• Название:

    А. Л. Катанский Воспоминания старого профессора....

  • Размер: 2.55 Мб
  • Формат: PDF
  • или

    По благословению
    архиепископа Нижегородского
    и Арзамасского Георгия

    Выражаем благодарность за помощь в издании книги
    Андрею Александровичу Клишасу

    А. Л. Катанский

    Воспоминания старого профессора.
    С 1847 по 1913 год

    Нижний Новгород
    2010

    УДК 271.2
    ББК 86.372
    К29

    К29 А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора.
    С 1847 по 1913 год
    Нижний Новгород, 2010. 432 с.

    ISBN 978-5-904720-03-2 © Нижегородская Духовная семинария, 2010
    © Типография «Ридо», 2010

    От издателей
    Книга, которую уважаемый читатель держит в своих руках, является уникальным в своем роде изданием, так как текст ее опубликован
    в полноценном виде впервые за минувшее столетие.
    «Воспоминания старого профессора. С  1847 по  1913  год», написанные известным русским ученым-богословом дореволюционной
    России — профессором Александром Львовичем Катанским, — первоначально были напечатаны в периодическом издании С.-Петербургской
    духовной академии  — журнале «Христианское чтение», в  выпусках
    с  января 1914 по декабрь 1917 года. Воспоминания, охватывающие период с  1847 по  1913  год, отдельным изданием так и  не  вышли в  свет,
    хотя начало этому было положено: в 1914 году в Петрограде появилась,
    помимо журнальной публикации, первая книжка, посвященная периоду
    лишь 1847–1867  годов. Однако продолжения отдельного издания так
    и не последовало.
    Тем не  менее, «Воспоминания» заслуженного профессора
    Петербургской (Петроградской) духовной академии, нижегородца,
    воспитанника Нижегородской духовной семинарии, всегда были востребованы в  среде историков, литераторов, богословов, публицистов
    и просто читателей, интересовавшихся прошлым знаменитых учебных
    духовных заведений России, — описанным правдиво, исторически точно
    и по‑человечески искренно и эмоционально.
    Инициатива полного издания «Воспоминаний», в  наши
    дни, принадлежит профессору Московской духовной академии
    и  Нижегородской духовной семинарии Владимиру Дмитриевичу
    Юдину. Написанна я им, совместно с  профессором МДА
    А. И. Сидоровым, биография А. Л. Катанского в сокращенном виде
    представлена в настоящем издании в качестве предисловия к основному тексту «Воспоминаний».
    5

    Профессор
    Александр Львович Катанский
    (1836–1919)
    В известную всем пору сурового лихолетья, весной 1919 года, мучительно и скорбно отходил ко Господу, казалось бы совсем уже не нужный
    «новой России», старик, которому шел 83‑й год. В голодном беспамят­
    стве, словно младенец, причмокивая губами, он жалобно просил свою
    престарелую супругу: «Мама, есть хочу… мама, есть хочу…». А ведь этот
    беспомощный старик был одним из тех, кто на протяжении всей жизни неутомимо трудились над величием и славой науки православного
    богословия. То был заслуженный профессор Петербургской духовной
    академии, доктор богословия Александр Львович Катанский.
    Судьба его складывалась подобно судьбе многих лучших представителей русской церковной науки XIX  века. Родился он в бедной
    семье диакона храма Преподобного Сергия Радонежского в  Нижнем
    Новгороде. Ютилась семья в  маленьком и  ветхом домишке из  двух
    комнат, где, помимо членов этой семьи, проживали еще трое младших
    братьев отца, которые учились в семинарии и для которых отец диакон
    стал подлинным отцом и воспитателем (можно отметить, что все братья,
    по довольно распространенному тогда среди духовенства обычаю, носили
    разные фамилии: Лев Герасимович Катанский, Иван Герасимович Садов,
    Петр Герасимович Елеонский и Федор Герасимович Елеонский).
    Лишь позднее, когда в  возрасте сорока лет отца рукоположили
    в сан иерея и он получил место второго священника при Георгиевской
    церкви, материальное положение семьи улучшилось. Но  и  тогда он
    6

    воспитывал детей в строгости: в частности, удерживал сына подальше
    от  товарищей не совсем благонравного поведения и не  разрешал ему
    иметь карманные деньги. Своего родителя Александр Львович характеризует так: «Мой отец (Лев Герасимович Катанский) был далеко
    небогатый человек, принужденный по  недостатку средств самолично
    много работать по дому, в особенности над его ремонтом, даже иногда
    капитальным, но он был богат другим, — крепкою, непоколебимою верою
    в Бога и глубокой религиозностью. Был он очень кроткого, незлобивого
    характера и строгой жизни, усиленно боролся со своими недостатками
    и греховными наклонностями, по временам и надолго предаваясь чисто
    аскетическим подвигам (посту, молитве и др.), которым мы все удивлялись. При этом был еще ревностным проповедником, не опускавшим
    ни одного праздничного дня без проповеди собственного сочинения,
    что в  то  время было далеко не  обычным явлением, — даже в  среде
    городских священников и  протоиереев, не  говоря уже о  диаконах».
    Вообще, отец Лев был известен в Нижнем Новгороде своим искренним
    и глубоким благочестием, и впоследствии, стяжав всеобщее уважение,
    он стал духовником и всего городского клира.
    В этой благодатной атмосфере родительского дома и возрос будущий профессор. По его собственным словам, «рос я один, без товарищей,
    проводя время в  играх только с  сестрами; не  было у  меня и  детских
    игрушек, кроме самодельных … меня не баловали, а может быть, не было
    и средств. Характер выработался у меня сосредоточенный, а может быть
    здесь сказалась и наследственность — от отца. Неудивительно поэтому, что, как только подрос и  научился читать и  достаточно понимать
    прочитанное, я скоро пристрастился к чтению, сначала житий святых
    св. Димитрия Ростовского — из церковной библиотеки, а потом и свет­
    ских книг». Так начинали формироваться черты личности будущего ученого. Кстати сказать, большая семья Катанских дала русской церковной
    науке, помимо самого Александра Львовича, еще несколько известных
    деятелей: довольно крупный библеист Ф. Г. Елеонский (1836–1906) был
    его дядей (хотя и старше племянника всего на полгода), а прекрасный
    знаток западного христианства и латинист А. И. Садов (1850–1930) являлся двоюродным братом Ф. Г. Елеонского (также родственниками
    А. Л. Катанского были магистр Санкт-Петербургской духовной академии
    и преподаватель Нижегородской семинарии Ф. П. Елеонский и кандидат
    богословия, преподаватель Харьковской семинарии Ф. И. Садов).
    7

    Принадлежность к  сословию духовенства определила внешние
    параметры жизни Александра Львовича. В 1847 году он поступает во второй класс местного духовного училища, которое закончил в 1852 году.
    Училище дало ему основательное знание древних языков. Впоследствии
    такое солидное знание древних языков, расширенное и  углубленное
    дальнейшим обучением, оказалось великим подспорьем в  научных
    штудиях А. Л. Катанского.
    За духовным училищем следовала, естественно, Нижегородская
    семинария, где Катанский проучился в 1852–1858 годах. Эта семинария
    находилась тогда в периоде своего расцвета. «Она после вступительных
    экзаменов в  Казанскую академию в  1858  году была признана лучшей
    в округе… Академия выразила даже особую благодарность семинарии
    за представление отличных студентов. Вообще, с конца 40‑х годов семинария дала Казанской академии очень много выдающихся по своим
    способностям студентов» 1. Сам Александр  Львович говорит на  сей
    счет: «Что касается семинарских преподавателей того времени, то среди них было немало очень даровитых людей. В то время еще не было
    почти поголовного бегства семинаристов в  светские высшие учебные
    заведения, университеты и т. п.; для лучших учеников семинарии было
    заветною мечтою попасть именно в Духовную академию (как мечтали
    и мы, в сравнительно уже позднее время, в конце 50‑х годов), и они шли
    в  наши академии, и оттуда назначались учителями в семинарии. Вот
    почему большинство преподавателей семинарии моего времени были
    очень хорошими педагогами, добросовестно и умело исполняли свои
    нелегкие обязанности, несмотря на крайне скудное жалованье» 2.
    Конечно, в этой преподавательской корпорации были и не совсем
    даровитые люди, а также те, которые иногда поддавались обычным человеческим слабостям (например, пристрастию к винопитию), но то было
    исключением, а не правилом… Величие и богатство русской православной
    культуры и создавалось преимущественно этими смиренными подвижниками, возделывающими ниву духовного просвещения. Имена большинства из них стерты в памяти человеческой, но они навсегда остались
    1 Тихов А. Краткая памятная историческая записка Нижегородской
    духовной семинарии. Нижний Новгород, 1905. С. 56–57.
    С. 46.

    2 Катанский А. Л. Воспоминания старого профессора. Вып. I. Пг., 1914.

    8

    запечатленными в памяти Божией… Естественно, что под стать учителям
    часто бывали и ученики, среди которых было достаточно много одаренных юношей. Конечно, далеко не все из них сумели не только сберечь
    талант Божий, но и приумножить его. Были и такие, которые этот талант
    «отдали в рост» лукавому, засеяв с помощью его Божию ниву терниями
    и волчцами. Среди них был и печально известный Н. А. Добролюбов,
    с  которым А. Л. Катанский учился в  Нижегородской семинарии. Как
    свидетельствует опять же Александр Львович, «в то время Добролюбов
    поражал нас своим видом очень благовоспитанного юноши, скромного,
    изящного, всегда хорошо одетого, с нежным, симпатичным лицом. Он
    был похож на  красную девушку, и  никоим образом не  могло прийти
    мне в голову, что из него выйдет такой литературный деятель, да еще
    известного направления. В семинарии ходили тогда слухи о большой его
    даровитости и необыкновенном трудолюбии, рассказывали, что он писал
    огромные сочинения на задаваемые темы, просиживал за ними целые
    ночи, что его родители отбирали у него даже свечи для прекращения его
    ночных занятий» 3. Однако, такие «падшие ангелы» не вносили пока
    серьезного диссонанса в тогдашний строй русской культуры и русского
    быта. Лишь позднее они стали все более и более набирать силу…
    Годы, проведенные в  семинарии, завершили формирование основных черт личности А. Л. Катанского. Немалую роль в  этом формировании сыграла удивительная лепота и доброта русской природы
    (красоте любимого города и края посвящены необыкновенно трепетные,
    эмоциональные строки «Воспоминаний» старого профессора).
    Как представитель русской богословской науки второй половины XIX — начала XX веков, А. Л. Катанский отражал в своем творчестве многие как сильные, так и слабые стороны ее. Что касается первых,
    то прежде всего бросается блестящее знание им, как и большинством
    других русских православных ученых той эпохи, источников, что немыслимо без солиднейшей филологической подготовки и культуры, какую
    давали тогдашние духовные училища и  семинарии. Эта высочайшая
    филологическая культура позволила А. Л. Катанскому быть не  только
    серьезным догматистом, но и глубоким патрологом. Подобное великолепнейшее знание святоотеческих творений и не менее солидное знание
    3 Катанский А. Л. Воспоминания старого профессора. Вып. I. Пг.,
    1914.  С. 44.

    9

    Священного Писания и позволили Александру Львовичу проторить путь
    к историческому раскрытию догматов. По словам о. Георгия Флоровского,
    «Катанский открыто ставил вопрос об исторической стороне догмата.
    Историю имеет „форма“ или „внешняя схема“ догмата, и  при неизменяемости догмата, как откровенной истины, есть рост по формальной
    стороне, — первоначально данная форма, или формула, бывала слишком
    тесна для явленной в  ней истины и  потому неизбежно расширялась.
    Это был рост или выработка более совершенного языка и  словоупотребления, „работа догматико-филологическая“» 4. Правда, как считает
    о. Георгий, собственно «исторического» в  трудах А. Л. Катанского
    было мало, и ценность этих трудов «в том, что с большим вниманием
    пересматриваются и сопоставляются отдельные отеческие тексты, по авторам, — такой „догматико-филологический“ анализ, во всяком случае,
    облегчает последующий синтез, хотя бы сам аналитик и ограничивался
    „сводом“ своих данных» 5. Однако данное суждение нам представляется
    не совсем корректным, ибо о. Георгий слишком расширительно понимает,
    на наш взгляд, «историческое» в отношении догматов, где подобный
    «догматико-филологический» метод и является, вероятно, единственно
    возможным. Работы А. Л. Катанского проторили путь для известных
    трудов владыки Сильвестра (Малеванского). А «Сильвестровский дух»
    отточил многие грани всей русской богословской науки дореволюционного периода. Что же касается слабых сторон этой науки, то, по нашему
    мнению, они являются обратной стороной медали сторон сильных.
    Предельная сосредоточенность православных ученых на сугубо научных
    вопросах, самозабвенное культивирование их и всецелая преданность
    им делали православную науку как бы не только Ding an sich, но и für
    sich, обретающей самодовлеющую ценность. Порой забывалось, что эта
    наука, как и вся земная жизнь человеческая, есть только путь ко спасению
    и средство спасения, причем средство далеко не единственное и не главное. А забвение этого нарушало (хотя и слабым диссонансом) тончайшее
    созвучие универсума Православия. Страшная, но очистительная гроза
    революции напомнила об этом…
    В. Д. Юдин, А. И. Сидоров

    4 Флоровский Георгий, прот. Пути русского богословия. Вильнюс, 1991.
    С. 379.
    5 Там же. С. 380.

    10

    Воспоминания старого
    профессора
    (с 1847 по 1913 год)

    Предисловие
    Старость любит вспоминать старое доброе время, живя, можно
    сказать, более прошлым, чем настоящим. А потому читатели, вероятно, не особенно удивятся появлению моих «Воспоминаний».
    Должен, однако, сказать, что эти «Воспоминания» вызваны
    не столько внутренней моей потребностью поделиться впечатлениями
    из прошлого, может быть не безынтересными для читателей, сколько
    внешними возбуждениями, именно настойчивыми просьбами моих
    дорогих сослуживцев по  Санкт-Петербургской духовной академии,
    чтобы я  поделился своими воспоминаниями из  многих лет моей
    академической службы, сначала в  Московской духовной академии
    (4  года), а  потом в  Петербургской (29  лет) и, кроме того, тем, что
    мною пережито во времена моего студенчества (1859–1863).
    Означенные настойчивые просьбы моих бывших коллег особенно
    усилились пред столетним юбилеем нашей С.-Петербургской академии
    в  1909  г. и  во  время празднования его. Но  сначала я  решительно
    отклонял эти просьбы, стесняясь, по свойству своего характера, выдвигать свою личность, если не на первый план, то во всяком случае
    на весьма видное место, что неизбежно, в большей или меньшей степени, во всяких мемуарах. Однако в день моего 50‑летнего юбилея
    (18 ноября 1913 г.) 1 моя решимость значительно поколебалась. С одной
    стороны, в  этот знаменательный для меня день с  особенною силою
    нахлынул на  меня поток воспоминаний и  отчасти вылился в  моих
    1 Очевидно, здесь имеется в виду юбилей служебной (академической и общественной) деятельности автора воспоминаний. Подробнее он пишет об этом
    в конце своего труда. (Прим. Ред.)

    13

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    речах перед делегатами от С.-Петербургской академии (заслуженный
    профессор и директор С.-Петербургского археологического института
    Н. В. Покровский и профессор протоиерей П. И. Лепорский), почтившими меня посещением в гатчинском моем уединении и привезшими
    тронувший меня до глубины души адрес от моей дорогой матери —
    академии. С  другой стороны, среди дружеской беседы по  этому
    случаю опять начались речи на  прежнюю тему о  воспоминаниях
    с  усиленным настаиваньем на  их составлении. Все начало клонить
    меня в сторону, противную первоначальному моему решению.
    Последний толчок в  этом направлении дал многоуважаемый
    редактор «Христианского чтения», потребовавший от меня какой-либо
    статьи для этого журнала «по случаю моего юбилея». Справедливости
    его требования я не мог отрицать и решился его исполнить. Но всетаки сначала я думал представить в редакцию нечто из моих академических чтений по догматическому богословию. Однако, под конец,
    меня взяло раздумье: не  лучше  ли поделиться с  читателями этого
    старейшего академического журнала моими воспоминаниями, преимущественно из  академической жизни и  через то  удовлетворить
    и редакцию академического журнала, и желание моих дорогих коллег
    по академии. Нечто, думал я, из академических моих лекций, заслуживающее напечатания, может, если будет то угодно Богу, сохраниться
    в моих рукописях и не пропасть для читателей и после моей смерти,
    а  мои воспоминания, если я  буду медлить да  раздумывать, могут
    сойти со  мною в  могилу, которая, во  всяком случае при 77‑летнем
    моем возрасте (1836–1913), от  меня недалека. При этом приходили
    мне на  мысль следующие соображения. Быть может, краткая летопись моей жизни для пожилых читателей нашего духовного журнала
    представит нечто небезынтересное в  том отношении, что напомнит
    достолюбезную многим старину, а для молодого поколения даст еще
    и  нечто, не  лишенное поучительности. А  затем летопись человека,
    прожившего всю сознательную жизнь в  тесной, неразрывной связи
    с духовною школою, может оказаться небесполезною и вот еще в каком
    отношении. В настоящее время, когда поднят вопрос о коренном преобразовании духовной школы, не послужит ли она в качестве как бы
    своего рода исторической справки из прошлого нашей духовной школы. Все эти соображения окончательно склонили меня к составлению
    моих воспоминаний.
    14

    Предисловие

    Вот, благосклонные мои читатели, история происхождения
    моих «воспоминаний».
    Да  простят они: 1) неточность некоторых хронологических
    данных, ибо я  никогда не  вел дневников и  даже хотя  бы кратких
    записей, о чем теперь очень сожалею; 2) что я невольно ставлю себя
    в  центре совершающегося вокруг меня, чего всячески хотел  бы избежать, но, как увидят они, далеко не всегда мог; 3) ошибки памяти
    и свойственные человеческой слабости пристрастия относительно лиц
    и  событий, встречавшихся на  моем жизненном пути, хотя старался
    в этом отношении быть объективным и беспристрастным, насколько
    мог, наконец 4) множество мелочей из  обыденной жизни, которые
    попали в  мои воспоминания и  которых я  не  избегал, полагая, что
    они иногда служат лучшей иллюстрацией событий и лиц, чем голословные их характеристики.
    Гатчина, 29 ноября 1913 года

    15

    I. Детство и Нижегородское
    духовное училище
    Начинаю с  первых дней моей жизни, стараясь, однако, быть
    кратким относительно первого ее периода, до поступления в академию,
    чтобы поболее посвятить места и времени второму периоду — учения
    в академии и третьему периоду — академической моей службы, что
    составляет главную цель моих «Воспоминаний».
    Родился я в 1836 г., 19 ноября, в Нижнем Новгороде, в приходе преп. Сергия, где мой отец с 1834 г. был диаконом этой церкви
    (Сергиевской, как она и называлась официально). И замечательное
    совпадение: начал я жизнь под покровом преп. Сергия и  вступил
    в действительную, как говорят, жизнь, то есть начал службу, также
    в  обители преп. Сергия, в  Московской духовной академии, находящейся, как известно, в  ограде Троице-Сергиевой Лавры. Сюда
    же можно отнести следующий случай: у моего отца был знакомый
    диакон, имевший модель Троице-Сергиевой Лавры, разбиравшуюся
    и  складывавшуюся, в  виде отдельных кубиков. Маленьким мальчиком не  раз я видал эту модель, которую этот диакон приносил
    к  нам в  дом и  старался обратить на  нее мое особенное внимание,
    вероятно как на  игрушку, интересную для маленького мальчика.
    Думал ли я тогда, что это было как бы предзнаменованием моей
    дальнейшей судьбы. Через много лет потом, во  время моей службы в  Московской академии, совершенно неожиданно, встретил я
    упомянутого диакона среди братии Троице-Сергиевой Лавры, уже
    в  сане иеромонаха. Подивились мы тогда совпадению настоящего
    с давно прошедшим.
    16

    I. Детство и Нижегородское духовное училище

    Помню себя в маленьком, принадлежавшем моему отцу, собственном
    домике, недалеко от церкви, состоявшем всего из двух комнат, включая
    сюда и кухню, с довольно большим фруктовым садом, по преимуществу
    вишневым, круто спускавшимся в овраг, — местоположение, не лишенное красоты. И  в  этом‑то крохотном домике, стоявшем на  церковной
    земле1, конечно деревянном, довольно уже ветхом, ухитрялись помещаться четверо хозяев, а под конец даже пять человек2, да еще иногда
    прислуга (далеко не  всегда она у  нас была), и  кроме того, насколько
    помню, всегда два или три человека из семинаристов, по большей части наших близких родственников (трех родных братьев моего отца3,
    впрочем неодновременно; из чужих помню только одного).
    Мой отец (Лев Герасимович Катанский)4 был далеко небогатый человек, принужденный, по недостатку средств, самолично много работать
    1 Что еще более понижало и без того малую его ценность, так что при продаже его (по случаю переезда нашего семейства в церковный дом), в 1853–4 году,
    за него получено было всего 500 р. ассигнациями. Тогда был еще в малом ходу
    счет на серебро, по крайней мере в провинции, дешевизна на все была необычайная.
    2 С рождением, на моей уже памяти, моей младшей сестры, все наше семейство состояло из шести человек: отца, матери, меня и трех сестер, из которых
    старшая, старше меня на год, не жила с нами, а со дня рождения и до замужества
    воспитывалась у дедушки, сельского священника. Таким, по количеству, наше
    семейство осталось до конца жизни наших родителей.
    3 Всего было их четыре брата: отец мой, старший брат, по фамилии
    Катанский, второй — Иван Гер. Садов, третий — Петр Гер. Елеонский, четвертый — Федор Гер., тоже Елеонский. Откуда такая разница в фамилиях, читатель
    увидит далее. Все три брата вышли, можно сказать, из‑под крыла моего отца,
    почти все время учения в училище и семинарии жили у него, воспитывались
    под его влиянием и под конец жизни он имел редкое утешение видеть плоды
    воспитания своих близких родных: оказалось целое гнездо небезызвестных его
    выводков, что видно будет из дальнейшего нашего рассказа.
    4 Из воспитанников Нижегородской духовной семинарии. Окончил он
    полный ее курс в 1834 г., но выпущен с аттестатом 2‑го разряда, что считал
    несправедливостью и объяснял лишение его 1‑го разряда интригой своего товарища — всесильного, по его словам, любимца тогдашнего ректора семинарии
    Иннокентия, оставившего, как видно из истории Нижегородской семинарии,
    недобрую о себе память. Зная необыкновенную правдивость моего родителя
    и его деятельность как проповедника (см. далее), не могу в этом ни на минуту
    усомниться.

    17

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    по дому, в особенности над его ремонтом, даже иногда капитальным5,
    но он был богат другим — крепкою, непоколебимою верою в Бога и глубокою религиозностью. Был он очень кроткого, незлобивого характера
    и строгой жизни, усиленно боролся со своими недостатками и греховными
    склонностями, по временам и надолго предаваясь чисто аскетическим
    подвигам (посту, молитве и др.), которым мы все удивлялись. При этом
    был еще необыкновенно ревностным проповедником, не  упускавшим
    ни  одного праздничного дня без проповеди собственного сочинения,
    что в  то  время было далеко не  обычным явлением,  — даже и  в  среде
    городских священников и протоиереев нижегородских, не говоря уже
    о  диаконах, каковым в  ту пору, как сказано выше, был мой отец,  —
    и что сделало его известным всему городу и местному епархиальному
    начальству, в особенности Преосвященным Иакову и Иеремии. В виду
    того, что моему отцу не всегда было удобно и даже возможно представлять свои проповеди местному цензору (которому обыкновенно носил
    их я), когда, например, скоплялось несколько праздников подряд, он
    нередко произносил непроцензурованные проповеди. За это однажды
    даже подвергся (вероятно, по чьему‑либо доносу) наказанию, довольно
    правда легкому (кажется, сколько помнится, денежному штрафу — рублей в три-пять). Это было при Преосв. Иеремии, благоволившем к отцу
    за ревностное проповедничество и потому смягчившем наказание, при
    какой‑то характерной по этому делу резолюции (какой — не помню).
    Посвященный в  сан диакона (1834) Преосв. Амвросием
    (Моревым)6 и прослужив 18 лет (1834–1853) в этом сане при епископах
    5 Живо помню, как отец задумал однажды поднять весь дом, вынуть
    старые, сгнившие бревна и заменить их новыми и осуществил это, наняв плотников, но сам более всех их работая; как затем, по доносу соседа, в самый разгар
    работы нагрянула к нам полиция, с полицмейстером во главе, и как смущен
    был отец, не испросивший разрешения на эти работы, вероятно потому, что
    не надеялся его получить, в виду ветхости дома (дело, однако, обошлось благополучно); далее, как он вырыл землянку и сам устроил в ней баню, которую
    полиция по летам иногда запрещала топить (вероятно, из опасения пожаров);
    как он занимался разными поделками для домашнего обихода, смастерил даже
    целый комод, правда, нужно признаться, не отличавшийся изяществом, но зато
    очень крепкий и удобный.
    6 1807 — кандидат (?) богословия Александро-Невской семинарии,
    1813 — префект Новгор. семинарии, 1816 — архимандрит Новгор. Антониева

    18

    I. Детство и Нижегородское духовное училище

    Иоанне (Доброзракове), Иакове (Вечеркове) и Иеремии (Соловьеве),
    мой отец посвящен был этим последним во священника при следующих
    замечательных обстоятельствах. К 50‑м годам у скромного диакона
    накопилась масса проповедей не только на воскресные и праздничные
    дни, но и поучений другого рода — катехизических и о христианских
    добродетелях и  пороках. Своими проповедническими трудами мой
    родитель очень охотно делился с сельскими священниками, нередко
    приходившими к  нему, как известному проповеднику, в  трудные
    минуты жизни, когда нужно было представлять епархиальному начальству проповеди, а их не было. По вызову Преосвященных Иакова
    и Иеремии, обращенному к нижегородскому духовенству, представлять
    сборники проповедей на рассмотрение, он несколько раз подавал этим
    Преосвященным свои объемистые тетради проповедей и  поучений.
    Преосвященные одобряли и  оказывали видимые знаки внимания,
    а диакон-проповедник, известный всему городу и даже далеко за его
    пределами, всё оставался диаконом. Между тем домашние, мать
    и  ее отец, мой дед, в  виду немалого нашего семейства и  скудости
    доходов, падавших на диаконскую долю от нашего небогатого прихода, — настаивали, чтобы он подал прошение об определении его
    монастыря, 1822 — ректор Орловской сем., 1823 — епископ Оренбургский,
    1828 — Волынский, 1832 — Нижегородский, 1835 — Пензенский, скончался
    в 1854 г. Хронологические данные в этом случае, как и в других, заимствую
    из труда Ю. В. Толстого, бывшего тов. обер-прокурора Св. Синода: «Списки архиереев, архиерейских кафедр иерархии всероссийской (1721–1871)». Почему
    автор назвал Преосв. Амвросия «канд.» Александро-Невской семинарии, неизвестно. Тогда таких степеней ученых не было.
    От редактора. В текстах примечаний в дальнейшем приняты следующие
    сокращения: кандидат — канд., магистр — маг., доцент — доц., доктор — докт.,
    бакалавр — бак., экстраординарный профессор — экстраорд. проф., ординарный профессор — орд. проф., заслуженный профессор — заслуж. проф., ректор — рект., инспектор — инспект., исполняющий должность («исправляющий
    должность» — в лексике того времени) — и. д., префект — преф., законоучитель — законоуч., преподаватель — препод., семинария — сем., академия —
    акад., кафедральный — кафедр., священник — свящ., протоиерей — прот.,
    иеромонах — иером., архимандрит — архим., епископ — еп., викарий — вик.,
    архиепископ — архиеп., митрополит — митр., Преосвященный — Преосв.,
    «скончался» обозначается значком «†». Сокращения приняты также в названиях
    епархий и кафедр.

    19

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    на место священника в Нижнем. Но мой отец ни за что не хотел этого
    сделать, считая такую просьбу несовместимой со своими взглядами
    на  получение благодати священства, которая не  выпрашивается,
    а сама избирает для себя достойный орган. «Уже не думаешь ли ты,
    что архиерей сам позовет тебя и  спросит, не  желаешь ли ты быть
    священником; вот тебе место», — иронически замечали ему домашние. «А  отчего же и  не  быть так, если на  то  будет воля Божия. Я
    верую, что так и  будет. Да, позовет и  предложит. Вот увидите».
    «Дожидайся. Вот еще какой пророк нашелся»,  — говорили ему домашние. И вот, в один из дней апреля в 1853 г., случилось именно
    то, что предсказывал отец: Преосв. Иеремия посылает к нему своего
    келейника с  приглашением к  себе и, когда тот явился, предлагает
    ему место второго священника при Георгиевской церкви в Нижнем,
    в помощь заслуженному, но ослабевшему силами старцу протоиерею
    (И. А. Грацианову). В сане священника, а потом протоиерея и долгое
    время духовника городского духовенства Л.Г. прослужил еще 32 года,
    в  1884  г. отпраздновав 50-летний юбилей своей службы, в  1887  г.
    поступил в  заштат по  болезни и  в  1889  г. скончался. В  конце своей жизни, окруженный общим уважением, он имел еще особенное
    утешение  — насчитать из  своих ближайших родных, поистине его
    питомцев, выросших под его влиянием и руководством, пять человек
    с  академическим образованием и  учеными степенями и  званиями:
    двух ординарных профессоров С.-Петербургской духовной академии
    и  докторов богословия (сына А. Л.  К-го, родного брата Ф. Г.  Е-го),
    двух магистров (А. И. Садова7 и Ф. П. Елеонского — преподавателя
    Нижегородской духовной семинарии — родных племянников) и одного кандидата богословия (Ф. И. Садова, преподавателя Харьковской
    семинарии — также родного племянника 8). Дочери его все были устроены, выданы замуж за лучших из студентов местной семинарии,
    бывших в Нижнем Новгороде священниками. Мать моя, женщина очень
    7 В то время А. И. Садов был еще магистром и экстраорд. профессором
    СПб. академии, но через несколько времени и он получил степень доктора церковной истории и звание орд. профессора, а потом и заслуж. профессора.
    8 Оба брата Садовы также жили несколько времени в нашем семействе.
    Ф. П. Елеонский, хотя у нас не жил (он, как сирота, жил в бурсе), но и он не лишен был попечения и надзора со стороны нашего семейства.

    20

    I. Детство и Нижегородское духовное училище

    доброго сердца и религиозно настроенная, но другого характера, чем
    отец, очень даровитая, но  довольно бойкая и  резкая в  обращении,
    скончалась ранее его, за два года до его кончины.
    Все детство, отрочество и юношеские годы провел я в городе —
    Нижнем. Городской житель, я мало знал деревню. О  ней получил
    понятие только тогда, когда навещал, с  самых впрочем малых лет,
    своего деда, отца матери, священника в одном большом и богатом селе
    Пурехе, в  70-ти верстах от  Нижнего, вверх по  Волге. В  этом селе,
    бывшем когда‑то вотчиной князя Пожарского, находится древняя
    церковь (с реликвиями от знаменитого князя), в два этажа, из которых нижний очень напоминает собой древние монастырские церкви
    (очевидно, она некогда была монастырской), с  двумя высокими колокольнями и множеством колоколов (300, 200 и т. д. пудов)9. Этот
    мой дед, Е. А.  Бардов, один из  трех священников этого села, был
    воспитанником еще старой, дореформенной (1809) школы, не окончив
    полного курса семинарии, вышел из нее за год до окончания курса
    (1811–1812), по предложению тогдашнего Преосвященного10 занять
    место священника. Мой дед очень любил рассказывать и  о  старой
    школе, с ее фарой, инфимой, поэзией и т. д., и о Преосвященных его
    времени, в особенности о Преосв. Моисее (Близнецове-Платонове)11,
    этой превосходной, приближающейся к оригиналу копии со знаменитого Платона, митрополита Московского (так же, как и он, величественной, красивой наружности), прекрасном ораторе и красноречивом проповеднике. Этот мой дед очень любил пересыпать свою речь
    латинскими пословицами и изречениями и писать стихи (на русском
    языке). Стихотворцем он был положительно неутомимым, и  даже
    все письма (например, ко мне, во время моего студенчества и службы в  Московской и  Петербургской академиях) писал не  иначе, как
    9 Тогда. Теперь есть уже в 1000 пуд.
    10 Вероятно, Преосв. Моисея. Тогда это было в обычае, даже и в позднейшее время; в 1828 г. таких лиц было 8 чел., в 1830‑м — 22 чел., в 1832‑м — 18
    чел., в 1833‑м — 33 чел. (см.: Нижегородская духовная семинария в 1818–1840
    гг., стр. 98).
    11 1792 — из Троице-Лаврской сем., 1795 — префект ее, 1796 — преф.
    Славяно-греко-латинской акад., 1804 — ректор ее, 1808 — еп. Пензенский,
    1811 — Нижегородский, † в 1825 и погребен в Нижегор. кафедр. соборе.

    21

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    стихами. Передав мне (через мою мать) много черт своей наружности, он, однако, не передал своего поэтического дара; я решительно
    не  имел способности писать стихи, что и  обнаружилось в  низшем
    классе семинарии (так наз. «словесности»). Скончался 86-ти лет.
    Другой мой дед, со стороны отца, был в другом роде. Окончив
    полный семинарский курс, и  даже, кажется хорошо, он (Герасим
    Яковлевич Владимирский) был, однако, только диаконом в довольно
    бедном и  отдаленном от  Нижнего (в  200‑х верстах с  лишком) селе
    Успенском, на  Ветлуге, в  этом сане прожил там всю свою жизнь
    и  скончался также в  глубокой старости, свыше 80-ти лет. Среди
    нечастых своих посещений нашего дома (у  него, в  селе, я никогда
    не бывал) он поражал меня очень кротким выражением лица и в высшей степени задумчивыми глазами, смотрящими куда‑то вдаль, да еще
    своими разговорами с  моим отцом на  религиозные темы. Особенно
    живо помню их беседу о  причинах воплощения Сына Божия. Дед
    не понимал, почему оно было нужно, почему наше спасение не могло
    совершиться как‑либо иначе. Отец старался выяснить, почему нужно
    было именно воплощение Самого Сына Божия. Но дед все повторял:
    «Не  понимаю, не  могу понять». Я был тогда очень мал и, конечно,
    не мог войти в сущность спора и доводов той и другой стороны.
    Под такими влияниями я рос и развивался. Но более всех имел
    на меня влияния мой отец.
    Отец мой имел огромное на  меня влияние, на  мой характер,
    склонности и на склад всей моей жизни — и своей личностью, примерами его жизни, и принятою им системою воспитания. А его система,
    с которой согласна была вполне и моя мать, состояла вот в чем.
    Прежде всего он систематически удалял меня от всякого рода
    товарищей, даже в этих видах не позволял мне прислуживать в церковном алтаре (чего желал местный священник), все из  опасения
    нравственной для меня порчи от сверстников, прислуживавших при
    богослужениях и  подпадавших, по  его наблюдениям, разным искушениям от попадавших в их руки, разными путями, денег. А денег
    в моих руках он боялся больше всего, почему до моего отправления
    в академию у меня, безусловно, не было ни одной копейки в личном
    моем распоряжении, на что я в свое время, конечно, роптал, но за что
    теперь, оглядываясь на всю прошедшую жизнь, не могу не быть ему
    глубоко благодарным.
    22

    I. Детство и Нижегородское духовное училище

    И  рос я один, без товарищей, проводя время в  играх только
    с сестрами; не было у меня и детских игрушек, кроме самодельных;
    в  этом отношении, как и  вообще, меня не  баловали, а  может быть,
    не  было и  средств. Характер выработался у  меня сосредоточенный, а  может быть здесь сказалась и  наследственность  — от  отца.
    Неудивительно поэтому, что, как только подрос и  научился читать
    и достаточно понимать прочитанное, я скоро пристрастился к чтению
    сначала житий святых св.  Димитрия Ростовского  — из  церковной
    библиотеки, а потом и светских книг, исторических (например, огромной Римской истории — соч. Ролленя, в варварском — уже и тогда
    мне так казалось  — переводе Третьяковского) и  других  — до  романов тогдашнего времени включительно,  — из  довольно большой
    библиотеки одного купца, нашего прихожанина12.
    А  что удаляли меня от  алтаря, и  это сказалось важными по­
    следствиями для всего склада моей жизни. Постоянно посещая  —
    и по собственному желанию, и по настоянию родителей — богослужения, но не примыкая к клиру, всегда стоял я среди мирян, да так
    и  остался мирянином на  всю жизнь, хотя и  родители и  все родные
    очень желали, чтобы я, состоя на  должности, принял священный
    сан, да и обстоятельства моей службы не раз складывались так, что
    казалось невозможным уклониться от священства, но всегда что‑то
    меня от него удерживало, кроме сложившегося у меня необыкновенно
    высокого взгляда на  священство. Если тут несколько виноват мой
    12 «Римская история» Ролленя представляла 9 огромных томов. Его же
    есть «Древняя история» — 13 томов. Не помню, читал ли последнюю, но первую читал долго и усердно, хотя и с пропусками полного текста речей разных
    полководцев, вроде Суллы, Помпея и др., которые мне надоедали. — Кстати,
    о наших прихожанах. Был у нас один очень замечательный человек, гроза нашего
    клира, в особенности низшего, Н.Ф. В‑в, богатый человек и в чинах (кажется,
    над. сов.), имевший большой каменный дом как раз против алтаря нашей церкви.
    Это был бывший причетник, отданный в солдаты за кражу чего‑то (как сам он
    рассказывал), попавший в войска путейского ведомства, дослужившийся здесь
    до чинов и даже орденов и составивший себе хорошее состояние. Он был очень
    богомолен, внимателен к  нашему клиру и щедр в плате за требы и в других
    случаях (напр., в праздники делал подарки священнику, диакону), но строго
    следил за порядком богослужения и нередко делал выговоры, особенно причетникам. Его вообще очень побаивались, но уважали и ценили, как самого важного
    и главного нашего прихожанина.

    23

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    родитель, то, думаю, только в  очень малой степени. Мне кажется,
    это дело Промысла Божия, ведущего нас по назначенному каждому
    из нас пути. Меня Он предназначил, по‑видимому, для безраздельного
    служения богословской науке. И  вот что замечательно: благодать
    Божия, от  принятия которой в  таинстве священства я уклонялся,
    заставила меня все-таки поработать именно для нее в моих наиболее
    значительных сочинениях («О семи церковных таинствах» и «О благодати Божией», сюда же можно отнести и статьи «О церкви»).
    В 1847 году поступил я в Нижегородское духовное училище,
    во  II класс, имея от  роду 10 лет (поздненько, почему и  окончил
    семинарию 21 года). Тогда духовные училища состояли из четырех
    классов (I, II, III и IV). Первый был, так сказать, приготовительным,
    в  нем учили только читать и  писать и, может быть, самым первым
    правилам грамматики13. Первый и второй класс имели курс годичный,
    а третий и четвертый — двухгодичный. Первые два класса составляли
    приходское училище, третий же и четвертый — уездное.
    Поступил я во II класс вместе со своим сверстником и одногодком Ф. Г. Елеонским (был он старше меня только на полгода), родным
    моим дядей, братом моего отца, бывшим последние годы заслуженным
    ординарным профессором и почетным членом С.-Петербургской духовной академии (сконч. в 1906 г.). Привезен он был его отцом, а моим
    дедом, из села Успенского, где его отец был также диаконом, как и мой.
    Живо помню, как мой отец и дед привели нас с Ф. Г. Ел-м к ректору
    Нижегородского духовного училища, протоиерею Лебединскому,
    бывшему в  то  же время кафедральным протоиереем, но  кажется
    еще не старшим14. Привели нас в большой каменный дом соборного
    духовенства и поставили в одной из прекрасных, высоких и богато
    обставленных комнат протоиерейской квартиры. Мы оба сильно тру13 Впрочем, хорошо этого не помню и не знаю, хотя и посылали меня
    иногда, как хорошего ученика, из 4‑го класса в 1-й заменять там учителя, в его
    отсутствие.
    14 Тогда еще жив был его тесть, протоиерей Фиалковский, вместе с которым, в одной квартире, жил и наш училищный ректор о. прот. Лебединский
    (маг. Моск. дух. академии, IV курса 1820–1824 гг., по выпускному списку значащийся под № 16). Он назывался именно «ректором», а не «смотрителем», как
    уже и тогда назывались начальники училищ — Печерского и Арзамасского.

    24

    I. Детство и Нижегородское духовное училище

    сили и от непривычной нам обстановки, а главное — от предстоящего
    нам при поступлении в  училище экзамена, но, оказывается,  — совершенно напрасно, так как экзамена совсем не  было. Предложен
    был нашим родителям только вопрос, чему нас учили и что мы знаем, а затем зашла речь о том, под какими фамилиями нас записать
    в список. На это отец мой заявил, что желал бы дать мне фамилию
    «Невский» по имени моего ангела, св. Александра Невского. Но тут
    о. ректор с живостью заметил, повысив голос: «Ну уж нет, довольно
    менять фамилии; только что вышел указ Св. Синода, запрещающий
    давать детям произвольные фамилии. Пусть фамилия твоего сына
    будет Катанский,  — то  есть твоя фамилия». Но  затем тут же сам
    о. ректор совершил нарушение синодского указа. Когда мой дед,
    сам по  фамилии Владимирский, имея трех сыновей с  различными
    фамилиями (Катанский, Садов и Елеонский), заявил в свою очередь,
    что желал бы своему четвертому сыну, Федору Герасимовичу, дать
    фамилию «Фаворский», о. ректор пришел в негодование, воскликнув:
    «Что же это такое? что за  пестрота? Я знаю, что твой третий сын
    учится в семинарии (П. Г. Елеонский, отец Ф. П. Ел-го, нынешнего
    преподавателя Нижегородской духовной семинарии, магистра С.Петербургской академии, — был он, кажется, тогда в словесности,
    или в  философском классе, как тогда называли низший и  средний классы семинарии), так пусть будет твой четвертый сын также
    Елеонский». Почему же не «Владимирский» по имени отца его, моего
    деда?  — о. ректор этого не  объяснил15, а  возразить ему, конечно,
    не  посмели смиренные отцы диаконы. В  заключение, а  может быть
    и в самом начале аудиенции у о. ректора (не помню), вручены были
    ему почтительно: моим родителем — 1 р., а дедом, как более бедным
    сельским диаконом,  — 50 к., что в  то  время было в  общем обычае
    и никого не смущало16.
    Вступил я в  училище, как сказано выше, в  1847  г. (конечно,
    осенью, в сентябре), в год перемены епархиального начальства.

    15 Вероятно, во избежание упомянутой пестроты.
    16 О. прот. Лебединский, пользовавшийся общим уважением, имевший
    вес даже у Преосв. Иеремии, не гнушался, как говорили, даже очень малыми
    приношениями, добродушно приговаривая при этом: «годится на горшки?»

    25

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    В  этом году весной оставил Нижегородскую кафедру, назначенный архиепископом Донским, наш земляк, нижегородец, епископ
    Иоанн (Доброзраков), 11-й магистр II курса С.-Петербургской духовной академии, на котором первенцем оказался также наш земляк,
    нижегородец Иван Михайлович Скворцов, впоследствии профессор
    Киевской духовной академии и  университета, сначала магистр,
    а  потом доктор богословия, автор многих капитальных сочинений
    и учебника по канонике, который мы изучали в семинарии. Преосв.
    Иоанн17 был также доктором богословия за свою «Священную герменевтику» (напечатанную в 1828 г.), и мы, нижегородцы, гордились ими
    обоими. Преосв. Иоанна я никогда не видал18, но много слышал о нем
    от  отца, наших родных и  знакомых19. Преосв. Иоанн, судя по  портрету, очень красивый лицом (чисто русского типа), по  рассказам,
    17 Окончил курс СПб. акад. в  1817  г., 11‑м магистром по  списку;
    1824 — ректор СПб. сем., 1826 — рект. СПб. акад., 1830 — еп. Пензенский,
    1835 — Нижегородский, 1847 — архиеп. Донской, 1867 — уволен на покой
    в  Кременецкий Вознесенский монастырь, с  пенсией 1,500 р.  — как почему‑то о нем одном замечено в «Списках архиереев, архиерейских кафедр…»
    Ю. В. Толстого, — вероятно, потому что это была усиленная тогда пенсия.
    18 Помню только, как теперь, раздавшийся в  один действительно прекрасный день, кажется ранней весной, звон во всех церквах, по случаю, как мне
    сказали, отъезда Преосв. Иоанна на Дон.
    19 Между прочим, немало нам рассказывал о нем его товарищ по семинарии, наш довольно близкий родственник (родной дядя моей матери и родной
    брат нашей бабушке), И. С. Беляев, диакон села Павлова — весьма замечательная личность. Первенец того семинарского курса, на котором состоял Михаил
    (Доброзраков) (Преосв. Иоанн), окончивший семинарию, кажется 5‑м или 6‑м
    студентом, И. С. Б-в почему‑то не попал в академию, а посвящен в диакона
    богатого села Павлова и здесь прожил всю жизнь. У нас в родстве считали его
    чуть не гениальным, и действительно он производил на всех нас впечатление
    человека необыкновенно умного, с весьма выразительным лицом, несколько саркастического склада. Когда Преосв. Иоанн сделался нижегородским епископом,
    он вызвал к себе бывшего своего товарища и предложил ему место священника,
    но И. С. Б-в не принял этого предложения и на всю жизнь остался сельским
    диаконом. Не принял потому (как я понял из разговоров родных, — я был тогда
    очень мал), что не хотел одолжаться бывшему своему товарищу. Об этом сельском диаконе рассказывал мне, уже когда я служил в Петербургской академии,
    наш также родственник, Н. И. Розов (родной его племянник, докт. медицины,
    бывший директор медицинского департамента), вот какой случай: «Заезжаю я
    в с. Павлово навестить своего дядю и застаю его, уже старца, летом, в меховой
    шубе, за чтением французского романа в подлиннике, т. е. на французском

    26

    I. Детство и Нижегородское духовное училище

    очень красноречивый и  остроумный, добродушный, веселого характера и  очень общительный, любивший посещать граждан, даже
    купцов20, пользовался в  Нижнем большой любовью и  уважением.
    К  сожалению, его одолевали родные, которых было немало на  его
    родине и которым он покровительствовал поневоле, в силу известной
    пословицы, и только это одно падало некоторой тенью на его блестящий образ, сохранившийся доселе таким именно в воспоминаниях
    нижегородцев.
    Его преемник, Преосв. Иаков (Вечерков) — кандидат С.‑Петер­
    бургской духовной академии следующего за Преосв. Иоанном III курса21, представлял совершенную противоположность своему предшественнику. Высокий ростом, брюнет, еще без особенно большой седины,
    очень худощавый, аскетического вида, он производил впечатление
    древнего отшельника греческого Востока, и  был очень почитаем
    нижегородцами за  свою строгую жизнь. При нем я поступил в  духовное училище.
    Он любил посещать семинарию и  училище. Был однажды
    и в моем II классе и попал к нам на урок по арифметике. Вошел он
    в наш класс как раз в тот момент, когда я был вызван к доске. Помню,
    сам он задал мне решить нетрудную задачу на  сложение и  вместе
    вычитание, и я верно ее решил, за что после ухода архиерея похвалил
    меня учитель (В.В. В‑ий), заметивший при этом, что он очень боялся,
    справлюсь ли я с заданной мне работой. Преосв. Иаков очень любил
    также, чтобы ему представляли работы учеников нашего низшего
    класса по каллиграфии, почему в числе прочих представляли и мои,
    хотя они и  не  выдавались особенным изяществом; некоторые мои
    товарищи писали красивее меня. Кроме борьбы с расколом Преосв.
    языке, чем, конечно, я был крайне удивлен». Вот какие в старину были сельские
    диаконы!
    20 Рассказывали, что и в наш приход он приезжал к одному купцу в гости
    и привозил с собой своих архиерейских певчих, для пения концертов во время
    трапезы, даже иногда и вечерней.
    21 У Чистовича И.А. в его «Истории С.-Петербургской духовной академии. 1858–1888» (СПб., 1889) «с правом на магистра» поставлен, однако, под
    № 20, среди магистров; 1819 — рект. Екатериносл. сем., 1832 — еп. Саратов.,
    1847 — еп. Нижегор., † в 1850 г. мая 20, в сане архиеп., в С.-Петербурге,
    во время присутствования в Св. Синоде.

    27

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    Иаков обращал особенное внимание на усиление проповедничества
    в местном духовенстве и поощрял ревностных проповедников, в том
    числе моего отца, который ему, кажется, первому из Преосвященных,
    представлял собрание своих поучений. Проповедовал и сам Преосв.
    Иаков, и  проповеди его напечатаны, но  я их не  слыхал в  его произношении с кафедры.
    В училище я сразу же начал учиться хорошо, к великому удивлению моего отца, который никак этого не ожидал, полагая, что его сын
    совершенный тупица. Такое заключение он вывел из редких, нужно
    признаться, случаев проверки моих знаний по  русской грамматике,
    которую я постоянно таскал с  собой и  дома и  в  прогулках по  саду,
    так что совершенно ее истрепал, но не изучал. Строго следя за моим
    поведением, мои родители мало обращали внимания на мои учебные
    занятия, почему‑то — вероятно, по недостатку времени, так как у них
    было очень много хлопот по дому и хозяйству. Во II классе нас учили:
    русской грамматике, катехизису, арифметике, чистописанию на  русском, латинском и  греческом языках, вероятно и  церковному пению.
    Не помню, под каким номером по списку перешел я из II класса в III,
    но, во всяком случае, стоял очень высоко, одним из первых.
    В III классе преподавались: латинский и греческий языки, российская и славянская грамматика, катехизис, арифметика, церковный
    устав и нотное пение. В III классе у нас было два параллельных отделения, и тут мы разлучились с Ф. Г. Ел-м; он попал в одно, я в другое.
    Я был счастливее Ф.Г. У  нас, в  нашем отделении, был прекрасный,
    можно сказать идеальный, учитель катехизиса, латинского языка
    и  арифметики  — С. П.  Модератов22. Он пробудил в  нас особенную
    любовь к латинскому языку, который знал прекрасно, и заложил в нас
    прочный фундамент знания этого языка. Отношения его к ученикам
    во  многом отличались от  обычных тогда, довольно грубоватых приемов. Относился он к нам, можно сказать, по‑отечески, редко прибегая к  обычным тогда розгам, всячески поощряя лучших учеников,
    приглашая их к себе, например по случаю своих именин, и раздавая
    им заранее приготовленные небольшие связочки гостинцев (пряников
    22 Окончивший семинарию первым студентом, но почему‑то не попавший
    в академию (вероятно, по слабости здоровья). Он был очень уважаем не только
    в училище его коллегами, но и корпорацией семинарских наставников.

    28

    I. Детство и Нижегородское духовное училище

    и т. п.), и это — из крайне скудного тогда учительского жалования23:
    Мы его очень любили и уважали. В III классе я был, кажется, несомненно уже первым по списку. Был, впрочем, тогда обычай, так называемый certo de loco, то  есть заявлений учеников на  высшее место,
    с пересаживанием с одного места на другое, высшее. Не помню, были
    ли случаи свержения меня с занимаемого мной места; вероятно, дело
    без того не обошлось.
    В IV классе преподавались латинский и греческий языки, катехизис, священная история, география и арифметика. В IV классе
    не было параллельных отделений, в него перешли ученики из обоих
    отделений, почему мы снова соединились с Ф. Г. Ел-м, который учился также прекрасно, занимая одно из  первых мест по  списку. В  IV
    классе, помню, первым сидел я на первой правой парте, ближайшей
    к  учителю, то  есть первым учеником, но  в  этом же классе (кажется, под конец двухлетнего в  нем курса) произошла и  потеря мною
    первого места: у меня явился сильный конкурент в лице сидевшего
    первым на  левой парте И. Ф.  Спасского, перешедшего из  другого
    отделения III класса.
    В  IV классе у  нас было два или даже три учителя (хорошо
    не помню): греческого языка — священник И. П. Ф-в (он же и инспектор), уступавший в  знании своего предмета нашему любимцу
    С. П. М-ву; еще учитель русского языка, арифметики и географии
    (г. Р-в) и  перешедший вместе с  нами, или немного позднее, вышеупомянутый С. П.  М-в, учитель латинского языка, катехизиса
    и  священной истории. За  точность распределения между ними
    предметов, впрочем, не  ручаюсь, и  даже за  количество учителей:
    может быть, их было только два; не заменил ли г. Р-ва С. П. М-в?
    Главными у нас предметами считались древние языки — греческий
    и особенно латинский.
    С. П. Модератов по‑прежнему ревностно занимался обучением
    нас латинскому языку, и мы по‑прежнему глубоко его уважали и лю-

    23 Вот жалование учителей с  1836 г.: в приходских училищах (I и  II
    кл.) — 250 р. ассигн., в уездном (III и IV кл.) — 525 р., тоже ассигн., т. е.
    в первых двух — 6 р., а в последних — 17 р. на серебро в месяц (См.: Нижегор.
    дух. сем. в 1818–1840 гг., стр. 156).

    29

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    били24. Перед окончанием IV класса он давал лучшим ученикам даже
    сверхурочные занятия, на  каникулы (помнится, рождественские),
    переводить с  латинского языка на  русский сочинения латинских
    писателей: мне, например, дал он переводить сочинение De natura
    deorum. В  этих переводах и  вообще во  всех письменных работах я
    всегда был сильнее, чем в  устных ответах, а  мой конкурент  — наоборот, что учитель раз и  заметил в  присутствии всего класса25.
    Как бы то ни было, мой конкурент, И. Ф. С-ский, к концу курса IV
    класса отбил у  меня первое место, и  я окончил училище вторым
    учеником.
    В  1850–1852  годах, в  бытность мою в  IV классе училища,
    Нижегородским епископом был Преосв. Иеремия (Соловьев, 1850–
    1857), преемник Преосв. Иакова и  его постриженик по  монашеству.
    Преосв. Иеремия26  — весьма замечательная личность. Не  был он
    24 Степень нашего уважения к  нему показывает следующий случай.
    Как‑то мы с Ф. Г. Е-м шли из класса домой по довольно пустынному месту
    и дорогой шалили, толкали друг друга и т. п. и не заметили, что сзади нас шел
    С. П. Окликнув нас, он укоризненно покачал головой и сказал: «Как не стыдно,
    а еще хорошие ученики». Этого было довольно, чтобы через несколько часов
    мы добровольно явились к нему, расплакались и попросили у него прощения,
    не из боязни, впрочем, наказания, которого и не ожидали, а просто потому, что
    нам стыдно было перед уважаемым учителем за наше уличное поведение.
    25 «Если бы С-кий писал „задачки“ так же хорошо, как К-ий, а К-ий так
    же хорошо отвечал на устные вопросы, как С-кий, то это было бы совершен­
    ство», — сказал С. П. Кстати, замечу, что то же самое явление наблюдалось
    в течение всей моей жизни, зависящее от моей застенчивости, ненаходчивости,
    а может быть и не особенно сильной памяти.
    26 Из воспитанников Орлов. сем., товарищ и друг знаменитого Иннокентия
    Херсонского, окончил курс СПб. акад. (VII к.) в 1827 г., но не принял никакой ученой степени. Это факт общеизвестный и несомненный. В списке этого
    курса (см.: Чистович И.А. «История С.-Петебургской духовной академии…»)
    иеродиакон Иеремия Соловьев поставлен последним (вслед за тремя студентами,
    которым присвоено право на получение степени канд. через один год с одобрением по должности и поведению), без всякой прибавки. В 1827 — законоуч. 2‑го
    кадетского корпуса, в 1829 — бак. СПб. акад. по классу богословских наук,
    в 1830 — инспект. Киев. акад., в 1835 — рект. Киев. сем., в 1839 — рект.
    Киев. акад., в 1841 — викарный еп. Чигирин., в 1843 — еп. Кавказ., в 1849 —
    Полтав., в 1850 — Нижегор., с 1857 до 1884 г. — на покое, то есть в течение
    27‑ми лет, † в 1884 г., 6 дек., 83‑х лет.

    30

    I. Детство и Нижегородское духовное училище

    ни церковным оратором, хотя владел хорошим даром слова и  высоко
    ценил и поощрял ревностных проповедников; не был он и замечательным ученым-богословом. Но он был человек высокой духовной жизни
    и непреклонного характера, проникнутый идеей величия епископской
    власти. Необыкновенно, неподражаемо величественный при совершении
    богослужения, любивший благолепную его торжественность и вообще
    пышность обстановки и в храме, и у себя дома, он был, однако, в душе
    аскет, что и  обнаружилось с  особенной ясностью при удалении его
    на  покой (1857). Впрочем, о  Преосв. Иеремии еще много придется
    мне говорить впоследствии, при обозрении семинарского периода
    (1852–1858) моей жизни, который почти вполне совпадает со временем
    его пребывания на Нижегородской епископской кафедре.
    При нем нас, учеников училища, нередко посылали в  кафедральный собор и крестовую церковь присутствовать при архиерейском
    служении. Эти богослужения производили необыкновенно сильное впечатление, чему всего более содействовала личность самого
    Преосвященного, его величественная осанка, высокий рост, очень
    благообразное лицо, проницательный взгляд и крайне симпатичный
    голос, высокий, довольно сильный, но  нежный тенор. Всего более
    трогало меня и умиляло, когда, выйдя на амвон с дикирием и трикирием в руках, он произносил с неподражаемым выражением, каким‑то
    проникновенным голосом известные слова: «Призри с небесе, Боже,
    и виждь…». Вообще, мне никогда не приходилось видеть такого архиерейского служения, несравненного по чувству и красоте.
    Преосв. Иеремия зорко следил за  поведением духовенства,
    не только при исполнении им своих обязанностей в храме, но и за домашней его жизнью. С этой целью он нередко посещал жилища духовных лиц, причем от проницательного его взора ничто не ускользало.
    И  горе было тому, у  кого он находил беспорядок в  доме. Было раз
    и у нас, в нашей диаконской квартире, в церковном доме27, и хотя все
    27 Куда наше семейство переселилось из нашего собственного маленького
    дома и где у нас было уже 4, даже 5 (с большой кухней) просторных комнат.
    В этой квартире также жило у нас несколько учеников училища, моих сверстников, помнится трое. Из них, кроме Ф. Г. Е-го, нашего близкого родственника, было еще двое чужих. Родители их упросили моих родителей принять их
    на наше попечение.

    31

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    нашел в порядке, но все-таки сделал одно замечание по поводу вышитых моей сестрой, разноцветными шерстями, и висевших на стенах
    картин, в рамках, с изображением какого‑то святого и птиц (петуха
    и попугая). Первая работа заслужила его одобрение, вторая — порицание. И такого рода посещения имели место не только во время
    его служений в приходских храмах, но нередко были и внезапными,
    хотя отцы благочинные и старались, по возможности, предупреждать
    тех, кому готовился визит Преосвященного.
    В приходских церквах Преосв. Иеремия служил часто. Служил,
    помнится, раз и в нашей Сергиевской церкви, и даже произнес сам
    проповедь, что бывало нечасто. Не поэтому ли наш храм удостоился
    его проповеди, что имел известного ему диакона-проповедника?
    Преосв. Иеремия часто навещал семинарию и училище. Бывал
    и в нашем IV классе и, кстати сказать, оказывал мне видимое благоволение, без сомнения потому, что знал моего отца. К окончанию
    нами этого класса он пожелал несколько лучших учеников (в том
    числе меня, Спасского, Ф. Г.  Елеонского, В. Я.  Рожанского, впоследствии бакалавра Казанской академии), посвятить в  стихарь,
    что и  совершилось в  Вербное воскресенье, в  Крестовой церкви
    архиерейского дома. Этого прежде не  бывало,  — обыкновенно
    посвящали в стихарь уже в семинарии, в «философском» или даже
    «богословском» классах (так называли тогда средний и  высший
    классы семинарии).
    Этот Преосвященный любил вообще пышную обстановку, выходя при этом, вероятно, из идеи величия епископского сана, — ибо
    в душе, как сказано, он был аскет. Он носил великолепные бархатные
    рясы. А в великие праздники Рождества Христова и Пасхи — среди
    торжественного собрания знатнейших лиц из местного духовенства,
    начальствующих и преподавателей всех духовно-учебных заведений
    города, в архиерейских его покоях, — любил, чтобы приветствовали
    его воспитанники не только семинарии, но и училища — на разных
    языках: русском, латинском, греческом и др. И мне не раз приходилось
    произносить эти речи даже в училище, а потом в семинарии. Помню,
    раз, когда я был в  IV классе училища, назначена была мне речь
    на греческом языке к 1 мая, ко дню ангела владыки, но он заболел,
    и  речь, составленная, конечно, учителем и  мной уже выученная,
    произнесена не была.
    32

    I. Детство и Нижегородское духовное училище

    Из  замечательных случаев моего ученья в  IV классе врезался у  меня в  памяти спор нашего о. ректора, магистра академии,
    протоиерея Лебединского со  много раз упоминаемым мною учителем С. П.  М-м,  — кажется, на  экзамене по  катехизису,  — спор
    о  древе познания добра и  зла и  о  древе жизни, об  естественных
    или сверхъестественных их свойствах. Что утверждал один из диспутантов и  что другой  — изгладилось из  памяти. Помню только,
    что о. ректор очень вспылил на  учителя, ему противоречившего,
    и в доказательство справедливости своего взгляда на предмет спора
    ссылался на академические лекции, а С.П., оставаясь сравнительно
    спокойным, не уступал ему, продолжая развивать свою мысль. Этот
    спор произвел на  нас сильное впечатление, и  мы удивлялись, как
    семинарист решился спорить с  академистом, да  еще начальником.
    От этого спора наше уважение к любимому и почитаемому учителю,
    конечно, не убавилось.
    Из  лучших учеников IV класса, живших на  квартирах, назначали в  то  время так называемых «старших», которые являлись
    как бы помощниками инспектора по  наблюдению над такими же
    учениками того же класса, но худшими, а равно и над квартирными
    учениками других младших классов. Назначались они для надзора,
    для посещения квартир во время вечерних занятий учеников и для
    наблюдения за аккуратным посещением ими богослужений и чинного,
    группами, стояния их в храме. Таких «старших» было немало, человек
    пять-шесть; определены были районы их деятельности в зависимости от  местности, где были их собственные квартиры; обыкновенно
    соединялось несколько приходов под одно старшинство; у  меня,
    помнится, было четыре прихода, включая и мой (Сергиевский). Эти
    квартирные старшие в известное время подавали инспектору рапорты
    о том, все ли обстояло благополучно в их участках. Этого рода обязанности немало поднимали наш дух, льстили нашему маленькому
    самолюбию, и мы не без важности посещали ученические квартиры
    и ходили по церквам наших районов.
    Но если быть квартирным «старшим» не лишено было приятности,
    то быть так называемым «нотатором» и, особенно, дежурным в классе положительно не  доставляло никакого удовольствия. Несколько
    льстя самолюбию, то  и  другое сопряжено было с  ответственностью
    и сопровождалось иногда неприятными последствиями.
    33

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    «Нотаторы» были во  всех классах училища. Они назначались
    также из лучших учеников и обязаны были перед приходом учителя
    спрашивать и выслушивать у порученных им учеников (обыкновенно
    пять-шесть), их же товарищей, ответы на заданный урок и затем отмечать степень их знания в особых листках условными знаками: sc.,
    err., nt., ns. (то есть: знает, с ошибками, не всё, не знает). Нотатор,
    в  свою очередь, подвергался тому же со  стороны другого своего
    товарища. Понятно, как было трудно нотатору быть справедливым
    в оценке знания своих товарищей, не поддаться чувству дружбы, жалости, а иногда и искушениям в виде маленького подкупа сластями,
    булками и т. п. А между тем, неверная отметка в  «нотате» грозила
    нотатору наказанием: самое малое  — стояньем столбом или на  коленях, а то и розгами, судя по строгости и темпераменту учителя.
    Но  самое неприятное было  — дежурить по  классу, то  есть
    отвечать за  порядок и  тишину в  классе. Наши училищные классы
    помещались в нижнем этаже здания семинарии, а в верхнем — были
    классы семинарии с  квартирами ее ректора и  инспектора. Когда
    шумели у  нас в  классах, слышно было по  всему зданию, и  по  этому поводу к  нам заглядывало нередко и  семинарское начальство.
    Помню, раз, в каком‑то из классов отворяется дверь и показывается
    гневное лицо о. ректора семинарии, знаменитого (по Нижегородской
    семинарии, 1842–1851) архимандрита Аполлония (Матвеевского)28,
    которого я тут только в первый раз видел, да еще потом — при богослужениях в семинарской церкви. В другой раз, уже в IV классе,
    когда я был дежурным (а дежурить тогда приходилось мне, чуть ли
    не бессменно), спустился вниз из своей квартиры, помещавшейся как
    28 О.  Аполлоний был весьма замечательной личностью; в  истории
    Нижегородской семинарии он составил целую эпоху, так что справедливо посвящен ему целый почти том «Нижегор. дух. сем. 1840–1851 гг.». Уроженец
    Екатериносл. губ., канд. Киев. акад. (1829–1833), учитель и инспект. Псков.
    сем. (1833–1842), ректором Нижегор. сем. был в течение 9 лет — с 1842
    по 1851 г. После отставки от ректорства был назначен настоятелем москов.
    Симонова монастыря, которым и пробыл почти 10 лет, до своей кончины в 1861 г.
    По твердости, непреклонности характера он мог поспорить с Преосв. Иеремией,
    а по необыкновенным административным способностям, по энергии и умению
    привести семинарию в блестящее, во всех отношениях, состояние, был личностью
    вполне редкою, необыкновенною.

    34

    I. Детство и Нижегородское духовное училище

    раз над нашим классом, инспектор семинарии — о. иеромонах, или
    игумен, Паисий — и, выведенный из себя страшным шумом в классе,
    потребовал меня как дежурного, ответственного за тишину в классе,
    и расправился со мною за всех моих шалунов товарищей, собственноручно; тем дело и  кончилось. О.  Паисий, впрочем, был человек
    добрый, но  только очень вспыльчивый, и  впоследствии, когда был
    ректором семинарии, очень благоволил ко  мне; при нем я окончил
    курс семинарии и потому мне придется еще говорить о нем.
    Для перехода из училища в семинарию были ли особые экзамены,
    с участием делегатов от семинарии, не припоминаю; были, кажется,
    обычные экзамены, только несколько более строгие, чем в  другие
    годы. Правда, смутно помню одного ревизора от  Казанской академии, ревизовавшего семинарию и училище, архимандрита Антония
    (Радонежского)29, и бывшего у нас на экзамене, но это было в 1850 г.,
    следовательно, когда мы были в III классе. При окончании училищного курса лучшим ученикам выдали в награду книги, купленные,
    впрочем, на наш счет и по нашему выбору. По совету отца я купил
    для себя том творений св. Тихона Воронежского. Такой оригинальный способ награждения объясняется, конечно, тогдашней крайней
    скудостью денежных средств, находившихся в  распоряжении училищного начальства. Этим же объясняется и то, что мы сами должны
    были выполнять работу училищной канцелярии, которой, вероятно,
    и  не  было совсем: при выпуске из  училища нам приказано было
    собственноручно переписать наши документы для представления
    в  семинарское правление. Когда это было сделано, нас отпустили
    с  миром. Это было 15  июля 1852  г. Вакации в  мое время всегда
    29 Антоний (Радонежский), родом нижегородец, 8-й маг. Моск. акад.
    (1834), сначала (1834) — инспект. Нижегор. сем.; потом, уволенный от инспекторства административным порядком, остался простым ее преподавателем.
    В 1842 г. перемещен в Яросл. сем., 1834 — бак. Казан. акад., 1846 — орд.
    профессор. В этот период времени (1850) он и был назначен от Казан. акад.
    ревизором в Нижний. Ректор Аполлоний его игнорировал, не дал ему даже
    квартиры в семинарии — словом, не признавал его ревизором и не исполнял
    его распоряжений, почему, несмотря на все свои заслуги, был уволен (1851)
    на покой. Архим. Антоний был потом ректором Перм. сем. (1851–1854),
    Яросл. (1854–1858); еп. Оренбург. (1858–1862), членом моск. Синод. конт.
    (1862–1866), в 1866 г. уволен совсем на покой.

    35

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    начинались с этого времени и оканчивались 1 сентября. Трудненько
    было в  мае, июне и  до  половины июля сидеть в  душных классных
    комнатах, да еще как никак работать головой, когда тянуло на воздух, в сад, в поле, к играм.
    В заключение несколько слов о помещении училища — здании
    семинарии, семинарском дворе, наших на нем детских играх и наконец
    об общем впечатлении, вынесенном из учения в училище.
    Пока я учился в училище, ректором семинарии был вышеупомянутый архимандрит Аполлоний, превосходный хозяин, приведший
    здание семинарии (кстати сказать, и доныне вмещающее ее) в блестящее состояние: и в классах, и в коридорах была чистота и полный
    порядок. Только воздух во всем здании семинарии был очень плох,
    вследствие первобытного устройства известных мест уединения.
    Впрочем, в то время как будто и воздух был в ней лучше, чем тогда,
    как я в ней учился как ученик уже семинарии, то есть после ректора
    Аполлония.
    Обширный семинарский двор содержался также в  порядке.
    На  нем мы резвились, забавлялись играми: в  камешки, в  «чижа»30
    и в лапту. Во дни рекреаций, — испрашиваемых учениками семинарии у их начальства (и непременно с пением слов: rogamus, rogamus,
    reverentissime pater Rector, recreationem) и простиравшихся и на нас,
    учеников училища,  — иногда заставляли нас переносить дрова
    с семинарского двора в сараи. По большей же части мы или уходили
    отдыхать домой, или отправлялись в поле, близ Печерского монастыря,
    и  туда же являлось и  наше начальство и  учителя, помнится, даже
    с некоторым угощением для нас (пряниками, орехами и т. п.).
    30 Игра в камешки — игра еще малышей, учеников I и II классов. Она
    состояла в подбрасывании и ловле рукой камешков, от одного до пяти, так, чтобы
    пойманные поочередно — оставались все в той руке, которой ловили и из нее
    не выпадали. Игроки обыкновенно сидели около стен здания, чтобы не видело их
    начальство. Игрой в «чижа» занимались и более взрослые. «Чиж» — небольшая,
    заостренная с обоих концов палочка, которую один бьет большой палкой по концу,
    палочка летит вверх, а другой партнер стоит против и, если удастся, ловит ее.
    Играя в эту игру с Ф. Г. Ел-м, на семинарском дворе, помнится, под прикрытием
    поленниц дров, тут стоявших, я подвергся раз большой опасности: чиж попал мне
    в глаз; вероятно, я его ловил. К счастью, я отделался только большим синяком.
    Дома объяснил этот синяк случайным ушибом об дверь в училище.

    36

    I. Детство и Нижегородское духовное училище

    Нравы и поведение учеников, как казеннокоштных, так и своекоштных, живших на квартирах, хотя и были грубоваты, но далеко
    не были похожи на те, которые рисуются в известных очерках бурсы
    Помяловского, так что по  приезде в  С.-Петербургскую академию
    и  по  прочтении этих очерков я не  хотел верить, чтобы могло быть
    нечто подобное, да  еще в  столичном духовном училище. К  сожалению, из  бесед с  новыми товарищами-петербуржцами я должен был
    убедиться, что изображение бурсы у Помяловского близко к истине,
    и  удивлению моему не  было конца. Отношение учителей к  ученикам в нашем училище было, по тому времени, очень гуманное. Хотя
    порядочно нас секли, но  жестоких, повальных порок у  нас совсем
    не  было. И  вот доказательство: я ни  разу не  был наказан розгами.
    Только один раз был к  тому близок, именно во  II классе. Учитель
    по  поводу не  совсем твердого знания мной урока из  русской грамматики заметил: «Кажется, я ни разу тебя не высек, а следовало бы
    хоть раз», но так и не привел своего намерения в исполнение.
    Вообще, считаю себя и  своих товарищей счастливыми, что
    учились в Нижегородском духовном училище.

    37

    II. В Нижегородской духовной
    семинарии (1852–1858)
    Шесть лет моего учения в Нижегородской семинарии заслонены
    и отодвинуты последующими впечатлениями и событиями моей жизни,
    в  такую даль, что стоило большого труда воспроизвести в  памяти
    и изложить в должном порядке и по возможности фактически верно
    все то, что касается учебной части этого периода моей жизни.
    В особенности спутывались воспоминания относительно предметов преподавания и, отчасти, преподавателей. Отлично всегда
    помнил, какие предметы составляли тогда полный семинарский курс,
    а также и всех преподавателей тогдашнего времени, их наружность,
    фамилии, и (за исключением троих) даже имена и отчества. Но путалось в памяти: какие именно предметы (кроме главных и некоторых
    других) преподавались в каждом из трех тогдашних двухгодичных
    классов, — низшем, среднем и высшем, какие переходили из класса
    в класс и какие соединялись в одном лице преподавателя, что было
    неизбежно, в  виду огромного количества предметов тогдашнего
    семинарского курса, доходившего до тридцати. И если, как увидит
    читатель, мне удалось все-таки многое припомнить и  фактически
    и  даже хронологически по  возможности точно восстановить облик
    старой семинарии, с  ее тогдашней программой преподавания, преподавателями, начальниками и попечителями, в лице епархиальных
    Преосвященных, то этим во многом обязан следующим счастливым
    обстоятельствам.
    Во‑первых, у меня оказались под рукой прекрасно составленные книжки по  истории Нижегородской семинарии за  1818–1840
    38

    II. В Нижегородской духовной семинарии (1852–1858)

    и  1842–1851  годы31, за  время, правда, предшествовавшее 1852–
    1858  годам, но  весьма к  ним близкое. Эти книжки чрезвычайно
    оживили мои воспоминания, весьма многое напомнили мне из  далекого прошлого. А  затем, очень ценное пособие получено мною
    от  досточтимого о. ректора Нижегородской семинарии, протоиерея
    И. М.  Померанцева, к  которому я обратился с  просьбою, не  найдет
    ли он возможным попросить кого‑либо из  служащих в  семинарии
    собрать в ее архиве сведения относительно предметов преподавания
    и преподавателей в каждом из трех классов семинарии моего времени.
    О. ректор сам взял на себя этот немалый труд, за что не могу не принести ему глубочайшей сердечной благодарности. Биографические
    сведения относительно преподавателей я почерпал из других источников32, кроме сохранившегося у меня в памяти.
    Переход из  училища в  семинарию внес в  нашу жизнь много
    нового: новые предметы изучения, другие приемы преподавания,
    отсутствие авдиторов (нотат и нотаторов), розог и появление новых
    31 «Нижегородская духовная семинария в 1818–1840 гг.» (Н. Новгор.,
    1905) и «Нижегородская духовная семинария в 1842–1851 гг.» (Н. Новгор.,
    1903). Добавлением к ним служит «Краткая памятная историческая записка
    Нижегородской духовной семинарии» (Н. Новгор., 1905). Последняя подписана:
    «А. Тихов». Очевидно, ему же принадлежат и две первые. Это довольно большие
    книжки (186 стр., 268 стр. и третья — 81 стр.) содержат массу прекрасно и все­
    сторонне разработанного материала, вдобавок очень хорошо изложенного, так
    что читаются с захватывающим интересом не только нижегородцем по рождению
    и по образованию в этой семинарии, но, смею думать, могут быть прочитаны
    с таким же почти интересом и всяким, серьезно интересующимся нашей духовною
    школою. Поистине жаль, что автор этих талантливых трудов, так умело занимавшийся архивными изысканиями и с любовью к ним относившийся, теперь,
    как слышно, потерян для духовного ведомства, которое не сумело удержать его
    у себя. Он перешел на службу по министерству народного просвещения. Не умеют
    у нас ценить хорошие силы, добрых, всецело преданных своему делу работников,
    в которых главным образом — наше спасение от всех наших зол, а не в проектах
    и новых уставах, как бы ни были хорошо они написаны на бумаге.
    32 Много помогли мне в этом случае вышеуказанные истории родной семинарии, а также истории наших четырех духовных академий, с приложенными
    к ним списками окончивших в них курс их питомцев, и некоторые другие пособия.
    Истории Киевской академии я не имел, но в руках у меня был отдельный оттиск
    статьи «Списки начальников и наставников Киевской духовной академии» —
    до XXV курса (1869) включительно.

    39

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    товарищей из  других нижегородских епархиальных духовных училищ: Печерского (в том же Нижнем, но за городом, в Печерском монастыре), Арзамасского и Лысковского. Эти новые товарищи внесли
    в  нашу среду большое оживление и  для лучших учеников явились
    конкурентами на высшие места в списках, что вскоре и обнаружилось.
    Переход в  семинарию, наконец, почти совпал с  большим переворотом в нашей семейной жизни. Только несколькими месяцами позже
    моего перехода в семинарию мой родитель посвящен во священника
    к  другой церкви (апрель, 1853)  — Георгиевской, и  мы перешли
    по  этому случаю на  жительство из  одной части города в  другую,
    более центральную, видную и близкую к семинарии.
    За  исключением этих новостей, все остальное, что касается
    внешней обстановки учебной жизни, осталось прежнее. Остались мы
    в прежнем здании семинарии, даже, что касается лично меня, — в том
    же коридоре здания, где помещались училищные классы; перешел я
    только с одной стороны коридора на другую, с левой от входа, с окнами на улицу, где помещалось училище, на правую, с окнами во двор.
    Здесь находилась классная комната 2‑го отделения низшего класса,
    или словесности, как тогда обыкновенно называли этот класс33. В это
    2‑е отделение попал я, вероятно, потому, что был вторым учеником
    по  училищу, первого же ученика, И. Ф.  С-го, назначили в  1‑е отделение; туда же зачислен был и  мой близкий родственник и  товарищ
    детства Ф. Г. Ел-ий, бывший по списку в училище, вероятно, третьим
    или пятым (нечетные попадали в  1‑е, четные номера  — во  2‑е). Это
    1‑е отделение помещалось хотя в  том же здании и  в  том же нижнем
    этаже, как и наше 2‑е, но уже на правой стороне от входа и выходило
    окнами не во двор, как наше, а на улицу. Эти два отделения существовали во всех трех классах семинарии (низшем, среднем и высшем),
    33 Второй — средний — назывался философским, третий — высший —
    богословским. Такие названия удерживались не только в разговорном языке,
    но даже в литературном, что видно из упомянутых «историй Нижегор. сем.»,
    где встречаются эти наименования постоянно и редко официальные названия:
    низший, средний и высший. Я даже забыл эти официальные названия и вспомнил
    о них только тогда, когда перебирал уцелевшие семинарские мои сочинения,
    или «задачки», как их тогда называли, с надписями: ученик низшего, среднего
    класса А.К. В высшем, богословском, классе почему‑то не встречается название
    класса, а стоят только имя и фамилия.

    40

    II. В Нижегородской духовной семинарии (1852–1858)

    имели отдельные классные комнаты34 и  отдельных преподавателей.
    Только в редких случаях ученики обоих отделений соединялись в одно,
    в  отсутствие преподавателя какого‑либо отделения, по  случаю или
    его отставки, до прибытия другого, или болезни.
    Низший класс семинарии, или класс словесности: 1852/3–
    1853/4 учебные годы. В этом классе преподавались: словесность (или
    офиц. название — «риторика и  поэзия»), всеобщая история, алгебра, геометрия и пасхалия, «катехизическое учение» (Православное
    Исповедание Петра Могилы), «о богослужебных книгах», Св. Писание,
    греческий и латинский языки35.
    Из  преподавателей этого класса самым влиятельным и  очень
    хорошим нашим наставником был А. А.  Крылов36, профессор37 словесности, главного предмета его класса. Он был большим любителем
    34 Низшего и среднего классов комнаты помещались в нижнем этаже,
    высшего — в среднем, бельэтаже, где были: зал собрания, правление и квартиры
    ректора и инспектора. Помнится, мы, словесники, с завистью смотрели на старших учеников, спускавшихся по лестнице с верхнего этажа, и мечтали о том,
    когда и нам придется подняться наверх. Впрочем, кажется, одно из отделений
    философского класса имело классную комнату также в верхнем этаже.
    35 Названия: «риторика и  поэзия», «катехизическое учение» и  «о богослужебных книгах» приводим по таблице, приложенной к «Своду уставов
    и проектов уставов духовных семинарий 1808–1814, 1862, 1867, 1884 и 1896
    гг.» (СПб., 1908).
    36 А. А. Крылов, курский уроженец, 19-й маг. XIX курса СПб. акад.
    (1851). [Как в этом, так и во всех нижеследующих местах цифра при слове
    «канд.» или «маг.» означает номер всего академического списка, начиная с 1‑го
    магистра]. Впоследствии — свящ. нижегор. Рождественской ц., прот. и законоуч. нижегор. Мариинского института благород. девиц и, наконец, законоуч.
    нижегор. Аракчеевского кадетского корп., скончался в 1900‑х годах, вскоре
    после своего 50-летнего юбилея, через год или два. Он имел в конце своей жизни редкие для провинциального духовенства награды: ордена св. Анны 1-й ст.
    и даже св. Владимира 2-й ст., благодаря, без сомнения, своей службе в военноучебном заведении.
    37 Так назывались тогда семинар. преподаватели, имевшие степень магистра. Так они и подписывались в классных журналах. Кандидаты же подписывались или просто именами и фамилиями (чаще всего), или прибавляя к ним
    слово «учитель» (реже всего). Помню, что и А. А. К-в, до утверждения степени
    магистра и получения о том уведомления, с высылкой одновременно и диплома,
    подписывался словами «А. К-в». Но вот в один из дней какого‑то года, вероятно
    1852, его вызывают из нашего класса, затем через несколько минут он возвращается заметно веселый, с улыбающимся лицом, и после звонка подписывается

    41

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    чистоты и изящества слога, врагом иностранных выражений («галлицизмов») и в этом отношении был достойным учеником профессора
    К. И. Лучицкого, по С.-Петербургской академии, у которого я также
    потом учился. А. А. К-в начал наше обучение с предложений и простых периодов, потом условных, уступительных и пр., хрий и т. д.,
    затем перешел к разным родам словесных произведений, описаниям,
    повествованиям и т. д. и к характеристике разных слогов: простого,
    возвышенного… Образцы заимствовал преимущественно, почти исключительно, из Св. Писания и творений св. отцов, в чем вероятно
    сказалось влияние Преосв. Иеремии. Перейдя к  поэзии, знакомил
    нас сначала с различными размерами стиха, а потом с различными
    родами поэтических произведений: басней, балладой, одой, с различными родами поэзии — лирической, драматической, романом и т. д.
    Образцы стихов заставлял заучивать, вроде Державинской оды «Бог».
    Пробовал он нас и в способности сочинять стихи. Помнится, задал
    он нам задачу  — переложить какую‑то басню, выразить ее своими
    словами, но  в  стихотворной форме. Несмотря на  массу положенного труда, мой опыт оказался весьма плачевным, даже по  моему
    собственному сознанию, а от преподавателя я получил следующую
    рецензию на  своей «задачке»: «Автор не  имеет способности писать
    стихи, лучше ему писать прозою». У  некоторых же моих товарищей такая способность оказалась, в  особенности у  И. Тихомирова
    и П. Румянцева. А. А. К-в составлял собственные записки по своему
    предмету, выдавая листки их к  каждому новому уроку. Добывать
    их для списывания составляло большую заботу для нас, в  особенности для своекоштных учеников, живших в разных частях города,
    нередко далеко от  семинарии. Хотя наш профессор словесности
    не отличался особенною глубиною мысли и в этом отношении уступал
    своему коллеге по 1‑му отделению, также магистру Д. И. Страхову38,
    в журнале уже «Проф. А. К-в». Мы тогда сейчас же догадались, что он только
    что получил уведомление о высылке ему магистерского диплома.
    38 Д. Ив. Страхов, нижегор., 9-й маг. II курса Казан. акад. (1848),
    1848–1852 — препод. Симбир. сем., с 1852 по 1858 — Нижегор. сем., 1856 —
    свящ. Георгиевской ц., 1858–1867 — законоуч. Мариинской жен. гимназии, 1867–1878 — смотрит. Нижегор. дух. учил., 30 лет был прот. настоят.
    Вознесенской ц. в Нижнем, † 1894.

    42

    II. В Нижегородской духовной семинарии (1852–1858)

    но в общем, нужно признать, что он был более на своем месте, чем
    этот последний, которому следовало бы быть преподавателем логики и  психологии, а  не  словесности. Указанный выше недостаток
    нашего наставника, вообще нами уважаемого и  довольно любимого, несмотря на  его насмешливый характер, почувствовался нами
    в  особенности на  последнем экзамене по  словесности (в  1854  г.),
    происходившем в  присутствии ревизора от  Казанской академии,
    архимандрита Серафима (Протопопова)39, как оказалось, профессора
    академии именно по  кафедре словесности. Архимандрит Серафим,
    очень худощавый, весьма болезненный по  виду, производил своим
    лицом и особенно глазами впечатление очень умного человека. Мне
    пришлось отвечать о драматической поэзии. Я передал то, что было
    у нас в записках, но о. ревизор не нашел удовлетворительным наше
    определение драмы, а  дал свое, поразившее меня своей глубиной
    и  резко выделившее ее из  ряда других поэтических произведений.
    Вот подумал я тогда, какая громадная разница между академическим
    и семинарским преподаванием.
    Большой симпатией и уважением пользовался у нас преподаватель всеобщей гражданской истории, профессор Николай Васильевич
    Охотин (Преосв. Гурий, скончавшийся потом в сане Новгородского
    архиепископа), магистр С.-Петербургской академии40, благороднейшая
    по  характеру личность и  очень хороший преподаватель41. Трудно
    было преподавать такой предмет, который имел своим учебником
    жалкую историю Кайданова. Мы старались восполнять недостатки
    этого несчастного учебника чтением истории Лоренца. В  памяти
    39 Семен Иванович Протопопов (в мон. — Серафим), москвич, 6-й маг.
    XIV к. Моск. акад. (1844), 1844 — бак. Казан. акад. по общ. слов., 1847 —
    монах, 1854 — инспект. Моск. акад., 1855 — рект. Симбир. сем., 1856 — Твер.,
    1866 — вик. Старор., 1869 — еп. Смоленский.
    40 Н. В. Охотин, симбир., 15-й маг. XX к. СПб. акад. (1853), 1853 — препод. Нижегор. сем., 1855 — инспект. Симбир. сем., 1874 — прот. (без вступления
    в брак), рект. Симбир. сем., 1889 — архим. и еп. Смоленский, 1896 — председ.
    Училищ. совета при Св. Синоде, с управлением моск. Донским мон., 1900 —
    архиеп. Новгород., 1904 — член Св. Синода. † 1910.
    41 До него, короткое время (до конца 1852 г.), преподавал этот предмет
    П. И. Казанский, костр., 15-й маг. XVIII к. Моск. акад. (1853), в 1853 — свящ.
    в Москве.

    43

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    остался у меня урок из истории французской революции. Н. В. Ох-н,
    сидя на учительском кресле, держал перед собой какую‑то книжку
    и довольно медленно, но складно передавал ее содержание. Очевидно,
    он переводил с французского оригинала. В 1‑м отделении читал этот
    предмет гораздо более слабый наставник, В. Ф. Никольский42.
    Но зато это отделение имело перед нашим 2‑м большое преимущество в личности своего наставника по классу математики (алгебры,
    геометрии и пасхалии) и соединенных с ней предметов, Прав. Испов.
    и  «о  богослужебных книгах»,  — кандидата А. И.  Остроумова43. Он
    был способным преподавателем, хорошо знал и любил свой предмет —
    математику и очень усердно занимался со своими учениками; выдавал
    даже собственные записки по  этому предмету. Не  то  представлял
    наш преподаватель, также кандидат, И. С. Тихонравов44, попавший,
    очевидно, не  на  свое место, человек уже очень пожилой, товарищ
    по семинарии (1834) моего отца, а главное — любитель не математики, а археологии и особенно этнографии, усердный собиратель этого
    рода сведений, побуждавший и нас к тому же, но не довольно усердно
    занимавшийся своим прямым делом, притом же очень вспыльчивый,
    неровного характера. Результатом было то, что мы совсем не знали
    математики. На  классе ее мы занимались чем попало. Помню, что
    мой товарищ и  конкурент на  первенство, чувствовавший, однако,
    ко  мне симпатию, Апол. Ив. Смирнов (впоследствии ординарный
    профессор Казанского университета по  философии) вздумал обучать меня французскому языку, который он уже знал, казалось мне,
    42 В. Ф. Никольский, нижегор., 36-й канд. XIII к. Моск. акад. (1842),
    1842–1853 — в Нижегор. семин., 1853 — выбыл, был настоятелем нижегор.
    Рождественской ц., † 1881.
    43 А. И. Остроумов, нижегор., 20-й канд. III к. Казан. акад. (1850),
    1850–1860 — в Нижегор. сем., 1861–1878 — прот. гор. Василя, 1878–1885 —
    служил в нижегор. Варварской ц., 1885 — в Архангельском соб., член консистории, † 1892. Не помню, чтобы кому‑либо из наших наставников давались
    у нас прозвища, но А. И. О-в имел его, правда безобидное, касавшееся одной его
    внешности. Всегда чем‑нибудь испачканный, преимущественно мелом, он имел
    прозвище «мазилка». Он был экономом семинарии с 1852 г. до несчастного для
    нее 21 авг. 1858 г. (см. далее), после чего уволен от этой должности.
    44 И. С. Тихонравов, нижегор., 39-й канд. XI к. Моск. акад. (1838).
    Служил в сем. до 1864 г. Других сведений о нем не имеется.

    44

    II. В Нижегородской духовной семинарии (1852–1858)

    порядочно, а  я совсем не  знал. Несколько классов прошло для нас
    благополучно, но наконец И.С. заметил наши занятия и прогнал нас
    навсегда с первых мест (я был первым, А. И. С-в вторым учеником)
    на одну из задних парт и, кажется, еще поставил на колени.
    Кто был преподавателем Св. Писания в этом классе, не помню;
    из  архивной же справки тоже не  видно ясно. Думаю, что  — Пор.
    Ас. Владимирский45, кандидат, также человек пожилой и  также
    товарищ моего отца по  семинарии, но  окончивший курс позднее
    его (1836), потому что оставался в одном из классов на второй год,
    человек гораздо более сохранившийся, чем И. С.  Т-в, несравненно
    более спокойного, благодушного характера, знавший свой предмет
    и  любивший его. В  этом классе преподавались исторические книги
    Св. Писания Ветхого Завета и законоположительные.
    Латинский язык соединен был со  словесностью, а  греческий
    обыкновенно соединялся со Св. Писанием, но у нас преподавал его
    особый наставник — магистр Ип. Ив. Световидов46, человек невозмутимого характера, холодного темперамента и важной, гордой осанки,
    за  что, вероятно, и  не  возлюбил его Преосв. Иеремия, вообще же
    хороший преподаватель. Помню, мы переводили по греческой хрестоматии отрывки из творений св. Иринея Лионского.
    Новые языки и еврейский были не обязательны для всех, о них
    сказано будет в конце обозрения всего учебного курса.
    Из сочинений, которые мы писали на задаваемые темы, сохранились у меня почти все. Меньше всего осталось, конечно, из риторического класса, так как не было интереса сохранять упражнения
    в составлении периодов, хрий и т. п. Первое, сколько помнится, мое
    словесное произведение, признанное А. А.  Крыловым весьма удачным, лучшим из  написанных моими товарищами, было «описание
    45 П. А. Владимирский, нижегор., 34 канд. XII к. Моск. акад. (1840),
    в Нижегор. сем. — до 1855, с 1856 по 1868 — свящ. Никольской ц., 1868–
    1881 — прот. ярмароч. Спасского соб., 1881–1906 — кафедр. прот., † 1906.
    В конце своей очень долголетней жизни он имел редкие для провинциального
    духовенства отличия: ордена св. Анны 1-й ст. и св. Владимира 2-й ст.
    46 И. И. Световидов, нижегор., 20-й маг. XII к. Моск. акад. (1840),
    в сем. — до 1853, 1854–1856 — прот. гор. Макарьева, 1856–1859 — прот.
    ярмароч. соб., 1880 — кафедр. прот., † 1880.

    45

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    Благовещенского монастыря»  — по  образцу известного описания
    Печерского монастыря гр. Соллогуба. Далее — «Рассуждение из XI
    члена Символа веры: чаю воскресения мертвых» (с  обозначением
    на полях: приступ, разделение, исследование, 1‑е доказательство, 2‑е,
    3‑е и  заключение). «Разговор отца с  сыном об  Ангеле Хранителе».
    «Характер крестовых походов». Рецензии профессора А. А. Крылова.
    Последнее сочинение написано на  тему Н. В.  Охотина († архиеп.
    Гурия), профессора общей гражданской истории.
    Из  низшего класса в  средний  — философский  — я перешел
    первым учеником, Ап. Ив. Смирнов  — вторым, а  В. Я.  Рожанский,
    впоследствии бакалавр Казанской академии, — третьим по списку.
    Средний класс — философский: 1854/5–1855/6 учебные годы.
    В  этом классе преподавались: логика и  психология (1-й год), патристика (2-й), библейская история, русская гражданская история,
    физика, естественная история и  сельское хозяйство, Св.  Писание
    (книги учительные и пророческие Ветхого Завета), греческий и латинские языки.
    Главными предметами были логика и  психологи с  патристикою.
    В нашем 2‑м отделении преподавал эти предметы, вместе с латинским
    языком, магистр А. Ф. Лазаренко47. Он выдавал собственные, хорошо
    составленные записки, а  когда не  спрашивал учеников по  заданному
    уроку, говорил лекции, на  манер академических, без тетрадки, ходя
    по  классу. Владел он даром слова, говорил простым, ясным русским
    языком, без иностранных выражений, довольно глубоко входил в предмет и  вообще был прекрасным преподавателем, да  и  характера был
    благородного, симпатичного. Из  его преподавания многое помнится,
    в частности — о магнетизме, и месмеризме, из патристики — об александрийской школе. К  концу курса в  этом классе он дал нескольким
    лучшим ученикам, помнится троим, первым по списку, особые темы для
    «курсового», как он выразился, сочинения. Замечательно, что мне он
    дал разбор «Огласительных и тайноводственных поучений св. Кирилла
    Иерусалимского», как будто предугадывая мою склонность к богословским предметам, тогда как Ап. Ив. Смирнов  — тему философского
    47 А. Ф.  Лазаренко, черниг., 13-й маг. XVI к. Киев. акад. (1853),
    в Нижегор. сем. — 1853–1862, перешел потом на службу в Чернигов и был
    советником губ. правления.

    46

    II. В Нижегородской духовной семинарии (1852–1858)

    характера (какую, не помню), что также соответствовало настроению
    этого моего очень даровитого товарища, бывшего впоследствии, как
    сказано выше, профессором по философии в Казанском университете.
    Моим сочинением, довольно больших размеров, тщательно и  искусно
    (с выборкой самого существенного и характерного в этом творении св.
    отца) составленным и очень стройно и хорошо изложенным, А. Ф. Л-ко
    остался весьма доволен и  положил на  нем рецензию: «прекрасное сочинение». Наше отделение, в  лице этого преподавателя, имело преимущество перед 1‑м, в  котором преподавал эти предметы магистр
    Казанской академии Павел Иванович Раев (впоследствии митрополит
    С.-Петербургский Палладий). П. И. Раев, хотя был также очень хорошим,
    способным, знающим свой предмет и весьма усердным преподавателем,
    но все-таки, по нашему мнению, уступал А. Ф. Л-ко. Живо помню, как
    в первый раз я увидел П. И. Раева48 в семинарской церкви, за всенощной
    (очевидно, в 1853 г., осенью). Как теперь, вижу его, высокого, худощавого, с характерным лицом. Тут же узнал от товарищей, что это новый
    профессор по  философии, только что приехавший из  Казани, второй,
    как говорили тогда, а на самом деле третий магистр его курса, и  что
    он специалист собственно по истории. Он также выдавал свои записки
    по философским предметам и патристике.
    Библейскую историю, по учебнику митрополита Филарета, у нас
    преподавали: магистр Московской академии Гр.А. Политковский49,
    а в 1‑м отделении — магистр Киевской академии К. И. Миловидов50,
    под конец же курса этого класса обоим отделениям  — последний,
    то есть К. И. М-в. Оба они были очень способными преподавателями.
    48 П. И. Раев, нижегор., 3-й маг. IV к. Казан. акад. (1852), с 1852
    до 1863 — препод. Нижегор. сем., свящ. Покровской ц., иером. (1861), инспект.
    сем., архим. (1862), 1863 — инспект. СПб. сем., 1864–1866 — рект. СПб. сем.,
    1866 — еп. Ладож., вик. С.-Петерб., 1869 — еп. Вологод., 1873 — еп. Тамбов.,
    1876 — еп. Рязан., 1881 — архиеп., 1882–1887 — архиеп. Казан., 1887 —
    Экзарх Грузии, 1892 — митр. С.-Петерб., † 1898 г. 5 дек.
    49 Гр.А. Политковский, костр., 17-й маг. XIII к. Моск. акад. (1842),
    с 1842 по 1855 — в Нижегор. сем., с 1851 — свящ. и потом прот. нижегор.
    Архангельского соб., очень деловитый, член консистории, † 1885.
    50 К. И. Миловидов, нижегор., 5-й маг. X к. Киев. акад. (1841), 1841 —
    Орлов. сем., 1842–1856 — Нижегор. сем., 1844 — свящ. и законоуч. нижегор.
    Дворянского института, в 1860‑х — кафедр. прот., † 1880 г.

    47

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    Первый  — очень умный и  основательный человек, не  владевший,
    однако, даром слова, а второй — блестящий и красноречивый, очень
    видной и представительной наружности.
    Кто и где преподавал общую церковную историю, не припоминаю51. Если в этом классе, а не в высшем, в котором она полагается
    по  нормальному расписанию52, то  несомненно  — вышеуказанные
    наставники, то есть Гр.А. П-кий и К. И. Миловидов. Учебником была
    «Церковная история» Преосв. Иннокентия (Пензенского), в двух частях, старинный учебник (от 1807 г.), многосодержательный, но сухой,
    полный отрывочных сведений; события разбиты по векам. Цельного
    и  связного представления о  событиях церковной жизни не  давал
    и  был похож более на  подробный конспект по  истории церкви, чем
    на историю в собственном смысле.
    Русскую гражданскую историю преподавал, по  учебнику Устрялова, тот же, что и  в  низшем классе, общую граждан­
    скую, — Н. В. Охотин († архиеп. Гурий) — до 1856 г., а с 1856 г. —
    А. И. Стеклов, в то время кандидат, а впоследствии (1868) магистр
    Казанской академии, бывший потом ректором Нижегородской семинарии (1868)53, способный преподаватель, но  довольно грубоватый
    и резкий по характеру.
    Физику — те же, что и математику в низшем: И. С. Тихонравов,
    в нашем 2‑м отделении, и А. И. Остроумов в 1‑м отделении, и с тем
    же успехом и характером преподавания.
    Естественную историю (зоологию, ботанику, минералогию) и сельское хозяйство преподавал у нас Л. И. Сахаров54, преданный своему
    51 В архивной справке также об этом не сказано ясно, а показано только,
    что в среднем классе преподавалась «церковно-библейская история», в высшем
    же, богословском, классе других историй, кроме русской церковной истории,
    не значится.
    52 В упомянутой уже таблице, приложенной к «Своду уставов дух. семинарий» (СПб., 1908).
    53 А. И. Стеклов, 16-й канд. V к. Казан. акад. (1854), с 1854 по 1868 —
    препод. Нижегор. сем., с 1868 — маг. и рект. Нижегор. сем., с 1882 — рект.
    Таврич. сем., † 1884.
    54 Л. И. Сахаров, нижегор., воспит. Горы-Горецкой землед. школы, служил в сем. с 1846 по 1858, выбыл на светскую службу. Его коллега по 1‑му

    48

    II. В Нижегородской духовной семинарии (1852–1858)

    делу и недурной преподаватель. Учились мы по запискам, передаваемым из курса в курс и покупаемым от предшественников, — со множеством ошибок, вроде, например, следующей: голуби отличаются
    «однообразием»  — вместо «однобрачием». Так именно раз отвечал
    урок в  классе один ученик, ссылаясь на  записки, в  которых написано: «однообразием». Много сообщалось нам сведений по ботанике
    и  зоологии; кое-что удержалось в  памяти доселе, но, конечно, немногое. Эти предметы считались у  нас даже не  второстепенными,
    а, можно сказать, третьестепенными, и  мы обращали на  них очень
    мало внимания.
    Св.  Писание (учительные и  пророческие книги Ветхого
    Завета)  — сначала Пор. А. Владимирский, как и  в  низшем классе,
    до  июля 1855  г., а  потом  — наставник 1‑го отделения, кандидат
    П. И. Невзоров — в обоих отделениях. П. А. Владимирский и здесь
    был хорошим, солидным преподавателем. Он заставлял нас заучивать наизусть замечательные места и  изречения из  книг Притчей
    Соломоновых, Премудрости Соломона и из книги Премудрости Иисуса,
    сына Сирахова; за это одно можно вспомнить его добром. Не то представлял его преемник П. И.  Невзоров, кандидат С.-Петербургской
    академии55. Видный и даже красивый собой, довольно богатый, благодаря жене, он считался аристократом между нашими учителями,
    но не выдавался по уму, занимался не своим предметом, а посторонними, коммерческими предприятиями, в которых запутался, и даже
    попал под суд.
    Латинский язык соединен был с логикой, психологией и патристикой, греческий — сначала читался отдельно Ип. Ив. Световидовым,
    потом В. Ф.  Никольским (вместе с  1‑м отделением) и  наконец
    А. И. Стекловым.
    Из этого класса сохранилось у меня особенно много сочинений, кажется все. Кроме указанного выше разбора «Огласительных
    и тайноводственных поучений св. Кирилла Иерусалимского» даны
    отд. И. П. Соколов, воспитанник той же школы, служил до 1860 г., был свящ.
    церквей Рождественской и Никольской.
    55 П. И. Невзоров, костром., 32 канд. XV к. СПб. акад. (1843), с 1843
    по 1857 — на службе в Нижегор. сем., потом был судим, отбыл наказание,
    прощен, † 1902 в Нижнем Новгороде.

    49

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    были следующие темы по  логике, психологии, патристике: «Что
    значит мыслить?», «Рассуждение о значении исторического познания в  области знания», «О  влиянии темпераментов на  духовную
    жизнь человека», «Отчего люди боятся ночью?», «Кто сам себя
    не обижает, того никто обидеть не может (Златоуст)», «Какая цель
    существования человека на земле?», «О направлении отеческих писаний IV века», «Об отношении между верой и знанием по учению
    александрийских катехетов», «О направлении отеческих писаний II
    и III веков», «Жизнь блаж. Августина как поучительнейший пример промышления Божия о  спасении человека». По  Св. Писанию:
    «Жертва Богу дух сокрушен (Псал. 50:19)», «Иже воздаст злая
    за  благая, не  подвигнутся злая из  дому его (Прем. Сол. 17:13)»,
    «Блажен человек, его же обличи Бог, наказания же Вседержителева
    не отвращайся (Иов. 5:17)». Наконец, есть одно «Поучение об исполнении христианского долга, то есть исповеди с ранних лет — с года,
    св. Церковью установленного». Все сочинения с отметками и оценкой
    читаны А. Ф. Лазаренко и (по Св. Писанию) П. А. Владимирским.
    Поучение  — без рецензии, но  с  подписью: «Аминь»  — вероятно,
    ректора Феофила.
    Перешел я из  среднего  — философского  — класса в  высший,
    богословский, по  списку вторым учеником, а  Ап. Ив. Смирнов,
    как и  подобало будущему профессору философии,  — первым56,
    В. Я. Рожанский — третьим.
    56 А. И. Смирнов происходил, как видно, из даровитого рода. Он имел
    в  Нижнем дядю, бывшего прежде преподавателем Нижегор. сем., Ап.А.
    Княгининского, канд. Киев. акад. X к. (1841). А. А.  Кн-ий, хотя окончил
    академию кандидатом и притом очень низко по списку (под № 50), был очень
    даровитый человек. В Нижегор. сем. ходило много рассказов о нем как о человеке выдающейся даровитости, но крайне неупорядоченном по поведению,
    страдавшем «болезнию» (нетрезвости), из‑за которой, вероятно, он и окончил
    академию так низко по списку, несмотря на свои способности, и принужден
    был оставить и службу в Нижегор. сем. (1850), а потом, хотя получил место
    в Тамбов. сем. (1853), но, как слышно было, не удержался и там. К сожалению,
    его племянник, мой товарищ Ап.Ив. Смирнов, пошел было по  стопам своего
    дяди. Началось с богословского класса, а по окончании семинарского курса он
    едва было не погиб совсем, если бы не спас его счастливый случай, или, лучше
    сказать, Провидение, которому угодно было сохранить эту большую силу для
    университетской науки. Об этом случае будет сказано в конце главы.

    50

    II. В Нижегородской духовной семинарии (1852–1858)

    Высший  — богословский  — класс: 1856/7–1857/8 учебные
    годы. В этом классе преподавались следующие предметы: догматическое богословие, нравственное, о должностях пресвитеров, учение
    о вероисповеданиях (с расколом), гомилетика, Св. Писание (Нового
    Завета), основание церковных законов и канонического права, церковные древности и обряды, церковная история, история российской
    Церкви, чтение св. отцов греческой Церкви, медицина и  сельское
    хозяйство.
    Догматическое богословие преподавали в  обоих отделениях,
    по учебнику архимандрита Антония, сначала (в сентябрьскую треть
    1856 г.) — ректор архимандрит Феофил (Надеждин), а потом — его
    преемник, архимандрит Паисий (Понятовский). Первый, с довольно
    светлой и крепкой головой, производил впечатление дельного наставника. Осталось в памяти, что в учении о Боге он развивал мысль:
    «Бог есть свет». Преподавание архимандрита Паисия как‑то вышло
    из памяти; вероятно, оно не представляло собой ничего особенного
    ни в ту, ни в другую сторону. В «Краткой памятной исторической
    записке Нижегородской духовной семинарии» А. Тихова сообщается, что Преосв. Иеремия ходатайствовал (11  января 1857  г.)
    пред Св. Синодом о назначении инспектора архимандрита Паисия
    преемником ректора Феофила (8  декабря 1856  г. назначенного
    епископом в Самару, а 13 января 1857 г. посвященного во епископа
    в  С.-Петербурге, см. «Списки архиереев, архиерейских кафедр…»
    Ю. Толстого). Вместе с тем он просил об освобождении нового ректора, человека уже «в преклонных летах», от преподавания догматического богословия и  миссионерских предметов (этот факт нам,
    тогдашним ученикам, был неизвестен). 7 февраля это представление
    Св.  Синодом было утверждено, но  от  преподавания новый ректор
    освобожден не  был. Вероятно, к  этому периоду времени (январь
    и первая половина февраля 1857 г.) относится памятный мне случай из  временного преподавания этого предмета А. А.  Крыловым,
    тогда уже священником, вероятно по  словесному распоряжению
    Преосвященного, почему, по архивной справке, следов такого распоряжения не оказалось. В один из уроков приходит к нам в класс
    о. А. А. Кр-в и приносит с собой какую‑то книгу, указывая на которую говорит в свойственном ему шутливом тоне: «Вот, книжица,
    небольшая по  объему, но  заключающая в  себе многое»; кажется,
    51

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    так именно характеризовал ее, затем начал читать из нее какие‑то
    страницы. К  сожалению, он не  разъяснил нам великого значения
    этого творения св. отца, составляющего свод всего святоотеческого
    богословствования и  даже квинтэссенцию древнего философского
    и  космологического мировоззрения, а  может быть, и  сам недостаточно ясно это сознавал. Мне показалось тогда неуместным и даже
    странным, что он читает нам из  этой старой книги, вместо того
    чтобы прочесть что‑либо из  другой, более новой, или дать свои
    разъяснения, прочитать нам свою лекцию. Не  думал я тогда, что
    во время моей профессорской службы в С.-Петербургской академии
    придется мне так много и так часто обращаться к этому творению
    св. отца, в  шутливом тоне в  первый раз рекомендованному мне
    семинарским моим наставником.
    Другие богословские предметы  — нравственное богословие,
    учение о должностях пресвитеров, учение о вероисповеданиях, раскол,
    гомилетику — у нас, во 2‑м отделении, преподавал сначала, может
    быть, инспектор архимандрит Паисий, а вернее, обоим отделениям —
    помощник ректора, магистр П. П. Владимиров57, в последний же год
    (1857/58), с  июля 1857  г.,  — иеромонах Дионисий (Аретинский),
    кандидат Казанской академии58. Видный собою, представительный,
    даровитый, обладавший хорошей дикцией, был вообще очень хорошим, самым выдающимся в  этом классе преподавателем, издавал
    собственные записки даже по  учению о  должностях пресвитеров.
    Мы удивлялись, почему он окончил академию кандидатом, а не ма-

    57 П. П. Владимиров, нижегор., 8-й маг. III к. Казан. акад. (1850),
    1850–1856 — препод. Вятск. сем., 1856 — Нижегор. сем., 1860 — Самар. сем.,
    в 1861 — в отставке, вскоре скончался. Помню, он преподавал и у нас, во 2‑м
    отд., но, кроме памяти об его наружности, ничего не сохранилось, осталось только
    общее впечатление, что он был человек способный, недурной преподаватель.
    58 Дионисий (в мире — Дмитрий Николаевич Аретинский), орлов., 14-й
    канд. I к. Казан. акад. (1846), 1846 — препод. церк. истории в Вятск. сем.,
    1857 — препод. филос. и патрист., а потом, с принятием (1852) монашества — богосл. наук, с 1857 по 1860 — инспект. Нижегор. сем., 1860 — архим.
    и рект. Вятск. сем., † 1863. Он был родным братом Серафима (Аретинского),
    1‑го маг. VIII к. Киев. акад. (1837) († архиеп. Воронеж.), бывшего в то время,
    1842–1846, инспект. Казан. академии.

    52

    II. В Нижегородской духовной семинарии (1852–1858)

    гистром59. Помнится, мне нравилось, как на  классе практического
    богословия, или гомилетики, читал он нам, с  хорошей интонацией
    и даже ораторскими приемами, превосходное произведение знаменитого киевского профессора Я. К. Амфитеатрова: «Беседы об отношении Церкви к православным христианам». К сожалению, он страдал
    одной слабостью (к спиртным напиткам), которая, как слышно было,
    и свела его преждевременно в могилу, когда он был ректором Вятской
    семинарии (1860–1863). Из  других наших преподавателей этой
    слабости были подвержены очень немногие; можно указать только
    два-три человека.
    Каноническое право и  церковные древности и  обряды преподавали: сначала П. П.  Мышкин, магистр Казанской академии60,
    а  потом  — кандидат Киевской академии И. В.  Петропавловский61.
    О  первом не  сохранилось у  меня воспоминаний, помню только его
    наружность. Второй, только что приехавший из Киевской академии,
    не  без даровитости, горячего темперамента, весьма старательный
    и  не  лишенный дара красноречия, производил на  нас впечатление
    новыми приемами преподавания  — например, устраивал диспуты между лучшими учениками на  темы по  каноническому праву.
    По этому предмету был прекрасный учебник — известное сочинение
    киевского профессора И. М.  Скворцова. По  церковной археологии
    были какие‑то старые записки.
    Если общая церковная история преподавалась в  этом классе
    (или вся, или во второй ее половине), то преподавателем ее были те
    же П. П.  Мышкин и  И. В.  Петропавловский, по  указанному выше
    учебнику Преосв. Иннокентия.
    Историю русской Церкви преподавали у  нас, во  2‑м отделении, снача ла П. П.  Мышкин, потом А. И.  Стек лов,
    59 У нас в семинарии ходили слухи, что он был даже первым в старшем
    курсе академии, но что ему не повезло на выпускном экзамене. Справедливость
    этого слуха теперь вполне подтверждается в «Истории Казанской духовной
    академии» П. В. Знаменского (Казань, 1892. Т. II, стр. 194).
    60 П. П. Мышкин, вятск., 15 маг. VI к. Казан. акад. (1856), 1857–1860 —
    препод. физики и матем. в Вятск. сем., † 1862.
    61 И. В. Петропавловский, нижегор., 39-й канд. XVIII к. Киев. акад.
    (1857), в Нижегор. сем. — с 1857 по 1882. † 1887.

    53

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    а в 1857/58 г. — И. В. Петропавловский. Учебником была «История
    российской Церкви» А. Н. Муравьева, крайне плохой учебник. По своей бессодержательности и обилию фраз и общих мест она с успехом
    могла конкурировать с  учебником по  всеобщей гражданской истории — Кайданова. Чем мы восполняли недостаток сведений по этому
    предмету, не знаю, кажется — ничем. Вообще, у нас было очень мало
    знаний по русской церковной истории, что почувствовалось особенно
    на приемном экзамене в академию.
    Св.  Писание (Нового Завета), греческий и  латинский языки
    (чтение греческих и латинских святых отцов) в 1856/57 г., в обоих
    отделениях  — П. И.  Невзоров, а  в  1858  г.  — магистр Казанской
    академии И. Т. Златообрезов62, дельный преподаватель, но холодного,
    апатического характера, старался вводить в свои чтения подробный
    комментарий мест Св.  Писания. Помню его комментарий на  слова:
    «Павел апостол».
    Медицину преподавали сначала, и очень неважно, семинарские
    врачи — Цветков (к тому же, всегда бывший более или менее навеселе)
    и Безсонов, а потом, недолго, уже к концу учебного года (с февраля
    1858 г.), — военный доктор, доктор медицины Н. Е. Флорентийский.
    Последний был прекрасным преподавателем, читал нам, ходя по классной комнате, настоящие лекции (конечно, без тетрадки), говорил
    красноречиво и с жаром. Помню, как он рисовал нам картины и передавал историю разных болезней: чахотки, тифа, водянки и др. и указывал способы их лечения. Мы слушали его с  большим вниманием
    и  воображали себя больными разными болезнями, смотря по  тому,
    о какой болезни шла речь, хотя доктор и предупреждал нас, чтобы
    мы не  впадали в  эту ошибку, от  которой не  были свободны, по  его
    словам, даже и  студенты медицинской академии, когда начинали
    слушать курс патологии. Медицину, так же, как и  естественную
    историю с сельским хозяйством, изучали по запискам, передаваемым
    и перекупаемым от предшествующих курсов и также полным ошибок.
    Например, помню: «кончиковая» кость вместо «копчиковая». Эту
    ошибку заметил врач Цветков — чуть ли не в моем ответе.
    62 И. Тр. Златообрезов, астрахан., 9-й маг. I к. Казан. акад. (1846),
    1846–1857 — Астрахан. сем., 1857–1864 — Нижегор. сем., 1864 — на службе
    по мин. нар. просв. в Запад. крае, учитель гимназии, † в 1870‑х.

    54

    II. В Нижегородской духовной семинарии (1852–1858)

    Новые языки были необязательны, равно как и  еврейский. Я
    избрал немецкий. В самом начале учения в семинарии, в словесности,
    я ходил на класс этого языка к П. М. Сладкопевцеву63 — вероятно,
    с  осени 1852  г., когда он был еще на  службе в  нашей семинарии,
    преподавая в  среднем классе 1‑го отделения логику, психологию
    и  патристику. Здесь мы учились у  него немецкому языку вместе
    с весьма известным впоследствии литератором либерального лагеря
    Н. А. Добролюбовым64. Н. А. Добролюбов был тогда в богослов­ском
    классе семинарии, стоял первым по списку (2-го отделения) и славился
    необыкновенною даровитостью, таким же трудолюбием и примерным
    поведением. По выходе П. М. С-ва из нашей семинарии учились мы
    немецкому языку у Д. И. Страхова.
    Еврейский язык я изучал у  Ап. П.  Понятовского, магистра
    Киевской академии65, сына ректора Паисия (Понятовского). А. П. П-ий
    был человек очень симпатичный; еврейский язык знал, но мы занимались им плохо.
    Из сочинений, писанных в этом классе, сохранилось много —
    кажется, даже все. Темы были: «Какое назначение образа Божия
    63 П. М. Сладкопевцев, симбир., 10-й маг. XIX к. СПб. акад. (1851), потом
    перешел в Симбир. сем., где был впоследствии, как я слышал, ректором.
    64 Как известно, Добролюбов в своих воспоминаниях восторженно отзывался о Сладкопевцеве, как наиболее дельном и симпатичном своем наставнике.
    Кстати, о Н. А. Добролюбове. Несколько лет подряд, когда я был еще в училище, мы постоянно встречали его, вместе с его другом и товарищем по классу
    В. В. Лаврским (4-й маг. Казан. акад. VII к. 1858 г., после службы в семинариях — Самар. и Нижегор. — и священнической в Варшаве — рект. Саратов.
    сем. В 1875–1885, а с 1885 — кафедр. прот. в Самаре), вторым учеником
    по семинарскому списку. После классов шли они обыкновенно по тому же пути,
    по которому и мы с Ф. Г. Е-м, отправляясь домой, на свои квартиры. В это время
    Доб-в поражал нас своим видом очень благовоспитанного юноши, скромного,
    изящного, всегда хорошо одетого, с нежным, симпатичным лицом. Он был похож на красную девушку, и никаким образом не могло прийти мне в голову, что
    из него выйдет такой литературный деятель, да еще известного направления.
    В семинарии ходили тогда слухи о большой его даровитости и необыкновенном
    трудолюбии, рассказывали, что он писал огромные сочинения на  задаваемые
    темы, просиживал за ними целые ночи, что его родители отбирали у него даже
    свечи для прекращения его ночных занятий.
    65 Ап. П. Понятовский, нижегор., 5-й маг. XVII к. Киев. акад. (1855).

    55

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    в человеке?», «Одеяние мужа и смех зубов и стопы человека возвестят, яже о  нем (Еккл. 19,27)». «О  важности тройственной обязанности пастыря Церкви: учить, священнодействовать и  управлять».
    «О необходимости духовенства в церкви Христовой, как отдельного
    сословия». «Какие Промыслом Божиим употреблены были, во  времена гонений, средства для сохранения, утверждения и  распространения христианской Церкви?» и  шесть проповедей на  разные
    праздники. Читали сочинения: ректор Паисий, инспектор иеромонах
    Дионисий, профессоры К. И. Миловидов и П. П. Владимиров и учитель
    И. В. Петропавловский. Особенно удачными у меня оказались: рассуждение «О необходимости духовенства…» (рецензировал И. В. П-ий)
    и две проповеди — на день сошествия Св. Духа и на день рождения
    Государя Императора (рецензировал иеромонах Дионисий), с очень
    лестными для молодого автора похвальными отзывами.
    Во время учения в высшем богословском классе я занимал первое
    место по списку и удержал это место и при выпуске из семинарии.
    Учебные занятия в  классах были два раза в  день: от  8 часов утра до  12 часов дня и  от  2‑х до  4‑х часов, по  два часа урок.
    Учителя спрашивали у  учеников заданные уроки, и  достоинство
    ответов отмечали в своих записных книжках. То же, конечно, делали и с отметками на наших сочинениях, на которых ставили баллы
    по системе: 1, 266.
    Преподаватели поэтому хорошо знали успехи каждого ученика,
    вследствие чего экзамены производились больше для формы. Они
    были два раза в  год, перед Рождеством Христовым и  перед летними каникулами (от 15 июля до 1 сентября), продолжались недолго,
    спрашивали не каждого ученика по каждому предмету, так что для
    каждого класса назначалось времени не более двух-трех дней. Во время экзаменов давались темы для экспромтов‑сочинений на русском
    и латинском языках; эти экспромты писались в классах.
    66 Система неудобная. Высший балл был 1, но единица могла обозначать
    и «хорошо», и «очень» или «весьма хорошо», и «превосходно». Неудобство этой
    системы побудило одного из наставников (только одного, А. А. Крылова) в низшем классе словесности, прибегнуть к системе плюсов, даже двойных, с правой
    и левой стороны единицы, и еще с покрышкой, что обозначало «превосходно»
    (у меня было сочинение с таким баллом — «описание Благовещенского монастыря»), один плюс означал «очень хорошо», два — «весьма хорошо».

    56

    II. В Нижегородской духовной семинарии (1852–1858)

    Как видит читатель, преподавалась нам масса предметов.
    Тяжесть изучения их облегчалась разделением их на главные и второстепенные, да  еще тем, что ценились больше всего сочинения,
    почему на них и обращено было преимущественное наше внимание
    и тратилось больше всего нашего времени. От достоинства их зависели главным образом место в  списке и  разряд; конечно, при этом
    не  опускались из  внимания и  устные ответы. Как составлялись
    разрядные списки, нам, ученикам, было неизвестно.
    Что касается семинарских преподавателей того времени,
    то  среди них было немало очень даровитых людей. В  то  время
    еще не  было почти поголовного бегства семинаристов в  светские
    высшие учебные заведения, университеты и  т.  п.; для лучших
    учеников семинарии было заветной мечтой попасть именно в  духовную академию (как мечтали и мы, в сравнительно уже позднее
    время, в конце 50‑х годов), и они шли в наши академии, и оттуда
    назначались учителями в  семинарии. Вот почему большинство
    преподавателей семинарии моего времени были очень хорошими
    педагогами, добросовестно и умело исполняли свои нелегкие обязанности, несмотря на крайне скудное жалование. Годовой оклад
    жалования был: магистру  — 257 р. и  магистерского оклада 100
    р., кандидату  — 257 р. и  кандидатских 71 р., за  преподавание
    необязательных новых языков и  еврейского  — 85 р. (прибавка
    к жалованию), за инспекторство — 128 р., эконому (из наставников
    семинарии — тоже прибавка) — 128 р., секретарю правления — 85
    р., библиотекарю  — 71 р.67. Скудость таких окладов заставляла
    огромное большинство учителей, за  очень малыми исключениями, занимать или священнические места в  приходских церквах,
    или законоучительские в  различных учебных заведениях, при
    продолжении в  то  же время преподавания в  семинарии. Такое
    совместительство не  отражалось заметно на  его успешности.
    Чтобы закончить с выдающимися личностями из преподавателей
    того времени, которых я знал, хотя и не учился у них, следует упомянуть об иеромонахе Макарии (Миролюбове, скончался архиепис-

    180.

    67 «Нижегородская духовная семинария 1840–1851 гг.», стр.  179–

    57

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    копом Донским, в 1894 г.)68 и Вениамине Ивановиче Николаевском
    (Антонии, епископе Пензенском, † 1889  г.)69. Первого видал много
    раз в  сане иеромонаха, когда я был еще в  училище, а  затем, несколько раз, когда уже служил в академии, а Преосв. Макарий был
    в Нижнем епископом (сначала викарным — Балахнинским, а потом,
    через несколько лет,  — Нижегородским). Он был одним из  самых
    выдающихся преподавателей семинарии, долго служил в ней (9 лет)
    и  исполнял разные поручения Преосвященных  — рассматривал,
    например, собрание проповедей (в том числе — и моего отца), и пр.
    Известный археолог, описатель древностей нижегородских и новгородских, был он человек чрезвычайно живой, подвижный, простых,
    довольно вульгарных манер. Когда из  Архангельска приехал он
    в  Нижний, уже епархиальным епископом, один из  членов нижегородского духовенства выразился о нем так: «Налетела на нас вьюга,
    ураган с Севера». В. И. Николаевского (Преосв. Антония Пензенского)
    помню еще светским. В  качестве помощника инспектора он бывал
    даже у  нас, в  нашем маленьком доме, посещая квартиры учеников
    семинарии; в то время жили у нас старшие братья моего отца. Целых
    14 лет прослужил он в  Нижегородской семинарии преподавателем
    разных предметов, вначале физики и математики (10 лет), был очень
    хорошим наставником и весьма добрым, даже добродетельным человеком. Помню его и иеромонахом, при служении в семинарском храме,
    и особенно при архиерейских богослужениях при Преосв. Иеремии.
    Костромич родом, он говорил с костромским акцентом, был оригинален
    в обращении, голос имел очень высокого, резкого тембра.

    68 Н. К. Миролюбов (Преосв. Макарий), рязан., 13-й маг. XIII к. Моск.
    акад. (1842), 1842–1851 — препод. в Нижегор. сем. филос., патр., евр. яз.,
    а по принятии монашества (1846) — богосл. предметы, 1851 — инспект.
    Перм. сем., 1858 — рект. Рязан. сем., 1860 — рект. Новгор. сем., 1866 — вик.
    Балахнин., 1867 — еп. Орлов., затем еп. Архангел., Нижегор., архиеп. Донской.
    На покое в нижегор. Благовещенском монастыре, † 1894.
    69 В. И. Николаевский (Преосв. Антоний), костр., 19-й канд. XIV к. СПб.
    акад. (1841), с 1841 до 1855 — в Нижегор. сем. — препод. физики и матем.
    и др. предметов, 1855 — инспект. Тамбов. сем., 1858 — рект. Екатериносл.
    сем., 1866 — вик. Старицкий, 1873 — еп. Енисейский, 1881 — еп. Пензенский,
    † 1889.

    58

    II. В Нижегородской духовной семинарии (1852–1858)

    Наиболее влиятельными в  семинарии лицами были, конечно,
    ее ректоры. Во  время моего в  ней обучения ректорами были: архимандрит Феофил (Надеждин), магистр С.-Петербургской академии70
    (в продолжение почти всего моего семинарского курса: 1851–1857),
    и магистр Киевской академии — архимандрит Паисий (Понятовский)71
    (в течение только полутора лет: 1857–1858).
    Ректор Феофил, человек сильного, властного характера, обращал
    должное внимание на  учебную часть, но  мало заботился о  хозяйственной, что после оставления им ректорства (1857) заметил Преосв.
    Иеремия. В семинарии, по его словам, «во многом уже далеко не то теперь» сравнительно с тем, что было при ректоре Аполлонии и что он,
    Преосвященный, нашел в  1851  г., по  прибытии на  нижегородскую
    паству, «и в классах, и больнице, и в жизни учеников, и в церкви»72.
    Заметно это было и нам, ученикам. Когда я поступил в семинарию,
    всюду — и в классных комнатах, и в помещениях казеннокоштных
    воспитанников — поражали необыкновенная чистота и порядок. Полы
    были устланы половиками, или толстым холстом, даже под партами.
    Под конец же учения в семинарии все как‑то опустилось, постарело,
    пообносилось, а серьезного ремонта не производилось. И если через
    год (1858), в ректорство архимандрита Паисия, случилось с нашей
    семинарией нечто весьма неприятное (о  чем будет сказано далее),
    именно вследствие запущенности хозяйственной ее части, то в этом
    почти всецело виноват ректор Феофил, который получил семинарию
    в блестящем виде от своего предшественника (Аполлония) и не умел
    или не озаботился поддержать ее в прежнем состоянии, не говоря уже
    70 Иером. Феофил (Надеждин), рязан., 9-й маг. X к. СПб. акад. (1833),
    1833–1840 — инспект. Волын. сем., 1841 — рект. Полтав. сем., 1850 —
    Курск. сем., 1851 — Нижегор. сем., 1857 — еп. Самарский, † 1865. Почему‑то
    в «Краткой памятной исторической записке Нижегор. дух. семинарии» А. Тихова
    сказано, что «с сент. 1863 г.» он был еще «еписк. саратовским». У Ю. В. Толстого
    в «Списках архиереев…» (1872) этого не показано. Не помнится и мне.
    71 Петр Лукич Понятовский, воронеж., 6-й маг. III к. Киев. акад. (1827),
    с самого окончания академ. курса, т. е. с 1827 г., служил в Нижегор. семинарии,
    не оставляя ее.
    72 «Краткая памятная историческая записка Нижегор. дух. сем.»
    А. Тихова, стр. 53–54.

    59

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    об  улучшениях73. В  других отношениях он был хорошим ректором,
    авторитетным, следил за учебной частью, требовал, например, к себе
    для просмотра ученические письменные работы и ежедневно, в учебное
    время, — дежурных по классу с классными журналами. По  поводу
    этих дежурств был со мною такой случай. В богословском, да кажется
    и  в  философском, классе я был бессменным дежурным, и  долго все
    шло благополучно. Ректор Феофил относился ко мне очень хорошо;
    кажется, он именно и  настоял на  том, чтобы я бессменно являлся
    к нему с классным журналом. Но вот однажды прихожу к нему, показываю журнал, посмотрел ректор в  журнал и  вдруг говорит мне:
    «Просись в другую семинарию, здесь тебе не место». Оказалось, что
    я не записал одного казеннокоштного своего товарища, выходившего
    из класса и в это время натворившего что‑то в занятных комнатах,
    а ректор, на мою беду, это тотчас же и узнал. Конечно, ни в какую
    другую семинарию я не просился, ректор ни разу не напомнил мне
    о том и вообще все пошло по‑прежнему, то есть я продолжал ходить
    к нему с журналом; никакого наказания мне не последовало. Кстати,
    о  наказаниях в  семинарии. В  низшем классе еще ставили на  колени, за запаздывание на уроки; в среднем, кажется, и того не было.
    Наказание розгами допускалось в  семинарии в  самых экстренных
    случаях, при совершении учениками каких‑либо особо важных проступков, и  производилось не  в  классах, а  в  правлении семинарии,
    через сторожей, по особому его определению. Таких случаев припоминается не более двух за весь семинарский курс.
    Преемник архимандрита Феофила, ректор архимандрит Паисий
    (Понятовский), прослужил в  нашей семинарии до  своего ректорства целых 30 лет, во многих должностях, начиная с преподавателя
    словесности (1827). По  принятии (1847) монашества и  священства
    (смутно помню его еще светским) перешел он на богословские предметы, долго (20 лет, 1831–1852) был библиотекарем, а потом почти
    столько же времени (15 лет, с  1842 по  1857  г.)  — инспектором,
    сначала (до  1846  г.) исполняющим должность инспектора, а  потом
    (с  1846  г.)  — действительным инспектором, был поэтому человек
    уже очень пожилой, притом имел характер нерешительный и  без
    73 У нас, учеников, было подозрение, что по  временам он прибегает
    к «велию утешению братии», особенно в праздничные дни.

    60

    II. В Нижегородской духовной семинарии (1852–1858)

    практического склада ума, по сердцу же был очень добрый и вообще
    весьма почтенный старец. Он, конечно, прекрасно знал семинарию
    и пережил разные периоды ее истории, и период ее упадка, и блестящий — аполлониевский, и феофиловский, когда она снова начала
    клониться к упадку — в одной, правда, хозяйственной только части,
    но  не  принял мер к  ее подъему в  этом отношении74. Хотя Преосв.
    Иеремия, как сказано выше, обращал его внимание на эту сторону,
    но  он все-таки оставил все по‑прежнему, за  что и  поплатился, как
    увидим далее.
    При этом ректоре мы, с  Ф. Г.  Елеонским, окончили полный
    семинарский курс в 1858 году.
    Кроме наших преподавателей и  начальников, особенно сильное впечатление производил на  нас, семинаристов, тогдашний
    Преосвященный нижегородский, Иеремия, своей необыкновенною
    личностью и характером его управления Нижегородскою епархиею.
    Он был нашим епархиальным архиереем почти все время нашего
    учения в  семинарии  — до  17  июня 1857  года. Много приходилось
    нам слышать рассказов об  его властных действиях в  отношении
    к местному духовенству и о борьбе его со светскими властями, по поводу их попыток к  вмешательству в  церковные дела. Но  прежде
    всего скажем об его отношении к семинарии и к нам, семинаристам,
    к нашим занятиям.
    Так как архиерейский дом помещался (как и доселе находится)
    сзади семинарии, непосредственно к ней примыкал и сообщался с нею
    74 Может быть, за краткостью времени своего начальствования в ней,
    а может быть — успокаивал себя мыслью, что по крайней мере учебная часть
    находится в прекрасном порядке. В самый год катастрофы, случившейся с нашей
    семинарией в 1858 г., т. е. в год окончания нами курса, «Нижегородская семинария (читаем в «Кратк. памят. истор. записке Нижегор. дух. сем.» А. Тихова,
    стр. 56–57) после вступительных экзаменов в Казан. акад. была признана лучшей в округе — при известном ректоре академии — архим. Иоанне (Соколове),
    и это именно в такое время, когда новое академ. начальство было особенно
    недовольно постановкой обучения в семинариях своего округа». Академия
    выразила даже особую благодарность семинарии за представление отличных
    студентов: В. Я. Рожанского (моего товарища по 2 отд.) и А. М. Хитровского
    (тов. Ф. Г. Ел-го по 1 отд.), впоследствии первых магистров IX курса Казан.
    акад. Вообще, с конца 1840‑х годов Нижегор. сем. дала Казан. акад. очень много
    выдающихся по своим способностям студентов.

    61

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    калиткою в  разделявшем их заборе, то  этот Преосвященный, как
    и другие наши владыки, мог во всякое время неожиданно являться
    в семинарию, что он нередко и делал, к неособенному удовольствию
    семинарского начальства, в частности ректора Феофила.
    Преосв. Иеремия требовал, чтобы перед богослужениями все
    ученики, не  исключая и  квартирных, собирались в  зале семинарии
    и  в  порядке шли в  семинарскую церковь, нередко приказывал нам
    присутствовать и при своих архиерейских богослужениях, в кафедральном соборе, сверх того заставлял нас учить все вечерние и утренние молитвы (это было, кажется, в словесности) и распорядился,
    чтобы в  семинарской церкви за  всенощною мы читали, поочередно,
    шестопсалмие и кафизмы. Приходилось и мне делать это последнее,
    что страшно волновало меня, застенчивого и слабоголосого. А когда в  1855  г. празднован был Харьковским университетом (основан
    в  1805  г.) 50-летний юбилей и  по  этому случаю произнесено было
    немало речей на латинском языке, то мы были обязаны, по его приказанию, выучить все их наизусть. Помнится, было их не  меньше
    трех-четырех.
    Присутствуя на экзаменах в семинарии, он почему‑то не задавал ученикам никаких вопросов и не дел возражений. Смиряя в себе
    и  других гордость ума, может быть, он не  хотел питать ее совопросничеством. Или, быть может, думал какую‑нибудь думу. Смотря
    на нас пристально-проницательными и в то же время задумчивыми
    глазами, он был точно в созерцательном состоянии, думал, что выйдет
    из  нас, птенцов его паствы, какие плоды принесем мы для Церкви
    Христовой. Ко  мне он относился с  неменьшим благоволением, чем
    в училище.
    На публичных экзаменах лучшими учениками читались их сочинения. У меня сохранилось два экземпляра такого сочинения, из философского класса, на тему, данную, помнится, самим Преосвященным:
    «О  трудах Преосв. Питирима, архиепископа Нижегородского, как
    основателя Нижегородской семинарии». На первом экземпляре — надпись Преосв. Иеремии: «внести в книгу»; на втором — «списать для
    меня копию сего. 14 июня 1855 г.». Не помню, читал ли я это сочинение
    на публичном экзамене, но судя по обращению к владыке в конце его
    («Преосвященнейший владыко», «милостивый Архипастырь» и т. д.),
    нужно думать, что произносил его с кафедры. Следует прибавить, что
    62

    II. В Нижегородской духовной семинарии (1852–1858)

    окончательная редакция этого моего маленького труда не обошлась
    без участия преподавателя — А. Ф. Лазаренко.
    По‑прежнему, как и в училище, в великие праздники Рождества
    Христова и Пасхи, приветствовали Преосв. Иеремию речами ученики
    семинарии разных классов. Приходилось произносить приветственные
    речи, не раз, и мне. Помню, однажды говорил речь на русском языке;
    немало говорилось речей и  на  иностранных языках. Кто составлял
    эти речи, не помню. Если не ошибаюсь, в числе произносивших речи
    учеников других высших классов был и П. В. Знаменский, впоследствии заслуженный профессор Казанской академии и знаменитый ее
    историк, автор многих капитальных трудов по  русской церковной
    истории, — справедливая гордость нашей Нижегородской семинарии.
    Он был старше меня одним только курсом по семинарии.
    В  отношениях к  подчиненному духовенству Преосв. Иеремия
    был строг, но  строго он относился не  ко  всем его проступкам без
    различия. К обычным его слабостям, например нетрезвости, он был
    даже довольно снисходителен, особенно когда видел раскаяние виновного. Но чего он никогда не прощал и беспощадно карал, — это
    неповиновение и гордость. В таком суровом отношении к этим грехам
    сказалось, без сомнения, аскетическое его настроение, которому
    он оставался верен всю свою жизнь, от  студенчества (отказ его
    от всякой ученой степени) и до принятия схимы, в течение 27‑ми лет
    его жизни в монастырском уединении, на покое. Случаев тяжелого
    наказания провинившихся в  этом отношении лиц было несколько,
    но в особенности тяжело он покарал одного нашего почтенного наставника, И. И. Световидова, который был замечен Преосвященным
    в этом грехе и за то был переводим несколько раз с места на места.
    Вообще, Преосв. Иеремия любил переводить священников и  диаконов с  одного места на  другое, за  что духовенство очень роптало
    на него, и не без основания. Вероятно, он делал это, выходя опять
    из  аскетических своих воззрений: «не  имамы зде пребывающаго
    града», но  духовенству приходилось иногда очень тяжко, да  едва
    ли не страдали от того и истинные интересы приходских пастырей
    и маленьких их паств.
    Вообще, Преосв. Иеремия был характера непреклонного и решительного. Ревнитель веры Христовой и благочестия, он однажды
    удивил весь город, запечатав на  Страстной неделе и  на  всю Пасху
    63

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    Благовещенский собор. Проезжая, в Страстную пятницу, мимо этой
    церкви в  кафедральный собор на  вынос Плащаницы, он увидел,
    что находящиеся под этой церковью лавки (бакалейные) открыты
    и  торгуют. Этого было достаточно, чтобы он не  остановился перед
    упомянутою решительною мерою. Начался ропот немногочисленных,
    правда, прихожан этого храма (рядом стоит другая церковь), а настоятель его, старейший в  то  время и  всеми уважаемый протоиерей П. И.  Лебедев, всячески умолял Преосвященного снять печати
    хотя бы на  первый день Пасхи, но  безуспешно; печати оставались
    до Фоминой недели.
    Для лиц, определяющихся на  места псаломщиков, диаконов
    и  даже священников, Преосв. Иеремия учредил должность экзаменатора, которую поручил моему родителю, очень им уважаемому
    за строгую жизнь и за проповедничество, редкому, как однажды он
    выразился, его «ставленнику»75. Экзамен состоял в испытании умения экзаменуемого читать хорошо и  раздельно при богослужении,
    петь, в  знании церковного устава и  катехизиса. С  1854 до  1857  г.
    перебывало у нас много лиц, и с низшим, и со средним образованием,
    подвергавшихся испытанию при определении на  различные места.
    Случалось видеть даже довольно почтенного возраста студентов семинарии, бывших народных учителей, ищущих священства. В этих
    случаях мой родитель, по своему смирению и в сознании невысокого
    своего образования и  недавнего посвящения во  священника, очень
    стеснялся и  смущался, но  должен был исполнять волю владыки,
    которому было угодно поручить исполнение этой немаловажной обязанности именно ему, а  не  какому‑либо заслуженному протоиерею
    или лицу монашествующему, хотя бы и  незаслуженному. У  этого
    Преосвященного, очевидно, была своя, особенная расценка людей —
    не по годам службы и не по цвету духовенства.
    Со светскими властями Преосв. Иеремия, вообще говоря, не ладил, да и трудно было ему, с его характером и принципами, ладить
    в  таких случаях, когда они, как например тогдашний нижегородский губернатор, князь Урусов, вмешивались в  церковные дела.
    75 При посвящении моего отца во священника Преосвященный выразился,
    как нам передавали, так: «Много лет я архиерействую, но такого ставленника
    имею только в первый раз».

    64

    II. В Нижегородской духовной семинарии (1852–1858)

    Рассказывали, например, такой случай. Приезжает Преосв. Иеремия
    служить литургию в нижегородский ярмарочный собор. Ему подают
    облачение не  то, какое он назначил, а  другое, и  на  вопрос, почему не  предназначенное им, отвечают, что таково распоряжение г.
    начальника губернии. Говорили, что из‑за этого случая возникла
    неприятная переписка между архиереем и губернатором, и дело чуть
    ли не  доходило до  Петербурга. А  все это произошло от  того, что
    нижегородские губернаторы всегда (еще до  появления положения
    об усиленной охране) считали себя полновластными хозяевами на нижегородской ярмарке, в том числе и в тамошнем соборе. Да и в городе,
    точно нарочно для искушения их, губернаторский дом находился, как
    и теперь находится, в крепости как раз против кафедрального собора
    (тоже в крепости), наводя губернаторов на различные размышления,
    причем естественно являлось поползновение дать архиерею почувствовать силу губернаторской власти и  попытаться хоть немного
    похозяйничать в архиерейской области, символ которой (кафедральный собор) ежеминутно мозолил им глаза, как символ власти чужой,
    совершенно от них не зависимой. Положение действительно не совсем
    естественное, тем более, что архиерейский дом помещался как раз
    против театра, на одной из ближайших, правда, к крепости и собору
    улиц. Не  находили это натуральным и  жители города. В  то  время
    острили, спрашивая: Где живет губернатор? Против собора. А  где
    архиерей? Против театра. Так было при Преосв. Иеремии, когда
    прямо против архиерейского его дома стоял старый деревянный театр, потом сгоревший. Сгорел он дотла на глазах Преосв. Иеремии,
    который, говорят, благословлял бушующее пламя. Теперь театр уже
    каменный и находится совсем в другом месте.
    Этот Преосвященный оберегал духовенство от  нападок помещиков и светских властей. И с моим отцом был один такой случай.
    Судебные власти старались всячески выведать у моего отца о причинах смерти одной купеческой жены, духовной его дочери, напутствованной им перед кончиной. Возникло подозрение относительно
    неестественной ее смерти, самоотравления. Отца подвергли допросу
    в качестве свидетеля, старались от него узнать, что покойная говорила
    ему перед смертью. Отец, конечно, отказался отвечать на  это вопрос; заявил, что может сказать только о том, что видел, а не то, что
    сообщено ему на исповеди, в силу ее тайны. Преосвященный, узнав
    65

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    об этом деле, призвал отца, утвердил его в его решении и вдобавок
    вошел со  своей стороны в  сношение с  судебными властями, причем
    доказывал, что они не имеют права подвергать допросу священникадуховника.
    До какой степени он оберегал достоинство епископского сана,
    высоко и  крепко держал его знамя и  чужд был угодливости перед
    сильными мира сего, показывает следующий замечательный случай. К  концу его управления Нижегородской епархией умирает
    князь  — царевич грузинский, один из  потомков грузинских царей,
    имевший огромное поместье в  селе Лыскове, чуть ли не  владелец
    всего этого села76. Он был человек весьма доброго сердца и  крайне
    щедрый, но необузданного нрава и крайне страстного темперамента.
    Рассказывали, что кроме многих и  тяжких грехов плоти на  душе
    у  него было немало и душегубств. В необузданном гневе он способен был убить человека, но  проходила вспышка и  он не  знал, чем
    ее загладить, готов был дать какую угодно награду избитому им
    человеку, чем нередко и пользовались, нарочно его раздражая, потом
    убегая от него и наконец, когда проходил его гнев, являясь к нему
    за наградой. Итак, этот именитый князь-царевич, по обыкновенному
    человеческому суду — великий грешник, хотя и не без добрых дел,
    умирает. Приглашают Преосв. Иеремию приехать в село Лысково для
    отпевания. А нужно заметить, что как раз в это время (20 сентября
    1856 г.) был назначен обер-прокурором Св. Синода зять этого князя
    грузинского — гр. Толстой Александр Петрович, однофамилец по­
    следующего, столь памятного духовному ведомству обер-прокурора,
    76 И кроме того, он имел дом, с огромным местом, в Нижнем — вероятно,
    на случай своего туда приезда. В Нижний князь, действительно, по временам
    и приезжал и очень часто посещал богослужения Преосв. Иеремии; вероятно,
    они ему нравились, да и кому они могли не нравиться? Видел я его однажды
    в нашей Сергиевской церкви, когда в ней служил Преосв. Иеремия, и был
    поражен видом князя, стоявшего на левом клиросе, очень дряхлого старца,
    со следами сильных страстей и весьма бурно проведенной жизни. Городской дом
    князя был совсем в другом приходе, далеко от нашего, и если князь пожаловал
    к нам в церковь, то очевидно только потому, что служил в ней архиерей. Этот
    князь был очень богат и в этом отношении так же известен в Нижнем, как гр.
    Шереметев в Петербурге. — «На счет князя Грузинского» — выражались у нас
    в Нижнем, так же, как «на счет графа Шереметева» в Петербурге.

    66

    II. В Нижегородской духовной семинарии (1852–1858)

    Дм. Андр. Толстого, человек очень религиозный и набожный, к тому
    же хорошо, без сомнения, знакомый Преосвященному, так как перед
    тем (в 1855 г.) был начальником нижегородского ополчения. Таким
    образом, все, по‑видимому, располагало к тому, чтобы приглашение
    было принято, но  Преосв. Иеремия ответил на  него решительным
    отказом, мотивируя свой отказ со  всею откровенностью приблизительно так: покойный князь по своей жизни, полный тяжких грехов,
    не  заслуживает почести архиерейского отпевания, по‑настоящему
    следовало бы лишить его и простого христианского погребения, а потому пусть похоронят князя без него. Этот отказ от поездки в село
    Лысково молва, и, вероятно, не без основания, связывала с прошением
    Преосв. Иеремии об увольнении от управления епархией. Не многие
    Преосвященные, будь на его месте, поступили бы так, как он. И недаром митрополит Московский Филарет, узнав об удалении Преосв.
    Иеремии на покой, выразил сожаление и прибавил при этом: нужно
    бы нам таких людей побольше77. Невольно приходит на  мысль, что
    живи наш покойный владыка в стародавние времена, из него вышел
    бы замечательный патриарх, подобный нашему земляку, патриарху
    Никону, хотя и с судьбой, вероятно, не во многом отличной от судьбы
    последнего.
    Перед самым удалением на  покой Преосв. Иеремия лишился
    многолетнего друга, начиная с  ранней молодости, архиепископа
    Херсонского Иннокентия (Борисова), скончавшегося 27 мая 1857 г. —
    следовательно, за три недели до отставки нашего владыки (17 июня
    того же года). В один из последних дней мая вдруг, в необычное время,
    раздаются удары большого соборного колокола, нас, семинаристов,
    собирают в кафедральный собор на панихиду, и мы видим скорбное
    лицо нашего владыки, творящего поминовение о  своем знаменитом
    друге. Мы уже и тогда знали об их многолетней дружбе, но, конечно,
    не знали того, что стало известным впоследствии из обнародованных
    воспоминаний Преосв. Иеремии о  Преосв. Иннокентии78. В  этих
    77 Пишу по памяти; не ручаюсь за буквальную точность, но мысль передаю верно. Где‑то читал, кажется у Преосв. Саввы, архиеп. Тверского, в его
    обширной автобиографии (в «Богосл. вестнике»).
    78 Очень много в высшей степени интересных подробностей относительно обстоятельств их жизни и дружбы встречается в этих воспоминаниях. Они

    67

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    воспоминаниях встречается весьма характерное сравнение, обрисовывающее их взаимные отношения,  — одного друга к  другому.
    Преосв. Иеремия сравнивает себя с крепким, но бесплодным суком,
    подпирающим прекрасную, обремененную плодами яблоню (Преосв.
    Иннокентия).
    17 июня 1857 г. Преосв. Иеремия ушел на покой, в нижегородский Печерский монастырь, поступив в число братии без управления
    монастырем. Неизвестно, сам ли он просил так именно его устроить
    или так решило высшее начальство; вероятнее всего первое79. Здесь
    он провел много лет в  малой келии, с  очень маленькой церковью,
    с послушником иеродиаконом Никоном (впоследствии архимандритом
    и экономом с.-петербургского митрополичьего дома, при митрополите Палладии), совершал в  этой церкви богослужения как простой
    священник, никогда не выходил из монастыря, в течение многих лет,
    и долгое время не принимал у себя никого из посетителей. Но потом
    начал принимать, принял и  меня, впрочем уже не  ранее, как через
    десять лет после удаления на покой, когда я был уже профессором
    С.-Петербургской академии, сейчас же узнал, был очень приветлив
    и  даже просил меня прислать к  нему моего отца для беседы о  духовной жизни. Через несколько лет Преосв. Иеремия переселился
    из Печерского монастыря в другой, нижегородский же, Федоровский
    (Городецкий), а  потом  — в  Благовещенский, находящийся в  самом
    Нижнем. Здесь он и скончался 6 декабря 1884 г., 83‑х лет, в схиме
    с именем Иоанна, пробыв на покое целых 27 лет.

    напечатаны в брошюре прот. И. З. Виноградова: «Пр. Иеремия, епископ нижегородский, и воспоминания его о пр. Иннокентии, архиепископе Херсонском».
    Н. Новгор., 1886. Из этой брошюры сделано мной подробное извлечение в статье
    «Церковн. вестника» (1887, № 44). К сожалению, у меня нет теперь под руками
    ни той, ни другой. Замечательно, что друзья и товарищи по семинарии сошлись
    в СПб. академии, один как инспектор ее  — Иннокентий (с 1823 по 1830),
    а Иеремия — как студент (оконч. в 1827 г.).
    79 Через несколько времени после его отставки выслана была ему пенсия
    в размере 1000 р. В городе возбудила много толков одновременная высылка, с одною почтою, этой пенсии бывшему нижегородскому епископу и такой же точно,
    в том же размере, т. е. в 1000 р., какому‑то артисту Императорских театров.

    68

    II. В Нижегородской духовной семинарии (1852–1858)

    По  удалении его с  епископской кафедры нам, нижегородцам,
    недоставало великолепного его архиерейского служения80, да и вообще от многих слышал я выражение сожаления, что мы лишились
    такого замечательного епископа.
    Преемник Преосв. Иеремии, Преосв. Антоний (Павлинский),
    магистр С.-Петербургской академии81, имел мало сходства со своим
    предшественником — и наружностью, и, особенно, отличительными
    чертами характера и  духовного склада. Правда, он был представительной, внушительной наружности, высокого роста, довольно
    полный собою, крепкого сложения, но  его наружность не  имела
    того изящества, которым отличалась вся фигура Преосв. Иеремии,
    а по характеру он был спокойный, ровный человек, доброжелательный, не без твердости в потребных случаях, с практическим складом
    ума, без увлечения идеальными задачами и стремлениями, — словом,
    представлял в значительной степени противоположность своему предшественнику. Нижегородскому духовенству жилось при нем, конечно,
    гораздо легче и спокойнее, чем при Преосв. Иеремии. К семинарии
    он относился не  то  чтобы совершенно безучастно, но  не  проявлял
    и особенной о ней заботливости, по крайней мере в моих воспоминаниях не сохранилось никаких сюда относящихся фактов.
    При нем‑то и  совершилось, в  1858  году, 21  августа, то  есть
    в каникулы того года, когда мы окончили семинарский курс, весьма
    памятное по  своим последствиям посещение семинарии Государем
    Императором Александром  II. Рассказывали тогда, что Государь,
    80 Как‑то раз, после удаления его в Печерский монастырь, захожу в кафедральный собор, в нижнюю его церковь, в склепе, где помещается прах Минина,
    и вижу архиерейское служение. Служивший епископ показался мне похожим
    на Преосв. Иеремию, я очень обрадовался, что опять его вижу, но оказалось,
    что это был апостол Сибири, Камчатский архиеп. Иннокентий (Вениаминов,
    † митр. Московский), проездом бывший в Нижнем и служивший здесь литургию. Он действительно очень напоминал бывшего нашего епископа и ростом,
    и осанкою и всею фигурою.
    81 Иером. Антоний (Павлинский), новг., 14-й маг. IX к. СПб. акад.
    (1831), 1831 — инспект. Калуж. сем., 1840 — рект. Новгор. сем., 1852 —
    викар. еп.  Острогож., 1853  — вик. Старорус., 1854  — еп.  Архангел.,
    1857 — еп. Нижегор., 1860 — Волынский, 1862 — архиеп., 1866 — архиеп.
    Владимирский.

    69

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    несколько раз проезжая мимо семинарии — видного, даже красивого
    здания, находящегося на пути его выездов из губернаторского дома
    (временного его местопребывания), заинтересовался зданием семинарии
    и на обеде, данном нижегородским властям и представителям города,
    спросил Преосв. Антония: семинария ваша хороша снаружи, а как она
    внутри? Преосвященный будто бы отвечал, что внутренним ее благоустройством похвалиться не может, но, судя по отпускаемым на нее
    небольшим средствам, она содержится в должном порядке. Государь
    при этом заметил, что намерен ее посетить. Посещение это состоялось
    21 августа, в 4 часа дня, и было очень неблагополучно для семинарии.
    Это было во время каникул, а в каникулярное время, при совершенном
    отсутствии воспитанников, как своекоштных, так и казеннокоштных,
    в  семинарии царствовало обыкновенно полное запустение; порядка
    и чистоты было меньше, чем даже в учебное время. Классы и жилые
    комнаты запирались, больница, за отсутствием больных, превращалась
    в кладовую мебели и другого домашнего скарба. Так приблизительно
    было и на этот раз, при Высочайшем посещении. Впрочем, вероятно,
    классные комнаты были открыты и  некоторые из  жилых, которые
    хотели показать Государю, но — несомненно, не все, потому что, как
    рассказывали, ему угодно было обратить внимание на некоторые помещения, которые оказались запертыми и едва ли приготовлены были
    даже ключи на  случай их осмотра; больница же, несомненно, была
    заперта и имела не свойственный ей вид. Государь, привыкший в светских учебных заведениях видеть образцовый порядок и чистоту, был
    крайне недоволен всем, что видел здесь82, вид же больницы-кладовой
    окончательно его возмутил. Передавали, что Государь даже топнул
    при этом ногой и сказал нижеприведенные слова, очень нелестные для
    семинарии. На беду, Преосв. Антоний почему‑то не присутствовал при
    Высочайшем посещении семинарии, хотя архиерейский дом находится,
    как замечено выше, сзади ее и  сообщается с  нею калиткою, так что
    82 А отчасти и то, что слышал. Государя рассердил еще один из моих
    товарищей, окончивший в  этом году (1858), в  июле месяце, вместе с  нами,
    семинарский курс (А-ий). Почему‑то он был в это время где‑то в семинарском
    здании, попался на глаза Государю и на вопрос его: «Ты семинарист?» дал
    глупый ответ: «Никак нет, Ваше Величество, я окончивший курс семинарии»,
    за что и получил нелестное для него название, которое осталось за ним на всю
    жизнь, с прибавкою «царский».

    70

    II. В Нижегородской духовной семинарии (1852–1858)

    достаточно было каких‑нибудь пяти-десяти минут, чтобы явиться в семинарию; но, вероятно, ректор Паисий растерялся и забыл известить
    Преосвященного о прибытии Государя, или Преосв. Антония не было
    в это время дома. В заключение своего осмотра (кажется, именно после
    осмотра больницы) Государь, обращаясь к ректору, приказал передать
    Преосвященному, что он остался очень недоволен семинарией, «так
    и скажите», заключил Государь. Передаю историю этого Высочайшего
    посещения нашей семинарии на основании ходивших в то время рассказов, не ручаясь, конечно, за безусловную их верность, что касается
    всех частностей. День 21 августа имел роковые последствия прежде
    всего, конечно, для начальства семинарии, ее ректора, архимандрита
    Паисия, который сначала временно был устранен от должности, а потом вскоре и  совсем уволен от  духовно-учебной службы83. Невольно
    приходит на мысль вопрос, что чувствовал бывший ректор нашей семинарии архимандрит Аполлоний, тогда еще здравствовавший, в звании
    настоятеля московского Симонова монастыря († 9  октября 1861  г.),
    когда узнал, чем окончилось Высочайшее посещение любимого его
    детища, нашей семинарии, на благоустройство которой и приведение
    в блестящий вид, в особенности хозяйственной ее части, он положил
    столько сил и хлопот и которую он передал в другие руки только семь
    лет тому назад (1851).
    83 Устранен 8 окт., а  совсем уволен (после ревизии архим. Иакова
    (Кроткова), настоятеля моск. Данилова монастыря) 30 ноября того же 1858 г.,
    с оставлением за ним настоятельства только в нижегор. Благовещенском монастыре. «Вскоре» (по словам «Кр. пам. истор. записки Нижегор. дух. сем.»,
    стр. 57–58) «по собственному избранию» он удалился настоятелем в бедный
    Густынский монастырь Полтавской губернии, где провел целых 20 лет, скончавшись преклонным старцем. Вероятно, «вскоре» предложили ему очистить место
    для нового ректора, архим. Ювеналия (Карюкова). А жаль, что не дали о. Паисию
    окончить дни в Нижнем, в котором он прожил более 30 лет. Впрочем, он оставил
    Благовещенский монастырь во всяком случае не ранее осени 1860 г. — в этом
    году летом я был у него, когда на каникулы приехал на родину студентом СПб.
    академии. Памятен мне наш разговор с ним. О. Паисий спрашивает меня, как
    поживает проф. В. Н. Карпов, его земляк, воронежец и почти товарищ по Киев.
    академии (II к. 1825, а Паисий Понятовский –III к. 1827), и продолжает
    с полным благодушием: «Что, еще служит? Пора бы ему на покой. Вот и я все
    служил, да дослужился до того, что мне наконец сказали: пора уходить. Служи,
    да не заслуживайся. Так‑то».

    71

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    Через пять лет после описанного выше события Нижегородской
    семинарии удалось, наконец, восстановить свою репутацию. В 1863 г.,
    в год окончания нашего академического курса, опять в августе месяце (2  августа, в  3 часа дня), Государь Император Александр  II
    снова удостоил своим посещением нашу семинарию, подробно ее
    осмотрел, вспомнил о прежнем своем посещении ее и остался на этот
    раз ею доволен. Я был тогда в Нижнем, помню, что Государь приезжал, вместе с Государыней Императрицей Марией Александровной,
    в  нашу Георгиевскую церковь, находящуюся очень близко, почти
    рядом с семинарией, но подробностей нового Высочайшего осмотра
    семинарии не помню, даже по рассказам, вероятно потому, что в них
    не было ничего выходящего из ряда вон, как в первом случае. Об этих
    подробностях можно прочитать в «Краткой памятной исторической
    записке Нижегородской духовной семинарии», стр. 60–6184. В ней (см.
    стр. 60) приведены и характерные для нашей семинарии слова тогдашнего Государя Наследника Цесаревича Николая Александровича,
    при посещении и подробном осмотре им Нижегородской семинарии,
    в 1861 г. 14 августа: «Здание семинарии, кажется, самое обширное
    во всем городе», причем Государь Наследник изволил прибавить, что
    он всем виденным в семинарии доволен и сожалеет только о том, что
    не видит самих ее воспитанников.
    Здание Нижегородской семинарии  — действительно, очень
    выдающееся, видное и  довольно обширное. По  фасаду украшено
    массивными колоннами (правда, из оштукатуренного кирпича), стоит на прекрасном месте, на широкой площади, прямо против ворот
    84 «Встреченный при входе Преосв. Нектарием (Надеждиным) и началь­
    ством семинарии, Его Величество, направляясь в зал, изволил спрашивать о благосостоянии семинарии. В зале Его Величеству были представлены наставники
    семинарии, смотрители и учащие Нижегородского и Печерского училищ. Из залы
    Государь прошел в библиотеку, потом осматривал классы, помещавшиеся тогда
    (часть) в нижнем этаже, затем в верхнем этаже изволил осматривать спальные
    и занятные комнаты, в среднем этаже — комнаты правления и канцелярию,
    в нижнем — столовую комнату и наконец изволил пройти в больничный корпус.
    Государь вспоминал при этом и о своем первом посещении семинарии… Покидая
    семинарию, Государь изволил обратиться к сопровождавшим его лицам со следующими милостивыми словами: „Что касается до внешности семинарии, то я
    нашел ее в гораздо лучшем виде, чем прежде. Доволен. Благодарю“».

    72

    II. В Нижегородской духовной семинарии (1852–1858)

    нижегородского Кремля, ведущих к кафедральному собору и губернаторскому дому (носящему у нас, в Нижнем, название дворца, вероятно потому, что в нем останавливались всегда Высочайшие Особы,
    во время Их приезда в Нижний). Наконец, дом семинарии находится
    почти на краю высокой горы, с которой открывается обширный вид
    на низменный берег Волги. Такая внушительная наружность семинарии, вызвав ожидание соответственного внутреннего благоустрой­
    ства, усугубила невыгодное впечатление, полученное Императором
    Александром II от первого его посещения в 1858 г.
    Но  если наша семинария находится на  очень видном месте,
    то храм св. Георгия, при котором мой родитель состоял священником
    и  жил вместе с  нами вблизи его, имеет еще более красивое местоположение. Он стоит, почти рядом с  семинарией, на  самой вершине
    очень высокой горы, с которой открывается обширнейший вид на все
    Заволжье, на низменные берега Волги, на несколько десятков верст,
    так что в  ясный солнечный день можно различать, даже без бинокля, церкви города Балахны, находящегося в 30 верстах от Нижнего.
    Да и весь Нижний Новгород — один из красивейших наших русских
    городов. По красоте местоположения он не уступает Киеву, а в некоторых отношениях даже превосходит его, имея с ним большое сходство85.
    В этой‑то красивейшей местности суждено мне было прожить и детские,
    и  юношеские годы. Сначала, когда был в училище, бегал по крутым
    живописным горам, спускающимся к  Оке, против нижегородской
    85 Уступая Киеву в отсутствии южной растительности и благодатного
    климата Малороссии, а также и памятников глубокой исторической древности,
    Нижний превосходит его более высоким местоположением и более обширным
    видом из всех пунктов нагорной стороны на низменные берега двух великих рек —
    Оки и Волги, сливающихся у подножия нижегородских гор. Сходство Нижнего
    с Киевом выразилось в характерных наименованиях и некоторых нижегород­
    ских местностей: Почайны и Печор (Печерский монастырь с лежащим близ него
    селением). Неудивительно поэтому, что некоторые лица, как например Преосв.
    Иеремия, прожив немало лет в Киеве (1830–1843 — 12 лет) и вообще на юге
    (на Кавказе и Полтаве, 1843–1851 — 7 лет) предпочли остаться в Нижнем,
    вместо того, чтобы уехать в Киев или куда‑нибудь на юг. Другой пример: архиеп.
    Донской Макарий, пробыв немало лет на берегах Дона, приезжает кончать
    свои дни на берега Оки и Волги, в нижегородский Благовещенский монастырь
    († 1894), имеющий очень красивое местоположение, при самом слиянии Оки
    и Волги, против знаменитой нижегородской ярмарки.

    73

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    ярмарки, которую тоже очень нередко посещал, когда она была открыта, а потом, когда вместе с моим поступлением в семинарию наше
    семейство перешло в другую часть города, наслаждался несравненными
    видами, открывающимися из  Кремля и  вдоль по  набережной, от  нашей Георгиевской церкви до  Печерского монастыря. Бесчисленное
    множество раз гулял я по  этой набережной и  никогда не  мог насытиться красотою открывающихся с нее видов. По высокой горе разбит
    так называемый английский сад, спускающийся вниз к самой Волге.
    А внизу широкая река со множеством взад и вперед снующих по ней
    пароходов. Особенно красив был вид с набережной на Волгу вечером
    в сумерки, когда на пароходах зажигались огни, а из пароходных труб
    поднимались столбы искр; река, в тихую погоду, — как зеркало, вдали
    на  огромное пространство  — луга, леса, деревни и  озера, а  к  западу, вверх по Волге, — багровый закат солнца, точно опускающегося
    в реку, вверху же, над головою, — глубокое небо, усеянное звездами.
    Сильно чувствовалась красота родной природы, и имей я хоть немного
    способностей к стихотворству, непременно сделался бы стихоплетом,
    подобно упомянутому в 1-й главе одному из моих дедов.
    Мои родители жили очень замкнуто, избегая всяких знакомств,
    так что мои прогулки по набережной составляли почти единственное
    мое развлечение, кроме посещения немногих моих товарищей, одобренных моими родителями. Эти товарищи ходили и к нам, но больше
    я к  ним, в  особенности к  В. Я.  Рожанскому, с  которым сблизился,
    особенно в  последние два-три года, да  еще к  Ф. Г.  Ел-му, который,
    тоже последние два-три года, жил вместе с одним из своих товарищей, отдельно от нас, на квартире.
    Кстати, о прогулках по нашей дивной набережной и по другим
    живописным местам нашего города. Были ли эти прогулки и вообще
    наслаждение прекрасной природой родного города только развлечением? Не  имели ли они еще другого, более серьезного для нас
    значения — воспитательного. Широкие, открывающиеся перед нами
    картины не возбуждали ли в нас идеальных стремлений и дум, порывов к чему‑то высшему мелочей обыденной жизни? Недаром «книга
    природы» ставится в  некоторую параллель с  книгами Откровения.
    Недаром и монастыри, как бы инстинктивно чувствуя влияние прекрасной природы на  духовную жизнь человека, избирали для себя
    красивейшие местности.
    74

    II. В Нижегородской духовной семинарии (1852–1858)

    Приход моего отца — Георгиевский — тянулся как раз вдоль
    великолепной набережной. Он был большой по  протяжению, простирался до конца города, до самого Печерского монастыря, но количество прихожан было невелико, и он вообще был небогат. В нем
    было много казенных зданий: духовная семинария, консистория,
    архиерейский дом, городская больница. Были и пустые, незастроенные места (где теперь Мариинский женский институт). Да и прихожане были небогатые люди, а потому доходы причта были очень
    небольшие, и не будь в нашем храме чудотворной иконы Смоленской
    Божией Матери, приход наш был бы совсем бедным. На долю моего
    родителя выпадало очень много трудов по хождению с чудотворною
    иконою по  всему городу и  служению многочисленных молебнов,
    с  водосвятием и  акафистами, особенно в  холерное время. В  такое
    время труды его усугублялись еще совершением треб по  напут­
    ствованию больных на  волжских пароходах. Да  и  в  другое, более
    благополучное время приходилось нередко отправляться на  них
    с той же целью 86.
    Среди прихожан, в первые годы службы отца при Георгиевской
    церкви, не было выдающихся личностей. Были, впрочем, довольно необычные прихожане. Это — актеры старого городского театра, — как
    сказано выше, потом сгоревшего. Они помещались в довольно большом, деревянном, казенном доме,87 и были в большинстве духовными
    детьми моего отца, который, кстати заметить, выражал удивление
    по  поводу доброго, религиозного их настроения, которого никак
    86 Дело в том, что в этой части города наша Георгиевская церковь
    была единственная (другой — Троицкой — еще не было), которая видна была
    с пароходов, стоявших против нашей набережной. Мы очень боялись за отца,
    когда его требовали, часто глухой ночью, для совершения таких треб. Нужно
    было спуститься с очень высокой горы вниз, пройти порядочное пространство
    среди рабочего населения по берегу Волги, затем плыть в лодке до парохода,
    стоявшего часто довольно далеко от берега, подняться на пароход по трапу,
    напутствовать больного, нередко холерного, и потом возвратиться тем же путем
    домой, нередко пешком и без провожатого. Но Бог хранил отца, и с ним ни разу
    не случилось ничего худого.
    87 Когда сгорел старый и  выстроен новый театр, актеры поселились
    в других местах и вышли из нашего прихода; а старый их дом продан и на место
    его выстроено уже каменное здание, имеющее другое назначение.

    75

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    не ожидал. Несколько позднее поселился в  приходе богатый купец
    Рукавишников, родной брат которого, большой любитель церковного
    пения, завел великолепный хор церковных певчих. По  всей России
    собирались в него лучшие голоса, что стоило, конечно, больших денег. Этот хор пел и в нашей церкви, и в других церквах города. Мой
    родитель недолюбливал этого хора из‑за его вычурного, партесного
    пения, а главное — из‑за той толпы народа, которая, благодаря ему,
    собиралась в храме, отнюдь не для молитвы, а просто для развлечения, как в концертный зал.
    По  переходе в  этот приход (из  прежнего Сергиевского) наше
    семейство первое время жило на тесных, часто неудобных квартирах,
    потом перешло в деревянный церковный дом, находившийся в конце
    города и  нашего прихода, далеко от  церкви. А  когда решено было
    построить новый церковный каменный дом в другом месте, на нашей
    великолепной набережной, вблизи английского сада, пришлось жить
    опять на  наемных квартирах. Из  одной такой квартиры родители
    проводили меня в Петербургскую академию.
    Когда мы оканчивали семинарию, наша дальнейшая судьба
    складывалась так. Троим из окончивших семинарский курс 1858 г.
    предстояло отправиться на  казенный счет в  Казанскую академию, вызывавшую тогда именно 3‑х студентов из  нашей семинарии. Наше семинарское начальство предназначило, из 1‑го отделения, двух первых по  списку: Н. С.  Потоцкого и  А. М.  Хитровского,
    а из 2‑го — меня, А. Л. Катанского, как первого по списку (за моим
    же отказом  — следующего за  мной), второго  — В. Я.  Рожанского.
    Ф. Г.  Елеонский, как третий по  списку 1‑го отделения88, не  получил назначения в  академию, а  равно и  А. И.  Смирнов, окончивший
    курс в  числе последних студентов, 13‑м89. Из  всех же студентов
    88 В течение всего семинарского курса он, по большей части, занимал
    это место, впрочем иногда и второе среди годичных курсов, переходя, однако,
    из класса в класс всегда под № 3. И. Ф. Спасский, перешедший из училища в семинарию первым учеником, окончил ее под № 5, и ни в какое высшее учебное
    заведение не поступил; дальнейшая его судьба мне неизвестна.
    89 Так низко он окончил отчасти потому, что мало занимался своим делом,
    отчасти за поведение. Весьма замечательна дальнейшая судьба этого даровитого моего товарища. Замеченный еще в семинарии в нетрезвом поведении,

    76

    II. В Нижегородской духовной семинарии (1852–1858)

    нашей семинарии (курса 1858  г.) получили потом высшее образование в  разных учебных заведениях по  нашему 2‑му отделению
    шесть человек: кроме меня, А. Л. Катанского, и В. Я. Рожанского, —
    А. И. Смирнов (в Казанском университете), М. М. Добротворский90,
    П. А. Румянцев91 и П. Ф. Лебедев92. Из 1‑го же отделения — только
    он продолжал вести такую же жизнь и  по окончании семинарского курса и,
    наконец, дошел до того, что попал в писари к становому приставу, в каком‑то
    селе. Но здесь, на его счастье, обратила на него внимание гувернантка одного
    помещика, жившего в своем имении в том же селе. Рассказывали, что, встретившись как‑то раз с А. И. С-м, она неожиданно вступила с ним в разговор
    и начала говорить на тему о том, как не стыдно ему, как она слышала, такому
    даровитому человеку, так вести себя. Ее слова так подействовали на него, что
    он перестал пить, познакомился с ней, женился, поступил в Казанский университет, блестяще окончил в нем курс, оставлен при университете и потом занял
    кафедру философии. С Ап.И. С-м мы ни разу не видались по окончании семинарии, но в последние годы своей службы, будучи уже ординарным профессором,
    он вспомнил обо мне, прислал мне письмо и фотографическую свою карточку, я
    ответил ему тем же, а затем он вскоре скончался.
    90 М. М. Добротворский поступил в медицинскую академию, был военным
    доктором где‑то в Сибири. Жив ли, неизвестно. Он из  даровитого семейства
    Добротворских, родной брат знаменитого И. М.  Добротворского, бывшего
    профессора Казанской академии и  Казанского университета. Мой товарищ
    М. М. Добротворский всегда занимал в наших семинарских списках третье место,
    под этим же номером окончил и семинарский курс.
    91 П. А. Румянцев, 7-й студент по списку, поступил сначала, через два
    или три года по окончании семинарского курса в Киевскую академию, перешел
    потом в Киевский университет на медицинский факультет, был военным доктором, скончался.
    92 П. Ф. Лебедев, 14-й наш студент, человек замечательной энергии,
    удивлявший нас тем, как он готовился к поступлению в С.-Петербургский педагогический, старый, институт, в который и поступил. Потом, когда институт был
    закрыт (1859), он перешел в С.-Петербургский университет на историко-филологический факультет, где и окончил курс очень успешно, был потом учителем
    и инспектором Петрозаводской гимназии, вышел в отставку и доселе здравствует,
    живя в Петрозаводске вместе с сыном. Готовясь к экзамену для поступления
    в СПб. педагогич. институт, он не ходил даже обедать в перерыв между уроками (с 12 до 2‑х часов дня), все это время употреблял на изучение математики,
    новых языков и др. предметов. Ту же энергию он обнаруживал и в Петербурге,
    добывая средства для жизни уроками, которых было у него много.

    77

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    три: Н. С. Потоцкий93, А. М. Хитровский94, посланные в Казанскую
    академию, и Ф. Г. Елеонский, — следовательно, вдвое меньше против
    нашего, если не  считать двоих вышедших из  1‑го отделения ранее
    окончания полного семинарского курса, для поступления в университет: Н. Касаткина95 и  П. Ив. Покровского96. Зато 1‑е отделение
    дало впоследствии двух епископов, не получивших академического
    образования: Федора Доримедонтовича Счастнева97 и  Александра
    Петровича Соболева98.
    Отказ мой от посылки в Казанскую академию произошел при
    следующих обстоятельствах. Года за два-три перед окончанием семинарского курса я был очень напуган постигшей меня серьезной
    болезнью дыхательных ветвей  — сильнейшим бронхитом или даже
    плевритом, задыхался, мог дышать не иначе, как с большим трудом,
    обращался к  хорошему доктору, который очень меня напугал99,
    но потом помог, а затем целый год я лечился сам: пил парное молоко,
    93 Н. С. Потоцкий, 11-й маг., 1862–1873 — препод. Тобольской сем.,
    1873–1877 — ее ректор, † 1877.
    94 А. М. Хитровский, 2-й маг., препод. Саратовской сем. до 1867, а потом — Самарской, † 1869.
    95 Судьба его мне неизвестна.
    96 П. И. Покровский, шурин П. И. Раева († митр. Палладия), окончил курс
    в Моск. универ. по мед. факультету, был доктором в Москве, в одной из больниц.
    Когда я служил в Моск. акад., не раз бывал у него. Скончался.
    97 Ф. Д. Счастнев, 10-й по списку студ. Нижегор. сем., в монашестве
    Евфимий, ныне еп. Енисейский и Красноярский (1860 — свящ., 1892 — прот.,
    1893 — постриж. в монаш., 1894 — архим. и настоят. Спасо-Преображ. мон.
    в гор. Арзамасе, 1897 — вик. еп. Новгородсеверский, 1898 — еп. Енисейский).
    Здравствует.
    98 А. П. Соболев (по сем. списку 39-й), в  монашестве Алексий, был
    еп.  Вологодским. До  пострижения в  монашество был свящ. при нижегор.
    Покровской ц., при которой был некогда свящ. и П. И. Раев († митр. Палладий).
    А. П. Соболев, очень видный собою и представительный, держал себя, будучи
    священником, с большим тактом. Вероятно, благодаря этому, да еще митр.
    Палладию, который был его (вместе с Ф. Д. Счастневым) наставником в семинарии, он и выдвинулся на такой видный пост. Скончался.
    99 Фон-Путрен, главный доктор Мартыновской городской больницы.
    Осмотрев меня, он заметил: «Сделаю, что могу». Из этих слов я заключил, что
    мое дело плохо. Доктор приписал мне рвотный пластырь, который велел положить на грудь. Пластырь значительно мне помог.

    78

    II. В Нижегородской духовной семинарии (1852–1858)

    морковный сок и пр. Когда полегчало, задумали мы с В. Я. Рожанским,
    за год до окончания полного семинарского курса, отправиться на свой
    счет в  Киевскую академию, где был профессором его родственник
    (кажется, двоюродный дядя)  — знаменитый И. М.  Скворцов. Это
    предприятие особенно сблизило нас, хотя мы всегда были дружны;
    В. Я. Рожанский, очень остроумный, веселый, отчасти заменял мне
    тогда давнего моего друга Ф. Г. Елеонского, который учился в другом
    отделении, да  и  жил тогда не  у  нас, а  на  отдельной квартире. Мой
    новый друг написал в Киев письмо, и мы с нетерпением ждали на него
    ответа. Ответ, наконец, был получен, но  такой охлаждающий наш
    пыл, что пропала у  нас всякая охота попытать счастья, несмотря
    на  мечты, в  особенности мои, о  теплой, поэтической Малороссии.
    И  мы решили терпеливо ждать полного окончания курса, причем
    мысль об  академии меня не  покидала, но  куда ехать, в  какую академию? Казань страшила меня своим, как мне говорили, болотным
    климатом, а главное, мне сообщили, что здание Казанской академии
    имеет амосовское отопление, весьма вредное по  своей сухости для
    таких слабогрудых, как я. А потому, предвидя предложение ректора о  назначении меня, в  числе других товарищей, в  эту академию
    на  казенный счет, решился отказаться от  этого назначения и  сообщил об  этом своему другу, причем прибавил, что намерен ехать
    через год в Петербургскую академию и что буду очень рад, если и он
    поедет со  мною. Петербург же, хотя и  был известен мне по  своему,
    тоже болотному климату, но привлекал меня как столица; по крайней мере, думал я, повидаю его, если суждено мне недолго жить.
    В. Я. Р-кий ответил на мое предложение как‑то уклончиво, или даже
    совсем не ответил. Во всяком случае, с тех пор он начал вести себя
    в  отношении ко  мне довольно двусмысленно100. Так и  окончилась
    100 В душе, очевидно, он решился ехать в Казань, если ему, как следующему за мною по списку, сделают это предложение после моего отказа, но прямо
    этого мне не заявил, а я из деликатности не хотел приставать к нему, вызывать
    на откровенность. В сущности, я не имел ничего против его намерений, которые
    в последнее время начал подозревать, хорошо понимая, что было бы слишком
    большой с его стороны жертвой, в пользу нашей дружбы и давней мечты о совместном обучении в академии, отказаться от поездки на казенный счет в Казань.
    Неприятно было одно — недостаток откровенности с его стороны, — откровенности, которой я ждал, но так и не дождался. Окончили мы курс, не проронив
    ни слова о занимавшем нас обоих предмете.

    79

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    наша дружба; хотя мы остались в добрых отношениях, но прежней
    дружбы уже не было.
    Перед окончанием семинарского курса ректор архимандрит
    Паисий три раза призывал меня к  себе, настойчиво предлагая отправиться на казенный счет в Казань, но всякий раз я решительно
    отказывался от этого лестного предложения, в виду слабости здоровья.
    Тогда он призвал следующего за мною по списку В. Я. Р-го, который
    принял предложение и  блестяще, первым магистром, окончил курс
    в Казанской академии в 1862 г.
    Мне, однако, очень не  хотелось ехать в  академию одному.
    Настроенный на совместной с товарищем поездке туда и разочарованный в новой дружбе, я вспомнил старую, — самого старого друга
    и близкого родственника, Ф. Г. Елеонского, и увлек его за собою.
    Когда явилась у  нас мысль о  совместной поездке в  Петербург,
    не помню; вероятно, тогда, когда я окончательно решил отказаться
    от поездки в Казань. В конце концов все вышло лучше, чем можно
    было ожидать. И случись как‑либо иначе, С.-Петербургская академия едва ли получила бы Ф. Г. Ел-кого, впоследствии прекрасного
    профессора, очень солидного и трудолюбивого ученого-библеиста.
    По собственной инициативе он едва ли решился бы ехать в академию, да и материальные средства тут играли большую роль, а вдвоем
    все казалось как‑то легче и  удобнее; наконец, и  моим родителям
    было приятнее отпустить меня в дальнюю сторону не одного.
    Когда ректор архимандрит Паисий в  последний раз призвал
    меня к себе по делу об отправке в Казань и, выслушав от меня решительный отказ, спросил, что же я намерен делать по  окончании
    курса, я заявил ему, что через год намерен ехать в С.-Петербургскую
    академию, даже на свой счет, если не удастся на казенный. В таком
    случае семинарское правление с удовольствием будет рекомендовать
    вас в качестве кандидата на казенную вакансию; нужно только подать
    просьбу о том в канцелярию обер-прокурора Св. Синода, — сказал
    мне ректор. То же обещание дано было и Ф. Г. Е-му, когда он через
    несколько времени заявил о том же.
    Конец 1858  года провел я в  приготовлениях к  поездке
    в Петербург, в повторении пройденного семинарского курса. Между
    прочим, прочитал всю Библию, но почти без пользы, больше механически, чтобы прочитать только все и несколько книг из библиотеки
    80

    II. В Нижегородской духовной семинарии (1852–1858)

    хозяина того дома, в  котором мы тогда жили, А. И.  Грацианова,
    бывшего учителя семинарии: какой‑то словарь церковных писателей, кажется митрополита Евгения, «О ересях и расколах в русской
    Церкви» Руднева, часть истории Карамзина и  др. Этот год принес
    мне мало пользы  — даже для укрепления моего некрепкого здоровья, истомив меня ожиданием будущей поездки и экзамена, что, при
    моей нервности, нетерпеливости и  заботливом характере, было для
    меня во многих отношениях далеко не полезно. Где провел этот год
    Ф. Г.  Елеонский, у  нас ли в  Нижнем или на  родине, в  селе, как‑то
    вышло из  памяти. По  всей вероятности, в  том и  другом месте, начало  — в  селе, вторую же половину года  — в  нашем семействе,
    в Нижнем.
    В свое время мы обратились к преемнику бывшего нашего ректора, архимандриту Ювеналию (Карюкову)101 с просьбой рекомендовать
    нас в качестве кандидатов для поступления в С.-Петербургскую академию на казенный счет, ссылаясь на обещание его предшественника
    Паисия. Просьба наша исполнена, но из канцелярии обер-прокурора
    Св. Синода получен был отказ, несмотря на отличную рекомендацию,
    данную нам со  стороны семинарского начальства. Другого исхода
    нельзя было и  ожидать после Высочайшего посещения нашей семинарии 21 августа 1858 г. Тогда мы решились ехать на свой счет,
    «волонтерами».
    По  получении из  врачебной управы свидетельства о  состоянии нашего здоровья, перед отправлением в Петербург, мы явились
    к  Преосв. Антонию принять благословение. Меня он принял благосклонно, но  не  так отнесся к  моему товарищу, Ф. Г.  Ел., дав ему
    понять в резких неделикатных выражениях, покоробивших меня, что
    считает его претензию на  получение академического образования
    неосновательной102. А между тем, при поступлении в академию, как

    101 Иером. Ювеналий (Карюков), екатериносл., последний, 30-й маг. XII
    к. Киев. акад. (1845), 1851 — инспект. Кишинев. сем., 1858 — рект. Нижегор.
    сем., 1868 — вик. еп. Михайловский, 1871 — еп. Архангел., 1877 — Орлов.,
    † 1882.
    102 Помнится, обращаясь к Ф.Г., он спросил: «И ты туда же?..» В этих
    словах хорошо обрисовался характер личности этого Преосвященного.

    81

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    увидим впоследствии, вышло как раз наоборот. Прославленный103
    в  семинарии ученик чуть не  провалился на  приемном экзамене
    в  Петербургской академии, а  менее славившийся по  семинарии,
    но  даровитый и  трудолюбивый ее питомец принят в  академию довольно высоко по экзаменскому списку.
    Эту главу моих воспоминаний не  могу закончить иначе, чем
    и  первую. Считаю счастьем для себя и  моих товарищей, что мы
    учились в  Нижегородской духовной семинарии в  старые добрые
    времена. Учились мы при старой, далеко не  совершенной программе и  при старых методах преподавания, дававших нам много
    простора для самодеятельности, при хороших, в  общем, преподавателях и  при сильном на  нас влиянии лиц, стоявших во  главе
    местной администрации (Преосв. Иаков, Преосв. Иеремия, ректор
    архимандрит Аполлоний, — первый и последний оставили по себе
    жившие и в наше время традиции), наконец при воздействии на нас
    прекрасной природы родного города, помогавшему нашему саморазвитию. Учебная программа 1840 года не помешала тому, чтобы
    из  Нижегородской семинарии этого периода времени (1840–1867,
    до введения нового устава духовных семинарий) вышло очень много
    видных, даже выдающихся деятелей на разных поприщах служения
    Церкви, отечеству и  науке104. Стало быть, дело не  столько в  про103 Таково было обо мне мнение семинарского начальства, преподавателей и моих товарищей, которые охотно признавали мое первенство, но только
    у них закрадывалось сомнение (замечательная черта времени!), действительно
    ли я человек очень дельный, — на том основании, что не пью вина. «Всем бы
    хорош наш первак, — говорили они, — да только отчего он не пьет?» Очевидно,
    я не совсем подходил к тогдашнему семинарскому идеалу.
    104 Полный перечень их можно читать в «Кратк. памят. истор. записке
    Нижегор. дух. сем.» А. Тихова (стр. 70–76). Здесь мы упоминаем только некоторых из них, не касаясь ни тех, которые учились в семинарии до 1840 г.,
    ни тех, которые окончили в ней курс после 1867 г. Перечисляем их по порядку
    семинарских курсов. 1842 года: прот. А. П. Владимирский (1-й маг. I курса
    Казан. акад.), проф. Казан. унив. и ректор Казан. акад. в течение 25-ти лет
    (1871–1896); 1848 — первые студенты семинарии: Н. И. Глориантов (2-й маг.
    СПб. акад. и прекрасный ее проф. физики), прот. П. А. Матвеевский, известный
    многочисленными и ценными богословско-литературными трудами, П. И. Раев
    († митр. СПб.), И. Я. Охотин († Преосв. Иустин, архиеп. Херсонский); 1850 —
    М. И. Лузин († Преосв. Михаил, еп. Курский), выдающийся проф. Моск. акад.

    82

    II. В Нижегородской духовной семинарии (1852–1858)

    грамме, сколько в  личностях, ее выполняющих. Удачный выбор
    лиц, в  особенности начальствующих, и  бережное к  достойнейшим
    из  них отношение часто спасают всё учебно-педагогическое дело,
    в противном же случае его губят.

    и рект. Киевской, автор многих замечательных ученых трудов (Против Ренана,
    Толковое Евангелие и др.), Л. П. Полетаев (Преосв. Григорий, Омский), 1-й
    маг. Казан. акад., а потом долгое время, 13 лет, — ее проф. по Св. Писанию;
    1852 — И. М. Добротворский (1-й маг.), знаменитый проф. Казан. акад. по расколу, проф. и декан Казан. унив., А. И. Лилов (2-й маг.), бак. Казан. акад.,
    выдающийся препод. психологии и  палеонтологии, 20 лет потом служивший
    по мин. нар. просв. на Кавказе; Н. А. Виноградов, конкурент И. М. Д-го по успехам, из богосл. класса вышедший (1851) в Казанский унив., его проф. и знаменитый по всей Волге доктор (казанский Боткин); 1856 — П. В. Знаменский,
    знаменитый проф. Казан. акад., ее историк и автор многих капитальных трудов; 1858 — А. Л. Катанский, Ф. Г. Елеонский — заслуж. проф. СПб. акад.,
    В. Я. Рожанский — бак. Казан. акад., Ап. Ив. Смирнов — проф. Казан. унив.;
    1864 — В. А. Снегирев, известный проф. Казан. акад. по психол., читавший
    лекции и в Казан. унив., Я. А. Богородский — заслуж. проф. Казан. акад.
    по библейской истории. Сюда же можно причислить и воспитанника Нижегор.
    сем. 1846 г. — прот. В. И. Вербицкого, известного алтайского миссионера, просветившего до 2100 инородцев св. крещением († 1890), родственника и продолжателя еще более известного миссионера С. В. Ландышева, также из питомцев
    Нижегор. сем. (1836 г., он вышел из философского класса; в 1843 выдержал
    экзамен на студента сем., † 1882).

    83

    III. В Санкт-Петербургской
    духовной академии:
    XXV курс (1859–1863)
    Отъезд из  Нижнего Новгорода в  Петербург имел для меня
    большее значение, чем для других, в том числе и для моего спутника, Ф. Г. Елеонского. Это был решительный перелом, крутой поворот
    в  моей личной жизни. Живший доселе, со  времен младенчества,
    в  семействе, да  еще очень замкнутом, не  испытавший жизни среди
    чужих, я чувствовал себя беззащитным птенцом, выпавшим из родного гнезда. Другие мои товарищи, оставлявшие родительские дома
    на целые учебные годы, для учения в училище и семинарии, не могли
    и  наполовину чувствовать того, что переживал я. Неудивительна
    поэтому моя растерянность и нервность, сопутствовавшие мне во всё
    время нашего путешествия и  еще более усилившиеся по  приезде
    в  холодный во  всех смыслах Петербург, всего менее способный успокоительно и живительно подействовать на взбудораженные нервы
    и захолодевшее сердце.
    Трогательно простившись с  родителями, родными и  прекрасным Нижним Новгородом, поехали мы, в  начале августа 1859  г.,
    на  Самолётском пароходе, вверх по  Волге на  Ярославль, так как
    нижегородской дороги тогда еще не было; она только что начинала
    строиться. На  этом пароходе, совершенно неожиданно, оказался
    у  нас еще спутник, студент Пермской семинарии, ехавший также
    в  Петербургскую академию, и  так же, как и  мы, волонтером,  —
    А. Е. Адриановский. Приехали мы в Ярославль рано утром, на очень
    84

    III. В Санкт-Петербургской духовной академии: XXV курс (1859–1863)

    короткое время остановились в общей зале одной весьма видной, едва
    ли не  самой лучшей гостиницы этого города,  — родины и  рассадника русских трактирщиков и  трактиров. Здесь, в  этой гостинице
    (Пастухова) мы поражены были множеством сборщиков и сборщиц,
    в  особенности монахов и  монахинь, пристававших в  общей зале
    к  посетителям с  просьбами о  пожертвовании. Хотя мы и  привыкли
    в своем Нижнем, в особенности во время ярмарки, к этому зрелищу,
    но  слишком большое количество сборщиков, да  еще монашествующих, и притом ранним утром, показалось нам все-таки необычайным.
    Напившись чаю, отправились отыскивать контору экипажей частного
    общества «Общественная польза», на которую указали нам на пароходе. В одном из дилижансов этого общества и пришлось нам ехать
    в Москву, так как и ярославской железной дороги тогда еще не было,
    не  было железного пути и  на  участке от  Троице-Сергиева Посада
    до  Москвы. На  этом участке железная дорога открыта была года
    через два (вероятно, в 1861–1862), гораздо ранее устройства полной
    линии московско-ярославской железной дороги. Ехали мы в дилижансе
    от Ярославля до Москвы около двух суток (240 верст), через Ростов,
    Переяславль, Троице-Сергиев Посад. Когда мы приехали в  Посад,
    несмотря на  короткое время остановки, успели, однако, посетить
    собор, где покоятся мощи преп. Сергия, и посмотреть на Московскую
    духовную академию, заглянули даже в студенческие комнаты.
    Приехали мы в  Москву накануне праздника Преображения
    Господня, в  прекрасный ясный день, остановились на  краю города
    на каком‑то плохоньком постоялом дворе и, конечно, сейчас же отправились в московский Кремль, приведший нас в восторг. Там готовился
    крестный ход; время было уже к вечеру, началась всенощная. Дивный
    вид на Замоскворечье и затем выложенная гладкими плитами, точно
    в  храме, площадь Кремля, окруженная величественными древними
    соборами, украшенная хоругвями крестного хода и  оживленная
    собравшимся народом, представляла картину, полную поразительного великолепия и умилительной красоты. Да и вся Москва крайне
    нам понравилась, и  неудивительно, так как в  обширных размерах
    она напоминала нам наш родной город, и если не отличалась таким
    выдающимся местоположением, как Нижний, зато говорила сердцу
    очень много своим не  сравненным ни  с  чем Кремлем, своими многочисленными древними памятниками и  церквами и  чисто русским
    85

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    характером. Мягкий ее климат, гораздо лучший нижегородского,
    также подкупал в ее пользу. Не такое впечатление произвел на нас
    Петербург.
    Туда мы отправились уже по железной дороге. И хотя пассажирские поезда ходили тогда от Москвы до Петербурга ровно 30 часов,
    но  эта, по  нынешнему времени крайне медленная, езда показалась
    нам тогда, после езды в дилижансе, необычайно быстрой. Такое впечатление несколько ослаблялось только слишком продолжительным
    стоянием поезда на каждой из многочисленных станций, обыкновенно не менее 10 минут на самой незначительной станции и не менее
    получаса, а  то  и  целый час  — на  большой105. Кондукторами были
    тогда солдаты в киверах, да и все управление железной дороги было
    военное; с пассажирами не церемонились, а приучали их к военной
    субординации; особенно, помнится, грозно держали себя кассиры,
    вселяя трепет в пассажиров, подходящих за билетами к их решетке.
    Для проезда по железной дороге выдали нам билеты, не нынешние
    маленькие, а большие длинные листики, с обозначением всех многочисленных до Петербурга станций и с выставленною против каждой
    ценою проезда до нее, от Москвы.
    Приехали в  Петербург под вечер. Здесь нас встретило серое,
    свинцовое небо и слегка моросящий дождь. Самое первое впечатление получилось неприятное, как раз противоположное тому, какое
    произвела на нас Москва. Повеяло холодом, пахнуло каким‑то нерусским духом, и народ оказался каким‑то особенным, далеко не таким
    благодушным, как москвичи, сумрачным, чем‑то озабоченным, быстро
    куда‑то бегущим. Словом, невольно сжалось сердце, и  захотелось
    поскорее бежать из этого несимпатичного города. Не предчувствовал я тогда, что придется прожить в  нем более двух третей жизни
    и навсегда в нем поселиться.
    При переезде с  вокзала Николаевской железной дороги в  город случилось с  нами курьезное приключение. Не  имея ни  малейшего понятия о  том, в  какой части города находится академия,
    105 Когда приехали на станцию Тверь, мы поражены были возгласом
    кондуктора: «Станция Тверь, берегите карманы». Такое предупреждение пассажиров относительно этой станции приходилось слышать долго (до 70‑х годов)
    и в последующие годы езды по Николаевской железной дороге.

    86

    III. В Санкт-Петербургской духовной академии: XXV курс (1859–1863)

    и по‑нижегородски предполагая, что она всем здесь известна106, мы
    велели извозчику везти нас в духовную академию. Помнится, извозчик сначала как‑то замялся (на что мы тогда не обратили никакого
    внимания), а  потом, быстро сообразив, что мы приезжие, попали
    в  Петербург в  первый раз, ответил, что он знает, где находится
    духовная академия, и повез нас как раз в противоположную сторону  — к  Казанскому собору. Затем, когда привез нас к  гостинице,
    на Екатерининском канале, против Казанского собора, на наш вопрос, где же находится академия, решительно махнул рукой по  направлению собора и  ответил только: «Там». Вдобавок, в  наказание
    за  нашу неопытность и  за  то, что мы не  условились насчет платы
    за провоз (воображали почему‑то, что в Петербурге есть такса для
    извозчиков), содрал 1 р. с нас (а другой извозчик — еще 1 р. с нашего спутника) — за это небольшое пространство. От коридорного
    гостиницы мы потом узнали, что в  Петербурге есть две духовные
    академии, одна — на Васильевском острове (римско-католическая),
    а другая — за Александро-Невской Лаврой (православная). Заняв
    номер в  гостинице, мы остановились здесь втроем, вместе с  неразлучным нашим, начиная с парохода, спутником А. Е. Ад-м и провели
    первые сутки в  Петербурге. Наш компаньон был чрезвычайно рад,
    что попал в столицу107, с границы Сибири, из Екатеринбурга. Меня
    же, как сказано, она совсем не  привела в  восторг. Если что в  ней
    понравилось и приятно поразило, то это обилие памятников, статуй
    и  других произведений искусства, вроде групп на  Аничковском
    мосту.
    106 Потом мы имели много случаев убедиться, что в Петербурге в тогдашнее время очень мало знали нашу Академию не только извозчики, но даже
    и светские образованные люди, и смешивали ее по большей части с духовной
    консисторией, а иные — с духовной семинарией. Большая ее известность началась с 1869 г., когда начали печатать о ней в светских газетах, по поводу
    диспутов, годичных актов и т. п.
    107 Как только мы вошли в номер гостиницы, он развеселил нас одним
    очень наивным замечанием. Увидев в занятом нами номере кошку, он воскликнул:
    «А знаете что, братцы: ведь эта кошка столичная!» Вероятно, думал он, при этом:
    вот, сколько сот верст пришлось мне проехать, чтобы попасть из Екатеринбурга
    в Петербург, а это животное со дня своего рождения пользуется благами столичной жизни и есть воистину коренной столичный житель.

    87

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    Впрочем, все это мы успели рассмотреть только в  следующие
    дни, а на другой день по приезде первым делом, конечно, поспешили
    в  академию, предъявили в  ней свои билеты, а  затем отправились
    отыскивать для себя на время экзаменов более дешевое помещение108.
    В качестве волонтеров мы не имели права пользоваться помещением
    в  здании академии; это была привилегия студентов, присланных
    из духовных семинарий на казенный счет.
    Прежде всего мы отправились в  слободку, помещающуюся
    за  Обводным каналом, как раз против академии. Туда направили
    нас окончившие в  том году академический курс (XXIII) и  жившие
    в  академии, в  ожидании назначений на  места. Эта слободка была
    обычным местопребыванием волонтеров, приезжающих держать экзамен для поступления в академию. Но мы почему‑то не нашли в ней
    подходящего для нас помещения109 и  решились искать его в  самом
    108 Хотя гостиница, в которой мы принуждены были остановиться, далеко
    не принадлежала к числу перворазрядных, но все-таки она была нам не по карману, в особенности мне с Ф. Г. Ел-м. Наш спутник был гораздо богаче нас. Мой
    небогатый родитель снабдил меня деньгами в очень небольшом количестве. И без
    того пришлось много издержать на наше путешествие, да предстоял еще взнос
    на первоначальное обмундирование (34 р. 28 к.) с каждого волонтера, принятого на казенное содержание. Полная плата принятого в академию, но на своем
    содержании, т. е. пансионера, была тогда 143 р. 16 к. в год. Как устроились
    денежные дела Ф. Г. Ел-го, совсем не помню. Вероятно, мой дед собрал последние
    крохи для своего последнего сына; да и мой родитель, без сомнения, не отказался
    помочь, насколько мог, своему младшему брату.
    109 На одной из осмотренных нами квартир квартирная хозяйка, узнав,
    что мы нижегородцы, сообщила нам, что несколько лет тому назад у нее жил
    также нижегородец, который так же, как и мы, приехал в академию, но что‑то ему
    здесь не повезло, и он перешел на Васильевский остров. Мы сейчас же догадались, что это был наш земляк Н. А. Добролюбов, поступивший в Педагогический
    институт. Когда мы назвали ей фамилию, она подтвердила нашу догадку. Это
    было несомненно в 1853 г., так как в этом именно году Н. А. Доб-в поступил
    в Педагогический институт, который и окончил в 1857 г. Следовательно, он
    приехал в Петербург, не окончив полного семинарского курса, хотя его биографы
    и утверждают, будто он его окончил. Полный семинарский курс он мог окончить
    только в следующем 1854 г., в котором окончили семинарию семинарские его
    товарищи (В. В. Лаврский и В. И. Соколов), посланные на казенный счет, в том
    же 1854 г., в Казанскую академию и окончившие ее в 1858 г. Дело в том, что
    годы окончания курсов в Нижегор. сем., как и в других семинариях Казанского

    88

    III. В Санкт-Петербургской духовной академии: XXV курс (1859–1863)

    городе, где и нашли в одной третьеразрядной гостинице («Ярославль»),
    помещавшейся по  Гончарной улице, совершенно рядом с  вокзалом
    Николаевской железной дороги. Питались здесь очень плохо, прибегая больше к  сухоядению, да  чаю с  булками. Поразила нас вода,
    которую подавали нам для чая. В  чайнике с  кипятком оказывался
    всегда очень толстый слой грязи (не  песку или извести, а  именно
    грязи). На  вопрос наш, от  чего это зависит, нам отвечали, что они
    берут воду из  Лиговского канала, который протекал мимо вокзала
    и шел через всю Лиговскую улицу, по направлению к Таврическому
    саду. Тогда вода не  была еще проведена в  дома и  ее возили бочками110. Поэтому‑то в  нашей скромной гостинице считали роскошью
    давать для чая невскую воду, да  еще жильцам такого невысокого
    полета, как бедные приезжие студенты. Другим жильцам и почетным
    посетителям, может быть, ее и давали.
    и Московского академических округов, были тогда только четные (ведь не нужно забывать, что каждый курс продолжался два года), тогда как в семинариях
    Петербургского и Киевского округов — годы эти были нечетные. Один только
    семинарский товарищ Доб-ва И. Г. Журавлев поступил в СПб. академию в 1853 г.,
    где и окончил в составе XXII к. в 1857 г. (последним кандидатом, 33‑м, за очень
    плохое, как мы слышали, поведение). Он приехал также за год до окончания
    сем. курса, был послан в СПб. академию на казенный счет. По наведенным нами
    справкам у нижегородских его родственников, дело было так. Н.А. стремился
    собственно в университет, но этого не желал его отец, а потому он избрал СПб.
    академию. Приехав в С.-Петербург, остановился на  частной квартире, очевидно в осмотренной нами слободке, а Жур-в, как казеннокоштный, — в акад.
    здании. На квартире он узнал «от студентов», что одновременно (с 17 августа)
    производятся приемные экзамены в Педагогич. институт, что поступить туда,
    пожалуй, даже легче, чем в академию, что институт есть высшее учебное заведение, не хуже университета, с полным казенным содержанием. Он и решился
    попробовать держать там экзамены. К ним он допущен был без документов,
    а на экзамены в академию пока не ходил, сказавшись больным. По выдержании
    экзаменов в институт, начал он хлопотать о получении документов из академии.
    В Педагогич. институт поступил он на полное казенное содержание, 17-ти
    только лет от роду.
    110 К работам по устройству в С.-Петербурге водопровода, как оказывается
    по наведенным справкам, приступили только в 1859 г., т. е. в год нашего приезда
    в Петербург. Но первоначальные работы оказались неудачными, и водопровод
    был перестроен в 1860‑х годах. В заречных же частях города водопровод устроен только в 1874–75 г.

    89

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    До  наступления экзаменов знакомились с  Петербургом, с  замечательными его зданиями, дворцами, соборами, памятниками,
    наконец улицами и Невою. Запуганные, еще в Нижнем, рассказами
    о  холодной петербургской погоде, мы ходили по  Петербургу в  шубах, даже и  в  выпадавшие тогда ясные, теплые августовские дни,
    так что возле Казанского собора обратили на себя внимание одного
    тамошнего священника. Сразу признав в нас приезжих семинаристов,
    он добродушно посмеялся над нами, а в заключение просил бывать
    у  него, чего мы, впрочем, почему‑то ни  разу не  сделали. 30  августа, в  день св.  Александра Невского, любовались необыкновенно
    пышною процессиею въезда всей Царской Фамилии в  АлександроНевскую Лавру. Из Зимнего Дворца, по Невскому проспекту, следовал
    ряд золотых карет в  сопровождении конвоя не  только из  казаков,
    но и из осетин, абхазцев, гурийцев и других кавказских народностей, — в своеобразных одеждах, в металлических шлемах и каких‑то
    кольчугах. В золотых каретах сидели Дамы Императорской Фамилии
    и их свита, Государь же Император с Великими Князьями и свитою
    следовали на конях. Помнится, такие процессии в этот день повторялись и в следующие два, три года, потом с наступлением смутного
    времени (польского восстания 1862–1863 гг.) прекратились.
    Начались, наконец, экзамены. На экзамен явилось 67 человек:
    30 присланных на  казенный счет и  37 волонтеров. Такое большое
    количество волонтеров, как тогда говорили, было явлением до  тех
    пор в Петербургской академии небывалым. Особенно много было их
    из Петербургской семинарии: кроме пяти казеннокоштных (слишком
    большой процент на 30 казеннокоштных вакансий для воспитанников всех других семинарий111), еще семь человек волонтеров, так что
    111 Вероятно, это объясняется тем обстоятельством, что тогдашним
    ректором СПб. академии оказался архим. Нектарий (Надеждин), только что
    переведенный (15 мая 1859 г.) из ректоров СПб. семинарии и потому содействовавший назначению из бывших своих воспитанников большого количества
    вызываемых на казенный счет. А может быть, это зависело от того, что духовно-учебное управление хотело дать место большему количеству воспитанников,
    уроженцев наших западных губерний, нарочно вызванных, как мы слышали,
    в СПб. семинарию для окончания в ней курса, в надежде, что они будут потом,
    по окончании академии, полезными деятелями в нашем Западном крае. Во всяком случае, нельзя, кажется, отрицать у рект. Нектария некоторого радения

    90

    III. В Санкт-Петербургской духовной академии: XXV курс (1859–1863)

    почти весь первый разряд окончивших С.-Петербургскую семинарию
    изъявили желание поступить в академию.
    Из петербуржцев обращал на себя внимание своею бойкостью
    и говорливостью Н. И. Барсов. Из иногородних: иеромонах Владимир
    (Никольский, † епископ Нижегородский)112 своею солидностью, замечательным спокойствием, тактом и сравнительно с нами немолодым
    уже возрастом, и  М. И.  Владиславлев († ректор С.-Петербургского
    университета) своею массивною фигурою, умным лицом и циркулировавшими между нами слухами об его выдающихся дарованиях, хотя
    он окончил Новгородскую семинарию вторым студентом. Мысленно я
    тогда же наметил его в первенцы нашего курса, в чем и не ошибся113,
    хотя он принят был не  в  числе первых. Он не  окончил академию
    вместе с нами, а должен был по обстоятельствам (см. ниже) оставить
    ее и перейти в университет.
    Экзаменовали нас по  всем предметам, которые мы изучали
    в  семинарии, исключая, конечно, сельское хозяйство, естественные науки и  медицину. Экзамены происходили в  зале публичных
    собраний, одновременно по  нескольким предметам, трем-четырем
    в  день, и  продолжались не  менее четырех дней. В  разных местах
    зала поставлены были столы, перед которыми сидели профессоры
    и  бакалавры академии, преподаватели разных наук. За  главным
    столом посередине зала, сидел ректор академии, тогда еще архимандрит Нектарий (Надеждин), экзаменовавший по догматическому
    богословию и некоторым другим богословским предметам.
    в отношении к бывшим его воспитанникам, что выразилось, как увидим далее,
    в занятии исключительно ими первых шести мест в приемном списке.
    112 Василий Степанович Никольский (в мон. Владимир), курский уроженец, род. в 1829 г., окончил Курск. сем. в 1851 г., был свящ. в Херсон. еп.,
    в 1857 г. принял монашество, следовательно он был старше каждого из нас
    лет на семь-восемь и более. (П. В. Знаменский «История Казанской академии»,
    т. I, стр. 247).
    113 Принят он был под № 8, но через два года, при переходе на старший
    курс, судя по баллам, он должен был занять первое место. Составлялись ли тогда
    списки до окончания полного академического курса, неизвестно. В архиве мы
    не нашли их. Видели только алфавитный список с отметками баллов по наукам
    и сочинениям и общий итог их по тем и другим за 1859–1861 годы. Список этот
    писан рукой тогдашнего секретаря правления — проф. Е. И. Ловягина.

    91

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    Приемные экзамены как‑то совершенно вышли из памяти. Помню
    экзамены только по  двум предметам  — по  математике и  по  русской церковной истории. По математике экзаменовал Е. И. Ловягин,
    в то время уже ординарный профессор. Отвечал ему плохо; не умел
    решить какой‑то нетрудной задачи по алгебре. По русской церковной
    истории экзаменатором был бакалавр М. О.  Коялович. Он спросил
    меня о  Лихудах. Ответил, в  общем, удовлетворительно, ошибся
    только в хронологии, в определении века их жизни. Тут‑то я вспомнил тот словарь церковных писателей, который прочел в год своего
    отдыха, после окончания семинарского курса, и подумал — что мог
    бы ответить на  этот вопрос, если бы ограничился учебником русской церковной истории Муравьева, в  котором о  Лихудах не  было
    и помина.
    Кроме устных экзаменов были еще письменные. Задано было нам
    написать четыре сочинения, три  — на  русском языке (в  том числе,
    помнится, одна проповедь) и  одно  — на  латинском. Тем не  помню.
    Помню только одну: Иоан. I, 16–17: и  от  исполнения Его мы вси
    прияхом и благодать возблагодать… Тема эта была дана ректором.
    Устные экзамены сошли для меня благополучно. Судя по отметкам баллов в табели и по общему из них выводу, мои ответы по всем
    предметам оказались более, чем удовлетворительными, но зато, чего
    никогда не бывало со мной ни раньше, ни позже, мои сочинения, в которых я всегда был сильнее, чем в устных ответах, оказались на сей
    раз очень плохими, и  по  моему собственному сознанию. Зависело
    это от того, что во время экзаменов случилось со мною что‑то вроде
    нервного расстройства114, которое мешало мне сосредоточивать свое
    внимание на  темах и  спокойно развивать и  излагать приходящие
    114 Причин нервного расстройства было много: кроме природной нервности, слишком долгое, в течение целого года, ожидание экзамена совершенная
    новость обстановки, в соединении с непривычным житьем в гостинице и плохим
    питанием, холодная официальность Петербурга, а главное — опасение не удовлетворить ожиданиям родной семинарии, которая привыкла к блестящему приему
    своих воспитанников во всех академиях, и в особенности Казанской, в которой
    воспитанники Нижегор. семинарии принимаемы были по экзаменским спискам
    по большей части под первыми номерами, как было и с моими товарищами
    (Хитровским и Рожанским), за которых получена была семинарией даже благодарность от академии, в прошлом 1858 г., что было тогда мне уже известно.

    92

    III. В Санкт-Петербургской духовной академии: XXV курс (1859–1863)

    в голову мысли, вместо чего я нервничал и думал не о предмете сочинения, а о своем душевном состоянии, и чем более думал, тем хуже
    себя чувствовал115. Словом, мне следовало полечиться, а не держать
    экзамены. Между тем, как оказалось потом, при приеме в академию,
    принимались во внимание главным образом сочинения. Результатом
    было то, что меня приняли в академию на казенное содержание в числе
    последних по списку. Судьбу мою, впрочем, разделил и Т. В. Барсов,
    присланный на  казенный счет из  Смоленской семинарии, окончивший в  нашем XXV курсе первым магистром и, как увидим далее,
    счастливый мой конкурент на  бакалаврство при С.-Петербургской
    академии, по  окончании в  ней курса. Он также принят был очень
    низко по  списку, недалеко от  меня. Ф. Г.  Елеонский принят был,
    сравнительно с нами, очень высоко. Как человек совсем другого темперамента, спокойного, ровного характера, да и более крепкого, чем
    мое, здоровья, он написал сочинение гораздо лучше, чем я, почему
    и принят гораздо выше116.
    Первые шесть мест в  приемном списке, к  нашему удивлению,
    заняли исключительно воспитанники С.-Петербургской семинарии117.
    115 В особенности почувствовал себя плохо и был близок даже к обмороку
    во время составления одного из сочинений, которые мы писали в зале академии.
    Этот случай сделал для меня памятным и место, где мы писали сочинения, под
    наблюдением тогдашнего помощника инспектора, бакалавра И. Ф. Нильского.
    Кстати, мы приняли его тогда за профессора, довольно уже долго прослужившего в академии, благодаря его солидной, немоложавой наружности и важной
    осанке. Между тем он был тогда младшим из бакалавров, только два года тому
    назад окончившим курс академии (1857).
    116 Ф. Г. Ел-ий принят был под № 16, Т. В. Барсов — под № 33, я —
    под № 39. Что принимали во внимание главным образом баллы, полученные
    по сочинениям, вот несомненное тому доказательство. Общий балл, по устным
    ответам и сочинениям, был у А. Катанского 177½, у Ф. Г. Елеонского — 176½,
    у Т. В. Барсова — 169½. По сочинениям же Ф. Г. Ел. имел, против меня, больше
    на 5 баллов, против Т.В.Б. — на 3½ . Отсюда и вышла такая громадная разница
    в местах, которые мы заняли в списке. Система тогда была десятибалльная: 10
    был высший балл.
    117 Вот эти первые шесть студентов: казеннокоштные — Николай Барсов,
    Константин Немшевич, Диомид Петухович, Василий Попов, Михаил Родевич,
    Флор Абрамович (волонтер). Из  них академический курс окончили только
    двое: Н. И. Барсов (3-й маг.) и В. Е. Попов (28-й канд. нашего XXV курса,

    93

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    Четверо из присланных различными семинариями на казенный счет
    не были приняты на казенное содержание.
    Наш курс вначале был очень большой. Кроме принятых на казенное содержание, у нас, едва ли не в первый раз в истории академии, явились в большом количестве своекоштные студенты. К концу
    первого учебного курса, 1859/60, их было 13 человек118, да  еще 7
    вольнослушателей из  бурят, воспитанников Иркутской семинарии,
    присланных в  Петербург для изучения монгольского языка, с  тем,
    чтобы они, в свободное от занятий монгольским языком время, слушали академические лекции в качестве вольнослушателей119. Так что
    сын известного прот. Е. И.  Попова, настоятеля нашей посольской церкви
    в Лондоне). Из остальных 4‑х — К. Немшевич, наиболее даровитый из всех
    петербуржцев, и М. Родевич перешли в университет, Д. Петухович, поражавший нас необыкновенным трудолюбием при писании сочинений (около него
    обыкновенно лежали груды исписанной бумаги), вдруг, в конце учебного года,
    совершенно неожиданно куда‑то исчез и очутился, как мы слышали в какой‑то
    загадочной обстановке, не имевшей, впрочем, ничего общего с увлечениями
    политикой. Ф. Абрамович должен был оставить академию, вследствие истории
    4 окт. 1861 г., случившейся по переходе в старший курс (об этой очень тяжелой
    истории сказано будет далее).
    118 Из них огромное большинство (за исключением 3–4 человек) заняли потом казеннокоштные вакансии, по мере их освобождения. Выдающимся
    из таких своекоштных был И. Я. Образцов, окончивший курс 6‑м магистром
    († член Учеб. комитета при Св. Синоде, проф. СПб. Истор.-филол. института
    и настоят. Вознесенской ц. в Петерб.). Был в числе их и А. А. Опоцкий (ныне
    архиеп. Алексий, член Св. Синода, бывший Экзарх Грузии, еще здравствующий), посланный из Псковской семинарии на казенный счет, но не попавший
    в число казеннокоштных. Своекоштные в  большинстве были петербуржцы
    (6 человек).
    119 Вот эти воспитанники: Григ. Попов, Евгр. Писарев, Василий Карелин,
    Мих. Митропольский, окончившие курс Иркутской сем. и  за  год до  нашего поступления в академию помещенные (в 1858 г.) в ней, затем — Антон
    Карелин, Вас. Миротворцев и Иннок. Корнаков, доканчивавшие семинарский
    курс с 1858 г. в СПб. семинарии и по окончании его вместе с нами поступившие,
    в 1859 г., в нашу академию, в качестве вольнослушателей. Мы считали принадлежавшими к нашему курсу только этих последних троих. Почему к списку
    нашего курса присоединены и первые четверо? Вероятно, для удобства, чтобы
    не разбивать этой группы на две половины. Из последних троих иркутцев
    двое — В. Миротворцев и Ант. Карелин — по выдержании в семинарии экзамена

    94

    III. В Санкт-Петербургской духовной академии: XXV курс (1859–1863)

    всего, с вольнослушателями, было в нашем XXV курсе 61 человек —
    к концу по крайней мере 1859/60-го, первого учебного года.
    По  окончании приемных экзаменов и  после объявления их
    результата мое унылое, угнетенное состояние еще продолжалось.
    В  таком настроении прихожу в  комнату окончивших в  этом году
    академический XXIII курс (1855–1859), к своему земляку Изм. Фед.
    Спасскому († протоиерей Охтенской кладб. церкви в С.-Петербурге),
    и  встречаю тут С. П.  Автократова, самого даровитого, по  общему
    признанию, студента этого курса, занимавшего первое место в списке,
    но окончившего кандидатом. Видя мое унылое лицо и узнав о причине такого моего настроения, он, обращаясь ко мне, говорит: «Ну,
    значит, несомненно вы кончите магистром». Вероятно, такие случаи
    бывали, а может быть, он вспомнил свою собственную судьбу, в связи с  изречением Писания: «И  будут последние первыми и  первые
    последними»120.
    на звание студента в 1860 г. помещены в число действительных студентов академии, прочие же пятеро, из числа всех семи иркутских воспитанников, уволены
    в 1861 г. в Иркутскую епархию. Полный академический курс окончил с нами
    только один В. В. Миротворцев, бывший потом бакалавром Казанской академии,
    экстраорд. проф. и даже инспектором. Для преподавания монгольского языка
    ходили к нам в академию профессоры СПб. университета с восточного факультета
    (см. подробнее у И. А. Чистовича — «История СПб. дух. академии 1858–1888»,
    стр. 71–72). Эти сибиряки сильно защищали свою Сибирь от наших нападков,
    утверждая, что настоящая Сибирь, в смысле каторжной жизни, не у них, а у нас
    в Петербурге, что у них в Иркутске при 40 град. мороза чувствуется гораздо
    лучше, чем в Петербурге при 2–3 град., да и жизнь несравненно привольнее
    и дешевле. И действительно, вид их, сначала цветущих здоровьем, а потом все
    более и более бледнеющих, худеющих и хиреющих, вполне подтверждал их
    слова.
    120 С. П. Автократов, пензен., 17-й канд., с правом на степ. магистра
    по представл. нового соч. и по выслуге одного года на дух. учил. службе. Вероятно,
    он был замешан в студенческих беспорядках, бывших при инспекторе Викторине
    (Любимове, 1857–1858) и повлекших за собою исключение «6-ти главных их
    виновников» (см.: Чистович И.А. «История СПб. дух. академии…», стр.  74).
    С. П. Ав‑в был потом препод. Новгор. сем., командирован мин. нар. просв. (вероятно, в 1862 г.) за границу для приготовления к профессуре по философии
    в университете, два года пробыл за границей, но, как слышно было, занимался
    там не особенно усердно, на кафедру в университет не попал. В непродолжительном после того времени скончался.

    95

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    Из  своей плохонькой гостиницы переселились мы, наконец,
    в академическое здание, и распределили нас по комнатам, подчинив
    надзору «старшего» в каждой комнате, из студентов старшего курса. Меня поместили под начальство студента Ивана Дмитриевича
    Касаткина († архиепископ Николай Японский)121, человека в то время
    очень замкнутого, необщительного и  потому не  пользовавшегося
    нашими симпатиями122, и я очутился в самой крайней к Обводному
    каналу комнате среднего этажа. Из своих сожителей по этой комнате помню М. И. Владиславлева, поражавшего нас тем, что он читал
    в  подлиннике «Илиаду» Гомера, и  Д. Петуховича, истреблявшего
    неимоверное количество бумаги на писанье сочинений; вокруг него
    лежали груды исписанных листов (см. примечание выше). На другой
    год моего ученья в младшем курсе меня перевели в одну из средних
    комнат под старшинство И. И.  Демкина (4-й магистр XXIV курса, до  сих пор состоящий на  службе, протоиерей с.-петербургской
    Благовещенской церкви, отец известного тов. с.-петербургского
    городского головы Демкина).

    121 Ив. Дм. Касаткин, смолен. урож.; в 1860 г., 8 июня, за год до окончания полного акад. курса, пострижен ректором, Преосв. Нектарием, в монахи
    и тотчас же отправился в Японию. Единственный раз в жизни я видел пострижение в монахи, и именно моего «старшего». Подал ли он потом сочинение
    на ученую степень и получил ли ее, неизвестно. В «Истории СПб. дух. академии» И. А. Чистовича он значится под рубрикой: «с званием студента акад.,
    с правом на степ. кандидата», среди других 10-ти чл. Из них о 5-ти замечено,
    что они удостоены в разное время степени кандидата. Об иером. же Николае
    (Касаткине) ничего не сказано, хотя все его труды до 1880 г., когда он посвящен
    во епископа, перечислены. По всей вероятности, увлеченный своими великими
    миссионерскими трудами, он не  удосужился составить сочинение на  ученую
    степень, да это едва ли и возможно было сделать в Японии, при отсутствии
    нужных для того книг и библиотек.
    122 Впоследствии, когда я уже был бакалавром СПб. академии, мы виделись, он был у меня даже на квартире, и меня поразила громадная в нем перемена. Он оказался в высшей степени живым, общительным, разговорчивым,
    словом — совсем другим человеком. Вероятно, в тот год, когда мы жили вместе,
    его нелюдимость объяснялась тем, что в его душе зрела мысль о коренном перевороте в его жизни.

    96

    III. В Санкт-Петербургской духовной академии: XXV курс (1859–1863)

    Все (за исключением двух) жилые комнаты студентов обоих курсов, старшего и младшего, были проходные123и помещались в среднем
    этаже, на  левой стороне от  парадного входа; в  верхнем же этаже,
    на  той же стороне, находились спальни, также для обоих курсов
    и были также все проходные — от одного конца до другого.
    На другой стороне, — правой от парадного входа, — помещались: в нижнем этаже — квартира инспектора (там же, где и теперь),
    эконома и одна профессорская (в нашей время — В. И. Долоцкого),
    библиотека рукописей из  Софийской библ. (где теперь зало совета
    и канцелярия); в среднем этаже — квартира ректора, одна из бакалаврских квартир и физический кабинет (против конца ректорской
    квартиры, с окнами на двор); в верхнем этаже — три бакалаврских
    квартиры и помещение правления (над физическим кабинетом).
    В каждой жилой студенческой комнате (исключая одной маленькой) стояло два стола, для шести студентов каждый, затем,
    кроме стульев, — диван, а в некоторых комнатах два, и два шкафа, для книг и  для платья. Всё это из  ясеневого дерева. Стены
    были окрашены клеевой краской голубовато-зеленоватого цвета.
    На  второй год, впрочем, стены были оклеены коричневого цвета
    обоями. Для занятий вечером давали свечи (сначала сальные,
    а потом появились и так называемые «пальмовые» — низший сорт
    стеариновых), по две на стол. В спальнях кровати были с надписями фамилий студентов над каждой кроватью и  с  приличными
    приборами. В каждой спальне был ночник, в виде большого железного подсвечника, стоявшего на полу, с водою внутри, в который
    опускалась сальная свеча.

    123 Две только жилые комнаты не были проходными, были, так сказать,
    особняками, вне связи со всеми другими студенческими жилыми комнатами, —
    одна в среднем этаже, другая в верхнем; обе налево по коридору среднему (против
    остальных занятых комнат) и верхнему (против спален). В одной из этих комнат
    поселился Ф. Г. Ел-ский, под «старшинством» сначала Ив. Ал. Горского (8-й маг.
    XXIV к., псковск., † прот. Колом.-Покров. ц. в СПб.), а потом В. Г. Певцова
    (1-й маг. XXIV к., тверск., † проф. Учил. правовед. в СПб.).

    97

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    Младший курс: 1859/60–1860/61 учебные годы
    Начались в сентябре 1859 г. лекции.
    Тогда в академиях было не четыре курса, как теперь, а только
    два, старший и младший, по два года в каждом. А потому и классных
    комнат, или аудиторий, как мы их называли, было только две, находившихся по бокам церкви: с правой стороны от нее — для старшего
    курса, с левой — для младшего.
    Лекции начинались с 9 часов утра и продолжались до 1¾ часа
    дня и затем от 3 до 4 часов. Читалась каждая лекция 1¼ час.
    На младшем курсе преподавались: логика, психология, история
    философии, словесность, гражданская история общая, гражданская
    история русская, математика, физика и  из  богословских предметов — Св. Писание и патристика124. Из языков — греческий, латинский, немецкий, французский  — обязательные для всех студентов
    и английский — необязательный.
    Логику, психологию и  историю новейшей философии, начиная с  Канта, читал В. Н.  Карпов125, старейший из  всех тогдашних
    профессоров Петербургской академии, приобретший уже большой
    авторитет в ученом мире, не только в духовном, но и светском, преимущественно своим переводом творений Платона. В  выходивших
    тогда сочинениях Белинского мы прочитали восторженный его отзыв
    124 Очень сожалею, что не сохранилась у меня масса литографированных лекций, нам выдаваемых к репетициям и  экзаменам, как в  этом курсе,
    так и в следующем, старшем. Некоторыми из биографических, в особенности хронологических, данных относительно наших бывших наставников мы
    обязаны весьма почтенному, достойно увенчанному уваровской премией
    труду А. С. Родосского «Биографический словарь студентов первых XXVIII
    курсов С.‑Петербургской духовной академии (1814–1869)  — к  столетию
    С.-Петербургской духовной академии» (СПб., 1907). Истории академий,
    в  особенности нашей, С.-Петербургской (два тома, 1857 и  1889 гг.), были
    для меня также весьма важными пособиями.
    125 Василий Николаевич Карпов, воронеж., 5-й магистр II к. Киев. акад.
    (1825), с 1825 до 1829 г. был, вероятно, препод. семинарии, 1829 — бак. франц.
    языка в Киев. акад., 1831 — бак. философии в той же акад., 1833 — бак. филос.
    СПб. акад., 1835 — орд. проф., преемник также знаменитого Ф. Ф. Сидонского
    (2-й маг. VIII к. СПб. акад. 1829 г., † 1873), который, оставив каф. философии,
    с 1833 до 1835 преподавал только франц. язык.

    98

    III. В Санкт-Петербургской духовной академии: XXV курс (1859–1863)

    об  этом замечательном труде нашего профессора. Помнится, знаменитый критик писал, что этот труд сделал бы честь даже Академии
    наук в  ее целом; тем выше пред наукою заслуга ученого, который
    один совершил колоссальную работу. Логику В.Н. читал по печатной
    своей книге, посвящая этому предмету сравнительно немного времени,
    делая только добавления к напечатанному. Психологии он посвящал
    больше внимания и времени. Всю душевную жизнь и деятельность он
    делил на  три отдела: чувственную, рассудочную, или формальную,
    и созерцательную, или идеальную. В особенности останавливался он
    на второй — рассудочной, характеризуя ее как крайне неустойчивую,
    лишенную всякой самостоятельности, управляемую стремлениями
    или низшей или высшей природы человека, способной доказывать
    и  оправдывать всё, что угодно. К  этой стороне душевной жизни он
    не  питал никакой симпатии; всё его сочувствие было направлено
    к третьей — созерцательной, идеальной. В сущности (как становится
    ясным теперь, тогда это не  сознавалось), В.Н. в  своих философских
    воззрениях примыкал к  богословскому взгляду на  состав человека,
    трехчастный: телесный, душевный и духовный. Много глубоких мыслей
    высказывал он в своих чтениях, поясняя свои положения наблюдениями
    из  обыденной, даже своей семейной жизни, что он особенно любил.
    К сожалению, он не обладал даром слова, к тому же был преклонного
    возраста и утомлен многочисленными работами своей трудовой жизни126 и потому в наше время не пользовался таким вниманием своих
    слушателей, какого он заслуживал. Впрочем, и у нас были его особые
    почитатели127. Практическую мудрость этого истинно русского, христиански-православно настроенного философа мы тогда не в состоянии
    126 Он посвящал в наше время, как слышно было, много трудов, между
    прочим, журналу «Странник», издаваемому тогда прот. В. В. Гречулевичем.
    Говорили, что В.Н. не только писал для этого журнала много статей, но участвовал и в его редактировании, и что вообще издатель «Странника» немало
    эксплуатировал нашего почтенного профессора. В.Н., как семейный человек,
    нуждался в добавочных к профессорскому жалованию (858 р. — орд. проф.)
    средствах.
    127 Усердно записывали его лекции и спорили с теми из своих товарищей,
    которые недостаточно высоко ценили В. Н. Особенно горячим его поклонником
    был М. В. Родевич, перешедший потом в СПб. университет и служащий ныне
    в департаменте министерства народного просвещения.

    99

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    были оценить по достоинству. Мы любили и уважали его не столько
    как профессора, сколько как почтенного летами и заслугами ученого,
    как человека симпатичного, благородного характера, относившегося
    к молодежи с добродушием мудрого старца, снисходительно к ее увлечениям и слабым сторонам128. Лекции по новейшей истории философии
    В.Н. читал по  своим запискам, которые в  сокращенном виде сдавал
    к экзаменам. Но и эти лекции, написанные не совсем легким и ясным
    языком, не  особенно нам нравились. Их трудно было усвоять, так
    как они состояли из одного критического разбора положений Канта,
    Фихте, Шеллинга и Гегеля, без предварительного изложения полной
    системы воззрений этих философов. Вследствие чего студенты очень
    боялись экзаменов по  этому предмету, и  когда летом 1861  г., в  присутствии митрополита, наступил этот экзамен, то между студентами
    началась чистая паника (см. ниже).
    Историю древней философии до  Канта читал нам профессор
    (экстраординарный или ординарный?) И. А. Чистович129. Прекрасный,
    вообще говоря, даровитый профессор, он не был прирожденным философом, а потому, хотя лекции его отличались точностью и всесторонностью изложения воззрений древних философов, но были как‑то
    холодны. Мы слушали его внимательно и  ценили его даровитость,
    но  особенной любви к  философским вопросам возбудить в  нас он
    не  мог. И  неудивительно, так как по  складу своего ума он должен
    бы быть историком гражданской или церковной истории. В  этой
    области он и  заявил себя очень многими замечательными трудами
    (например, «Феофан Прокопович» и  многие др.). На  кафедру русской гражданской и  церковной истории он назначен был вначале,
    по  окончании академического курса в  1851  г., и  уже потом, после
    отставки А. А. Фишера130, в 1853 г., переведен на кафедру философии.
    Слышно было, что вначале И.А. читал вместе с историей философии
    128 У В. Н. Карпова была одна особенность: он плохо запоминал фамилии. По этому поводу между студентами ходило много анекдотов, забавных
    рассказов.
    129 Илларион Алексеевич Чистович, калуж., 2-й маг. XIX к. СПб. акад.
    (1851).
    130 А. А. Фишер, иностранец, с  1832 г. — орд. проф. СПб. универ.,
    с 1843 г. — орд. проф. СПб. акад. См.: Чистович И.А. «История СПб. дух.
    академии…», стр. 53.

    100

    III. В Санкт-Петербургской духовной академии: XXV курс (1859–1863)

    и  психологию, придерживаясь воззрений известного немецкого философа Бенеке, но  во  время ректорства архимандрита Феофана
    (Говорова, 1857–1859; известного потом Вышенского затворника),
    которому не нравилась эта система воззрений (теория «следов», которой объяснялось происхождение душевных сил), психология была
    передана В. Н.  Карпову, а  И. А.  Чистович оставлен был при одной
    истории философии до Канта, как это было в наш курс131. По своему
    характеру И. А. представлял во многих отношениях противоположность В. Н.  Карпову. Главной его чертой была официальность, при
    полной корректности его отношений к  студентам. Мы застали его
    еще живущим в  академическом здании (почему‑то на  студенческой
    половине, в  нижнем этаже; вероятно, потому что незадолго перед
    тем он был помощником инспектора). Но вскоре, уже осенью того же
    1859 г., он переселился в город, так как вступил в брак (с дочерью
    протопресвитера В. Б. Бажанова, члена Св. Синода).
    Словесность читал ординарный профессор К. Ив. Лучицкий132.
    Очень живой, красноречивый, искусно соединявший чтение написанных лекций с  живым словом и  импровизацией, увлекал нас своими
    чтениями по аналитике языка (философской грамматике) и особенно
    по эстетике. В лекциях по этой последней он сначала много занимался
    разбором различных мнений о том, что такое изящное, эстетически
    прекрасное, а потом дал собственное свое определение. Точной его
    формулы не могу припомнить. Помнится только основная его мысль,
    что прекрасное не находится в зависимости от форм, что не формы
    дают ему бытие, что прекрасное тесно связано с  проявлениями
    жизни, с ее напряженностью, что где нет жизни, там не может быть
    и  прекрасного. Историей литературы он занимался мало, чтений
    по  этому отделу словесности не  припоминается. Помнится только,
    131 В его «Истории СПб. дух. академии…» (стр. 52–54), как‑то очень
    неясно и даже, нам кажется, фактически не  совсем точно передана история
    перехода психологии из одних рук в другие, если только тут нет корректурной
    ошибки в цифре года 1859 (стр. 53). То же можно сказать отчасти и об истории
    новой философии — с Канта.
    132 Кирилл Иванович Лучицкий, из Волын. сем., род. в 1815 г., 1-й маг.
    XIII к. СПб. акад. (1839), в 1851 — экстраорд. проф., а в 1852 г. — уже орд.
    проф.

    101

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    что при истории литературы он сдавал литографированные лекции
    к репетициям и экзаменам. К.И. был превосходный, неподражаемый
    критик наших словесных произведений. Ему подавали мы назначаемые
    нам проповеди, и  он подвергал их своей остроумной, беспощадной
    критике. Для этого он избирал одну из наших проповедей и подвергал ее следующей безжалостной операции: давал подробный анализ
    всей проповеди, а потом — каждой ее части и наконец — отдельных
    фраз и выражений. В высшей степени было интересно и поучительно
    слушать критический его разбор, и  мы положительно любовались
    в это время своим профессором. Даже сам автор разбираемой проповеди, с горечью в душе, принужден был отдать должное остроумию
    и справедливости замечаний критика и готов был почти наслаждаться
    художественностью работы профессора. К. И. Лучицкий читал лекции по словесности еще в Смольном институте и в Царскосельском
    женском духовном училище. Он очень часто являлся к нам с орденом
    св.  Анны 2-й степени на  шее (чего никто из  его коллег не  делал).
    Вероятно, причиной такой официальности его костюма был Смольный
    институт, из  которого он приезжал к  нам на  лекцию, или в  который он должен был отправиться после чтения у нас. Характера он
    был хотя строгого, но  благородного, держал себя довольно далеко
    от студентов, но доброжелательно к ним, пользовался их уважением
    и даже любовью, хотя его побаивались более, чем других профессоров
    на этом курсе.
    Общую гражданскую историю преподавал молодой тогда бакалавр А. И. Предтеченский133, очень живой, красноречивый, хотя читал
    по составленным им лекциям, прекрасный знаток новейших языков,
    в особенности английского. Пользуясь преимущественно английской
    литературой по истории древнего мира, Ассирии, Египта, он в особенности долго останавливался на истории древней Греции и, в частности,
    на веке Перикла. Его лекции были обильны картинными описаниями
    и хорошо знакомили нас с античным миром. Вообще, он был очарован
    этим миром, что сказывалось даже в домашней его жизни, в квартире,
    обставленной статуями и картинами. Недаром впоследствии, когда он
    был редактором «Церковного вестника» (1875–1880), он энергически
    133 Андрей Иванович Предтеченский, новгород., 2-й магистр XXI к. СПб.
    акад. (1855), с 1862 г. — экстраорд. проф.

    102

    III. В Санкт-Петербургской духовной академии: XXV курс (1859–1863)

    отстаивал классицизм графа Д. А.  Толстого против ожесточенных
    на него нападок со стороны печати и общества. По истории средних
    веков и по истории нового времени чтений было мало, по крайней мере
    не припоминается. А. И. Предтеченский был довольно замечательный
    публицист. Уже и тогда, в раннее время своей службы, он сотрудничал
    в журналах, не только духовных, но и светских. Между прочим, он
    был деятельным сотрудником «Биржевых ведомостей», издаваемых
    Трубниковым. Относились мы к этому даровитому бакалавру не без
    симпатии и  не  без уважения, хотя подчас и  подсмеивались над некоторыми его слабостями. А. И. Пр. был человек богато одаренный,
    широкой русской, увлекающейся, страстной натуры. Он держал себя
    очень близко к студентам; многие из товарищей, в особенности его
    земляки-новгородцы, ходили к  нему в  его бакалаврскую квартиру,
    находившуюся в академическом здании. Тем удивительнее и непонятнее для нас было, когда, по переходе нашем в старший курс (1861),
    он позволит себе сделать тот шаг, который, как увидим далее, имел
    роковые последствия для всего нашего XXV курса…
    Русскую гражданскую историю преподавал также молодой
    бакалавр, товарищ по студенчеству А. И. Пр-го, М. О. Коялович134,
    превосходный профессор, обладавший замечательным даром слова
    и  историко-философским складом ума. В  своих чтениях он задавался не  изложением фактического материала, а  освещением его,
    изображением народных и общественных движений и исторических
    деятелей, вынуждаемых проявлять свою деятельность так или иначе,
    под влиянием исторических обстоятельств времени и общественных
    потребностей и течений. Обладая превосходной дикцией и при этом
    еще изящными манерами, он производил на своих слушателей очень
    сильное впечатление. Было, впрочем, несколько моих товарищей (таких, однако, было немного), которые желали бы, чтобы в его лекциях
    было поболее фактического материала. Во  всяком случае, едва ли
    какого другого профессора на младшем курсе мы слушали с большим
    134 Михаил Осипович Коялович, гроднен. урож., Виленской сем., 6-й
    маг. XXI к. СПб. акад. (1855), с 1855 по май 1856 — препод. в рижск. и с.петерб. семинариях, с 1856 — в СПб. акад. — бак. по сравн. богосл. и расколу,
    с 1857 — по рус. гражд. и церк. истории. См.: Родосский А.С. «Биографический
    словарь…», стр. 214–215.

    103

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    вниманием и  интересом, чем М. О.  Кояловича. Он уже и  тогда был
    известен не  только как талантливый профессор, но  и  как ученый
    по  западно-русской истории («Литовская церковная уния». СПб.,
    1858, и др. соч.). Характера он был очень благородного, симпатичного, весьма твердого и устойчивого в своих принципах.
    Математику преподавал ординарный профессор Е. И. Ловягин135,
    специалист собственно по греческому языку, который он преподавал
    в  академии первые 6 лет своей службы (1847–1853), на  кафедре
    математики  — с  1853 до  1869  г., а  потом, по  упразднении этого
    предмета с  уставом 1869  г.,  — снова профессор греческого языка
    до  конца своей службы, в  1894  г. (около 25-ти лет). Математика
    не была призванием136 этого достопочтенного профессора, а потому,
    хотя он добросовестно исполнял обязанности преподавателя этого
    предмета, как вообще все свои и  другие служебные обязанности,
    отличаясь необыкновенной аккуратностью и  замечательной исполнительностью, не мог, однако, возбудить в нас любви к математике.
    Знающих этот предмет почти не было между нами, за единственным,
    кажется, исключением земляка Е.И., Н. Г.  Благовещенского, который, имея от  природы математические способности, знал и  любил
    этот предмет и  не  оставлял занятий им даже в  отставке, до  конца
    своей жизни.
    Если математикой мы занимались и интересовались мало, то физику, напротив, любили и интересовались ею, чему очень способствовал
    преподаватель ее, сначала бакалавр, а с 1860 г. — экстраординарный

    135 Евграф Иванович Ловягин, тверск., 1-й маг. XVII к. СПб. акад.
    (1847).
    136 Тогда был обычай переводить бакалавров с одного предмета на другой, в видах, между прочим, повышения людей даровитых по службе. К одним
    кафедрам были приурочены ординатуры, к другим нет, или же вакансия орд.
    профессора была занята. По языкам ординатуры не полагалось. Между тем,
    по физико-математическим предметам она была; ее до 1852 г. занимал известный профессор-публицист Д. И. Ростиславов (3-й маг. X к. 1833 г. СПб. акад.).
    В 1852 г. он оставил службу при академии, и вот мы видим, что в 1853 г. переводят Е. И. Ловягина на математику. Нет никакого сомнения, что его перевод
    состоялся в целях предоставить ему вакансию орд. профессора, которым он
    и был сделан через 4 года, в 1857 г.

    104

    III. В Санкт-Петербургской духовной академии: XXV курс (1859–1863)

    профессор — Н. И. Глориантов137. Он был страстный любитель своего
    предмета, обладал хорошим даром слова, всегда говорил, а не читал
    свои лекции, оживлял их многочисленными опытами и остроумными
    замечаниями, часто приглашал своих слушателей в свой физический
    кабинет, об увеличении которого физическими приборами усиленно
    хлопотал, и радовался, когда это ему удавалось. Так, например, мы
    были свидетелями его восторга, когда после долгих хлопот он мог
    приобрести для электрических эффектных опытов довольно дорогостоящий инструмент, спираль Румкорфа. Любил он приглашать
    в  свой физический кабинет и  посторонних лиц, своих гостей или
    гостей своих сослуживцев. Занимался он и фотографией, что тогда
    не было в такой моде, как теперь; имел свою собственную фотографическую камеру со всеми к ней приборами. Пользовался большим
    расположением студентов, к которым относился со свойственной ему
    простотою и добродушием. Мы с Ф. Г. Ел., как его земляки, пользовались его гостеприимством, а нередко и угощением чаем и разными
    лакомствами, которые были у него всегда в запасе, так как он и сам
    был очень к ним неравнодушен.
    Св. Писание Ветхого и Нового Завета преподавал ординарный
    профессор М. А. Голубев138, с самого начала своей службы (1847) занимавший эту кафедру, большой знаток своего предмета, обладавший
    и даром слова, и большим остроумием. Сначала сообщал полные и подробные сведения о каноне священных книг и об истории священного
    текста, а потом — о священных книгах Ветхого Завета, избирая для
    подробного разбора одну или несколько священных книг. То же делал
    и  относительно новозаветных книг. Читал он обоим курсам вместе,
    137 Никандр Иванович Глориантов, нижегор., 2-й маг. XX к. СПб. акад.
    (1853).
    138 Моисей Александрович Голубев, Петерб. сем., 2-й маг. XVII к. СПб.
    акад. (1847), в 1853 г. — экстраорд., в 1857 г. — орд. проф. Весьма интересные
    сведения о нем сообщаются у А. С. Родосского (в его «Биографическом словаре…»), прежде нам, студентам, неизвестные. Да и теперь встречаешься с ними
    как с новостью. Оказывается, что М.А., сын диакона Петерб. стороны, родился
    в С.-Петербурге в  сильное ноябрьское наводнение 1824  г., в продолжение
    нескольких дней по рождении хранился на воде в деревянной люльке, почему
    и назван Моисеем. Он был племянником знаменитого Юрьевского архим. Фотия,
    который помогал ему при воспитании.

    105

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    и  старшему и  младшему,  — в  зале, почему слушателей собиралось
    у него много. Мы часто ленились ходить на его лекции, в надежде, что
    при многолюдстве слушателей не будет заметно отсутствие нескольких
    лиц. Он был человек очень оригинальный; по  типу он больше всего
    походил на  англичанина: при полном, в  сущности, добродушии, он
    отличался какой‑то холодной важностью, невозмутимым хладнокровием
    и  спокойствием и  очень любил сострить. Осталось в  памяти, что он
    очень зло и  остроумно подсмеивался над неудачными и  натянутыми
    комментариями некоторых мест Св. Писания. К сожалению, он иногда не соблюдал при этом меры, именно тогда, когда ему приходилось
    приводить аллегорические толкования мест Писания из  творений
    отцов и  учителей Церкви александрийской школы. Не  знаю, как
    на моих товарищей, но на меня остроты М.А. по адресу этих древних
    комментаторов производили не совсем приятное впечатление, хотя я
    был тогда очень мало знаком с отеческими творениями. В настоящее
    же время, если бы теперь пришлось слушать М.А., такое впечатление,
    вероятно, было бы во  много раз сильнее139. Кажется, он увлекался
    своим даром остроумия, а может быть, хотел привлечь внимание своих
    слушателей, у которых в голове сидели темы для сочинений, обыкновенно мешавшие внимательному слушанию лекций. Во всяком случае,
    М. А. Голубев пользовался у нас большим уважением — как глубокий
    знаток Св. Писания, как прекрасный профессор и как человек очень
    благородного, симпатичного характера.
    Патристику преподавал бакалавр П. И. Шалфеев140, прекрасная
    во всех отношениях личность — и по уму, и по сердцу, и по характеру.
    139 Теперь для меня довольно понятен и психологически объясним древний аллегоризм, как результат (кроме многих других причин, — философской
    школы и пр.) деятельности крайне возбужденной религиозной мысли и весьма
    повышенного религиозного чувства. При таком состоянии естественно искать
    сближений настоящего с давно минувшим, намеков, предуказаний в последнем
    на первое, как это бывает нередко и в обыкновенной нашей жизни, когда мы
    бываем чем‑либо сильно поражены, потрясены. Тогда нам припоминается многое
    такое (часто мелочи, приметы), на что при другом, обычном своем состоянии
    мы не обращали никакого внимания, но что теперь представляется очень знаменательным.
    140 Петр Иванович Шалфеев, псковск., 3-й маг. XXI к. СПб. акад.
    (1855).

    106

    III. В Санкт-Петербургской духовной академии: XXV курс (1859–1863)

    Он был человек с философским складом пытливого ума. Еще студентом,
    по воспоминаниям его товарища А. И. Предтеченского, он был «центром
    людей, любивших порассуждать об отвлеченных вопросах философии
    и богословия», и «живее, может быть, всех своих товарищей интересовался научными вопросами». Это заметно было и в его чтениях по патристике. Его лекции обнимали творения св. отцов, начиная с  мужей
    апостольских и кончая четвертым веком. В особенности увлекали его
    творения св.  Григория Богослова. Одна из  памятных мне его лекций
    об этом св. отце напечатана в обработанном виде в «Христианском чтении» 1861 г.141 Эта статья прекрасно обрисовывает личность св. Григория
    Богослова со всеми ее особенностями. П.И. не удовлетворялся, однако,
    методом чтения патристики по  отдельным отцам и  учителям Церкви,
    намекая нам в  своих чтениях, что он мечтает о  другой постановке
    патристики как науки. В  воспоминаниях его товарища по  студенчеству (А. И. Пр.) читаем, что он «хотел из своей науки создать историю
    апостольского предания с указанием исторических обстоятельств, изменявших поворот этой реки Божественного учения и  с  сохранением
    личных, индивидуальных черт характера каждого отца». Превосходная
    формула, хотя и  весьма трудная для осуществления ее на  практике;
    лучше ее трудно придумать другую. Вероятно, она заимствована из уст
    самого П. И. Шалфеева. Сколько помнится, так точно он не формулировал нам своего плана, но  в  общем эта формула совершенно верно
    выражает предносившийся его уму идеал, судя по  припоминаемым
    теперь его намекам, среди чтений. В  конце нашего младшего курса,
    в 1861 г., он дал нам даже тему для сочинения о «желательной постановке преподавания патристики как науки», причем в моем сочинении,
    которое, кажется, больше всех других ему понравилось, проводилась
    приблизительно подобная же мысль, с  тем немаловажным различием,
    что мне предносилась мысль не  о  «предании», а  о  христианской «философии» св. отцов. До  идеала приснопамятного моего наставника я
    тогда еще не дорос. Вполне верно и метко и общее суждение А. И. Пр-го
    о П. И. Шалфееве: «с даром слова не очень бойким, с памятью, не приученной к буквальному заучиванию, он не был самым блистательным,
    141 У А. С. Родосского (Биографический словарь…) указывается еще несколько патристических статей, напечатанных в «Христианском чтении», 1861
    и 1862, представляющих, по всей вероятности, обработанные его лекции.

    107

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    но, нет спора, был одним из самых основательных и точных студентов»
    и, кроме того, был «глубоко религиозен» еще в студенчестве142. Таким
    же оказался он и  на  кафедре. Глубоко входил он в  предмет, не  был
    красноречивым оратором, не  говорил, а  читал свои лекции и  по  временам только прерывал свои чтения, поднимал одного из студентов143
    и рассуждал с ним по поводу какого‑нибудь вопроса, пришедшего ему
    в голову во время лекции, и эти рассуждения, скорее беседы, лишенные
    всякой официальности, были особенно интересны144. П. И.  Шалфеев
    пользовался большим нашим расположением и  вниманием. И  это тем
    более замечательно, что его предмет, чисто богословский, стоял вместе
    со Св. Писанием — уединенно — в этом курсе, среди предметов философских, гражданско-исторических, словесных, физико-математических,
    отвлекавших от  него наше внимание и  сочувствие в  свою сторону.
    К сожалению и великому нашему удивлению, этот достойнейший наш
    наставник, с глубоким умом и такой же религиозной настроенностью,
    не пользовался благоволением начальства, тогдашнего ректора Преосв.
    Иоанникия (Руднева, † митрополит Киевский), который, как слышно
    было, заподозрил его в либерализме на основании (как тогда говорили)
    его статьи «Христианство и прогресс», напечатанной в «Православном
    обозрении» (1861, т. IV), и еще сотрудничества в журнале «Дух христианина», считавшемся тогда либеральным. Слухи эти оправдываются
    фактами: обойденный в движении по службе и огорченный невниманием начальства к  его материальным, семейным нуждам145, он решился
    142 «Христианское чтение», 1862, II, стр. 548–550.
    143 Между прочим, в особенности часто меня. Замеченную его симпатию
    ко мне товарищи объясняли каким‑то находимым ими сходством между нами.
    Наружностью, однако, мы были непохожи; может быть, характером, некоторыми
    чертами духовного склада?
    144 Помнится, на одной из лекций он поднял вопрос о вкушении Тела
    и Крови Христовой в таинстве Евхаристии и задал вопрос: нельзя ли объяснить
    потребность именно «вкушения» Тела Христова как‑либо психологически, естественным образом. И ответил, что чувство сильной, пламенной любви ко Христу
    требует именно вкушения Тела Его, а не причастия к Нему только духовного,
    мысленного. Причем привел аналогию из  области чисто человеческой любви,
    пламенной, страстной.
    145 Он не был возведен в звание экстраорд. проф. и до конца своей
    жизни оставался бакалавром, т. е. до 26 июня 1862 г., тогда как его товарищи

    108

    III. В Санкт-Петербургской духовной академии: XXV курс (1859–1863)

    выйти из академии на службу по министерству народного просвещения,
    принял предложение об  отправлении за  границу, для приготовления
    к  профессуре по  философии в  университете, но  не  далее, как через
    месяц после состоявшегося нового назначения (в мае 1862 г.), он скончался 26  июня того же 1862  года, от  тяжкой болезни  — воспаления
    брюшины (перитонита, а  не  «от  скоротечной чахотки», как сказано
    у  А. С.  Родосского в  его «Биографическом словаре»). Перед смертью,
    среди тяжких страданий, он выразился об них так: «То, что я теперь
    терплю, немногим хуже бакалаврского жалования!»146
    Латинский язык преподава л профессор словесности
    К. И. Лучицкий. Чтений по литературе он не давал, а занимал нас
    исключительно переводами одного из  произведений древних классических писателей (какого, не помню), требуя, вместе с точностью
    перевода, непременно изящества, литературной его отделки, так что
    мы готовились, в особенности к репетициям, по каким‑то записям —
    вероятно, сохранившимся от прежнего времени.
    Греческий язык преподавал природный грек  — архимандрит
    Григорий Веглерис, магистр Киевской академии, в звании бакалавра147,
    мы почему‑то считали его экстраординарным профессором. О. Веглерис
    начал с  того, что заставил нас писать по‑гречески, скорописным,
    по академическому выпуску — А. И. Предтеченский и М. О. Коялович — с 28 февраля того же 1862 г. были уже экстраорд. профессорами, жалование которым
    в то время было, впрочем, такое же, как и бакалаврам, т. е. 429 р. в год. Слышно
    было также, что к Пасхе этого же года его обошли небольшой денежной наградой, тогда как он особенно в ней нуждался, будучи семейным человеком и живя
    на одно скудное бакалаврское жалование. Материальная его нужда бросалась
    в глаза даже нам. Он, напр., не имел при себе никогда карманных часов, а когда было нужно узнать, сколько времени и много ли остается до конца лекции,
    обращался к нам.
    146 То, что сохранилось у меня в памяти относительно обстоятельств
    последних дней жизни и болезни П. И. Шалфеева, вероятно, мы слышали от его
    шурина, Н. П. Грацианского, нашего товарища по XXV курсу, окончившего
    курс со званием студента академии.
    147 Архидиакон Григорий Веглерис, последний — 21-й — маг. XVI к.
    Киев. акад. (1853). Он был родственником знаменитого Константинопольского
    Патриарха Григория, мученически скончавшегося в 1821 г. Подробную биографию Гр. Веглериса см.: Чистович И.А. «История СПб. дух. академии…»,
    стр. 60–61.

    109

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    употребительным между греками почерком и  потребовал, чтобы мы
    завели для того особые тетради, в которых потом должны были записывать диктуемые им коротенькие фразы на  древнегреческом языке.
    Эти фразы он заставлял нас заучивать. Тетради наши нередко брал
    к  себе и  просматривал. Приходя в  класс, он первым делом делал нам
    перекличку, чтобы убедиться, все ли студенты находятся в классе, что
    нам очень не нравилось и чего не делал ни один из профессоров. Так
    прошло несколько классов, но, наконец, последовали с нашей стороны
    протесты против такого педагогического приема, и наш бакалавр счел
    за  лучшее торжественно, в  присутствии всего класса разорвать свой
    список, в  котором он отмечал отсутствующих, после чего, конечно,
    прекратились и переклички. Мало пользы принес нам этот преподаватель, который, впрочем, был у нас недолго, около года, с осени 1859 г.
    до 10 мая 1860 г.148. После него преподавание греческого языка было
    временно поручено бакалавру А. И. Предтеченскому (с 15 мая 1860 г.
    до 10 ноября 1861 г.). Если что осталось от о. Веглериса в памяти, то это
    несколько греческих фраз, да  ожесточенные его нападки на  Еразма
    за  введенное этим ученым произношение некоторых греческих слов.
    О. Веглерис не находил слов для выражения своего негодования, когда
    говорил об этом произношении, усвоенном нашими светскими учебными
    заведениями. Он положительно выходил из себя, когда говорил об Еразме;
    самый обычный эпитет, к нему прилагаемый, был «диаволос». Наконец,
    никогда не забудется великолепная наружность этого грека-бакалавра.
    Он был в  полном смысле слова красавец собой, брюнет, с  очень правильными чертами лица, красивыми глазами, великолепными волосами,
    умеренно полный, среднего роста, с прекрасными манерами, величавой
    осанкой. Вероятно, он имел немало поклонниц среди дам149. Русским
    языком он владел плоховато150.
    148 Переведен он был 10 мая 1860 г. в Киев. акад. бакалавром греч.
    языка, но не захотел туда отправиться, а просил об определении его на место
    настоятеля греческой церкви в Одессе, которое и получил, 26 окт. того же
    1860 г. Скончался в Кон-ле в 1866 г.
    149 Слышно было, что из‑за них он даже получил в Одессе некую аварию.
    За верность слуха, конечно, ручаться трудно.
    150 Вот образец одной фразы, которую он просил перевести на греческий
    язык: «Мы имеем нынце хоросаго, прекраснаго зима».

    110

    III. В Санкт-Петербургской духовной академии: XXV курс (1859–1863)

    Еврейский язык преподавал также природный еврей, экстраординарный профессор с.-петербургского университета Д. А. Хвольсон151,
    у нас в академии состоявший (до 1869 г.) в звании приватного преподавателя, большой знаток своего предмета, уже и тогда известный
    ученый-гебраист. К сожалению, он не приспособился к преподаванию
    еврейского языка в высшей духовной школе. Вместо того, чтобы поболее занимать нас переводами с этого языка и через то приохотить
    нас к  его изучению, как делал это когда‑то (по  сохранившемуся
    преданию) приснопамятный протоиерей Г. П. Павский, он посвящал
    переводам слишком мало времени, а больше занимал нас филологическо-грамматическими тонкостями. Эти тонкости  — может быть,
    очень важные для записных филологов восточного факультета  —
    надоедали нам, в особенности через постоянное повторение одного
    и  того же, охлаждали наше рвение к  изучению этого важного для
    богослова языка, и в результате мы мало им занимались, а знатоков
    его между нами, кажется, совсем не было.
    Новые языки преподавали: французский  — бакалавр
    М. О. Коялович, немецкий — бакалавр И. Т. Осинин, английский —
    преподаватель Г. Д.  Бишоп. Английский язык не  был обязателен
    для всех студентов.
    М. О.  Коялович, хорошо зная книжный французский язык,
    не владел разговорным, но, как пользовавшийся любовью и уважением преподаватель гражданской истории, располагал нас к занятиям
    и по изучению французского языка.
    И. Т.  Осинин 152, как родившийся за  границей, в  Дании,
    в  Копенгагене (он был сын псаломщика тамошней посольской церкви), знал немецкий язык не  только книжный, но  и  разговорный,
    свободно говорил на  нем. Между прочим, он и  нас приучал к  тому
    же, и  хотя наши успехи в  этом отношении были очень невелики,
    но все-таки мы умели, хоть с грехом пополам, составлять небольшие
    немецкие фразы.
    151 Даниил Абрамович Хвольсон, докт. еврейск. словесности, экстраорд.
    проф. СПб. универ. по восточному факультету, в СПб. дух. акад. — с 3 марта
    1858 г.
    152 Иван Терентьевич Осинин, СПб. сем., 1-й маг. XXII к. СПб. акад.
    (1857), бак. обличит. богосл. с 1857 г.

    111

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    Г. Д.  Бишоп153 , природный англичанин, был прекрасным
    преподавателем английского языка. Он очень хорошо, совершенно
    правильно и свободно говорил по‑русски и, что особенно замечательно, когда переводил с английского языка на русский, то русский перевод оказывался вполне литературным, даже изящным,
    так что трудно было перевести лучше и  природному русскому,
    обладающему литературным вкусом. Некоторые из  моих товарищей хорошо и  скоро изучили английский язык под его руковод­
    ством. Были у  Г. Д.  Бишопа некоторые странности, без которых
    не обходится, кажется, ни один англичанин. У него была страсть
    приврать и присочинить154 .
    Тон академической жизни задавали лица начальствующие.
    Во  главе высшего начальства стоял в  первый учебный год
    (1859/60) митрополит Новгородский и  С.-Петербургский Григорий
    (Постников)155. Митрополита Григория, всеми глубоко чтимого за его
    строгую аскетическую жизнь, твердость характера и ученые труды,
    в  особенности по  изучению и  обличению русского раскола, мы видели в  академии, вероятно, на  рождественском экзамене. Довольно
    высокого роста старец, со строгими чертами бледного лица, — таким
    он остался в  нашем представлении. Но, кроме впечатления от  его
    наружности, ничего другого в нашей памяти не сохранилось.
    Следующие годы нашего студенчества, равно как долго после,
    в годы нашей академической службы, митрополитом Новгородским,
    С.-Петербургским, Эстляндским и Финляндским был преемник мит-

    153 Генрих Джон Бишоп, с 1835 г. русский подданный, в СПб. акад. —
    с 1856 г. (после проф. М. А. Голубева, который преподавал англ. язык в 1852–
    1856), † 1867.
    154 Живо помню, как однажды приходит он в класс и, самодовольно по­
    глаживая свой подбородок (обычный его жест), говорит, что он вчера рано утром
    отправился на охоту, в Вятку, с какой‑то знатной компанией, чуть ли не с по­
    сланниками, в том числе английским, и поздно ночью, часов в 12, был дома.
    155 Егор Постников, в монаш. Григорий, 3-й маг. I к. СПб. акад. (1814),
    1816 — инспект. СПб. акад., 1817 — докт. богосл., 1819 — рект. СПб. акад.,
    1822 — еп. викар. Ревельский, 1826 — еп. Калуж., 1829 — архиеп. Рязан.,
    1831 — Тверской, 1848 — Казанский, 1856 — митр. Казанский (26 авг.),
    митр. Новгород. и С.-Петерб. (1 окт.), † 1860 г., 17 июня.

    112

    III. В Санкт-Петербургской духовной академии: XXV курс (1859–1863)

    рополита Григория  — митрополит Исидор (Никольский)156. О  нем
    придется еще много говорить впоследствии.
    Ближайшими к  нему начальствующими лицами были ректор
    и инспектор.
    В  первый учебный год (1859/60) ректором С.-Петербургской
    академии был архимандрит, а потом (с 13 сентября 1859 г.) епископ
    Выборгский, викарий С.-Петербургский, Нектарий (Надеждин)157,
    человек мягкого, приветливого, доверчивого характера158, более или
    менее сочувствовавший тогдашним либеральным влияниям, в  лучших, конечно, их сторонах, значительно ослабил суровость прежнего макарьевского († митрополита Макария (Булгакова)) режима.
    При проводах его студенты поднесли ему панагию. Это было делом
    по преимуществу студентов старшего курса.
    В остальные учебные годы (1860–1863) был ректором преемник
    Нектария, сначала также архимандрит, а потом (с 12 июня 1861 г.)
    епископ Выборгский Иоанникий (Руднев)159, несравненно более
    даровитый, чем его предшественник, но  совсем другого характера,
    сурового, недоверчивого, подозрительного, не  находивший ничего
    достойного сочувствия в тогдашних стремлениях молодежи, задался
    156 Яков Сергеевич Никольский, в  монаш. Исидор, тульск., 2-й маг.
    VI к. СПб. акад. (1826), 1826 — бак. СПб. акад., 1829 — рект. Орлов. сем.,
    1833 — рект. Моск. сем., 1834 — викар. еп. Дмитров., 1837 — еп. Полоцкий,
    1840 — Могилевск., 1841 — архиеп., 1844 — Экзарх Грузии, 1856 — митр.,
    1858 — митр. Киевский, 1860 — митр. Новгор. и С.-Петерб. (1 июля).
    157 Николай Надеждин, в монаш. Нектарий, тамбов., 26-й маг. XI к.
    Киев. акад. (1843), 1849 — инспект. Киев. сем., 1851 — рект. Киев. сем.,
    1856 — рект. Новгор. сем., 1857 — рект. СПб. сем., 1859 — рект. СПб. акад.
    и еп. Выборгский, 1860 — еп. Нижегород., 1867 — архиеп., 1860 — архиеп.
    Харьков., † 1874.
    158 В своих «Заметках и воспоминаниях» («Богословский вестник», янв.
    1914 г.) митр. Леонтий хотя и говорит о нем, что он «искал популярности у студентов», но в конце концов называет его «человеком прекрасным по душе».
    159 Иван Руднев, в монаш. Иоанникий, тульск., 1-й маг. XIV к. Киев.
    акад. (1849), 1849 — бак. Киев. акад. по Св. Писанию, 1856 — инспект. Киев.
    акад., 1858 — рект. Киев. сем., 1859 — рект. Киев. акад., 1860 — рект. СПб.
    акад., 1861 — еп. Выборг., 1864 — еп. Саратов., потом еп. Нижегород., архиеп.
    и Экзарх Грузии, митр. Московский, † митр. Киевский.

    113

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    целью поднять упавшую дисциплину в академии. Что из этого вышло,
    увидим впоследствии.
    Первые полтора месяца после нашего поступления в академию
    у  нас, в  сущности, не  было инспектора. Мы застали состоявшего
    в  то  время инспектором архимандрита Епифания (Избитского)160,
    из польских дворян, из католицизма перешедшего в православие. Он
    был, так сказать, на отлете, ждал назначения на другую должность,
    которое последовало 2  сентября того же 1859  г. Затем несколько
    дней (десять), не  вступая в  должность инспектора, числился в  ней
    архимандрит Асинкрит (Верещагин)161, назначенный (5  сентября),
    но  по  его прошению уволенный (15  сентября) от  духовно-учебной
    службы. Прошел еще месяц, и  15  октября мы получили, наконец,
    инспектора в  лице архимандрита Павла (Лебедева; † архиепископ
    Казанский)162, который пробыл у  нас около двух лет (с  15  октября
    1859 г. по 23 августа 1861 г.), то есть в течение всего младшего курса,
    и оставил по себе хорошую, благодарную память. Мы недостаточно
    160 Епифаний (в мире — Евстафий Избитский), из польских дворян Волын.
    губ., сначала католик, обучался в Вилен. акад.; потом, в 1841, — в Киев. универ. по философ. факультету, где получил степень магистра, в 1846 — учитель
    Чернигов. гимн., 1851 — учит. Житомир. раввинского учил., 1854 — принял
    православие, 1856 — 12-й маг. XI к. Моск. акад., 1856 — инспект. Вифан.
    сем., 1858 — инспект. СПб. акад., 1859 — рект. Кавказ. сем., 1861 — оставил
    дух. учебн. службу, жил в моск. Симоновом мон., 1866 — член Забайкальской
    миссии, † 1869 — там же, в Забайкалье.
    161 Иером. Асинкрит (Верещагин), 3-й маг. XX к. СПб. акад (1853),
    1853 — бак. по патристике в СПб. акад., 1855 — инспект. Петрозав. сем.,
    1859 — назначен инспект. СПб. акад. и, после отказа его от этого назначения, —
    настоятель новгород. Сковородского мон., а потом — инспект. Новгород. сем.
    и рект. Калужской, вскоре скончался. По слухам и печатным отзывам, «это был
    человек даровитый, но крайне мнительный и вдобавок болезненный» (Чистович
    И.А. «История СПб. дух. академии…», стр. 14). Он был назначен инспектором
    прямо «с присвоением ему звания ординарного профессора».
    162 Иером. Павел (Лебедев), тверск., 8-й маг. XX к. СПб. акад (1853),
    1853 — препод. СПб. сем., 1857 — инспект. СПб. сем., 1859 — инспект. СПб.
    акад., 1861 — рект. Смолен. сем., 1866 — рект. СПб. сем., 1868 — еп. Выборг.,
    вик. СПб., 1869 — еп. Ладож., вик. СПб., 1871 — еп. Кишинев., потом архиеп.,
    Экзарх Грузии, архиеп. Казан., † в Казани. Инспектором СПб. акад. он был
    со званием экстраорд. профессора.

    114

    III. В Санкт-Петербургской духовной академии: XXV курс (1859–1863)

    его ценили в  бытность его инспектором и  вспомнили о  нем, когда
    перешли на старший курс, когда разыгралась октябрьская (4 октября
    1861  г.) история со  всеми ее последствиями и  влиянием на  склад
    нашей жизни в последние два года пребывания в академии.
    Но о дисциплине и порядках нашей студенческой жизни на младшем курсе скажем потом, теперь же перейдем к  нашим учебным
    занятиям на этом курсе.
    Скоро мы поняли, что система академического образования
    очень напоминает систему тогдашнего семинарского. Как там все
    было направлено к  нашему формальному развитию, преимущественно к  упражнению в  письменных работах, так  — и  здесь, в  академии. Различие было только в  характере чтений, да  еще в  том,
    что в  семинарии задавали нам уроки и  каждый класс спрашивали
    у  нас отчет в  усвоении заданного, а  здесь, в  академии, несколько
    месяцев подряд читали нам лекции и  не  контролировали нас в  их
    усвоении, задавая в  то  же время много сочинений, не  менее пяти
    (с проповедью) в год.
    Что касается лекций, то мы слушали внимательно только любимых и интересных для нас преподавателей. У других или сидели
    в классе (во избежание инспектора Павла, часто посещавшего занятные комнаты во  время лекций), занимаясь в  это время чем попало,
    или скрывались в  так называемых «катакомбах»  — хлебопекарне,
    куда отправлялись, кстати сказать, и в другое время любители табаку, чтобы покурить. Зная такое отношение студентов к лекциям, те
    профессоры, которые желали иметь у себя полную и внимательную
    аудиторию, старались всячески заинтересовать своих слушателей.
    Отсюда вел начало характер некоторых чтений, отсюда — приправа
    к ним (остроты, соль их).
    Отчет в  усвоении лекций мы давали на  экзаменах, два раза
    в год, — рождественских и перед летними каникулами, — и на репетициях перед экзаменами. Но  этот отчет не  имел серьезного
    характера.
    Репетиции производили не все профессоры, некоторые не делали
    их вовсе, сберегая время для лекций. Помню репетиции только некоторых: В. Н. Карпова и, в особенности, К. И. Лучицкого, аккуратно
    и строго их выполнявшего. Для репетиций выдавались в большинстве
    случаев особые литографированные лекции, содержавшие нередко
    115

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    не  то, что читалось, а  то, что представлялось к  экзаменам. Такой
    обычай выдавания особых записок для экзаменов явился, вероятно,
    из опасения цензуры со стороны властей — ректоров, митрополитов
    и  академических ревизоров. Некоторые из  профессоров выдавали
    для репетиций и  экзаменов более или менее подробные программы
    прочитанного, например, В. Н. Карпов — по психологии.
    Экзамены велись так же, как в семинариях, то есть спрашивали
    не  каждого студента по  каждому предмету, а  одного  — по  одному,
    другого  — по  другому. Студенческие экзамены совершенно вышли
    из памяти. Хорошо помню один только экзамен, летний, последний
    в младшем курсе. Был митрополит Исидор. Оказывается, в 1861 г. он
    был ревизором в академии, — обстоятельство, которое я совершенно
    забыл, но которое напомнили мне дела академического архива. На этот
    раз он производил ревизию лично, а не поручил ее, как делал он это
    в последующие годы, своим викариям. Итак, шел экзамен: конечно,
    в зале. Экзаменовали по разным предметам, в том числе по логике,
    психологии и  истории философии. Меня пока не  вызывали. Вдруг
    митрополит, обращаясь к ректору, Преосв. Иоанникию, просит спросить кого‑нибудь по истории новой философии, именно о Гегеле. Едва
    товарищи услыхали, что экзамен переходит на  новую философию,
    как масса их обращается в бегство из залы. Беглецы надеялись, что
    их спросят по другому предмету, а не по новой философии; записки
    В.Н., изложенные, как выше замечено, трудным для усвоения способом, их пугали. Преосв. Иоанникий вызывает меня. В своем ответе
    я совершенно отрешился от того, что изложено было в сданных нам
    В.Н. записках, боясь запутаться, припоминая прочитанное, бойко
    начал излагать систему воззрений Гегеля так, как усвоил ее отчасти
    из чтений профессора, отчасти из сочинений известного гегельянца
    Белинского, которые мы тогда очень много читали. В.Н. дал мне высказать все, что я знал, ни разу не остановил и не сделал ни одного
    возражения. Остался, по‑видимому, доволен и митрополит. В заключение он заметил, что нечто, подобное воззрениям Гегеля, встречается и в философии индийцев и китайцев. Некоторые из товарищей
    сказали мне потом «спасибо» за  то, что я вынес на  своих плечах
    тяжесть, которая могла обрушиться на каждого из них. Не помню,
    спрашивали ли еще кого, кроме меня, по этому предмету, — кажется,
    моим ответом экзамен по нему и закончился.
    116

    III. В Санкт-Петербургской духовной академии: XXV курс (1859–1863)

    Вообще, экзамены тогда не имели для студентов важного значения. Они имели характер только проверки как знания студентов,
    так и успешности преподавания и направления чтений профессоров.
    Преподаватели старались на экзамене показать и себя с лучшей стороны; отсюда особенные для экзаменов литографированные лекции,
    отсюда и вызов лучших студентов для ответов163. Наши экзаменские
    ответы не  особенно ценились. Вот взгляд на  них одного из  наших
    особенно даровитых товарищей (М. И. Владиславлева), высказанный
    мне как‑то в разговоре: «Плохо, если на экзамене совсем срежешься,
    очень плохой ответ запомнят, а затем, если ответишь прекрасно или
    только удовлетворительно, это решительно все равно; главное — сочинения, их всего более ценят». На сочинения поэтому и обращено
    было особенное наше внимание, на  них уходило главным образом
    наше время, остающееся от  чтения любимой тем или другим студентом литературы164.
    Сочинений тогда давалось не менее четырех, а с проповедью —
    пять в каждый год, так что за два года в младшем курсе написано
    было нами десять сочинений. Все они у  меня сохранились (кроме
    одной проповеди). Темы для них были следующие. Первые — по патристике и русской гражданской истории: «Кому писал свое послание
    св. апостол Варнава»; «Достоинства и недостатки трудов Устрялова
    по  русской истории» (в  рецензии М. О.  Кояловича мое сочинение
    163 Этим объясняется, почему при митр. Исидоре вызвали для ответа
    по новой философии именно меня. Вероятно, у В.Н. по списку (если только был
    такой список) я стоял в числе первых, или имел (в алфавитном списке) высший
    балл — 10.
    164 Кроме научных сочинений и книг (вроде «Илиады» Гомера и «Одиссеи»,
    творений Платона, Пропилей Каткова и Леонтьева, «Введения в философию» Ф. Ф. Сидонского, «Энциклопедии законоведения» Неволина, Историй
    Шлоссера, Маколея и др.), мы читали новости тогдашней беллетристики, произведения Писемского, Островского, Достоевского, Некрасова, Добролюбова
    и Чернышевского. Роман Чернышевского «Что делать» печатался на наших
    глазах в книжках «Современника», и, конечно, каждая книжка этого журнала
    ожидалась с нетерпением. Кстати сказать, это пресловутое произведение совсем
    не понравилось мне, да, сколько помнится, и некоторым из моих товарищей, —
    своей крайней утопичностью, недостатком художественности, длинными рассуждениями педантического характера, а предисловие даже изумило своей крайней
    дерзостью и совершенно неприличным обращением к читателям.

    117

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    названо «очень замечательным трудом»). Далее — по общей гражданской истории: «Справедливо ли деление всеобщей истории на древнюю,
    среднюю и новую?». По философии: «Чем отличается представление
    философское от обыкновенного?» (читал И. А. Чистович). Это в первый год. Во  второй: «О  влиянии логики на  практическую жизнь»
    (читал В. Н. Карпов, оригинальна его подпись: «Очень благодарен!»).
    По патристике: «О желательной постановке патристики как науки».
    По общей истории: «Общий основной характер гражданской жизни
    языческого мира и главные частные проявления оного в разных странах» (читал А. И. Пр-ий, в подписи выражено «желание рецензента
    получить от  автора копию этого сочинения»), наконец по  истории
    философии: «Происхождение и  различные выражения идеи судьбы
    в древней греческой философии» (читал И. А. Чистович).
    Последние два мои сочинения предназначались для прочтения
    на публичном экзамене 1861 г., сначала оба, а потом, по соглашению
    между профессорами,  — одно, по  общей гражданской истории, так
    как каждый студент мог выступить перед публикой только с одним
    сочинением165.
    Если не ошибаюсь, все мои сочинения, в общем, были самыми
    лучшими из  числа писанных студентами нашего младшего курса.
    Из всех восьми сочинений пять имели высший балл (10) и три — балл
    9 или 10166. Таким образом, в  первые же два года моего студенче­
    165 Сначала призвал меня А. И.  Предтеченский и  предложил читать
    на экзамене писанное на его тему сочинение («Общий основной характер» и пр.),
    а потом, через два-три дня, призывает меня И. А. Чистович и делает такое
    же предложение относительно моего сочинения на его тему «Происхождение
    и различные выражения идеи судьбы в древней греческой философии». Дав
    обещание переговорить со своим коллегой (Пр-м), И.А.Ч. заметил, помнится,
    что в случае его несогласия уступить меня он изберет сочинение моего приятеля,
    Н. Г. Благовещенского. Чьи еще сочинения намечались тогда для прочтения
    на публичном экзамене, не могу припомнить.
    166 Проповедь одна («в неделю по Воздвижении») также имела высший
    балл 10, и только первая проповедь (на день Покрова Пресвятой Богородицы)
    имела довольно низкий балл — кажется, 8 (она у меня не сохранилась). Тут
    погубила меня публицистическая тенденция: выходя из идеала Богоматери, я
    отчасти в защиту тогдашних поборников женской эмансипации, отчасти в опровержение крайних, утопических их идей, хотелось выяснить идеал женщины,
    истинной христианки. Но К. И. Лучицкий, который читал наши сочинения этого

    118

    III. В Санкт-Петербургской духовной академии: XXV курс (1859–1863)

    ства мне удалось загладить позор неудачного моего дебютирования
    в академии своими сочинениями на приемном экзамене. Что касается
    вообще моих успехов в  младшем курсе, то, судя по  итогу баллов,
    по  сочинениям и  по  устным ответам за  первые два года, я должен
    был занять в списке третье место. Ф. Г. Елеонский, судя по баллам,
    также должен был стоять высоко, несомненно в первом десятке167.
    Перед наступлением летних каникул, кроме обычных экзаменов,
    были еще публичные. Публичного экзамена в  первый учебный год
    (1859/60) совершенно не помню, да едва ли он и был, так как митрополит Григорий (Постников) скончался 17 июня 1860 г. Кончина
    его, вероятно, помешала устроению этого экзамена. Помешала она
    и нашему обычному отпуску на каникулы (около 15 июня). В этом году
    отпустили нас после 30 июня, после нашего храмового академического
    праздника (12-ти Апостолов), который, чего, кажется, никогда потом
    не бывало, академия провела при полном составе своих тогдашних
    студентов. За поздний наш отъезд мы вознаграждены были редким
    зрелищем очень торжественных похорон почившего, приснопамятного митрополита Григория. Мы присутствовали в  Лаврском соборе,
    поставлены были как раз сзади всей Царской Фамилии, а по выносе
    тела из собора, после отпевания, расставлены были по аллее, ведущей
    от  Лаврского собора к  академии. Здесь мимо нас прошел Государь
    Император Александр II, под руку с великою княгинею Александрою
    Иосифовною, супругою великого князя Константина Николаевича,
    поразившею нас своею красотою.
    Публичный экзамен во второй учебный, 1860/61, год мне очень
    памятен, на нем должны были читаться наши сочинения, в том числе,
    как замечено выше, и мое — по общей гражданской истории. Перед
    рода, не любил проповедей с претензией на современность, да и я, конечно,
    далеко не был опытным оратором.
    167 Разбирая дела академического архива за учебные годы 1859–1860
    и 1860–1861, я не нашел разрядного списка по успехам (вероятно, он или
    где‑нибудь застрял между бумагами или не составлялся), а встретил только алфавитный список, писанный рукою тогдашнего секретаря академического правления
    и конференций, проф. Е. И. Ловягина, со сводкою баллов по устным ответам и сочинениям. Общий итог баллов выставлен против М. И. Владиславлева — 120¾,
    Т. В. Барсова — 120¼, А. Катанского — 118¾, Ф. Г. Елеонского — 115. Против
    же Ник. Ив. Барсова, который принят был в академию под № 1, — 109½.

    119

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    наступлением экзамена бакалавр А. И.  Предтеченский счел нужным сделать со  мною маленькую репетицию чтения: поставил меня
    в пустой зале на кафедре и заставил читать мое произведение, что
    было далеко не излишне, так как читать публично я вовсе не умел.
    Однако ни мне и никому из студентов младшего курса читать не пришлось. Читались сочинения только студентов старшего, окончившего тогда академию курса (XXIV, 1857–1861), да  и  из  них едва ли
    не  одно только сочинение студента П. А.  Лебедева (впоследствии
    2-й магистр, протоиерей Пажеского корпуса и член Учебного комитета при Св.  Синоде), о  блаж. Августине и  борьбе его с  Пелагием.
    Присутствовали на экзамене: митрополит Исидор, члены Св. Синода,
    немало духовенства и других почетных лиц. Был и тогдашний оберпрокурор Св.  Синода (1856–1865)  — граф Алекс. Петр. Толстой,
    известный своею религиозностью и  благочестием. Удивил он нас
    знанием учения блаж. Августина и его творений. Во время чтения
    вышеупомянутого сочинения граф А.П. совершенно неожиданно
    выступил со своими возражениями лектору. Между присутствовавшими лицами из духовенства наше внимание обратила в особенности
    одна очень интересная личность: случайно бывший в  Петербурге,
    приехавший из  Парижа настоятель парижской посольской церкви — протоиерей И. В. Васильев. Он уже тогда пользовался громкой
    известностью и  славой и  за  границей, и  в  России, благодаря своей
    в  высшей степени энергической деятельности во  время восточной
    войны, по  уходу и  попечению о  больных, раненых и  пленных русских (1854) во  Франции, в  особенности же  — постройкой русской
    православной церкви в Париже168, основанием и изданием в Париже,
    на  французском языке, православного журнала L’Union Chrétienne
    (первый номер появился 8  ноября 1859  г.) и  знаменитыми, прогремевшими на всю Россию «Письмами к нантскому епископу», только
    что напечатанными в  апреле и  мае 1861  г., в  том же французском
    168 В этом 1861 г. он приезжал в Россию, чтобы хлопотать о торжественном освящении созданного им великолепного храма в Париже, с участием
    непременно православного епископа, что после многих хлопот ему и удалось.
    Послан был в Париж еп. Ревельский, викарий С.-Петербургский Леонтий
    (Лебединский; † митр. Московский), который и совершил в том же году освящение нашего православного храма в столице Франции.

    120

    III. В Санкт-Петербургской духовной академии: XXV курс (1859–1863)

    журнале. О. протоиерей И. В. Васильев был тогда еще в цвете сил,
    сравнительно молод; ему было около сорока лет; производил впечатление своим весьма умным, выразительным, энергическим лицом.
    Никаким образом не  могло мне тогда прийти в  голову, что это мой
    будущий тесть.
    В заключение воспоминаний из первых двух лет студенчества
    следует сказать об академических порядках жизни казеннокоштных
    студентов, о дисциплине.
    Инспектор, архимандрит Павел (Лебедев, † архиепископ
    Казанский), проживший с  нами первые два учебных года, питомец
    макарьевских (Макария Булгакова, митрополита Московского) времен,
    то есть периода очень строгой дисциплины, был человек спокойный,
    ровный, рассудительный, хотя не  слабого характера, но  умевший
    различать «времена и лета», понимавший тогдашнее настроение студентов, делавший несущественные уступки времени, чтобы сохранить
    существенное, главное в дисциплине169, поэтому студенческая жизнь
    при нем шла ровно, дисциплина поддерживалась в академии и стояла
    если далеко не на уровне макарьевских времен, то приблизительно
    к этому уровню. Она была значительно поколеблена еще ранее, при
    инспекторах архимандрите Викторине (Любимове) и  архимандрите
    Епифании (Избитском), в предшествующие два года (1857 и 1858),
    в особенности при Викторине170.
    169 Напрасно митр. Леонтий в своей публикации «Мои заметки и воспоминания» («Богосл. вестник», 1914, январь, стр. 137, 140) укоряет его
    за стремление «популярничать» и «приспособляться» ко взгляду тогдашнего
    ректора — Преосв. Нектария.
    170 Викторин (Любимов), калуж., 6-й маг. XX к. СПб. акад. (1853),
    1853 — инспект. Смолен. сем., 1857 — инспект. СПб. акад., 1858 — рект.
    Костром. сем., 1860 — рект. Тифлис. сем., 1868 — еп. Чебоксарский, 1874 —
    Полоцкий, 1882 — Подольский, † 1882. Он напечатал книгу «Друг духовного
    юноши», полную самых мелочных правил поведения студентов, и требовал
    их исполнения. Результатом было возмущение студентов против инспектора
    и исключение шести человек, главных виновников беспорядков. А инспектор
    Епифаний (Избитский), воспитанник польских католических школ, держался
    иезуитской системы надзора над студентами, которая также не приносила хороших плодов и только напрасно раздражала студентов. Все это дошло до нас
    по преданию от предшествующих курсов.

    121

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    Вот порядок нашей жизни в  младшем курсе. Каждый день,
    кроме канунов и утра праздников, полагались вечерние и утренние
    молитвы, которые совершались в  академическом храме, с  обязательным на них присутствием всех студентов и инспектора или его
    помощника. Посещение богослужений в воскресные и праздничные
    дни также было обязательно для всех студентов, причем они должны
    были стоять рядами, студенты старшего курса — на правой стороне,
    младшего  — на  левой. Даже в  столовую они171 должны были идти
    попарно, не ранее звонка и прибытия помощника инспектора, который ходил по столовой в течение всего обеда и ужина (ужин состоял из одного блюда)172. Утром, после молитвы, в 8 часов, и вечером
    в  4  часа полагался чай с  булкою; чай и  сахар (⅛ фунта первого
    и 2 фунта второго в месяц) выдавались от казны.
    Инспекция наблюдала за аккуратным посещением студентами
    как вечерних и  утренних молитв, так и  лекций, для чего обходила
    часто в это время жилые комнаты и спальни, чтобы убедиться, нет ли
    уклоняющихся от исполнения студенческого долга. Наблюдала также
    и за занятиями студентов во внеклассное время в жилых комнатах,
    требовала, чтобы все сидели за столами, а не бродили по комнатам
    и не лежали на диванах. В комнатах, конечно, запрещалось курить,
    да  и  вообще курение табаку не  жаловалось; замечались даже и  те,
    которые для этой цели ходили в «катакомбы» (хлебопекарню).
    В  город мы имели право отлучаться только два раза в  неделю, воскресенье и  четверг, причем должны были записываться
    в  особую книгу с  обозначением того, куда намерены отправиться,
    171 Памятен мне первый обед в академической столовой. Будучи тогда
    в угнетенном состоянии духа и незнакомый с порядками общежития, я до того
    растерялся, что сел не против назначенного для каждого студента прибора,
    а посередине двух приборов, и очутился рядом с Н. Г. Благовещенским. Видя
    мое смущение, он поделился со мною своею порцией, и с тех пор начались между нами приятельские отношения, не прекратившиеся до самой его кончины.
    Скончался этот очень даровитый мой товарищ, после службы в Витебской
    семинарии и инспекторства по народным училищам министерства народного
    просвещения, в Петербурге, в отставке.
    172 Взамен второго блюда, за счет отпускаемой на него суммы, литографировались лекции. Делалось это и ранее нас, с согласия и по просьбе самих
    студентов, как говорили студенты старшего курса.

    122

    III. В Санкт-Петербургской духовной академии: XXV курс (1859–1863)

    и получали на выходе маленький печатный билетик. Мы с Ф. Г. Ел.
    отлучались из  академии очень редко, так как не  имели знакомых в  городе, кроме одного семейства  — протодиакона Зимнего
    Дворца В. Д.  Николаевского173, а  потом, на  второй год,  — моего
    родственника, вице-директора медицинского департамента, док­
    тора медицины Н. И.  Розова174, да  еще товарищей по  семинарии,
    студентов университета (П. Ф.  Лебедева) и  медицинской академии
    (М. М.  Добротворского), которые также, со  своей стороны, иногда
    навещали нас в академии.
    По  возвращении в  академию из  города студенты со  своими
    отпускными билетами должны были являться к инспектору, к 9 часам вечера. В  это же время являлись к  нему и  комнатные старшие
    с докладом, все ли у них благополучно, а также дежурный старший
    по всей академии. В 11 часов запирались занятные комнаты.
    Такие порядки соблюдались довольно аккуратно в  первый
    наш учебный год. На  следующий  — начались постепенно некоторые, впрочем небольшие, отступления, в особенности относительно
    выхода в  город. Мы уже довольно свободно уходили из  академии
    и в другие дни, кроме двух для того назначенных, неаккуратно записывались в книгу для выхода в город, а потом (впрочем, кажется,
    уже на третий год, после инспектора архимандрита Павла) исчезла
    и  самая книга. В  то  время, 1860–1861  годы, начались воскресные
    173 Протодиак. В. Д. Николаевский был нижегородец, товарищ моего
    отца по семинарии. Перед окончанием нашего семинарского курса он приезжал
    в Нижний и был у нас со своими сыновьями, учившимися в СПб. семинарии, нашими сверстниками, Н. В. Николаевским (ныне митрофорн. прот. Конногвардейской
    ц. в С.-Петербурге) и А. В. Николаевским (также митрофорн. прот., бывший
    27 лет настоятелем Венской посольской ц., в 1913 г. скончавшийся). Мы тогда
    познакомились с этим почтенным семейством, и это знакомство очень нам пригодилось, когда приехали в Петербург. Приветливость и радушие, которые мы
    тут встретили, были очень для нас дороги. Посещения этого семейства, которое
    нас пригрело, скрасили нашу жизнь в неприветливой казенной обстановке.
    174 Ник. Игн. Розов, двоюродный брат моей матери, из философского
    класса Нижегор. сем. поступил в Казанский университет, был в нем, по окончании курса на медицинском факультете, прозектором, потом — инспектором
    врачебной управы в Вятке и Воронеже, вице-директором медицинского департамента, затем директором и председателем ветеринарного комитета. Скончался
    в 1886 г. в чине тайного советника. Был очень религиозен.

    123

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    школы, в которых участвовали и мы, студенты духовной академии.
    В  студенческих комнатах начали появляться тогдашние деятели
    по устроению этих школ: военный генерал-аудитор Философов и священник А. В. Гумилевский175. Из студентов особенно живое участие
    в воскресных школах принимал студент старшего курса В. Г. Певцов
    (впоследствии 1-й магистр XXIV курса, 1861 г., † профессор богословия и протоиерей Училища правоведения). Мы с Ф. Г. Ел. также
    занимались в  одной из  воскресных школ, именно владимирской,
    которую однажды, когда мы были в  ней, посетил даже тогдашний
    министр народного просвещения (1858–1861) Е. П. Ковалевский.
    Вообще же, и  во  второй учебный год поддерживалась в  академии умеренно строгая дисциплина, благодаря, главным образом,
    инспектору архимандриту Павлу. Не то было в следующие два года,
    когда мы перешли на старший курс, когда ушел прежний инспектор,
    а  новый долго, до  мая месяца, не  приезжал, бразды же правления
    взял в свои руки преемник Преосв. Нектария — Преосв. Иоанникий.
    Что вышло из таких перемен в академической администрации, увидим далее.

    Старший курс: 1861/62–1862/63 учебные годы
    Благополучно перешли мы осенью 1861 г. из младшего курса
    в старший, но очень неблагополучно его начали.
    Лучших по успехам студентов назначили комнатными старшими,
    первых по  списку  — над своими же товарищами, а  других  — над
    студентами младшего, только что сформировавшегося XXVI курса.
    Меня назначили в комнату, одну из самых лучших, крайнюю в зале,
    175 А. В. Гумилевский, петерб., 7-й маг. XXI к. СПб. акад. (1855), свящ.
    петербург. Христорождественской, что на Песках, церкви. За горячую проповедь
    по случаю освобождения крестьян перемещен, как тогда говорили, в г. Нарву.
    † 1869. Он был один из соредакторов передового тогда петербургского духовного журнала «Дух христианина» и был в близких, по‑видимому, отношениях
    с П. И. Шалфеевым, его товарищем по студенчеству.

    124

    III. В Санкт-Петербургской духовной академии: XXV курс (1859–1863)

    примыкающую к нему, №9, населенную моими же товарищами, а следующая за нашей комнатой, угловая, самая лучшая, наиболее светлая
    комната, также с  нашими товарищами (кажется, №10), поручена
    была старшинству М. И. Владиславлева. В какой комнате назначен
    был старшим Ф. Г. Ел-ий, не помню.
    Начались лекции и  благополучно шли до  4  октября 1861  г.,
    когда произошло нечто, совершенно для нас неожиданное, выведшее нас из  обычной колеи и  имевшее огромные для всего нашего
    XXV курса последствия, именно  — «случай в  греческом классе»,
    как нижеописываемое событие названо московским митрополитом
    Филаретом в его «Мнениях и отзывах»176.
    С  тех пор, как начал писать свои воспоминания, с  большим
    смущением и даже страхом думал я о том, как мне удастся описать
    этот поистине несчастный «случай». Боялся, сумею ли беспристрастно
    отнестись, с одной стороны к своим товарищам и отчасти к себе самому,
    игравшему тут некоторую, хотя и маленькую, роль, с другой — что,
    конечно, самое главное, — к такой известной и во многих отношениях
    замечательной и достопочтенной личности, как тогдашний наш ректор,
    Преосв. Иоанникий († митрополит Киевский), почтительная память
    о  котором еще жива у  многих доселе и, конечно, никогда не  умрет
    в истории нашей Церкви. Всего более боялся оскорбить именно его
    память. К великому для меня счастью и облегчению трудного моего
    положения, на днях, как нельзя более кстати, появились воспоминания митрополита Московского Леонтия (Лебединского)177, совершенно
    подтверждающие тот взгляд на нижеописываемые события, который
    давно у  меня составился и  утвердился. Свидетельство почившего митрополита Леонтия тем важнее, что в  качестве тогдашнего
    176 «Собрание мнений и отзывов Филарета, митрополита Московского».
    М., 1887. Т. V, ч. I, стр. 151–155.
    177 Иван Алексеевич Лебединский (в мон. Леонтий), воронеж., 5-й маг.
    XVII к. СПб. акад. (1847), 1847 — препод. СПб. сем. и в том же году — инспект. Киев. акад., 1856–1860 — ректор семинарий — Владимир., Новгород.,
    С.-Петерб., 1860 — еп. Ревельский, 1863 — еп. Подольский, 1873 — архиеп.,
    1874 — архиеп. Херсонский, 1875 — Варшавский, 1891 — митр. Московский,
    † 1893. Вдобавок, он был товарищем по студенчеству проф. Е. И. Ловягина,
    тогдашнего секретаря правления и конференции, и от него мог многое узнать
    о положении академических дел.

    125

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    С.‑Петербургского викария, епископа Ревельского, он не  только
    был очевидным свидетелем, но и привлечен митрополитом Исидором
    к официальному расследованию нашего дела.
    Вот что пишет в своих воспоминаниях178 этот приснопамятный
    святитель, отличавшийся всегда большим добродушием и прямотой
    характера. Начинается рассказ с самого первого момента, с назначения архимандрита Иоанникия ректором нашей академии.
    «Назначение (архим. Иоанникия) состоялось. И вот мы, старые знакомые (по  Киеву), опять свиделись. Архим. Иоанникий взялся за  дело
    с  ревностью, но  с  инспектором (архим. Павлом), на  первых же порах,
    несогласно во взглядах, хотя по своей сдержанности не высказывал этого
    ясно. Дух академии, как я сказал прежде, был свободный и  нужно было
    с умением, без поблажки, исправить запущенное. Инспектор, державшийся
    Нектариевской методы  — популярничать, лавировал и  фальшивил перед
    ректором. Вот причина, почему архим. Павел заменен другим лицом, получив ректуру в  смоленской семинарии. К  сожалению, ректор не  пользовался любовию и доверием студентов, да и профессоров. Его замкнутость,
    сухость и  недоверчивость не  привлекали к  нему подчиненных; а  лекции
    по догматике он читал хотя и дельно, но далеко не увлекательно, и к тому
    же как‑то неразборчиво в произношении. Держа себя далеко от студентов,
    и  не  имея искренности от  инспектора, он естественно мог действовать
    невпопад 179. Когда поступил новый инспектор Владимир (ныне епископ),
    человек прекрасный, добрый, он должен был еще знакомиться с  академиею180, которой, как воспитанник Киевской Академии, не  знал по  духу
    178 «Богосл. вестник», 1914, январь. «Мои заметки и  воспоминания.
    Леонтия, митр. Московского» (стр. 137–144).
    179 Если это «невпопад», благодаря «неискренности инспектора», относится к нашей истории 4 октября 1861 г., то тут «неискренность» архим. Павла
    ни при чем, ибо он ушел из академии раньше 4 октября, более чем за месяц,
    именно 23 августа того же года.
    180 То же нужно сказать и относительно нового инспектора Владимира
    (Петрова), который характеризуется Преосв. Леонтием совершенно верно,
    но который прибыл к нам спустя целых 7 месяцев после 4 октября, именно
    10 мая следующего 1862 года. Следовательно, его личность, с незнанием нашей академии, также ни при чем. Верна одна только общая мысль, что Преосв.
    Иоанникий действовал совершенно один, без чьего‑либо содействия, на свой
    страх, и, как увидим, действительно совершенно «невпопад».

    126

    III. В Санкт-Петербургской духовной академии: XXV курс (1859–1863)

    и  направлению. Иоанникий, уже хиротонисованный во епископа (1861 г.
    в  июне), своего такта не  изменил. И  вышла история в  академии, очень
    неприятная, помнится в 1863 году (1861?)181. Расскажу о ней. За отсутствием преподавателя греческого языка, поручено было преподавание его
    бакалавру по  истории Предтеченскому. Он (кстати сказать, держал себя
    со  студентами, особенно с  некоторыми, по‑товарищески, курил и  играл
    с  ними в  карты), пришедши в  класс, сказал: «господа, я сам плохо знаю
    греческий язык, будем заниматься кой-чем». Студенты вскоре перестали
    посещать класс in corpore, а  затем почти все. Вот начало события, которое наделало шума в  Петербурге. Предтеченский нажаловался ректору
    в  преувеличенных выражениях. И  вот явился в  глазах начальства бунт
    студентов. Ректор доносит митрополиту формально о  бунте,  — и  что же
    вышло? Экстренным протоколом Св. Синода исключены из академии до 30
    человек (25?). Какой пожар от  ничтожной искры! Ректор, между прочим,
    в своем донесении уверял, что он сам в классе убеждал студентов ходить
    на греческий язык — и его не послушались. Через несколько времени, когда по Петербургу разнеслась история студенческая, и высшее начальство
    пожалело о поспешности своей, мне поручено было сделать дознание (это
    после синодского решения?), — и я открыл, что дело зашло из‑за пустяков,
    что ректор не обращался к студентам с увещанием в классе, и вообще вся
    история наполовину сочинена под диктовку Предтеченского. Я выяснил
    все это митрополиту, и состоялось определение Синода — принимать исключенных, если подадут прошения. Почти все, за  исключением первых,
    лучших, трех-четырех человек, подали и  приняты обратно. Однако же
    академия лишилась даровитых людей, напр. Владиславлева, Соколова
    и  др. Владиславлев, напр., теперь ректор Петербургского Университета.
    Имей другой такт Иоанникий, не  было бы учиненного скандала. Скажи
    он мне прежде формального оглашения дела,  — оно получило бы другой
    характер».

    К этому рассказу высокого свидетеля, верно и в общем (за малыми исключениями) точно передающего событие 4 октября 1861 г.,
    181 Естественная ошибка памяти. Это было в 1861 г., но так как Преосв.
    Леонтий играл большую роль и при окончании нами курса в 1863 г. в качестве
    ревизора академии и принимал деятельное участие в решении нашей судьбы,
    тесно связанной с 4 октября 1861 г., то у него естественно 1861 год слился
    в памяти с 1863‑м.

    127

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    присоединим то, как оно отразилось в нашем тогдашнем студенческом
    сознании, какими подробностями сопровождалось и  в  каком виде
    вся эта история представляется теперь, через 50 с лишком лет, человеку, много пережившему и много о ней думавшему. Хотелось бы
    все разъяснить, не оставить в ней ничего темного, понять душевное
    состояние действующих в  драме лиц, а  поняв, покаяться, с  одной
    стороны, и простить с другой…
    Мы были крайне удивлены, когда бакалавр А. И. Предтеченский
    записал в классном журнале, что на лекции 4 октября было у него
    всего несколько человек, помнится  — около десяти-двенадцати,
    которые и поименованы. Сначала мы даже не обратили на это особенного внимания, только энергически выбранили Пр-го. Помнится,
    что идя в столовую к обеду, говорили между собой: «Что это штуку
    выкинул Андрей (так мы называли его часто, а тут в сердцах, даже
    ругательным полуименем)? Неужели ему не довольно, что было у него
    столько студентов. Василий Николаевич Карпов, не  ему чета, постарше его и попочтеннее, да не записывает же в журнал не бывших
    у него на лекциях, а ведь даже у Карпова бывает нередко не больше
    слушателей, чем у Пр-го, к тому же временного преподавателя греческого языка. Да что, братцы, в следующий раз не  пойдем к  нему
    совсем. Вот он и увидит, как записывать нас в журнал». Перед наступлением следующего класса по греческому языку это и приведено
    было в исполнение, без всяких дебатов и нарочитых обсуждений этого
    шага; состоялось это как‑то просто, само собою. Наступил следующий класс греческого языка. Не пошел никто, кроме трех студентов,
    не пошли даже лица, имеющие духовный сан, таких было у нас четыре лица182. Были в классе только три студента: Г. П. Пеньковский
    182 Кроме упомянутого уже 1) иеромон. Владимира (Никольского),
    † еп. Нижегор., 2) свящ. И. Р. Рахинский, новгор., был учителем М. И. Владиславлева
    по училищу, след. был старше нас, по меньшей мере лет на 7, 23-й наш канд.,
    был потом при миссии в Китае и прот. в Новгор. епархии, 3) иером. Анфим
    (Озеров), моск., 30-й наш канд., был по семинарии товарищем тогдашнего рект.
    СПб. сем. Платона (Троепольского, маг. Моск. акад. XIV к., 1844), след. окончил
    семинарский курс около 1840 г., приблизительно 25-ти лет от роду, и был при
    поступлении в академию не менее 40 лет, стало быть, старше нас лет на 20; это
    был самый старый по летам наш академический товарищ, был он потом смотр.
    училища в г. Рославле и наконец поступил в число братии Троице-Сергиевой

    128

    III. В Санкт-Петербургской духовной академии: XXV курс (1859–1863)

    (8-й маг.), Н. В. Вещезеров (21-й канд.) и Ник. П. Виноградов (27-й
    канд. нашего курса). Бакалавр Пр-ий снова написал в журнале, что
    у него в классе были только три студента, такие‑то.
    Сначала мы считали это дело не более, как личным делом бакалавра А. И. Пр-го, очень чувствительного к популярности между
    студентами и  потому обиженного нашим недостаточно внимательным, по его мнению, к нему отношением. Мы считали его человеком
    довольно легкомысленным и  по  свойству его характера способным
    к  различным выходкам. Нам и  в  голову не  приходило, на  первых
    порах, что завязывается серьезное дело, в  котором главную действующую роль играет не  молодой бакалавр, а  лицо гораздо его
    повыше. Но  в  дальнейшем движении событий мы невольно должны
    были изменить наше первоначальное мнение.
    Перед наступлением третьего — по счету, с начала описываемой
    истории — класса греческого языка Преосв. Иоанникий призывает
    дежурного по  всей академии студента. На  беду, дежурным в  эту
    неделю оказался пишущий эти строки. «Объявите студентам, что
    если они не пойдут на лекцию по греческому языку, то все, которые
    не  пойдут, будут исключены, хотя бы это был весь курс. Такова
    воля и распоряжение владыки митрополита», — сказал мне ректор.
    Вместо того, чтобы молча уйти и  передать товарищам распоряжение начальства, которое должно было быть исполнено, конечно,
    беспрекословно, я позволил себе весьма бестактный, чтобы не  сказать больше, поступок, осмелился выразить свое мнение по  поводу
    переданного мне распоряжения ректора. «По  моему мнению, Ваше
    Преосвященство, — сказал я, — едва ли эта мера окажет надлежащее
    действие на студентов; боюсь, что они все-таки не пойдут в класс».
    «Вас не  спрашивают о  вашем мнении, и  не  ваше дело рассуждать,
    идите и объявите о том, что я сказал», — ответил мне ректор, с выразившимся не его лице сильным неудовольствием. Очень сожалею, что
    у меня вырвались приведенные слова. В моей глупой голове вертелась
    тогда наивная мысль, нельзя ли отклонить грозившую всем нам беду,
    Лавры; наконец 4) свящ. А. Соколов, окончивший со званием студента и вскоре
    скончавшийся. Соколов вошел в состав студентов только на старшем курсе. Когда
    вошли к нам свящ. И. Рахинский и иером. Анфим, не помню. Помню только, что
    приемных экзаменов они не держали.

    129

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    убедить ректора не приводить его распоряжения в исполнение или,
    по крайней мере, повременить с такой крутой мерой183.
    Пришел я к товарищам и объявил им волю начальства. Это было
    за полчаса, много за час до наступления лекции. Времени для обсуждения и  решения, как поступить в  данном случае, было очень мало
    в нашем распоряжении. И мы были предоставлены совершенно самим
    себе. Ректор, как совершенно верно замечает Преосв. Леонтий, к нам
    не приходил ни в комнаты, не собирал нас и в классе или в зале, был
    в  своей квартире и  ждал, как мы поступим. Началось между нами,
    конечно, большое волнение и горячее обсуждение вопроса, идти или
    не  идти в  класс. Был один момент некоторого колебания в  сторону
    положительного решения, но  он прошел, когда один студент (С-с),
    человек вообще мирный, далеко не из крайних, вскочил на стол и сказал: гг. товарищи, полно вам колебаться и шататься туда-сюда. Если
    вы действительно убеждены в  нанесении оскорбления всему курсу,
    то не ходите в класс, если же — нет, то идите. После того большинство,
    в количестве двадцати пяти человек, решило не идти, а меньшинство,
    183 С этим именно добрым намерением, а отнюдь не с целью нагрубить
    начальству (что было совсем не в моем характере), я позволил себе эту нелепую
    и, в сущности, дерзкую выходку. Быть может, думал я, ректор обратит внимание на мои слова и подумает: уж если такой студент, как А. К-кий, человек
    отнюдь не воинственный, тихого нрава, законопослушный (я имел основание
    предполагать, что такое именно мнение имеет обо мне начальство), так относится к моему распоряжению, то чего же ждать от других, его товарищей,
    и не лучше ли отменить мое распоряжение или помедлить с его исполнением?
    Сознаюсь теперь, что был тогда непроходимо глуп и несообразителен. Но мое
    выступление доказывает вместе с тем и то, что мы тогда еще не были в курсе
    дела и не предполагали активного участия ректора в самом начале этого дела.
    В противном случае, конечно, я сообразил бы совершенную бесполезность и нелепость выступления со своим мнением. К такому выступлению располагало меня
    и заметное в то время расположение ко мне ректора. Преосв. Иоанникий во время
    своих первых, в течение сентября, лекций по догматике не раз поднимал меня
    для обсуждения возникавших богословских вопросов, что считалось признаком
    благоволения. И оно действительно чувствовалось. Но потом, после моей крайне
    неудачной консультации 4 октября, оно сменилось у Преосв. Иоанникия, вообще
    устойчивого в своих симпатиях и антипатиях, неблаговолением ко мне, которое
    продолжалось до окончания мною курса и отразилось, как увидим далее, на моей
    дальнейшей судьбе. Во всяком случае, однако, не могу не признать: mea culpa,
    mea maxima culpa!

    130

    III. В Санкт-Петербургской духовной академии: XXV курс (1859–1863)

    шестнадцать человек, — идти. В числе первых были М. И. Владиславлев
    и  Ф. Г.  Елеонский, в  числе последних  — оба Барсовы, Т. и  Н., и  я,
    решившийся на  такой шаг не  столько из  свойственной мне законопослушности, сколько (каюсь в этом) из чувства самосохранения. Как
    лицо некоторым образом официальное, дежурный старший, да  еще
    осмелившийся возражать начальству, думал я, буду вдвойне виноват,
    если не пойду в класс, и не избегну исключения, даже если помилуют
    всех других моих товарищей, не бывших в классе.
    Затем всё было так, как рассказывает Преосв. Леонтий. После
    исключения двадцати пяти студентов нашего курса начался «шум
    по  Петербургу»  — в  духовных, конечно, кругах; слышались сожаления о  нас и  среди наших профессоров, и  духовенства, и  даже
    некоторых лиц светских184, близких к академии. Слышно было, что
    и в Св. Синоде не все одобряли крайне крутые меры нашего ректора.
    Тогда, вероятно, под влиянием всех этих толков, объявлено было, что
    исключенные могут подавать прошения о принятии их в академию,
    с обязательством подчиняться академической дисциплине. Каждого
    из  таких исключенных отдельно призывали в  правление академии,
    производили допрос и отбирали подписку. Срок для подачи прошения
    был назначен очень короткий — один день. Один из исключенных опоздал, подал прошение на другой день и не был принят (И. Я. Спрогис).
    Принято было обратно в  академию из  двадцати пяти  — девятнадцать человек. Остальные же шесть человек отчасти сами не подали
    прошения, отчасти их просьба не была уважена. Эти шесть человек

    184 Таков был, напр., И. Д. Делянов, впоследствии министр народного
    просвещения, а тогда, в 1861 г., — директ. департамента министерства нар.
    просв., директ. СПб. публичной библ. и потом, в том же году, попечитель СПб.
    учебного округа. Кажется, именно добрейшему Ивану Давыдовичу наши изгнанники больше всего были обязаны устройством своей дальнейшей судьбы:
    Владиславлев, Ник. Ив. Соколов, И. Я. Спрогис и Ф. И. Абрамович. Все они,
    благодаря ему, пристроились или к мин. нар. просв., или публ. библиотеке. Слышно
    было, что посватал их И. Д. Делянову наш бак. М. О. Коялович, имевший уже
    и тогда связи в светском ученом и учебном мире. И. Я. Спрогиса порекомендовал
    И. Д. Делянову Вл.Вас. Стасов, который вызвал его из деревни и на первое
    время дал ему даже помещение в своей квартире.

    131

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    были: М. И. Владиславлев185, не подавший прошения, Е. Н. Жданов186,
    из  исключенных самый даровитый после Владиславлева (кажется,
    также не подавший прошения), Н. И. Соколов187, Ф. И. Абрамович188,
    185 Михаил Иванович Владиславлев, предназначенный для отправления
    за границу, с целью приготовления к профессуре в университете, первое время,
    после возвращения из ссылки в родительском доме, занимался сотрудничеством
    в жур. «Эпоха», издаваемом братом Ф. М. Достоевского, М. М. Достоевским,
    на дочери которого по возвращении из‑за границы женился. На квартире, где
    жил тогда М. И. Вл-в, я бывал и раз встретил там обоих братьев Достоевских,
    т. е. и знаменитого Федора Михайловича, и брата его, издателя «Эпохи» Михаила
    Михайловича, будущего тестя М. И. Вл. Личность Федора Михайловича, конечно,
    крайне интересовала меня; я уже прочитал дивный по психологическому анализу
    его роман «Преступление и наказание», — читал с перерывами, несколько раз
    бросал, не мог читать, как человек впечатлительный, слишком живо переживая
    психологическое состояние действующих лиц, передаваемое автором, глубоким
    знатоком человеческой души. Ф. М. Д-ий при нашем свидании был очень молчалив.
    С М. И. Вл-м мы видались и потом, когда он был уже профессором и ректором
    университета. Он до конца своей жизни сохранял истинно товарищеские отношения ко мне и ко всем другим своим товарищам (И. Я. Образцову и др.) по СПб.
    духовной академии. Скончался он еще нестарым, 50-ти лет (род. в 1840, декан
    в 1885, ректор в 1887, † 1890, 24 апр.), от рака в мозгу и во всем теле. Был он
    крепкого, можно сказать, богатырского сложения, и потому неудивительно, что
    Государыня Императрица Мария Феодоровна улыбнулась, когда он, представляясь ей в качестве вновь назначенного ректора университета, сказал, что он
    надеется потрудиться в этой должности, насколько хватит у него сил и здоровья,
    на что Государыня с улыбкой заметила, что, кажется, на здоровье он не может
    пожаловаться. Покойный М.И. сам передавал нам об этом.
    186 Евг. Ник. Жданов, из Арханг. сем., поступил в Моск. университет,
    окончил его и был потом мировым посредником в г. Мозыре. Очень даровитый,
    поражал нас тем, что почти не занимался, только ходил по комнатам, помахивая
    чем‑нибудь, что держал в руках, а между тем был одним из лучших по успехам
    студентов.
    187 Никол. Ив. Соколов, из  рижских, хороший, способный студент,
    но не был из особенно выдающихся, отличался только бойкостью и красотою
    лица. Почему Преосв. Леонтий поставил его рядом с Владиславлевым, неизвестно.
    Был он, кажется, в университете и, вероятно, его окончил, судя по тому, что
    служил в Вильне по мин. нар. просв., потом он жил в Петербурге, был частным,
    кажется, поверенным и вообще практическим деятелем.
    188 Флор Ив. Абрамович, из СПб. сем., своекоштный, принят в акад. под
    №6, был в университете и служил учителем в Новгородской гимназии.

    132

    III. В Санкт-Петербургской духовной академии: XXV курс (1859–1863)

    И. Я.  Спрогис189 и  Константин Соколов190. Почему исключены эти
    именно лица, для нас было неясно. Они ничем особенным, в смысле
    бунтарства, из нашей среды не выделялись; по нашему делу особенно
    не агитировали и вообще вели себя, казалось, как все мы в то время.
    Разве начальство имело об  них какие‑либо особые сведения, нам
    неизвестные. Всех исключенных отправили на  место родины под
    надзор родителей, отправили (как говорили тогда) при наблюдении
    со  стороны полиции за  их отправлением. Из  мест их ссылки потом
    мы получали от них раздиравшие наше сердце письма.
    Еще до  окончательного решения участи двадцати пяти наших
    товарищей мы, шестнадцать человек, отделившиеся от  них и  бывшие
    4 октября в классе у Пр-го, чувствовали себя очень плохо. Было и жаль
    товарищей, и крайне перед ними совестно и неловко, чувствовалось, что
    у нас порвалась с ними связь. А потому мы и решились восстановить
    ее через подачу коллективного заявления в правление академии, в котором писали, что хотя мы исполнили волю начальства, но разделяем
    убеждение наших исключенных товарищей относительно невозможности
    заниматься с бакалавром Пр-м, вследствие порванной с ним нравственной
    связи, и просим считать нас столь же виновными, как и двадцать пять
    исключенных наших товарищей. Каюсь, я принимал очень деятельное
    участие в составлении и редактировании этого заявления. Заявление
    подано191, и за него последовал нам строгий выговор, который объявлен
    был торжественно в зале, куда нас для того пригласили.
    189 Иван Яковлевич Спрогис, из Рижской сем., латыш по происхождению,
    из крестьян, сначала служил в СПб. публичной библиотеке, ныне архивариус
    Виленского центрального архива древних актовых книг, очень почтенный деятель.
    Приходилось немало читать в «Новом времени» о его деятельности; раз даже
    посвящен был ему целый фельетон в этой газете. Здравствует. 1 января сего
    1914 г. награжден чином действ. стат. советника, а на днях избран в почетные
    члены СПб. Археологического института.
    190 Конст. Соколов, из СПб. сем., своекоштный студ. Почему он попал
    в число исключенных, до сих пор остается для нас загадкой.
    191 Из деликатности мы оставили в покое вышеуказанных 4‑х товарищей,
    имеющих священный сан, не предлагали им подписать наше заявление, очень
    хорошо понимая, что в  их положении это для них крайне неудобно. Помню,
    вопрос об их подписи поднимался у нас, но сейчас же был решен в отрицательном порядке.

    133

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    С движением и развитием событий наш первоначальный взгляд
    на  4  октября совершенно изменился. Прежде мы во  всем винили
    Пр-го, теперь начали смотреть на все это дело как на дело ректора.
    Начали припоминать прошлое. Преосв. Иоанникий давно уже, почти с  самого приезда из  Киева, предупреждал нас, что мы должны
    или беспрекословно подчиниться академическим порядкам, или, кто
    не хочет, пусть те уходят из академии. Это говорил он нам несколько
    раз. Помнится, однажды пришел с такими речами в столовую — вероятно, для того, чтобы воспользоваться случаем  — заявить свою
    волю в присутствии всех студентов, не собирая их нарочно для того
    в зале. Такие речи настраивали нас на ожидание чего‑то недоброго,
    что непременно должно с  нами случиться. К  тому же, еще перед
    приездом Преосв. Иоанникия из  Киева, с  осени прошлого 1860  г.,
    получались из  Киевской академии тревожные письма от  тамошних
    студентов, что, дескать, едет к нам их бывший инспектор, а в данное
    время (с  7  декабря 1859  г.) ректор, который будет непременно выгонять у нас студентов, как он выгнал несколько человек (говорили
    тогда, десять-двенадцать) из  киевской. Такие слухи, в  соединении
    с  речами ректора, не  предвещали нам ничего хорошего и  невольно
    настраивали нас против него.
    Между тем, в этих слухах было большое преувеличение, и была
    только часть правды. Несомненно, тут разумеется студенческое
    движение ХХ курса Киевской академии (1857–1861), студенты которого, когда они были в «младшем курсе», следовательно в 1857/8
    и 1858/9 годах, чуть было не довели академию до «полной анархии»,
    результатом чего, однако, было не увольнение, а добровольный выход
    из академии четверых студентов192. Преосв. Иоанникий, несомненно,
    192 Это киевское студенческое движение, весьма важное для надлежащего
    понимания нашей истории, описано в воспоминаниях проф. В. Ф. Певницкого
    («Мои воспоминания», см.: Труды Киев. дух. акад., 1911, т. III, стр. 338–348
    и 1912, т. II, стр. 305–326). Ректором Киев. акад. был тогда архим. Израиль
    (Як. Лукин, 2-й маг. II к. Киев. акад., 1825), человек старый, товарищ по студенчеству нашего проф. В. Н. Карпова, умный, добрый, но очень слабохарактерный, а инспектором (после архим. Иоанникия, пробывшего до описываемого
    события, при ректоре Израиле, только 5 месяцев) — архим. Валериан (Орлов,
    1-й маг. СПб. акад. XXI к., 1855), даровитый, но страдавший алкоголизмом,
    принужденный потом, через год («пробыл инспектором около года»), не только
    оставить службу, но и снять с себя священный сан и монашество, превратиться

    134

    III. В Санкт-Петербургской духовной академии: XXV курс (1859–1863)

    был несколько, в небольшой впрочем степени, причастен к истории
    в полтавского мещанина; скончался он босяком в Полтаве (в полицейском участке). При таких начальниках случилось следующее; будем говорить словами
    проф. Певницкого. Кроме недовольства начальством и его распоряжениями,
    «желания и требования студентов простирались и на учебную часть. Они заявляли неудовольствие относительно неудовлетворительного, по их мнению,
    преподавания того или другого предмета и  просили новых лекций, сверх положенных по уставу и по расписанию… Из своей среды, — среды студентов,
    избирали себе лектора и поручали ему читать им лекции… (напр., по всеобщей
    гражд. истории) явился у них самозванный наставник из их товарищей, и они
    собирались к нему в аудиторию… и хвастались, что их товарищ, самозванный
    наставник, читает лекции лучше настоящих профессоров… Угрожала академии
    полная анархия… Студенты наконец решили обратиться прямо к Государю
    Императору и изготовили прошение на Высочайшее Имя. Для подачи этого
    прошения придумали особый церемониал… Во время заседания правления, без
    доклада, врывается один студент младшего курса, в виду зерцала становится
    на колени, на голову кладет прошение и … обращается не к членам правления,
    тут присутствующим, а к Государю Императору, как бы лично ему внимающему…
    Прошение студентов послано было в Петербург (но потом возвращено с почты)… Их прошение — не столько прошение, сколько обвинительный акт против
    академии… Прежде всего нападают на свое ближайшее начальство… которое
    не отличается ни умом, ни административным тактом, ни в ком не внушает к себе
    уважения. К тому же, один из них (инспектор) алкоголик и к студентам часто
    является в нетрезвом виде. Из наставников многие ведут свое дело небрежно,
    кое-как, не отличаясь ни умом, ни познаниями, ни даром сообщения; иные из них
    так слабы, что об них говорят, что они красноречивы как рыбы… Содержание
    студентов скудное… Дисциплинарные порядки тяжелые, напрасно стесняющие
    свободу студентов». И нужно удивляться, что после описанной выше истории
    из этого XX курса «бунтарей», как называет его проф. В.Ф.П., по его словам,
    «никто не был уволен из академии», а только 4 человека сами ушли из нее,
    в том числе М. Ф. Владимирский-Буданов, ныне «пользующийся славою ученого
    и незаурядного проф. киевского университета». В этом очень даровитом курсе
    было немало выдающихся личностей, впоследствии даже епископов: М. Невский
    (Митрофан; † еп. Смоленский), М. Некрасов (Лаврентий, бывший рект. Моск.
    акад., еп. Курский и Тульский), Хар. Орда (Ириней; еп. Могил., Тульск.,
    Подольск., Екатеринб., Орлов.), И. Т. Экземплярский (Иероним; еп. Тамбов.,
    архиеп. Виленский и  Варшавский). К этому же курсу принадлежал и  проф.
    С. М. Сольский, бывший много лет киевск. градск. головою. Ему одному удалось,
    не без труда (в силу предубежденья против этого курса), попасть в проф. Киев.
    академии, из преподавателей Киев. семинарии. Столько, однако, полезных для
    Церкви и духовной школы деятелей сохранили доброта и «бесхарактерность»
    ректора Израиля! едва ли такой результат получился бы, если бы на его месте был
    наш Иоанникий, и нам кажется, глубоко ошибается досточтимый В. Ф. Певницкий,
    предполагая, что в таком случае «в академии не было бы никаких треволнений»
    (1911, III, стр. 347).

    135

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    этого движения, которое началось в его инспекторство, хотя и окончилось после него. «Признаки необычного брожения уже начались, —
    пишет в своих воспоминаниях профессор В. Ф. Певницкий, — и они
    немало беспокоили Иоанникия как инспектора; ввиду их Иоанникий
    уже высказывает опасение за свою судьбу: придется идти в монастырь, — говорил он в частном интимном кругу». Он пробыл только
    5 месяцев, при «начале движения» — до 6 октября 1858 г., когда он
    сделался ректором Киевской семинарии. Вероятно, вскоре после его
    выхода из академии, в том же 1858 г., началась киевская студенческая
    история, описанная нами в предшествующем примечании.
    Итак, слухи из Киева были фактически неверны, что касается
    участия ректора Иоанникия в  выгоне будто бы студентов, да  еще
    десяти-двенадцати, но  они были глубоко верны относительно гонительского, так сказать, настроения нашего нового ректора. Он
    приехал к  нам с  киевскими своими впечатлениями, с  крайне мрачным взглядом на  студенчество. Легко ли человеку, еще молодому,
    энергичному, сказать: «Придется идти в  монастырь»; видно, ему
    не  сладко приходилось в  родной академии от  ее студентов. Таким
    образом, наши киевские коллеги невольно совершили перед нами
    преступление  — испортили нам ректора, поселив в  нем мрачное
    настроение и  до  чрезвычайности усилив природную его подозрительность. Вместе с тем семена подозрений бросили и в нас, а ректор
    этим семенам, своими неосторожными речами и  действиями, дал
    разрастись. Создалась, таким образом, у нас удушливая атмосфера
    взаимной подозрительности, которая разразилась бурею, принесшей
    обеим сторонам много горя.
    Между тем, у нас не было и тени чего‑либо похожего на киевский
    «развал». Может быть, мы испытывали некоторые либеральные веяния из университета, но во всяком случае жизнь наша шла обычным
    порядком, с незначительными нарушениями дисциплины. Инспектора
    Павла у нас даже побаивались. Вообще, мы были смирными студентами,
    держали себя далеко не так высоко и самомнительно, как, например,
    студенты Московской академии, которых я увидел, когда приехал
    в  1863  г. в  Сергиев Посад. И  немудрено: Петербург, в  котором так
    много властей и великих мира сего, а равно и других высших учебных
    заведений и  всякого рода ученых учреждений, невольно принижал
    нас. Преосв. Иоанникий всего этого не  рассмотрел (хотя имел для
    136

    III. В Санкт-Петербургской духовной академии: XXV курс (1859–1863)

    того достаточно времени — целый год) и не взвесил. По‑видимому, его
    преследовала навязчивая идея (idée fixe): в противоположность крайней слабости киевской ректорской власти (архимандрита Израиля) —
    проявить твердость своей власти на новой ректуре, произвести переворот в студенческой нашей жизни, каковой он, со свойственной ему
    настойчивостью, постепенно и подготовлял, приискивая подходящий
    к тому случай. И случай этот представился.
    В  «случае 4  октября» мы тотчас же, после известного распоряжения ректора, через дежурного, усмотрели casus belli и решили,
    что все это есть дело исключительно ректора193, который давно
    намекал нам на необходимость изгнания некоторых из нас. Начали
    говорить, что это именно он «приказал» Пр-му в первый раз записать
    в классный журнал не бывших на греческом классе. Предположение
    относительно «приказания» — совершенно неправдоподобное, хотя
    тогда оно не казалось нам таким. Такого грубого приема не мог допустить такой умный и не лишенный тонкости человек, как Преосв.
    Иоанникий. Кому принадлежала инициатива первой записи в журнале
    ранее 4  октября, об  этом теперь можно делать только предположения, более или менее вероятные. Могло это быть сделано, не говорим
    «по совету», а «с ведома» ректора, то есть что ректор предварительно
    знал об этом рискованном шаге молодого бакалавра и, если не одобрил, то во всяком случае не остановил его194. Важнее, впрочем, этого
    193 Сколько мы ни ломали себе голову над вопросом, как могла прийти
    Предтеченскому мысль записать нас в журнал, не могли найти ни малейшего
    с нашей стороны к тому повода. Наши отношения к нему были вообще корректные. На младшем курсе был даже один случай, весьма характерный в этом
    отношении. Приходит Пр-ий раз к нам на лекцию, вероятно после «всенощного
    бдения» за картежной игрой (он любил ее и подобные удовольствия и предавался им со всем пылом своей страстной, широкой натуры) и начинает читать
    по своим запискам, но через несколько времени слышим что‑то, совсем не относящееся к данной лекции, как говорится — совсем из другой оперы. Оказалось,
    что он не пересмотрел своих листков, перемешал их с другими, к этой лекции
    не относящимися. Мы сделали вид, что не заметили этого скандала и ни одним
    движением не дали ему понять, что нам ясна причина внезапного его перехода
    к другой теме. На следующий класс он сам заговорил об этом случае и горячо
    благодарил нас за нашу к нему деликатность и выдержанность.
    194 Бак. Пр-ий, как тогдашний помощник секретаря (по внутреннему
    правлению академии), без сомнения, часто посещавший ректора, да и живший

    137

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    первого момента  — второй, 4  октября, когда Преосв. Иоанникий
    не принял никаких мер к улаживанию инцидента, если не через прямое
    свое участие (беседу с нами или с комнатными старшинами), то хотя
    бы через того же Пр-го, которому мог бы посоветовать переговорить
    с  студентами, через его земляков, и  как‑нибудь замять и  погасить
    вспышку студентов. И  если он ничего подобного не  сделал, то  тем
    ясно показал, что ему принадлежит большая доля активного участия в  истории нашего несчастного «случая», чем бакалавру Пр-му.
    А потому едва ли можно согласиться с Преосв. Леонтием, будто «вся
    эта история наполовину сочинена под диктовку Предтеченского. Я
    выяснил все это митрополиту» и т. д. Последние слова показывают,
    что это есть заключение следователя по нашему делу, в представлении высшему начальству  — митрополиту. Достойно внимания, что
    Преосв. Леонтий в  конце описания всей нашей истории жалуется,
    что Преосв. Иоанникий «отношений к нему, которые, могу сказать,
    оставались благородными, братскими, не оценил ни тогда (т. е. в нашем деле?), ни  после, когда мы оба присутствовали в  Синоде» (см.
    след. прим.). Не в силу ли этих «братских отношений» он значительно
    понизил степень деятельного участия Преосв. Иоанникия в  нашей
    в своей бакалаврской квартире совершенно рядом с квартирой ректора, к тому же
    человек очень общительный, даже болтливый, среди разных разговоров, между
    прочим, о своем несчастном товарище, Валериане Орлове, бывшем инспекторе
    Киевской академии, и недавних киевских академических беспорядках, мог сказать,
    что и у нас-де порядки и дисциплина находятся не в блестящем виде, студенты
    очень неаккуратно посещают лекции, как, напр., у него на классе греческого
    языка, и в азарте, к которому он был склонен, мог выразить намерение впредь
    записывать только присутствующих в классе, чтобы через то показать, сколько
    студентов отсутствует, как это он и сделал с нами за несколько дней до 4 октября. Положение ректора при этом разговоре, если только он был в действительности, было не из легких. Ответить на проектируемую меру отрицательно
    не позволяло сознание, по существу, ее законности, да и жаль было пропустить
    такой хороший случай — подтянуть студентов; утвердительно — значило взять
    на себя большую, главнейшую часть инициативы в рискованном предприятии.
    Едва ли можно, однако, сомневаться в том, что ответ был получен более или
    менее утвердительный, а главное, что начало дела совершилось во всяком случае
    с ведома ректора, который был тогда для академии всё — и ректор, и инспектор
    (инспектора ведь не было), и к которому был близок фактический его инициатор,
    Пр-ий, — лицо, близкое к академической администрации (помощник секретаря
    правления).

    138

    III. В Санкт-Петербургской духовной академии: XXV курс (1859–1863)

    истории, свалив «половину» ее на голову Пр-го? Неправдоподобной
    представляется и мысль о «сочинении всей этой истории под диктовку
    Пр-го». Действование под чью‑нибудь «диктовку» совсем не вяжется
    с характером Преосв. Иоанникия, самостоятельным, твердым, инициаторским. Не вернее ли представлять все наше дело так: жестокий
    удар по  направлению студентов давно готовился в  уме и  сердце
    Преосв. Иоанникия и  сначала предназначался (в  уме, по  крайней
    мере) киевским студентам, но потом, минуя их, попал в нас и с удвоенной силой нас поразил. А мы, хотя и сами виновные во многом,
    пострадали за свои грехи больше и тяжелее, чем того заслуживали.
    Это по обыкновенной юридической оценке, а с высшей точки зрения
    тут сказался неумолимый закон вменения и  наследования одними
    вины других, принадлежащих к  тому же роду. Так думает теперь
    человек, близкий к  концу своего земного поприща. Но, конечно,
    не так думали мы в то время.
    Эпилог нашей драмы был в  Москве, куда к  приснопамятному
    митрополиту Московскому Филарету в то время, да и после, целые
    десятки лет, посылались из  Св. Синода все, сколько‑нибудь выходящие из  ряда дела  — для совета, рассмотрения и  окончательного
    решения — так сказать, резолюции. Туда же послано и наше дело.
    Правда, был еще один, последний момент этого эпилога, был он
    за границей, в Лондоне, у «страшного тогда Герцена», в пресловутом
    его «Колоколе», но это выступление заграничного нашего защитника
    не имело существенного значения для нашего дела и было во много
    раз менее важно, чем то, что произошло в Москве195.
    195 У нас было решено отправить в Лондон Герцену описание нашего
    дела. Статья была составлена и отправлена по назначению. Кто ее составлял, неизвестно: по‑видимому, она составлена была вне академии, кем‑либо
    из исключенных студентов. Заключаю из того, что текста ее совсем не помню;
    очевидно, никогда не читал. Не читал ее, кажется, и в печатном виде, обработанном, конечно, самим Герценом, по крайней мере совершенно ее не помню.
    Помню только, что товарищи ликовали после появления в «Колоколе» описания
    нашего дела. О статье «Колокола» упоминает в своих воспоминаниях и Преосв.
    Леонтий. Заметив в начале, что «недовольство управлением Иоанникия проявлялось, еще когда он был ректором киевской академии (?),  — в статьях
    в свое время страшного «Колокола», что он, Преосв. Леонтий, по поручению
    митр. Исидора, получал и читал этот журнал», что получив номер с описанием

    139

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    А в Москве произошло следующее. Гениально мудрый москов­
    ский митрополит Филарет ответил обер-прокурору Св. Синода, графу
    А. П. Толстому, на запрос последнего по нашему делу таким спокойным, глубоким, тонким, убийственным анализом «случая в греческом
    классе Спб. дух. Академии», что от этого анализа не поздоровилось
    не  только нашему ректору, Преосв. Иоанникию, но  и  митрополиту
    Исидору. Позволим себе сделать выдержки из этого замечательного
    документа и подчеркнуть некоторые в нем места и выражения (курсив наш). «О случае в греческом классе С.-Петербургской духовной
    Академии196, — пишет митрополит Филарет, — что было мне сообщено,
    нашего дела, отправился к митрополиту, который «приказал дать прочитать
    его Иоанникию», — после всего этого, пишет далее: «говорю пр. Иоанникию:
    в «Колоколе» есть интересная статья, которую Вам прочитать надо; она уже
    доложена была покойному ныне Государю, через III отделение… Заговорил я
    об этом потому, что статья «Колокола», при происшествии в академии, мной
    описанном, послужила поводом к весьма невыгодному понятию петербургской
    публики об Иоанникии и в высших сферах и ускорила его назначение на епархию. Мои отношения к Иоанникию оставались, могу сказать, благородными,
    братскими, хотя он не оценил их ни тогда, ни после, когда пришлось нам опять
    вместе быть в Петербурге, в Синоде уже, и когда он, по воле судеб, явился
    уже в «белом клобуке» («Богосл. вестник», 1914, январь, стр. 142). Передан
    был «Колокол» Преосв. Иоанникию в 1862 г. (т. е. через 6 мес. после 4 окт.
    1861 г.), на Страстной неделе, как пишет Преосв. Леонтий. А к первому дню
    Пасхи этого же 1862 г. наш ректор получает орден св. Владимира 4-й степени.
    Мы очень злорадствовали по этому случаю. После рассказа Преосв. Леонтия
    становится понятным, откуда взялась такая необычайно малая награда нашему ректору, епископу, после 13-летней его службы (1849–1862). Государь
    Император Александр II (кстати сказать, очень высоко ценивший этот орден,
    «торговавшийся», как потом, через несколько лет, передавали мне, даже из‑за
    4-й степени), прочитав статью «Колокола» об Иоанникии, вероятно, сам понизил
    степень ордена, с 3-й на 4-ю. Едва ли митр. Исидор представлял нашего ректора,
    своего викария, да еще земляка (оба туляки), к 4-й степени.
    196 Замечательно, что митр. Филарет не прилагает к нашей истории названия ни «бунта», ни «возмущения студентов», ни какого‑нибудь другого подобного
    наименования, а характеризует ее просто словом: «случай в греческом классе»
    («Собр. мнений и отзывов Филарета, митр. Московского». М., 1887. Т. V, ч. I,
    стр. 151–155). Дата этого документа: 16 октября 1861 г. Этот драгоценный
    документ важен был для меня, при составлении моих воспоминаний, помимо его
    содержания, еще и в отношении хронологических данных, в нем содержащихся. Без него я не мог бы точно указать не только дня, но даже месяца, когда

    140

    III. В Санкт-Петербургской духовной академии: XXV курс (1859–1863)

    то  мной прочитано и  при сем возвращается. Какие мои по  сему
    делу мысли, изволите усмотреть из  прилагаемой при сем записке.
    Конфиденциально. 1. Из объяснений студентов открывается многое,
    требующее внимания. 2. Признается в небрежении о сем классе. Черта
    располагающая к снисходительному суждению. 3.  росит обращения
    внимания на  небрежение бак. Предтеченского… Это уменьшает
    вину студентов и  обвиняет наставника… 4.  Невероятно, чтобы
    у  других наставников не  случалось отсутствующих, но  видно, они
    не  показывали сего в  журнале… В  таком случае на  них падает
    часть вины студентов, которым законная мера, долго не употребленная по небрежению, показалась оскорбительною и ребяческою.…
    14. Жаль, что употреблена была угроза изгнанием. Она тяжела
    была для тех, на  которых падала, и  уменьшала свободу начальства в  оказании снисхождения197… 17. Хорошо, что из  25  студ. 19
    приобрели снисхождение начальства, но  было бы лучше для настоящего и  будущего, если бы сие было не  в  отмену слова, прежде
    сказанного начальством. Свободное действование начальства располагает к добрым чувствованиям, уступка не имеет сего действия».
    В  заключение, в  числе советов, как следует поступать в  случаях,
    подобных рассматриваемому, истинно мудрый святитель рекомендует
    «исправлять проступки студентов соответствующими кроткими мерами» и «если кто не примет увещаний и кротких мер исправления,
    такового надлежит немедленно и решительно удалить из академии,
    случилась наша история. Помнил только, что «случай в греческом классе» был
    или в октябре, или в ноябре. Так забываются даже важнейшие события нашей
    жизни!
    197 Очень интересна критика нашего, шестнадцати человек, заявления
    правлению академии. Слабость его чувствовалась даже нами, когда, помнится,
    мы редактировали этот документ. Тем более не могла она укрыться от человека
    такого необыкновенного ума, как митр. Филарет. Вот что он пишет по нашему
    адресу. «15. В другом объяснении 16 студентов говорят, что 4 окт. были в классе,
    повинуясь воле его высокопреосв. Это законно и одобрительно. 16. С тем вместе
    они говорят, что разделяют убеждения не бывших в классе 4 окт., след. разделяют и то убеждение, высказанное 25 студентами в объяснении, что не нашли
    возможным идти в класс 4 окт. Итак, они, в одно и то же время, и не могли быть
    в классе и были в нем. Примечательный пример, до какой странности доводит
    порабощение собственного рассудка духу соумышления».

    141

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    и  о  сем обстоятельстве донести высшему начальству к  сведению».
    (16 октября 1861 г.)
    Существование этого огромной важности «конфиденциального» документа нам, конечно, тогда не  было известно (а  если бы
    было известно, то  какое ликование было бы у  нас по  этому случаю!). Но оно, без сомнения, было известно начальству, в том числе
    и  Преосв. Иоанникию. Теперь становится понятно все дальнейшее
    поведение нашего ректора в отношении к нам, да и не к нам только.
    Прочитан ему из Москвы урок, который был памятен ему в течение
    всей его жизни и, имеем основание думать, избавил его в  будущем
    от  повторения ошибок и  ложных шагов, подобных допущенным им
    в октябрьской истории нашего несчастного XXV курса.
    В  вышеприведенном документе не  только прямо порицается
    «угроза изгнанием» но и ясно дается понять, что ректор не употребил
    «соответствующих кротких мер», увещаний и  т.  п. и  потому образ
    его действий явно не одобряется. Преосв. Иоанникий действительно
    не сделал ни малейшего шага в этом направлении, как справедливо
    заметил Преосв. Леонтий. Впрочем, едва ли было бы лучше, если бы
    он тогда к  нам явился; пожалуй, вышло бы что‑нибудь еще хуже,
    при нашем тогдашнем возбуждении и при его неспособности к такого
    рода выступлениям. Дело в том, что Преосв. Иоанникий совершенно
    не годился для роли миротворца, как человек «замкнутого, сухого,
    недоверчивого характера» (характеристика Преосв. Леонтия). Эта
    роль требовала сердечности, открытого, прямого характера, умения
    действовать на молодые умы и сердца198, а он имел только ум, твердость принципов и замечательную энергию. Эти последние свойства
    далеко выдвинули его потом из ряда собратий и дали ему возможность
    совершить много полезного для Церкви и духовно-учебного ведомства,
    в  особенности в  области улучшения материальных средств и  нужд
    духовенства (свечные заводы  — по  его именно инициативе, обще198 Были потом времена (1867–1883) еще хуже 60‑х годов, но  тогда
    во главе академии стояло лицо, обладавшее большим педагогическим тактом,
    пониманием молодежи и умением действовать на нее (прот. И. Л. Янышев),
    и не случилось тогда ни одной катастрофы. А сколько было к тому случаев!
    Пишущему эти строки этот приснопамятный ректор, когда сделался протопресвитером и вышел из академии, однажды сказал: «Все время моего ректорства я
    чувствовал себя точно на вулкане, не был спокоен ни одной минуты».

    142

    III. В Санкт-Петербургской духовной академии: XXV курс (1859–1863)

    жития при семинариях в Саратове и Нижнем и т. п.), но он не был
    рожден, чтобы быть удачным педагогом. Таким он и  явился у  нас,
    действующим «невпопад» и «без такта», как деликатно выражается
    о нем Преосв. Леонтий.
    Но нет худа без добра. Наш «случай в греческом классе» послужил
    Преосв. Иоанникию в большую пользу и в науку на будущее время.
    Мы слышали от  кого‑то, что он прямо выражал раскаяние в  своих
    действиях 4 октября 1861 г. Как человек умный, он понял умом, если
    не  почувствовал сердцем, свою ошибку, какую он допустил в  отношении к  нашему курсу. Вот почему видим большую в  нем перемену
    в обращении с последующим XXVI курсом нашей академии. Этот курс
    пользовался каким‑то особенным его вниманием и  расположением,
    точно он хотел загладить свою вину перед студенчеством, и, в свою,
    очередь студенты этого курса сохранили о  своем ректоре добрую
    и  благодарную память199. Большая осторожность и  снисходительность заметны в его действиях по академическим студенческим делам
    и впоследствии, в бытность его митрополитом Московским и Киевским.
    Один из бывших студентов Московской академии 1890‑х годов, например, рассказывал нам, как митрополит Московский Иоанникий очень
    долго медлил с решением одного студенческого дела, о беспорядках,
    возникших у  студентов Московской академии по  поводу 1  октября
    (день годичного акта академии), и как он, к большому их удивлению,
    199 В воспоминаниях прот. Н. К. Смирнова («Памятная книжка за 1913 г.»,
    изд. Обществом духовной и материальной взаимопомощи бывших питомцев СПб.
    дух. академии. СПб., 1914, стр. 77–79) Преосв. Иоанникий называется ректором, «к которому благодарную память всегда питали студенты XXVI курса».
    Приводятся здесь и факты заботливости Преосв. Иоанникия о студентах и его
    к ним милости, факты довольно красноречивые. В той же книжке, в дневнике
    прот. И. К. Херсонского (стр. 105), читаем: «1864 г. февр. 2. Пр. Иоанникий
    говорит после литургии прощальную речь, в которой… (между прочим) просит
    простить ему ошибки и сделанные кому‑либо неприятности и пр.». Это, впрочем, довольно обычное содержание прощальных речей. Но вот что необычайно — под 5 февр. читаем: «Отъезд ректора пр. Иоанникия. Земной поклон при
    прощании и целование со студентами. Пожертвование студентам 75 р.
    и приходящим 25 р.». Весьма вероятно, что Преосв. Иоанникий в этот момент
    вспомнил о нашем XXV курсе и мысленно направил свой земной прощальный
    поклон и к нам, и даже более к нам, чем к наличному XXVI курсу. По крайней
    мере очень хотелось бы этому верить.

    143

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    в конце концов решил это дело почти совершенно в пользу студентов,
    что совершенно не вязалось с суровым характером митрополита. Когда
    я рассказал своему собеседнику нашу историю и  ее исход, он заметил, что теперь ему все понятно и он более не удивляется тому, что
    казалось ему прежде удивительным и непонятным. Кажется, именно
    по поводу упомянутого студенческого дела митрополит Иоанникий (как
    передавал мой собеседник) выразился так: «Когда‑нибудь академия
    московская узнает, что я для нее сделал». Точно так же он действовал
    и в Киеве, в отношении к студентам тамошней академии; «с большою
    осторожностью относился он к студенческим беспорядкам», — по словам одного почтенного профессора Киевской академии. Можно только
    порадоваться, что наш XXV курс послужил, так сказать, козлом
    отпущения студенческих прегрешений не  только предшествующего
    киевского XX курса «бунтарей», но и последующих курсов Московской
    и Киевской академий.
    Все это так, все это хорошо, и  за  все это  — слава Богу, все
    устрояющему к нашей пользе. Но что было тогда с нами?.. Об этом
    было бы удобнее молчание, если бы не  взятая мною на  себя нелегкая задача быть правдивым описателем тогдашних событий. Итак,
    продолжаю. Наше душевное состояние после 4 октября было поистине ужасным, мы совершенно потеряли спокойствие и  жили как
    затравленные зверьки. Озлобление против ректора было страшное;
    не находили слов для выражения негодования на него; наши поэты
    сложили даже бранную песню («Аника господин» и  т.  д.), которую
    громко, совершенно не стесняясь, распевали всюду, в академии.
    После октябрьской истории всех, без исключения, нас, комнатных старших, разжаловали в  рядовые и  поставили над нами,
    в  трех комнатах (в  том числе и  моей) старшими трех из  наших товарищей, бывших 4  октября на  греческом классе, а  в  остальных
    комнатах  — студентов младшего XXVI курса, так что некоторые
    из  наших товарищей оказались под командою младших студентов.
    Трое из упомянутых наших товарищей, теперь новых наших старших,
    были отлучены нами от общения; мы не подавали им руки, не говорили с  ними, сердились на  них за  измену и  вдобавок подозревали
    их в шпионстве. Так продолжалось до конца курса, что было очень
    тяжело и, в соединении с неприязненными отношениями к ректору,
    переполняло чашу наших душевных страданий.
    144

    III. В Санкт-Петербургской духовной академии: XXV курс (1859–1863)

    При таком настроении неудивительно, что мы очень мрачно
    смотрели на  свое будущее. Мы думали, что при окончании курса
    нам не  дадут даже ученых степеней или дадут низшие, вместо
    магистерской  — кандидатскую, а  вместо кандидатской выпустят
    со  званием студента академии. А  потому пустились во  вся тяжкая. Преосв. Иоанникий хотел поднять упавшую, по  его мнению,
    академическую дисциплину, для чего и  устроил нам 4  октября,
    а  в  окончательном итоге от  его усилий получился результат поистине плачевный. Дисциплина упала у  нас до  последней степени. Большей распущенности, чем в  нашем XXV курсе, академия
    не  видела никогда, ни  прежде, ни, вероятно, после нас, так что
    по временам от безобразного нашего поведения становилось очень
    тяжело жить даже нам самим, нарушителям академических порядков (сужу по  себе). Развилось у  нас ужасающее пьянство, пили
    и  вне академии и  в  самом ее здании, где устраивали по  временам
    попойки, причем обязательно участвовали в  них все, даже и  те,
    которые (как, например, пишущий эти строки) совсем не  любили
    вина. Были дни, и таких было немало, когда отвратительные следы
    безобразно проведенных вечера и ночи оказывались у весьма многих
    коек наших товарищей в спальнях200. Курили не только в занятных
    комнатах и  спальнях, но  даже в  столовой при чаепитии201и после
    обеда и  ужина. Посещение лекций, вечерних и  утренних молитв
    и  богослужений сделалось очень неаккуратным. В  город уходили
    когда вздумается и возвращались очень поздно, а иногда и совсем
    не возвращались, приходили только на другой день.
    200 Было и битье стекол, впрочем не в комнатах, а в известных местах
    уединения. Там же и  тогда же одним товарищем, в  весьма нетрезвом виде,
    истреблен классный журнал — вероятно, в отместку за запись в нем 4 октября.
    То и другое деяние заслужило, однако, общее порицание всего курса.
    201 Помню, это куренье в комнатах и столовой было очень неприятно
    для людей не куривших, каким был тогда и А. К-ий. Дым скверных дешевых
    папирос, особенно в столовой, при чаепитии, смешиваясь с ароматом чая, очень
    мешал наслаждаться эти любимым нашим напитком. Неприятно было, когда
    курили и в комнатах. Помню, товарищи, замечая мою нелюбовь к табаку, говорили иногда: «Пойдем в курильню (это была тогда нами самими избранная,
    маленькая комнатка, при входе в среднюю часть занятных комнат), „Львович“
    уже морщится». Товарищи любили меня и называли этим именем.

    145

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    Чего же, спросят читатели, смотрело академическое начальство,
    инспектура? Настоящего инспектора, в течение семи первых месяцев,
    с октября 1861 г. до 12 мая 1862 г., у нас не было. И именно на это
    период времени падают крайние проявления нашего безобразного
    жития. Временно исполнял должность инспектора в  это время ординарный профессор В. И. Долоцкий, один из старейших профессоров академии, а  помощником инспектора был иеромонах Афанасий
    (Турчинович), магистр Киевской академии, человек молодой, мягкого
    характера, снисходительный, да к тому же не авторитетный. Оба они
    очень редко заглядывали к  нам в  комнаты и  в  столовую; вечерние
    и утренние молитвы помощник инспектора посещал, но не обращал
    внимания на  отсутствующих. Преосв. Иоанникий также, видимо,
    махнул на нас рукой и предоставил нас самим себе. Даже не помню,
    бывал ли он у  нас когда за  это время. Да  пожалуй, такое отношение его к  нам было тогда самое лучшее  — при нашем тогдашнем
    настроении и  озлоблении. Когда окончился острый период наших
    страданий и, к тому же, наступило время летних экзаменов, 12 мая
    1862  г., приезжает наконец настоящий наш инспектор, незабвенный и  добрейший архимандрит Владимир (Петров; † архиепископ
    Казанский), магистр Киевской академии, человек, представлявший
    во  многих отношениях совершенную противоположность ректору.
    Своею добротою, сердечным, поистине отеческим и крайне деликатным к  нам отношением202 он много способствовал тому, что наши
    душевные раны мало-помалу затягивались, залечивались. Да и время
    202 Инспектор Владимир  — человек поистине не  от мира сего, впо­
    следствии променявший инспектуру в академии и соединенные с нею выгоды
    для дальнейшей карьеры на миссионерские подвиги в Алтае, — видимо, понял
    наше душевное состояние и вел себя в отношении к нам как врач при постели
    трудно больного, крайне деликатно и осторожно, и это вовсе не потому, что
    хотел подлаживаться к нам. Чувствовалось, что источник такого его обращения с нами был другой. Когда, например, посещал нас, входил к нам в комнаты
    не иначе, как очень медленно отворяя дверь и затворяя ее, повертывался к нам
    спиной, чтобы дать нам время скрыть следы какого‑нибудь беспорядка. Когда
    случилось у кого‑нибудь горе, обнаруживал бездну доброты и сердечности. Так,
    когда у одного моего товарища (Н. Г. Благовещенского) скончался отец и когда
    тот пришел к инспектору проситься по этому случаю в отпуск, добряк Владимир
    обнял его, прослезился и предложил ему даже денег на дорогу. Поистине сам
    Бог послал его нам в трудную для нас годину.

    146

    III. В Санкт-Петербургской духовной академии: XXV курс (1859–1863)

    наступило такое, что невольно отвлекало наше внимание от наших
    сердечных горестей в сторону совершавшихся в Петербурге событий,
    а затем предстоявшего нам большого труда — составления диссертаций на ученые степени, так называемых «курсовых» сочинений.
    А какое тогда наступило для Петербурга, да и для всей России,
    время — об этом красноречиво говорит простая хронологическая дата:
    это был 1862-й год — год подготовлявшегося польского восстания
    и грандиозных петербургских пожаров.
    Петербург переживал тогда состояние тревожное и  вместе
    с тем какое‑то неустойчивое, колебательное. Во всей петербургской
    интеллигенции, начиная с  высших ее слоев, было «полякующее»
    настроение. Весьма многие, чисто русские люди, религиозные, патриоты в  душе203, прониклись какою‑то сантиментальной жалостью
    к полякам и выражали им сочувствие. В самом правительстве заметно
    было колебание. Один М. Н.  Катков в  Москве за  всех бодрствовал
    и  громил правительство. Вместо Е. П.  Ковалевского назначен был
    министром народного просвещения известный либерал, А. В. Головнин
    (1861–1866). Начались волнения студентов университета и  других
    высших светских учебных заведений и студенческие сходки на площади перед Казанским собором. На  эти сходки приглашали и  нас,
    студентов духовной академии; но очень немногие из нас бывали там.
    Однако такое приглашение очень мне памятно: на нашей студенческой
    половине, в нижнем коридоре, по пути в столовую, на подоконнике,
    оказался лист бумаги с  заголовком: «гг., желающие участвовать
    в  сходке на  площади Казанского собора, имеющей быть (тогда‑то),
    благоволят подписать свои фамилии». Кем, когда и для чего выбро203 Как на поразительный пример такого настроения укажу на одного,
    поистине достопочтенного моего родственника, в душе горячего патриота, весьма
    религиозного человека, Н. И. Розова, в то время вице-директора медицинского
    департамента министерства внутренних дел. Н.И. с необыкновенным почтением,
    чуть не подобострастием слушал польские речи (чему я был свидетелем) — известного поляка, проф. Спасовича, и очень не одобрял «Московские ведомости»
    и М. Н. Каткова, вооружавшихся против поляков и против колебаний нашего
    правительства, иронически называя статьи моск. газеты «бряцанием» и «квасным
    патриотизмом», словечком, которое было тогда в большом ходу. Это было с его
    стороны чистое недоразумение, но тогда весь Петербург был в нем повинен, ибо
    он весь был «полякующий».

    147

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    шен этот нелепый лист  — неизвестно. Если хотели оповестить нас
    об имеющей быть сходке, то довольно было бы просто написать, что,
    дескать, имеет она быть там‑то и тогда‑то, для чего же еще предлагать подпись фамилий? Если бы это было в наше время, непременно
    сказали бы, что это провокация, но тогда этого, очень популярного
    ныне словечка еще совсем не  было в  употреблении. Вероятно, какой‑нибудь студент университета, товарищ по  семинарии наших
    студентов, додумался до этой блестящей мысли, которая, в сущности,
    очень смахивала на ловушку для неопытных юнцов. И нашлись такие глупые люди, человек пять, которые подписались на этом листе.
    Увидев лист с подписями фамилий, я был так озадачен и такой взял
    меня страх за  подписавшихся товарищей, что немедленно, не  прочитав даже их фамилий, разорвал лист и бросил тут же в коридоре
    в  печку204. Студенты наши все-таки иногда посещали эти сходки,
    но только из любопытства. Между нами вообще, сколько мне известно,
    не было лиц, настроенных революционно, хотя немало было любителей
    чтения тогдашней подпольной литературы; я не  принадлежал к  их
    числу. Был у нас даже один любитель — коллекционер (И. В. П-в),
    у которого можно было найти все экземпляры произведений подполья,  — из  которого, как из  навозной кучи, в  огромном количестве
    вылетали тогда зловонно-ядовитые листки,  — человек совершенно
    безвредный, сделавшийся коллекционером не по внутреннему своему
    расположению к революции, а только из хвастовства перед товарищами; посмотрите, дескать, вот я какой. По  слухам, он оказался
    потом очень строгим начальником духовного училища. Да и вообще
    все наши тогдашние либералы были в жизни, на службе, такими же
    строгими, как этот коллекционер.
    204 Когда был этот случай, хорошо не помню. По всей вероятности,
    не в 1862 г., а в конце 1861 г., около времени нашей октябрьской истории,
    может быть в самый разгар ее. Заключаю об этом из моего возмущения и страха
    за товарищей при виде этого жалкого документа (глупости?!), а равно и из оставшейся в памяти тогдашней нашей догадки, что этот несчастный лист, — который
    каким‑то образом, как мы предполагали, все-таки сделался известным нашему
    начальству, — послужил для некоторых из товарищей (вероятно, Жданова, очень
    вообще неосторожного, может быть — Абрамовича и Конст. и Ник. Соколовых)
    одною из причин их исключения из академии. К сожалению, я слишком торопился
    покончить с несчастным листом, не рассмотрел и не запомнил фамилий.

    148

    III. В Санкт-Петербургской духовной академии: XXV курс (1859–1863)

    В  том же 1862  году летом начались в  Петербурге страшные
    пожары, которые навели ужас на петербургских жителей. Ежедневно
    загоралось во многих, десяти и более, местах сразу. Очевидно, были
    поджоги, организованные какою‑то рукою с целью устрашения правительства. Чья орудовала тут рука, догадаться нетрудно: подготовлялось польское восстание. Народ винил в поджогах и пожарах
    студентов, которые будто бы намазывали заборы и деревянные дома
    каким‑то воспламеняющимся от солнечных лучей составом. В виду
    этого студенты, в  том числе и  мы, опасались ходить по  тротуарам,
    вблизи домов, а  ходили посреди улицы205; рассказывали о  случаях
    избиения народом студентов, подозреваемых в поджогах. Особенно
    сильное впечатление в Петербурге произвели пожары так называемой «толкучки» (Апраксина двора и Щукина), здания министерства
    внутренних дел и  Песков. Пески, с  нынешними Рождественскими
    (1–10-й) улицами, все выгорели, осталась самая ничтожная часть
    домов. Сильнейший пожар толкучки случился под вечер, вероятно
    в  начале июня, во  время наших экзаменов. Мы с  товарищем ехали
    на пароходе из Ораниенбаума в Петербург. Подъезжая к Петербургу,
    видим громаднейшее зарево, нам показалось, что горит чуть не весь
    Петербург, а  когда подъехали и  подошли к  Невскому проспекту
    со стороны Адмиралтейской площади, то увидели, что весь Невский
    проспект, с самого его начала от площади, заставлен экипажами и вещами и совершенно непроходим, почему должны были пробираться
    в академию окольными путями, соседними улицами. Пожар здания
    министерства внутренних дел случился около этого же времени,
    помнится днем. Он был так силен, что в  наш академический сад
    и на двор летели пачки обгорелых бумаг.
    Так прошел для нас третий год нашего вообще пребывания
    в академии и первый год студенчества в старшем курсе, то есть осень

    205 Кстати сказать, мы ходили тогда уже не в серых шинелях со стоячим воротником и в цилиндрах на голове, как в первые два года (1859–1861),
    а в пальто, устроенном нам в 1861 г. на пожертвованные тогдашним старостою
    академической церкви, купцом Королевым, деньги. Цилиндр заменен фуражкою. Пальто было летнее, и носили мы его в теплое время, шинель же, хотя она
    была также не на вате, а только с байковой подкладкой до половины (около
    груди), — в зимнее.

    149

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    и часть зимы 1861 г., и остальная часть зимних месяцев, весна и лето
    1862 г. Поистине крайне тяжелый, печальной памяти год!
    Следовало бы теперь перейти к  нашим учебным занятиям
    в  старшем курсе. Но  не  могу умолчать об  одном интересном случае в  нашей тогдашней жизни. В  том же 1861  г., через полтора
    месяца после 4 октября, умирает наш земляк, известный литератор
    Н. А.  Добролюбов († 17  ноября 1861  г.). Мы, с  Ф. Г.  Ел-м, как его
    земляки, и вдобавок хорошо знавшие его по семинарии (а Ф. Г. Елкий даже раз был у  него на  квартире, в  Петербурге, незадолго
    до  его смерти, вероятно по  поводу 4  октября), сочли своим долгом
    присутствовать при его похоронах, да, признаться, побуждало нас
    к  тому же и  любопытство, хотелось видеть тогдашних литераторов. К нам присоединился еще мой приятель Н. Г. Благовещенский.
    Отправились на Волково кладбище, рано утром, конечно тайно (это
    было в  будни и  мы должны были бы присутствовать на  лекциях)
    от начальства, от которого, впрочем, никакого запрещения по этому случаю не  последовало; может быть, о  похоронах популярного
    литератора оно совсем даже и не знало; тогда по подобным поводам
    еще не  поднималось такого шума в  газетах, как ныне. Приходим
    на Волково до прибытия печальной процессии, встречаем ее на улице
    и  видим очень небольшое количество в  ней участвующих, человек
    тридцать-сорок, не  более, и  притом исключительно литературной
    братии, представляющей кучку людей, очень небогато, чтобы не сказать бедно, и  неряшливо одетых, с  всклокоченными, длинными волосами и  по  большей части в  очках. Толпы посторонней публики,
    молодежи, студентов, многочисленных венков, колесниц и т. п., что
    составляет ныне непременную принадлежность похорон более или
    менее выдающихся общественных деятелей, литераторов, артистов
    и  т.  п., не  было и  в  помине; все это еще не  вошло тогда в  обычай.
    Словом, это были самые заурядные похороны небогатого человека.
    Не помню, были ли какие‑нибудь венки; гроб несли, кажется, на руках. Вошли в церковь, и вся эта литературная братия приняла самые
    непринужденные позы, почувствовала себя в церкви как дома, многие
    встали спинами к иконам и алтарю и занялись громким разговором.
    Такое крайнее неблагочиние так сильно подействовало на приготовлявшегося начать литургию священника, что он вышел из  алтаря
    и в энергических выражениях попросил присутствующих вести себя
    150

    III. В Санкт-Петербургской духовной академии: XXV курс (1859–1863)

    приличнее в храме, из уважения если не к религии, — которой они,
    быть может, заметил он, совсем не признают, — то по крайней мере
    к  публичному месту, в  котором долг приличия требует вести себя
    как должно. Речь священника, видимо, подействовала на литераторов; разговоры стали тише и спины поворотились от икон и алтаря
    в надлежащую сторону, но, как я заметил, ни один из литераторов
    ни  разу не  перекрестился в  течение литургии и  отпевания. Когда
    после отпевания вынесли гроб и опустили его в могилу, известный
    и  славившийся тогда поэт Н. А.  Некрасов, с  сильно поношенным
    лицом, продекламировал, хриплым и  каким‑то вдобавок глухим
    и сиплым голосом, известное предсмертное стихотворение покойного:
    «Милый друг, я умираю» и т. д. Затем выступил также приобретший
    тогда большую известность публицист Н. Г. Чернышевский. С очень
    желчным лицом, каким‑то визгливым голосом, высокого тембра тенором, очень неприятно действующим на нервы, он прочитал отрывки
    из  дневника покойного, присоединяя к  прочитанным местам свои
    комментарии, пропитанные такою же желчью, как и  его лицо. Всё
    завершил коротенькою речью какой‑то студент Медицинской, или, как
    тогда она называлась, Медико-хирургической академии (содержания
    речи не помню). Вот и всё, что мы видели и слышали при похоронах
    нашего, во всяком случае выдающегося по своей даровитости, земляка и бывшего нашего совоспитанника по родной семинарии. Крайне
    жаль, что большие свои дарования он не  употребил на  служение
    Церкви и  духовному просвещению. Скончался Н. А.  Добролюбов,
    имея от  роду не  более 25-ти лет. Он поступил в  Педагогический
    институт 17-ти лет (1853 г.) + 8 (до 1861 г.) = 25 лет.
    В  старшем курсе преподавались тогда: догматическое богословие, нравственное богословие, обличительное богословие, история и  обличение русского раскола, церковная история древняя,
    церковная история новая, русская церковная история, литургика,
    церковное законоведение, гомилетика, греческий язык, еврейский
    и новые языки.
    Догматическое богословие читали у нас два профессора: ректор
    Преосв. Иоанникий и инспектор архимандрит Владимир (Петров).
    Преосв. Иоанникий, в звании ординарного профессора, — Иван
    Руднев, 1-й магистр XIV киевского курса 1849  г., однокурсник
    другого, также 1‑го магистра XVIII с.-петербургского курса, того
    151

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    же 1849 г., Ивана Янышева († протопресвитера И. Л. Янышева), —
    человек, без сомнения, очень даровитый, что было видно и  из  его
    лекций, но  как профессор далеко не  был таким блестящим, как
    его однокурсник (на  другой, впрочем, кафедре  — нравственного
    богословия) и преемник, хотя и не непосредственный206, по ректуре
    в Петербургской академии. Преосв. Иоанникий первый год читал нам
    догматическое богословие один. Очень большое количество лекций,
    чуть ли не  в  течение целого года, он посвятил обозрению ветхозаветных пророчеств о  Мессии  — Христе Спасителе. Говорили у  нас
    тогда, что эти лекции не что иное, как извлечение из магистерской
    его диссертации. Расположенный к изучению Св. Писания, как своей
    диссертацией, так и первоначальной своей академической кафедрой (он
    оставлен был при Киевской академии, по окончании курса в 1849 г.,
    бакалавром по Св. Писанию), он естественно тяготел преимущественно
    к  области догматических данных, заключающихся в  Св. Писании,
    и в этой области обнаруживал основательные и большие познания.
    На  святоотеческие творения обращал мало внимания. Из  других
    его чтений памятны его лекции о  злых духах. Здесь поражало нас
    мастерское изображение психологического состояния падших ангелов, направленное, как нам тогда казалось, прямо по адресу нашего
    тогдашнего душевного состояния, с  явными на  него намеками, как
    на  состояние, аналогическое с  состоянием падших духов. Эти лекции были читаны вскоре после 4 октября 1861 г. Лекции он читал,
    часто, впрочем, отрешаясь от своих записей, но хорошим даром слова и в особенности дикцией не отличался. Вполне верно замечание
    Преосв. Леонтия об его лекциях: «Лекции по догматике он (Преосв.
    Иоанникий) читал хотя дельно, но далеко не увлекательно, и к тому
    же как‑то неразборчиво в произношении». У него был, по‑видимому,
    природный недостаток в  этом отношении, который немало вредил
    ему на профессорской кафедре.
    Помощником ему по  кафедре догматики был экстраординарный профессор (с 6 июня 1862 г.) архимандрит Владимир (Петров),
    206 После Преосв. Иоанникия (рект. с 5 октября 1860 до 13 января 1864)
    ректором СПб. академии был (с 13 января 1864 до 9 ноября 1866) архим. Иоанн
    (Соколов; 2-й маг. XIII к. Моск. акад., 1842), из ректоров Казанской акад.,
    а с 27 ноября 1866 до 19 октября 1883 — протоиерей И. Л. Янышев.

    152

    III. В Санкт-Петербургской духовной академии: XXV курс (1859–1863)

    прекраснейшей души человек, но  как профессор еще менее, чем
    Преосв. Иоанникий, способен был увлечь своих слушателей. Он,
    точно в просонках, что‑то нам читал, а мы дремали на его лекциях.
    Читал он из второй части догматики, — читал свой первый академический курс лекций. Из его чтений решительно ничего не осталось
    в памяти. Боюсь погрешить против истины, но, кажется, он придерживался догматического богословия Преосв. Макария (Булгакова).
    К  экзаменам же, несомненно, мы готовились по  этому сочинению.
    Мы, однако, так любили и почитали архимандрита Владимира, что
    старались усердно посещать его лекции; помнится, его аудитория
    никогда не  пустовала. Читал он у  нас один только учебный год,
    1862/3, последний год нашего пребывания в  академии, когда мы
    всецело погружены были в  составление своих диссертаций, мало
    вообще интересуясь лекциями.
    Лекции по  нравственному богословию читал нам иеромонах
    Афанасий (Турчанович)207, в звании бакалавра, человек, не лишенный даровитости, но  довольно болезненный, не  представительной
    наружности и не обнаруживавший дара слова. Читал он по какому‑то
    немецкому сочинению, тогда довольно знаменитому, какому именно,
    теперь не  могу припомнить. Хотя его лекции были вообще хороши
    и  достойны академической кафедры, но  от  них веяло каким‑то немецко-философским сентиментализмом. Они представляли очень
    стройную систему, но с каким‑то, так сказать, нерусским привкусом.
    Жаль, что о. Афанасий не переработал немецкой системы, не перевел
    ее не только по букве, но и по складу с немецкого на русский склад
    и вкус. Он был внове на академической кафедре, читал нашему курсу,
    только второму, по переходе с семинарской службы на академическую. Мы слушали этого преподавателя довольно внимательно. Он
    был нам симпатичен, как добрый помощник инспектора.
    Обличительное богословие читал нам И. Т. Осинин208, сначала
    бакалавр, а потом, к концу нашего курса (1863), экстраординарный
    207 Иером. Афанасий Турчанович (по Чистовичу: Турчинович), киевл.,
    13 маг. XVIII к. Киев. акад. (1857), из препод. Саратов. сем., с 1859 — бак.
    СПб. акад., 1863 — архим., 1865 — рект. Минск. сем., † 1867.
    208 Иван Терентьевич Осинин, СПб. сем., 1-й маг. XXII к. СПб. акад.
    (1857), 1863 — экстраорд. проф.

    153

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    профессор, довольно блестящий молодой профессор, обладавший
    хорошим знанием новейших языков, даром слова и  очень хороший
    дикцией, с иностранным, правда, датским выговором (например, он
    всегда говорил «було» вместо «было») и акцентом, как сын датчанки,
    на которой женился его отец, псаломщик нашей посольской церкви
    в Копенгагене. И. Т. Осинин читал лекции по запискам, но с весьма
    частым отступлением от них на живую речь. Его лекции о римском
    католицизме, реформации и протестантстве с его сектами, об англиканском вероисповедании, были содержательны и интересны, по временам, однако, несколько расплывчаты и  не  лишены многословия.
    Немало мешали ему сосредоточиться на  его предмете и  на  отделке
    лекций его порывы к расширению деятельности в область не только
    литературную, но и практическую. В то время он напечатал немало
    статей в «Христианском чтении» по своему предмету209 и уже тогда
    начал проникать в высшее общество, в круг лиц, группировавшихся
    около великой княгини Елены Павловны. Впоследствии он составил
    себе блестящую карьеру по ведомству Императрицы Марии, но об этом
    будет сказано в  свое время, при обозрении моего служебного поприща — в Петербургской академии.
    Историю и  обличение русского раскола чита л нам
    И. Ф.  Нильский210, товарищ И. Т.  Осинина, не  менее, если не  более
    его даровитый, бакалавр, а  с  1863  г.  — экстраординарный профессор. Он обладал и  даром слова, и  громадной памятью, говорил
    свои лекции совершенно без тетрадки, даже большей частью не сидел на  кафедре, а  ходил по  классу. Он удивлял нас тем, что читал
    на  память выдержки, часто очень длинные, из  раскольнических
    сочинений и рукописей. Хотя в наше время он был еще внове на кафедре, окончив курс не более 4‑х лет (1857), и с нами начал только
    третий курс своих чтений, но казался нам вполне обладавшим своим
    предметом. Взгляда на  раскол держался среднего между крайними
    взглядами: между взглядом, не  находившим в  расколе ничего, кроме тупого, невежественного упорства и  приверженности к  старине
    209 См.: И. А. Чистович «История СПб. дух. академии. 1858–1888».
    Стр. 44–45.
    210 Иван Федорович Нильский, псков., 2-й маг. XXII к. СПб. акад.
    (1857).

    154

    III. В Санкт-Петербургской духовной академии: XXV курс (1859–1863)

    в  мелочах, и  взглядом на  раскол, как на  народный протест против
    преобразований Петра Великого. Этого молодого нашего профессора
    мы слушали с большим вниманием и интересом и относились к нему
    с симпатией.
    Церковную историю читали нам трое: общую древнюю, до разделения Церквей, — ординарный профессор И. В. Чельцов, новую —
    бакалавр А. М. Иванцов-Платонов, историю русской Церкви — экстраординарный профессор М. О. Коялович.
    И. В. Чельцов211, ординарный профессор по древней церковной
    истории, пользовавшийся в  академии большим авторитетом, читал
    нам о  первых трех веках христианства, времени гонений на  христианскую Церковь, придерживаясь своей печатной истории христианской Церкви, а потом — историю с IV века — по своим запискам.
    К  экзаменам и  репетициям (которых, впрочем, не  помню) выдавал
    довольно краткий конспект. Библейской истории не читал, хотя она
    входила в  круг его чтений (отдельной для нее кафедры в  нашей
    академии не было). Чтобы заставить нас хоть немного заняться ею,
    дал нам тему для сочинения  — о  желательной постановке чтений
    по  библейской истории. Не  особенно владея даром слова, лекции
    свои, однако, говорил, а  не  читал, причем отличался остроумием
    и большим мастерством в выпуклом изображении событий церковной
    жизни и в яркой характеристике церковно-исторических деятелей золотого христианского века и периода вселенских соборов. Заботился
    не о количестве фактического материала, а о ярком его освещении,
    в  чем и  успевал, сильно поддерживая наше внимание. Увлекая нас
    своими характеристиками и  картинами древней церковной жизни,
    он и сам, видимо, увлекался ими, почему по временам не чужд был
    преувеличений. Так, например, при изложении истории несторианских споров более надлежащего выдвигал значение элементов личных
    и церковно-политических в ущерб чисто религиозным, догматическим,
    которые в  его изображении отступали на  задний план. Во  всяком
    случае, этот прекрасный профессор пользовался большим нашим
    уважением и  расположением, несмотря на  его резкий и  довольно
    211 Иван Васильевич Чельцов, рязан., 4-й маг. XIX к. СПб. акад. (1851),
    1851 — бак., 1856–1859 — эконом акад., 1859 — экстраорд. проф., 1860 —
    ордин. проф., † 1878.

    155

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    желчный характер. Между студентами он слыл за  самого строгого
    рецензента диссертаций на ученые степени. О нем говорили, что он
    «проваливает» магистерские диссертация, а  потому когда я узнал,
    что мое сочинение передано ему на рассмотрение, то не очень этому
    обрадовался, но  вышло нечто для меня неожиданное, как увидим
    далее.
    Новую церковную историю читал очень молодой бакалавр, только что окончивший Московскую академию, магистр А. М. ИванцовПлатонов212. Читал он нам первый и единственный курс своих академических лекций. Очень даровитый преподаватель. Не  владея
    бойким даром слова, он читал по запискам очень интересные лекции
    по истории православной восточной Церкви после разделения Церквей,
    в особенности в эпоху попыток к их соединению, в эпоху лионской
    и флорентийской уний. Пользовался нашим уважением и вниманием, характера был симпатичного. Едва ли не его чтениям я больше
    всего обязан тем, что для магистерской своей диссертации избрал
    тему именно по истории попыток к соединению Церквей, хотя тема
    была дана не им.
    Историю русской Церкви читал экстраординарный профессор
    М. О.  Коялович. Его чтения имели тот же характер и  успех у  нас,
    что и лекции его по русской гражданской истории в младшем курсе.
    Помнятся прекрасные его лекции об Иосифе Волоколамском и Ниле
    Сорском, их направлениях и их, так сказать, школах.
    Литургику читал ординарный профессор Василий Иванович
    Долоцкий213, старейший, после В. Н. Карпова, из  профессоров академии. Читал он литургику очень давно, со  времени учреждения
    этой кафедры, с 1839 г., то есть в течение двадцати лет до нашего
    курса. Он, можно сказать, создал науку о  православном богослужении и, конечно, прекрасно знал свой предмет. Много времени,
    большую часть своего курса посвящал он именно «литургике», как
    212 Александр Михайлович Иванцов-Платонов, курск., 2-й маг. XXII
    к. Моск. акад. (1860), в 1863 г. — законоуч. моск. Александровского воен.
    учил., затем — проф. церк. истории в Моск. университете, 1877 — доктор
    богословия.
    213 Василий Иванович Долоцкий, петерб., 5-й маг. XII к. СПб. акад.
    (1837), 1839 — бак., 1851 — экстраорд. проф., 1852 — орд. проф.

    156

    III. В Санкт-Петербургской духовной академии: XXV курс (1859–1863)

    этот предмет назывался в  нашей академии214, то  есть описанию
    и  анализу различных церковных служб. Этого рода лекции у  него
    были очень хороши, но они не особенно привлекали наше внимание.
    Больше интересовали нас, по крайней мере меня, чтения по церковной
    археологии. Но здесь он следовал тому направлению, которое дали
    ей корифеи старого времени: Бингам, Августи и  Бинтерим, сообщавшие отрывочные сведения по  истории возникновения в  первых
    веках христианства некоторых отдельных обрядов, по преимуществу
    при совершении церковных таинств. Задачей — проследить историю
    постепенного образования целых богослужебных чинопоследований
    нашей православной Церкви  — В. И.  Д-кий не  задавался. Также
    не вводил он в круг своих чтений и новых отделов — по церковной
    архитектуре и  иконографии. Вообще, он не  шел дальше давно установившегося у  него курса чтений. Тем не  менее, он был, во  всяком случае, прекрасным и  очень почтенным профессором. Владея
    хорошим даром слова, не  читал свои лекции, а  всегда говорил их,
    правда довольно хриплым и  сиплым голосом, с  обильными понюшками табаку215, спокойным тоном, но со значительным оживлением.
    Характера был спокойного, ровного, очень сдержанного и отличался житейской мудростью и  опытностью, так что поистине мог быть
    назван мужем совета. Эти его свойства оказались очень ценными,
    в особенности по преобразовании академии в 1869 г., в заседаниях
    академического совета, о чем, впрочем, нам еще придется говорить
    впоследствии. Его интересные чтения были причиной того, что
    по  окончании академического курса, когда мне предложено было
    для занятия кафедры бакалавра в  Московской академии избрать

    214 Литургикой этот предмет назывался в нашей академии, да  еще
    в Казанской, где в первое время он назывался еще «экклезиастикой» (См.:
    П. В.  Знаменский «История Казанской дух. академии…», т.  II, стр.  313).
    В Московской академии «литургики» не было, а была «церковная археология».
    В Киевской академии этот предмет назывался то литургикой, то церковной
    археологией, соединяясь с каноническим правом (см. «Списки начал. и наставн.
    Киев. акад.», стр. 9).
    215 Очень худощавый собой, он носил у студентов прозвище «мощи».
    Вероятно, не без влияния на происхождение такого прозвища был и предмет
    его чтений.

    157

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    один из двух предметов — патристику или церковную археологию,
    я избрал именно церковную археологию216.
    Церковное право читал бакалавр священник А. И.  Парвов217,
    хороший знаток своего предмета, человек практического склада
    ума. Преподавал предмет применительно к  потребностям лиц, облеченных священным саном, священников, сообщая сведения, необходимые для них в их пастырской деятельности. Хорошо выражает
    характер его чтений само заглавие изданного им потом печатного
    труда, представляющего, если не  целиком, то  с  некоторой обработкой, сокращениями, изменениями и, где нужно, добавлениями,
    его академические чтения по  церковному праву: «Практическое
    изложение церковно-гражданских постановлений в  руководство
    священнику, при совершении важнейших треб церковных». Лекции
    он читал, а не говорил. Нам хотелось бы слышать чтения по этому,
    весьма интересному и  близкому к  жизни предмету в  другой, более
    теоретической и  широкой постановке, с  выяснением современного
    положения и устройства нашей православной и, в частности, русской
    Церкви, взглядов на  отношение к  ней государства и  обратно  — ее
    к  государственной власти и  т.  п. А  потому мы не  особенно охотно
    шли на  лекции А. И.  Парвова и  не  особенно внимательно их слушали, но  во  всяком случае ценили их деловитость и  значительную
    эрудицию преподавателя.
    Гомилетику читал нам родной брат Преосв. Нектария, бывшего
    нашего ректора, — Ф. С. Надеждин218, магистр Киевской академии,
    216 Мои товарищи выражали по временам удивление, почему я был таким
    внимательным слушателем и усердным посетителем лекций В.И. Д. Вероятно,
    у меня было предчувствие, что придется преподавать этот предмет, помимо
    интереса, который он сам по себе возбуждал во мне и который умел пробудить
    своими чтениями наш достопочтенный профессор.
    217 Алексей Иванович Парвов, новгород., 3-й маг. XXII к. СПб. акад.
    (1857), 1857 — бак. гомил. и основ. богосл., 1859 — церковн. законов, 1860 —
    свящ. ц. Инженерного замка, 1864 — экстраорд. проф., 1865 — проф. и настоят.
    ц. Учил. правоведения, 1883 — председат. Учеб. комитета при Св. Синоде, †
    1897.
    218 Федор Самойлович Надеждин, киевск., 4-й маг. XVIII к. Киев. акад.
    (1855), 1855 — препод. Новгород. сем., 1859 — бак. СПб. акад., 1863 — экстраорд. проф., † 1866.

    158

    III. В Санкт-Петербургской духовной академии: XXV курс (1859–1863)

    перешедший в академию из преподавателей Новгородской семинарии.
    По расписанию (у И. А. Чистовича в «Истории СПб. дух. академии»)
    он обязан был читать еще введение в богословие (основное богословие). Но я решительно не помню чтений по этому предмету и всегда
    думал, что он у нас не существовал в составе предметов нашего курса,
    точно так же, как и  библейская история. Гомилетику Ф. С.  Над-н,
    как воспитанник Киевской академии, читал по  методу и  образцу
    чтений знаменитого киевского гомилета Я. К. Амфитеатрова, со значительными, кажется, от него заимствованиями. Впрочем, о лекциях
    по гомилетике не сохранилось у меня почти никаких воспоминаний.
    Осталась память только о  наружности преподавателя, человека
    довольно болезненного вида и некрепкого сложения, и впечатление,
    что Ф.С. Н. был не  лишен даровитости и  обладал в  значительной
    степени даром красноречия, так что казался нам лицом, подходящим
    к этой кафедре.
    Еврейский язык и новые языки и в старшем курсе преподавали
    те же лица, что и в младшем.
    Греческий язык, после нашей истории 4 октября 1861 г., преподавал (с 10 ноября того же года) магистр И. Е. Троицкий219, в звании
    бакалавра. Он вызван был в академию из преподавателей Олонецкой
    семинарии. Основательно зная греческий язык, он занимал нас,
    кроме переводов, лекциями по  истории древней греческой, классической литературы. Тогда он только еще начинал свое ученое поприще. Впоследствии он приобрел большой авторитет в ученом мире
    на  другой кафедре  — новой церковной истории, которую он занял
    после А. М. Иванцова-Платонова, поступившего на священническое
    место в  Москву. Должен признаться, что переходил я из  младшего
    курса в  старший с  большим предубеждением против богословских
    наук. Теперь, думал я, конец всякому научному интересу; остается
    отбыть как‑нибудь известный срок, два года, до окончания полного
    академического курса, написать диссертацию, получить ученую
    степень, а затем относительно дальнейшей судьбы у меня тогда еще
    219 Иван Егорович Троицкий, олонец., 7-й маг., XXIII к. СПб. акад.
    (1859), 1859 — препод. Олонец. сем., 1861 — бак. СПб. акад. по греч. яз.,
    1863 — по новой церк. истории, 1866 — экстраорд. проф., 1875 — ордин. проф.
    и докт. богословия, † 1901.

    159

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    не  было никаких предположений. Каково же было мое удивление,
    когда вместе со  слушанием богословских наук начал замечать, что
    у меня пробуждается интерес к богословию, которое начало давать
    для любознательности не  меньшую пищу, чем светские науки (философские, исторические), и  в  моем настроении и  симпатиях малопомалу произошел большой переворот. К концу же академического
    курса образовалась уже решительная склонность к занятиям именно
    богословскими предметами.
    Обыкновенные письменные работы, «срочные», как тогда их называли, сочинения назначались только в первый год старшего курса,
    последний же год предоставлен был исключительно для составления
    «курсового» сочинения, или диссертации на ученую степень.
    В  учебном году, 1861/62, дано было нам много сочинений,
    целых шесть, и  одна проповедь. Почему так много, когда в  первые
    годы, на  младшем курсе, давали только четыре и  одну проповедь?
    Не  в  наказание ли нам за  наши грехи? Помнится, мы хлопотали
    об уменьшении их количества, но безуспешно. Темы были следующие:
    1) «Значение богослужения для Церкви как общества верующих»
    (проф. В. И. Долоцкий); 2) «Об управлении Христовой церкви по изображению священных книг Нового Завета» (бак. свящ. А. И. Парвов);
    3) «В  каком виде желательно иметь учебное руководство для преподавания истории Ветхозаветной церкви» (проф. И. В.  Чельцов);
    4) «Может ли обличительное богословие способствовать воссоединению христианских Церквей и, если может, то при каких условиях?»
    (бак. И. Т. Осинин); 5) «Значение просвещения для будущей судьбы
    русского раскола» (бак. И. Ф. Нильский); 6) «Отличительный характер православия в  сравнении с  католичеством и  протестантством»
    (Преосв. Иоанникий); 7) «Проповедь на  день сошествия Св.  Духа»
    (бак. Ф. С. Надеждин). Все эти сочинения у меня сохранились, из них
    пять отмечены высшим баллом (10) и две — баллом 9½; все — с очень
    лестными для меня отзывами. Сочинения этого курса были настолько
    удачными, что два из них были впоследствии мной напечатаны: одно,
    по расколу, в «Дне» И. С. Аксакова, а другое, об «отличительном характере православия», — в «Христианском чтении», и оба обратили
    на себя внимание читателей.
    Четвертый и последний академический учебный год, 1862/63,
    посвящен был нами исключительно составлению диссертаций. Дана
    160

    III. В Санкт-Петербургской духовной академии: XXV курс (1859–1863)

    была нам масса тем на  выбор220, до  ста пятидесяти. При таком огромном количестве их у нас положительно разбегались глаза. Обилие
    тем некоторым из  моих товарищей послужило даже во  вред; они
    долго, по целым месяцам колебались, брали то одну, то другую тему,
    а время, которого, в сущности, было очень немного (с конца августа
    до  1  мая), уходило, и  они рисковали не  представить вовремя диссертаций, что с  некоторыми из  них и  случилось, к  несчастью. Мне
    довольно скоро удалось остановиться на данной И. Т. Осининым теме:
    «Обозрение предприятий и попыток к соединению Церквей восточной
    и западной», — без ограничения периода времени, который должен
    подлежать обозрению. По‑видимому, назначавший эту тему полагал,
    что студент в течение одного года может обозреть всю многовековую
    историю вопроса о  соединении Церквей. Поработав месяца два, я
    нашел, что решительно нет никакой возможности довести, как следует, обозрение до  конца, что с  великим трудом можно дотянуть
    до  Флорентийского собора, и  потому обратился к  И. Т.  Осинину
    с  просьбой дозволить мне ограничить тему через прибавку к  ней
    слов: «с  половины XI  века до  начала XV». Разрешение было дано,
    и я с большим рвением и жаром принялся за работу. Задал себе серьезную, нелегко выполнимую задачу представить не поверхностный
    очерк, а полную, всесторонне очерченную картину 400-летних сношений Востока и Запада по вопросу о соединении Церквей. Много
    трудов потратил на собирание материала — и прямо относившегося
    к  теме, и  нужного вообще для изучения того времени в  различных

    220 За это нужно сказать большое спасибо Преосв. Иоанникию. Не то было
    при его преемнике, Преосв. Иоанне (Соколове; † еп. Смоленском), который,
    как в Казанской академии, так потом и в Петербургской, сам назначал тему
    каждому студенту, ни с чем не сообразуясь, ни с силами, ни со склонностью
    студентов к известного рода работам, причем иногда давал темы прямо невозможные по самому их существу, так что случались даже курьезы в этом роде,
    как рассказывает П. В. Знаменский в своей «Истории Казанской дух. академии». То же было и в нашей академии со следующим за нашим курсом –XXVI,
    один из самых лучших студентов которого, А. В. Белецкий, должен был из‑за
    неудачной темы окончить кандидатом. Потом, уже долго спустя (в  1871 г.),
    получил степень магистра за новое сочинение. Такая неудача постигла «многих из этого курса», как замечает бывший студент этого курса А. С. Родосский
    в своем «Биографическом словаре…» (стр. 59).

    161

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    отношениях. Некоторых книг не оказывалось в академической библиотеке, приходилось ходить в  Публичную,  — в  особенности для
    чтения и  выдержек из  очень важных для меня летописей (Annal.
    eccles.) Райнальда, продолжателя Барония. Работал совершенно без
    всякого руководства профессора221 и не имея готового образца для
    задуманной работы, так как известная «история» Пихлера (Geschichte
    der kirchl. Trennung zwischen Orient und Occident) вышла в следующем
    1864  г., когда я служил уже в  Московской академии. Другие мои
    товарищи, более или менее также усердно, работали по  предметам
    своих диссертаций, пробуя свои силы в  большой, настоящей уже
    ученой работе, причем некоторые из них испытывали слишком большой перевес формального своего развития, способности обобщений
    в ущерб способности объективного изучения предмета. Так, например,
    один из особенно даровитых моих товарищей222 со слезами на глазах
    говорил мне, что он несчастный человек, так как не может спокойно
    изучать предмет своей темы: мысль его, едва встречает какой‑нибудь
    факт, как забегает вперед, пускается в обобщения. Другие мои товарищи писали на  следующие темы: Ф. Г.  Елеонский «О  состоянии
    русского раскола при Петре I», Н. И. Барсов — также по расколу —
    «Братья Денисовы, их жизнь и  значение в  истории раскола» (обе
    эти диссертации напечатаны: Ф. Г. Ел. — в «Христианском чтении»,
    1863, Н.И.Б. — в «Православном обозрении», 1865); Т. В. Барсов —
    «Отличительный характер православия сравнительно с католическим
    и  протестантским вероисповеданиями» (тема Преосв. Иоанникия,
    тождественная с  темой для «срочного» сочинения). Сочинение мое
    вовремя было окончено и к назначенному сроку подано.
    Наступили последние, выпускные для нас экзамены, с участием
    внешних членов конференции. Не помню, чтобы эти внешние члены
    221 Не обращался к Ив. Т. Осинину — отчасти чтобы не лишиться самостоятельности в работе, отчасти потому, что первоначальная формулировка
    темы поселила во мне, может быть, неосновательную мысль, что сам профессор
    едва ли хорошо знаком с предметом моей темы.
    222 Н. Г. Благовещенский, тверск., 11-й маг., препод. Витеб. сем., инспект. и директ. нар. учил. Псков. губ., потом Ревельск., 1898 — в отставке,
    † 1899. Тема диссертации: «Протестантские движения в Англии до времени
    реформации».

    162

    III. В Санкт-Петербургской духовной академии: XXV курс (1859–1863)

    участвовали в  обыкновенных, невыпускных экзаменах, в  особенности в  рождественских, но  судя по  дневнику одного протоиерея
    (П. К.  Херсонского), принадлежащего к  следующему  — XXVI  —
    курсу, они присутствовали даже и  на  рождественских экзаменах
    в 1862 г.223, следовательно, были и у нас в этом году. На переходных
    из младшего курса в старший, тем более при выпускных, они должны присутствовать по положению224. Этих членов полагалось десять
    человек; такое же количество их было и  в  наше время225. Всех их
    хорошо помню, кроме старшего из них, протоиерея И. Е. Колоколова,
    223 См. дневник прот. П. К. Херсонского в «Памятной книжке за 1913 г.»,
    изд. Обществом духов. и матер. взаимопомощи бывших питомцев СПб. дух.
    академии, СПб., 1914.
    224 У И. А. Чистовича в «Истории СПб. дух. академии» (стр. 75) читаем:
    «Переходные для студентов низшего отделения и выпускные для студентов высшего отделения экзамены производились — первые — академическим правлением,
    последние — конференцией, с участием и внешних членов конференции, которые
    назначались депутатами по различным предметам академического курса».
    225 Вот эти внешние члены конференции нашего времени, по старшинству — не окончания ими академического курса, а по порядку назначения
    их членами: прот. Морск. Никол. собора И. Д. Колоколов — с 1831 г., прот.
    Училища правовед. М. И. Богословский — с 1893 г., архим. Аввакум (Честной),
    член Цензурного комитета — с 1842 г., придв. прот. И. В. Рождественский —
    с 1848 г., прот. Казан. собора Г. С. Дебольский — с 1848 г., прот. Воспит. общ.
    благ. девиц И. К. Яхонтов — с 1855 г., свящ. законоучит. 3-й СПб. гимназии
    К. П. Добронравин († Гермоген, еп. Псковский) — с 1855 г., прот. Никол. сирот.
    института В. В. Гречулевич († еп. Виталий) — с 1860 г., прот. Казан. собора
    Ф. Ф. Сидонский — с 1862 г., прот. ц. СПб. университета П. Ф. Солярский —
    с 1862 г. Все они были лицами очень почтенными и известными в ученом,
    в особенности духовном мире. Из них в особенности выдвигались: доктор богословия прот. М. И. Богословский, Ф. Ф. Сидонский, известный наш философ,
    обладавший кроме того огромной эрудицией и по другим наукам, и архим.
    Аввакум (Честной, тверск., старш. канд., а потом маг. VIII к. 1829 г. СПб.
    акад.), известный синолог, совершивший с романистом Гончаровым поездку
    на фрегате «Паллада» и им хорошо охарактеризованный, высокопочитаемый
    ученый. Кажется, он страдал слабостью к спиртным напиткам. Помню, мы ждали
    его на экзамен по Св. Писанию, а он сидит себе в сторожевой будке, при входе
    в академию, с владимирскою 2-й степени звездой на рясе. Отдохнув, он все-таки
    через несколько времени явился на экзамен. Отличался он очень добродушным
    характером. Его земляки, тверяки, к нему ходили.

    163

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    который по  старости едва ли бывал у  нас. Внешние члены были
    по  большей части молчаливыми ассистентами на  экзаменах, но  некоторые отличались говорливостью, таков был в  особенности протоиерей И. К.  Яхонтов, издатель «Духовной беседы», тогдашнего
    полуофициального органа Св. Синода. О. Яхонтов был ассистентом
    на экзамене по гомилетике.
    Не  говоря уже о  прежних экзаменах в  старшем курсе, даже
    выпускные совершенно вышли из памяти. Помню хорошо только один
    экзамен, по  общей церковной истории древней и  новой, с  участием
    внешнего члена конференции, протоиерея М. Изм. Богословского. Этот
    экзамен остался памятным мне по  многим причинам. Спрашивали
    не каждого студента по древней и новой церковной истории, а одного — по одной, другого — по другой. Мне выпал очень счастливый
    для меня билет  — по  новой церковной истории, именно о  времени
    господства латинян в Константинополе (1204–1261). А. М. Иванцов,
    заглянув (пока отвечали другие вызванные) в  мой билет, тихонько
    сказал мне, чтобы я не  слишком распространялся в  подробностях,
    а  отвечал бы покороче; очевидно, он знал о  моем курсовом сочинении и предполагал, что мои занятия по сочинению обогатили меня
    многими сведениями по данному вопросу. Когда пришла моя очередь,
    я отвечал, конечно, очень обстоятельно, уверенно, бойко и складно.
    После, от  профессора Н. И.  Глориантова, знакомого с  протоиереем
    М. И.  Богословским, слышал, что мой ответ очень понравился последнему, и  М. И.  Богословский по  этому случаю заметил обо мне:
    «Из него выйдет хороший бакалавр академии». Более чем вероятно,
    что такого обо мне отзыва со  стороны достоуважаемого внешнего
    члена конференции не последовало бы, если бы попался мне другой
    билет — из древней церковной истории, по которой все ответы были
    не особенно блестящими, благодаря отсутствию подробных записок
    и существованию только очень коротенького конспекта. Этот экзамен
    был памятен мне и в других отношениях. Интересен был спор профессора И. В. Чельцова, человека, как уже замечено выше, резкого
    и желчного, с протоиереем М. И. Богословским, доктором богословия,
    очень умным и  уважаемым лицом, характера также крутого и  еще
    более, чем у  Чельцова, резкого. Сошлись, стало быть, два лица
    очень характерные. По какому‑то поводу зашла речь о житиях святых. Кажется, М. И. Богословский обратил внимание, как на нечто
    164

    III. В Санкт-Петербургской духовной академии: XXV курс (1859–1863)

    ценное, на  исторические данные, в  них заключающиеся. «Как вы
    можете это утверждать, вы, М.И., а еще доктор богословия!» — ответил наш профессор свойственным ему, довольно ядовитым тоном.
    Этот последний из всех выпускных экзаменов происходил не в зале
    и не в одной из аудиторий, а в жилой студенческой комнате, и именно
    в том самом номере, в который поселили меня четыре года тому назад,
    по  принятии в  академию, под старшинство И. Д.  Касаткина (†  архиепископ Николай Японский). Конец, видимо, сходился с началом.
    Наконец, перед тем, как идти на этот экзамен, оказалось, что у меня
    украдена вся парадная пара одежды, и я принужден был у кого‑то
    из  товарищей или младших студентов позаимствоваться платьем,
    чтобы явиться на  экзамен в  приличном виде, а  не  в  затасканном,
    повседневном платье. Академия как бы выпроваживала меня из своих стен, отобрав у меня даже свое платье; такое предзнаменование,
    впрочем, не приходило мне тогда в голову.
    Публичного экзамена не  было; по  крайней мере совсем его
    не помню. По окончании курса отправился в свой Нижний Новгород226,
    Ф. Г. Ел-кий остался в Петербурге, в академии. Каждый год, на летние каникулы, мои родители выписывали меня в Нижний, присылая
    прогоны; раз сопутствовал мне Ф. Г. Обыкновенно отправлялся домой
    по Николаевской железной дороге до Твери, а от Твери — на пароходе по Волге, до Нижнего.
    Но  раз, в  какой‑то год (вероятно, 1861 или 1862) рискнул поехать до  Москвы, а  оттуда  — по  только что открывшемуся участку Нижегородской железной дороги, до  Владимира. От  Владимира
    до  Нижнего (220 верст),  — думал я,  — как‑нибудь доберусь в  экипаже. Поездка по  новой, только что открывшейся Нижегородской
    железной дороге была весьма приятна. Ехал с  двумя студентами
    (одним товарищем, владимирцем, К. Ф. Надеждиным, и другим — студентом Московской академии), с большим комфортом, рискнули даже
    взять билеты 2‑го класса. Но за все это удовольствие пришлось очень
    226 Езда на пароходе была очень благодетельна для студента, истомленного
    экзаменами, так что в какие‑нибудь двое суток я несколько поправлялся в своем
    здоровье, кстати сказать, от сырого петербургского климата не ухудшившемся,
    а напротив, вообще говоря, укрепившемся. В Нижнем, благодаря его горному
    воздуху и сильным ветрам, я всегда чувствовал себя хуже, чем в Петербурге.

    165

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    поплатиться; поездка от Владимира до Нижнего окончилась для меня
    весьма плачевно. Извозчики, избалованные богатыми московскими
    купцами, ехавшими на нижегородскую ярмарку, а теперь, к тому же,
    удрученные мыслью, что с  устройством железной дороги пришел им
    конец, были в крайне мрачном настроении и очень несговорчивы насчет
    цены, за проезд до Нижнего просили 30 рублей, а у меня в кармане
    было не более пяти. Пришлось пристроиться попутчиком к одному купеческому семейству, которое согласилось, не особенно притом охотно,
    поместить меня за 5 рублей на облучке тарантаса, вместе с извозчиком.
    Ехали мы около двух суток, в том числе две ночи, причем в дремоте
    я несколько раз подвергался опасности свалиться под ноги лошадей
    и быть раздавленным экипажем. Все это мое похождение окончилось
    тем, что по приезде в Нижний я заболел.
    Кстати, о  денежных наших, с  Ф. Г.  Ел-м, средствах во  время студенчества. Мои средства были более, чем скромными. Мои
    родители присылали мне, в  течение академического курса, раза
    два-три в  год, по  5 рублей, исключая, конечно, прогоны на  поездку в  Нижний. Этих 10–15 рублей едва хватало на  необходимые
    расходы, на  прибавку к  казенным чаю, сахару, булкам, на  молоко
    к чаю и т. п. К счастью, тогда я не курил, и потому не нужно было
    тратиться еще на табак. Об извозчиках мы не имели понятия, всегда
    ходили пешком, иногда очень далеко227. Ф. Г. Ел-кий не имел и моих
    скудных денежных средств; из  дома не  присылали ему ничего или
    весьма мало и  редко. Поэтому он принужден был добывать себе
    добавочные средства переводами. Ему как‑то удалось пристроиться
    к  тогдашнему педагогическому журналу «Учитель», издаваемому
    И. Н.  Паульсоном и  Н. Х.  Весселем, где он участвовал в  переводе
    Педагогики Дистервега. Да  и  я нашел подспорье к  своим скудным
    средствам, давая в последние годы уроки племяннику митрополита
    Исидора, А. П.  Богословскому, не  окончившему нигде курса и  со227 Раз пешком отправились даже в Большой театр (тогда итальянская
    опера) слушать знаменитого Тамберлика в роли Отелло и его «ут-диез», выпросились у капельдинера за ничтожную плату постоять в райке, а потом также
    пешком — обратно в академию. Результат для меня был тот, что я заболел.
    В другой раз отправились, также пешком, в Ботанический сад, на Аптекарском
    острове. Это от академии будет туда и обратно, вероятно, не менее 12 верст,
    не считая ходьбы по саду.

    166

    III. В Санкт-Петербургской духовной академии: XXV курс (1859–1863)

    биравшемуся держать экзамен на  получение чина. Этим урокам
    я был обязан другому племяннику митрополита, моему товарищу
    Н. Н. Никольскому, перешедшему к нам из Киева228.
    По приезде в Нижний Преосв. Нектарий, бывший наш ректор,
    а тогда нижегородский епископ, вздумал посватать мне дочь одного
    почтенного нижегородского протоиерея, К. И. Мил-ва, его товарища
    по Киевской академии, обещая дать мне хорошее место священника
    в Нижнем. Поблагодарив Преосвященного за такое предложение, я
    решительно от него отказался, заявив, что мне хотелось бы сначала
    послужить на  педагогическом поприще. Меня очень влекла к  себе
    именно академическая кафедра, хотя я далеко не  был уверен, что
    останусь при академии.
    В  Нижнем пробыл недолго, до  августа, спешил обратно
    в  Петербург, озабоченный вопросом о  дальнейшей своей судьбе.
    По приезде в академию застал своих товарищей обитающими в академической больнице, где академическое начальство поселило их, как
    отрезанных ломтей. Жили они в довольно неприглядной обстановке.
    Больница была в это время в запущенном почему‑то виде, даже, помнится, не все стекла были в ней целы. Здесь пришлось пристроиться
    и  мне. Но  я старался, насколько можно, менее оставаться в  этом
    нашем общежитии, проживая очень часто у  своего родственника,
    Н. И. Розова, или у земляка, профессора Н. И. Глориантова.
    Наконец, в августе месяце, вероятно в конце его, наступил день,
    когда решилась наша судьба: собралась конференция из профессоров
    академии и внешних ее членов. Мы в это время, вероятно, все, или
    по  крайней мере в  огромном большинстве, были в  нашем обиталище — академической больнице, в трепетном ожидании решения нашей
    участи. Через несколько времени вдруг прибегает А. А.  Некрасов
    († профессор Казанской академии), необыкновенно шустрый и всюду,
    где он появлялся, вносивший шум, оживление и хохот, и говорит мне:
    «Ну, Львович, какая из‑за тебя идет резня в конференции, не приведи
    228 Н. Н.  Никольский, тульск., 32-й канд., был учит. Ярослав. сем.
    Скончался. Помнится, мы стеснялись предлагать ему, из‑за родства с митр.
    Исидором и землячества с Преосв. Иоанникием, подписывать заявление 16‑ти,
    по поводу истории 4 октября. Значит, мы не лишены были некоторой доли деликатности и не были совсем дурными молодыми людьми.

    167

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    Бог». «Да  в  чем дело, говори скорее?»  — встревожился я, ожидая
    себе всяких зол за 4 октября. «Против тебя ректор, а за тебя горой
    стоит Чельцов». «Благодарю, не ожидал», — мог я только ответить
    А. А.  Н-ву. Действительно, было чему удивляться, не  ректорскому,
    конечно, ко  мне отношению,  — это было вполне для меня ожиданно, — а защите меня Чельцовым, этим страшным рецензентом всех
    магистерских диссертаций. Впрочем, спор шел не  о  диссертации,
    а о первом месте в списке. Кое-что еще сообщал А. А. Н-в, но теперь
    не припоминаю. Все эти сведения он добыл, подслушивая у дверей
    № 9 (прежнего моего обиталища на старшем курсе), смежного с залой, где происходила конференция.
    Некоторые и другие сведения вскоре дошли до нас: о том, кому
    присуждены какие степени, о  местах в  списке, а  равно и  баллах
    на курсовых сочинениях, наконец о том, кто оставлен при академии.
    Оказалось, что Т. В.  Барсов поставлен в  списке первым и оставлен
    при нашей академии бакалавром по греческому языку, я — под номером вторым и предназначен к бакалаврству в Московской академии,
    Ф. Г. Елеонский — под номером девятым, и т. д.
    Но все интересные подробности присуждения нам степеней и,
    в частности, горячих из‑за меня прений я узнал много позднее, уже
    тогда, когда из Москвы перешел в Петербург и сделался сослуживцем
    бывших моих наставников. В особенности много рассказывал о том,
    как происходила эта конференция, профессор И. Ф. Нильский, восторгавшийся замечательной тактикой Преосв. Иоанникия. А нечто,
    также весьма интересное, сделалось известным даже только теперь,
    через 50 лет, из воспоминаний Преосв. Леонтия («Богосл. вестник»,
    1914, январь).
    Сначала шло рассуждение о диссертациях и присуждении ученых степеней. «На конференции, — пишет Преосв. Леонтий, — вышли
    пререкания. Предтеченскому, бакалавру еще тогда (?) и  секретарю
    конференции, а  затем и  ректору, хотелось выпустить человек 10
    со  званием действительного студента. Я восстал против этого229…
    229 «Пр-ий в горячах говорит: „после этого всех бунтовщиков надо делать
    кандидатами“. Я строго заметил: „бунтовщики в тюрьмах содержатся. Академия
    не тюрьма, да какое право имеете вы, бакалавр только, не член конференции,
    а секретарь ее, возвысить голос и давать суждение? Ваше дело записывать, что

    168

    III. В Санкт-Петербургской духовной академии: XXV курс (1859–1863)

    Список составлен на  основании баллов по  успехам и  поведению  —
    и все (?) выпущены со степенью магистров и кандидатов. Из курса
    1863 г., ошельмованного, можно сказать, академическим начальством,
    вышли весьма дельные люди, которые с честью служат и по духовному,
    и по гражданскому ведомству. Так нужно умеючи обращаться с молодыми силами!»230 — заключает свой рассказ Преосв. Леонтий.
    Кроме решения общего вопроса о  том, скольким студентам
    и  какие присудить ученые степени, немало споров возбуждали:
    составление списка и вопрос о том, кого оставить при академии бакалавром по вакантной кафедре. Наибольшая часть споров выпала
    на долю пишущего эти строки, что подслушал, как выше замечено,
    мой товарищ А. А.  Некрасов и  о  чем потом сообщали мне бывшие
    мои наставники. В видах не личного моего интереса, а для обрисовки
    и  характеристики действий тогдашней конференции, позволю себе
    сообщить все, что слышал от достоверных свидетелей. Моя диссертация встретила большое одобрение со  стороны самого строгого
    моего рецензента  — профессора И. В.  Чельцова, который поставил
    на ней высший балл — 10, хотя наделал немало замечаний на моей
    рукописи, в особенности на введении, к чему, впрочем, я сам дал повод, не обработав его как следует231. Другие, более снисходительные
    определяет конференция“». Преосв. Леонтий здесь ошибается: Пр-ий был тогда
    экстраорд. профессором и имел право голоса, если только с этим условием он
    возведен был в это звание. Тогда, по словам И. А. Чистовича, возводили в экстр.
    проф. с присвоением или без присвоения этого права.
    230 Точно так же Преосв. Леонтий забыл, что у нас не все были магистрами
    и кандидатами, а четыре человека выпущены студентами (правда, самые слабые
    по успехам). В заключение Преосв. Леонтий пишет: «Пр-ий, однако же, долго
    служил при академии и дослужился, кажется, до заслуженного профессора, хотя
    за его жизнь развратную следовало вовремя удалить его из академии».
    231 Оставалось мало времени на обработку. Писал предисловие по окончании всей работы по сочинению, писал сгоряча, не обдумывая выражений, забывая
    даже совсем, что пишу диссертацию, которая подлежит критике рецензентов.
    Вдобавок, переписывал черновик свой не сам; при личной переписке, вероятно,
    многое изменил бы. А главное, нужно было мои выводы и общие суждения поместить не в начале, а в самом конце сочинения. Сделай это, избег бы многих
    возражений, которые были бы устранены самим содержанием моего сочинения.
    Читая общие мои суждения и выводы, один рецензент (прот. Яхонтов), к удивлению, даже заметил в конце моего введения, что оно «совершенно лишнее» (?!).

    169

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    рецензенты, однако, оценили мое сочинение более низкими баллами:
    И. Т.  Осинин  — 9½, протоиерей И. К.  Яхонтов  — даже 8½. После
    рассмотрения диссертаций и  присуждения ученых степеней приступили к  составлению списка и  решению вопроса о  первых в  нем
    местах, и прежде всего, конечно, о том, кого поставить под номером
    1. Вопрос этот был важен в  виду следующего затем вопроса об  оставлении кого‑либо из нас бакалавром при академии.
    Кандидатами на первое место оказались двое: Тим. В. Барсов
    и А. К-ий. Корпорация профессоров, у которых у всех мои сочинения
    оказались лучшими, высказалась за меня, а Преосв. Иоанникий —
    за Т. В. Барсова. По правде сказать, шансы у нас были почти равными.
    Если мой соперник имел высшие, чем я, баллы по  устным ответам,
    то  я имел большое перед ним преимущество по  сочинениям за  все
    курсы232, да  и  курсовое мое сочинение заслужило большое одобрение такого авторитетного и строгого судьи, как профессор Чельцов,
    который выразился о  нем, как передавали мне, так: «12 лет я уже
    профессорствую, но  еще в  первый раз пришлось мне читать такое
    солидное сочинение». В виду того, что сочинениям, как всегда, так
    и в данном случае, давалось предпочтение перед устными ответами
    По всей вероятности, он не сделал бы такого замечания, если бы мое введение
    было отнесено к концу сочинения и явилось бы его заключением. В печатной
    моей книге «История попыток к соединению Церквей греческой и латинской
    в первые четыре века по их разделении» (СПб., 1868) предисловие совершенно
    переработано и из него исключены все вышеуказанные общие суждения и выводы.
    Но мне жаль было совершенно выбросить их. В обработанном виде я поместил
    их в отдельной статье в «Православном обозрении» (1865, янв. и февр.) под
    заглавием «История попыток к решению вопроса о соединении Церквей и будущей его судьбы».
    232 Вот для сравнения баллы за  оба курса, младший и  старший:

    Тим. Барсов
    А. Катанский
    Н. Барсов
    Ф. Елеонский

    Средний балл
    по наукам
    9,85
    9,51
    9,80
    9,50

    По срочным
    сочин.
    9,32
    9,71
    9,25
    6,82

    По курс.
    сочинению
    9,50
    9,16
    9,66
    9,57

    По поведению
    10
    10



    Эта табель баллов подписана А. И. Предтеченским. Балл по моему курсовому сочинению 9,16 образовался оттого, что один из рецензентов (прот. Яхонтов)
    поставил балл 8½. Разделив 10, 9½ и 8½ на три части, получим 9,16.

    170

    III. В Санкт-Петербургской духовной академии: XXV курс (1859–1863)

    (что видно из  места, занятого в  списке Ф. Г.  Елеонским)233, есть
    полное основание думать, что первое место осталось бы за  мной,
    если бы я не  был в  немилости у  ректора234. Чью сторону держали
    внешние члены конференции, во главе с ревизором академии Преосв.
    Леонтием, неизвестно; вероятно  — сторону Преосв. Иоанникия и,
    следовательно, высказались за Тим. В. Барсова. Это видно из того,
    что, как мне передавали, мои адвокаты-профессора должны были
    уступить противной стороне в  вопросе о  первенстве, в  надежде
    поставить на  своем, когда будет решаться вопрос о  бакалаврстве
    в академии; этот вопрос поставлен был последним. Таким образом,
    первое место в списке было предоставлено Т. В. Барсову, мне — вто233 Из таблицы в предыдущем прим., именно из случая с Ф. Г. Ел-м, поставленным в списке под № 9, с несомненностью усматривается, что сочинениям
    придавалось наибольшее значение. У Ф. Г. Ел. баллы по устным ответам были
    почти тождественны с моими (-1) и гораздо выше (на 0,42) баллов Н. Барсова
    (№ 3 по списку), и, однако, его ставят в списке гораздо ниже нас обоих, и это
    потому, что у него оказался очень низкий балл по сочинениям — только 6,82.
    Такой балл зависел от случайных причин (сочинения у него всегда были очень
    хороши), именно от неподачи некоторых сочинений в старшем курсе. Их было
    тогда очень много: шесть и одна проповедь. Помнится, многие не подали тогда
    два-три сочинения. И за неподачу этих‑то одного-трех сочинений у всех, в том
    числе и у Ф. Г. Ел., сбавили с общего балла по сочинениям. А когда начали составлять список, низкий балл по сочинениям естественно потянул всех их, в том
    числе и Ф. Г. Ел., книзу. Почему, в таком случае, мой самый высший из всех
    баллов этой категории (9,71), выше балла Тим. Барсова (на 0,39), не потянул
    меня кверху? Мой низкий балл по курсовому (9,16) не помешал бы тому, как
    не помешал Ф. Г. Ел. его очень высокий балл по курсовому соч. (9,57), гораздо
    выше и моего и Тим. Барсова (9,16 и 9,50), благополучно спуститься вниз,
    до № 9. Мой сравнительно низкий средний балл по курсовому соч., в виду блестящего о нем отзыва проф. Чельцова, естественно терял свою силу.
    234 Что Преосв. Иоанникий гневался на меня до последних дней моего
    студенчества, это видно из слов проф. В. И. Долоцкого. Когда уезжая в Москву
    на должность, я пришел к нему проститься и за советом относительно предстоявшего мне преподавания церковной археологии, этот досточтимый мой
    наставник сказал мне: «Жаль, что преосвященный очень сердится на вас за то,
    что вы не повлияли (?!) на своих товарищей, в смысле исполнения ими 4 октября
    воли начальства». Помнится, эти слова не были вызваны ходом нашей беседы,
    а вырвались у него как‑то нечаянно, как бы в объяснение того, почему я должен
    отправиться в Московскую академию.

    171

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    рое. Затем следовало дальнейшее составление списка. В окончательно
    составленном списке оказалось: в  1‑м разряде  — 13 магистров235,
    во 2‑м — 30 кандидатов236 и в 3‑м — 4 студента = 47 человек237.
    Последним на этой конференции вопросом решался вопрос о замещении кафедры новой церковной истории, оказавшейся в то время
    вакантной за выходом бакалавра А. М. Иванцова. При этом профессор
    И. В.  Чельцов прямо заявил, что он желал бы иметь меня ближайшим сотрудником, коллегой по  преподаванию церковной истории.
    235 Вот магистры нашего курса: Тим. Барсов, А. Катанский, Ник. Барсов
    († и. д. орд. проф. СПб. акад.), Е. Мегорский (рект. Новгор. сем., † настоят.
    Казан. собора в СПб.), А. Тачалов (псал., потом прот. Висбаденской ц., †
    настоят. Парижской посольской ц.), Ив. Образцов († прот. спб. Вознесенской
    ц., проф. спб. Историко-филол. института, член Учебн. ком. при Св. Синоде),
    иером. Владимир Никольский († еп. Нижегород.), Г. Пеньковский († препод.
    Новгор. сем.), Ф. Елеонский († засл. орд. проф. СПб. акад.), О.  Щербицкий
    († инспект. Литовской сем.), Н. Благовещенский († директ. народн. учил.),
    А. Некрасов († и. д. орд. проф. Казан. акад.), Андрей Вещезеров († препод.
    Тверской сем.). С правом на степень магистра, по представлении новых сочинений, — Ф. Смирнов († секр. Литовской консист.), П. Иовлев († прот. спб.
    Конюшенной ц.), В. Голубков (†  нспект. Яросл. сем.).
    236 Из кандидатов нашего курса самым выдающимся и занявшим самое
    высокое положение среди всех своих однокурсников оказался Алексей Алексеевич
    Опоцкий, псковской уроженец, еще здравствующий, ныне Высокопреосвященный
    архиепископ и член Св. Синода Алексий, пребывающий на покое в московском
    Донском монастыре. А. А. Опоцкий, общий всего курса любимец за свою доброту
    и симпатичный характер, 1864 — инспект. Виленск. дух. учил., 1871 — прот.
    гроднен. Софийск. соб. и законоучитель Гроднен. гимн., 1872 — утвержд.
    в степ. канд. богосл., 1891 — архим. и рект. Литовск. сем., 1893 — еп. Балахн.,
    вик. Нижегор., 1896 — еп. Вятский, 1901 — архиеп., Экзарх Грузии, 1905 —
    архиеп. Тверской и член Св. Синода, 1910 — на покое в моск. Донск. мон.,
    с управлением его. Не раз случалось мне слышать восторженные отзывы о нем
    как законоучителе гимназии, от бывшего его питомца, орд. академика Академии
    наук и директора с.-петербургского Историко-филол. института, В. В. Латышева.
    Помнится, в первый раз слышал их от  этого глубокоученого академика при
    посвящении Преосв. Алексия в Александро-Невской Лавре, куда горячий его
    почитатель, В. В. Латышев, нарочно прибыл, чтобы видеть хиротонию своего
    бывшего законоучителя.
    237 Из живых однокурсников могу насчитать, кроме себя, только еще
    троих: архиеп. Алексия (Опоцкого), В. А. Васнецова (вятск., 26-й канд., препод.
    Астрах. сем.), Н. Г. Смирягина (петерб., 41-й канд., прот. петербург. Христорожд.
    ц.). Может быть, еще кто‑нибудь здравствует, хотелось бы о том знать.

    172

    III. В Санкт-Петербургской духовной академии: XXV курс (1859–1863)

    Благо, мое курсовое сочинение прямо относилось к  новой церковной истории, обнимая значительную ее часть. Все профессоры, мои
    сторонники, очень рассчитывали на это обстоятельство, как весьма
    благоприятное для их замысла — оставить меня при академии. Пусть,
    дескать, Преосв. Иоанникий ставит возлюбленного им Тим. Барсова
    на  первое место, а  бакалавром при академии мы все-таки оставим
    К-го. Но они допустили большую тактическую, так сказать, ошибку,
    уступив Преосв. Иоанникию в первом пункте, относительно первого
    номера в  списке, каковой ошибкой он прекрасно и  воспользовался
    к полному их поражению, ибо вот что случилось далее.
    Пока профессор Чельцов ратовал за меня, как желательного кандидата для занятия кафедры новой церковной истории, вдруг заявляет
    желание занять ее бакалавр по  греческому языку И. Е.  Троицкий.
    Весьма вероятно, что Чельцов об  этом желании не  знал, в  противном случае едва ли бы усиленно выдвигал мою кандидатуру против
    кандидатуры своего сослуживца, хотя и младшего. Были ли заранее
    известны намерения И. Е. Троицкого Преосв. Иоанникию — это находится под сомнением; может быть, и  были. Долг беспристрастия
    требует при этом заметить, что академия не  только не  проиграла,
    напротив,  — очень много выиграла с  избранием на  эту кафедру
    не меня, а такого, впоследствии прекрасного ученого, как профессор
    И. Е. Троицкий238. Моя же кандидатура после упомянутого заявления, конечно, сейчас же отпала.
    Затем возник вопрос о замещении кафедры греческого языка,
    оказавшейся вакантной с  переходом И. Е.  Троицкого на  другую
    кафедру. Мои приверженцы опять стали настаивать на оставлении
    меня хотя бы на этой кафедре. Но тут у них уже совершенно не оказалось почвы под ногами; не  за  что было им ухватиться. Навели
    справки относительно балла по  греческому языку у  Тим. Барсова
    и у А. Катанского; баллы оказались совершенно одинаковыми. Кому
    238 Впоследствии я имел случай слышать от И.Е. признание, делающее
    большую честь благородству его характера, именно, что моя диссертация была ему
    очень полезна (даже, помнится, он выразился сильнее), при составлении первых
    лекций по новому для него предмету. А когда, в 1868 г., она была напечатана,
    то, по предложению того же И. Е.  Тр-го, несколько десятков экземпляров ее
    было приобретено для академической библиотеки, в качестве пособия студентам
    для приготовления к экзамену по новой церковной истории.

    173

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    же предоставить эту кафедру? Конечно, тому, кто стоит первым
    по  списку, то  есть Т. В.  Барсову. «Что же мы сделаем с  К-м?»  —
    спросили мои приверженцы. «А вот что, — ответил на это Преосв.
    Иоанникий. — Если вы такого высокого мнения о К-м, то пошлем его
    в Московскую академию, от которой есть требование на замещение
    одной из ее кафедр: он наверное поддержит честь нашей академии».
    Все вышеуказанные, весьма искусные тактические приемы в борьбе
    с оппозицией, и в особенности последний выпад Преосв. Иоанникия,
    были признаны тогдашними профессорами, моими сторонниками,
    поистине мастерскими и заслужили следующий отзыв одного из участников этой конференции: Преосв. Иоанникий «разбил нас наголову,
    поразив нас нашим же собственным оружием». В  этих именно выражениях, много раз повторяя их, формулировал свои впечатления
    от всей этой истории досточтимый мой бывший наставник, а потом
    сослуживец, профессор И. Ф. Нильский.
    Вскоре после конференции призывает меня Преосв. Иоанникий
    и предлагает мне на выбор одну из кафедр при Московской академии —
    патристики или церковной археологии. Мой выбор пал на церковную
    археологию. Кафедру патристики предлагали потом Ник. И. Барсову
    и И. Я. Образцову, а может быть и другим, но все они отказались от такого предложения и заняли места преподавателей в тех семинариях,
    в которых оклад жалования преподавателей равнялся тогда академическому, бакалаврскому, то есть 429 р., а служить в семинарии было,
    конечно, легче, чем в академии, при повышенных от академического
    преподавателя требованиях и  при усиленных трудах по  изучению
    предмета, без предварительной к  тому подготовки. Н. И.  Барсов
    поступил в С.-Петербургскую семинарию, И. Я. Образцов — сначала
    в Рижскую, а потом, в 1864 г., — в С.‑Петербургскую.
    Ф. Г. Елеонский назначен был сначала в Казанскую семинарию,
    но от этого назначения отказался и провел, по окончании академиче­
    ского курса, целый год, занимаясь репетиторством по философии в одном
    из петербургских юнкерских училищ. Тогда была тенденция придать
    военно-учебным заведениям общеобразовательный характер и потому
    в  юнкерских училищах, при начальнике военно-учебных заведений
    Исакове, введена была философия. Преподавание ее поручено было
    в юнкерском, кажется Павловском училище, профессору И. А. Чистовичу,
    а  он в  помощники себе в  качестве репетитора пригласил Ф. Г.  Ел-го.
    174

    III. В Санкт-Петербургской духовной академии: XXV курс (1859–1863)

    Ф.Г. провел этот год (1863/64), живя на квартире вместе с А. А. Опоцким
    (впоследствии архиепископом Алексием), который нашел себе занятие
    в редакции «Правительственного вестника». К концу 1864 г. Ф.Г. назначен был в Литовскую семинарию, где и служил до перехода в 1870 г.
    в Петербургскую академию, на кафедру библейской истории — в звании доцента по  новому уставу 1869  г. В  Виленской (Литовской), как
    и  в  Петербургской, Рижской и, кажется, еще Витебской, семинариях
    был оклад жалования, равный бакалаврскому, — 429 р.
    Таким образом, в Московскую академию я должен был отправиться один. Судьба опять, как в начале моей жизни, привела меня
    под покров преподобного Сергия, но на 7 лет разлучила со спутником
    моей жизни Ф.Г., а затем, с 1870 года, снова нас соединила, на целые
    36 лет, до конца его жизни († 1906).
    Такова, смею думать, правдивая летопись нашего многострадального, или, как сильно выразился Преосв. Леонтий, «ошельмованного» XXV курса.
    О тогдашней системе академического образования приходится
    сказать почти то  же самое, что и  о  семинарской того времени. Обе
    эти системы находились в  полной гармонии. И  в  академии была та
    же многопредметность, что и в семинарии, та же масса письменных
    работ, поглощавших наше время и  отвлекавших наше внимание
    от изучения предметов курса. Та же и оценка успехов студентов —
    главным образом на  основании достоинства сочинений. Все это
    и  профессоров, и  студентов мало располагало: первых  — к  чисто
    научной постановке их чтений, а  последних  — к  возможному углублению в  изучении наук. А  потому у  нас, тогдашних студентов,
    являлось естественное желание некоторой специализации предметов
    академического курса и  значительного уменьшения письменных
    работ, что и  осуществилось с  появлением академического устава
    1869  г., пробудившего усиленную научную деятельность и  учебно-литературную производительность и  профессоров, и  студентов.
    Тем не менее, грешно было бы не помянуть добрым словом и старую
    систему академического образования. Самое дорогое в ней было то,
    что она давала студентам прекрасное умственное развитие и делала их способными ко  всякой работе на  всех возможных поприщах
    служения Церкви, отечеству и просвещению.
    175

    IV. В Московской духовной
    академии — начало службы
    (1863–1867)
    Из многомятежного Петербурга и от волнений Петербургской
    академии суждено было мне переселиться в Троице-Сергиев Посад,
    в  тихую обитель преп. Сергия, в  находившуюся под его покровом
    Московскую академию. В  ней витали: дух Филарета, митрополита
    Московского, громадная ученость, необыкновенная сердечность
    и отеческая доброта тогдашнего идеального ее ректора, протоиерея
    А. В.  Горского, традиции знаменитого ее профессора-философа,
    протоиерея Ф. А. Голубинского, и патриарха академической корпорации, составлявшего ее душу, соединявшего ее во единое братство,
    первенца I ее курса, протоиерея П. С.  Делицына. Словом, попал я
    в  совершенно особое царство, нисколько не  похожее на  ту среду,
    в которой провел четыре года своего студенчества.
    Назначение мое в Московскую академию представляло весьма
    редкий, всего второй в ее истории, Филаретовского периода, случай,
    когда посылался в  нее воспитанник другой академии239. Первый
    случай — назначение в 1839 г., на кафедру словесности, 2‑го магис239 Исключая переход из СПб. академии ее воспитанника, Н. А. Сергиевского
    (2-й маг. XVIII к., 1849), бак. математики, москвича родом и родственника митр.
    Филарета. Сергиевский, согласно его прошению, переведен в 1850 г. на ту же
    кафедру в Моск. акад. и занимал ее до 1854 г., † прот. проф. Моск. университета, основатель и редактор-издатель «Правосл. обозрения».

    176

    IV. В Московской духовной академии — начало службы (1863–1867)

    тра XIII курса (1839) Петербургской академии Е. В. Амфитеатрова
    (товарища моего наставника, К. И.  Лучицкого), родственника митрополита Киевского Филарета (Амфитеатрова). Вызов в  1863  г.
    из Петербургской академии двух воспитанников в Московскую для
    занятия двух ее кафедр (патристики и церковной археологии) был,
    вероятно, со стороны митрополита Филарета (без которого не делалось
    в  академии ничего самого маловажного) отплатою Петербургской
    академии за ее вызов московского воспитанника XXII курса (1860 г.,
    2‑го магистра этого курса) А. М. Иванцова-Платонова, для занятия
    в ней кафедры новой церковной истории. А что Московская академия
    просила прислать, вместо одного, двух воспитанников, это походило на  отплату за  любезность сугубою любезностью. Митрополит
    Филарет, когда хотел, умел быть таким. Не было ли, однако, у него
    и  какого‑нибудь другого умысла? В  1861  г. он разбирал наше октябрьское (4 октября) дело и отнесся к нам крайне снисходительно.
    И вдруг из этого самого курса октябристов (если только он не забыл
    нашей истории) вызывает в свою академию, да еще не одного, а двух
    воспитанников, и при том без всякой настоятельной нужды240.
    Охотно ехал я в Московскую академию. Она выдавалась тогда
    из  ряда других наших духовных академий своей солидной ученостью. О  Киевской у  нас составилось почему‑то представление, как
    о  не  особенно симпатичной, проникнутой иезуитским духом, о  молодой Казанской — как приближающейся по типу к Петербургской.
    Московская обрисовывалась как строго ученое царство, Филаретовского
    закала, своего рода русский Оксфорд, как ее называли иностранцы,
    посещавшие Россию.
    Правда, о  ней в  Петербурге слышались не  совсем приятные
    отзывы, как о царстве, полном гордого сознания своего превосходства перед другими академиями и нетерпимости ко всему, что вышло
    240 Можно было бы подождать окончания XXIV к. Моск. акад., в 1864 г.,
    для замещения обеих кафедр, или по  крайней мере одной, собственными ее
    воспитанниками. Через полгода после моего приезда в Посад это и случилось.
    Из означенного курса был назначен на кафедру патристики 1-й его магистр,
    А. А. Смирнов, родной брат прот. П. А. Смирнова, бывшего также бак. в этой
    академии, по церк. археологии († председ. Учеб. комитета при Св.  Синоде).
    А потом, в следующем 1865 г., на кафедру философии избран был 2-й маг. того
    же курса, однофамилец первого, А. П. Смирнов.

    177

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    не из нее, почему мне приходилось выслушивать советы отказаться
    от  назначения в  нее241. Несмотря, однако, на  такие охлаждающие
    отзывы о  месте моей будущей службы, я нимало не  поколебался
    в своем решении отправиться на место своего назначения. Слишком
    сильно было во мне желание попробовать свои силы на академической кафедре. И  потому, собрав свои пожитки, в  том числе полный
    академический постельный прибор, считавшийся собственностью
    каждого студента, получив прогоны и, кажется, еще 50 р. на  первоначальное обзаведение, 4  декабря 1863  г. отправился в  Москву,
    а  оттуда уже, по  железной, недавно открытой дороге, в  ТроицеСергиев Посад. Приехал туда утром, 6  декабря, в  Николин день,
    остановился в  старой монастырской гостинице и  немедленно отправился к  своему земляку, тогдашнему инспектору архимандриту
    Михаилу (Лузину). О.  Михаила никогда прежде не  видал, а  знал
    только по слухам, да по сохранившемуся в нашем семействе сведению,
    что он был другом одного из моих дядей, товарища его по семинарии
    (Петра Г.  Елеонского). Не  имея ни  одного знакомства в  академии,
    счел за лучшее явиться прежде всего именно к нему, как к земляку,
    в надежде, что он поможет мне ориентироваться в совершенно незнакомом месте и в новой обстановке. Пришел к нему рано утром, около
    девяти-десяти часов. О. Михаил, по легкому нездоровью, в этот день
    не служил и был очень рад приехавшему земляку. Среди разговоров
    о Нижнем, Петербурге и Московской академии он чуть не с первых
    слов выразил сожаление о  кончине за  несколько дней тому назад
    (30  ноября 1863  г.) старейшего из  всех профессоров, протоиерея
    П. С. Делицына. Вот что он сказал мне. «Вы приехали в тяжелую для
    всего нашего академического братства годину. Всего три дня тому
    назад мы опустили в  могилу нашего патриарха, человека, который
    соединял всех нас воедино. Мы потеряли душу нашей академической
    корпорации. Что будет теперь с нами не знаю. Думаю, что наступит
    241 Вот, например, что говорил мне проф. А. И. Предтеченский, которого,
    забыв все прежние огорчения, посетил я перед отъездом в Посад: «Не советую
    вам ехать в эту деревенскую академию. Там свой особый дух, и там не любят
    чужих. И имейте еще в виду, что если вы там понравитесь, никогда оттуда вас
    не выпустят, а если не понравитесь, — выгонят». К счастью, он оказался плохим
    пророком.

    178

    IV. В Московской духовной академии — начало службы (1863–1867)

    разделение, и  прежнего единодушия не  будет». Слова моего достопочтенного собеседника, к несчастью, сбылись!
    Среди таких разговоров прошло часа два-три, окончилась литургия, и  о. Михаил напомнил мне, что нужно явиться к  начальнику академии, «высокопочтенному и  всеми нами глубокоуважаемому,
    нашему общему наставнику и руководителю, о. ректору, протоиерею
    А. В.  Горскому». Сделать это тем более удобно теперь же, прибавил
    он, что вы застанете у него всю академическую корпорацию и с нею
    познакомитесь. У нас существует обычай посещать о. ректора во все
    праздничные и  воскресные дни после литургии. Устрояется у  него
    по этому случаю некое утешение братии — небольшая закуска. Но среди разговоров мы не заметили, что пропустили времени более надлежащего, и когда я явился к о. ректору, оказалось, что все его посетители
    уже разошлись по домам и оставался только один — бакалавр физики
    Д. Ф.  Голубинский, сын покойного философа Ф. А.  Голубинского.
    Обладавший завидным аппетитом, он доканчивал оставшееся от предложенного на закуску. Более чем скромно одетый и далеко не представительной наружности, этот, единственный в тот момент представитель
    академической корпорации заставил меня задать себе вопрос: неужели
    все здешние профессоры такие оригиналы? О. ректор А. В. Горский,
    видной наружности, убеленный сединами старец, с  очень симпатичным лицом, глубокими, задумчивыми, куда‑то вдаль смотрящими
    глазами, принял меня с распростертыми объятиями, со свойственной
    ему сердечностью и предложил мне также закусить, причем, наливая
    рюмку какого‑то виноградного вина, с милой шутливостью прибавил:
    «Приступите же к исполнению своих обязанностей». Так оригинально
    начал я службу в Московской академии!
    Еще прежде представления о. ректору, о.  Михаил простер
    свою любезность ко мне до того, что уговорил меня перейти к нему
    из гостиницы со всем моим багажом и временно у него поселиться.
    После обеда, несмотря на  легкое нездоровье, он повез меня вечером на  так называемый «казенный двор» (обычное неофициальное
    название), или в  «замонастырский академический дом» (официальное — см. в «Истории Московской духовной академии 1814–1870 гг.»
    С. К. Смирнова), где в принадлежавших академии двух деревянных домах занимали квартиры семейные профессоры. В большом доме жили:
    семейство только что скончавшегося профессора П. С. Делицына, два
    179

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    его сына, уже взрослые и даже служившие в Вифанской семинарии наставниками (Петр Петрович — 18-й магистр XVI курса, и Димитрий
    Петрович — 14-й магистр XIX курса Московской академии), и экстраординарный профессор священник Ф. А.  Сергиевский. В  малом
    доме: экстраординарный профессор А. Ф.  Лавров († архиепископ
    Литовский Алексий) и бакалавр П. И. Горский — холостой (но у него
    жила его мать). Перед тем как отправиться туда о.  Михаил сказал
    мне: «Хочу познакомить вас с первенцем моего академического курса
    А. Ф. Лавровым. Он человек семейный. Жена его Мария Николаевна
    очень симпатичная дама, есть у него и дочка — Саша». Приняли меня
    очень приветливо, но глядели на меня, что называется, во все глаза,
    стараясь распознать, что за птица прилетела к ним из Петербурга.
    Сейчас же, как только мы явились к А. Ф. Лаврову, к нам присоединился его визави по квартире, бакалавр П. И. Горский, однофамилец,
    но  не  родственник А. В.  Горского, отличавшийся более всех своих
    сослуживцев любопытством, хотя и другие, в большей или меньшей
    степени, не  были чужды этого недостатка захолустных провинциальных городов и  местечек. Он в  особенности испытующе посматривал на меня для того, чтобы на  другой день разнести по Посаду
    весть о новоприезжем из Петербурга бакалавре и поделиться своими
    впечатлениями от нового знакомства. Крайняя монотонность жизни
    академической корпорации, совершенное отсутствие разнообразия
    впечатлений в  кругу обыденной жизни делали совершенно естественными и  понятными подобные проявления житейской любознательности. В силу таких обстоятельств мне суждено было сделаться
    на  несколько дней героем, или, как теперь выражаются, гвоздем
    декабрьского сезона 1863  г. в  Московской академии. А  встретили
    меня там вначале, как потом оказалось, с большим предубеждением
    и подозрением. Впоследствии, когда познакомились поближе, некоторые из наиболее близких ко мне сослуживцев признались, что, питая
    предубеждение против петербуржцев, они думали, что в моем лице
    приехал к ним из Петербурга «хлыщ», но теперь в этом разубедились.
    О том же предубеждении москвичей против петербуржцев говорили
    мне потом протоиерей Ф. А.  Сергиевский, профессор Московского
    университета и  протоиерей П. А.  Преображенский, воспитанники
    Петербургской академии. П. А.  Преображенский сказал мне раз,
    уже долго спустя, при встрече на  годичном акте Петербургской
    180

    IV. В Московской духовной академии — начало службы (1863–1867)

    академии: «Нас, петербуржцев, в  Москве ведь не  любят», и  прибавил, обращаясь ко  мне: «Хорошо, что вы поддержали честь нашей
    Петербургской академии».
    Вскоре водворили меня в одну из квартир профессорского или,
    как мы называли его, бакалаврского корпуса, примыкавшего к главному корпусу, или «чертогам», где были вверху квартира ректора и зал
    собрания, а внизу — жилые комнаты и спальни студентов старшего
    курса (младшего — были в инспекторском корпусе). Все бакалаврские
    квартиры были почти совершенно одинаковы по размерам и расположению комнат, различаясь только большей или меньшей уютностью,
    зависевшей, впрочем, от их обитателей, да еще тем, на какую сторону
    выходили их окна: на северную, обращенную к зданиям академической
    библиотеки и больницы, или южную, выходившую в академический
    садик. На северную выходили только две квартиры: та, в которой поселили меня, — ближайшая к главному зданию, и на противоположном
    конце коридора — квартира бакалавра Е. Е. Голубинского. Другие
    части этой стороны были заняты входной лестницей, служительской
    комнатой и редакционной. На южной стороне были лучшие квартиры:
    против моей  — бакалавра П. М.  Хупотского, и  далее по  коридору,
    квартиры  — бакалавра Н. К.  Соколова, бакалавра В. Н.  Потапова
    и экстраординарного профессора Н. И. Субботина. Самыми лучшими
    были квартиры этих последних — по обстановке и потому, что были
    оклеены обоями, а  не  выкрашены светло-голубой клеевой краской,
    как все остальные.
    Квартира моя состояла из  трех комнат и  была обставлена
    в  достаточном количестве казенной мебелью. Были диван, кресла,
    стулья, обитые зеленого цвета клеенкой, столы, письменный и  для
    гостиной, шкаф для книг, железная кровать и  даже ширмы для
    спальни. Все эти предметы, не отличаясь изяществом отделки, были
    сделаны прочно и способны были долго служить, переходя от одного
    лица к другому.
    Всем моим коллегам счел долгом сделать, конечно, визиты,
    и  прежде всего вышеупомянутым моим сожителям по  коридору,
    а  потом и  другим, жившим в  разных местах: ординарным профессорам Е. В.  Амфитеатрову  — в  своем доме, П. С.  Казанскому  —
    в  инспекторском корпусе (против квартиры инспектора архимандрита Михаила, который называл его в  шутку своим
    181

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    супостатом)242, С. К.  Смирнову  — в  квартире близ «казенного двора», В. Д.  Кудрявцеву  — в  доме Е. В.  Амфитеатрова, экстраординарному профессору Ф. А.  Сергиевскому  — на  «казенном дворе»,
    бакалавру Д. Ф.  Голубинскому  — на  квартире вблизи «казенного
    двора». Экстраординарному профессору А. Ф. Лаврову и бакалавру
    П. И.  Горскому были сделаны такие визиты, хотя я уже был у  них
    в первый день моего приезда в Посад.
    На святках о. ректор повез меня в Москву для представления
    митрополиту Филарету. Условились встретиться у  Преосв. Саввы
    (Тихомирова)243, — бывшего, перед А. В. Горским, ректором Московской
    академии, а в то время московского викария, жившего в одном из московских монастырей, — чтобы оттуда отправиться к митрополиту. Был
    какой‑то праздничный день, Преосв. Савва служил, и после литургии
    я явился в  его покои. Здесь меня, не  привыкшего к  церемониалу
    московских архиерейских приемов, поразила торжественность приема
    посетителей московским викарием. В Петербурге викарные епископы
    держали себя гораздо проще. От Преосв. Саввы мы с о. ректором отправились к митрополиту Филарету. Принял он меня благосклонно,
    задав обычные вопросы и выразив также обычные пожелания и надежду относительно успешности предстоявшей моей службы. Ничего
    особенного он не  сказал, но  таково было обаяние этой необыкновенной личности, что все сказанное им казалось очень умным. Как
    вначале, так и в заключение представления последовал наш общий
    с  о. ректором земной поклон владыке. Так обычно кланялись ему
    тогда в Москве все, не только духовные, но и светские лица. Когда
    митрополит Филарет приезжал в  Сергиев Посад и  представлялась
    242 Перевод франц. слова «визави» и двойной намек как на это обстоятельство, так и на принятие о. Михаилом монашества, которым он был обязан
    П. С. К-му. Рассказывали, что проф. Казанский доставил студента М. И. Лузина
    (о. Михаила) в академию начальству, в очень нетрезвом виде, вследствие чего
    оканчивающему уже курс студенту было предложено принять монашество с оставлением при академии бакалавром.
    243 Иером. Савва (Тихомиров), владим., 10-й маг. XVII к. Моск. акад.
    (1850), из вдовых священников, 1850–1859  — ризничий Моск. синодальной ризницы, 1859 — рект. Моск. сем., 1861 — рект. Моск. акад., 1862 —
    еп. Можайск., вик. Моск., 1866 — еп. Полоцк., 1874 — архиеп. Харьков.,
    † архиеп. Тверской.

    182

    IV. В Московской духовной академии — начало службы (1863–1867)

    ему академическая корпорация, все поголовно падали пред ним ниц,
    в начале и в конце представления.
    Во время моего приезда в академию, 6 декабря, чтение лекций
    прекратилось, наступили рождественские экзамены. Лекции начались
    после святок. Когда наступило это время, А. В.  Горский сам ввел
    меня в  аудиторию старшего, XXIV, курса (1860–1864) и  по  этому
    случаю сказал небольшую речь. Помнится, он рекомендовал моим
    будущим слушателям быть внимательными к изучению православного богослужения, которое представляет «цвет и плод» древа жизни
    Церкви Христовой. Сказав эту речь, он оставил класс и  на  первой
    моей лекции не присутствовал.
    Начал я чтения по церковной археологии с общего обозрения
    истории развития христианского богослужения, затем перешел к краткому обозрению литературы предмета, оживляя свои чтения и восполняя естественную их сухость и отрывочность общими церковноисторическими обозрениями. Потом перешел к чтениям об обрядовой
    стороне важнейших церковных священнодействий, семи церковных
    таинств, согласно совету, данному мне моим бывшим профессором
    В. И. Долоцким. В этого рода чтениях я следовал, на первых порах,
    манере своего бывшего наставника, не задаваясь трудно исполнимой
    задачей (какой задался в  следующие годы)  — проследить историю
    постепенного образования чинопоследования таинств. Пришлось мне
    читать лекции оканчивающим XXIV курс (1860–1864) студентам
    в последнее полугодие их учения в академии244.
    Кроме церковной археологии, мне пришлось читать еще гомилетику, или «церковное красноречие», как этот предмет назывался
    в  Московской академии. А. Ф.  Лавров († архиепископ Литовский
    Алексий) признался мне, что это он наградил меня этим предметом,
    который был до тех пор соединен с «церковным законоведением» и который ему был не по душе, в особенности потому, что приходилось читать
    244 К этому курсу принадлежали: А. А. Смирнов (1-й маг., с 1864 — бак.
    патристики), А. П. Смирнов (2-й маг., с 1865 — бак. психологии и нравств.
    философии), Д. Ф. Касицын (3-й маг., с 1867 — бак. новой церк. истории),
    П. И. Казанский (4-й маг., с 1867 — бак. педагогики), Н. Я. Фортинский (7-й
    маг., с 1864 — бак. матем.), И. Кратиров (9-й маг., после службы в Вологод.
    сем., секретарь правл. Моск. акад. после 1869 г., препод., а потом рект. Харьков.
    сем., вик. Харьков. епархии, рект. СПб. акад., еп. Саратов., † на покое).

    183

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    студенческие проповеди, — занятие далеко не из интересных. В первое
    полугодие моей службы к чтениям по этому предмету я не приступал,
    отложив их на один из следующих двух лет курса XXV.
    Мои сослуживцы на первых же порах сообщили мне, что у них
    в академии лекции не пользуются вниманием студентов, не то что,
    как они слышали, в Петербургской, поэтому советовали не особенно
    заботиться о составлении и отделке лекций, а изучать предмет для
    себя. Кроме того, грозили мне так называемым «первым выстрелом», на  публичном экзамене, от  митрополита Филарета, который
    имел обычай смирять гордость молодых бакалавров, немилосердно
    обрывая их и раздавая им очень нелестные комплименты, до дурака
    включительно245. Из слышанных мной рассказов оказалось, однако,
    что подобных комплиментов, по  временам, удостаивались от  владыки даже и  старшие заслуженные профессоры, вроде протоиерея
    Ф. А. Голубинского246.
    245 Из рассказов этого рода помнится один, именно — как митр. Филарет
    отнесся, на первом публичном экзамене, к одному из ближайших моих предшественников по кафедре церковной археологии, бак. П. А. Смирнову († прот.,
    председ. Учеб. комитета при Св. Синоде). Этот молодой бакалавр вздумал выдать
    к публичному экзамену лекции по катакомбной символической живописи. Митр.
    Филарет, не знакомый с этой тогдашней новинкой, напал на молодого преподавателя и сильно разбранил его. Окончился, однако, этот инцидент тем, что
    когда, после уже экзамена, митрополиту разъяснили (кажется, А. В. Горский)
    важность открытий западных археологов для церковной истории и археологии,
    митр. Филарет смягчился и даже косвенно извинился за свою резкость, а потом дал П. А. Смирнову хорошее священническое место в Москве. Подробный
    рассказ об этом случае пришлось мне слышать из уст самого прот. П. А. уже
    в Петербурге, лет 25–30 тому назад.
    246 Рассказывали тогда о  следующей забавной сцене. Раз как‑то,
    Ф. А. Голубинский, крайне огорченный подобным обращением с ним митр.
    Филарета, сидит, пригорюнясь, на крыльце своего дома. К нему подходит также
    старейший сослуживец, товарищ его по студенчеству и сожитель по замонастырскому академическому дому, П. С. Делицын, и спрашивает: «Что вы, Ф. Ал.,
    так пригорюнились?» «Да как же не горевать мне; ведь вы слышали, как назвал
    меня владыка». «Так‑то, так. Но, Ф. Ал., если хорошо поразмыслить, да взвесить,
    то окажется, что тут нет достаточного основания обижаться и огорчаться. Ведь
    владыка — такой великий, необыкновенный ум, что, по правде сказать, все мы
    пред ним, в сущности, оказываемся дураками». «А ведь и то правда», — будто
    бы ответил Ф. Ал. и совершенно успокоился и повеселел.

    184

    IV. В Московской духовной академии — начало службы (1863–1867)

    Пророчество о «первом выстреле» не сбылось. Ни первого и никакого выстрела от  митрополита Филарета мне не  последовало.
    На  публичных экзаменах по  моему предмету ни  в  этот первый,
    ни в последующие годы он не присутствовал. Публичные экзамены
    в Московской академии продолжались два дня; первый день назначался для главных предметов, второй — для второстепенных, к числу
    которых относились церковная археология с церковным красноречием,
    церковное законоведением и некоторые другие. На первом экзамене
    всегда присутствовал сам митрополит, на втором, в мое время, — его
    викарий, Преосв. Савва. В виду возражений митрополита Филарета,
    на  публичные экзамены избирались трактаты с  большим разбором
    и  осторожностью, по  большей части бывшие уже не  раз на  испытании. И  по  моему предмету студенты откопали где‑то тетрадки
    старых времен. Были известны по  преданию и  возражения, какие
    обыкновенно делал митрополит.
    Оба дня публичных экзаменов заканчивались обедами для
    всех служащих в  академии лиц, в  первый день  — у  митрополита,
    во  второй  — у  ректора. На  эти обеды приглашались и  начальство,
    и преподаватели Вифанской семинарии, в свою очередь приглашавшие
    и нас, академических преподавателей, также на свои обеды по случаю
    публичных экзаменов в семинарии. Эти празднества вносили немалое
    оживление в нашу монотонную жизнь. Митрополит Филарет на своих
    обедах держал себя довольно приветливо с  академической братией
    и  не  стеснял нас своим присутствием, по  крайней мере мы, молодежь, порядочно шумели на своем конце стола. У ректора на обеде
    он не присутствовал. В Вифанской семинарии проводили время еще
    приятнее, гуляли в Платоновских рощах и около Вифанских прудов
    и  заходили после обеда к  тогдашним вифанским преподавателям,
    из  которых особенно выдавались: М. И.  Каринский, впоследствии
    долголетний мой сослуживец по  Петербургской академии, братья
    Делицыны, Петр и  Димитрий Петровичи, и  С. Линьков (6-й магистр XXIII курса 1862 г. Московской академии; † Симеон, епископ
    Минский). Первые трое отличались общительностью и  гостеприим­
    ством. Всего чаще собирались у М. И. Каринского.
    На  летние каникулы 1864  г. на  родину не  ездил, в  видах
    приготовления за  это время к  лекциям следующего учебного
    года — 1864/65-го.
    185

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    50-летний юбилей Московской академии — 1 октября 1864 г.
    Немного не  застав 50-летний юбилей Петербургской академии,
    праздновавшийся (17 февраля 1859 г.) за 6 месяцев до моего в нее
    поступления (в августе того же 1859 г.), я имел зато редкое счастье
    участвовать в юбилейном торжестве Московской академии, 1 октября
    1864 года.
    В памяти осталось, однако, немногое. Как теперь вижу двух
    преклонных старцев, под руку вступающих в академический зал для
    торжественного заседания. Это были: митрополит Филарет и, как
    тогда говорили, его учитель, — архиепископ Евгений (Казанцев),
    бывший Ярославский, а  в  то  время  — управляющий московским
    Донским монастырем247. Он был тогда слепец, и потому‑то митрополит Филарет вел его под руку. Помню речь ректора А. В. Горского
    и чтение исторической записки профессора С. К. Смирнова. Из приветствий очень живо помнится речь ректора Московского университета С. И. Баршева, бывшего воспитанника Московской академии248,
    произнесенная чрезвычайно громким, высокого тембра голосом.
    Несколько слов произнес также от  себя и  знаменитый наш историк С. М.  Соловьев, бывший в  составе депутации от  Московского
    университета, поражавший своим цветущим здоровьем, несмотря
    на  усиленные труды и  выпуск ежегодно по  одному тому истории.
    По  поводу этих выпусков тогда острили, что у  С. М. каждый год,
    вместе с  очередным томом истории, появляется на  свет и  новый,
    также очередной, член семейства. Из  остальных речей и  привет­
    ствий помнятся: приветствия настоятеля московского, тогда кафедрального Архангельского собора (ныне придворный) прото­иерея

    247 Архиеп. Евгений (Казанцев), 1800 — из Троице-Лаврской сем.,
    1804 — пострижен, 1809 — инспект. СПб. акад., 1810 — рект. Троицкой сем.,
    1814 — Моск. сем., 1817 — архим. Донского мон., 1818 — еп. Курский, 1822 —
    архиеп. Псков., 1825 — Тобольский, 1831 — Рязанский, 1837 — Ярославский,
    1853 — на покое, управл. Донским мон., со зван. члена Св. Синода, † 1876,
    27 июля.
    248 Был в составе VII к. Моск. акад. (1830), товарищ по студенчеству архиеп. Филарета (Гумилевского), но пробыл в академии только 3 года,
    на четвертом был вызван в Петербург для изучения права под руководством
    гр. М. М. Сперанского, а потом послан за границу.

    186

    IV. В Московской духовной академии — начало службы (1863–1867)

    П. Е. Покровского († главный священник армии и флота)249 и делегата от С.-Петербургского университета — профессора протоиерея
    В. П. Полисадова250. Характерные фигуры их обращали на себя внимание, а о. протоиерей В. П. Полисадов, кроме того, выдавался еще
    своей живостью, общительностью и говорливостью. Заметно было,
    что за  П. Е.  Покровским ухаживали несколько более, чем за  другими членами московского духовенства. Тогда говорили о каком‑то
    значительном денежном пожертвовании, из его ли личных средств,
    или из  сумм, собранных им у  московского духовенства. Наконец,
    помнятся, хотя и не так живо, тов. обер-прокурора Св. Синода князь
    С. Н.  Урусов, с  его невзрачной фигурой, и  затем  — М. Н.  Катков,
    И. С. Аксаков и Н. И. Гиляров-Платонов.
    Здесь же, на акте, были объявлены, по случаю юбилея, и награды профессорам и бакалаврам академии. Денежные — профессорам
    П. С.  Казанскому и  В. Д.  Кудрявцеву (по  500 р.), С. К.  Смирнову
    и  экстраординарному профессору священнику Ф. А.  Сергиевскому
    (по 429 р.), бакалаврам — П. И. Горскому-Платонову, Н. К. Соколову,
    Евг. Евс. Голубинскому и  П. М.  Хупотскому (по  214 р.). Другого
    рода награды получили: бакалавры  — Дм. Фед. Голубинский  —
    звание ординарного профессора, В. Н.  Потапов  — экстраординарного профессора, бакалавр иеромонах Иоанн (Митропольский)  —
    звание соборного иеромонаха московского Донского монастыря,
    бакалавр А. Л.  Катанский  — благословение Св.  Синода, вместе
    с  экономом академии иеромонахом Геронтием и  внешними членами
    конференции (числом 6). В список награжденных не вошли: ректор
    А. В. Горский, инспектор архимандрит Михаил, ординарный профессор
    Е. В. Амфитеатров и экстраординарные профессоры Н. И. Субботин
    и А. Ф. Лавров. Все эти лица, за исключением Е. В. Амфитеатрова,
    249 Петр Евдокимович Покровский, москв., 8-й маг. VI к. Моск. акад.
    (1828), 1828 — препод. Вифан. сем., 1834 — свящ. Параскиев. ц., 1855 —
    прот., настоят. моск. Арханг. соб., 1871 — глав. свящ. армии и флота.
    250 Василий Петрович Полисадов, костром., 5-й маг. XIII к. Моск. акад.
    (1842), товар. по студ. Иоанна Соколова († еп. Смолен.) и проф. П. С. Казанского;
    1842 — препод. СПб. сем., 1845 — свящ., 1847 — в Женеве в Швейцарии,
    1848–1854 причислен к миссии в Париже, 1854 — настоят. посольской ц.
    в Берлине, 1858 — проф. богословия в СПб. универ. и настоят. Петропавловского
    соб., 1871–1874 — при Исаакиев. соб., † 1878.

    187

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    не оказались в числе награжденных, вероятно, потому, что в предшествовавшие два года получили те или другие награды и для них
    не наступил еще срок (трехлетний) получения следующей очередной
    награды251. Оказался обойденным один, старейший после ректора, профессор Е. В. Амфитеатров. Но это произошло по совершенно не зависевшим от учебного и вообще духовного начальства причинам252.
    Юбилейный обед был, сколько помнится, в помещении конференции, где находится монументальная, из старинных изразцов, печь
    (вероятно, она сохранилась доныне). Речей не помню.

    251 Ректор прот А. В. Горский в декабре 1862 г. награжден митрой, инспект. архим. Михаил получил в 1863 г. звание ордин. проф., а А. Ф. Лавров,
    в том же 1863 г., — экстраорд. проф., Н. И. Субботин — орден св. Анны 3-й
    степени.
    252 Он оказался тогда состоявшим некоторым образом под судом, по следующему случаю. Рассказывали, что вскоре по открытии участка железной
    дороги от Посада до Москвы, находясь у кассы III кл. для получения билета
    в Москву, он оттолкнул жандарма, не допускавшего его до кассы вне очереди,
    при многочисленном стечении пассажиров. Почему Е. В. Ам-в дозволил себе
    такой поступок или, как теперь любят выражаться, «жесть», объясняли так.
    Старейший в академии, заслуженный профессор, считавший себя первым, после
    ректора и наместника Лавры, лицом в Посаде, к тому же человек довольно гордого
    характера, он возмущен был непочтительным к себе отношением жандармского
    унтер-офицера и притом где же? — в вокзале, строившемся на глазах Е. В., почти
    возле его дома, как бы в области его владений. Таков, как тогда говорили, был
    источник, из которого возник у него конфликт с жандармом. Жандарм донес
    о поступке профессора своему ближайшему начальству, а то – в Петербург,
    в III тогдашнее отделение, шефу жандармов, всесильному тогда, гр. Петру
    Андр. Шувалову; III же отделение сообщило об этом происшествии духовному
    начальству. Словом, возникло очень неприятное дело о нанесении оскорбления
    нижнему чину, при исполнении им обязанностей по службе. Как шло это дело,
    не могу сказать; возникла, конечно, переписка, потребовано было от Е. В. объяснение и т. д. Наверное могу сказать только одно, что долго, вероятно до 1867
    или даже до 1869 г., тяготело над Е. В. обвинение в его поступке с жандармом,
    пока мой тесть, прот. И. В. Васильев, сделавшийся в 1867 г. председателем
    Учеб. комитета при Св. Синоде, не упросил гр. П. А. Шувалова, большого своего
    почитателя, замять это дело и восстановить почтенного, уважаемого профессора,
    к тому же земляка (орловца) во всех его правах по части наград. Об исходе этого
    дела слышал от самого прот. И. В. Васильева, уже в Петербурге, следовательно,
    не ранее 1867 года.

    188

    IV. В Московской духовной академии — начало службы (1863–1867)

    Два учебных года — 1864/65 и 1865/66 — были годами усиленных моих трудов по изучению предметов преподавания, в особенности
    церковной археологии.
    Громадную пользу при этом принесли мне указания незабвенным о.  А. В.  Горским источников и  пособий для изучения
    разных отделов этой науки. При начале каждого нового отдела
    я неизменно отправлялся к  многоученому своему ректору, который с  видимым удовольствием принимал эти мои посещения.
    Встречая меня сначала с  некоторой напускной, не  свойственной
    ему, ректорской важностью, затем, когда заходила речь о книгах,
    совершенно преображался, видимо забывал, что он ректор, а перед
    ним  — младший из  бакалавров, лазил под диваны и  кресла, доставая оттуда нужные книги, и нагружал меня ими, обыкновенно
    в большом количестве. Причем никогда, однако, не указывал, где
    что взять и в каком именно отношении важно то или другое сочинение, предоставляя мне самому разбираться в груде полученных
    книг. В  одном только можно было быть уверенным, что уносишь
    с  собою всё, что в  тогдашней литературе было самого лучшего,
    важного и новейшего. Считаю нелишним еще прибавить, что библиотека Московской академии была чрезвычайно богата (гораздо
    богаче, чем библиотека Петербургской) книгами по  церковной
    истории вообще и церковной археологии в частности, да, кажется,
    и  по  другим предметам академического курса. Здесь сказалось
    также влияние профессора А. В.  Горского, в  его двадцатилетнее
    библиотекарство (1842–1862).
    Начал и на сей раз с церковных таинств, но при этом задался
    другой, несравненно более трудной, чем в первое полугодие (с января 1864 г.), задачей, именно — проследить историю постепенного образования литургической стороны семи церковных таинств
    в  нашей православной восточной Церкви. Трудность выполнения
    такой задачи обусловливалась как отсутствием в  литературе пособий, преследовавших эту цель, так и  крайней отрывочностью,
    с одной стороны, и скудностью материала, с другой, — для связного
    и  последовательного изображения исторической судьбы каждого
    из  чинопоследований церковных таинств. Для первых IV–V  веков имелось, правда, достаточно материала в  трудах западных
    протестантских и  римско-католических литургистов (Бингама,
    189

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    Августи и  Бинтерима)253, но  этот материал был сырой, разбитый
    на рубрики, и требовалось немало труда и искусства, чтобы из этой
    мозаики составить нечто цельное, а  для истории православного
    восточного обряда, начиная с  V–VI  веков, не  оказывалось и  такого материала, и  тут уже приходилось по  крупицам самому собирать исторические данные, сюда относящиеся. В  том и  другом
    отношениях, особенно в  последнем, незаменимую помощь оказал
    А. В.  Горский рекомендацией различных ученых трудов. Так,
    для истории литургии и  других важнейших священнодействий
    усиленно рекомендовал труд Гоара (Евхологион), и, в  частности,
    для выяснения схемы литургии, в  первоначальной стадии ее развития, сочинение Бунзена  — Hyppolitus und seine Zeit  — и  труд
    Людольфа (Historia Aetiopica –XVII в., — она также была у меня
    в руках), на котором этот ученый (Бунзен) построил свою гипотезу
    о древнейшей схеме литургии, затем труды Ренодота (Liturgiarum
    orientalium collectio) и  Даниеля (Codex liturgicus  — важный для
    сравнения всех литургий, восточных и западных, древних и новых)
    и  несколько других сочинений, менее капитальных. Для истории
    литургической стороны таинств в  последующее, с  V–VI  веков,
    время огромное значение имел для меня последний том «Описания
    рукописей Московской Синодальной библиотеки», данный мне
    незабвенным А. В. Горским — в корректурных листах (тогда этот
    том только еще печатался). Этот том содержал поистине богатую
    сокровищницу драгоценных указаний на  то, что в  православном
    восточном обряде явилось с  XI–XII  веков и  чего не  было до  того
    времени. Правда, им не восполнялась огромная пустота, недостаток
    исторических данных для промежуточного периода между V,VI и XI
    и  XII  веками. Тут уже приходилось прибегать по  большей части
    к догадкам, вероятным предположениям, пробавляясь теми крупицами фактов, которые можно было находить или в творениях отцов
    и  писателей Церкви, или в  трудах римско-католических ученых,
    вроде Бинтерима, в тех случаях, когда наш православный восточный
    обряд совпадал со средневековым римским. Из нашей отечественной
    253 Bingam — Origines eccles., Augusti — Denkwürdigkeiten aus der
    chistl. Archeologie, Binterim — Die vorzuglichsten Denkwürdigkeiten der christl.
    Kirche.

    190

    IV. В Московской духовной академии — начало службы (1863–1867)

    литературы очень полезными были труды архиепископа Филарета
    (Гумилевского) по  патрологии («Историческое учение об  отцах
    Церкви»), в  особенности же  — «Исторический обзор песнопевцев и песнопений греческой Церкви» и издание С.-Петербургской
    академии — «Писания св. отцов и учителей Церкви, относящиеся
    к истолкованию православного богослужения». О характере моих
    чтений по этому отделу церковной археологии можно судить по напечатанным мной впоследствии статьям: «Очерк истории литургии
    нашей православной Церкви» («Христ. чтение», 1868), «К истории
    литургической стороны таинства брака» («Христ. чтение», 1880)
    и  «Очерк истории обрядовой стороны таинства елеосвящения»
    («Христ. чтение», 1880). В  основе этих статей лежат прежние
    московские мои лекции, правда со  значительной их переработкой
    и дополнением.
    Ту же задачу преследовал и  того же, в  сущности, метода держался в  своих чтениях и  по  другим отделам литургики, то  есть
    стремился представить исторический очерк постепенного развития
    различных частей и сторон православного восточного богослужебного
    обряда, как ни трудно было подчас удовлетворить такого рода целям
    и  задачам. Вдобавок, всегда по  возможности старался проводить
    параллель между восточным и  западным (римским, англиканским
    и  лютеранским) обрядами, по  большей части в  окончательно уже
    сложившемся их виде, по  временам только входя в  исследование
    исторической судьбы некоторых частностей западного обряда.
    Покончив с отделом о семи церковных таинствах, перешел к отделу о храме, как месте общественного богослужения, рассматривая
    его с двух сторон: со стороны внешнего его вида — архитектурной
    и  со  стороны внутреннего его устройства, расположения и  назначения его частей.
    В  первом отношении,  — после трактата о  домашних церквах
    и  катакомбах первых христиан и  древних базиликах,  — должен
    был пуститься в область архитектуры, изучать различные ее стили,
    начиная с  ассирийско-вавилонского, египетского, древнегреческого и  древнеримского, продолжая византийским, переходным к  готическому (ломбардо-флорентийским), средневековым готическим,
    романским и  оканчивая древнерусским, постройками деревянных
    церквей в  древней России и  каменных, разных смешанных стилей,
    191

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    церквей на  Руси  — в  Киеве, Новгороде, Владимире-на-Клязьме,
    Москве и  других городах. При этом под руками оказалось, благодаря, конечно, тому же А. В.  Горскому, всё, что было тогда самого
    лучшего и  даже редкого и  дорогого по  этой части. Для изучения
    базилик было сочинение Цестермана  — Die antiquen und christl.
    Basiliken, для изучения стилей ассиро-вавилонского и  египетского  — редкое и  очень дорогое издание наполеоновской экспедиции в Египет — Description de l’Egypte (t. 1–26)254, для древнегреческого, римского, готического и  романского стилей  — несколько
    руководств по  церковной археологии на  французском языке (под
    церковной археологией у французов разумелась исключительно архитектурная археология), для византийского стиля — Зальценберга —
    Altchristliche Baudenkmale von Constantinopel VI–XII Jahrh.), для
    русских храмов  — труды графа Строганова («Дмитриевский собор
    во Владимире»), Снегирева («Москва», «Памятники московских древностей»), Мартынова («Памятники московских древностей»), сборники
    материалов Севастьянова и некоторые другие.
    По  истории внутреннего расположения частей храма находились данные отчасти в западных археологических трудах Бингама,
    Августи, Бинтерима и  др., отчасти  — в  наших отечественных исследованиях. Из  последних в  особенности важную услугу оказало
    сочинение Филимонова  — «Церковь св.  Николая на  Липне», для
    решения вопроса об алтарных преградах, русском иконостасе.
    Отдел о церковной иконографии начал с катакомбных символических изображений, пользуясь, главным образом, трудом Ажинкура
    («Histoire de l’art) и отчасти Мартиньи (Dictionnaire d’antiqu. chret.)
    и  статьями русских духовных журналов («Христ. чтение», 1864  —
    «Катакомбы», «Дух. вестник», 1864, июнь, и  др.), потом перешел
    к византийскому иконописанию, причем имел под руками «Менологий
    императора Василия Македонянина» (какое‑то очень старинное издание) и Дидро — об афонских иконописцах XII в. Didrot — Manuel
    254 Замечательно, что это поистине драгоценное, роскошное и многотомное издание приобретено Московской академией дешевле, чем за грош, —
    только за 50 р. (?!!), по смерти архиеп. Тобольского Афанасия, а им куплено
    за 1000 р. ассигнациями (?!). (См.: С. К. Смирнов «История Моск. дух. акад.
    1814–1870 гг.», стр. 286).

    192

    IV. В Московской духовной академии — начало службы (1863–1867)

    d’iconographie greque et latin255. Для ознакомления с русским иконописанием пользовался трудами Ф. И. Буслаева («О русском иконописном
    подлиннике»  — в  очерках, «Общие понятия о  русском иконописании» — в «Сборнике общ. древнерусского искусства»), И. П. Сахарова
    («О русском иконописании» — 1 и 2 вып.), «Древности и символика
    Киево-Софийского собора» (Творения св. отцов, 1859) и др. В конце
    этого отдела представил характеристику византийской религиозной
    живописи, нашей древнерусской иконописи, с  ее различными школами до суздальской включительно, наконец западной итальянской,
    оказавшей влияние через Новгород и Псков и на старую московскую
    живопись (в XVI в. — дело дьяка Висковатого). В заключение, воспользовавшись очень интересной статьей в одном немецком сочинении, дал очерк развития всей вообще западной живописи, не только
    религиозной, но  и  светской, в  связи с  возвышением или упадком
    религиозности — или возвышавшейся до недосягаемой высоты (век
    Рафаэля, Микеланджело и др.), или постепенно падавшей до очень
    низкого уровня, как и в переживаемое нами время.
    В отделе о священных одеждах и сосудах прежде всего решался
    вопрос: были ли богослужебные одежды первых веков христианства
    вообще отличны от  обыкновенных одежд и  не  были ли они заим­
    ствованы от одежд, употреблявшихся в ветхозаветной Церкви. Для
    решения этого вопроса пользовался очень хорошей статьей Гефеле
    (Beitrage zur Kirchengesch., Archeol. und Liturgik, 1864), затем,
    в  частности, трактовал об  одеждах диаконских, священнических
    и  архиерейских  — с  определением сравнительной их древности.
    Окончательный результат: древнейшие священные одежды: подризник с  его видоизменением стихарем, фелонь, орарь с  епитрахилью
    и  омофор. Из  позднейших ранее других явилась митра, позднее  —
    саккос, палица, панагия и, наконец, набедренник (особенность
    нашей русской Церкви). Кроме западных археологических трудов
    пользовался, между прочим, «Обозрением Московской патриаршей
    ризницы»  — Преосв. Саввы, где встречается немало ценных исторических и  археологических замечаний.  — В  отделе о  священных
    255 Был у меня в руках и труд Пицера — описание Берлинского музея
    (т. 1). Но тогда вышел только первый том, своим содержанием не представлявший для меня интереса.

    193

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    сосудах трактовалось прежде всего о  сосудах, употребляемых при
    совершении таинства Евхаристии: потире («Древности» в  «Трудах
    Московского археологического общества», 1865), дискосе, звездице,
    лжице, копье, дарохранительнице, а  потом и  о  других священных
    сосудах и принадлежностях богослужения. Пособия были те же, что
    и для трактата о священных одеждах. В заключение трактата о священных одеждах и  сосудах проводилась параллель между тем, что
    сохранено от  древних времен нашей православной Церковью и  что
    есть в римской Церкви и осталось в англиканстве и лютеранстве.
    Чтения по  церковной археологии заканчивались обширным
    отделом о  временах богослужения в  круге годичном, седмичном
    и  суточном. Начинал с  круга годичного, продолжал  — седмичным
    и  оканчивал суточным. В  годичном круге, около великих праздников Пасхи, Пятидесятницы и Богоявления Господня, с Рождеством
    Христовым, как около трех центров, группируются все праздники
    и посты года, а потому и рассматривались они как части трех циклов: Пасхи, Пятидесятницы и Рождества Христова. Начинал с цикла
    пасхального, переходил к циклу Пятидесятницы и заканчивал циклом Рождества Христова. Вместе с  историей праздников и  постов,
    группировавшихся около этих центров, занимался историей пасхалии, календаря, месячной минеи и  триоди постной и  цветной. Что
    касается круга седмичного богослужения, то после решения вопроса
    о  том, откуда и  когда явилось деление года не  только на  месяцы,
    но и на недели, трактовалось о характерных чертах и особенностях
    богослужения в  различные дни недели. В  связи с  этим трактатом
    сообщались сведения об октоихе. Суточное богослужение сформировалось в окончательном виде в древних восточных монастырях, а потому вместе с трактатом в различных частях его (повечерии, вечерне,
    полунощнице, утрене, всенощном, часах и  литургии) сообщались
    сведения о  трудах по  этой части Василия Великого и  об  уставах
    иерусалимском и студийском. Этот важный отдел литургики (разумеем весь отдел о  временах богослужения и  различных церковных
    службах и богослужебных книгах) был тогда очень мало разработан
    в  нашей литературе. Разработка его весьма значительно подвинулась вперед впоследствии, благодаря солидным трудам профессоров:
    И. Д. Мансветова (моего преемника по кафедре церковной археологии),
    А. А. Дмитриевского (киевского профессора) и Н. Ф. Красносельцева
    194

    IV. В Московской духовной академии — начало службы (1863–1867)

    (казанского профессора; † профессор Новороссийского университета).
    Приходилось по  частям отовсюду собирать исторические данные,
    относящиеся к  указанным предметам и  вопросам. Много помогало
    известное сочинение протоиерея Дебольского «Дни богослужения»,
    но  далеко не  удовлетворяло всем научным запросам по  части исторических сведений. Для истории праздников находились пособия в  отечественной литературе, в  статьях «Творений св. отцов»
    (1857 г. XVI — праздник Пятидесятницы, 1858 г. XVII — праздник
    Вознесения Господня). Для истории праздника Рождества Христова
    было в  руках весьма хорошее сочинение берлинского профессора
    Касселя — Weihnachten, Ursprung, Brauche und Aberglauden, 1856.
    Для истории постов — диссертация, изданная при Московской академии (точного заглавия не помню). Для истории пасхалии, календарей,
    начале нового года и т. п. — труд Араго, посвященный изложению
    популярной астрономии.
    Вообще, для всех моих лекций по  церковной археологии старался собирать данные отовсюду, не только из духовных журналов,
    но и из светских. Чего из всех моих предположений осуществить мне
    не  удалось, это составить очерк истории церковного пения вообще
    и у нас, в нашей отечественной Церкви, в частности. В этом случае
    помешало мне совершенное отсутствие музыкального образования
    и  даже природная к  нему неспособность, и  потому пришлось ограничиться только краткими замечаниями по этому предмету, хотя под
    руками были уже некоторые материалы для более обстоятельного
    очерка истории церковного пения256.
    Соединенному с церковной археологией предмету — гомилетике, или (как она называлась в  Московской академии) «церковному
    красноречию», посвящал гораздо менее внимания, уделяя этому
    предмету не более ¼ всего двухгодичного курса, читал гомилетику
    в  течение одной половины года, в  первую его треть, до  Рождества
    256 В. М. Ундольского — «Замечания для истории церковного пения
    в России» («Чтения в обществе истор. и древн.» 1846–1847), Бессонова  —
    «Судьба нотных певческих книг» («Правосл. обозрение», 1864, май), Сахарова —
    «Исследование о русск. церковн. песноп.» («Журн. мин. нар. просв.», 1849)
    и даже труды известного знатока русск. церковн. пения, прот. Разумовского,
    о наших крюковых нотах и напевах.

    195

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    Христова. Этого рода чтения имели также характер исторический,
    а  не  теоретический. Они состояли из  очерков истории церковной
    проповеди, начиная с первых веков христианства. Для истории древнейшего ее периода, до  V  в., прекрасным пособием был известный
    труд Паниля  — Pragmat. Gesch. der christl. Bereds. Для очерков
    дальнейших периодов — с V по X век, средневекового и на протестантском и римско-католическом Западе (о знаменитых французских
    проповедниках  — Боссюэте, Бурдалу, Фенелоне и  Массильоне)  —
    различные менее выдающиеся пособия. Впрочем, нужно признаться,
    эти очерки имели довольно общий, поверхностный характер. Истории
    же нашей отечественной проповеди не коснулся вовсе, спеша перейти
    к любимым своим занятиям по церковной археологии. Лекции по гомилетике читал только один раз за все время службы в Московской
    академии, XXV ее курсу (1862–1866).
    Лекции свои читал, а не говорил, не надеясь на небогатый свой
    дар слова и опасаясь природной застенчивости и конфузливости.
    Мои идеалы академического профессора совершенно расходились
    с идеалами сослуживцев, которые, как замечено уже выше, советовали
    больше всего заниматься изучением предмета для себя и обращать поменьше внимания на составление лекций, не посещаемых студентами.
    Мне же хотелось, вместе с серьезным изучением церковной археологии,
    иметь у себя поболее и внимательных слушателей, и в конце концов
    мне удалось до некоторой степени достигнуть желаемого. Студенты
    посещали мои лекции, правда, в умеренном количестве, но во всяком
    случае моя аудитория никогда не  была пуста. Всего более бывало
    слушателей при начале каждого отдела и  постепенно уменьшалось
    к его концу. Мои слушатели заметили мое усердие и даже однажды
    поручили одному из  своих товарищей, посещавшему меня, сказать
    мне: «Зачем вы так усердно занимаетесь составлением лекций, они
    у нас мало посещаются и ценятся. Ведь если бы Ангел пришел к нам
    с неба и начал читать нам лекции, на первых порах мы бы, конечно,
    его послушали, сказали бы, что его лекции прекрасны, а  потом…
    все-таки перестали бы ходить к нему». Но на меня не особенно подействовало и это предупреждение студентов, и я продолжал вести
    свое дело по‑прежнему. Результатом было крайнее мое переутомление
    в двухлетний учебный курс 1864–1866 гг., но зато моя репутация,
    как хорошего лектора, прочно утвердилась между студентами, что
    196

    IV. В Московской духовной академии — начало службы (1863–1867)

    и  выразилось раз в  лестных по  моему адресу надписях в  классном
    журнале257 и аплодисментами на одной из лекций258.
    Нельзя сказать, чтобы студенты мало занимались. Они много
    читали серьезных научных книг; но особенно много времени употребляли на составление сочинений. Замечательно, как они держали себя
    на  экзаменах. С  поразительным спокойствием, нимало не  беспокоясь
    относительно удовлетворительного ответа на вопросы. Кто мало знал,
    тот прямо так и заявлял, что он не может ничего сказать на известный
    билет (экзамены производились по  билетам, как и  в  Петербургской
    академии), а  когда к  нему приставали, что не  может быть, чтобы он
    не  знал того или другого из  общеизвестных фактов, неохотно отвечал кое-что, повторяя в  заключение, что, в  сущности, он все-таки
    ничего не  знает. Вообще, от  студенческих ответов получалось такое
    впечатление, как будто, присутствуя на  экзаменах, студенты делают
    некоторое одолжение экзаменаторам, проявляют некую к  ним любезность. Происходило это оттого, что экзаменским ответам придавалось
    в  Московской академии еще меньшее значение, чем в  Петербургской,
    можно сказать,  — почти никакого. Кстати, экзамены по  церковной
    археологии и  гомилетике соединялись с  экзаменом по  каноническому
    праву, так что А. Ф.  Лавров и  А. Л.  Катанский были один у  другого
    257 Раз студенты дозволили себе одну очень дерзкую выходку: испещрили
    классный журнал замечаниями относительно достоинства лекций преподавателей
    и вообще краткими характеристиками личностей профессоров и бакалавров.
    По большей части эти замечания были очень грубыми и неблагоприятными для
    тогдашнего состава академической корпорации; исключение составляли очень
    немногие надписи, в том числе против бак. А. К-го надпись: «достоин профессора». Эта дерзкая выходка студентов довольно благополучно сошла им с рук.
    Виновные не найдены.
    258 Прервав свои лекции по археологии, я вздумал однажды посвятить
    одну лекцию гомилетике, с целью поделиться своими впечатлениями от чтения
    студенческих проповедей, о чем, в конце предшествующей лекции, и сообщил
    своим слушателям. В назначенный день собрался весь курс, аудитория была
    полна, как никогда. И хотя мои слушатели услышали от меня весьма мало для
    себя лестного, так как со всей откровенностью я высказал довольно безотрадные впечатления, вынесенные из чтения их произведений, они, однако, сочли
    нужным наградить меня в конце лекции громкими аплодисментами. Потом
    сообщили мне, что о. ректор А. В. Горский, которому ежедневно приносили
    классный журнал с записями о содержании лекций, спрашивал дежурного, что
    именно говорил я о студенческих проповедях. Со мною об этом предмете разговора у него не было.

    197

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    ассистентами, а  студенты отвечали  — один  — по  одному предмету,
    другой — по другому. Председательствовал на этих экзаменах ректор,
    А. В. Горский. Жутко было мне, такому, так сказать, пигмею, выступать
    с  результатами своих чтений перед таким колоссом науки богословской вообще и  церковно-исторической в  частности, как А. В.  Горский,
    но  о. ректор по  своей деликатности и  такту ни  разу не  дал мне почувствовать громадной между нами разницы и не делал никаких возражений по  поводу моих тезисов; по  крайней мере ничего подобного
    не припоминается.

    Студенты Московской академии, как уже замечено выше, были
    мало похожи на нас, петербуржцев. Они держали себя с большим сознанием своего достоинства, так как составляли единственную интеллигенцию Посада и не видели ничего выше себя. Вели себя очень свободно
    и по отношению к своим наставникам. Нисколько не стесняясь их, едва
    удостаивая на улице раскланиваться с ними, преспокойно продолжали
    ухаживать за местными дамами и барышнями, так что мы, по крайней
    мере молодые бакалавры, более стеснялись их, чем они нас. Иногда они
    задавали концерты, играя на скрипках, виолончелях и флейтах в студенческих комнатах с открытыми окнами, между тем как в академическом
    садике, перед жилыми студенческими комнатами, прогуливалась посадская публика, наслаждаясь музыкой академических артистов. Впрочем,
    после нескольких таких концертов они прекратились, вследствие протеста
    лаврских монастырских властей. И после того, однако, этот студенческий
    оркестр не раз играл, но уже не публично, а в квартирах академических
    профессоров, например, у С. К. Смирнова, Ф. А. Сергиевского и, кажется у А. Ф. Лаврова, когда собирались у них гости. Раз, помнится, был
    такой вечер у  Ф. А.  Сергиевского, и  на  нем, между прочим, присутствовал родной его брат Н. А. Сергиевский259 (одноименник профессора
    259 Ник. Ал. Сергиевский, 3-й маг. XX к. Моск. акад. (1856), 1856–
    1858 — бак. библейск. истории и греч. языка, 1858 — чин. особ. поруч.
    при обер-прок. Св. Синода, 1861 — чин. особ. поруч. при мин. нар. просв.,
    1862 — обер-секретарь канцелярии Св. Синода, 1864 — инспект. акад. комм.
    наук, 1866 — директ. канцелярии обер-прок. Св. Синода, 1869 — попечитель
    Виленск. учебн. округа.

    198

    IV. В Московской духовной академии — начало службы (1863–1867)

    Московского университета, протоиерея Н.А.  С.), бывший в  то  время
    инспектором Московской практической академии коммерческих наук,
    замечательный тип необыкновенно холодного, выдержанного бюрократа.
    Был он со своей супругой, москвичкой, из купеческого рода. Солидные
    люди играли в карты, а мы, молодежь, танцевали под музыку студенческого оркестра. Особенно много таких вечеров провели мы у  профессора С. К.  Смирнова, у  которого было много дочерей‑подростков.
    Студенческий оркестр составляли: С. И. Миропольский (известный потом
    педагог, †  вице-дир. Синод. канцелярии), Н. Н.  Корсунский (шурин
    А. Ф. Лаврова), М. Световидов и др.
    Наиболее даровитыми в  этом XXV курсе студентами были:
    С. И.  Миропольский, В. П.  Сланский († на  служ. в  Госуд. контроле), Д.  Извеков (преподаватель СПб. семинарии), А. Кудрявцев
    (†  протоиерей, профессор одного из  университетов, Одесского или
    Харьковского), вдовый священник Петр Леонтьевич Лосев († епископ
    Пермский), П. Ф.  Комаров (и.д. бакалавра в  СПб. академии, потом
    библиотекарь ее, наконец священник)260.

    260 Из них: С. И. Миропольский, воронеж., 8-й маг.; В. П. Сланский, воронеж., 9-й маг.; Д. Извеков, калуж., 1-й маг.; А. Кудрявцев, вифан., 2-й маг.;
    свящ. П. Лосев, рязан., 5-й маг.; П. Ф. Комаров не получил никакой степени,
    хотя стоял в списке под номером 1. Правда, как теперь помню, при составлении
    списка в течение курса на вопрос, кого ставить под номером 1, обыкновенно
    отвечали: «Некого», — «Ну, так поставим Комарова», — замечал А. В. Гор.
    Зависело это от того, что даровитейшие студенты (Миропольский и Сланский)
    не удовлетворяли требованиям или дисциплины, или аккуратного исполнения учебных студенческих обязанностей, а  Комаров, не выдаваясь особенно
    своей даровитостью, казался подходящим для занятия этого места. Судьба
    П. Ф. Комарова, вызванного Преосв. Иоанном (Смоленским, тогда ректором СПб.
    акад.) для занятия кафедры нравств. богословия в СПб. академии, в надежде,
    что он примет монашество, оказалась довольно необыкновенной: монашества
    он не принял, диссертации не представил и, хотя прослужил, не имея никакой
    ученой степени, бакалавром с 1866 до 1869 г., но с уставом 1869 г. должен
    был оставить кафедру, сделан был библиотекарем, а затем принял священство
    и был где‑то в Калужск. епархии священником. В этом курсе были еще довольно
    замечательные личности, люди не без способностей, но хромавшие относительно
    поведения: С. Раевский, тульск., 42-й канд., и М. Семеновский, владим., 43-й
    канд. († прот. ц. Лазенковского дворца в Варшаве). О них говорили тогда, что
    они «составляют больное место инспектора о. Михаила».

    199

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    Начальство и  сослуживцы. Поистине великий святитель,
    Московский митрополит Филарет (Дроздов)261, 46 лет занимавший
    Московскую кафедру (с  1821 по  1867  г.), был для академии более,
    чем обыкновенный высший начальник. Он, можно сказать, исключительно делал в ней хорошую и дурную погоду. В мое время, доживая
    последние годы своей долгой жизни († 19 ноября 1867), он был только
    солнцем, освещавшим ее своим сиянием, и  перестал быть грозным
    громовержцем, каким он был в  прежние, более ранние годы своего
    начальствования над академией. До  нас, молодых преподавателей,
    доходили только предания прежнего времени и  отзывы о  суровом
    его режиме. Но замечательное дело, что ни от одного человека, даже
    из молодежи, обыкновенно не склонной к преклонению перед старыми
    людьми, не  приходилось слышать речи об  ослаблении умственных
    его способностей, вроде того, что, дескать, выжил старик из ума. Его
    необыкновенный ум и авторитет непоколебимо стояли в сознании академии, можно сказать, загипнотизированной его гением. Деятельное
    участие в  академической жизни проявлял он по‑прежнему. Так,
    по‑прежнему он, между прочим, зорко следил за тем, чтобы из «его
    академии» не выходило ничего слабого в ученом отношении или неудобного в цензурном, будут ли то труды академических наставников
    или диссертации студентов. Поэтому магистерские (студенческие)
    диссертации, отсылаемые в Св. Синод, подвергались им самой строгой
    цензуре, непосредственному его рассмотрению и прочтению, по крайней мере в отрывках, на конференции262. В виду чего академическим
    преподавателям самим приходилось очень много работать для приведения их в более совершенный вид, так что некоторые из студенческих магистерских диссертаций чуть не  наполовину составляли
    труд профессоров  — руководителей магистрантов. Перспективой
    такого труда угрожали и  мне, но  мне не  пришлось испытать ничего подобного, так как две-три диссертации, писанные по  моему
    261 Филарет (Дроздов), москов., 1803 — из Троице-Лаврской сем.,
    1808 — пострижен, 1811 — архим., 1812 — рект. СПб. акад., 1814 — докт.
    богосл. 1817 — вик. Ревельск., 1819 — архиеп. Тверск., 1820 — Ярослав.,
    1821 — архиеп. Моск., 1826 — митр. Моск., † 1867, 19 ноября.
    262 Как происходили эти конференции, не могу сказать, так как на них
    не присутствовал, да и не мог присутствовать, не будучи профессором.

    200

    IV. В Московской духовной академии — начало службы (1863–1867)

    предмету, не попали в число магистерских. Памятно мне еще мнение
    митрополита Филарета о темах для диссертаций на ученые степени.
    В  одном из  заседаний в  собрании академических наставников, при
    обсуждении вопроса об этих темах, ректор А. В. Горский, по поводу
    тем о вселенских соборах, заметил: «Владыка — против такого рода
    тем, он находит, что молодым людям они не по силам; мало ли чего
    не  бывало на  вселенских соборах». Последняя фраза очень живо
    помнится, и она очень меня поразила, как мнение, очевидно, самого
    митрополита. Затем, помню еще один случай, ярко выставляющий
    заботу митрополита Филарета о  том, что выходит из  его академии
    из‑под пера не  студентов только, но  и  профессоров. Прихожу раз
    к инспектору о. Михаилу, когда он только что воротился домой, вижу
    его в  страшной испарине, с  красным лицом, точно он только что
    вышел из бани, и говорю ему: «Вы, вероятно, были в бане?». «Да, —
    отвечает он, — был действительно в бане, только не в обыкновенной,
    а  в  Филаретовской». Оказалось, что о.  Михаил печатал тогда свои
    статьи: «О  Евангелиях и  евангельской истории, по  поводу книги
    Ренана — Жизнь Иисуса» и должен был предварительно, перед их
    напечатанием, прочитывать свою рукопись митрополиту Филарету,
    жившему в ту пору в Вифании, в своем ските. Это было летом, в один
    из обычных его туда приездов. Между прочим, о. Михаил сообщил,
    что митрополит очень неохотно согласился на напечатание его статей,
    опасаясь смущения умов читателей приводимыми в  них взглядами
    Ренана на лицо Христа Спасителя. Кстати, о приездах митрополита
    Филарета в  Сергиев Посад, а  оттуда в  Вифанию. В  один из  таких
    приездов  — вероятно, последний или предпоследний (в  1866 или
    1867  г.)  — он был очень любезен с  академической корпорацией.
    При представлении он сказал нам: «Очень рад, что снова нахожусь
    среди вас, мне всегда приятно быть в  среде академического братства; а как идет дело по изданию церковно-исторического словаря?».
    На  этот словарь он дал 10.000 р.  Ректор отвечал, что дело идет
    довольно успешно (?  — далее будет видно, насколько это было
    верно). «Вы меня извините,  — продолжал митрополит,  — я и  сам
    должен бы принять деятельное участие в этого рода ваших трудах,
    но  по  старости не  могу; силы мои оскудели». Если к  сказанному
    прибавить то  впечатление, какое я вынес, при моем представлении
    митрополиту Филарету, по  случаю испрошения его благословения
    201

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    на вступление мое в брак (об этом сказано будет ниже), то это будет
    всё, что у меня осталось в воспоминаниях об этой замечательнейшей
    личности. В последний раз я видел его на публичном экзамене в июне
    1867 г. (здесь он поразил меня необыкновенно блестящими живыми
    глазами) и на обеде, по этому случаю, в его лаврских покоях, за четыре-пять месяцев до его кончины (19 ноября 1867 г. — в то время
    я уже служил в  Петербургской академии, с  30  июля 1867  г.,  — и,
    к  сожалению, не  участвовал в  отдании последнего долга поистине
    великому святителю). Таким образом, лично у  меня остались одни
    только светлые воспоминания о митрополите Филарете.
    Ректор академии (с 23 октября 1862 г.) о. протоиерей Александр
    Васильевич Горский263  — такая редкая, необыкновенная и  многосторонняя по своей ученой деятельности и по своему влиянию личность, что весьма трудно в кратких словах дать исчерпывающую его
    характеристику. Полную и  необыкновенно удачную, всестороннюю
    его характеристику можно читать в превосходном, мастерском очерке (преемника Евг. Евс. Голубинского) профессора С. И.  Смирнова
    («А. В.  Горский»  — «Богосл. вестник», 1890, №  11), а  краткую,
    но весьма выразительную, — у Н. П. Гилярова-Платонова (Сборник
    его сочинений, изд. К. П.  Победоносцева, т.  2, стр.  464–465), где
    этот замечательный ученый и  публицист, весьма строгий и  злой
    на язык критик, преклоняясь перед личностью А.В., как «личностью
    колоссальною», пишет: «Этот аскет профессор, этот инок мирянин,
    с  подвижническою жизнью соединявший общительную гуманность
    и  готовность всякому служить своими знаниями и  трудами,  — это
    было необыкновенное явление. Оно едва ли повторится. Оно было
    созданием особого духовного строя в известный период Московской
    академии, где А. В.  Горскому предшествовал первообраз его  —
    Ф. А. Голубинский, с тою же бездною эрудиции, с глубоким мыслительным умом и не только с отсутствием тщеславия, но со смирением,
    263 А. В. Горский, костром., 3-й маг. VIII к. Моск. акад. (1832), товар.
    по студ. Филофея (Успенского, 1‑го маг. Курса; † митр. Киев.), 1832 — препод.
    Моск. сем., 1833 — бак. церк. истории, 1837 — экстраорд. проф., 1839 — орд.
    проф., 1860 — свящ., без вступления в брак, и прот., причисленный к моск.
    Архангельскому соб., 1862 — рект. Моск. акад., 1864 — докт. богосл., † 11 октября 1875 г.

    202

    IV. В Московской духовной академии — начало службы (1863–1867)

    о  котором трудно составить даже понятие». Вполне присоединяясь
    к этой меткой и совершенно верной характеристике, прибавим от себя
    только несколько слов о нем как ректоре академии. А. В. Горский был
    незаменимый, можно сказать идеальный, ректор академии как ученый
    ее руководитель, что, впрочем, ясно видно из всей этой главы наших
    воспоминаний. Как администратор он не выдавался способностями
    этого рода, имел даже недостатки в этом отношении, но эти небольшие дефекты сугубо покрывались громадными достоинствами ума
    и сердца незабвенного старца, великого ученого и необыкновенной
    доброты человека. К студентам относился с большим снисхождением,
    но это видимая как бы его слабость вела только к тому, что студенты
    боялись чем‑нибудь огорчить своего ректора  — «папашу», как они
    обыкновенно его называли, и при своих проказах нередко останавливали друг друга словами: «Узнает папаша, расплачется». Как мы
    видели выше, он дозволил даже студенческому оркестру играть пьесы
    в  студенческих комнатах с  открытыми окнами. Видели также, что
    это дозволение было взято назад по  протесту со  стороны лаврского начальства. Последнее имело, конечно, вполне достаточные для
    того основания. Но вместе с тем тут сказался и некоторый антагонизм Лавры с Академией, — антагонизм, который давал себя знать
    во  многих и  других случаях, что весьма естественно при сожитии,
    в одной ограде, двух различных самостоятельных и независимых одно
    от другого учреждений. И ректору, протоиерею А. В. Горскому, при
    всей его кротости, смирении и миролюбии, трудновато было сохранять
    добрые отношения с лаврскими властями, так что у него по временам
    вырывалась фраза: «Не знаю, что делать с Лаврою». Тем труднее было
    его положение, что во главе Лавры стоял тогда очень влиятельный
    и  имевший большой вес у  митрополита Филарета наместник  —
    архимандрит Антоний, недружелюбно относившийся к  академии
    и  по  некоторым личным мотивам264. К  профессорской корпорации,
    264 Рассказывали, будто архим. Антоний задумал получить степень
    магистра, не прослушав академического курса. Для этой цели будто бы приготовлена была диссертация, составленная, как гласила молва (может быть,
    сплетня?), проф. С. К. Смирновым. Но все это предприятие окончилось ничем.
    Когда был этот инцидент, не могу сказать. Во всяком случае эта история относится не к описываемому времени, а к более раннему.

    203

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    в том числе и к младшим ее членам, молодым бакалаврам, ректор А.В.
    относился крайне деликатно и сердечно. В академическом правлении
    не обнаруживал деспотических наклонностей, предоставляя, как тогда
    говорили, много простора влиянию и опытности тогдашнего секретаря
    правления, старейшего после себя профессора, Е. В. Амфитеатрова,
    которого тогда называли «воротилой» академической администрации. И такая уступчивость ректора служила, без сомнения, только
    в пользу успешного течения административных академических дел.
    Единственным, довольно чувствительным его недостатком была необыкновенная мнительность  — медлительность и  нерешительность
    в ведении академических изданий. Эти его свойства обусловливались,
    можно думать, крайней ученой его добросовестностью и требовательностью и  отчасти влиянием Филаретовской беспощадной критики.
    Издание академического журнала — «Творения св. отцов» — почти
    приостановилось, книжки его выходили неаккуратно, в год — две-три.
    Насколько сказался тут недостаток материальных средств — слабость
    подписки, неизвестно. Об  этом не  было тогда и  речи, а  взваливали
    вину всецело на ректора. Упомянутый церковно-исторический словарь, задуманный самим А.В., о чем и заявлено было им в юбилейной речи по  случаю празднования 50-летия академии (в  1864  г.),
    нисколько не  двигался вперед. Преподаватели разных наук представляли о. ректору алфавитные списки трактатов, имевших войти
    в  словарь, но  все это падало точно в  Лету. По  этому поводу живо
    вспоминается следующая характерная сцена — в квартире ректора,
    в один из праздников, когда академическая корпорация по обычаю
    собралась у него после литургии. О. ректор, А. В., сидит на диване,
    а  на  креслах вокруг стола  — старейшие профессоры, в  том числе
    П. С. Казанский. Мы, совсем или сравнительно молодые, в том числе
    А. Ф.  Лавров (впоследствии архиепископ Алексий), В. Н.  Потапов,
    П. И. Горский, Н. К. Соколов, стоим в кучке недалеко от старейших
    профессоров. Возле нас очутился и наш тогдашний академический
    доктор Нил Петр. Страхов (который носил у нас прозвище — «Нил
    легкомысленный»). Вдруг среди старейших профессоров заходит
    речь о  церковно-историческом словаре, почему не  налаживается
    это издание, а  кстати, и  об  журнале «Творения св. отцов», почему
    и  он ведется неисправно. Тогда П. С.  Казанский, указывая рукой
    на ректора, с живостью, кажется даже привстав, замечает: «Это все
    204

    IV. В Московской духовной академии — начало службы (1863–1867)

    он виноват, всему причиной он» (эти слова врезались с буквальной
    точностью в  мою память). Добрейший А. В., от  природы «живого,
    воспламеняющегося темперамента, не  могший иногда удержаться
    от гневной вспышки или выражения досады» (собственное его признание в его дневнике), от этих слов П. С. К-го сильно покраснел, даже
    приподнялся на диване и начал горячо оправдываться. Произошла,
    таким образом, довольно бурная сцена, указывая на которую стоявший возле нас доктор, Н. П. Страхов, заметил: «Вот они (А. В. Гор.
    и  П. С.  Каз.) теперь поссорились, потом заболеют, а  затем меня
    к  себе потянут: дескать, лечи, а  что лечить, например, у  П. Сим.
    Каз., когда у  него внутри уже ничего нет, все сгнило»,  — намекая
    на застарелый катар легких достопочтенного старого профессора. Эта
    сцена, конечно, нисколько не нарушила давних дружеских отношений старых сослуживцев — ректора и П. С. К., обоих, отличавшихся
    благородством и искренностью характера, при исключительной доброте А.В. Г. Эта характерная сцена хорошо иллюстрирует тогдашний
    склад московской академической жизни и  вместе с  тем доказывает
    ту старую истину, что и на солнце есть пятна. Невольно напрашивается мысль на  сопоставление московского ректора, протоиерея
    А. В. Горского, с тогдашними ректорами Петербургской академии —
    Преосв. Иоанникием и  Преосв. Иоанном (Соколовым; † епископ
    Смоленский). Какая громадная между ними разница!
    Инспектор, ординарный профессор архимандрит Михаил
    (Лузин)265, пользовавшийся большим вниманием и уважением студентов
    как хороший, красноречивый профессор по Св. Писанию, не пользовался среди академической корпорации одинаковой симпатией всех
    ее членов. У  некоторых он находился под сомнением относительно
    искренности и  особенно правдивости. Впрочем, многое в  последнем
    отношении, кажется, должно быть отнесено более к  игривости его
    ума и  фантазии, чем к  недостаткам нравственного характера. К  сослуживцам, даже младшим, относился вполне корректно, к ректору —
    с большим почтением, а протоиерей ректор с уважением — к его сану
    265 Иером. Михаил (в мире — Матвей Ив. Лузин), нижег., 3-й маг. XIX к.
    Моск. акад. (1854), 1854 — бак. по Св. Писанию, 1861 — инспект. акад.,
    1863 — орд. проф., 1876 — рект. Моск. акад., 1878 — рект. Киев. акад. и еп.
    Уманьский, † еп. Курский.

    205

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    архимандрита, так что при нечастых, впрочем, совместных своих с ним
    богослужениях, ставил его в ряд с собою, подобно тому, как становятся
    в храме в своем сослужении епископы.
    Старейший после ректора, ординарный профессор общей словесности Егор Васильевич Амфитеатров266, пользовался огромным
    влиянием на  студентов как очень даровитый, прекрасный, красноречивый профессор словесности, и  большим весом и  авторитетом
    среди академической корпорации. Отличался решительным, твердым,
    довольно гордым характером. В профессорской среде не все его любили, но все уважали.
    Петр Симонович Казанский267, ординарный профессор общей
    гражданской истории, весьма солидный, многосведущий ученый,
    известный многочисленными печатными ценными трудами, не пользовался, к сожалению, должным вниманием студентов. Мешала тому
    крайняя его болезненность, о которой упомянуто уже выше. Студенты
    шутя говорили о  нем, что он не  читает, а  «кашляет свои лекции».
    К его несчастью, при крайне плохом здоровье он был страстный любитель табакокурения; сидя в своей квартире, не выпускал изо рта
    трубки, так что его квартира была полна табачным дымом, и среди
    облаков его едва можно было разглядеть почтенного профессора.
    Отличался религиозностью и  прямотой, искренностью характера,
    что видно из рассказанной выше сцены в квартире ректора. Ко всем
    членам корпорации относился очень доброжелательно и пользовался
    любовью и уважением всех своих сослуживцев.
    Сергей Константинович Смирнов268, ординарный профессор
    русской гражданской истории, также один из  старейших профессоров, очень трудолюбивый и  талантливый ученый, автор весьма
    266 Е. В. Амфитеатров, орлов., 2-й маг. XIII к. СПб. акад. (1839), 1839 —
    бак., 1844 — экстраорд. проф., 1848 — орд. проф. Был потом град. головою
    Посада.
    267 П. С. Казанский, моск., вифанск., 4-й маг. XIII к. Моск. акад. (1842),
    с 1842 — бак. Моск. акад., 1850 — экстраорд. проф., 1858 — орд. проф.,
    1873 — докт. богосл., 1874 — в отставке, † 1878.
    268 С. К. Смирнов, моск., 3-й маг. XIV к. Моск. акад. (1844), 1844 —
    бак., 1857 — экстраорд. проф., 1859  — орд. проф., 1873  — докт. богосл.,
    1870–1878 — инспект. Моск. акад., 1878 — рект. Моск. акад. и прот.

    206

    IV. В Московской духовной академии — начало службы (1863–1867)

    многочисленных трудов и  исследований по  самым разнообразным
    предметам, преимущественно по истории академий (славяно-греколатинской и  московской), Троице-Сергиевской Лавры, различных
    монастырей, московских церквей и  других памятников древности,
    был популярным у  студентов профессором. По  слухам, он увлекал
    их своими лекциями, полными курьезов и пикантных подробностей,
    выбранных им из  летописей, нарочито для возбуждения внимания
    слушателей. Аудитория его, говорили тогда, всегда была полна.
    В  корпорации был очень покладистым коллегою, со  всеми дружественным и  ко  всем приветливым. Над ним, однако, подсмеивались,
    что он дружил и с лаврскими монахами, ожидая себе, как человеку
    многосемейному269, некоторых от того выгод и льгот.
    Виктор Дмитриевич Кудрявцев-Платонов270, ординарный профессор метафизики и истории древней философии, стоявший тогда во главе преподавателей философских наук в академии, достойный преемник знаменитого нашего философа, протоиерея Ф. А. Голубинского,
    пользовался глубоким и искренним уважением и студентов, и академической корпорации не только как прекрасный профессор, но и как
    очень симпатичная личность. Он был ровного, сдержанного и вместе
    269 Из многочисленного его семейства, состоявшего преимущественно
    из дочерей (кажется, 6), большую (даже политическую) роль играет в настоящее
    время одна его дочь — Анна Сергеевна, вышедшая замуж за П. Н. Милюкова.
    В мемуарах Преосв. Саввы («Богосл. вестник») помещено письмо, в котором проф. С. К. Смирнов извещает, что одна из его дочерей выходит замуж
    за П. Н. Милюкова, тогда доцента Моск. универ. (ныне  — глава кадетской
    партии). По слухам, Анна Сергеевна Милюкова имеет на своего супруга огромное влияние. Говорят даже, что если Милюков — в политическом мире есть
    то, что он есть, то этим он обязан главным образом влиянию своей супруги.
    Не могу пройти молчанием личности супруги проф. С. К. Смирнова, Софии
    Мартыновны, прекрасной во всех отношениях женщины, весьма умной, очень
    симпатичной, с огромным тактом. Это была редкая женщина, мать и супруга,
    выдававшаяся среди других, также достопочтенных тогдашних профессорш.
    Вся корпорация академических преподавателей относилась к  ней с большим
    почтением и симпатией.
    270 В. Д. Кудрявцев-Платонов, черниг., 1-й маг. XVIII к. Моск. акад.
    (1852), 1852 — бак. библейск. ист. и греч. языка, 1854 — бак. метафиз. и истор. древн. философ., 1858 — орд. проф., 1861 — препод. философии Государю
    Цесаревичу Николаю Александровичу, 1873 — докт. богосл.

    207

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    приветливого характера, вполне корректный во всех своих поступках,
    сосредоточенный, довольно молчаливый.
    Николай Иванович Субботин271, товарищ В. Д. Кудрявцева по студенчеству, экстраординарный профессор герменевтики и учения о вероисповеданиях и расколах (предметов, соединявшихся в Московской
    академии в одну кафедру), известный большой знаток русского раскола,
    не пользовался симпатиями академической корпорации, отчасти благодаря дружбе своей с нелюбимым в академии бывшим ее инспектором
    и ректором Сергием (Ляпидевским; † митрополит Московский), отчасти
    потому, что сам держал себя от  нее довольно далеко; он был близок
    только к кружку профессоров Е. В. Амфитеатрова и В. Д. Кудрявцева.
    Тяготел больше к Москве, в которую и сам ездил очень часто, и к нему
    постоянно приезжали из  нее какие‑то довольно странные личности
    из  раскольнического мира. Частенько приходилось видеть их выходящими из  его квартиры,  — визави с  моей. Одевался очень хорошо,
    даже щеголевато, и вообще всей своей внешностью выгодно отличался
    от прочей академической братии, в огромном ее большинстве не блиставшей внешним лоском.
    Протоиерей Филарет Александрович Сергиевский272, экстраординарный и потом ординарный профессор нравственного и пастырского
    богословия, один из  довольно близких родственников митрополита
    Филарета, считался очень основательным и серьезным профессором. Был
    сдержанного, молчаливого характера. В  сущности, он очень походил
    на своего родного брата, Н. А. Сергиевского († попечитель Виленского
    учебного округа), упомянутого выше, но, благодаря среде, его характер
    не мог отлиться в бюрократическую форму, и он остался добрым, покладистым коллегой, не лишенным общительности и до известной степени
    сердечности, не прочь был участвовать в разных развлечениях.

    271 Н. И. Субботин, владим., 3-й маг. XVIII к. Моск. акад. (1852),
    1852 — препод. Вифан. сем., 1855 — бак., 1859 — экстраорд. проф., 1874 —
    докт. богосл. и орд. проф.
    272 Прот. Ф. А. Сергиевский, моск., 2-й маг. XIX к. Моск. акад. (1854),
    1854 — бак. библейск. ист. и греч. яз., 1856 — бак. логики и истор. средней
    и новой философ., 1857 — нравств. богосл. и пастырского, 1860 — экстраорд.
    проф., 1865 — орд. проф., 1874 — рект. Вифан. сем.

    208

    IV. В Московской духовной академии — начало службы (1863–1867)

    Александр Федорович Лавров-Платонов (в монашестве Алексий;
    † архиепископ Литовский)273, бакалавр, а с 1864 г. — экстраординарный
    профессор церковного законоведения, глубокий знаток своего предмета, самый выдающийся наш канонист, представлял по виду довольно
    могучую, внушительную фигуру, в  которой обитала очень кроткая,
    добрая душа. Характера был скромного, тихого, приветливого, общительного и  вообще симпатичного274. В  семейной его обстановке, при
    приветливости его супруги М.Н., чувствовалось легко и хорошо. Был
    он и в ту пору очень религиозен, неуклонно посещая все богослужения
    и, кажется, почти один только из всей корпорации произносил в мое
    время, раз или два в  году, проповеди в  трапезной лаврской церкви
    (там тогда, за  неимением собственной академической церкви, совершалось богослужение академическим духовенством), по  назначению
    академического начальства. Прежде обязаны были проповедовать все
    академические наставники, да и в мое время назначались проповеди
    всем, но никем почти они не представлялись. Раз, как преподаватель
    церковного красноречия, я счел долгом представить о. ректору назначенную мне проповедь, но не произносил ее за богослужением. Кроме
    А.Ф. Л., помнится, проповедовал еще Дм. Ф. Голубинский.
    Дмитрий Федорович Голубинский275, сын знаменитого философа
    протоиерея Ф. А.  Голубинского, бакалавр, а  потом, с  1864  г.,  —
    ординарный профессор физики, был поистине человек не  от  мира
    273 А. Ф. Лавров-Платонов, ярослав., 1-й маг. XIX к. Моск. акад. (1854),
    1854 — бак. церк. законоведения, 1864 — экстраорд. проф., 1878 — мон. и еп.
    Можайский, † архиеп. Литовский. Не получил степени доктора богословия
    (хотя более, чем кто‑либо, был ее достоин), потому что не представил сочинения, а не представил, как он сам заявил мне, потому, что «боялся критики».
    Тогда же в разговоре (это было в Петербурге, вскоре после его хиротонии) он
    сообщил мне, что принял монашество по настоянию Преосв. Михаила (Лузина),
    его товарища по студенчеству и друга. «Не будь его влияния, не был бы я монахом», — прибавил Преосв. Алексий.
    274 Пришлось мне слышать в Москве следующий восторженный о нем отзыв
    от известного также канониста, А. С. Павлова, бывшего бакалавра Казанской
    академии, а тогда — профессора университета. «Я могу быть только его учеником, и даже горжусь тем, что могу им быть», — сказал А. С. Павлов.
    275 Дм. Фед. Голубинский, вифан., 5-й маг. XIX к. Моск. акад. (1854),
    1854 — бак. геометрии и физики, 1864 — орд. проф., 1870 — сверхштатный
    препод. «естественно-научной апологетики».

    209

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    сего, страстно любил свой предмет, подобно петербургскому своему коллеге (профессору Н. И.  Глориантову), и  был еще более его
    чудаковатый. Был очень любим студентами, хотя они нередко подтрунивали над ним, и  среди них ходило много рассказов об  его
    чудачествах, в особенности на экзаменах. Жил на особой квартире
    со своей старой тетушкой. Был очень религиозен и отличался еще
    благотворительностью к  бедным. Несколько раз в  году (кажется,
    в дни памяти родителя и в его именины) собирались у него толпы
    нищих, которых он оделял подаянием. В отношении к сослуживцам
    был весьма приветлив и  предупредителен, хотя держался от  них
    в стороне.
    Василий Никифорович Потапов276, бакалавр, а с 1864 г. — экстраординарный профессор логики и новой философии, в своем роде
    также довольно оригинальная личность. Очень даровитый профессор, отличался философским глубокомыслием и сосредоточенностью,
    из  которых по  временам выходил и  проявлял много сердечности
    и  какой‑то милой наивности. В  отношении к  сослуживцам держал
    себя очень корректно и  пользовался общими, без исключения, их
    симпатиями. Любил музыку, хотя, кажется, не  имел особых музыкальных способностей, играл на фортепиано, которое у него одного
    было в нашем бакалаврском корпусе, и через то несколько оживлял
    нашу монотонную жизнь в казенной обстановке.
    Павел Иванович Горский-Платонов, однофамилец, но не родственник ректора (родственник профессора П. С.  Казанского, его
    племянник)277, бакалавр, а  потом, с  1867  г.,  — экстраординарный
    профессор библейской истории и еврейского языка, очень почтенный
    ученый, большой знаток своего предмета, не  пользовался, однако,
    симпатиями большинства сослуживцев, благодаря некоторым особенностям его характера.
    276 В. Н. Потапов, моск., 1-й маг. XXI к. Моск. акад. (1858), 1858 —
    бак. логики и истор. нов. философ., 1864 — экстраорд. проф., 1870 — истор.
    древн. и новой философии.
    277 П. И. Горский-Платонов, вифан., 2-й маг. XXI к. Моск. акад., 1858 —
    бак. библейск. ист. и евр. яз., 1867 — экстраорд. проф., 1870 — библейск. археол. и еврейск. яз., 1878 — инспект. Моск. акад. Был потом градским головою
    Троице-Сергиева Посада.

    210

    IV. В Московской духовной академии — начало службы (1863–1867)

    Николай Кириллович Соколов278, родственник ректора А.В.Г.
    (двоюродный его брат), бакалавр, а с 1865  г. — экстраординарный
    профессор новой церковной истории; при большой даровитости был,
    что называется, человек с огоньком в душе. С ним мы были в большой дружбе. К сожалению, по временам он страдал от свойственной
    многим у  нас на  Руси слабости, и  мне, как очень близкому к  нему
    человеку, приходилось переживать много тяжелых минут, за которые,
    по  миновании кризиса, был вознаграждаем проявлениями горячей,
    преданной его дружбы. Впоследствии состоя, с 1867 г., профессором
    церковного права в Московском университете, он заявил себя многочисленными, талантливыми трудами по этому предмету, между прочим,
    вел горячую полемику с  профессором А. Ф.  Лавровым по  жгучему
    тогда вопросу о преобразовании церковного суда. Крайне жаль, что
    Н. К. Соколов так рано скончался (1874).
    Евгений Евсигнеевич Голубинский279, однофамилец, но не родственник протоиерея Ф. А. Голубинского, получивший эту фамилию
    в  память знаменитого его земляка, в  свою очередь и  сам сделался
    впоследствии знаменитостью, как автор капитальных трудов по истории русской Церкви. Он окончил свою жизнь (7  января 1912  г.)
    ординарным академиком Академии наук. В описываемое время Евг.
    Евс. был молодым бакалавром, большим оригиналом280, нелюдимым,
    278 Н. К. Соколов, костр., 3-й маг. XXI к. Моск. акад. (1858), 1858 —
    бак. рус. церк. истории, 1861 — за границей в командировке, 1863 — бак.
    новой общей церк. истор. (вновь открытой кафедры), 1865 — экстраорд. проф.,
    1867 — проф. Моск. универ. по кафедре церк. права, † 1874 (орд. профессором
    Моск. унив.).
    279 Евг. Евс. Голубинский, костром., 5-й маг. XXI к. Моск. акад. (1858),
    1858 — препод. Вифан. сем., 1861 — бак. рус. церк. истории, 1870 — экстраорд. проф., 1872 — командирован на полтора года, с ученой целью, за границу,
    в Грецию и прав. славянские земли, 1881 — докт. богосл. и орд. проф., 1902 —
    орд. академик Академии наук, † 7 января 1912 г.
    280 Таким он остался и до конца жизни. Вот, например, как мы встретились у меня на квартире в Петербурге, в 1905–1907 году, через 40 лет после
    совместной нашей службы. Первые его слова, обращенные ко мне, были: «Вы
    краситесь? почему у вас не седые волосы?» Он был старше меня только на 2
    с небольшим года (род. 28 февраля 1834 г.), между тем совершенно убелен сединами. Оригинальна была и первая наша встреча, 50 лет тому назад, когда я
    делал ему, по приезде в Посад в 1863 г., первый визит. Первые его слова были:
    «Вы любите покушать?» «Предупреждаю вас, что здесь прескверно кормят».

    211

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    замкнутым кабинетным ученым, не без резкости в обращении. В сущности, однако, он был очень добродушен, резкое слово почти всегда заканчивалось у  него раскатистым, каким‑то детски наивным
    смехом. Прекрасную и  очень полную и  верную его характеристику
    можно читать в  очерке его преемника по  кафедре и  родственника,
    профессора С. И.  Смирнова (вероятно, в  «Богосл. вестнике», 1912;
    у нас под руками — отдельный оттиск).
    Петр Макарович Хупотский281, товарищ А. М. Иванцова по студенчеству, бакалавр опытной психологии и нравственной философии
    (3–я кафедра по философии; в нашей петербургской академии было их
    только две), человек даровитый, но, к сожалению, подвержен был слабости к спиртным напиткам, служил в академии до 1865 г. Отличался
    большой общительностью и добродушным характером. Его можно было
    встретить во всех местах, где собирались сослуживцы, имел хороший
    голос и очень охотно пел в компании, когда о том его просили.
    Иеромонах Иоанн (Митропольский)282, бакалавр древней церковной истории, преемник по  кафедре профессора А. В.  Горского
    и  товарищ по  студенчеству киевских профессоров А. Воронова
    и Ф. Терновского, и петербургского профессора — М. И. Каринского,
    не  считался особенно даровитым. Был он человек добродушный,
    не обладавший, однако, тактом вообще и в отношении к студентам,
    в  частности, почему инспектор о.  Михаил не  нашел возможным
    предложить ему должность своего помощника, а настойчиво убеждал
    принять ее меня283.
    Евг. Евс. разумел стол, который для всех жильцов корпуса приготовлял один
    из наших служителей (их было два).
    281 П. М. Хупотский, рязан., 1-й маг. XXII к. Моск. акад. (1860), 1860 —
    бак. психол. и нравств. фил., 1865 — оставил службу, был потом за границей
    (на свой ли счет или командирован от мин. нар. просв., не помню), но заграничное
    путешествие не принесло ему пользы. Дальнейшая судьба его мне неизвестна.
    282 Иером. Иоанн (Митропольский), калуж., 3-й маг. XXIII к. Моск. акад.
    (1862), 1862 — бак. древней церк. истор., 1868 — архим., 1870 — еп. Алеутский,
    1877 — член моск. Синод. конторы, 1881 — настоят. моск. Симонова мон.,
    1889 — еп. Аксайский, 1910 — на покое, † 2 июня 1914 г.
    283 Я всячески отказывался от его предложения, доказывая, что ему, как
    монаху, всего удобнее иметь своим помощником монаха же, то есть о. Иоанна.
    Среди разговора по этому предмету, когда я допытывался, почему он не хочет

    212

    IV. В Московской духовной академии — начало службы (1863–1867)

    С 1864 г. оказались моими сослуживцами еще три лица из бывших моих слушателей.
    Александр Алексеевич Смирнов284, бакалавр патристики, родной
    брат протоиерея П. А.  Смирнова († председатель Учебн. комитета
    при Св.  Синоде), видной, представительной наружности, человек
    с довольно высоким о себе мнением.
    Александр Петрович Смирнов285 (однофамилец А. А. Смирнова),
    бакалавр опытной психологии, считавшийся более даровитым, чем
    его однофамилец. А. П.  См-в был преемником П. М.  Хупотского
    по  кафедре, человек скромный, симпатичного характера, не  лишен
    был слабости своего предшественника, хотя в несравненно меньшей
    степени.
    Николай Яковлевич Фортинский286, бакалавр математики, отличался скромностью, большим добродушием и покладистостью характера, пользовался симпатиями всех сослуживцев.

    Жизнь академической корпорации сосредотачивалась исключительно в ней самой, ограничиваясь взаимным общением ее членов.
    Никакого другого общества в Посаде не было, и потому академиче­
    скими преподавателям приходилось поневоле жить в очень близком
    общении между собой.
    Пока жив был Петр Спиридонович Делицын, академическая
    корпорация представляла единое тело, имевшее в нем единую душу.
    Все шли к этому академическому патриарху, и старый и молодой
    иметь своим помощником иером. Иоанна, о. Михаил откровенно, наконец, признался, что он боится, как бы о. Иоанн, по своей бестактности, не сочинил ему
    студенческого бунта.
    284 А. А. Смирнов, яросл., Вифан. сем., 1-й маг. XXIV к. Моск. акад.
    (1864), 1864 — бак. патрист., 1871 — свящ., законоуч. 1-й Моск. воен. гимназии.
    285 А. П. Смирнов, яросл., 2-й маг. XXIV к. Моск. акад. (1864), 1864 —
    препод. Моск. сем., 1865 — бак. психологии, 1871 — экстраорд. проф.
    286 Н. Я. Фортинский, рязан., 7-й маг. XXIV к. Моск. акад. (1864),
    1864 — бак. матем., 1870  — свящ., законоуч. 4-й Моск. воен. гимназии.
    По слухам, здравствует.

    213

    А. Л. Катанский. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год

    профессор, и  все около него группировались. Рассказывали, что
    у  П. С.  Делицына в  его квартире была даже комната с  несколькими кроватями, предназначенная специально для засидевшихся
    в  гостях профессоров, преимущественно молодых бакалавров,
    живших в  академическом корпусе, когда они, после 10-ти часов
    вечера, не могли попасть в свои квартиры из‑за запертых лаврских
    ворот. Просыпаясь утром, старец П.С.Д. обыкновенно задавал
    прислуге лаконичный вопрос: «Есть кто‑нибудь?». «Есть,  — отвечала она,  — двое или трое». «Ну, так зови их пить чай, когда
    проснутся». И  затем, когда гости-ночлежники являлись к  чаю,
    начиналась дружеская, непринужденная беседа между авторитетнейшим, заслуженным профессором-хозяином и его, часто совсем
    юными, гостями, чувствовавшими себя у него точно в родительском
    доме. Но  все это было уже в  прошлом. В  мое же время начало
    сбываться предсказание инспектора, о.  Михаила, о  котором он
    говорил в первое мое с ним свидание — относительно распадения
    академической к