• Название:

    Фёдор Достоевский Братья Карамазовы Том 3


  • Размер: 1.38 Мб
  • Формат: PDF
  • или
  • Сообщить о нарушении / Abuse

    Осталось ждать: 10 сек.

Установите безопасный браузер



  • Название: Федор Михайлович Достоевский
  • Автор: USER_UPG

Предпросмотр документа

Федор Михайлович Достоевский
Братья Карамазовы
РОМАН В ЧЕТЫРЕХ ЧАСТЯХ С ЭПИЛОГОМ
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
КНИГА СЕДЬМАЯ
АЛЕША
I. ТЛЕТВОРНЫЙ ДУХ.
Тело усопшего иеросхимонаха отца Зосимы приготовили к
погребению по установленному чину. Умерших монахов и схимников, как известно, не омывают. "Егда кто от монахов ко господу
отыдет (сказано в Большом Требнике), то учиненный монах (то
есть для сего назначенный) отирает тело его теплою водой, творя
прежде губою (то-есть греческою губкой) крест на челе скончавшегося, на персех, на руках и на ногах и на коленах, вящше же
ничто же". Все это и исполнил над усопшим сам отец Паисий.
После отирания одел его в монашеское одеяние и обвил мантиею;
для чего, по правилу, несколько разрезал ее, чтоб обвить крестообразно. На голову надел ему куколь с осьмиконечным крестом. Ку1

коль оставлен был открытым, лик же усопшего закрыли черным
воздухом. В руки ему положили икону спасителя. В таком виде к
утру переложили его во гроб (уже прежде давно заготовленный).
Гроб же вознамерились оставить в кельи (в первой большой комнате, в той самой, в которой покойный старец принимал братию и
мирских) на весь день. Так как усопший по чину был иеросхимонах, то над ним следовало иеромонахам же и иеродиаконам читать
не Псалтирь, а Евангелие. Начал чтение, сейчас после панихиды,
отец Иосиф; отец же Паисий, сам пожелавший читать потом весь
день и всю ночь, пока еще был очень занят и озабочен, вместе с
отцом настоятелем скита, ибо вдруг стало обнаруживаться, и чем
далее, тем более, и в монастырской братии и в прибывавших из
монастырских гостиниц и из города толпами мирских нечто необычайное, какое-то неслыханное и "неподобающее" даже волнение и нетерпеливое ожидание. И настоятель и отец Паисий прилагали все старания по возможности успокоить столь суетливо волнующихся. Когда уже достаточно ободняло, то из города начали
прибывать некоторые даже такие, кои захватили с собою больных
своих, особенно детей, - точно ждали для сего нарочно сей минуты, видимо уповая на немедленную силу исцеления, какая, по вере
их, не могла замедлить обнаружиться. И вот тут только обнаружилось, до какой степени все у нас приобыкли считать усопшего
старца еще при жизни его за несомненного и великого святого. И
между прибывающими были далеко не из одного лишь простона2

родья. Это великое ожидание верующих, столь поспешно и обнаженно выказываемое и даже с нетерпением и чуть не с требованием, казалось отцу Паисию несомненным соблазном, и хотя еще и
задолго им предчувствованным, но на самом деле превысившим
его ожидания. Встречаясь со взволнованными из иноков, отец Паисий стал даже выговаривать им: "Таковое и столь немедленное
ожидание чего-то великого", говорил он, "есть легкомыслие, возможное лишь между светскими, нам же неподобающее". Но его
мало слушали, и отец Паисий с беспокойством замечал это, несмотря на то, что даже и сам (если уж все вспоминать правдиво),
хотя и возмущался слишком нетерпеливыми ожиданиями и находил в них легкомыслие и суету, но потаенно про себя, в глубине
души своей, ждал почти того же, чего и сии взволнованные, в чем
сам себе не мог не сознаться. Тем не менее ему особенно неприятны были иные встречи, возбуждавшие в нем, по некоему предчувствию, большие сомнения. В теснившейся в кельи усопшего
толпе заметил он с отвращением душевным (за которое сам себя
тут же и попрекнул) присутствие, например, Ракитина, или далекого гостя обдорского инока, все еще пребывавшего в монастыре,
и обоих их отец Паисий вдруг почему-то счел подозрительными, хотя и не их одних можно было заметить в этом же смысле. Инок
обдорский изо всех волновавшихся выдавался наиболее суетящимся; заметить его можно было всюду, во всех местах: везде он
расспрашивал, везде прислушивался, везде шептался с каким-то
3

особенным таинственным видом. Выражение же лица имел самое
нетерпеливое и как бы уже раздраженное тем, что ожидаемое
столь долго не совершается. А что до Ракитина, то тот, как оказалось потом, очутился столь рано в ските по особливому поручению госпожи Хохлаковой. Сия добрая, но бесхарактерная женщина, которая сама не могла быть допущена в скит, чуть лишь проснулась и узнала о преставившемся, вдруг прониклась столь стремительным любопытством, что немедленно отрядила вместо себя
в скит Ракитина, с тем, чтобы тот все наблюдал и немедленно доносил ей письменно, примерно в каждые полчаса, о всем, что произойдет. Ракитина же считала она за самого благочестивого и верующего молодого человека - до того он умел со всеми обойтись и
каждому представиться сообразно с желанием того, если только
усматривал в сем малейшую для себя выгоду. День был ясный и
светлый, и из прибывших богомольцев многие толпились около
скитских могил, наиболее скученных кругом храма, равно как и
рассыпанных по всему скиту. Обходя скит. отец Паисий вдруг
вспомянул об Алеше и о том, что давно он его не видел, с самой
почти ночи. И только что вспомнил о нем, как тотчас же и приметил его в самом отдаленном углу скита, у ограды, сидящего на могильном камне одного древле почившего и знаменитого по подвигам своим инока. Он сидел спиной к скиту, лицом к ограде и как
бы прятался за памятник. Подойдя вплоть, отец Паисий увидел,
что он, закрыв обеими ладонями лицо, хотя и безгласно, но горько
4

плачет, сотрясаясь всем телом своим от рыданий. Отец Паисий
постоял над ним несколько.
- Полно, сыне милый, полно, друг, - прочувствованно произнес он наконец, - чего ты? Радуйся, а не плачь. Или не знаешь,
что сей день есть величайший из дней его? Где он теперь, в минуту сию, вспомни-ка лишь о том!
Алеша взглянул было на него, открыв свое распухшее от
слез, как у малого ребенка лицо, но тотчас же, ни слова не вымолвив, отвернулся и снова закрылся обеими ладонями.
- А пожалуй, что и так, - произнес отец Паисий вдумчиво, пожалуй и плачь, Христос тебе эти слезы послал. "Умилительные
слезки твои лишь отдых душевный и к веселию сердца твоего милого послужат", - прибавил он уже про себя, отходя от Алеши и
любовно о нем думая. Отошел он впрочем поскорее, ибо почувствовал, что и сам пожалуй, глядя на него, заплачет. Время между
тем шло, монастырские службы и панихиды по усопшем продолжались в порядке. Отец Паисий снова заменил отца Иосифа у гроба и снова принял от него чтение Евангелия. Но еще не минуло и
трех часов пополудни, как совершилось нечто, о чем упомянул я
еще в конце прошлой книги, нечто, до того никем у нас неожиданное и до того в разрез всеобщему упованию, что, повторяю, подробная и суетная повесть о сем происшествии даже до сих пор с
чрезвычайною живостию вспоминается в нашем городе и по всей
нашей окрестности. Тут, прибавлю еще раз от себя лично: мне
5

почти противно вспоминать об этом суетном и соблазнительном
событии, в сущности же самом пустом и естественном, и я конечно выпустил бы его в рассказе моем вовсе без упоминовения, если
бы не повлияло оно сильнейшим и известным образом на душу и
сердце главного, хотя и будущего героя рассказа моего, Алеши,
составив в душе его как бы перелом и переворот, потрясший, но и
укрепивший его разум уже окончательно, на всю жизнь и к известной цели.
Итак к рассказу: Когда еще до свету положили уготованное
к погребению тело старца во гроб и вынесли его в первую, бывшую приемную комнату, то возник было между находившимися у
гроба вопрос: надо ли отворить в комнате окна? Но вопрос сей,
высказанный кем-то мимоходом и мельком, остался без ответа и
почти незамеченным, - разве лишь заметили его, да и то про себя,
некоторые из присутствующих лишь в том смысле, что ожидание
тления и тлетворного духа от тела такого почившего есть сущая
нелепость, достойная даже сожаления (если не усмешки), относительно малой веры и легкомыслия изрекшего вопрос сей. Ибо
ждали совершенно противоположного. И вот, в скорости после полудня началось нечто, сначала принимаемое входившими и выходившими лишь молча и про себя, и даже с видимою боязнью каждого сообщить кому-либо начинающуюся мысль свою, но к трем
часам пополудня обнаружившееся уже столь ясно и неопровержимо, что известие о сем мигом облетело весь скит и всех бого6

мольцев-посетителей скита, тотчас же проникло и в монастырь и
повергло в удивление всех монастырских, а наконец, чрез самый
малый срок, достигло и города и взволновало в нем всех, и верующих и неверующих. Неверующие возрадовались, а что до верующих, то нашлись иные из них возрадовавшиеся даже более самих неверующих, ибо "любят люди падение праведного и позор
его", как изрек сам покойный старец в одном из поучений своих.
Дело в том, что от гроба стал исходить мало-по-малу, но чем далее, тем более замечаемый тлетворный дух, к трем же часам пополудни уже слишком явственно обнаружившийся и все постепенно
усиливавшийся. И давно уже не бывало и даже припомнить невозможно было из всей прошлой жизни монастыря нашего такого
соблазна, грубо разнузданного, а в другом каком случае так даже и
невозможного, какой обнаружился тотчас же вслед за сим событием между самими даже иноками. Потом уже, и после многих даже
лет, иные разумные иноки наши, припоминая весь тот день в подробности, удивлялись и ужасались тому, каким это образом соблазн мог достигнуть тогда такой степени. Ибо и прежде сего случалось, что умирали иноки весьма праведной жизни и праведность
коих была у всех на виду. старцы богобоязненные, а между тем и
от их смиренных гробов исходил дух тлетворный, естественно,
как и у всех мертвецов появившийся. но сие не производило же
соблазна и даже малейшего какого-либо волнения. Конечно, были
некие и у нас из древле преставившихся, воспоминание о коих
7

сохранилось еще живо в монастыре, и останки коих, по преданию,
не обнаружили тления, что умилительно и таинственно повлияло
на братию и сохранилось в памяти ее как нечто благолепное и чудесное и как обетование в будущем еще большей славы от их
гробниц, если только волею божией придет тому время. Из таковых особенно сохранялась память о дожившем до ста пяти лет
старце Иове, знаменитом подвижнике, великом постнике и молчальнике, преставившемся уже давно, еще в десятых годах нынешнего столетия, и могилу которого с особым и чрезвычайным
уважением показывали всем впервые прибывающим богомольцам,
таинственно упоминая при сем о некиих великих надеждах. (Это
та самая могила, на которой отец Паисий застал утром сидящим
Алешу.) Кроме сего древле-почившего старца жива была таковая
же память и о преставившемся сравнительно уже недавно великом
отце иеросхимонахе, старце Варсонофии, - том самом, от которого
отец Зосима и принял старчество, и которого, при жизни его, все
приходившие в монастырь богомольцы считали прямо за юродивого. О сих обоих сохранилось в предании, что лежали они в гробах своих как живые и погребены были совсем нетленными и что
даже лики их как бы просветлели в гробу. А некие так даже вспоминали настоятельно, что от телес их осязалось явственно благоухание. Но несмотря даже и на столь внушительные воспоминания сии, все же трудно было бы объяснить ту прямую причину, по
которой у гроба старца Зосимы могло произойти столь легкомыс8

ленное, нелепое и злобное явление. Что до меня лично, то полагаю, что тут одновременно сошлось и много другого, много разных причин заодно повлиявших. Из таковых, например, была даже
самая эта закоренелая вражда к старчеству, как к зловредному
новшеству, глубоко таившаяся в монастыре в умах еще многих
иноков. А потом, конечно, и главное, была зависть к святости
усопшего, столь сильно установившейся при жизни его, что и возражать как будто было воспрещено. Ибо хотя покойный старец и
привлек к себе многих, и не столько чудесами, сколько любовью,
и воздвиг кругом себя как бы целый мир его любящих, тем не менее, и даже тем более, сим же самым породил к себе и завистников, а вслед затем и ожесточенных врагов, и явных, и тайных, и не
только между монастырскими, но даже и между светскими. Никому-то, например, он не сделал вреда, но вот: "Зачем де его считают столь святым?" И один лишь сей вопрос, повторяясь постепенно, породил наконец целую бездну самой ненасытимой злобы. Вот
почему и думаю я, что многие, заслышав тлетворный дух от тела
его, да еще в такой скорости, - ибо не прошло еще и дня со смерти
его, - были безмерно обрадованы; равно как из преданных старцу
и доселе чтивших его нашлись тотчас же таковые, что были сим
событием чуть не оскорблены и обижены лично. Постепенность
же дела происходила следующим образом.
Лишь только начало обнаруживаться тление, то уже по одному виду входивших в келью усопшего иноков можно было зак9

лючить, зачем они приходят. Войдет, постоит недолго и выходит
подтвердить скорее весть другим, толпою ожидающим извне.
Иные из сих ожидавших скорбно покивали главами, но другие даже и скрывать уже не хотели своей радости, явно сиявшей в озлобленных взорах их. И никто-то их не укорял более, никто-то доброго гласа не подымал, что было даже и чудно, ибо преданных усопшему старцу было в монастыре все же большинство; но уж так
видно сам господь допустил, чтобы на сей раз меньшинство временно одержало верх. В скорости стали являться в келью такими
же соглядатаями и светские, более из образованных посетителей.
Простого же народу входило мало, хотя и столпилось много его у
ворот скитских. Несомненно то, что именно после трех часов прилив посетителей светских весьма усилился, и именно вследствие
соблазнительного известия. Те, кои бы может и не прибыли в сей
день вовсе, и не располагали прибыть, теперь нарочно приехали,
между ними некоторые значительного чина особы. Впрочем, благочиние наружно еще не нарушалось, и отец Паисий твердо и раздельно, с лицом строгим, продолжал читать Евангелие в голос, как
бы не замечая совершавшегося, хотя давно уже заметил нечто необычайное. Но вот и до него стали достигать голоса, сперва
весьма тихие, но постепенно твердевшие и ободрявшиеся. "Знать
суд-то божий не то, что человеческий!" заслышал вдруг отец Паисий. Вымолвил сие первее всех один светский, городской чиновник, человек уже пожилой и, сколь известно было о нем, весьма
10

набожный, но, вымолвив вслух, повторил лишь то, что давно промеж себя повторяли иноки друг другу на ухо. Те давно уже вымолвили сие безнадежное слово, и хуже всего было то, что с каждою
почти минутой обнаруживалось и возрастало при этом слове некое
торжество. Вскоре однако и самое даже благочиние начало нарушаться, и вот точно все почувствовали себя в каком-то даже праве
его нарушить. "И почему бы сие могло случиться", говорили некоторые из иноков, сначала как бы и сожалея, - "тело имел не великое, сухое, к костям приросшее, откуда бы тут духу быть?" "Значит, нарочно хотел бог указать", поспешно прибавляли другие, и
мнение их принималось бесспорно и тотчас же, ибо опять-таки
указывали, что если б и быть духу естественно, как от всякого
усопшего грешного, то все же изошел бы позднее, не с такою
столь явною поспешностью, по крайности чрез сутки бы, а "этот
естество предупредил", стало быть тут никто как бог и нарочитый
перст его. Указать хотел. Суждение сие поражало неотразимо.
Кроткий отец иеромонах Иосиф, библиотекарь, любимец покойного, стал было возражать некоторым из злословников, что "не везде
ведь это и так" и что не догмат же какой в православии сия необходимость нетления телес праведников, а лишь мнение, и что в самых даже православных странах, на Афоне например, духом тлетворным не столь смущаются, и не нетление телесное считается
там главным признаком прославления спасенных, а цвет костей
их, когда телеса их полежат уже многие годы в земле и даже ист11

леют в ней, "и если обрящутся кости желты, как воск, то вот и
главнейший знак, что прославил господь усопшего праведного; если же не желты, а черны обрящутся, то значит не удостоил такого
господь славы, - вот как на Афоне, месте великом, где издревле
нерушимо и в светлейшей чистоте сохраняется православие", заключил отец Иосиф. Но речи смиренного отца пронеслись без внушения и даже вызвали отпор насмешливый: "это все ученость и
новшества, нечего и слушать", - порешили про себя иноки. "У нас
по-старому; мало ли новшеств теперь выходит, всем и подражать?" прибавляли другие. "У нас не менее ихнего святых отцов
было. Они там под туркой сидят и все перезабыли. У них и православие давно замутилось, да и колоколов у них нет", присоединяли самые насмешливые. Отец Иосиф отошел с горестию, тем
более, что и сам-то высказал свое мнение не весьма твердо, а как
бы и сам ему мало веруя. Но со смущением провидел, что начинается нечто очень неблаговидное и что возвышает главу даже самое
непослушание. Мало-по-малу, вслед за отцом Иосифом, затихли и
все голоса рассудительные, И как-то так сошлось, что все любившие покойного старца и с умиленным послушанием принимавшие
установление старчества страшно чего-то вдруг испугались и,
встречаясь друг с другом, робко лишь заглядывали один другому в
лицо. Враги же старчества, яко новшества, гордо подняли голову.
"От покойного старца Варсонофия не только духу не было, но точилось благоухание", злорадно напоминали они, "но не старчест12

вом заслужил, а тем, что и сам праведен был". А вслед за сим на
новопреставившегося старца посыпались уже осуждения и самые
даже обвинения: "несправедливо учил; учил, что жизнь есть великая радость, а не смирение слезное", говорили одни, из наиболее
бестолковых. "По-модному веровал, огня материального во аде не
признавал" - присоединяли другие еще тех бестолковее. "К посту
был не строг, сладости себе разрешал, варение вишневое ел с чаем, очень любил, барыни ему присылали. Схимнику ли чаи распивать?" слышалось от иных завиствующих. "Возгордясь сидел, с
жестокостью припоминали самые злорадные, за святого себя почитал, на коленки пред ним повергались, яко должное ему принимал". "Таинством исповеди злоупотреблял", злобным шепотом
прибавляли самые ярые противники старчества, и это даже из самых старейших и суровых в богомольи своем иноков, истинных
постников и молчальников, замолчавших при жизни усопшего, но
вдруг теперь отверзших уста свои, что было уже ужасно, ибо
сильно влияли словеса их на молодых и еще не установившихся
иноков. Весьма выслушивал все сие и обдорский гость монашек
от святого Сильвестра, глубоко воздыхая и покивая главою: "Нет,
видно отец-то Ферапонт справедливо вчера судил", подумывал он
про себя, а тут как-раз и показался отец Ферапонт; как бы именно
чтоб усугубить потрясение вышел.
Упомянул уже я прежде, что выходил он из своей деревянной келийки на пасеке редко, даже в церковь подолгу не являлся и
13

что попущали ему это якобы юродивому, не связывая его правилом общим для всех. Но если сказать по всей правде, то попущалось ему все сие даже и по некоторой необходимости. Ибо столь
великого постника и молчальника, дни и ночи молящегося (даже и
засыпал, на коленках стоя), как-то даже и зазорно было настоятельно обременять общим уставом, если он сам не хотел подчиниться. "Он и всех-то нас святее и исполняет труднейшее чем по
уставу" - сказ