не изменяют даже почти умершим! Мы обязательно победим в этой войне! —
    Теперь он всем сердцем желал скорейшего выздоровления кавалеристу.
    Воспаленный любовью мозг не давал заснуть. Ночью Свентицкий отправился на берег моря следить за звездами и
    думать о Маше. Теплая ночь женской нежностью обволокла Викентия, и он немного успокоился. Под утро настроение опять
    упало и сильно захотелось утопиться. Он разделся и вошел в воду, намереваясь положить конец своим немыслимым
    страданиям. Вдруг он услышал лай собаки. Это был голос природы, голос жизни. По пляжу бегала санаторская любимица
    Лада, мохнатая ласковая собачка. Викентий посвистел, подзывая Ладу поближе, и вышел из воды. Дворняжка, узнав
    знакомца, завиляла хвостиком, радостно затявкала и начала тереться о его ноги. Викентий, повинуясь внезапному импульсу,
    обнял животное, прижался лицом к шелковистой шее собаки и произнес неожиданные для себя слова:
    “Если ты собаку держишь,
    Станешь ты совсем, как дервиш.
    На носу сидит блоха,
    Жизнь с собакой — чепуха!”
    А Лада внимательно слушала проповедь Викентия и продолжала дружелюбно вилять хвостом.
    – К счастью, хоть кто-то на этой земле меня любит, — уже не так обреченно думал Викентий. И теперь исцеленное тело
    больше не принимало пораженческих приказов мозга и продолжало сидеть на мягком морском песке, наслаждаясь жизнью.
    Неожиданно Свентицкий увидел в ночном небе музыкальный аккорд неземной сонаты, составленный там звездной нотной
    грамотой. Похоже, музыка Листа была и на небе! Теперь для него все стало ясно: “Музыка Листа — это особый наркотик,
    усиливающий многократно эмоции сердца. Играющего музыку Листа посещают эротические видения. И какие видения!” —
    в голове Викентия Лист и небесный покровитель музыки Аполлон слились в единое целое. — Нужно вернуться к Листу, он
    меня опять исцелит, теперь уже от несчастной любви! Иначе я просто не доживу до приезда Сафрония и наложу на себя
    руки! Эта внезапная любовь разъедает меня до молекул. Я не могу жить без этой женщины! Противоядием от такой страсти
    может быть только музыка Листа! Без спасительной сонаты я не выдержу этого страдания!” — Разгоряченный Викентий
    метался по пляжу с желанием разорвать себе грудь и, вырвав оттуда любовь, бросить ее к ногам Машеньки, ощутив
    спасительную пустоту внутри. Беспокойная рука вдруг нащупала в боковом кармане ключ от мраморного зала.
    И вот он опять сидит в знакомом кресле перед раскрытым роялем. Перед глазами стоял ее образ. Но теперь уже она была
    чужой женщиной!
    …Свентицкий соскользнул в разверзшуюся пасть ада и проигрывал его на рояле раз за разом, как бы посыпая свою душу
    пеплом, погружаясь все глубже и глубже в чрево Земли. Ныне только мучения вселенского масштаба были способны
    успокоить его влюбленную душу. И чем страшнее становилась музыка, тем легче ему дышалось. Его уже не страшили
    несчастные грешники и жестокие демоны. Хотелось страданий. Охлаждение приносила только боль, смешанная с любовью.
    Неожиданно в зале запахло фиалками, и Викентий затылком ощутил дыхание любимой. Она стояла у него за спиной и
    молча наслаждалась музыкой. Душа Викентия соскользнула в волны эфира, поднимавшегося со дна преисподней, и, нежно
    струясь, неспешно потянулась наверх, к райским полянам. Улыбка озарила его одухотворенное лицо.
    – Это Вы, Машенька? — спросил он не оборачиваясь, переходя из низкого регистра в высокий.
    – Да, это я, Викентий Петрович. — Свентицкий входил в завершающую часть сонаты, одухотворенно описывая игрой
    хороводы прекрасных ангелов на полянах счастья. Стало жарко, и горячий пот покрыл испариной лоб пианиста, страдания
    растворились в музыке, и душа вновь осветилась.
    – Что я могу сделать для Вас? — спросил он, поворачиваясь к неожиданной гостье.
    – Викентий Петрович, дорогой, покажите мне, как играть эту целебную музыку. Расскажите, где она открывает свои
    волшебные секреты. Благодаря чему Вы так быстро выздоровели? Я не пожалею ни времени, ни сил, чтобы овладеть этой
    музыкой! Я ведь неплохо умею играть на рояле!
    – Садитесь рядом, дорогая Машенька и смотрите. Сейчас для Вас родится музыка, способная воскресить умершую плоть.
    — Свентицкий нежно тронул клавиши. Из рояля полились колдовские мелодии, завораживающие слух. Вновь перед его
    глазами мелькнули лица грешников, допущенные в рай устремлялись в небесные сады, а проклятые, гримасничая, под
    насмешки демонов корчились в адских муках.
    Сидевшая рядом девушка, вытянув шею, смотрела на Викентия огромными глазами и, казалось, просто пожирала ими
    его пальцы. Сейчас ей нужно было овладеть этой технически немыслимо сложной музыкой, проникнуть во все тайны ее
    исполнения, а потом сыграть самой так же, или даже лучше Свентицкого.

    Пожалуй, сейчас он играл еще вдохновеннее, чем вчера вечером, ведь сегодня у него была особенная слушательница.
    Руки пианиста ловко скользили по инструменту, перелетая с одной клавиши на другую, как мотыльки с цветка на цветок.
    Это было естество звука, музыки, проявление гармонии, идущей с неба. Листовские мелодии умело опускали в жар
    преисподней, а потом легко поднимали на райские поляны. Теперь Свентицкий научился делать это так же искусно, как
    опытный кузнец закаливает сталь: холод — жар — холод — жар — удар молота. Вот Вам и сталь, прочная и гибкая! Он
    мастерски овладел формулой музыки Листа: замедление — ускорение — выброс энергии. Девушка продолжала сидеть рядом
    и восхищенно смотрела на пианиста.
    – Ведь это большое чудо, — наконец очень тихо произнесла она. — Мне никогда раньше не приходилось слушать
    подобную музыку, а я ведь окончила музыкальную школу по классу фортепиано, и поверьте, профессионально разбираюсь в
    ней. Так могут играть всего несколько человек на планете. Помните, Викентий Петрович, Вы рассказывали мне о своем
    предназначении?
    – Конечно, помню! Но я рассказывал и то, что смысл его мне мне не открыли.
    – Так вот! Ваше предназначение — это умение найти Бога в любой и, казалось бы, самой безнадежной ситуации!
    Сегодня я этому свидетельница! Я буду идти за тем лучом света, который Он бросил Вам! Я так тоже буду играть! Ведь это
    залог выздоровления Николая! — сверкнула она глазами.
    – Владейте, теперь это по праву Ваше, — и Свентицкий, вынув из синей папочки ноты сонаты “По прочтении Данте”,
    протянул их девушке.
    – Благодарю Вас сердечно, Вы настоящий друг! И я благодарна Богу за то, что наши пути в этой жизни пересеклись! Все
    в этой жизни предрешено и предначертано, — и она, чмокнув Викентия в щеку, убежала из зала с нотами подмышкой.
    Искренние чувства, дремавшие доселе в сердце, очищались от житейских мыслей, как от пыли, и освобождали путь для
    луча света, идущего прямо от Него, от Создателя. Свентицкий ощутил себя по-новому очищенным и благородным. И хотя в
    сердце было смешение грусти и радости, все существо его пылало от духовного эликсира музыки — и жизнь наполнялась
    новым смыслом. Свентицкий остался один перед роялем. Отдав сонату, он почувствовал какое-то освобождение от
    испепеляющей страсти. Похоже, в нотах этой неземной музыки был заключен символ его любви к Машеньке, ведь это она
    когда-то принесла ему эти ноты, положив начало его любви к ней. И вернув ей этот символ назад, Викентий начал ощущать,
    что теперь он может думать о Маше, а может и не думать. Он вновь открыл синюю папку, и посмотрел ее содержимое. Там
    лежало еще одно произведение Листа — “Обручение”. Викентий поставил перед собой ноты и начал разучивать их.
    – Это неблагородно с моей стороны ждать, когда же умрет этот несчастный улан, жених Маши. Нужно клин клином
    вышибать! Я овладею новой музыкой Листа, и пускай другие гаммы и трели тревожат мое молодое, чувствительное сердце,
    — думал он, но мысли об очаровательной сестре милосердия не собирались так быстро улетучиваться из головы героя.
    Новые мелодии Листа рождали перед глазами музыканта образы высоких храмов, перезвона церковных колоколов,
    соединения душ и тел молодых влюбленных. Он наяву представлял себе их, поднимающихся по лестнице храма, его —
    высокого блондина в офицерском мундире и ее — маленькую, смуглую, с большими темными глазами, в белом подвенечном
    платье. И руки девушки, поднимающие перед собой на ступенях церкви подол белого платья, пахли освежающим запахом
    фиалок…
    Опытный серый глаз появившегося вечером Сафрония сразу определил, что с племянником что-то случилось. Ему
    ничего не нужно было специально рассказывать. И дядя, вместо приветствия, начал доставать из своего багажа большой
    глиняный кувшин вина и маленькие стаканчики.

    Э
    ГЛАВА VIII

    Э
    ДОРОГА В ПЕТРОГРАД
    Скорый поезд уносил дядю и племянника в Петроград. Родственники расположились на мягких кожаных диванах купе
    первого класса и, перекинув ногу за ногу, курили дорогие сигары. Вечерний воздух из открытого окна озорным вихрем
    влетал в купе и трепал шевелюру Викентия.
    – Какое счастье, дядя, что ты приехал и вызволил меня из беды.
    – Ну, что ты, Викки, как я мог бросить самое родное мне существо в таком несчастье.
    Постучавшийся проводник предложил горячий чай и копченую курицу на ужин.

    – Чай мы, пожалуй, попьем, а ужинать пойдем в вагон-ресторан, — сообщил ему Сафроний. — Родственники не
    виделись с начала войны, и предстоящая поездка обещала насыщенную беседу. — А расскажи-ка мне, Викки, о положении
    на фронтах, о настроении солдат, о качестве амуниции. Меня сейчас все это очень интересует, я ведь теперь оптовый
    поставщик шинелей и сапог для фронта.
    И, расслабившийся в компании любимого дяди, Викентий начал откровенно рассказывать о тягостной окопной жизни, о
    нехватке боеприпасов, о бездарных генералах, о почти тотальном предательстве офицеров немецкого происхождения. — А
    сапоги твои дрянь, Сафроний, — в завершение буркнул он, — подошва отрывается максимум через месяц.
    – Ты не прав, Викки. Это не мои сапоги. Ведь я их не шью, а только продаю. А производить их могут где угодно — и в
    Вологде, и в Перми. Но большое спасибо за то, что ты мне об этом сообщил. Ко мне уже поступала информация о
    некачественном обмундировании. По приезде в Петроград я обязательно приму должные меры. Но русский боевой дух,
    надеюсь, непобедим! А теперь пойдем поужинаем.
    В вагоне-ресторане им предложили вполне приличный красный борщ, котлеты по-киевски, фаршированные кабачки и
    смирновскую водку. Во время ужина Сафроний поприветствовал кого-то из посетителей ресторана дружеским жестом.
    – Кого-то увидел, Сафроний?
    – А кого ты думаешь, Викки?
    – Не знаю, даже затрудняюсь ответить.
    – Тонева.
    – Какого Тонева?
    – А того самого, которого ты хотел застрелить лет двадцать назад в Мариуполе. Он сейчас едет с женой в нашем вагоне
    и, представь себе, в соседнем купе. Мы уже успели договориться с ним поиграть вечером в преферанс.
    Кровь прихлынула к голове Викентия. Недавние видения воскресили его воспоминания о Софии, первой его девушке. Он
    резко повернул голову назад и увидел ее. София совершенно не изменилась, только формы ее несколько округлились. Она
    увлажненными глазами смотрела в сторону Викентия. От удивления она несколько подалась вперед, а руки с обеденными
    приборами замерли перед лицом. Свентицкий впился глазами в некогда любимое лицо. Они смотрели друг на друга не
    отрываясь, казалось бы, целую вечность. События двадцатилетней давности промелькнули калейдоскопом в голове капитана.
    Пронзительная молния соединила глаза Софии и Викентия. Он почувствовал металлический вкус во рту, и ладони стали
    влажными. Рядом с ней сидел седой старик с большим носом в генеральском мундире, расшитом золотом. Это был Тонев.
    Он наклонил голову к Софии и о чем-то ее расспрашивал. Она же механически ему отвечала, не поворачивая головы.
    Чувствовалась какая-то неловкость. В затянувшейся паузе рассматривать так долго чужую жену было неприлично.
    – Что-то ты побледнел, Викки, — услышал он голос Сафрония. — Ты не заболел, мой дорогой племянник? Не для того я
    тебя холил столько лет, чтобы ты скис от летней простуды. К тому же, не забывай, ты единственный мой наследник. Кому я
    тогда оставлю свои миллионы?
    – Живи, дядя, на здоровье сто лет. Но что-то я почувствовал себя плохо. Наверно, сказывается контузия, и в голове както зашумело. Пойдем в купе, я хотел бы полежать. — Выйдя в тамбур, Свентицкий высунул голову в окно и долго охлаждал
    ее встречным ветром. Неожиданная встреча ударила страстью воспоминания по его неокрепшей голове.
    Вернувшись в купе, он улегся на диван, укрылся одеялом и попытался задремать. Но сон не шел. А в это время дядя
    шуршал в своих вещах, пытаясь найти свежую колоду карт. Наконец он ее нашел и, облегченно вздохнув, положил в карман.
    Теперь он мысленно готовился к предстоящему преферансу.
    – А может, пойдешь со мной, запишем пулю, Викки?
    – Нет, дядя, иди, а я попытаюсь заснуть.
    – Ну, как знаешь, а я пошел, скоро не жди. Дверь не закрывай.
    Викетий вновь попытался заснуть, но сон категорически не шел. Настойчивые мысли о Софии волновали его разум. Он
    вновь и вновь вспоминал их единственное свидание. В голове мелькали противоречивые картины, что было бы, если бы он
    тогда не заболел, а она бы скоропалительно не вышла замуж. Ведь и сейчас, как и двадцать лет назад, какая-то его часть была
    во власти Софии. Не в состоянии заснуть, он оделся и, взяв папиросу, вышел в коридор. В мелькавшей за окном ночи
    светились какие-то полустанки, неясные тени деревьев, сияла полная луна. Ритмично стучали колеса.
    – Приветствую Вас, Викентий Петрович, — услышал он властный голос за спиной. Это был Тонев, уже переодевшийся в
    штатское, с черной сумочкой подмышкой.
    – Здравствуйте.
    – Давненько я Вас не видел. Как Вы повзрослели, заматерели! Где служите?

    – Я из санатория, после контузии, возвращаюсь в часть, — и Свентицкий коротко поведал Тоневу историю своей жизни
    за последние пять-десять лет.
    – Ну что ж, молодцом. А почему Вы не идете поиграть с нами в карты? Будет страшное сражение. У Сафрония
    старинный должок передо мной. Пойдемте.
    – Нет, спасибо, я не любитель карточной игры.
    – Ну, что ж, как знаете, как знаете, — и Тонев, аккуратно протиснувшись мимо Свентицкого, пошел на выход из вагона,
    напевая: “Смейся паяц над разбитой любовью моею”…
    И вновь покой окутал вагон, разрезаемый только мерным стуком движущихся колес. Тьма сгустилась за окном, поглотив
    огоньки придорожных городков и полустанков. Свентицкий тихо раскачивался в ритме колеблющегося поезда. Внезапно он
    услышал за спиной стук приближающихся женских каблучков. Он развернулся и увидел ее. София двигалась к нему с такой
    же непреодолимой силой, с которой кусок железа тянется к магниту. Во всех движениях женщины читалась какая-то
    торжественная безысходность. Глаза ее светились величественным светом. Они не виделись двадцать лет. И в каждом из
    двадцати пройденных ею шагов чувствовалась сила прожитого года. Наконец она подошла на расстояние вытянутой руки и
    устремила свой взор в лицо Викентия.
    – Викентий, это ты? — недоверчиво спросила она.
    – Да, София, это я, здравствуй.
    – Так ты не утонул тогда в августе, двадцать лет назад?
    – Нет, сирена заманила меня в море, и я почти погиб. Но меня спасли рыбаки.
    – Так вот ты каким стал, Викентий. Помнишь ли ты нашу единственную ночь?
    – Как я мог ее забыть? Я помнил ее всю жизнь!
    – Правда?
    Тогда Викентий расстегнул ворот сорочки, и София узнала на его шее свой золотой девичий крестик. Она сделала то же
    самое, и Викентий увидел свой крестик на тонкой шее Софии. Она положила маленькую белую ладонь ему на грудь и
    произнесла:
    – Так знай, ровно через девять месяцев после нашей встречи у меня родился белокурый мальчик, очень похожий на тебя,
    и зовут его так же, как и тебя, — Викентий.
    – Это мой сын? Я хотел бы его видеть.
    – Он уже взрослый, ему девятнадцать.
    – Боже! Какое чудесное известие! Действительно, все предрешено и предначертано! Я очень хотел бы с ним встретиться!
    – Я тебе оставлю наш адрес. Обязательно что-нибудь придумаю, чтобы вы познакомились.
    – А чем занимается мой сын?
    – Он юнкер Петроградского пехотного училища.
    – Вот это действительно сила крови! Это то училище, которое я окончил семнадцать лет назад и которое в свое время
    окончил мой отец! Нам надо обязательно увидеться в Петрограде. — После этого они вновь, как и двадцать лет назад,
    обменялись крестильными крестами и дали клятву обязательно встретиться в Петрограде. Он нежно обнял Софию за плечи, а
    она положила ему голову на грудь. Внезапно Викентий почувствовал, что на груди стало мокро — она плакала.
    – Я думала о тебе всегда… каждый день моей жизни, надеялась на случайную встречу… Я каждый вечер писала тебе
    письмо. Оно ночевало у меня под подушкой, а утром я сжигала его в огне свечи… Ты пробудил во мне нечто особое,
    невероятную любовную страсть. Я никогда ни с кем не могла почувствовать то, что ощутила с тобой. Я так страдала без тебя
    все эти годы! Мой старый муж был не в состоянии наполнить любовью мое молодое тело и душу, и я страдала. И никого
    другого я не в состоянии была любить так, как тебя! И не могу прийти в себя и до конца поверить, что мы все-таки
    встретились! А ты думал обо мне?
    – Думал, еще как думал! Последние два месяца ты у меня просто не выходила из головы! Я помню каждую минуту
    нашей незабываемой встречи. Все, все, и о том, как я хотел потом убить Тонева!
    – Лучше бы ты его тогда убил, ибо потом он убил мою молодую душу! Пойдем ко мне. Муж надолго ушел играть в
    карты.
    – Нет, лучше пойдем ко мне. Сафроний ушел туда же. Раньше утра он не вернется. — Свентицкий аккуратно открыл
    дверь своего купе и впустил даму. Прокуренное купе сразу же наполнилось ароматом женских парфюмов. Викентий смотрел
    на ее, как и прежде, красивое лицо, с намеком на первые морщинки и думал о превратностях жизни. Они сидели на диване,

    держась за руки, и продолжали неотрывно разглядывать друг друга, проникая взглядом в самую душу. Она рассказывала ему
    про своих взрослых детей:
    – У меня их двое — мальчик и девочка.
    – Каков мой сын?
    – Копия ты — рыжий, вихрастый, с оттопыренными ушами.
    – Какое счастье, у меня есть сын! А девочка?
    – Анна — типичная болгарка — чернявая, со смуглым лицом, вся в Тонева. — Зеленые глаза, наполненные сиянием,
    смотрели на Свентицкого. Она продолжала любить Викентия и через двадцать лет. София подвинулась ближе, дыша жарким
    дыханием страсти. И неудивительно, ведь любовь, что движет солнцем и светилами, в состоянии была приблизить эту
    маленькую слабую женщину к плоду своего желания. Свентицкий все ближе прижимал к себе императорскую зелень ее
    платья, открывая взору изящные ножки в серебристых туфельках. Он медленно, чувственно расстегивал одну за другой все
    тридцать две золоченые пуговички на ее спине.
    – Ты не знаешь, я полгода был полупарализован и нормально двигаюсь только последние три-пять дней. И главное, я
    просто не помню, что такое любовь. И к тому же, я совсем забыл, как устроены женщины. У меня не было женщины с начала
    войны!
    – Бедненький, я помогу тебе все вспомнить. Ты мастер утонченных услад! После одной ночи с тобой я не спала спокойно
    двадцать лет! Это, например, губы! — И Свентицкий осторожно прикоснулся к трюфелям любви. Ему это явно понравилось.
    — А здесь сок земли! — И она высунула тонкий длинный язычок. Тот проник между зубами Свентицкого и сплелся с его
    языком. Теперь он начинал вспоминать символы любви. — А это мое плечо. — И взору Викентия предстала прекрасная
    белая плоть женщины, пахнущая страстью. Он провел языком по ее плечу и, закрыв глаза от удовольствия, лихорадочно
    припал к нежной ямочке у основания ее шеи. — А теперь ты увидишь то, за что идет эта война! Это моя грудь! — Платье
    опустилось еще ниже, обнажив прекрасные груди зрелой женщины. Свентицкий целовал изгибы ее тела, вводя завитки
    сладострастных спазмов Софии в любовный ураган. — А это нектар любви! — и зеленое платье соскользнуло на пол,
    обнажая взору любимого белый мрамор ее божественного тела. Талия Софии осталась такой же тонкой, только бедра
    немного расширились, грудь налилась, продолжая необыкновенно чистую линию ее плеч. Викентий провел рукой по
    крутому изгибу ее бедра и осторожно положил даму на спину. Вспоминая давно забытую мелодию любви, он медленно
    покрывал прекрасное тело поцелуями, лаская губами от кончиков волос на голове до кончиков пальцев на ногах. Он нежно
    настраивал судороги ее наслаждения на тот оргазм, которого София ждала целых двадцать лет. Потом он обвел языком
    нежные розовые бутоны ее груди, и она, на грани потери сознания, шепнула, как и тогда, двадцать лет назад: “иди ко мне,
    дорогой!”. Распаленный фаллос входил в ее истекавшее от желания лоно, вызывая иступленный восторг. Губы любовников
    слились. Она обняла его ногами, и, удерживая эти узы любви, требовала все новых и новых услад. Викентий начал входить в
    сладостную радость соития, и мозг вспоминал весь алфавит любви. С каждой минутой его движения становились все более
    уверенными и изощренными. Чувствовалось, что он все вспомнил. София пела от удовольствия в волшебном соитии. Она
    покусывала его грудь и шептала: “Вот оно, счастье! Я его ждала двадцать лет! Как много! Как сильно! Я снова с тобой!”.
    София стала изысканной любовницей, требуя частых смен поз и положений. Тело женщины дышало сладострастием.
    Зрачки расширились, пальцы конвульсивно сжимали плечи Викентия, перекрещенные ноги вновь и вновь стимулировали
    ритм близости:
    – Еще, еще, любимый! Люби меня как двадцать лет назад! — София непрерывно грезила, не выходя из блаженства.
    Вдруг они слились в обоюдном стоне оргазма, принося очередную жертву Венере. Шум в купе затих, и они теперь лежали,
    счастливо прижавшись друг к другу. Поезд счастья приближался к следующей станции. София торопливо оделась и присела
    напротив. Счастливая женщина что-то быстро писала на листке бумаги. “Я оставлю наш адрес”, — сообщила София
    глядевшему на нее влюбленными глазами Викентию. Затем она поцеловала своего любимого в губы и, повернувшись, ушла в
    свое купе. А под утро проснувшийся Свентицкий прочтет ее записку:
    “Прощай, мой любимый! Прости меня за минутную слабость. Я двадцать лет ждала этой встречи, и ожидание не
    обмануло меня. Сегодня ты был еще прекраснее, чем двадцать лет назад. Мечтаю быть с тобой, но я уверена, что теперь в
    твоей жизни для меня нет места — прошло слишком много времени. И я, к сожалению, тоже не могу менять судьбу. Она не
    только моя. Через несколько дней мы с мужем уезжаем в Сибирь, куда точно — я даже не знаю. Вчера он получил
    назначение на должность товарища губернатора. Прощай, мое счастье! Думай обо мне! София”.
    Когда Викентий прочтет письмо Софии, им овладеют противоречивые мысли: “Что во мне не так? Почему меня так
    быстро бросают любимые женщины? Почему меня вновь оставила София? Какая досада! Жди теперь встречи с ней опять
    двадцать лет! Но, с другой стороны, неожиданная встреча с любовью юности, к счастью, полностью исцелила меня от
    страсти к Машеньке, и я больше о ней не грежу! Я, кажется, выздоровел, и сердце просит новых страстей! А какое, однако,
    чудесное известие я вчера узнал от Софии — у меня есть взрослый сын! И зовут его так же, как и меня, Викентий! Еще один
    рыжий Викентий на свете! Встреча с Софией — это, конечно, дань прошлому, она уже не может быть моей. Я думаю, судьба
    ведет меня к какой-то исключительной встрече с женщиной. Недаром дед Аристотель все время говорит, что все на этой
    земле предрешено и предначертано!”.

    А пока он спал блаженным сном, гордый тем, что вновь стал полноценным мужчиной. Под утро явился навеселе
    Сафроний, с карманами, полными денег. Пачки банкнот торчали у него даже из-за пазухи. Не допев арию Мефистофеля
    “Люди гибнут за металл…”, он плюхнулся на диван и заснул прямо в одежде и обуви. Викентий по-доброму посмотрел на
    него и улыбнулся: дядина жизнь всегда вызывала у него искреннее восхищение и некоторую зависть. Анализируя события
    последних суток, он подумал: “Какое счастье, что природа поместила мою любвеобильную душу в тело мужчины, ибо мир
    создан мужчинами и для мужчин”.
    ***
    Викентий вновь открыл глаза. Наступало утро. В ритме стучащих колес поезда равномерно стучали ложки в пустых
    стаканах из-под чая. За окнами вагона медленно проносилась дремотная Россия. Мимо летели сонные полустанки и
    пробуждающиеся городки. На соседнем диване посапывал одетый Сафроний. Случайно заблудившийся лучик солнца
    отражался в его лакированной туфле. Викентий приподнялся на локтях и стал внимательно рассматривать спящего.
    – И все-таки как они похожи с матерью, — думал он. — Сколько страсти, природного задора зажгло южное солнце в
    этих эмоциональных греках. Лазариусы поистине, как капелька ртути, никогда не знают покоя. Как хорошо, что в этот самый
    тяжелый период моей жизни именно Лазариусы, родная кровь, сделали все, чтобы вытащить меня из беды, — продолжал
    размышлять он. Внезапно раздался стук в дверь. “Да, да открыто”, — воскликнул Викентий. Открылась дверь, и на пороге
    появился проводник с подносом перед собой.
    – Господа желают чаю? — вопросил он. Проснувшийся Сафроний открыл глаза и бодрым голосом заявил:
    – А как же! Желают! Привет, племянничек! Сейчас попьем чайку. А потом пойдем позавтракаем в ресторан. — За чаем
    Сафроний подробно рассказывал о вечернем преферансе. Викентий рассеянно слушал эмоциональный рассказ этого
    постаревшего баловня судьбы, а сам вспоминал случайную встречу с Софией. — Представляешь, этот старый индюк Тонев
    заказывает мизер, и на мизере получает восемь взяток, — расхохотался Сафроний, вспоминая вчерашнюю игру. — Он чуть
    было не застрелился от избытка чувств, но в последний момент пришел в себя и как опытный игрок сдержался. Но тысяч
    семь-восемь потерял точно. Сейчас я узнаю, сколько я выиграл, — и Сафроний, достав толстый бумажник, послюнявил
    указательный палец и начал пересчитывать выигранные банкноты. — Ты же знаешь, Викки, я немыслимо богат. И ты мой
    единственный любимый наследник. Деньги для меня не имеют принципиально никакого значения. Если хочешь, я вооружу
    полк, а хочешь — дивизию, и под твоим командованием мы наконец-то разобьем немцев и войдем в Берлин! — и Сафроний
    задорно расхохотался.
    – Нет, Сафроний, ты же прекрасно знаешь, что все и так предрешено и предначертано, и зачем спешить в немецкую
    столицу? Зачем опережать ход истории? Я не хочу менять судьбу. Так что ты хотел сказать?
    – Для меня самое важное — это страсть, игра! Если я два дня не поиграю на деньги, то серьезно заболею! Помню, как
    сильно я страдал в Мариуполе лет тридцать пять назад, когда несколько месяцев никто со мной не решался играть. Это было
    после потрясающего выигрыша второго корабля заносчивого грека Папастратоса. Кстати, тогда я и познакомился с твоим
    отцом и пригласил его в наш дом, где Петр и встретился с Афродитой, твоей матерью. Но это было очень давно, и сейчас не
    имеет никакого значения. Главное, что все предрешено и предначертано, и на свет появился ты, Викки, мой любимый
    племянник. Так вот, о чем я рассказывал: деньги для меня не имеют никакого значения, и если бы этот несчастный
    Папастратос сильно попросил бы меня в тот вечер, я бы отдал ему корабли назад, клянусь богом, — и Сафроний
    перекрестился. — Мы и тогда были невероятно богаты. Но, слава богу, я сейчас живу в Петрограде, где нет проблем с
    азартной игрой. Однако хочется есть. Так что пойдем позавтракаем в вагон-ресторан, Викки, — завершил монолог он.
    И в завершение сказанного дядя и племянник поднялись и отправились на завтрак в вагон-ресторан. Дверь в ресторан
    почему-то оказалась закрытой, хотя по раздававшейся оттуда музыке и пению было понятно, что в ресторане идет шумное
    гуляние. Сафроний настойчиво постучал вновь и вновь золотым перстнем по стеклу двери. Явившийся полупьяный
    официант замер на пороге открывшейся двери в нерешительности.
    – Ресторан работает? — удивленно спросил Сафроний.
    – Работаем, — икнул в ответ официант.
    – А чего не пускаешь? — продолжал допрашивать Сафроний.
    – А… не знаю. Григорий Ефимович с ночи у нас гуляют.
    – Какой Григорий Ефимович?
    – Ясно, какой — Распутин!
    – О, тогда нам туда! Я с ним хорошо знаком!
    Викентий удивленно посмотрел на дядьку.
    – Распутин, понимаешь, Викки, редкий прохиндей, но и святой одновременно. Все, что пишут о нем в газетах, чистая
    правда. Он распутник коллекционный, но святой одновременно! — и Сафроний, как бы в доказательство, указал пальцем в

    потолок. — Пожалуй, сейчас увидишь сам! Так ты будешь нас впускать или нет? — прикрикнул Сафроний на окосевшего
    официанта.
    – Да, да, проходите, господа, — приглашал попятившийся назад официант.
    В ресторане, несмотря на ранний час, было не по-утреннему шумно и весело. За столиками сидело много людей. Густой
    табачный дым застилал обзор. В центре ресторана цыганский ансамбль из трех человек умело выдавливал слезы из пьяных
    посетителей. Прямо между столиками плясал вприсядку невероятный бородатый мужик в красной рубахе навыпуск, в
    черных брюках и черных лакированных сапогах. Это и был Распутин. Мужик плясал как заведенный, неестественно выгибая
    спину, выбрасывая руки в стороны и крича адским голосом: “Жарь еще, жарь!” В танцующем чувствовалась колоссальная
    нервная сила. А завораживающая цыганская музыка будоражила сердца слушателей своей магией. Разгоряченный цыган,
    стоя на колене, струнами скрипки высекал искры из душ расчувствовавшихся гостей. Другой седой бородатый цыган
    дивным сильным голосом пел о страстной кочевой любви:
    “Полюби меня, черноглазая,
    Полюби меня на заре…”.
    А пьяная публика, вошедшая в резонанс с бешеным мужиком и цыганами, яростно хлопала в ладоши. Казалось, что
    наступил Апокалипсис. Сафроний вышел в центр зала и тоже стал прихлопывать в ладоши вместе со всеми. Наконец
    разгоряченный скрипач высек последнюю искру из своей скрипки, песня закончилась и последняя нота замерла на губах
    певца. А разгоряченный Распутин продолжал крутиться в своем немыслимом танце, разбрасывая вокруг себя волнами, как
    шаман, энергию колдовской пляски.
    Внезапно Викентий ощутил, что капля сильно пахнущего пота Распутина растеклась по его щеке. Запах его поразил. В
    естестве этого запаха, содержащего ароматы дикого человека, чувствовалась сила Матери-природы. В этот миг Распутин
    выпрямился и обвел зал горящим взором. В его шаманском взгляде было нечто такое, отчего сразу становилось не по себе, и
    Викентий почувствовал какую-то невероятную внутреннюю зависимость от этих глаз. Вдруг Распутин увидел Сафрония,
    стоящего посередине зала и, раскинув руки, вскричал:
    – Сафроний, кайся, ловкий грек, как ты тут оказался! Садись-ка ко мне за столик, милай, я давно хотел тебя видеть! Ты
    единственный из всех, кого я знаю, кто не боится дьявола, ибо дьявол ты сам. Ха!
    – Мое почтение, Григорий Ефимович, я тоже хотел тебя видеть! А это мой племянник, Викентий Петрович, только что из
    госпиталя, после контузии.
    Распутин повел родственников к своему столику, где сидел немолодой лысоватый, с большими карими глазами человек,
    игравший крупным бриллиантом на толстом мизинце.
    – Аарон Симанович, мой секретарь, — представил он. — А ну-ка, Ароша, напузырь-ка нам моей любимой мадеры, —
    распорядился Распутин, и Симанович налил всем в чашечки из чайника терпкой коричневой жидкости. Распутин и Лазариус
    сразу увлеклись обсуждением какой-то темы, связанной с поставками фронту, а Викентий, не слушая разговора,
    рассматривал необычное лицо святого старца. Неожиданно Распутин отвлекся и, обращаясь к Викентию, предупредил: “Ты
    не гляди так. Есть храбрецы, что со мной в гляделки любят поиграть, да потом до утра заснуть не могут. — При этом
    Распутин сделал какое-то быстрое движение рукой перед лицом Викентия и шепнул: — Спи”. И неожиданно перед глазами
    Свентицкого возник огненный ураган, в вихрях которого навстречу ему неслась растущая темная точка, быстро достигшая
    невероятных размеров, заполняя собой все. Внезапно точка разверглась, и потоки ярчайшего света хлынули навстречу ему,
    ослепляя и озаряя все вокруг волшебным светом. Викентий вновь ощутил запах улиток и то, что он опять находится на краю
    сознания…
    ***
    …Это было в сентябре 1912 года в Карлсбаде. Осень — самая прекрасная пора в Рудных горах. Окружающие известный
    австрийский курорт парки и леса в этот период года становятся золотисто-багряными. Прозрачный горный воздух осенью
    освежает дыхание и бодрит. Сюда со всей Европы съезжается попить целебной водички аристократия родовая и денежная.
    На улицах курорта слышится русская, немецкая, английская, французская речь. Курортники движутся в своеобразном
    круговороте вокруг источников, прогуливаются по набережной, поднимаются в горы и возвращаются к водам искрящегося
    источника. Здесь возле реки пристраиваются рыбаки и пытаются на икру поймать блестящую форель. И всем этим
    разноязыким хороводом людей движет один общий помысел — ежедневно пить целебную водичку и оздоровить себя.
    Викентий остановился в санатории, где обычно отдыхали русские. По вечерам нижние залы санатория превращались в
    танцзалы, где собиралась молодежь. Сюда и отправился Викентий после ужина. Глаза его рассматривали нескромные
    эротические картины на мифологические сюжеты, украшавшие стены зала.
    Его внимание привлекла большая картина, где хитроумный Одиссей ласкал царицу амазонок. Вдоль стен в продуманном
    беспорядке были расставлены маленькие диванчики с подушками и оттоманки. Танцевальная музыка лилась в открытые
    настежь окна. Залы быстро наполнялись отдыхающими, начались танцы.

    Полубогини, своей красотой соперничающие с картинами, украшавшими стены, двигались по залам. Волны ароматов
    неслись от танцующих пар. Обтянутые перчатками руки дам лежали на плечах кавалеров. Усыпанные бриллиантами головы
    клонились назад, а обнаженные плечи сверкали. Неожиданно он увидел ее. Она входила в зал очень медленно, с какой-то
    размеренной мягкостью. Ее изящное нежно-розовое платье облегало красивую фигуру, оставляя плечи открытыми. А
    статные белые плечи восхитительно украшали эту очаровательную женщину. Прекрасная головка с вьющимися белокурыми
    волосами на гибкой шее венчала это божество. В одно мгновение его взор встретил ее взгляд, и взоры обоих соединились,
    казалось, проникая друг в друга. Они молниеносно почувствовали, что давно искали друг друга — он ее, а она его.
    Внезапно Викентия что-то укололо в самое сердце. И оба одновременно ощутили, как души охватило высокое торжество,
    и раскрылась бездна, в которой исчез весь окружающий мир.
    Музыка, серебряный ключ, открывающий родник души, способствовал быстрому знакомству с полубогиней. Лидия была
    живая, очень подвижная, зажигательная женщина, легко расточавшая детские уменьшительные имена и быстро окрестившая
    нашего героя Викушей. Нежный голос Лидии, как колокольчик, распространял вокруг себя флюиды хрустальной ауры.
    Викентию так и не удалось узнать, ни кто эта восхитительная незнакомка, ни откуда она. Они только кружились и
    кружились, не прерываясь на один танец. Она вся дрожала в предчувствии чего-то необычного, долгожданного. Грудь
    женщины тяжело вздымалась, дыхание становилось прерывистым, сердце билось часто и неровно, а губы шептали что-то
    таинственное. Глаза ее в тени длинных ресниц казались подернутыми непонятной тайной. Верхняя губа приоткрытого рта
    слегка дрожала. Родинка над верхней губой манила и звала: целуй меня. Викентий так и не понял, как оказался в комнате
    богини, где ощутил прикосновение мягких, свежих женских губ со вкусом спелой лесной земляники. Его словно пронзило
    электрическим током. Он обнял Лидию горячими руками за талию и вновь поцеловал во влажные глаза и улыбающиеся
    губы. Нечеловеческая жажда наслаждения томила молодых любовников. Она отбросила голову назад, и белокурые длинные
    вьющиеся волосы осветили комнату белоснежной волной. Задыхающаяся, бьющаяся в муках любовной страсти, она
    позволила обнажить себя. Викентию открылось безукоризненной формы тело нимфы, и кровь горячо запульсировала в
    жилах. Губы пробежали по хрупкому стану, покрывая это готовое к любви тело горячими поцелуями. Она чувственно
    изгибалась во все стороны, и ее руки в ответ жадно прижимали его к себе. На один ее поцелуй он отвечал ураганом чувств,
    осыпая ее страстью поцелуев и покрывая ими с головы до кончиков пальцев. Сладкая истома вызывала в телах любовников
    приятную дрожь. Чувство переполняло физические формы и рвалось наружу. Они слились, как сливаются река и океан. Она
    выгибала свое тело, стонала, кусала его губы. Безумные поцелуи Викентия заглушали ее крики — стоны. А губы ее шептали:
    “Как ты прекрасен, мой полубог, мой дорогой… мой возлюбленный… целуй мои губы… целуй мою грудь…. тайная боль…
    сладкий яд”. И когда эйфория оргазма, казалось, в тысячный раз охватывала тело Лидии, в тот миг душа ее, как голубь,
    покидавший ковчег, отлетала из плоти женщины и, повитав в облаках, вновь возвращалась назад. Так продолжалось до
    рассвета, пока густая, горячая жидкость любви огненной лавой не влилась в тело женщины, с молниеносной быстротой
    вызвав экстаз. И теперь счастливые любовники замерли в сладостном сне, не размыкая объятий. Вечером следующего дня
    Викентий пытался разыскать Лидию, но портье гостиницы сообщил, что она уехала утром, не оставив адреса…
    …Пришел в себя Викентий уже в купе. Он открыл глаза. В ритме стучащих колес поезда равномерно стучали ложки в
    пустых стаканах из-под чая. Напротив сидел улыбающийся Сафроний и курил папиросу. Лучи света отражались в его
    лакированных туфлях. Паровоз гудел трагическим ревом. Поезд въезжал под своды железнодорожного вокзала. Они
    прибыли в Петроград. На щеке Викентия адским огнем горела капелька высохшего пота Распутина.

    Э
    ГЛАВА IX

    Э
    ДОМ С ПРИВИДЕНИЯМИ
    Дом дяди находился в пригороде Петрограда, на Малой Невке. Это была старая дворянская усадьба, построенная еще в
    царствование Екатерины II. Дом представлял собой огромный дворец в три этажа, с куполом, окруженный парком. Когда
    коляска въехала за металлическую ограду и остановилась перед домом, Викентий вышел и стал с любопытством
    рассматривать новое жилье дяди. Сафроний, как султан, любил окружать себя роскошью. Они вошли в прохладный нижний
    зал дома, где античные скульптуры, средневековые рыцарские доспехи, чучела диких зверей окружили хозяев толпой со всех
    сторон. Сафроний махнул рукой в сторону экзотических фигур и небрежно произнес:
    – Все это твое, Викки. Я хотел бы, чтобы ты переселился ко мне. Бросай свою службу, женись, народи кучу детишек, они
    будут называть меня дедушкой, и живи в свое удовольствие со мной. — Сам Викентий в это время рассматривал коллекцию
    русской живописи, развешенную по стенам дома.
    – Ты же знаешь, дядя, я пока еще не готов стать греком и просто наслаждаться жизнью. Я пока поляк и, видимо, не
    получил еще от жизни свою долю страданий. Дядя, кстати, а где твои слуги? Ты что, живешь один?

    – Ну, почти один, я всех разогнал. Остался только дворник Василий, который смотрит за всем моим хозяйством, и
    привидения.
    – Какие привидения?!
    – Да, настоящие привидения! Их трое. Одного седого старца зовут Серафим. Он сдержан и молчалив и не любит со мной
    общаться. Второй — зрелый мужчина лет сорока. Это Афанасий, бывший монах. Он отчаянный игрок. Мы с ним часто
    вечерами в кости играем.
    – В кости?
    – Да, в кости.
    – Это как?
    – А вот, слушай! Эй, сила подземная, Афанасий! Сыграем в кости, я уже дома! Слушай! — Где-то на втором этаже
    раздался одинокий стук. — Играй! — Сверху раздалось какое-то цоканье, а потом девять последовательных стуков, и вновь
    воцарилась тишина. — Ну, а теперь я! — Сафроний достал из металлического стаканчика, стоявшего в вестибюле на
    столике, две игральных кости, азартно потряс ими, а потом бросил их на тот же столик. На костях было десять! — Эй, сила
    подземная, Афанасий, плати! — Сверху вновь раздался одинокий стук.
    – И что, платят?
    – Еще как платят! Это может быть что угодно — и пыльная бутылка старого вина, и золотая вещица, или вот это, — и
    Сафроний открыл нижний ящик столика, достав оттуда большой, интересный, потемневший от времени ключ. — Право, не
    знаю, откуда он, но пускай полежит, может, и найдется дверь для этого ключа. Дом огромный, я его еще не полностью
    исследовал. Купил я этот дом год назад. Он построен на фундаменте чего-то старого. Купил дешево по причине того, что в
    доме живут привидения. Ну ты, Викки, прекрасно знаешь, что нам, Лазариусам, только такая компания и нужна!
    – Ну, а третье привидение, какое оно из себя, дядя?
    – О, это молодая прекрасная женщина в голубом платье. Ее зовут Ариадна. Она иногда приходит ко мне вечерами пить
    чай.
    – И что, пьет чай?
    – Нет, не пьет. Просто посидит в темном углу зала, иногда танцует, а потом исчезнет, как будто ее и не было вовсе.
    – А ты не боишься их, Сафроний?
    – Нет, Викки. Я их не трогаю, и привидения ко мне не лезут. Я с ними люблю коротать длинные северные вечера. Мне,
    южанину, очень тяжело жить одному здесь, на Севере. Если бы не казино и не игральные дома, я бы точно давно сошел с
    ума. А потом, привидения охраняют дом! Было тут два прецедента: явились ко мне незваные гости — воры. Так привидения
    их так застращали, что гости еле живые остались. Мешок свой разбойничий и инструменты бросили и убежали. Так что я
    иногда, даже когда из дома уезжаю, парадную дверь не запираю. Воров я не боюсь! Дом-то мой в Питере известный — дом с
    привидениями. Эй, сила подземная, сыграем еще! — крикнул Сафроний. Но Афанасий не отвечал. — Может, придет на ужин
    Ариадна, посмотришь, Викки, какой у меня вкус. Да, в доме много комнат, я даже не знаю, сколько точно. Располагайся, где
    хочешь, но лучше на втором этаже, чтобы я не искал тебя, когда ты мне понадобишься. Моя спальня в двенадцатой комнате,
    кабинет — в тринадцатой.
    Викентий поднимался по роскошной дубовой лестнице, убранной диковинными тропическими растениями. В стенах
    углублений стояли серебряные клетки с птицами, распевшимися к появлению хозяев. Племянник нашел свободную комнату
    рядом с дядиной и к ужину спустился вниз.
    В нижней зале царили тишина и полумрак, горела единственная свеча. Через оконные стекла пробивался лунный свет.
    Дядя сидел в одиночестве во главе дубового стола с чашкой чая в руке. Но в зале был еще кто-то. Викентий вгляделся в
    темноту и обомлел — по залу двигалось что-то неосязаемое, в голубом шелковом платье. Казалось, это воздушное создание
    просто танцевало. Ее еле уловимый голубой контур созданный из более тонкой материи, чем люди, похоже, боялся дневного
    света. Племянник догадался, что это и есть Ариадна, третье привидение дядиного дома, и она танцевала вальс, кружась по
    комнате, еле касаясь пола. Шлейф ее прозрачного голубого тельца носился по окружности зала и источал особенный
    магнетизм лунного праздника. Она казалась такой хрупкой и прозрачной, что достаточно было легкого сквозняка, чтобы ее
    бесплотное тело взлетело в воздух. Не было только музыки и смеха. Посередине комнаты сидел замерший Сафроний, не
    решавшийся поставить чашку на стол, дабы неосторожным звуком не спугнуть привидение. А она безмятежно кружилась,
    становясь видимой только в лучах лунного света. Внезапно скрипнула половица на лестнице, под ногой у Викентия. Ариадна
    посмотрела наверх, и ее взгляд встретился с глазами племянника. Она остановилась и опустила руки. Девушка была
    прекрасна, голубой свет нежно струился из ее потустороннего силуэта. Привидение удивленно пошевелило губами, будто
    что-то желая сказать. Она еще мгновение стояла в оцепенении посередине зала, но вдруг растворилась, исчезнув во мраке
    комнаты. Одинокая свеча догорела до конца, язычок пламени заморгал, затрепетал, и погас. В комнате стало совершенно
    темно.

    – Это была Ариадна, — послышался из темноты голос Сафрония. Он зажег свечи и пригласил племянника ужинать. —
    Как тебе понравилась моя компания?
    – Дядя, у меня нет слов, чтобы передать ощущения, я еще никогда не видел настоящих привидений.
    – То ли еще будет, вот удивишься, когда встретишь Серафима. Но он только прикидывается страшным. На самом деле он
    очень мил и тушит свечи после меня. Викентий, — серьезно обратился к племяннику дядя, — когда я умру, не нужно везти
    мое тело в Мариуполь, в родовой склеп, не нужно хоронить меня на городском кладбище в Петрограде. Я хочу, чтобы ты
    похоронил меня здесь, в парке, возле дуба, что за дворцом. Мне не нужны надгробная плита и ограда, моя душа должна быть
    свободна, тогда после смерти я смогу соединиться с ней, с Ариадной. Загробную жизнь я хочу провести с этой голубой
    девушкой. Пускай над моей могилой будет маленький надгробный холмик и много цветов.
    Ужинали скромно и грустно. Поразило большое количество крымских вин на столе, с тридцатилетним сроком выдержки.
    – Откуда такая роскошь? — не выдержав, вопросил племянник.
    – Под домом прекрасный винный погреб, доставшийся мне от прежних владельцев. Посети его самостоятельно. А завтра
    съездим куда-нибудь, поужинаем в приличном месте, — пообещал дядя.
    Ночь Викентий провел в прозрачном чутком сне. Сквозь сон он слышал какие-то странные звуки, чьи-то шаги и
    многозначительные вздохи. Ему чудился чей-то храп, но все заглушалось толстыми стенами. Но самое главное, ему снилась
    она — голубая девушка, бесшумно витающая по его спальне. А утром Викентию показалось, что воздух в комнате приобрел
    легкий голубой оттенок. После завтрака Викентий отправился осматривать старый дом вместе с дворником Василием,
    колоритной фигурой с толстовской бородой. Они открывали давно не проветриваемые комнаты, и со стен за ними удивленно
    наблюдали портреты предыдущих владельцев в дорогих золоченых рамах. Во всех комнатах стояла старая мебель
    екатерининских времен, отражавшая своей громоздкостью и прочностью дух времени. Окованные дубовые сундуки со
    съеденными молью и безнадежно устаревшими вещами захламляли комнаты. Викентий без особенного интереса и
    результата обследовал множество старых стенных шкафов и комодов. На третьем этаже они нашли одну комнату,
    заполненную картонными коробками всех размеров, забитых связками старых писем.
    Викентия заинтриговала голубая девушка, он хотел найти ее следы в этом запущенном доме. Внизу стопки коробок он
    наткнулся на старый продолговатый плоский сундучок из черной кожи, закрытый на замок. Викентий легко сбил
    заржавевший замок и открыл сундук. Комната сразу заполнилась флюидами молодой женщины. Стоя на коленях, он достал
    из сундука несколько пожелтевших связок писем, перевязанных розовыми лентами. Он отпустил дворника и осторожно
    развязал первую пачку. Это были неотправленные любовные письма Ариадны. Ровный девичий почерк в 1802 году писал
    улану гвардейского полка: “…Милый Павел, люблю тебя беззаветно. Почему ты не догадаешься навестить меня или
    написать хотя бы строчку письма! Неужели две недели, проведенные летом в деревне, тогда, когда мы были так счастливы,
    для тебя, моя любовь, сейчас ничего не значат?…”. В другом письме Ариадна писала: “…Я целый день в воскресенье
    провела у окна, ожидая тебя. Разве ты забыл, мой любимый, ведь у меня сегодня день ангела. Но ты не пришел! Один
    господь видит, как я страдаю…”. В третьем письме Свентицкий прочел: “…Я умираю от любви к тебе, Павел. Мы
    встретились на балу у Р., но ты даже не подошел и не пригласил меня на танец. Я чувствую, ты меня совсем не любишь.
    Зачем же ты клялся мне в вечной любви?…”. Викентий с интересом погружался в любовную историю и читал в следующем
    письме: “…Павел, если ты меня не любишь, почему же ты тогда подарил мне свой портрет?…” Князь порылся в глубине
    сундучка, и рука его наткнулась на какой-то плоский предмет, завернутый в шелковый платок. Он вынул и развернул
    находку. На него смотрел портрет юноши с вьющимися светлыми волосами и голубыми глазами, написанный тонкой
    кисточкой на эмалевой поверхности. Викентия удивило упрямое выражение лица юноши с поджатой нижней губой. Юноша
    был в гвардейской уланской форме.
    – Так вот ты какой, Павел, — вслух подумал Свентицкий, открывая следующее письмо. — Как можно было так
    поступать с милой девушкой? Зачем ты погубил ее душу? Жаль, что я не могу вызвать тебя на дуэль! С удовольствием
    продырявил бы твой упрямый лоб!
    Викентий читал, не отрываясь, письма девушки. Его все сильнее захватывала история Ариадны. Из писем он узнал, что
    девушка на протяжении трех лет медленно угасала от любовной страсти. “…Я тебя люблю всей душой, всем телом. Ради
    тебя, Павел, я готова бежать из родительского дома, куда глаза глядят, лишь бы ты был рядом со мной. К черту приличия! Я
    вся твоя…”. Судя по тому, что письма не были отправлены, похоже, страсть бурлила внутри хрупкого тела девушки, не
    находя выхода и медленно сжигая ее. Последние письма были написаны неразборчивым почерком. Она торопливо, нечетко
    писала: “…Я умираю. Любовь губит мое молодое тело. Я каждую минуту думаю о тебе, милый…”. Письма пестрели
    абзацами неравной длины. Иногда — просто неоконченные фразы, какие-то даты и все. Последнее письмо было просто
    ужасным: “Четверг, 2 февраля. Павел, сегодня я узнала, что ты женишься на Екатерине Ломтевой. Мы получили
    официальное приглашение. Мои отец и мать на свадьбу не приедут. Они будут в трауре. Завтра я просто умру. Прощай, моя
    любовь, мое счастье, мой Павел. Вечно твоя Ариадна”.
    История неразделенной любви девушки тронула сердце Викентия. Он отгонял нахлынувшую было грусть, медленно
    связывая стопки старых писем цветными лентами и укладывая их на место, в сундук. Он был поражен и взволнован:
    “Девушка умерла от любви, и ее не нашедшая любви и покоя душа бродит по дому. Просто невероятно! Два зала и шесть

    комнат на первом этаже, двенадцать комнат на втором этаже, двенадцать комнат на третьем этаже! Всего тридцать комнат,
    два зала, три привидения и такая шекспировская история! Не много ли тебе всего этого в конце жизни, дядя?”.
    Ближе к вечеру племянник, вооружившись фонарем, решил самостоятельно осмотреть винный погреб. Дубовая, обшитая
    железом, дверь в подвал легко открылась вовнутрь, лишь только Викентий повернул в скважине ключ. Свет фонаря освещал
    ведущую вниз лестницу из пяти каменных ступенек. Из погреба сразу пахнуло сыростью. Он прислушался. Внизу царила
    абсолютная тишина. Только где-то вдали капала вода. Стенки подвала были оборудованы дубовыми полками, на которых в
    большом количестве пылились винные бутылки, в хлопьях паутины, колебавшейся при малейшем движении. Он взял первую
    бутылку в руку и прочел: “Крым. Мускат. 1888 г.”. Потом достал другую бутылку, вытер пыль и прочел: “Крым. Кагор. 1882
    г.”.
    – Да, дядя, весело мы тут проведем время. — Он шел дальше. Подвал казался безразмерным. На полу сгрудились
    большие пузыри с вином. Попалось несколько бочек среднего размера. Викентий любил красное десертное вино, и теперь
    глаза его искали желанную бутылку. Он еще издали обратил внимание на длинную бутылку, стоящую на верхней полке.
    Похоже, это была бутылка дорогого вина, с гранеными боками. Свентицкий стер пыль рукавом, вытянул ее перед собой и
    прочел: “Красный мускат. Крым. Массандра. 1886 г.”. “Думаю, это будет восхитительное вино”, — решил он. Викентий с
    нетерпением распечатал засургученное горлышко бутылки и вытащил пробку. Нос почувствовал винные ароматы,
    вырвавшиеся после длительного заточения в бутылке. Запах вина ему понравился. Как человеку, знакомому с виноделием,
    Викентию очень захотелось посмотреть на цвет понравившегося вина, густого до черноты. Но в погребе было темно, а идти
    наверх не хотелось. Он присел на лежащий у стены ящик и пригубил из бутылки. Капельки сладкого вина заструились по его
    языку. Оно было прекрасно, как настоящий нектар. За тридцать лет хранения оно немного испарилось, стало гуще и слаще,
    пахло всеми цветами, растущими на виноградниках. “Надо дать попробовать это вино Сафронию, — подумал племянник. На
    душе стало тепло и мягко. — Пожалуй, действительно, я стану греком, — думал он, — “Поселюсь у дяди, буду помогать в
    его делах, заведу семью, детей и буду пить это вино. Что еще нужно человеку для полного счастья?”
    Викентий встал на ноги для продолжения осмотра подвала, но в этот момент обо что-то больно ударил ногу. Тогда он
    взял фонарь и посмотрел под ноги. Из пола торчало вмонтированное в дерево железное кольцо. Свентицкий немного
    повибрировал ногами, пол закачался. Под ним была деревянная крышка. Он опустил фонарь на пол и внимательно осмотрел
    место, на котором стоял. “Кажется, дом открывает мне какую-то тайну”, — решил Викентий. Он отодвинул тяжелый ящик и
    откинул землю с открывшегося подземелья. Глазам его предстала двустворчатая, дубовая, обитая железом крышка. Он
    попробовал ее открыть, но она оказалась заперта на врезной замок, щель от которого чернела посередине этой потаенной
    двери. Тогда он просунул в щель между досками стоявшую в углу металлическую палку, но это не помогло: замок оказался
    прочным. В этот миг над головой раздалась цепь последовательных громких стуков, напомнивших племяннику о вчерашней
    игре дяди в кости с демонами. От неожиданности Викентий вздрогнул всем телом, и его озарило, что кто-то направляет его
    поиск. Что только не случится в этом странном доме с привидениями? И тут он вспомнил о связке ключей, которую сюда
    принес, и попробовал отыскать нужный ему ключ. Как и следовало ожидать, ни один из них даже близко не подходил к
    этому скрытому замку. “Вот тебе раз, легко нашлась, но тяжело открывается, — подумал он. — А вот бы попробовать
    динамитом, моментально откроется! Увы, не годится, все бутылки в погребе побьются”, — продолжал размышлять он. Тогда
    Викентий вновь присел на тот же ящик и закурил. Он вспомнил, что китайцы говорят — курение приносит мудрость. “Так
    где же эта мудрость?” — искал ответа его мозг. И вновь раздался громкий стук сверху. Внезапно пришла мысль: “Кто-то из
    этих шаловливых привидений явно руководит моим поиском. Так где же ключ? А где, кстати, тот ключ, который дядя мне
    вчера показывал, его же нет на связке, Сафроний и не подумал сюда его прицепить. Так где же его искать?”, — вспоминал
    он. И в этот миг опять раздался одинокий стук. “Так ключ же в ящике столика, в вестибюле!” — порадовался своей
    сообразительности Викентий. Он быстро побежал наверх. Ключ лежал на месте. Он поднял голову наверх и громко крикнул
    на весь дом: “Спасибо, шалопаи! Ведите меня и дальше, в преисподнюю! С вами веселее!”. Викентий внимательно
    рассмотрел находку. Это был не простой ключ. Он был явно сейфового типа, со сложно выкованной бородкой. На ручке
    стояло клеймо мастера в виде открытого глаза. Викентий потер ключ о край одежды, и тот засиял золотом. “Видимо, у этого
    ключа важная миссия в том подвале, если его железное тело позолотили”, — решил племянник. Теперь оставалось только
    открыть подземную дверь.
    Довольный смекалкой, он вставил золотой ключ в скважину и повернул его. Дверь открылась. Свентицкий потянул ее за
    кольцо на себя, но понял, что один открыть эту дверь не сможет — она была слишком тяжелая. И в эту секунду опять
    раздался одинокий стук сверху. Он поднял фонарь и посмотрел наверх, в сторону звука. “Что ты еще хочешь мне сказать,
    нечистая сила?” — вопросил он. Дух молчал но из потолка торчало еще одно металлическое кольцо. “Да тут система
    лебедок!” — понял он. Нужно было найти прочную веревку. Викентий отправился за ней к дворнику. Тот быстро нашел ему
    веревку и предложил свои услуги. Но заинтригованный находкой Викентий решил пока никого не посвящать в свой поиск.
    Он крепко привязал веревку за кольцо крышки, другой конец продел в кольцо на потолке и потянул ее на себя. Тяжелая
    дверь заскрипела и приподнялась наверх. Свентицкий напрягся и потянул веревку еще сильнее. Крышка уверенно
    поднималась наверх. Осталось последнее усилие, и дверь открылась. Он подложил к краю двери ящик, дабы та вдруг не
    захлопнулась, и заглянул вовнутрь. Фонарь освещал мрачные скользкие ступени, ведущие куда-то вниз. Сырой, промозглый
    воздух, наполненный тайной, ударил в ноздри Викентия. Это был подземный ход, крутой, темный, напоминавший колодец.
    Вглубь его вели полуразвалившиеся, скользкие каменные ступени. Викентий спустил вниз ноги, и дороги назад у него уже не
    было. Держась за холодные каменные стены, с которых местами сочилась вода, он начал осторожно спускаться вниз.
    Викентий спотыкался, но мало-помалу его глаза привыкли к кромешному мраку, и он продолжал свой путь в неизвестность.

    Подземный ход становился все круче и уже. Свентицкий насчитал более трехсот ступеней, а все казалось, что конца хода не
    будет. Пожалуй, привидения с ним не пошутили, и эта дорога вела прямиком в преисподнюю — прямо в чрево земли. Спуск
    продолжался. Снизу тянуло душной сыростью. Неожиданно он почувствовал, что ход расширяется, и нога вступила на более
    широкую площадку. Путь вниз закончился. Теперь нужно было найти дорогу дальше. Фонарь осветил узкую щель между
    двумя огромными причудливыми сталагмитами, напоминавшими демонов-привратников ада из красочного издания
    “Божественной комедии” Данте, которую Викентий любил листать в детстве. Пасти демонов готовы были вот-вот изрыгнуть
    огонь. Любой бы на его месте испугался не на шутку. Он закрыл глаза и приготовился к смерти. Прошла минута-две, и вдруг
    опять раздался знакомый стук, на этот раз впереди. “Наверное, меня зовут дальше”, — подумал он, открыв глаза. Демоны
    молчаливо пропустили его между собой дальше, в тайну. Викентий протиснулся вперед и оказался в огромной пещере. Свет
    его фонаря еле достигал дальнего ее свода, и он с трудом различал верхние контуры этого подземного пространства. Он
    обвел фонарем вокруг стен и обомлел. По периметру подземной пещеры снизу росли многочисленные фигуры-сталагмиты,
    очень напоминавшие идолов древних времен. Католик Свентицкий перекрестился и громко сказал вслух: “Матерь Божья, так
    ведь это зал страшного суда!”. Он долго рассматривал знакомые фигуры. Затем он поднял фонарь выше и изумился еще
    сильнее. В дрожащем свете фонаря открылось большое подземное озеро. Тихая, ровная гладь воды тянулась под дальние
    своды пещеры. Из глубины озеро светилось таинственным нефритовым светом. Все это казалось нереальным: и подземный
    ход со стуками демонов, и пещера с фигурами, и озеро… Викентий стоял, замерев, у края воды. Он не решался
    шевельнуться, думая, что находится во сне, боясь спугнуть это чудесное видение. Потом он опустился на колени и
    осторожно, как острое стекло, потрогал воду. Подземная вода мгновенно уколола его своим холодом, острые, колючие,
    ледяные стрелы вонзились в правую кисть. Он быстро ее выдернул из воды, и теперь на линиях острых колючек зажглись
    горячие каналы, обогревая замерзшую руку. Викентий удивленно смотрел на свою правую кисть, она приобрела прозрачнорозовый цвет и стала явно моложе левой. Тогда он положил кисти на колени и начал сравнивать их вновь и вновь. Правая
    кисть принадлежала двадцатилетнему юноше. Зажила даже ссадина на ладони, полученная при поднятии потайной двери.
    Это было очередное чудо. Цвет руки свидетельствовал об омолаживающем действии воды подземного озера. Викентий хотел
    войти в озеро, но его холодный блеск настораживал и заставлял ждать дополнительного разрешения. Он свято верил в то, что
    Мать-природа не причинит ему зла, но здесь были замешаны и другие, потусторонние, силы. Нарушить девственность
    нефритового озера — это вам не искупаться в деревенской речке. Прошло минут пять, и вновь раздался подталкивающий
    стук сверху. Тогда он смело разделся донага, аккуратно сложив вещи у стены. Теперь осталось одно: не задумываясь
    шагнуть в эту ледяную бездну. Как каждый южанин, он боялся холода и сырости. Необходимо было преодолеть внутренний
    страх. Викентий забрался на камень, выступавший над водой, закрыл глаза и сделал шаг вперед. Холодная вода мгновенно
    поглотила его тело. Он погружался вниз без сопротивления. Это озеро не имело дна. В нем была не просто прозрачная
    холодная вода, а конденсат энергии земли, высвобождавший свою силу при прикосновении к теплому человеческому телу.
    Свентицкий сразу почувствовал это. Холодная ледяная сила, скрываемая в озере в течение миллионов лет, впилась в его
    плоть. Мать-природа отдавала ему свою мощь. Теперь Викентию уже не было страшно, он не боялся утонуть и не страшился
    погибнуть. Ледяные колючки укололи сначала кожу, потом проникли глубже и вдруг вонзились в сердце — пора было
    выбираться наверх. Он быстро выплыл из озера, но диво: ему не было холодно, наоборот, стало жарко. Теперь горячие
    колючие волны от сердца распространялись вверх, вниз, по рукам, по ногам, к голове. Ощущение было совершенно
    необычным, доселе неизведанным. Внутри в теле, подвергнутом такому омовению, все менялось, преображалось и
    пробуждались весенние соки. Казалось, что, пока он плавал в озере, часы времени двигались в обратную сторону. Тело вновь
    стало мускулистым и сильным, подтянулся живот. Викентий чувствовал, как играет каждая мышца его тела, как
    оздоровилась его плоть и укрепилась вера в себя. Никогда раньше он не чувствовал себя так хорошо. Он был молод, здоров и
    счастлив. Викентий сразу полюбил эту пещеру и озеро. Одевшись, он решил осмотреть озеро дальше. Через несколько
    метров открылись природные ступени, ведущие вниз, к самой поверхности воды. Он спустился по ступеням и склонился над
    водной гладью.
    О небо! В отражении подземной воды он вдруг увидел самого себя в облике средневекового рыцаря. На него смотрел лик
    величественного витязя в княжеской короне и леопардовой мантии. Из средневековья повеяло родовыми традициями рода
    Свентицких. Князь подумал о долге чести, о своей принадлежности к военной аристократии России, о том, что его имя
    должно остаться в памяти будущих поколений, и о том, что он не может прямо сейчас стать греком. В изумлении он
    потрогал изображение рукой, но картинка мгновенно исчезла, и на его месте появилась следующая. Ему предстала
    необыкновенно красивая женщина с голубыми глазами и белокурыми волосами. Она смеялась и была невероятно на него
    похожа. Сверкнула мысль: “Наверное, это моя душа!” Теперь он понял, что озеро — зеркало жизни, в котором он может
    увидеть предначертанное. Князь наклонился ниже и попросил озеро показать его жизнь до этого дня. Озеро смилостивилось,
    и на водной глади появился родной Мариуполь, море, затем он увидел свое рождение и плачущего от счастья отца. Следом
    предстало лицо матери в юности, легко возник на воде портрет отца в гвардейской форме, с пшеничными, колючими усами.
    Ведь он почти не помнил Петра Свентицкого, а сейчас ощущал даже его запах. Промелькнули калейдоскопом молодые лица
    близких — дяди Сафрония, деда Аристотеля, и себя он увидел маленьким, в коротких штанишках. Викентий сложил руки на
    груди крестом и, казалось, в одно мгновение увидел всю свою жизнь с опасностями и искушениями. Затем ему
    представились поочередно Петроград, юнкерское училище, служба, Академия Генерального штаба. Потом на воде появились
    картинки войны. Далее контузия, санаторий, чудесное исцеление, встреча с Софией в поезде, приезд в Петроград, дом дяди,
    подвал, бутылки, путь к озеру. Он знал, что все в мире предрешено и предначертано. Хотя для себя он решил остаться у дяди
    и жить спокойной жизнью, на душе не было уверенности в правильности выбора. “А вдруг озеро покажет мне другой путь в
    жизни? Тот, к которому я еще не готов?, — думал Викентий. — И что тогда? А в общем, что мне мучиться? Все и так
    предначертано. Чему быть, того не миновать!”. Он наклонился над озером, и попросил показать, что же его ждет в будущем.

    Мелькнула картинка, и Свентицкий с удивлением увидел себя в военной форме. На плечах золотились майорские погоны, а
    на груди сиял орден. Далее он увидел себя в полевой форме под кронами огромного дерева с семью ветвями, росшими из его
    толстого ствола и придававшими ему сходство с еврейским семисвечником. На ветвях необычного дерева, свесив ноги,
    сидела девушка с голубыми волосами и улыбалась Викентию. “Возвращение на военную службу? Таинственная женщина?
    Кажется, где-то я ее уже видел, где же? Господи, так это же картинка с портрета моего пращура, Юзефа! Видимо, впереди
    меня ждет разгадка фамильной тайны. Наверное, я все-таки проникну в секрет портрета Юзефа и найду его сокровища! Но
    для этой цели, похоже, мне нужно вернуться в армию и попасть на станиславский участок Юго-Западного фронта. И хотя
    денег Сафрония может хватить и мне, и моим правнукам, я ближе всех из своей семьи подошел к тайне древнего клада. Уж
    коль в поиск вмешиваются потусторонние силы, в их руках — я только ключ к замку. Они не дадут мне спокойно жить, и я
    должен буду или найти сокровища, или погибнуть. Может быть, среди сокровищ Юзефа находится какая-то особая вещь, без
    которой меняется равновесие в тонком мире. Цепь событий, начиная от самого Юзефа, через меня и мое чудесное
    выздоровление, приобретение дядей этого необычного дома, добрую волю привидений, откровение озера наталкивают меня
    на мысль, что находка сокровищ — моя карма. Они двести лет спокойно лежали где-то в земле, и все усилия Свентицких
    найти их были тщетны. И может быть, что именно сейчас, когда идет кровопролитная война, тонкий мир прилагает все силы
    к ее прекращению. Иначе какая логика мне, человеку очень богатому, посредством привидений стать еще богаче? Я пока
    этого не понимаю” — и опять раздался подтверждающий стук сверху. Свентицкий посмотрел наверх и в очередной раз
    перекрестился: “Господи, дай мне силы выполнить это предназначение! Похоже, что только тогда высшие силы разрешат
    мне быть счастливым. Теперь понятно, почему меня так быстро бросают женщины”. И как бы в подтверждение его мыслей
    на воде появилась еще одна картинка, откуда на него смотрела девушка с большими серыми глазами. “Ее я пока не знаю”, —
    подумал Викентий.
    Викентия поразило увиденное. Необычное воодушевление охватило его. Мозг работал легко, поминутно создавая
    интересные образы. Волнение овладело им до такой степени, что он уже больше не в силах был находиться у волшебного
    озера. Он лишь произнес слово: “Аминь!” и, опустившись на колени, снова стал молиться.
    Здесь, в купальне Создателя, совершенно не чувствовалось время, нельзя было сказать, какое сейчас время года — зима
    или лето, какой час — утро или вечер. Время как бы замерло, повиснув в прохладном воздухе пещеры. Викентий не был
    голоден, но ощущал, что пришло время подниматься наверх.
    Проходя винным подвалом, племянник прихватил для дяди понравившуюся граненую бутылку, ему очень хотелось
    порадовать Сафрония. Тот сидел в зале, читал газету и пил чай. Увидев Викентия, он как-то обиженно посмотрел в его
    сторону и сказал:
    – Дорогой племянник, если ты уходишь на два дня, оставь хотя бы записку, я ведь волнуюсь. Первый день в Петрограде
    — и исчез на целых два дня!
    – Как на два дня?
    – А ты как думал? Ты что, был в курильне опиума на Васильевском острове? Хотя я спрашивал духов, где Викентий, но
    они отвечали мне, что ты где-то в доме. Я кричал, звал, но, увы, тебя не нашел. Так где ты был, дорогой племянник?
    – Я был дома, в винном погребе!
    – Ха! Неужели ты там пропьянствовал два дня?
    – Какие два дня! Я там был максимум два часа, — и в этот момент он увидел на стене перекидной календарь. Была среда,
    20 июня 1916 года. — Действительно, два дня! Как это могло произойти? — вслух подумал племянник. Викентий дал дяде
    подробный отчет о проведенном времени, начиная с найденных им писем. Он подробно рассказал Сафронию историю
    несчастной любви Ариадны.
    – Какое горе! — посетовал дядя. — После смерти я хочу быть погребенным в этом парке, и пусть моя душа утешит душу
    этой девушки!
    – Дядя, а потом в винном погребе я нашел деревянную, обитую железом дверь, ведущую куда-то вниз. Дверь оказалась
    закрыта на золоченный ключ, тот, что ты мне намедни показывал. — И в доказательство он вынул из кармана тот ключ.
    – Неужели духи подсказали! — произнес Сафроний и многозначительно поднял вверх указательный палец. — Ну-ну,
    рассказывай, — торопил он Викентия.
    – Я открыл с большим трудом эту дверь, и предо мной предстала каменная лестница, ведущая вниз. Я насчитал там гдето около трехсот ступенек. Подземный ход сложный, узкий, скользкий, я еле-еле там протискивался.
    – Ну, а дальше что?
    – А дальше, когда я спустился вниз, мне открылась огромная пещера с каменными идолами, между которыми
    неподвижно лежит чудесное, говорящее подземное озеро. Ну просто дантова соната, которую мы неделю назад с тобой
    играли! Посмотри на меня, почему ты мне ничего не скажешь? Я разве не изменился?
    – Я вот и смотрю на тебя, Викки, ты стал каким-то молодым, двадцатилетним. Я, знаешь, тоже хочу носить черные усы!
    Пойдем, покажешь мне дорогу в подземную пещеру!

    Они долго протискивались по крутой каменной лестнице. Дядя кряхтел, пыхтел, но полз молча. В пещере, как и раньше,
    стояла абсолютная тишина. И вдруг изумленный дядя воскликнул: “Смотри, племянник, ведь это каменный Кентавр! А кто
    это трехглавый рядом с ним? Бог ты мой, так это же Цербер, охраняющий вход в языческий ад! А там сверху, с рогами?
    Неужели это Минотавр? А вот группка из трех дам, — он посветил фонарем и, раскрыв от удивления рот, произнес: Так это
    фурии, и среди них — ревнивица Мегера! Посмотри, а у них за спиной две птицы с девичьими лицами. Викентий, это кто,
    Гарпии? А слева страшный зверь — демон, на Плутона похожий! А вот и водоем!, — воскликнул вконец развеселившийся
    дядя. — Никогда не думал, что при жизни искупаюсь в самом Ахероне!”. Подземный водоем произвел на него неизгладимое
    впечатление. Девственно ровная гладь озера притягивала, и казалось, что оно стало еще прекраснее. Не задумываясь и
    разбрасывая одежду по камням пещеры, Сафроний разделся донага и побежал к воде. На секунду он задержался на камневыступе, а потом, закрыв глаза, бросился вниз. Ничего с поверхности не говорило о добыче озера, не было волнения воды, со
    дна не поднимались пузырьки. Зеркало подземной воды светилось идеально ровной гладью. Племянник начал волноваться,
    не утонул ли дядя. Казалось, прошел час.
    Наконец, на поверхности появилось сияющее лицо Сафрония, оно светилось счастьем. Дядя плыл к берегу и улыбался.
    Он явно стал моложе, и седые греческие усы потемнели в озере. Дядя, не веря своим глазам, рассматривал пальцы рук, ногти,
    трогал кожу на лице.
    – Правда, я помолодел, Викки? — восторженно обратился он племяннику.
    – Дядя, озеро съело твои двадцать лет!
    Родственники отправились наверх, и омоложенный Сафроний пел: “Сердце красавицы склонно к измене, и к перемене,
    как ветер мая…”.
    ***
    Проснувшись, Викентий выглянул в окно и улыбнулся: день был прекрасный, ярко светило солнце. Только в Петрограде
    бывает такое, что ночью идет сильный дождь, а утром умытый город ярко блестит чистыми мостовыми. Племянник
    отправился в гардероб дяди и с удовлетворением нашел свой старый парадный мундир выпускника Академии Генерального
    штаба. Свентицкий надел мундир и, повернувшись к зеркалу, улыбнулся, военная форма была ему впору, на груди гордо
    красовался значок выпускника Академии Генерального штаба. Сегодня капитан решил отправиться в Генеральный штаб и
    вернуться на военную службу. Он вышел из дома и, добравшись до Литейного, неспешно направился в сторону Невского
    проспекта. Свентицкий искренно любил этот город, его широкие проспекты, каналы и прекрасную архитектуру. Теперь он с
    любопытством рассматривал нарядную толпу, дворцы, витрины магазинов. Для себя он отметил, что в столице мало что
    поменялось за годы его отсутствия. Так же блестела золотом вычурная архитектура дворцов и мостов и так же ломились от
    деликатесов витрины гастрономических магазинов. На углу с Невским проспектом он обменялся приветствиями с
    повстречавшимися знакомыми офицерами и, улыбнувшись, вспомнил, что у него в Петрограде много друзей и добрых
    знакомых. “Обязательно нужно будет побывать у князей Баратынских, они меня раньше любили”, — подумал он. День дарил
    тепло, и на Невском было много гуляющих. У сурового здания Генерального штаба создалась толчея из прибывавших
    офицеров.
    “Видимо, здесь сегодня какое-то мероприятие, возможно, награждение. Пойду-ка я лучше к начальнику
    мобилизационного отдела, Семену Семеновичу Ружицкому, он меня должен помнить”. В приемной отдела сидело всего два
    молодых лейтенанта, видимо, ожидавших назначения. Неожиданно в открывшейся двери показался сам начальник, полный
    краснолицый полковник с длинными усами. Он оглядел комнату и, увидев капитана, сказал:
    – Свентицкий, а Вы как здесь оказались? Я слышал, что Вас тяжело ранило на Юго-Западном фронте и вообще
    демобилизовали из армии. А ну-ка, заходите ко мне в кабинет! Рад Вас видеть, Викентий Петрович! Как здоровье? Ну,
    вылитый отец, просто одно лицо, те же глаза и нос. — Поляк Ружицкий в юности служил вместе с Петром Свентицким, они
    были дружны, поэтому полковник, следуя привычкам юности, старался принять участие в судьбе его сына Викентия. —
    Присаживайтесь, рассказывайте, Викентий Петрович.
    – Действительно, около года назад меня тяжело контузило во время Горлицкого прорыва немцев, превратив в
    полупарализованного паркинсоника. Меня сняли с военного учета, и я долго лечился в госпиталях и санатории. Но Божьим
    промыслом я выздоровел, и теперь хочу вернуться на военную службу.
    – Очень хорошо! Генеральному штабу нужны офицеры, закаленные на фронте. Кстати, Вам необходимо зайти, Викентий
    Петрович, в наградной отдел. Я читал в наградных списках о присвоении Вам звания майора и награждении орденом
    Владимира третьей степени за подрыв штаба немецкой дивизии. Тогда, в 1915 году, взрывом штаба немецкой дивизии Вы
    задержали их наступление на сутки, и наши войска в Галиции успели перегруппироваться. Так какие у Вас планы, капитан,
    точнее, майор Свентицкий?
    – Хочу вернуться в действующую армию, конкретно попасть в дивизию, сражающуюся в районе Станислава.
    – Да, сейчас все офицеры мечтают участвовать в брусиловском наступлении. Каждый день рассматриваю до сотни
    рапортов. И вот эти два молодых лейтенанта тоже рвутся в бой. А может, Викентий Петрович, я соблазню Вас перейти на
    штабную службу? Мне как раз нужен заместитель. Через три года Вы будете полковником с полным иконостасом наград
    нашей империи, как у меня, — и в доказательство Ружицкий гордо выпятил грудь с многочисленными сверкающими

    орденами и торжественным жестом пригладил пышные усы. — Я ведь последние тридцать лет служу в Генеральном штабе,
    и меня уже представили к генеральскому званию, а наград у меня уже сейчас больше, чем у генерала Брусилова, ведущего к
    победе сотни тысяч наших солдат в Галиции. Ну как, соблазнил?
    – Господин полковник, Семен Семенович, я Вам очень благодарен за предложение, но очень хочу в ближайший месяц
    обязательно попасть в действующую армию в Галиции, в район Станислава. А потом, если останусь живой, готов перейти к
    Вам на службу, в Генеральный штаб!
    – Ах, эта молодость! Наверно у причины Вашей просьбы голубые глаза и белокурые локоны, и это очаровательная сестра
    милосердия из какого-то прифронтового госпиталя, самоотверженно ухаживающая за нашими ранеными!
    – Нет, Семен Семенович! Причина моей просьбы намного сложнее и глубже, чем просто красивая женщина. Я
    обязательно Вам позже расскажу об этом, если, конечно, останусь жив!
    – Хорошо. Я подожду два месяца, а затем отзову Вас с фронта приказом. Что касается Вашей командировки на
    станиславский участок фронта, то я все организую. Генеральный штаб сформировал разведывательный эскадрон драгун,
    отправляющийся завтра как раз на этот участок фронта. Отправка эскадрона должна была произойти сегодня утром, но
    командир отряда, майор Свиридов, упал с коня и сломал ногу. Эскадрон будет находиться в оперативном управлении штаба
    седьмой армии генерала Щербачева, — дальше лицо полковника посерьезнело, и он перешел на официальный тон: — Цель
    разведывательных действий эскадрона на Юго-Западном фронте — нахождение наиболее слабых участков в обороне
    австрияков в районе населенного пункта Коломыя для развития глубокого наступления силами седьмой армии генерала
    Щербачева и девятой армии генерала Личицкого в южном направлении в сторону румынской границы. Планируемое
    наступление на юг предполагает окружение и разгром австрийской группировки в Коломые, а также активизацию действий
    Румынии с целью вступления ее в военные действия на стороне Антанты, — полковник закончил свою многословную тираду
    и, выразительно посмотрев на Свентицкого, спросил: — Майор, если Вы чувствуете в себе силы возглавить
    разведывательный эскадрон, то я немедленно подготовлю приказ о Вашем назначении командиром отряда. Отправление на
    фронт завтра. Согласны?
    – Я готов немедленно вернуться в строй! — ответил счастливый майор.
    Волны счастья распирали душу Свентицкого. Одинокая слеза радости потекла вниз по его щеке. Сердце пело: “Я
    полностью восстановлен! Я возвращаюсь в армию!”.
    Свентицкий стоял у перил Аничкова моста и любовался античными возничими. На груди майора гордо горел орден
    Владимира третьей степени. Неожиданно в поле зрения Свентицкого попала группа юнкеров, идущих со стороны Дворцовой
    площади. Молодые люди быстро шли, практически бежали, резво перепрыгивая через утренние лужи. Летнее солнце ярко
    отблескивало в их начищенных пуговицах. Впереди компании шел длинноносый, высокий блондин с синими глазами,
    оживленно размахивая руками и на ходу что-то доказывая товарищам. Неожиданно вожак компании увидел Свентицкого,
    как мгновенное отражение в зеркале. От удивления он вступил прямо в лужу, обдав брызгами сапоги майора. Тот подался
    назад и недовольно буркнул:
    – Кто такой? Почему брызгаетесь?
    И вдруг Викентий узнал этого юнкера, он бы узнал его, конечно, и из тысячи, и из миллиона — это был его сын. Они
    изумленно рассматривали друг друга, отражаясь в родственных глазах, как в зеркалах. Юнкер недоуменно взирал на
    прислонившегося к решетке моста старшего офицера и никак не мог понять, почему этот незнакомец на мосту так на него
    похож. Сходство усиливала и военная форма. Пораженный юноша даже остановился на ходу, прямо посреди лужи. Они
    смотрели друг на друга открытыми светящимися глазами. Между военными сверкнула искра кровной близости. Молодой
    человек мгновенно, по-военному отдал честь, взгляды отца и сына пересеклись, и он отрапортовал:
    – Юнкер Тонев! Прошу меня извинить, господин майор!
    Свентицкий любовался чистым благородным лицом сына, его аристократической статью и сейчас был горд за тот
    военный российский мундир, который на нем так изысканно сидел.
    – Юнкер, в следующий раз будьте аккуратнее! Вы свободны! — машинально отпустил он его. И только сейчас
    Свентицкий в полной мере осознал, что встретился со своим сыном.
    – Тонев! Что случилось? Идем скорее в шоколадную! — раздались нетерпеливые голоса товарищей сына.
    – Нет, ничего не случилось. Мне что-то странное почудилось, — тихо ответил юнкер. И вот они вновь бежали куда-то
    вниз, по Невскому проспекту, опережая ветер.
    – Почему Тонев? — думал майор. — Ведь он Свентицкий! Нет, он действительно Тонев, — продолжал спорить сам с
    собой Викентий. — Я обязательно познакомлюсь с Викентием-младшим поближе. Как знаменательно, что наша европейская,
    светлая кровь вытеснила жгучую южную болгарскую кровь. Я помню, как сильно тогда был влюблен в его мать Софию. — И
    Свентицкий восхищенно смотрел вслед уходящему сыну, думая о том, как прекрасна молодость.

    Э
    ГЛАВА X

    Э
    ФЕЯ
    Бесконечно долго тянулся этот длинный жаркий августовский день 1916 года. Завершалось блистательное брусиловское
    наступление русской армии в Галиции. Седьмая армия генерала Щербачёва, столкнувшись с яростными контратаками
    немцев, постепенно откатывалась назад. Эскадрон драгун под командованием майора Свентицкого с разведывательной
    целью уже неделю тщетно пытался найти зазор между наступающими немецкими войсками. После очередной вылазки
    совершенно истрепанный эскадрон, в котором осталось уже не более тридцати человек, медленно двигался на восток.
    Изможденные люди и лошади устали, и все требовали привала. Окрестности, окруженные со всех сторон прикарпатскими
    лесами, казались мрачными и жуткими, места здесь были дикими. Ближайшее селение находилось километрах в десяти, и
    ориентиром служила одинокая часовня на горе, видневшаяся вдалеке. Дорогой служила узенькая тропинка среди леса,
    ощетинившаяся густыми кустами. Вся эта местность, густо поросшая вековыми дубами и буками, надежно укрывалась от
    человеческих глаз. Отряд шел в абсолютной тишине, не было сил для разговоров, только воздух разрезали беззаботные трели
    лесных птиц. И хотя солнце уже опустилось за деревья, высвечивая из-за их стволов непостоянными пучками света, еще
    было жарко. Кавалеристы вытирали руками соленый пот с лица, отгоняли мух и оводов, продолжая свой путь вглубь леса.
    Безумно хотелось пить. Наконец-то за пригорком послышалось журчание лесного ручья, и при виде воды весь отряд по
    косогору спустился вниз на водопой. Свентицкий нетерпеливо омыл утоляющей жажду влагой лицо, кисти, стопы и,
    откинувшись назад на заросшую мхом кочку, закрыл глаза, наслаждаясь долгожданным отдыхом.
    – Какое счастье, — думал он, — что я уцелел в этой мясорубке и что сейчас меня не жрут трупные черви. Фу, как мерзко
    пахнет человек после смерти и как раздувает у него живот, особенно в такую жаркую погоду, и в итоге его прекрасное тело
    превращается в жалкий кусок отходов, — ёрничал он про себя. Майор отогнал тягостные мысли и вновь стал наслаждаться
    покоем. Он думал о том, что завтра обязательно напишет письмо матери, сообщит ей, что жив-здоров, бесконечно любит ее,
    что у него все в порядке и он даже не поцарапан. Викентий ловил себя на мысли, что он не писал домой в суете этого
    лихорадочного наступления, и это было плохо.
    Неожиданно далекий колокольный звон пробудил его от грез. Викентий присел и вдруг увидел перед глазами что-то
    знакомое, что многократно являлось ему в детских снах и фантазиях. На золотом фоне заходящего солнца, на холме, стоял
    огромный тысячелетний бук с семью стволами, растущими из тела дерева, придававшими ему сходство с еврейским
    семисвечником. Дерево было невероятных размеров. На ум сразу же пришли рассказы бабушки Агнессы про фамильный
    портрет пращура Юзефа и историю ненайденных сокровищ. Он мгновенно вспомнил про портсигар, подаренный поляком,
    рывком открыл его, и нетерпеливые руки развернули старинный рисунок. От волнения перехватило дыхание. Князь
    тщательно сравнивал дерево на рисунке и оригинал, ведь прошло столько лет. Да, это был тот самый бук, изображенный на
    старом пергаменте! Майор вскочил на ноги и, не обращая внимания на адресованные ему возгласы, бросился по
    направлению к загадочному дереву. Увиденное так взволновало Свентицкого, что он быстро бежал на вершину холма, забыв
    про войну, про свою лошадь, про все на свете, на ходу рассекая кустарником руки и лицо, спотыкаясь о камни,
    выворачиваемые из склона холма.
    – Неужели это то дерево!? — билось у него в голове. — Но почему здесь, рядом со Станиславом, а не возле Кельце? —
    Он вспомнил, как год назад побывал на руинах замка, стоящих на холме и как бы поглотивших старую тайну. — Но почему
    здесь, а не в Кельце, — стучало в голове, — где, как говорили Свентицкие, якобы было закопано золото? — Наконец
    Викентий взбежал на вершину холма и замер перед деревом-великаном. Размеры бука действительно потрясали. В нижней
    трети ствола зияло огромное черное дупло. Свентицкий задрал голову вверх, и в это время неожиданно грянул гром, с неба
    полились бесчисленные потоки теплой воды — началась летняя гроза. Дождевая вода смешивалась со слезами, обильно
    лившимися из глаз Викентия, — в верхней трети ствола едва виднелись вырубленные топором инициалы — С. Ю., 1701 г.
    Летняя гроза закончилась так же быстро, как и началась, а Викентий продолжал стоять перед деревом как вкопанный, и
    совершенно мокрый. Он подошел нетвердыми шагами к дереву и, пытаясь успокоить беспорядочное биение своего сердца,
    обнял и прильнул губами к его стволу. Он ощутил, как из этого старого бука в него перетекает сила его польских предков.
    – Вот почему больше двухсот лет никто не мог разгадать простую загадку, зашифрованную в портрете нашим пращуром,
    — думал он, — ведь дерево, оказывается, не в Кельце, как думали, а здесь, в Станиславе, рядом с замком! — Неожиданно он
    услышал возглас за спиной: “Викентий Петрович, дорогой, что случилось? — Это приближался ротмистр Дорохов. Дорохов
    подскакал поближе, соскочил с лошади и приблизился к Свентицкому. Он положил свою большую красную ладонь на лоб
    майору и спросил: — Вы здоровы, Викентий Петрович, ничего не случилось?”
    – Нет, нет, Николай Иванович, я здоров, мне почудилось что-то странное. Похоже, я перегрелся, или это был мираж!

    – Так пойдемте, отряду нужно попасть в село до наступления сумерек, а то, не дай Бог, селяне не признают нас за своих и
    еще обстреляют. Здесь народ суровых нравов. В каждой деревне есть сельская самооборона с ружьями и часовыми. Идемте,
    Викентий Петрович.
    – Да, да, не ночевать же в лесу, и провианта у нас совсем нет. Нужно ехать! — Свентицкий по сути был организованным
    существом с четко отлаженными внутренними ритмами, как совершенные швейцарские часы. Но теперь от прикосновения к
    фамильной тайне он чувствовал, что совершенно разладился, нарушилось даже расположение внутренних органов. Он не
    слышал обращенную к нему речь, только смотрел и запоминал дорогу, считая шаги лошади, пытаясь вести отряд
    ложбинками, которые он позже сможет найти сам.
    – О небо! Неужели тайна, томившая наш род на протяжении почти десяти поколений, будет мною раскрыта! Вот она всетаки, судьба! Еще старый добрый Омар Хайям говорил: “Что кому предначертано будет — до начала творенья Господь
    утвердил!” Неужели мне удалось прикоснуться к старой тайне, которая от такого длительного сокрытия явно перегрелась!
    Сумерки опускались ниже, и лесная тишина начала наполняться голосами ночных зверей. В конце пути отряд драгун
    увидел огоньки горной деревушки. Староста оказался человеком сообразительным и не стал создавать проблем из
    размещения драгун в селе. Сначала Свентицкий удивился радушию селян, но потом узнал, что недавно здесь квартировали
    казаки Корнилова, которых деревня не хотела принимать на постой, но командир корниловцев сообщил несговорчивому
    старосте, что-де зря тот сопротивляется, ведь скоро приедет сам Корнилов, повесит на всякий случай десяток-другой селян и
    все равно останется ночевать. Видимо, деревенские решили, что опять прибыли корниловцы, и не противились ночлегу
    отряда Свентицкого.
    Наблюдая за ночными облаками и луной после ужина, Викентий долго думал о необычных поворотах в жизни и о
    проникновении в семейную тайну. Дождавшись, когда деревня заснет и затихнут собаки, майор вывел своего коня из стойла
    и потихоньку поехал к манившему его дереву. Въехав в лес, он попридержал поводья. Прохладный ночной ветер и испарения
    растений слегка опьяняли его. Душистые капли с листьев стекали на лоб. Влажный буковый лес источал сладкий аромат,
    напоминавший аромат меха, только что сброшенного желанной женщиной. Была полночь — таинственный час.
    Воображение рисовало в окружающей тьме обнаженные тела русалок с распущенными волосами. В траве то вспыхивали, то
    гасли огоньки светлячков, подавая тайные знаки. Впереди, позади, всюду шумел заколдованный лес. Склоны гор слева
    выпускали из своих объятий полную луну, и на востоке уже зажглось несколько звезд. За голубой дымкой луны Викентия
    ждала встреча с волшебной тайной. Лунный свет освещал лес, и князь начал узнавать дорогу. Ухали совы и какие-то еще не
    известные Викентию птицы. Становилось холодно, но майор этого не чувствовал, — он был согрет огнем тайны, на встречу с
    которой ехал. Свентицкий потрогал рукой другую руку — ладони горели, коснулся лба — тот тоже был горячим. “Наверно, я
    немного простыл”, — подумал он. Но общее самочувствие говорило об обратном — такого прилива сил Свентицкий давно
    не ощущал. Даже кожей ощущался какой-то необычный зуд.
    Скоро он узнал место дневного водопоя. Свентицкий поднял голову и увидел желто-золотую луну, выходящую из ветвей
    таинственного дерева. Проехав по тропинке еще приблизительно минут десять, майор спешился у бука. Он трогал его
    кончиками пальцев, гладил по надписи “С. Ю., 1701” на шероховатой коре, забирался на ветви, светил фонариком в глубь его
    дупла снизу вверх и сверху вниз, пытаясь проникнуть в тайну дерева, но тщетно, никаких следов сокровищ в дупле не было.
    Наконец утомленный и недоумевающий Викентий спустился вниз и присел на траву, прислонившись спиной к дереву. Мозг
    его пылал от непонимания происходящего. Он свернулся калачиком и устремил взор в небо, пытаясь в ночной его
    геральдике найти ключ к своей тайне. Чистый, сверкающий огромными звездами небосклон наполнялся новыми
    бриллиантами ночных светил. Свентицкий понимал, что ключ от секрета где-то близко. Но где?
    Вдруг он ощутил, что он не один на вершине холма — аромат приятного женского дыхания согрел затылок, и две
    прохладные женские ладони закрыли его глаза. Викентий замер, как во сне. Внезапно раздался хрустальный смеющийся
    голосок: “Юзеф, это ты? Ты прибыл за своей шкатулкой? Почему тебя так долго не было? — Женщина повернула
    изумленного Викентия лицом к себе и разочарованно сказала: — Ты не Юзеф, без бороды, но очень похож, такой же рыжий.
    Ты его сын? Внук? Да, наверное, внук. Слишком много времени прошло. А жив ли Юзеф? Он был моим лучшим
    любовником за последние пять тысяч лет. Так кто ты?”
    Викентий осторожно открыл глаза и увидел перед собой юную девушку, которая выглядела не старше 16 лет. Огромные
    голубые глаза сияли на поллица. Ниже колен струились длинные голубые волосы. Голову девушки украшал венок из лесных
    цветов. Прекрасная дева была одета в шелковое шафрановое платье, расшитое золотыми звездами. Запахло миррой.
    – Я внук, — сообщил Викентий осипшим голосом. — Кто ты, прекрасная незнакомка?
    – Я фея этого леса, Офелия и живу в этом дупле. Ты пришел за шкатулкой?
    – Да, госпожа Офелия, я пришел за шкатулкой.
    – Ты должен знать, юноша, что за вход в мое жилище нужно платить самой дорогой платой в мире — чистой любовью.
    Юзеф это знал и щедро платил. Он был восхитительный любовник. Кстати, как тебя зовут?
    – Викентий, госпожа Офелия.
    – Очень милое имя. Так ты готов войти в мое жилище?

    – Да, госпожа Офелия, я готов.
    – Дай мне твою руку, Викентий, и закрой глаза. — Мгновенно все вокруг заискрилось и закружилось, Викентия озарило,
    что они проникли в четвертое измерение. — Теперь можно открыть глаза, — разрешила фея.
    Викентий осмотрелся и понял, что находится в зале, у которого нет ни потолка, ни стен. Посередине так называемого
    зала стояла большое золотое ложе феи с множеством атласных подушек и одеял. Спинки ложа были перевязаны синими и
    розовыми лентами, с кончиков которых свисали золотые колокольчики с алмазными язычками внутри. Простор наблюдения
    формально был ограничен множеством полупрозрачных занавесок, ширм и зеркал. А над ним неизвестно на чем висело
    огромное круглое зеркало. Рядом с блестящим ложе на одноногом столике стояла одинокая горящая свеча, пламя которой
    колебалось от невесть откуда берущегося ветра. Где-то за ширмой восхитительно пела лютня. От ложа феи шел устойчивый
    аромат благовоний. Внезапно Викентий ощутил себя совершенно голым, стоящим посередине этого великолепия. Он не
    чувствовал ни неудобства, ни стыдливости от своей наготы и даже погулял по помещению, заглядывая в зеркала и за ширмы.
    За одним из зеркал он обнаружил двух, почему-то совершенно белоснежно-белых пушистых зайцев. Зайцы резались в карты.
    – Пожалуйста, еще карточку. Очень хорошо. Теперь себе.
    – Сдаю себе. Десятка. Туз. Двадцать одно. Банк взял!
    – И почему это у вас третий раз играет бубновая десятка и пиковый туз, — недоумевал первый заяц. Заяц-банкир
    галантно отвечал:
    – Так ведь это моя сдача. Когда будет ваша сдача, играйте, как хотите. — Зайцы отложили карты и внимательно
    посмотрели на князя. Видимо, его появление не вызвало у зайцев удивления, и один из них несколько фамильярно спросил:
    — А не желает ли гость после долгой дороги принять ванну?
    Викентий уже перестал удивляться происходящему и сообщил зайцам, что желает. Тогда ловкий заяц выхватил откудато из-за головы большое синее банное полотенце и приказал: “Тогда, сударь, следуйте за мной!”
    Свентицкий прошел за зайцами, следуя длинной цветущей сиреневой аллеей, и очутился у края широкого мраморного
    бассейна, в котором купались розовые лепестки. Из середины бассейна бил вверх высокий фонтан. Теплый ветерок колыхал
    струю то в одну, то в другую сторону, и она, рассыпаясь мелким и частым дождиком, падала обратно в водоем, по краям
    которого цвели незабудки и маргаритки. На некотором расстоянии от бассейна тянулась живая изгородь из вьющихся роз,
    переплетающихся с плющом. Справа и слева от каскада открывались два хода в великолепные гроты. Над фонтаном
    искрилась радуга. Бассейн был заполнен чем-то прозрачным, бурлящим, но не водой. От него исходил терпкий дурманящий
    аромат, и со дна его поднимались к поверхности мелкие блестящие переливающиеся пузырьки. На бортиках стояло
    несколько вазочек с клубникой, великолепными фруктами, один вид которых возбуждал аппетит. Викентий поднял руки, с
    удовольствием потянулся и, отойдя шага на три назад, в прыжке нырнул в бассейн. Он плыл как рыба, не выныривая,
    казалось, целых сто лет. Бурлящие пузырьки волновали его молодое сильное любвеобильное тело острыми
    прикосновениями, создавая ощущение непрерывной радости. Из этого растворенного счастья не хотелось выныривать
    никогда. Викентий приоткрыл рот и осторожно проглотил глоток волнительной жидкости. Вкус ее поразил его. Он давно
    догадался, что плавает в шампанском, и ощущение это было божественным. Он нырял, вновь и вновь заглатывая этот
    искрящийся нектар. Шампанское вносило счастье в каждую его клеточку, в каждую митохондрию. Майор не плыл, он летел.
    Насладившись до упоения бассейном, князь нырнул еще раз и, не достав дна, поплыл к бортику, где его уже любезно ожидал
    ушастый заяц с развернутым синим полотенцем. Викентий набросил полотенце на шею и подошел к первому круглому
    зеркалу, откуда на него смотрел улыбающийся подтянутый двадцатилетний Викентий.
    – Не удивляйтесь, господин, — услышал он голос зайца из-за спины, — Вы, господин, купались в бассейне молодости.
    Наша госпожа проводит здесь ежедневно не менее часа. Вы думаете, сколько ей лет? Семь тысяч, а выглядит она как юная
    девушка! Я и сам люблю поплавать в этом бурлящем фонтане, когда госпожа Офелия разрешает, — гордо сообщил заяц. —
    А теперь, следуйте за мной, сударь, — снова приказал он, и они опять пошли сиреневой аллеей в сторону золотого лежбища.
    Викентий сорвал веточку цветущего растения и украсил ею себя, воткнув за ухо. — А сейчас, господин, грейтесь под
    одеялами и ждите горячего шоколада. — Точнее, “ждите” — это было явное преувеличение, ибо заяц мгновенно выхватил
    блестящий поднос с маленькой золотой чашечкой жидкого горячего шоколада непонятно откуда. Викентий осторожно
    опустил кончик языка в шоколадный деликатес и понял, что даже в доме своего деда Аристотеля он не пробовал ничего
    подобного. Заяц обманул его, это был не шоколад, это был нектар лесных цветов и трав.
    – Душистое и терпкое, сладкое и слегка горькое! Каким необычайным лакомством угощает меня фея, — только и успел
    подумать Викентий, как что-то ароматное обволокло его — это пришла фея.
    – Вы здесь, дорогой мой Викентий.
    – Да, Офелия.
    – Дайте мне Вашу руку, рыцарь.
    Свентицкий увидел фею и протянул навстречу ей руки. Она приближалась к нему, окутанная только своими волосами, с
    венком из лесных цветов на голове. Казалось, что ее маленькие стопы не касаются пола и она просто летит. Играющий ветер
    шевелил ее голубые волосы. И вот ее пальчики коснулись его руки. И Викентий почувствовал, что в его тело входит поток

    небесной благодати. Он притянул фею к себе и соединился с ней в единое целое. Казалось, что вся его бесконечная мужская
    сущность перетекает в тело Офелии, а ее женские флюиды входят в плоть Викентия, и они, слившись, многократно
    отражались и умножались в окружающих зеркалах. Никогда еще пожар чувств не горел на земле так ярко! Слившиеся в
    поцелуе губы не требовали слов и доказательств бурной страсти. И природа милостиво принимала у них самый драгоценный
    дар — любовь. Раскачивающееся золотое ложе пело голосами небесных херувимов, а золотые колокольчики извещали весь
    лес о празднике любви! А оркестр любви продолжал, не переставая, наигрывать до утра свои мелодии. Когда на рассвете
    начал просыпаться лес и запели птицы, горячая волна любовной страсти вырвалась из мужского тела и ворвалась в женскую
    плоть. Опьяненный любовью Викентий откинулся на спину и замер в блаженстве.
    Утро следующего дня застало майора спящим совершенно голым на траве у подножия бука. Он лежал на боку,
    свернувшись калачиком, сжимая в руках старинную коричневую деревянную шкатулку с инициалами “С. Ю.” Похоже,
    Офелии его плата за открытие тайны пришлась по душе. Рассветная роса покрывала сильное молодое тело множеством
    блестящих бусинок влаги. Снизу от ручья поднимался густой туман и обволакивал тело героя. Но Викентию не было
    холодно. Его грела волнительная связь с хозяйкой леса. Проснувшийся ошеломленный князь пытался вновь через дупло
    проникнуть в спальню феи, но безуспешно. Он даже на три дня задержал свой отряд в деревне, ежевечерне приезжая к
    дереву счастья, но, увы, фея не появлялась, и только старинная коричневая шкатулка с инициалами “С. Ю.” на крышке и
    желтым письмом-инструкцией внутри свидетельствовали о реальности происходящего. Легенда о сокровищах рода,
    согревавшая сердца Свентицким более двухсот лет, стала явью…

    Э
    ГЛАВА XI

    Э
    СОМНАМБУЛА
    Полковник Ружицкий сдержал слово, и по окончании брусиловского наступления в штаб седьмой армии Юго-Западного
    фронта пришел приказ об отзыве майора Свентицкого в распоряжение Генерального штаба, в Петроград. Больше всех
    возвращению Викентия радовался дядя Сафроний. Он радостно прижимал голову вернувшегося племянника к груди, целуя
    его в лоб и волосы.
    – Как я счастлив! Теперь мы снова вместе, ты и я, — говорил плачущий от счастья дядя.
    – Да, дядя, мы теперь будем жить вместе, больше и я никуда не уеду. Все, что мне нужно было знать в этой жизни, я уже
    знаю, — и он с таинственным видом показал Сафронию шкатулку Юзефа Свентицкого. Дядя не стал торопить племянника с
    откровениями, а обняв его за плечи, проникновенно произнес:
    – Вот видишь, Викки, свершилось нечто великое и в твоей жизни. Ты начинаешь выполнять предначертанное! Наконец
    ты проник в тайну своих польских предков и теперь можешь успокоиться, став греком, и радоваться жизни! — и предложил
    сегодня же вечером шумно отпраздновать возвращение племянника.
    Вечером того же дня Сафроний и Викентий отправились в ресторан “Вилла Роде”. Это заведение, расположенное на
    окраине города, вдали от цивилизации, любили посещать нувориши и дельцы того темного времени. Любил бывать здесь и
    Распутин. В этом ресторане старый грек назначил встречу знакомому банкиру из Москвы и с нетерпением ждал его
    прибытия.
    Сафроний заказал себе черепаховый суп, жареную осетрину под гранатовым соком и стал пристально рассматривать
    публику. В зале не ощущалась тяжелая обстановка в России, не чувствовались война, наступавший голод. Люди,
    разбогатевшие во время этого мирового горя, на войне, пили, ели со вкусом, танцевали и развлекались. Обстановка была
    безмятежной. Никто не ощущал “сухой закон”, царствовавший в стране. Ловкие официанты носили водку и вино в пузатых
    чайниках, а посетители, принимавшие эту игру за правило, тоже пили спиртное из кофейных чашечек. Казалось, это гуляла
    довоенная мирная Россия. Банкира, которого дядя рассчитывал встретить в зале ресторана, не было, и это обстоятельство
    несколько расстраивало Сафрония. Зато в ресторане зажигательно играл экзотический цыганский ансамбль. Молодая
    красивая, вся в золоте, смуглая цыганка сильным грудным голосом с переливами нагнетала страсти. Дивный ее голос
    струился по залу, как мечта о чем-то несбывшемся и одновременно роковом. Сафроний положил седую голову на руку и,
    закрыв глаза, сладостно слушал это южное чудо. Закинутые друг на друга ноги двигались сами собой, словно околдованные
    музыкой. Викентий даже успел заметить одинокую мужскую слезу, скользнувшую было из карего глаза дяди.
    – Эх, молодцы, ребята! Как чувственно играют! Цыгане хорошо знают свое дело, умеют легко выдавить слезу из
    человека, — произнес прослезившийся Сафроний. Он открыл бумажник и, послюнявив палец, достал оттуда банкноту. —
    Эй, милейший! — подозвал он цыгана-скрипача, игравшего между столиками, — передай это вашей певице, — и протянул
    ему банкноту. — Кстати, как ее зовут?

    – Жанна.
    – Так вот, передай Жанне мое большое спасибо, — и вновь протянул скрипачу банкноту. Цыган посмотрел на деньги,
    взял их в руку и взглянул в глаза Сафрония. Внезапно лицо цыгана изменилось, глаза ярко засветились особым огнем,
    появляющимся на лице у человека только тогда, когда он находит что-то желанное. Музыкант хотел было вернуть
    полускомканную банкноту Сафронию, но тот не принимал ее назад и игриво спрашивал: — А что, мало? Так возьми,
    цыганская душа, еще, — и совал ему в руки новую бумажку, но цыган и эти деньги не хотел принимать. Он просто смотрел
    на грека молящим взглядом.
    – Можно я сыграю для тебя, почтенный человек? — жалобно спросил скрипач.
    – А почему ж нельзя, играй! — Тогда цыган положил на пол обе банкноты, разгладил их руками и стал поверх них на
    колени перед Сафронием. Он тронул пальцем одну струну инструмента, что-то там настроил, страстно поцеловал скрипку, и
    музыка неспешно полилась. Скрипка пела чувственным, чистым, нежным голосом. Смычок мягко двигался по струнам, и
    казалось, вырисовывал непонятные иероглифы. Щемящая тоска пронзила сердце Сафрония. Он тщетно пытался понять, о
    чем хочет рассказать ему музыкант. А скрипка продолжала чудно петь о чем-то далеком и знакомом.
    Перед глазами поднимались образы родных южных степей, пахла полынь неповторимым травяным ароматом. Под
    жарким солнцем по пыльной дороге медленно двигался цыганский табор. Хрипели лошади. Скрипели колеса. Плакали дети.
    Кочующая степь погружалась в печаль. Умирала чья-то любовь. Сафроний опустил голову, и на него нахлынула волна
    воспоминаний, память возвращала его в юность. Цыган вдруг перестал играть и внимательно посмотрел в глаза Сафрония.
    Голос его вкрадчиво спрашивал:
    – Ты узнал? Ты, конечно, узнал! — Подошедшие цыгане стали за спиной скрипача, и вновь грянула музыка. Хор
    страстно пел о чуде и вновь обретенном счастье, о рождении долгожданных наследников, о безмерной благодарности. И эта
    музыка действительно была прекрасна. Цыгане пели чудесным многоголосьем. Пение хора наполнило зал безудержным
    весельем. Разогретая винными парами публика охотно поддерживала цыганскую песню дружными хлопками. Особенно
    старался гитарист, он, казалось, бескровно вынимал сердца из тел гуляющих. Золотым звоном стучал бубен.
    – А знаешь, Викки, за что я люблю бубен? Он для меня звенит, как мешочек, полный золотых. Кто цыган любит
    безмерно, в рай никогда не попадет! Похоже, мне после смерти до конца света играть с чертями в кости в преисподней, —
    радовался развеселившийся Сафроний. Он улыбался, хлопал в ладоши, вновь достав бумажник, положил несколько банкнот
    к ногам скрипача, вновь хлопал и кричал: — Играй, дьявол-цыган, играй!
    – Ты узнал, о чем я тебе играл?! Ты не мог этого не узнать. Ты ведь Сафроний! Сын Аристотеля Лазариуса из
    Мариуполя, — неожиданно спросил его остановившийся скрипач.
    – Да, я Сафроний, сын Аристотеля Лазариуса из Мариуполя! — гордо ответил приосанившийся Сафроний.
    – Так я твой сын, Захар. А это Григорий, мой брат-близнец, тоже твой сын! — заявил неожиданно цыган, поманив рукой
    гитариста, очень сходного с ним лицом.
    – Как сыновья? У меня нет детей вообще, только вот племянник и все! — солидно заявил Сафроний, кивнув в сторону
    Викентия. — Да и по возрасту вы, друзья-цыгане, очень почтенные, чтобы быть моими детьми. — Цыган, продолжая стоять
    на коленях, взял руки Сафрония Лазариуса и начал их страстно целовать. Грек пытался вырваться из оков такой невероятной
    нежности скрипача, но цыган проявлял настойчивость:
    – Мы ведь твои сыновья не по крови, у нас есть свой родной отец — барон нашего табора, и мать — прекрасная
    женщина! Ты сотворил наши души из музыки! Мы с Григорием стали музыкантами, я скрипачом, а он гитаристом! Смотри,
    как мы похожи. — И действительно, два пятидесятилетних мужчины смотрели на Сафрония одним лицом. — Отец мне
    всегда говорил, что я играю на скрипке так же, как и Сафроний из Мариуполя на своей флейте, и что я унаследовал этот дар
    от тебя.
    – Это каким образом, степная душа? Я тебя не понимаю.
    – Пятьдесят лет назад ты всего один раз сыграл на своей волшебной дудочке над ухом нашей прекрасной матери, и
    родились два мальчика-близнеца! Мы твои сыновья! Отец нам всегда говорил, что настоящий наш небесный родитель — ты!
    Отец так радовался, что подарил тебе золотой перстень, который ты, Сафроний Лазариус, одел на кончик своей дудочки, и
    продолжал творить чудеса, как ни в чем не бывало! Помнишь? Я всегда хотел тебя встретить!
    – А, помню, помню. Это было так давно. Ну, идите ко мне, дорогие сыновья. — Скрипач и гитарист положили головы на
    колени Сафрония, а тот запустил свои руки в черные вихри цыган и нежно ласкал их головы.
    Невероятный диалог продолжался, собирая вокруг столика Сафрония изумленную подвыпившую публику. Толпа
    состоятельных гуляк подначивала Лазариуса:
    – Так ты, Сафроний, оказывается, многодетный отец?! А как насчет алиментов? Может, ты на детях экономил, и отсюда
    твои невероятные богатства?

    Сафроний отмахивался от назойливых знакомых, которые были непрочь повеселиться за его счет, а цыгане всерьез
    бросились защищать названного отца.
    – Мы всегда хотели встретить тебя, отец, — наперебой галдели цыгане, — но мы не знали твоего лица, знали только, как
    тебя зовут и что один глаз у тебя серый, а другой — карий. После нашего рождения у матери больше не было детей. И у нас с
    братом тоже нет детей. У меня уже было три жены, но ни одна не смогла родить мне ни мальчика, ни девочку. Последняя
    жена моя — Жанна, это певица нашего ансамбля, та, которая тебе так понравилась. И у нас с ней тоже, к несчастью, нет
    детей. Отец мой очень старый, может умереть в любой момент. Если у меня или у Григория не будет потомства, табор
    никогда не изберет ни одного из нас своим бароном. Помоги, Сафроний!
    – А что я должен сделать?
    Неожиданно появившаяся над столиком лысая голова в золотом пенсне старого приятеля грека глумливо произнесла:
    – А что, Сафроний, ты не знаешь, как дети делаются? Если ты забыл, я с удовольствием помогу! Даже бесплатно!
    Но цыгане вновь оттеснили развеселившихся гуляк, заявив им:
    – У нас серьезный разговор! Не лезьте со своими глупостями! — И вновь обратившись к Лазариусу, Захар взмолился: —
    Сафроний, сыграй на своей необыкновенной дудочке! Мы заплатим тебе столько, сколько попросишь. Хочешь тысячу,
    пожалуйста! Хочешь две — пожалуйста! Хочешь десять — пожалуйста!
    – Я очень богат, Захар! У меня несколько миллионов, мне не нужны ваши цыганские деньги, — отвечал Лазариус.
    – Хочешь красивую девушку из табора в жены? Пожалуйста! Бери! Мы за ценой не постоим! — продолжали уговаривать
    цыгане.
    – Я уже стар жениться. Но, может, Викентий хочет красивую девушку из табора! Как, Викки, хочешь быть цыганским
    зятем? — спросил он игриво племянника. Но Викентий только отрицательно покрутил головой.
    Это испытание оказалось выше терпения загулявших нуворишей. И над столиком Сафрония вновь возникла лысая голова
    в золотом пенсне с бесцеремонным вопросом:
    – Где тут бесплатно дают красивых девушек из табора? Я очень хочу! Эти два чурбана ничего не понимают!
    – Тебе не дадут! Ты не умеешь делать детей из музыки!
    – Ты что, совсем обалдел, Сафроний! Детей делают вот из этого, — и в доказательство лысоголовый начал было
    расстегивать брюки. Тут же появилось еще несколько желающих объяснить Сафронию, как делают детей. По залу пронесся
    гомерический хохот, и народу вокруг их столика явно поприбавилось. Начались озорная перепалка и состязание в
    остроумии. А Захар, не обращая на них никакого внимания, тем временем серьезно продолжал:
    – Наш табор специально приехал в Петроград, чтобы встретить тебя. Мы не знали, где ты живешь, и ходили по городу,
    всех расспрашивая о тебе. И вот ты сам к нам приехал. Какая радость! Здесь, в Петрограде, нельзя кочевать, поэтому мы
    играем в этом ресторане. Так что тебе дать, чтобы ты исполнил нашу просьбу?
    – Понимаешь, Захар, чтобы от звуков моей флейты в природе начало что-то размножаться, требуется особый, тот
    настрой, — и Лазариус указал пальцем в потолок. — Без него ничего не получится. А чтобы настроиться на небесные
    законы, мне нужно время. Понял? — и Сафроний нежно похлопал цыган по щекам. — Хотя есть выход! Я знаю, чем вы мне
    сможете угодить. Мы с вами поиграем! В карты, в нарды, в кости или во что захотите! На деньги! Если очень много
    проиграете, я Вам потом отдам проигрыш назад. Годится? Играть можно хоть завтра! Играть будем целые сутки — от
    восхода до восхода! Это меня устроит! Во время игры я настроюсь на требуемое вами чудо! И у тебя, Захар, и у тебя,
    Григорий, родятся дети — сыновья! Это я умею! Я обещаю вам сыновей! — Пришедшие в восторг цыгане продолжали с
    благодарностью целовать руки Сафрония и громко кричать:
    – Мы знали, что найдем тебя! Мы знали, что ты нам не откажешь! Спасибо, отец! Как мы счастливы! — Захар и
    Григорий поднялись с колен, Захар поднял лежащие на полу банкноты и подозвал официанта: — На все деньги самого
    дорогого вина! Пить будем! Гулять будем! Сегодня табор гуляет! Сегодня все счета оплачую я! — Затем цыган осушил
    первый бокал вина, прищелкнул языком и обратился с просьбой: — Отец! Есть у меня одна просьба. Хочу знать линии твоей
    жизни. Жена моя Жанна гадалка от Бога. Дай ей посмотреть твою ладонь.
    – К чему мне это, Захар? Я уже стар. Точно знаю, что через год- два я умру от сердечного удара за карточным столом.
    Мне не нужно гадать. Погадайте Викентию. Он молод. У него вся жизнь впереди. Он мне как сын. Давай, Викки! — отвечал
    Сафроний.
    Подошедшая Жанна открыла левую ладонь Свентицкого и долго водила ногтем по линиям, складкам и бугоркам его
    ладони. Она рассказывала племяннику о счастливом детстве, о необычных дарованиях, о романтической увлекающейся
    душе, о тяжелом потрясении и о том, что владелец этой руки изменит национальность.
    – Это как, Захар? — она удивленно посмотрела на мужа, — я такого еще не встречала.

    – Это очень просто, — прояснил Сафроний. — Когда я умру, Викентию нужно будет заниматься моим наследством, и он
    из поляка превратится в грека. — При этом Сафроний смачно захохотал и закурил папиросу. А цыганка продолжала делать
    открытия на ладони Свентицкого.
    – А Вы знаете, что Вас ждет судьбоносная встреча? И эта встреча произойдет... — она посмотрела на часы, стоявшие на
    входе. Часы показывали пять минут первого. — Эта встреча произойдет сегодня. Вы встретите ту, для которой будет биться
    Ваше сердце. Сегодня для Вас необычный день, — продолжала цыганка.
    – Я об этом догадываюсь, — ответил он.
    – А вообще Вы будете жить долго и счастливо, — довершила рассказ она.
    – И мне погадай, красавица, — протянул к Жанне руку вновь появившийся лысоголовый. Пенсне на нем уже не было.
    – С удовольствием, касатик! Но серьезно гадать за вечер можно только один раз! Приходи завтра, дорогой!
    Вдрызг пьяный лысоголовый буркнул что-то невнятное и сполз под стол, похоже, до завтрашнего вечера.
    Цыганское застолье могло продолжаться вечно. Их незамысловатые песни в сопровождении скрипки и гитары
    продолжали ранить сердца искренностью и непосредственностью. Души пели вместе с цыганским хором. Около трех ночи
    засобиравшийся домой Сафроний сослался на завтрашнюю занятость и простился с полюбившимися ему цыганами.
    Договорились встретиться завтра. Страстная кочевая песня провожала отъезд родственников: “И цыганская гитара
    будоражит людям кровь!” — неслось из стен ресторана.
    Автомобиль медленно вез дядю и племянника по ночным улицам. С Невы надвинулся густой туман, плотно
    закрывавший город, видимость упала до расстояния вытянутой руки. Шофер лениво сигналил одиноким прохожим,
    попадавшим в лучи зажженных фар. Сафроний и Викентий пытались дремать на заднем сидении, но сон не шел, в ушах
    звенели цыганские песни. Неожиданно водитель замедлил ход автомобиля и начал двигаться медленным крадущимся шагом.
    От этого замедления Сафроний открыл глаза и сонно спросил шофера:
    – Ипполит, что случилось?
    – Сафроний Аристотелевич, смотрите! — Сафроний приподнялся выше на сидении и придвинулся к шоферу.
    – Что?
    – Смотрите, смотрите! Это сомнамбула. Сомнамбула в тумане, — удивленно произнес Ипполит.
    И действительно, по влажной от утренней сырости мостовой медленно, как бы что-то нащупывая ногами, шла девушка.
    Голова ночной странницы слегка была запрокинута назад, глаза закрыты, а руки выпрямлены перед собой. Она была
    совершенно раздета — в одном прозрачном пеньюаре и босая. Что-то во всей этой картине было сказочное. Слабый желтый
    свет газового фонаря, раннее утро, когда особенно сильна волшебная сила, невероятная сырость и эта фея, выпорхнувшая из
    своего волшебного леса на тонких крылышках. Легкий прозрачный пеньюар так и напоминал крылышки феи. Вся ее
    неестественность, беззащитность, отсутствие одежды в большом шумном городе казались придуманными каким-то
    сказочником и потому были невероятными. Она остановилась под угасающим газовым фонарем, и руки ее по только ей
    известным ориентирам искали направление пути. Машина остановилась, и проснувшийся Викентий через открытое окно
    тоже удивленно наблюдал необычную сцену на улице. А девушка никак не могла решить, куда ей двигаться. Она топталась
    на углу, поворачивая руки то в одну, то в другую сторону. Сафроний вышел из автомобиля и закурил сигару. Его бархатные
    глаза от увиденного даже заблестели в полумраке. Вышедший из автомобиля Викентий поежился от утреннего холода и тоже
    закурил.
    Завороженные Сафроний и Викентий, затаив дыхание, наблюдали за происходящим. Они оба знали, что по древнему
    греческому поверью встретить ночью сомнамбулу — большое счастье, ибо, когда сомнамбула спит и ходит, в ней живет
    ангел. И похоже, в этой девушке сейчас тоже жил ангел. Тело девушки светилось сквозь ткань каким-то хрустальным светом,
    а над головой золотился нимб. Спящее лицо казалось прекрасным.
    – Она чудесна и невинна, как врубелевские ангелы, — произнес пораженный увиденным Викентий.
    – Действительно, лик этой девушки достоин быть запечатленным на полотне самого Рафаэля! Это чистый ангел, —
    вторил ему Сафроний. В это время в сознании девушки что-то произошло, и она двинулась своими босыми ногами по
    мостовой наискось через перекресток.
    – Что будем делать? Ведь она или заболеет от этой промозглой сырости, или просто пропадет, — спросил дядю
    Викентий.
    – Да, действительно, может пропасть, — подтвердил Сафроний. — Надо обязательно отвезти ее домой, — продолжал он.
    Викентий вынул из багажника черный шерстяной платок и подошел поближе к девушке. Теперь он четко различил, что руки
    девушки не просто вытянуты вперед, а что-то делают. Пальцы шевелились в непонятном ритме, как будто бегали по
    клавиатуре какого-то музыкального инструмента. Ритм движения пальцев казался непостижимо быстрым. Девушка, похоже,
    играла на рояле. Губы ее шевелились, и можно было услышать:

    – Надо себя слышать… У меня зажата кисть… Опусти, Ирина, руку… Отведи локоть… — Сомнамбула продолжала
    азартно играть. Подошедший ближе Свентицкий ясно услышал ее голос: — Что это за нота? Черт, это не то!... Опять в
    пассаже какая-то каша!.. — Викентий любовался играющим ангелом и ее увлеченным голосом. — Пальцы не слушаются!..
    Нужно больше ачелерандо!.. Зачем спешить на октавах, они все равно не проигрываются… — сейчас ему казалось, что ее
    лицо ему знакомо, но откуда, он не мог вспомнить…
    Он еще мгновение любовался чудом, а потом набросил платок на плечи девушки. Она как-то резко вздрогнула, перестала
    играть, открыла глаза, руки ее опустились. Теперь ночная странница удивленно смотрела на Викентия. Большие, в поллица,
    серые глаза сомнамбулы светились каким-то потусторонним светом. Она внимательно посмотрела на Викентия, на
    автомобиль, на черный платок, а потом без удивления спросила:
    – А где мой хвост? Мне без хвоста никак нельзя. — Викентий после того, что произошло с ним в жизни, уже ничему не
    удивлялся. В свою очередь он непринужденно спросил ее:
    – А зачем Вам хвост?
    – Низачем. Я его просто люблю!
    – Пожалуйста, вот Вам хвост, — и Викентий приподнял угол платка. Тогда девушка закуталась в платок, перебросив
    один угол через плечо, и вновь посмотрела на Викентия. В этот момент он понял, что ночная путешественница еще спит и,
    нежно обняв девушку за плечи, проводил ее до машины. Она сидела на заднем сидении автомобиля, не шевелясь и почти не
    дыша, глаза ее были закрыты, она просто спала.
    – Похоже, у нашей знакомой крайняя степень нервного истощения, — подумав, сказал Сафроний. — У нас есть большая
    коробка с пирожными из ресторана. Давай попробуем покормить ее ими. — Девушка охотно ела сквозь сон заварные
    пирожные, и с каждым кусочком сознание возвращалось к ней. Наконец она вновь открыла глаза и, оглядев окружающих ее
    мужчин, беспокойно спросила:
    – Кто вы? Как я сюда попала? — Тогда обрадованные мужчины хором воскликнули:
    – А Вы, сударыня, похоже, лунатик! Вы сейчас гуляли совершенно раздетая и босая по этим мокрым улицам с
    закрытыми глазами, находясь в состоянии сна. С Вами когда-либо происходило что-то подобное?
    Сомнамбула посмотрела на свою легкую, не по сезону одежду, босые, запачканные ноги, и видимо, согласилась с
    услышанным.
    – Нет, господа. Я, наверное сильно устала. В детстве я пару раз теряла сознание, но потом все прошло. Отвезите меня,
    пожалуйста, домой. А можно мне еще этих чудесных пирожных? — Она пересела на переднее сидение к водителю и
    показывала дорогу домой. Наконец они подъехали к четырехэтажному кирпичному дому, и девушка сообщила: — Второй
    этаж, квартира двадцать. В ответ мужчины расхохотались и хором выпалили, что на второй этаж машина не ездит.
    – Викентий, пойди проводи девушку до квартиры, — распорядился Сафроний.
    Крепко держась за руки, они поднимались по лестничному пролету на второй этаж. Девушка продолжала светиться
    волшебным светом, и Викентию не хотелось с ней расставаться. Но она была раздета и боса, ей требовалось скорей попасть
    домой. И вот они поднялись на второй этаж, подойдя к полуоткрытой двадцатой квартире. Девушка разомкнула руки и
    проскользнула в дверной проем. А Викентий замер на пороге.
    – Меня зовут Ирина. А Вас?
    – Викентий.
    – Я Вам очень благодарна за то, что Вы меня спасли. Приходите ко мне в гости сегодня же, ближе к вечеру. Я Вас очень
    хочу видеть снова, — и она, приподнявшись на носочках, поцеловала Викентия в щеку. Дверь захлопнулась, а Викентий
    мечтательно потер рукой место поцелуя и вспомнил, как видел ее лицо в отражении подземного озера.
    – Какая мечтательная и чувствительная девушка, — подумал он. — Или это была иллюзия? — подумалось вновь.
    Прекрасное чувство влечения к этой волшебной девушке поселилось в его сердце. Эмоции охватили душу Викентия с
    необычайной остротой, он чувствовал жгучее желание скорее дожить до вечера.
    Едва дождавшись шести, Свентицкий нашел известный теперь ему дом и, поднявшись на второй этаж, направился к
    дубовой двери с цифрой двадцать. В одной руке он держал коробку с полюбившимися девушке пирожными, а в другой —
    букет красных роз. Дверь открыл невысокий пожилой мужчина со шкиперской бородкой и пронзительными серыми глазами.
    Небольшая обезьянка сидела у него на плече. Хозяин широко распахнул входную дверь и торжественным голосом произнес:
    – Очень рады! Искренне рады! Проходите, пожалуйста. Проходите, как Вас звать-величать?
    – Князь Свентицкий Викентий Петрович, майор.
    – Иннокентий Свиридович Кривенков, капитан второго ранга в отставке. Но что мы застряли на пороге, проходите,
    пожалуйста, в квартиру, — и, повернув голову в сторону столовой, прокричал командирским голосом: — Ирина, у нас гости!
    Ты не слышишь? Иди сюда!

    Проходя длинным коридором, Викентий замер перед идиллической сценой. Большой белый пушистый кот лежал на
    пуфике и протяжным мурлыканием жаловался на что-то лежавшему ниже спаниелю. Спаниель вскочил на ноги и стал
    обнюхивать незнакомца, а белый кот, устремив на Свентицкого взгляд своих голубых глаз, продолжал на что-то жаловаться.
    – Да у Вас тут целый зоопарк, Иннокентий Свиридович!
    – Это еще не все. Есть еще канарейка и рыбки. Так где ты, Ирина?
    – Я здесь, проходите в столовую, — послышался знакомый голос. Викентий вошел в зал и увидел ее. Ирина
    действительно была прекрасна. Изящество ее красоты манило таинственностью и утонченностью. Маленькая голова с
    высоким лбом, прямым носом, изгибающимися бровями и крупными серыми глазами девушки напоминала античный
    рисунок. Красоту лица Ирины подчеркивала слегка золотистая, с крапинками веснушек, почти прозрачная кожа. Она взяла
    цветы и протянула руку Викентию для поцелуя, а потом, лучезарно улыбнувшись, произнесла: — Здравствуйте, дорогой
    Викентий Петрович! Очень рада Вас видеть вновь! Проходите, располагайтесь. — Столовая, куда они вошли, оказалась
    огромным залом, выходившим своими большими окнами на Невский проспект. Посередине зала царствовал большой белый
    концертный рояль. На открытой крышке золотилось имя этого красавца — “Беккер”. Другой достопримечательностью
    квартиры Ирины была огромная картина польского художника, изображавшая Грюнвальдскую битву.
    – Я ведь польский шляхтич, Свентицкий, — гордо заявил князь, подходя к картине поближе и с интересом рассматривая
    сюжет. В центре полотна отряд польских рыцарей врубался в строй крестоносцев. Впереди группы польских латников летел
    на белом коне, со знаменем в руках рыжеволосый рыцарь с бородой, очень похожий на Викентия. Белый орел на знамени в
    его руках гордо развевался на ветру.
    – Мне еще сегодня ночью показалось, что тип Вашего лица мне очень знаком, — сообщила подошедшая Ирина, — Вы
    только посмотрите на этого знаменоносца. Это же одно лицо с Вами, Викентий Петрович. То же выражение глаз, тот же
    длинный нос и даже едва уловимая улыбка, как у Вас, только бороды нет. Вас это не удивляет?
    – Сказать по правде, я поражен, — отвечал Викентий, — но, похоже, это мой пращур, Богдан Свентицкий, командир
    отряда польских латников, участник Грюнвальдской битвы. Мои предки были польскими феодалами. Под Станиславом до
    сих пор высятся развалины нашего фамильного замка. Я военный, пожалуй, в пятнадцатом поколении. Но и Ваше лицо мне
    тоже знакомо, и я когда-нибудь расскажу, откуда. А откуда, кстати, у Вас эта картина? — поинтересовался Свентицкий.
    – Мы, Кривенковы, происходим из старинного дворянского, разорившегося рода. На мне наша фамилия пресечется. Дед
    мой когда-то служил военным комендантом Варшавы, после присоединения Польши. Тогда-то он и привез эту картину. Он
    всегда говорил, что это авторская копия известного полотна, но меньших размеров. Большой оригинал находится сейчас гдето в Польше.
    – Это, пожалуй, вторая история нашей фамилии, отображенная на картинах.
    – А первая?
    – Другой пращур наш, Юзеф, во время войны со шведами стал владельцем огромного клада, который надежно спрятал,
    но, находясь при смерти, оставил всю информацию о сокровищах на портрете. До сих пор золото не найдено, а портрет
    утерян.
    – Как интересно! Вы расскажете подробнее?
    – Расскажу когда-нибудь.
    – Это чудесно, что я Вас встретила, похоже, в этом мире существуют еще какие-то тайные связи!
    – Да, Ирина, в этой жизни все предрешено и предначертано. И о том, чтобы мы с Вами встретились, тоже позаботилось
    небо. Ирина, меня очень интересует эта картина!
    – И не пытайтесь предлагать мне за нее деньги. Тем более после того, как я Вас узнала ближе, она мне стала нравиться
    еще больше. Теперь Вы будете всегда у меня перед глазами. Но, правда, есть еще один выход.
    – Какой?
    Вдруг глаза девушки засверкали, как драгоценные камни, и она выпалила:
    – Женитесь на мне, и картина Вам достанется как приданое! — Они оба непринужденно рассмеялись, и Свентицкий
    лукаво спросил:
    – Вы мне делаете предложение, от которого я не смогу отказаться?
    – Конечно!
    – Но Вы меня совершенно не знаете? А вдруг я, например, Синяя Борода?
    – Я Вас прекрасно чувствую! Вы необычный человек! Я четко вижу Вашу хрустальную ауру! Такая аура бывает только у
    исключительных людей! У Вас чистые помыслы и светлая душа! Я всегда мечтала иметь такого друга, как Вы! Я твердо
    уверена, что Вы тот человек, на которого я могла бы в жизни опереться!

    Изумленный майор долго смотрел в чистое лицо своей новой знакомой. Похоже, цыганка в ресторане и подземное озеро
    говорили правду: это была роковая встреча. Викентий поцеловал руку Ирине и ответил:
    – Спасибо за доверие! Сейчас я не готов Вам ответить, Ирина, но Ваши слова меня сильно взволновали. — Бурное
    чувство волнения потрясло его сущность, распахнув дверь, ведущую прямо в его душу. Он ощутил, что сейчас ему
    подвластны чувства, способные сделать эту маленькую нежную женщину счастливой. Ему оставалось только одно — не
    сопротивляться року. Он вновь посмотрел на картину. Бой польских конников и немецких рыцарей продолжался вечно.
    Только Богдан Свентицкий подмигивал оттуда своему далекому потомку.
    – Присаживайтесь, Викентий Петрович, поближе к камину, — раздался голос отставного капитана. Сейчас я разожгу
    огонь пожарче. Рекомендую попробовать восхитительные сигары “Корона Британии”. Осталась последняя коробка для
    исключительных случаев после моих морских странствий. Я ведь дважды совершал кругосветные путешествия. Да! Было
    время, — продолжал он. Капитан открыл коробку и предложил Свентицкому сигару. “Корона Британии” действительно
    оказалась прекрасной сигарой. Викентий сразу же после затяжки почувствовал, как мелкие горячие мурашки заволновали его
    ладони и стопы. Иннокентий Свиридович разворошил в камине жар и положил на уголья несколько новых поленьев. Пламя
    огня охватило сухие дрова. Они потрескивали, и в комнате стало теплее. Огонь горящих дров отражался в глазах Викентия, а
    Ирина, сидевшая сбоку, любовалась им.
    – Знаете, Викентий Петрович, Ирина в начале сентября перенесла тяжелую простуду, которая, видимо, вызвала такое
    внезапное осложнение, как лунатизм. А потом, эти концерты!
    – Какие концерты? Вы пианистка?
    – Да, — вступила в разговор Ирина. — Я осенью заканчиваю консерваторию, и мне предстоит серия выпускных
    концертов.
    – И что Вы играете?
    – Да, в общем-то, все. В репертуаре классическая и современная музыка. Но есть, правда, одна сложность. Я не понимаю
    до конца Листа.
    – Кого?
    – Листа. Вы знаете такого композитора?
    – Мне ли не знать Листа! В том, что я сижу здесь, в Петрограде, у Вашего камина, в обществе таких очаровательных
    людей, и курю восхитительную сигару, виновата только музыка Листа!
    – Как любопытно! Расскажите обязательно!
    – Конечно. А что Вы играете из Листа?
    – Сонату “По прочтении Данте”. — Жар ударил в голову майора. Он вскочил на ноги и начал лихорадочно шагать по
    комнате, вскрикивая:
    – О, небо! Действительно все предрешено и предначертано! Так не бывает! Воистину это чудо!
    – Что случилось, Викентий Петрович? — всполошились хозяева.
    – Нет, нет, все в порядке, — успокоился Свентицкий. — Я просто за этот день второй раз сильно удивляюсь. Все
    предрешено и предначертано в этой жизни!
    – А вот и ужин, — объявил хозяин, когда слуга внес поднос с бульоном и ароматическими пряностями. — В нашем доме
    все по-китайски, только говорим мы по-русски, — объяснял старый капитан. На второе подали курицу в фольге, запеченную
    под слоем каких-то пряностей. После птицы во рту остался непривычный восточный аромат, но все блюда оказались
    невероятно вкусными. — Из русской пищи у нас только блины с медом, — представлял ужин хозяин. Пили джинн или, как
    разъяснял Иннокентий Свиридович, джинн — это просто хорошая водка, настоянная на можжевельнике. А на десерт
    предложили китайский чай с пирожными. Викентий с удовольствием пил этот жидкий восточный аромат из китайских
    фарфоровых чашечек и любовался Ириной. Она улыбалась ему чистой, скромной, застенчивой улыбкой, и Викентий думал,
    как мать-природа могла сотворить столь совершенный образ грации и красоты. Девушка вновь улыбнулась и положив свою
    маленькую ручку на кисть майора, сказала:
    – А Вы обещали за чаем рассказать о роли музыки Листа в Вашей жизни. Расскажете? — Викентий проглотил глоточек
    ароматного чая и начал вспоминать:
    – Летом прошлого года, на Юго-Западном фронте, я попал под артиллерийский обстрел немцев и получил тяжелую
    контузию. Когда меня вытащили из-под обломков блиндажа, я был полупарализован и не мог самостоятельно ходить и даже
    кушать. Все было скованно и дрожало, или, как говорили врачи, у меня наступил тяжелый посттравматический
    паркинсонизм. Восемь месяцев я провел на лечении в госпитале и в восстановительном санатории в Крыму почти без
    результата. И, казалось бы, все, конец Свентицкому. Однако нет! Случайно в разговоре наш доктор Розенблюм рассказал,
    что во время концерта Листа в Германии произошло исцеление такого же паркинсоника, как и я. Играли “По прочтении

    Данте”. Я нашел ноты сонаты и начал ее разучивать. И вот, по прошествии двух-трех месяцев, я исцелился и вновь стал
    совершенно здоровым. И теперь могу сидеть с Вами и радоваться жизни. Лист — это настоящий демон музыки. В каждом из
    его произведений заложены определенные формулы музыкальных ритмов. А в нашей сонате заложена формула кузнеца: жар
    — холод — жар — холод — удар молота, вот вам и сталь! Если это не понять и не прочувствовать душой, всем телом,
    ничего не получится!
    – Идемте непременно к роялю, я хочу сама все это прочувствовать! Я хочу увидеть чудо, о котором Вы рассказываете! —
    потребовала возбужденная Ирина. Старый капитан дремал и посапывал в кресле у камина. Обезьянка воровала пирожные из
    вазочки, а белый кот терся у ног гостя, и продолжая мурлыкать, на что-то жаловался.
    – Лист — это не только рояль, — рассуждал Свентицкий. — Лист — это оркестр. Он один играет как сто человек. Для
    того, чтобы исполнять как Лист, требуется ощущениями приблизиться к его страстному пониманию жизни. А чтобы играть
    сонату “По прочтении Данте”, человек, как мне видится, должен многое пережить или оказаться в экстремальной ситуации.
    После сегодняшнего ночного происшествия, я думаю, милая Ирина, у Вас все само собой должно получиться!
    – Мне тоже так кажется! Во мне после вчерашней ночи как будто фонарь зажегся внутри! Знаете, обычно я сплю
    совершенно обнаженной. Вот была бы потеха, если бы Вы меня встретили на улице голой! Это только вчера, после первого
    похолодания, я надела на ночь пеньюар. Так продолжайте же, Викентий Петрович.
    – Играя Листа, нельзя принадлежать себе, нужно быть в центре музыкального водоворота и в то же время не терять
    реальности! Нельзя оставаться холодным и расчетливым! Нужно, как птица, оторваться от земли и, достигнув облаков, там
    парить! И всем сердцем любить! — продолжал Свентицкий.
    – Да, теперь я понимаю, почему музыка Листа у меня не звучит! Летом я рассталась со своим кавалером. Рассталась
    нехорошо, и на душе осталась печаль. Потом внезапно пришла долгая болезнь, выпуск, концерты, и я целиком была во
    власти обстоятельств, не успев ничего понять, осознать, не чувствуя ничего внутри. Я была просто как музыкальная машина.
    Теперь я поняла — нужен пафос! Кстати, Вы знаете, что такое Пафос?
    – Я думаю, высший восторг.
    – Это правильно, но не все. Пафос — это город восторженной любви на Кипре. В древние времена матриархата в Пафосе
    существовал институт храмовой проституции, где главную роль исполняли три девушки-красавицы, дочери тамошнего царя.
    Ночь любви царевен стоила безумно дорого, но она того стоила. Пафос, благодаря храму любви, приобрел известность по
    всему Средиземноморью, и моряки, бороздившие морские просторы от Египта до Испании, стремились бросить свой якорь у
    берегов Кипра для тайной встречи с царевнами. Оттуда и пошло слово Пафос. Чтобы играть Листа, нужен пафос, манящая
    любовь-страсть!
    – Странно, а я и не знал происхождение этого необычного термина, хотя и наполовину грек. Так вернемся к Листу. Я так
    думаю, что Лист проник в тайну Всевышнего, сотворившего мир. Пожалуй, при сотворении мира звучала музыка Листа!
    Только его музыка создает рельефность своими скрещениями и наложениями. Лист — воистину демон! Одухотворяющее
    начало его музыки заключено в открытии высоких и низких регистров, в использовании педалей! На быстром переходе из
    низких регистров в высокие и наоборот в организме рождается божественная энергия, которую тот волен расходовать так,
    как ему заблагорассудится! — Разгоряченный воспоминаниями Викентий сел к роялю, закрыл глаза и положил руки на
    клавиатуру…
    … Из мирно потрескивающего камина послышался приближающийся ужасающий гул, донося демонический смех
    потустороннего мира, земля медленно разверзлась, открывая оскалившуюся пасть и выпуская наружу огненные языки,
    хохот, вопли грешников. В бушующем вихре проносились бледно-призрачные, искривленные страданиями души, охая и
    хватаясь друг за друга. Серые неприступные зубы — скалы обжигали несчастных могильным дыханием. Задыхаясь от
    полярного вихря и пытаясь от него убежать, Викентий поскользнулся и начал падать вниз. Реки кипящей смолы, визг
    некрещеных младенцев, черные голые кусты и деревья, уже давно мертвые и высохшие, тянули к нему свои заледеневшие
    сучья-пальцы, пытаясь схватить. Все быстрее в вихре музыки проносились ярусы этой подземной Бастилии, все глумливей
    ржали демоны. В конце падения Викентий соскользнул на дно Дита и замер. В двух шагах сам Люцифер, покусывая Брута,
    хищно вглядывался в новоприбывшую жертву. Но ему не удалось схватить поляка. Не успевшего прийти в себя,
    Свентицкого кто-то подхватил под руки и понес ввысь, мимо уже знакомых картин вечной камеры пыток. Ужасающий жар и
    колючий ураган сменились приятной прохладой горных озер и долин, ароматом полевых цветов, хороводами пастушек в
    белых туниках, кружащихся на пушистых травах. У озера смеялись и бегали дети.
    Воздух наполнялся свежим резким запахом луговых трав. Тяжелые мысли таяли, растворясь в голубой дали и пении
    птиц. Викентий сбрасывал оковы земной жизни, и его романтическая душа уносилась в шелестящую прохладу блаженных
    грез. Только через пять минут он осознал, что уже взял последний аккорд. В душе еще звучал торжественный ритм, но
    сверхъестественная свобода быстро улетучивалась, и ангелы возвратили Викентия в инкрустированное кресло перед роялем.
    Сегодня он играл так же вдохновенно, как и летом в Евпатории, напрочь забыв технические трудности исполнения сонаты.
    Ему не нужно было искать общения с Богом в церкви. Бог был здесь, в музыке Листа — чистый и вечный. Ирина смотрена
    блаженными круглыми глазами на Викентия и боялась шелохнуться. Она находилась в волшебном потрясении. Наконец, дар
    речи вернулся к девушке, и она промолвила:

    – Я никогда ничего подобного не слышала! Это, пожалуй, лучше, чем у автора. Ваше исполнение так захватило меня, что
    сильно закружилась голова и пошел мороз по коже. Похоже, болезнь и длительная подготовка к концертам сильно истощили
    мой организм. Но я чувствую, внутренний огонь разгорается во мне с невероятной силой. Я просто свечусь изнутри, ощущая
    внутренний жар сердцем. Приходите завтра на мой выпускной концерт. Я буду играть “По прочтении Данте”. Да, Викентий
    Петрович, покажите мне еще раз использование педали на эпизодах гула, идущего из преисподней. Это впечатляющая
    техника!
    Проснувшийся Иннокентий Свиридович поднял голову и спросил:
    – А что за чудесную музыку Вы сейчас играли? Мне снилось, как я лечу по небу в компании ангелов. И сон-то цветной!
    И это в мои-то почтенные годы цветные сны! Я цветные сны раньше только в детстве видел!
    Еще через полчаса Свентицкий простился с любезными новыми знакомыми и пообещал прийти к ним в гости еще раз.
    За спиной захлопнулась дубовая дверь с цифрой “20”. Майор остался стоять один на холодной лестничной площадке.
    Внезапно он резко ощутил, что где-то внутри, в самом центре его души, произошло что-то очень важное. Это важное, как
    родник, пробивалось через его сердце, заполняя все сосуды тела собой, как кровью. Жар поднимался к голове, и начало
    немного знобить. Холодно не было — дрожь в теле была приятной и разгоняла горячие волны к пальцам. Они уже
    расстались, но Викентий продолжал ощущать аромат дыхания необычной девушки, и аура Ирины находилась тоже где-то
    рядом, как ангел, способный исчезнуть при первом неловком движении. “Ирина просто околдовала меня. И, похоже, мне
    предуготовано всю жизнь идти за лучом света, который исходит от этого ангела, и все другие лучи погрузятся во мрак…”, —
    пронеслось в его голове. Теперь все женщины мира заключались для него в одной Ирине. Это была новая любовь! Он
    продолжал думать о ее светящейся душе: “Она воистину богиня! Но почему она первой сделала движение навстречу мне?
    Нет, все правильно! — подтверждал он свои мысли, — небожители всегда делают первый шаг к сближению со своими
    избранниками. Значит, она мне полностью доверяет, не боясь быть скомпрометированной. Какое счастье! Меня полюбила
    такая прекрасная девушка, как Ирина! И, видит Бог, я достоин такого высокого чувства. Я тоже ее люблю! Завтра я
    обязательно открою ей сердце. Моей любви не нужно проходить через бесконечное число превращений, она сразу рождается
    чудесной бабочкой”. Он вновь слышал в голове серебристый голос Ирины, звавший его к роялю, и лицо осветилось светлой
    улыбкой. Казалось, весь этот тяжелый год он шел на встречу с этой неземной девушкой, через страдания и видения, к своей
    мечте. Новое прекрасное чувство заполняло его без остатка. Хотелось вернуться назад и позвонить в дверной звонок. Но
    приличия…
    На следующий день, в назначенный час влюбленный Викентий сидел в первом ряду концертного зала. Сегодня он был
    одет в парадный военный мундир с орденом Владимира III степени на груди. Руки майора прижимали к себе огромный букет
    красных роз.
    Несмотря на войну, город продолжал жить столичной культурной жизнью. Зал был практически полон. Чувствовались
    общее воодушевление и тяга к настоящей музыке. Даже в проходах стояли солдаты в полевой форме. Это радовало. “Значит,
    русский боевой дух несгибаем”, — подумал Свентицкий. В концерте принимали участие более десятка исполнителей, Ирина
    играла последней. Свентицкому понравилось почти все, особенно мазурки Шопена. Он вообще считал, что каждый поляк
    должен любить Шопена, ибо это вечная музыка для души. Наконец объявили выступление Ирины. Ее романтическую
    исполнительскую манеру уже давно знали в этом зале. Поэтому, когда эта маленькая девушка вышла на сцену, раздался гром
    аплодисментов.
    Ирина вся светилась. Похоже, она была влюблена. Наконец, зал утих и волшебная музыка полилась со сцены. Викентий
    вслушивался в божественные переливы раскручивавшегося ритма сонаты. Слушал и не узнавал музыку, которую он знал
    досконально. Все правильно. Те же ноты, те же аккорды, те же трели и арпеджио, тот же ритм, но что-то было не так.
    Исполнение колдовской сонаты казалось ему еще лучше, еще прекрасней, чем у него! Это было как отражение в зеркале.
    Теперь у сонаты была женская душа. Взволнованные линии музыки то величаво возносили души слушателей в ощущения
    рая, то низвергали в пламя геенны огненной. В каждой нотке чувствовались чистота и утонченная изысканность исполнения,
    которых сложно было достигнуть Викентию. Воистину Ирина была выдающейся исполнительницей. Страстно откинувшись
    назад, она играла, не глядя на клавиши. Ее ангельская душа, постигнув небесные законы, сама рождала эту немыслимую
    технику. Затихший на минуту зал вдруг пришел в иступленный восторг. Люди просто не могли понять, что с ними
    происходит. Одна дама в музыкальном экстазе просто потеряла сознание и тихо лежала на полу рядом со своей сумочкой. Но
    никто из присутствующих и не собирался ее поднимать. Взоры слушателей были устремлены только на сцену. Зал слился с
    исполнительницей и боялся пропустить хотя бы одну ноту, хотя бы один звук. Музыка — это язык сердца, язык чувств.
    Только влюбленная женщина в совершенстве владеет им.
    Князь закрыл глаза, и чудесное видение носило его по райским полянам, среди весеннего полноцветия, порхающих
    бабочек и поющих птиц. Сердце пело. Счастливая душа просилась покинуть телесную оболочку, ибо ангелы уже звали в
    полет. Безмятежная радость наполняла тело. Ее было так много, что, казалось, это счастье можно трогать руками, целовать.
    Рай спускался на землю. “Какое чудесное полнозвучие! Какая страсть, какая божественная сила, оказывается, сокрыта в этой
    маленькой чудесной девушке, и я ее люблю! — восторженно думал Викентий. — Всего пятнадцать минут, а какая сила! Я
    ведь никогда раньше не слушал эту сонату из зала, и вообще Листа слушал мало”. Руки Ирины носились по клавишам, как
    горячий вихрь. Казалось, этот огнедышаший ритм питается какой-то особой нервной энергией. Когда Ирина взяла последний
    аккорд и музыка закончилась, ее лицо светилось счастьем. Губы пели: “Я смогла! Лист мне открылся! Чудо произошло!”. Зал

    взорвался рукоплесканиями. Восторженная публика непрерывно хлопала, скандируя. Отовсюду слышались голоса: “Еще!”,
    “Еще!”, “Браво!”, “Бис!”, “Молодец!”. А эта маленькая девушка, скромно стоявшая на сцене, продолжала кланяться. Возле
    сцены образовался затор из людей с букетами, корзинами цветов и просто поклонников. Она бросилась в объятия
    поднявшегося на сцену Свентицкого. Лицо пианистки утонуло в розовых лепестках. Губы шепнули: “Князь, пожалуйста,
    давайте уедем отсюда поскорее, иначе счастливая публика просто разорвет меня! Увезите…”

    Э
    ГЛАВА XII

    Э
    ИРИНА
    Свеча горит, и время тает,
    Лишь только музыка играет…
    Викентий и Ирина ехали в открытой коляске вдвоем, удаляясь от концертного зала, подальше от людей и от музыки. Ее
    маленькая головка доверчиво лежала на его плече, глаза были закрыты. Руки автоматически продолжали что-то еще
    наигрывать. В такт движению постукивали колеса коляски. Болтливый возница зачем-то рассказывал о своей непослушной
    внучке.
    – И понимаете, господа, я ей говорю… А она мне отвечает, — тонуло в шуме движения.
    Ирина дремала, прижавшись к Викентию, губы ее шептали: “Теперь я свободна!”. Наконец она открыла глаза и ласково
    посмотрела в лицо спутника.
    – Куда мы едем? — спросил Викентий.
    – В Петергоф.
    – Зачем?
    – У нас там каменный дом на берегу залива, рядом со станцией. Я приглашаю Вас в гости.
    – Пора нам, дорогая Ирина, перейти на “ты”.
    – Хорошо, я приглашаю тебя посетить мой дом в Петергофе.
    – А кто там живет сейчас?
    – Зосима.
    – А кто такой Зосима?
    – Зосима Иванович, боцман с корабля отца. Он живет в соседнем доме и присматривает за нашим.
    – Хорошо, едем, только надо сообщить родным, что мы уезжаем, дабы не волновались. — Обернувшийся возница
    спросил:
    – Так господа решили, куда едут?
    – Решили, на Финляндский вокзал.
    …И теперь ночной пригородный поезд вез Ирину и Викентия вдоль берега Финского залива. Из открытого окна путники
    наблюдали за огнями на берегу залива. Уносясь на запад, грохотали военные эшелоны, в открытых дверях которых
    виднелись блестящие крупы кавалерийских лошадей. Солдаты в новеньких портупеях обнимали стволы пушек. Вся страна
    находилась в движении.
    “И судьба может распорядиться так, что я тоже, как и эти молодые ребята, опять отправлюсь на встречу со смертью”, —
    думал Свентицкий.
    – Почему посерьезнело твое лицо, Викентий? — спрашивала улыбающаяся Ирина.
    – Я солдат и вспомнил про фронтовые тягости.
    – Не надо печалиться. Все образуется. Главное, что мы счастливы.

    – Ирина, кажется, я тебя люблю! Я так много хотел тебе сказать вчера, но не решился. После тяжелого ранения,
    длительного лечения, после того, как меня оставила девушка, которая, казалось, меня любила, встреча с тобой — просто
    весна в середине осени.
    – А я без “кажется” знаю, что я тебя люблю! — В ответ он нежно прижал ее к своей груди и легким поцелуем коснулся
    губ молодой женщины. — Тебя не очень смущают мои откровения? Я сама не знаю, как у меня это вырывается! Тебе не
    кажется, что это за рамками приличия?
    – Дорогая! С кем-то другим мне, может, и показалось бы это странным, но с тобой! И с тем ангелом, который живет
    внутри тебя, можно обращаться только с особой нежностью!
    – А помнишь, Викентий, ты говорил, что тебе знакомо мое лицо? Или ты пытался меня интриговать? — В ответ
    Викентий отрицательно покачал головой. — Так откуда же?
    – Ты не поверишь, Ирина! Хотя то, что я тебе расскажу, ты сможешь увидеть своими глазами!
    – Что ты имеешь в виду?
    – Под домом моего дяди Сафрония, которого ты помнишь по ночной встрече, находится чудесное говорящее озеро,
    которое я случайно обнаружил во время моего последнего приезда в Петроград. Оно и показало мне твое лицо. Когда мы
    вернемся, я обязательно покажу тебе это необыкновенное место.
    – Удивительно! А твой портрет взирал на меня с самого моего рождения! Может быть, поэтому я так легко тебе
    доверилась.
    – А я с детства знал, что все в этой жизни предрешено и предначертано! Прижмись ко мне ближе, и я всю дорогу буду
    рассказывать, как долго я искал тебя!
    Скользкий чухонский рассвет просачивался в окно вагона. В полупустом вагоне становилось светлее. Через запотевшие
    стекла виднелись еще зеленая трава и начинающие желтеть деревья. Между стекол оконной рамы жужжала черная муха. На
    однообразных станциях набирались куда-то спешившие местные пассажиры. Ирина и Викентий всю ночь разговаривали
    легко и непринужденно, как будто были знакомы всю жизнь. Наши герои никуда не спешили, они были счастливы вместе.
    Поезд подъезжал к Петергофу. На станции военный патруль попросил для проверки документы майора. Вчитываясь в
    фамилию предъявитетеля “Свентицкий”, командир патруля на всякий случай спросил офицера:
    – А не Ваши ли ребята тогда, в 1915 году, взорвали штаб немецкой дивизии во время Горлицкого прорыва немцев?
    – Мои орлы, а меня самого тяжело контузило через день.
    – Помню, помню. Я ведь тоже получил тогда ранение, в той заварушке. Вы в каком тогда полку служили? В
    семнадцатом? А я в восемнадцатом! Ну, счастливо отдыхать! — начальник патруля отдал честь и проводил их взглядом.
    Влюбленная пара шла, обнявшись, вдоль соснового леса протоптанной тропинкой, пока из-за поворота не мелькнул поселок.
    – А вот и мой дом, — объявила Ирина, указав рукой на двухэтажный дом с флюгером под красной черепичной крышей.
    — А вот и Зосима. Зосима, здравствуй! — крикнула Ирина.
    На балконе второго этажа стоял совершенно седой мужчина с бородкой и кормил голубей. Стая белых голубей, воркуя,
    теснилась около Зосимы. Они порхали вокруг старика, доверчиво садясь ему на руки, на плечи, на голову. Он ласкал их и
    кормил из рук. Потом Зосима взмахнул руками, и голуби взвились в небо, зашелестев крыльями. Старик провожал их
    нежной улыбкой.
    – Зосима, это я, Ирина, — вновь крикнула девушка. Старик посмотрел вниз, увидел ее и радостно раскинул руки.
    – Ирина, какое счастье, что ты навестила старика! Как я рад тебя видеть! Сейчас, сейчас я иду. — Он медленно спустился
    вниз и радостно обнял свою любимицу.
    – А это Викентий Петрович, мой друг, — представила девушка.
    – Зосима Иванович, отставной боцман, — ответил старик. Жилистая рука боцмана долго жала кисть Викентия, он
    пытливо расспрашивал гостя о положении на фронтах и наступлении немцев.
    – Ну, как Вы думаете, Викентий Петрович, дадим мы немцу от ворот поворот? — интересовался он.
    – Дадим, обязательно дадим, Зосима Иванович! Кто с мечом к нам пришел, тот от меча и погибнет!
    Боцман проводил гостей во внутрь каменного двухэтажного дома и, растопив английский камин, ушел к себе. Ирина
    загадочно посмотрела на Викентия и произнесла:
    – Пойдем, я покажу тебе второй этаж. — Они поднимались наверх, держась за руки. Ирина пропустила гостя вперед, и
    Викентий, войдя вовнутрь, оказался в… Китае. Стены большой комнаты, оклеенные китайскими гобеленовыми обоями,
    изображали тропический лес той загадочной страны. Красочные бабочки слетали со стен. Но, в отличие от тропиков, в
    комнате было тихо. Замерший от удивления, Свентицкий восхищенно произнес вслух слова китайского поэта:

    – Лишь обезьяны да стаи птиц знают эти места.
    Черная лакированная ширма делила комнату ровно пополам. Два разрисованных дракона яростно дрались на ширме,
    вцепившись друг другу в хвосты. В глубине комнаты стояла большая двуспальная кровать под балдахином, а справа у окна
    красовался французский рояль “Аполлон”. “Похоже, нужно будет угадать с трех раз, чем хотела меня удивить Ирина —
    китайщиной, роялем, или кроватью”, — подумал Викентий. А в это время хозяйка исчезла за ширмой, и неожиданно над ней
    появились две куклы-марионетки. Это были светлый гусар в красном мундире и дама в пышном голубом платье. Куклы
    поклонились Свентицкому, который от неожиданности попятился назад, пока не нашел старый стул со львиными лапами.
    Затем он, удобно устроившись, перекинул ногу за ногу и предложил:
    – Зрители собрались, начинайте. — Князь с любопытством наблюдал за начинающимся спектаклем. Его сразу очаровали
    куклы, созданные китайским кудесником с большим мастерством. На лицах марионеток, сшитых из нежно-белого шелка,
    легко различалась каждая черточка, вплоть до морщинок. А волосы, волосы прекрасной дамы оказались самыми
    настоящими! Опытный мастер умело вшил каждый волосок и собрал их в прическу. Еще более его удивила гусарская форма
    офицера, на которой виднелись ровные стежки швов и блестящие золотые пуговки. Пальцы дамы поражали перламутровыми
    ноготками. Все было невероятно натурально, изящно. Итак, спектакль начинался. По правилам лицедейства куклы
    представились. Гусар поклонился и сказал голосом Викентия:
    – Я князь Свентицкий, возлюбленный Ирины! — Потом поклонилась прекрасная дама и сказала:
    – А я Ирина, возлюбленная князя! — Викентий захохотал и захлопал в ладоши. Начал гусар:
    – Я тебя люблю, мое счастье! Но зачем ты меня привезла в этот китайский дом? Ирина продолжила:
    – И я люблю тебя, мой дорогой! А ты не догадываешься, мой милый?
    – Нет, пока не догадываюсь! Может, ты хочешь, чтобы мы с тобой тайно обвенчались?
    – Нет, милый, я не настаиваю на браке, мне нужна только любовь!
    – Я тебя люблю! Я и так принадлежу тебе! Приказывай! Я все для тебя исполню!
    – Видишь ли ты этот рояль?
    – Вижу!
    – Видишь ли ты эту кровать?
    – Вижу!
    – Здесь, в этой комнате, тебе предстоит лечить меня от лунной болезни! Пока я больна, ты не можешь на мне жениться.
    А знаешь ли ты рецепт от этой болезни?
    – Знаю! Еще как знаю!! Я сам себя исцелил!
    – Расскажи зрителям этот рецепт!
    – О, это любовь и музыка! На этом рояле и на этом ложе я тебя исцелю! Я буду день и ночь играть тебе волшебную
    сонату Листа и страстно любить тебя, пока ты не выздоровеешь!
    – Мой дорогой, я открою тебе еще одну тайну.
    – Какую?
    – У Листа есть еще один волшебный ноктюрн — “Обручение”, продлевающий жизнь до бессмертия. Мы разучим его и
    будем играть вместе в четыре руки на этом рояле.
    – Я счастлив! — Куклы целуются и прячутся за ширму. Взволнованный Свентицкий вскочил на ноги и с нетерпением
    заглянул за ширму, откуда не решалась выйти Ирина. Она смотрела на него тревожными глазами.
    – Я явно сказала что-то лишнее, — смущенно проговорила она.
    – Нет, нет! Ты самая чистая и непосредственная девушка из всех, кого я знал в жизни. Я тебя люблю и сделаю все, чтобы
    тебя исцелить! — Его сильные руки нежно привлекли девушку к себе, и влюбленные слились в первом страстном поцелуе.
    Внезапно Ирина почувствовала, что что-то круглое проникает ей под язык. Она отстранила Викентия и достала этот
    неизвестный предмет изо рта. Теперь ее глаза удивленно рассматривали золотое обручальное кольцо.
    – Что это, Викентий? — изумленно спросила она.
    – Это старинный греческий обычай. Это кольцо означает чистоту моих намерений и то, что я хочу на тебе жениться. Я
    полюбил тебя с первого взгляда. Это счастье! Для тебя я способен сделать все на свете! А поскольку я знаю, что женщины
    суеверны, убедить их можно только дарами, но не речами! — Нежный взгляд Ирины слился с серьезным взглядом Викентия,
    и они вновь соединились в поцелуе. Она позволили ему расстегнуть платье, которое упало к ее ногам, и отдалась
    порывистым движениям его ласк. Викентий так нежно целовал ее пепельные волосы, что, казалось, он просто боялся

    спугнуть ангела, живущего внутри его богини. Сильное чувство любви наполнило его сердце, и казалось, что оно в
    состоянии управлять движением Вселенной. А Ирина снимала с пальцев кольца и вновь надевала их, как бы объятая грезами
    любви. Волнение охватило ее трепетную душу.
    – Знаешь, Викентий, — произнесла она, — со мной раньше ничего подобного не происходило. Я никогда не влюблялась
    так сильно! С первого взгляда! Ты для меня стал всем миром в один миг! Ты для меня можешь сделать все — подарить и
    неземное счастье, и нечеловеческую боль! Ты меня любишь, Викентий?
    – Да, да, милая, люблю, люблю сильно, беззаветно! Я хочу, чтобы ты стала моей женой!
    – Говори мне это чаще!
    – Люблю, люблю! — Большие серые глаза девушки, наполненные сиянием чистой души, нежно смотрели на Викентия.
    Она была слабой и полностью в его власти. Свентицкий медленно раздел Ирину, бережно складывая каждую вещь ее
    гардероба, и его взору открылись округлые формы, очерченные, казалось, рукой самого Аполлона. Он замер в
    нерешительности. Чарующий голос Ирины звал к себе, и он вновь слился с ней в поцелуе. Ирина была сама Любовь. Ему
    нравилось в ней все — и глаза, и бархатный голос, и гладкая кожа, и чувственные поцелуи. Вдруг она вывернулась из его
    объятий, встала на ноги и набросила на себя халат. Он смотрел на нее немного удивленно, не понимая правил игры.
    – Пускай все произойдет вечером. Я очень волнуюсь! У меня никогда не было раньше близких отношений с мужчинами.
    Потерпи, — шепнула ласково она. — А пока я хочу тебе показать кое-что удивительное. Пойдем на берег залива, возьмем
    лодку Зосимы, и ты меня покатаешь по волнам. Похоже, сегодня будет теплый день. А который сейчас час?
    – Девять ровно.
    – Пойдем, ты иди вниз и жди, а я пока переоденусь.
    Стоял, наверное, последний солнечный день сентября. Они оделись по-летнему и шли тропинкой вдоль залива к
    лодочному причалу. Дорога изгибалась вдоль дюн, за которыми открывались воды Финского залива. Стояла безветренная
    погода, водная гладь походила на зеркало. Вдалеке, напротив лодочной станции, на воде покачивались две лодочки. Ирина и
    Викентий с упоением смотрели на море. С этого места открывался дивный вид на залив. Над берегом летали белые чайки.
    – Я ведь родился на юге и очень люблю море, — рассказывал он, вспоминая родной Мариуполь. Неожиданно тишину
    этого чудесного утра нарушили женские голоса. Свентицкий поднялся на дюну и увидел двух прекрасных купающихся
    девушек. Они были наги, как богини. Им было весело. Купальщицы задорно прыгали в морские волны, поднимая фонтаны
    брызг, и радостно смеялись. Похоже, очаровательные девушки соревновались друг с другом в искусстве нырять. Но
    прохладная вода не позволяла им долго находиться в море. И они просто бегали по мелководью, как быстроногие
    прекрасные нимфы, разбрасывая вокруг себя яркие капли воды. Их гибкие, влажные тела казались совершенными. Взяв друг
    друга за руки, они кружились, сплетаясь в неистовой пляске.
    – Смотри, Ирина, как прекрасна молодость! Так же, как и красивая любовь. В наше жестокое время только любовь и
    смерть имеют значение! Я тебя люблю! — Затем он притянул влажные губы возлюбленной к своим и нежно поцеловал. Одна
    из девушек внезапно увидела нежеланных наблюдателей, и купальщицы спрятались за дюнами. Нашим влюбленным стало
    весело, и они пошли по тропинке дальше, непрерывно целуясь, только он и она. Ведь они любят друг друга!
    Викентий оттолкнул лодку Зосимы от пристани, и они поплыли в море. Он греб легко, вдохновенно и, зная любовь
    Ирины к неожиданностям, даже не спрашивал о цели морской прогулки. Северный ветер гнал небольшие волны к берегу, и
    лодка легко рассекала латунные воды Финского залива. Ирина, откинувшись назад и погрузив руки в воду, изображала рыбу.
    Она смотрела на своего возлюбленного выразительными серыми глазами, молчала и улыбалась, а он терпеливо ждал
    сюрприза. Вдруг девушка подняла голову наверх и посмотрела на солнце.
    – А какой сейчас час, Викентий? — Свентицкий открыл луковицу золотых часов, стрелки показывали без пяти минут
    одиннадцать.
    – Почти что одиннадцать, милая.
    – Тогда смотри, любимый! Поверни, пожалуйста, голову в сторону берега. — Свентицкий обернулся, и в этот момент
    включились все фонтаны Петродворца. Искрящаяся вода поднималась над каскадами дворца, любовно сливаясь с
    прозрачным осенним воздухом. Вода сверкала в лучах солнца, как миллион бриллиантов, резвилась и обольщала воздушный
    эфир своей влажной страстью, поднималась вверх и низвергалась вниз, рассыпая вокруг себя бесчисленные бусинки капель.
    Морской ветер волновал и колебал сверкающие фонтаны. Это была настоящая водная феерия. Над дворцом стояла огромная,
    чистая, семицветная радуга.
    – Какое чудо, любовь моя! Искрящаяся сила этих фонтанов может сравниться только с волнующей страстью твоих глаз,
    Ирина, — Викентий нежно привлек к себе девушку и поцеловал ее в закрытые веки.
    Короткий осенний день угасал, как сгоревшая свеча. Наступал вечер, мягкий и спокойный. Викентий зажег свечи и
    поднялся наверх разучивать на рояле ноктюрн Листа “Обручение”. Снизу пахло жареным картофелем с грибами,
    принесенными Зосимой. Наконец, ужин был готов, и Ирина позвала Свентицкого вниз, в столовую. На дубовом столе стояли
    сковорода жареной картошки с грибами, бутылка вина и тарелки с приборами. Они молча сели и влюбленно смотрели друг

    на друга. Она наблюдала за гостем тревожными глазами, вся розовая и трепещущая ожиданием, и каждым вздохом нежной
    груди под тканью платья повторяла: люблю, люблю, люблю. Вдруг Викентий встал из-за стола и вышел из комнаты, а когда
    он вернулся, в руках его белел большой букет светлых хризантем. Они вмиг наполнили осенним ароматом комнату, и в доме
    теперь стало уютно.
    – Я тебя люблю, моя душа, — произнес он ласково, целуя белые руки Ирины. Он уже знал, как много значит для него
    встреча с ней, и его душа расцвела в этом поцелуе.
    – И я тебя люблю, мой друг! Но что же во мне тебя так влечет?
    – Я и сам об этом все время думаю! Мне кажется, что нет на свете сцепки более прочной, чем музыка Листа! Я точно
    знаю, чтобы его играть, особенно так проникновенно, как это делаешь ты, нужно уметь отделять зерна от плевел. Это и есть
    настоящее и самое ценное в человеке! Слушая тебя вчера, я понял, что небесный луч освещает твою голову, так же как он
    проник и в мою! И для людей, которые легко поняли друг друга на таком уровне, все земное не будет иметь решающего
    значения! Поэтому мне нравится, что именно ты предначертана мне волей Божьей! Скажи, а чем я тебе понравился?
    – Я чувствую тебя больше сердцем, нежели головой! И оно говорит, что человек, вытащивший себя за волосы из трясины
    неизлечимой болезни, особенно таким интересным и необычным способом, — это последовательный человек, знающий цену
    и горю, и любви! Ты не будешь попусту разбрасываться словами и чувствами! И я тебе верю!
    – И ты не пожалеешь об этом! Войди в мой дом княгиней Свентицкой!
    – А где твой дом? Где мы будем жить?
    – Я думаю, жить мы будем у моего любимого дяди Сафрония. Именно о его доме с пещерой и озером я и рассказывал
    тебе по дороге сюда. Дядя заменил мне отца, и мы искренне привязаны друг к другу. Он немыслимо богат, но собственных
    детей у него нет, и я его единственный наследник.
    – А чем ты будешь дальше заниматься в жизни?
    – Пока я продолжу службу в Генеральном штабе, но в голове у меня постоянно крутится одна важная программа!
    – Какая, мой друг?
    – Ирина, ты единственная узнаешь о том, что сейчас может изменить судьбу России. Речь идет о фамильной тайне. В мои
    руки попало письмо моего далекого пращура Юзефа Свентицкого. Он сообщает о местонахождении огромных богатств,
    отбитых им когда-то у шведов. И вместе с золотом и ценностями там спрятана величайшая реликвия польского народа —
    Икона Божьей Матери Ченстоховской. Возможно, возвращение этой иконы навеки примирило бы польский и русский
    народы! В этом — залог победы над немцами!
    Восхищение Ирины было неподдельным. Она долго смотрела на своего героя, пытаясь соединить мысли и чувства, и
    наконец произнесла:
    – Мне кажется, этого единения и не хватает сейчас для победы русского оружия! А как ты собираешься поступишь с
    найденными ценностями?
    – Если они вообще будут найдены, я пожертвую их для скорейшей победы России! Ведь состояния Сафрония хватит и
    нам, и нашим детям, и внукам!
    – Внутри тебя живет герой, Викентий! Я горжусь, что именно ты выбрал меня! Я тебя люблю!
    – Нет, я просто патриот! И я тебя тоже люблю…
    Они долго смотрели друг другу в глаза, не отрывая взгляда. И не нужно было новых доказательств этой любви. После
    ужина Викентий поднялся наверх с вазой цветов в руках и опять открыл рояль. Волнующие мелодии Листа полились вниз
    из-под его пальцев. Он играл ноктюрн “Обручение”, и его руки торжественно перебирали черные и белые клавиши.
    А Ирина, долго не решаясь подняться наверх, стояла перед зеркалом и вся дрожала. Она медленно снимала с себя одежду
    и обняв свой прекрасный стан, рассматривала свое отражение в зеркале, а отсветы нескольких свечей таинственно пробегали
    по ее девственному телу. Луна интимно отражалась в чистых линиях ее стройного тела. Девственные белые груди,
    увенчанные двумя большими рубинами, светились в полумраке. Она цвела, как свежий, только что распустившийся бутон.
    Сладостное волнение, поднимавшееся из самых глубин молодого тела, томило и волновало воображение. Ей грезились
    страстные поцелуи и прикосновение рук возлюбленного. Ирина горела всем телом, чувство любви, как огонь, разогревало ее
    чувствительную плоть.
    – Он меня ждет! Любит ли он? Любит, любит искренно! — думала она. — Любовь такого человека, как Викентий,
    придает жизни ценность, возможно, даже настолько, чтобы жить только ради этого. Я это чувствую и знаю!
    Ночь околдовывала своими чарами, навевая любовь. Ирина двигалась по комнате вся нагая. Она достала из буфета
    большую чашу и долго колдовала над ней, смешивая ароматические масла и парфюмы. Затем она опустила в бальзам
    кончики нежных пальцев и ласково провела ими по белой, вздрагивающей от их прикосновения коже. Пахучие капли

    растекались по божественным округлостям тела. В комнате запахло цветущим ландышем и сиренью. Благоухание обняло
    Ирину легким и нежным облаком. А влюбленные губы шептали:
    – Это все для тебя, любимый. Все мое тело и душа принадлежат тебе, — и маленькие белые руки начали покрывать тело
    бальзамом. — Рецепт этого любовного эликсира был семейной тайной женщин рода Кривенковых уже двести лет,
    привораживая любимых мужчин к себе навсегда. Затем она закуталась в длинный китайский халат и с распущенными по
    плечам волосами стала подниматься наверх. Свеча играла в серой глубине ее глаз. Игравший на рояле мужчина представлял
    сейчас для Ирины невиданную доселе реальность. Она его безумно любила.
    Викентий чувствовал, что внизу происходит какое-то таинство. Он сидел совершенно обнаженный перед роялем и с
    закрытыми глазами играл “Обручение”. Вся его одежда, разбросанная в лирическом беспорядке, лежала на полу. Вдруг снизу
    повеяло ароматом любви, и его обоняние сразу ощутило появление Ирины. В комнату легкой походкой вошла хозяйка его
    души. Он спросил, не оборачиваясь:
    – Это ты, любимая?
    – Да, это я, мое счастье.
    – Иди ко мне. Давай доиграем этот чудесный ноктюрн вдвоем, в четыре руки. — Она сбросила халат и, обнажив
    прекрасное тело, села рядом, влюбленно наблюдая за Викентием. Он не просто играл, его руки ласкали клавиши, как
    женщину. Она вслушалась в игру, и ее белые тонкие руки тоже заскользили по клавишам рояля рядом с его руками.
    – Какие у тебя красивые руки, любимый, — обратила внимание Ирина на длинные пальцы Викентия с округлым овалом
    ногтей.
    – А твои пальчики? Покажи мне свои прекрасные ручки, — и Викентий, не прекращая играть, стал пересчитывать
    губами пальцы на руках Ирины, покусывая их шаловливо за ноготки. — Твои пальчики еще прекраснее, моя милая, и пахнут
    ландышем. — Он притянул девушку к себе ближе и нежно провел пальцами руки по голубоватой вене на шее Ирины. Она
    вздрогнула и прижалась к Викентию всем телом. Явственно чувствовалось, как сердце возлюбленной бьется рядом с его
    сердцем.
    – Я люблю тебя, стань моей женой! — прошептал Викентий, целуя маленькое ушко Ирины.
    – И я тебя люблю, будь моим мужем! — отвечала девушка, сводя руки на его шее.
    – Люби меня! — продолжал он, покрывая лицо любимой поцелуями и завладев ее губами.
    – Люблю тебя, и мы будем всю жизнь счастливы! — вторила она ему. Губы их слились, и влюбленные растворились друг
    в друге. Поцелуи заглушили музыку. В сердцах звучала только одна музыка — мелодия любви. Затем Викентий подхватил
    свою Любовь на руки и, как перышко, нежно перенес ее на бархатное покрывало кровати. Ласки захватывали влюбленных, и
    сама природа подсказывала пути слияния. Глаза молодых людей затуманивало любовное желание.
    – Подари мне эту ночь любви! Я весь твой! Позволь мне тебя любить вечно! — нежно шептал Викентий.
    – Я вся твоя, мой любимый! Я никогда не думала, что могу так сильно кого-то любить! Я буду всегда инструментом
    твоей любви и сыграю самую сильную симфонию чувств в твоей жизни! Ты мое счастье! — отвечала она. Он больше ничего
    не говорил, только его сильные руки страстно ласкали тело Ирины. Девушке казалось, что души их сплелись и танцуют в
    эфире под музыку Листа. Плоть ее пылала от страсти. А его ласкающий рот, обладая необычайными знаниями женского
    тела, продолжал путь по ее воспламененному стану, целуя самые сокровенные уголки. Сердце молодой женщины билось, как
    соборный колокол. Ирина пылала, как солнце, страсть затопила ее полностью, она больше не принадлежала себе, становясь
    все горячее в ответных ласках. Любовь уносила ее в неведомый до сих пор сладостный поток. Бессознательно она всю жизнь
    ждала этого момента. Вдруг Ирина вскрикнула, и Вселенная открылась для нее всеми своими звездами...
    …Он любовался спящей рядом с ним возлюбленной. За окном гасли звезды и наступало утро. Она ровно дышала, слегка
    приоткрыв чувственные губы и рассыпав мягкие пепельные волосы по подушке, сквозь густые ресницы светилась любовь.
    Викентий в порыве захлестнувшей нежности дотронулся до белого лица любимой. Ирина открыла глаза и, ласково
    посмотрев на своего возлюбленного, сказала:
    – Доброе утро, милый! Мне приснился необычный сон — у нас родится мальчик! Ты счастлив? Как бы ты хотел его
    назвать? — И ему вдруг открылось чувство, дарованное Создателем. Бог сам выбрал ему жену. Он поймал поцелуем ее
    дыхание, и счастливые губы ответили:
    – Я тебя люблю, дорогая! Я никогда не был так счастлив! Мальчика мы назовем Антут!
    – Какое интересное имя! А кто такой Антут?
    – Антут — это добрый дух нашей семьи, носивший очень древнее имя. Оно имеет глубокий божественный смысл. И
    новый владелец этого имени будет счастлив и выполнит небесное предначертание нашего рода. С этим именем, идущим от
    Создателя, возродится очень древняя культура, и Бог будет доволен.

    Не успел Свентицкий произнести эти слова, как старое скифское кольцо деда, которое он носил на мизинце, стало
    горячим. И на кольце вновь появились древние магические буквы.

    Э
    ПОСЛЕДНЯЯ ГЛАВА

    Э
    2 марта 1917 года. Ставка Верховного главнокомандующего вооруженных сил России. Могилев.
    С утра, по свежевыпавшему снегу, перед штабным вагоном главнокомандующего императора Николая II нетерпеливо
    ходил взад-вперед новый начальник мобилизационного отдела Генерального штаба, полковник Свентицкий. Он уже третий
    день тщетно пытался получить высочайшую аудиенцию императора. Мысли его все время возвращались к письму Юзефа.
    Он достал из бокового кармана одряхлевший от времени пергамент с гербом в виде единорога и вновь вчитывался в
    пожелтевшие строки послания из древности. Старые буквы письма мелькали перед глазами, открывая двухсотлетнюю
    тайну...
    “Дорогой потомок, — писал пращур, — если ты держишь в руках это письмо, значит, у тебя хватило ума найти
    волшебное дерево в лесу возле нашего родового замка, где я оставил на хранение фее шкатулку с этим посланием и картой.
    Надеюсь, общение с феей Офелией тебе пришлось по вкусу! Карта укажет тебе путь в лесу вблизи Кельце к королевскому
    домику… Когда ты спустишься вниз, в подпол, там тебя будут ждать сундуки с золотом, серебром, оружием. Все это по
    праву теперь твое. Мой отряд егерей перебит шведами почти полностью, а я сам чудом остался жив, поэтому клад ни с кем
    делить не нужно. Обязательно выполни две мои предсмертных просьбы. Первая: найди потомков Длинного Уса, егеря,
    который спас меня в бою, и привез в замок. Выдели на свое усмотрение им долю из клада. Не жадничай. Я очень любил
    Длинного Уса…”, — Викентий отвлекся, посмотрев наверх, на кроны деревьев над головой, на почуявших раннюю весну и
    прилетевших грачей. Крупные черные птицы, принесли на своих крыльях ожидание тепла и громко каркали, усаживаясь на
    ветви березы.
    “Да, жизнь идет, и за зимою, похоже, наступит весна, — подумал он, возвращаясь к теме письма. — Первую просьбу
    прадеда я уже частично выполнил, одарив, не жадничая, Длуговонса спасенной жизнью. Однако как интересно
    распорядилась судьба, сведя меня таким необычным способом с потомком Длинного Уса! Но что там дальше? Как мне
    исполнить второе, более сложное и крайне важное распоряжение Юзефа?” Он вновь открыл письмо прадеда и прочел: “… в
    дальнем углу подземелья ты найдешь завернутую в бараньи шкуры чудотворную икону Богоматери из Ченстохова. Это
    наибольшая ценность из моего клада. Береги эту икону больше золота и, если понадобится, отдай все богатства за лик
    Божьей Матери. Сила этой необычной иконы позволила полякам победить немцев в Грюнвальдской битве в 1410 году.
    Икона всегда приносила победу польскому оружию. Только благодаря этой иконе наш народ жил в счастье и радости
    последние триста лет. Заклинаю тебя, жизни не пожалей, верни икону Царицы Небесной в монастырь Ченстохова. В иконе
    заключена душа Речи Посполитой. Наш народ снова будет счастлив, если тебе удастся вернуть ему лик Пресвятой Девы!”
    Его размышления прервал голос свитского генерала Джунковского:
    – Викентий Петрович, проходите в вагон, император Вас примет!
    Свентицкий поднялся по ступеням штабного вагона и, обменявшись рукопожатием со старым знакомым Джунковским,
    вошел вовнутрь. В салоне, обтянутом зеленым сукном, одиноко сидел неприметного вида человек с русой бородой. Он был в
    солдатской гимнастерке без знаков отличия и читал раскрытую перед собой Библию. Это был император всея Руси Николай
    II.
    – Начальник мобилизационного отдела Генерального штаба, полковник Свентицкий, — громко представился вошедший.
    — Прошу выделить мне десять минут времени по вопросу, не терпящему отлагательства. — Император посмотрел на
    Свентицкого уставшим взглядом и, жестом предложив присесть за стол перед собой, тихо сказал:
    – Так что Вы хотите, полковник?
    Свентицкий выложил перед собой письмо Юзефа, его перевод и старую карту:
    – Ваше Величество, вопрос состоит в возвращении польскому народу древней реликвии из монастыря Ясная Гора, что в
    Ченстохове… По этому вопросу я уже обращался к начальнику Генерального штаба генералу Измайлову и командующему
    Юго-Западным фронтом генералу Брусилову, но не нашел должной поддержки. Вы, Ваше Величество, своей монаршей
    волей способны решить исход этой войны, выделив мне, полковнику войсковой разведки, под личную ответственность
    двадцать-тридцать опытных бойцов для проникновения на территорию, занятую сейчас немцами! Там, — и он указал
    пальцем место на карте, — по оперативной информации, в районе Кельце, в лесу, спрятан клад золота и серебра,
    принадлежащий моему прадеду. Эти сокровища я хочу вывезти в Россию и пожертвовать на победу нашего оружия, для чего

    мне и нужен взвод кавалеристов. Для проведения этой операции разведчики будут укомплектованы формой польского
    легиона, сражающегося сейчас на стороне немцев. В условиях готовящегося наступления 1917 года отряду будет легче
    пересечь линию фронта и с трофеями вернуться назад. Но вопрос состоит не только в поиске сокровищ, они могли бы
    подождать и до конца войны. Там, кроме золота и серебра, спрятана величайшая реликвия польского народа, Чудотворная
    икона Богоматери из Ченстохова, икона, исцеляющая раненых и несущая победу славянскому оружию. Возвращение Вашим
    Величеством чудотворной Иконы, заступницы рода христианского, вызовет огромный резонанс в польском народе и вернет
    его в объятия русского народа. Тогда славянское оружие вновь победит немцев, как и под Грюнвальдом, в 1410 году. Сейчас,
    когда Россия отступает и терпит поражение на фронтах, это просто необходимо сделать! Для выполнения этого задания я
    готов поставить на кон победы фамильные сокровища и жизнь!
    Николай II внимательно посмотрел на Свентицкого, его глаза на мгновение зажглись появившимся было интересом, и он
    воскликнул:
    – Вы, полковник, похоже, мессия. Но где Вы были раньше? Мы бы с Вами решительно изменили бы судьбу России. Но
    время, когда мы могли что-либо сделать, ушло безвозвратно, — потом его глаза вновь погасли, и император опять
    погрузился в чтение Библии, произнеся уже отрешенным голосом и не глядя на полковника:
    – Поздно, друг мой, я только что подписал манифест об отречении от царства. Власть в стране переходит в руки хаоса…

    Э
    ЭПИЛОГ
    В середине апреля 1917 года неожиданно умер Сафроний, оставив в завещании все свое состояние племяннику. Конец
    дяди был также великолепно торжественен, как и вся его жизнь. Сафроний внезапно умер от сердечного удара во время
    банкета в доме банкира Рябушинского, в момент, когда он поднялся с бокалом для тоста за здравие хозяина дома.
    Жизнелюбивый грек успел произнести лишь: “Живи долго, мой друг…”, и в это время его настигла смерть.
    Викентий и Ирина похоронили Сафрония согласно его завещанию, предоставив его душе после смерти соединиться с
    душой любимой им Ариадны. А Викентий наконец принял для себя бесповоротное решение — стать греком. Он ушел в
    отставку и начал быстро распродавать недвижимое имущество дяди. Они с Ириной и новорожденным Антутом собирались
    покинуть пылающую Россию, перебираясь в Европу.
    После войны, в Париже, Викентий организовал музыкальный оркестр из русских эмигрантов, став дирижером, а на рояле
    играла Ирина. Хитом оркестра стал фокстрот “Когда паркинсоники танцуют”. В двадцатые годы Свентицкие со своим
    оркестром отправились на гастроли в Америку, где имели бешеный успех.
    Там, за океаном, следы моих героев теряются, и я прекращаю свой рассказ.