Скифская
    сказка
    или
    Когда паркинсоники танцуют
    э

    УДК

    82-34
    Т-63

    Тотиков В.Р.
    Скифская сказка или Когда паркинсоники танцуют. — Х.: Изд- во “Форт”, 2004. — 284 с.
    ISBN 966-8599-00-4

    Т-63
    Действие романа происходит в 1915–17 гг. в России. Идет первая мировая война. В одном из крымских военных санаториев тяжело
    контуженный русский офицер князь Викентий Свентицкий с помощью фамильных воспоминаний и волшебной силы музыки пытается
    оживить свое парализованное тело. Рожденный на стыке Востока и Запада, от брака польского князя и дочери греческого купца, он с
    самого рождения наделен необычайными качествами, которые наиболее ярко проявляются в линиях поиска фамильных сокровищ и
    чудотворной иконы, способной изменить ход войны и судьбы России. Воспоминания о блистательных польских предках и греческих
    магах и чародеях возвращают князю силы для того, чтобы жить дальше и искать способы бороться с неизлечимой болезнью. А дальше
    главного героя ждут встреча с Распутиным, императором всея Руси Николаем II, дом с привидениями и большая любовь. Похоже, что
    судьба князя Свентицкого была предрешена задолго до его рождения...

    SBN 966-8599-00-4
    г Тотиков В.Р., 2004

    ПРОЛОГ
    Клавиши черные, клавиши белые,
    Трели, аккорды, арпеджио смелые.
    И, как посланник небес на земле,
    Лист на рояле играет Данте!
    Вечером 9 сентября 1848 года площадь перед московским концертным залом, где проходили гастроли знаменитого
    венгерского композитора и пианиста Ференца Листа, была забита экипажами с дворянскими гербами. Из них грациозно
    высаживались дамы в шелках и бриллиантах и в сопровождении мужской элиты русского общества входили в настежь
    раскрытые двери залы — великий музыкант уже второй раз посещал Русскую землю! Лист, показавший себя не только
    истинным гением и, по словам очевидцев, первым исполнителем всех времен и народов, оказался еще и порядочным
    человеком. Он пообещал принять участие в дебютном концерте одного молодого талантливого, но никому не известного
    музыканта. Даже ближайшие друзья Листа были совершенно убеждены, что на концерте он не появится, так как обещание
    давалось сумбурно, после небольшого бала в доме Волконских. Но Лист таки прибыл! После аншлага счастливому
    дебютанту ничего не оставалось, как только сердечно благодарить маэстро и принять в дар весь взнос за концерт.
    А тем временем музыканты, художники, писатели, словом, вся духом русская интеллигенция, собираясь в компании,
    рассаживалась за столами. Бледное, испуганное лицо тринадцатилетнего мальчика на мгновение мелькнуло за поворотом
    коридора. Он умоляюще взглянул на художника Коровина, обещавшего своему племяннику седьмой воды, студенту
    младшего отделения Московской консерватории, замолвить за него словечко перед великим маэстро, уговорив того
    послушать ребенка. Сам Коровин в это время беседовал с приятелями Серовым и Одоевским, делясь впечатлением от
    бетховенской “Авроры” в исполнении Листа. Толпа восторженных почитателей, обступив Листа кольцом, досаждала
    вопросами о впечатлениях в России. Ближайший его друг в России, Антокольский, что-то озабоченно разъяснял княгине
    Виттгенштейн в полутемном углу, а только что вернувшийся из Парижа Тургенев, будучи проездом в Москве, оживленно
    рассказывал меценату Третьякову о достоинствах своей незаконнорожденной дочери, жившей теперь в доме Полины
    Виардо. Композиторы Глинка и Алябьев, сцепившись из-за этюдов трансцендентного исполнения Листа, разбрелись по
    разным углам залы, а в это время Антокольский, произнеся первый тост, открыл пир:
    – Глубокоуважаемый маэстро! Ваша музыка заставляет распускаться цветы на камнях; бьет и утешает душу художника,
    призывает показаться к нам души ушедших в небытие гениев, уносит в рай и низвергает в ад одним движением Вашей кисти!
    Поистине Вас послал нам Всевышний! Пусть политики творят судьбы народов, а Ваша цель — быть певцом народов!
    Далее звучали другие тосты, мельком обсуждалась политика; кто-то попытался съязвить в адрес “дремлющей Руси, в то
    время как весь мир огнем дышит”, но, натолкнувшись на заинтересованный взгляд генерала Назимова, наушника
    императора, быстро свернул разговор со скользкой дорожки.
    Ближе к полуночи гости засобирались играть в преферанс, однако с последним тостом поднялся никому не известный
    человек пожилого возраста и, поправив пенсне, попросил слова:
    – Дорогие друзья! Прежде всего, я хотел бы представиться. Моя фамилия Горностаев, я родился и живу в Псковской
    губернии. Вместе с братом Михаилом Сергеевичем я принимал участие в боевых действиях 1812 года и служил лейтенантом
    в отряде князя Багратиона. Моему брату было всего 18 лет, когда он взял в руки оружие. В первом же бою Михаила тяжело
    ранило, и с тех пор он неизлечимо болен: его конечности непроизвольно трясутся уже более 30 лет кряду, ходит он очень
    мало и медленно, ему тяжело говорить, и врачи давно поставили на больном крест. Бедняга непонятно чем живет, я бы сам
    уже не выдержал. Мы приехали с братом две недели назад в Москву, проведать мою дочь. Тотчас же по приезде мы
    услышали о концертах великого Ференца Листа и решили их посетить. Я не буду описывать наш восторг, вы, господа уже
    прекрасно описали его сегодня в своих речах. Я хочу сказать лишь одно, маэстро: не знаю, как Вы это делаете, но к брату
    вернулась жизнь после посещения первого же Вашего концерта. Нет, что Вы… Я помню, Вы импровизировали на тему когото из итальянцев… Данти, Дантес… а, как же — Данте! Когда Вы играли про ад, брату стало лучше, клянусь честью! А
    после вчерашнего концерта он вернулся домой почти здоровым, без посторонней помощи, да поглядите же сами, господа!
    В то время, как гости недоверчиво разглядывали провинциального старичка в старомодном сюртуке, ковылявшего через
    весь зал благодарить своего исцелителя, слуги вновь наполняли бокалы:
    – Виват, Ференц Лист!
    После приема великому пианисту не спалось: за четыре часа игры он умудрился спустить весь заработанный гонорар за
    три последних концерта. Однако его это не мучило. Лист знал: не везет в карты — повезет в любви. Странно, но ему виделся
    не зеленый карточный стол, не давно желанная загадочная княгиня Виттгенштейн, которая сегодня вечером была как-то поособенному мила с ним. Всю ночь напролет венгру мерещились гул ада, приближающийся и срывающийся вниз, демоны,
    увечащие блеклые души грешников, вопли и стенания последних, возносящиеся к небу и нарушающие покой райских долин,

    плачущие ангелы, парящие между небом и землей, но их чистое небесное пение заглушалось смехом и улюлюканием из
    преисподней. Ангелы метались от воды к огню, все сильнее и чище звучал их хор, и демоны замолкали, сложив орудия
    пыток…
    Возбужденный композитор вскочил с постели, взяв в руки перо и нотную бумагу. И родилась соната “По прочтении
    Данте”…

    ГЛАВА I

    Э
    ВОСПОМИНАНИЯ
    О ВОЙНЕ
    Робкий рассвет медленно стирал звезды со светлеющего крымского неба. Веселое апрельское солнце поднималось над
    Евпаторией 1916 года. Ночь отходила, и под утренним весенним солнечным светом открывался цветущий божественный
    край. Солнечный свет проникал в долины, на виноградники и на морское побережье. Сильный ветер с моря разогнал облака
    и туман, а горизонт сначала блеснул зеленой полоской, а затем из-за нее брызнули яркие лучи восходящего солнца.
    В парке и на аллеях евпаторийского дворца, приспособленного на время войны под санаторий, стоял насыщенный запах
    кипарисов, перемешанный с ароматом первых весенних чайных роз. Бабочки и майские жуки, перелетая с цветка на цветок в
    поисках нектара, ярко раскрашивали этот южный рай, цикады продолжали свой концерт. Еще не полностью испарившаяся
    утренняя роса отражала в себе все это красочное соцветие моря, неба, воздуха, земли и деревьев. Утренний воздух,
    напитанный ароматами весны и цветов, пробуждал желания жизни.
    На кипарисовых дорожках сновали вечно бодрствующие дворники, будившие шумом своих метелок обитателей
    санатория. По-весеннему пели птицы. Сюда, в этот отдаленный от войны мир, со всех фронтов свозили раненых офицеров
    для восстановления и лечения.
    Капитан Викентий Петрович Свентицкий этим бодрящим апрельским утром проснулся рано. Точнее, он почти не спал.
    Почти не спал он с тех пор, как четыре месяца назад его, тяжело контуженного офицера, доставили сюда из тылового
    госпиталя после ранения на Юго-Западном фронте. Окончательно проснувшись, он перебрался из постели в инвалидную
    коляску и с большим трудом выкатил ее на террасу. Начинался очередной постылый день, полный душевных терзаний и
    физической боли. Соседи по палате еще спали, громко похрапывал майор Макаров, сквозь боль звал мать молодой лейтенант
    Кураксин. Вокруг витала аура человеческих страданий. Наблюдать за их мучениями Свентицкому было тяжелее, чем
    переносить свои собственные. “И за каким чертом нужна эта война, когда вчера еще молодые, цветущие, полные сил
    мужчины превращаются в никому не нужные развалины… — в очередной раз подумал капитан. — Надо откатить коляску в
    парк и попытаться подремать еще до завтрака”. Тягостные мысли в голове Викентия Петровича сменяли одна другую.
    Неожиданно в поле зрения контуженного попала фигурка молодой сестры милосердия Машеньки, которая ухаживала за
    палатой Свентицкого. Девушка тщетно пыталась что-то найти на аллейке. Она обшарила беседку, заглядывала за кусты
    пионов, раздвигала стебельки лаванды, но, видимо, безрезультатно.
    – Машенька, — позвал ее слабым голосом Викентий.
    Девушка подняла голову и, увидев больного, помахала ему рукой.
    – Доброе утро, Викентий Петрович, — приветливо крикнула она. — Что Вам не спится в такую рань?
    В ответ Свентицкий пожал плечами и попросил медсестру свезти его вниз, в парк. Девушка непринужденно взялась за
    ручки коляски и покатила ее на тенистую аллею.
    – А что Вы, Машенька, тут так рано ищете?
    – Потеряла, понимаете, вчера вечером где-то здесь золотое кольцо. Вот и ищу его ни свет ни заря. А Вы тут случайно не
    видели ничего подобного?
    – Увы… — и Викентий окунулся в сон.
    Вскоре бесцеремонные голоса соседей пробудили его вновь.
    – И сколько можно спать этой фронтовой разведке, — услышал он прямо у своего уха громовой голос майора Макарова.
    — Не с кем расписать пулю до завтрака, просыпайтесь! — заявил он, сладко потягиваясь.
    – Нет уж, в этот раз обойдитесь без меня. Что-то голова еще тяжелая.

    – Ну как знаете, — и Макаров поковылял, громыхая костылями, по направлению к столовой.
    Свентицкий поежился от утренней сырости и приподнялся в кресле. Вдруг его внимание привлекло что-то блестящее
    между камешками гравия, у колеса своей коляски.
    – Ну-ка, милейший, подними мне эту вещицу, — обратился он к проходящему дворнику, указывая на свою находку.
    – О, барин, какое чудное колечко! Это Ваше?
    – Именно так. Спасибо! — И любезный дворник положил находку в открытую ладонь Викентия. Свентицкий не
    сомневался, чье кольцо он нашел, и начал рассматривать его с видом знатока. Это был маленький золотой перстенек с синим
    камешком, похоже, сапфиром. На внутренней поверхности кольца была написана фраза: “В память о Мариуполе 1895 г.”.
    Капитан потер кольцо о больничный халат и спрятал его в боковой карман. “Похоже, у этого кольца есть история. Надо
    обязательно ее выпытать”, — немножко развеселился он.
    После завтрака он таинственным жестом поманил к себе Машеньку и с видом магараджи, гордо приосанившись в своем
    жалком инвалидном кресле, игриво спросил:
    – Любезная Машенька, а какая награда ждет того, кто найдет Ваше колечко?
    – Ой, Вы нашли его, Викентий Петрович?
    – Нет, но если меня устроит награда, то я командирую на поиски Вашего кольца всех разведчиков Юго-Западного
    фронта!
    – Все Вам шутить, Викентий Петрович, — вспыхнула Машенька и развернулась, чтобы уйти.
    – Машенька, так все же какая награда? Я думаю, может, мне стоит поискать?
    Машенька недоверчиво посмотрела на Свентицкого через плечо и небрежно бросила:
    – Я поцелую!
    – Как, всех разведчиков Юго-Западного фронта или меня лично? А что касаемо меня, то я хотел бы кое-чего еще!
    Сестра милосердия развернулась к нему лицом, и ее огромные, как сливы, темные глаза извергли молнии:
    – Чего Вы добиваетесь, дерзкий шутник?
    – А я всего лишь хочу знать историю дарственной надписи на Вашем кольце, — Свентицкий достал находку из бокового
    кармана и дрожащей полупарализованной рукой надел перстень на белую, пахнущую фиалками, ручку Машеньки.
    – Как я Вам благодарна, Викентий Петрович, — растроганно ответила девушка, обнимая и целуя в щеку раненого. — Это
    единственная вещь, которая у меня осталась от матери, — и в глазах ее заблестели слезы.
    – Не плачьте, Машенька, лучше расскажите мне эту историю, — произнес Викентий.
    – Сейчас меня ждут больные. Я приду к Вам вечером. Но где Вы его нашли?
    – Тут же, на аллее. Вы остановили мою коляску прямо рядом с ним.
    Первый раз за четыре месяца глубокая депрессия контуженного Викентия сменилась ожиданием чего-то. После ужина
    появилась Машенька с корзиночкой жареного миндаля.
    – Угощайтесь, Викентий Петрович. Как говорит наш любимый доктор Розенблюм, миндаль тонизирует мозг.
    – Спасибо, Машенька, — произнес Свентицкий, беря ореховое зернышко в руку. — Так расскажите же мне историю
    Вашего кольца, — и его трясущаяся рука поднесла миндаль ко рту.
    – Это давняя история. В 1895 году моя мать Ксения и ее сестра Мария возвращались кораблем из Франции. В водах
    Черного моря их корабль потерпел крушение. Вся команда и пассажиры погибли. Только двое — мои мать и тетя случайно
    спаслись. Их, едва живых, нашла в открытом бушующем море команда рыболовецкого судна. Любезный капитан Алексей
    Михайлович предоставил им свою каюту, а спустя немного времени он стал моим отцом. Это кольцо — подарок отца
    матери. Капитан отвез спасенных в порт приписки корабля — Мариуполь.
    – В Мариуполь?!
    – Да, в Мариуполь, где жила его мать, моя бабушка, Ефросинья Петровна Воронова, вдова судьи. У них там был
    каменный дом и большой сад.
    – А в саду, между прочим, росли три огромные старые груши сорта “бэра”, необычайно сладкие…
    Машенька подавилась миндалем и удивленно посмотрела на Свентицкого:
    – Да… У вас дар ясновидения или это случайная шутка?

    – Нет, я ведь родом из Мариуполя, и прекрасно знал Ваших дедушку и бабушку, бывавших в доме моего деда
    Аристотеля Лазариуса.
    Удивление Машеньки стало еще большим.
    – Так мы с Вами земляки, Машенька?
    – К сожалению, счастливое детство в Мариуполе закончилось быстро. Отец был игрок и, проиграв состояние,
    застрелился. Мне тогда было лет шесть. Бабушка умерла с горя пару месяцев спустя. Дом продали. А мать увезла меня в
    Петербург, к тете Марии. Но и Петербург не принес ни счастья, ни удачи нашей семье. Мать с тетей заболели чахоткой, а
    меня отдали в закрытую женскую гимназию, чтобы не заразить. Из всех родственников у меня на этой земле осталась семья
    двоюродного дяди, куда меня забирали на каникулы и праздники после смерти матери.
    – А второе кольцо у Вас на руке? — проникаясь печальной историей девушки, спросил Свентицкий.
    – Это подарок моего жениха. Я помолвлена. Жених мой Николай — сын дяди, который меня вырастил и, умирая,
    завещал нам пожениться. Он единственный близкий мне человек на всей земле. Война помешала нам отпраздновать свадьбу.
    Он ушел на фронт, а я от тоски сбежала сюда. Сейчас мой жених тяжело ранен, и я даже не представляю, где его искать. Вот
    такую печальную историю Вы хотели сегодня узнать, Викентий Петрович. — И Машенька, пожав на прощание руку
    капитану, всхлипывая, убежала.
    – Еще одна судьба разрушена этой чертовой войной, — горько пробормотал Викентий. Он закрыл глаза, и картины
    пережитого ада войны тут же всплыли перед ним…
    …С утра грохотала немецкая артиллерия, обжигая русские позиции смертоносным огнем. Невозможно было поднять
    голову из окопа без риска быть мгновенно убитым. На этом участке фронта немцы третий раз за неделю пытались прорвать
    оборону русской армии, но даже отвечавшие одним выстрелом на десять немецких, русские солдаты стойко сдерживали
    вражеский натиск. Всякий раз, когда наступавшие немцы подбирались слишком близко, звучало громкое русское “Ура!!!”, и
    бесстрашные русские пехотинцы в который раз смело бросались в штыковую атаку. Маленькая солдатская хитрость
    ближнего штыкового боя русских заключалась в ожидании момента, когда немцы подберутся поближе к русским окопам и
    их артиллерия, не решаясь зацепить своих, замолкнет на какое-то время.
    Выскочивший из траншеи и бегущий навстречу смерти русский солдат с одним патроном в винтовке и остро заточенным
    штыком страшен, ибо он живой мертвец. У него нет пути назад. Дата смерти для него уже не имеет никакого значения.
    Значимо лишь то, что мертвые смерти не боятся.
    И вот они столкнулись, и дерутся с остервенением. Русские и немцы. Люди, которые никогда в жизни не встречались, но
    люто ненавидят друг друга, стреляют, колют, режут, рубят только потому, что одни русские, а другие — немцы. И на поле
    боя выживет лишь тот, кто меньше думает о смерти. А пока смерть и кровь на поле брани привычнее жизни. Эти
    розовощекие молодые люди с криками “Ура” падают в пыль, в грязь, на землю, не дожив, не долюбив, и практически ничего
    не свершив в жизни, но лишь защитив своим телом Родину. Немцы не любят такую незатейливую игру в жизнь-смерть, они
    воюют цивилизованно, поэтому сейчас развернутся и побегут назад, к своим окопам. Они попытаются завтра все наверстать
    своими пушками и пулеметами.
    Атака отбита. А завтра уже никто не вспомнит, как сегодня геройски погибли русские ребята, ибо идет война. Завтра на
    смену этим полным жизни парням придут другие, точно такие же, и все будет точно как сегодня. Атака. Бой. Смерть.
    Сегодня атака отбита. Обстрел закончился. В траншеях пересчитывают оставшихся в живых. Теперь можно отдохнуть и
    поесть. Вокруг полкового кашевара собираются закопченные усталые люди с котелками. После боя краснощекий кашевар,
    крупный толстяк с носом картошкой, с добрыми глазами и ласковым голосом, хохол Микола зазывал изголодавшихся солдат
    смело подходить ближе к полевой кухне: “Хлопцы, дорогие, куштуйте на здоровье, не стесняйтесь. Завтра вам опять бить
    немцев, не жалея своего живота”. Сегодня он всем давал двойную порцию каши — слишком много было убитых.
    В блиндаже командира полка собираются офицеры — предстоит обсудить сегодняшний бой и подготовиться к
    следующему. Здесь же, у края бруствера, стоит, покуривая, в