• Название:

    С. Кургинян Слабость силы


  • Размер: 4.9 Мб
  • Формат: PDF
  • или
  • Сообщить о нарушении / Abuse

Установите безопасный браузер



  • Название: Сергей Кургинян

Предпросмотр документа

Сергей Кургинян

СЛАБОСТЬ СИЛЫ
Аналитика закрытых элитных игр и ее концептуальные основания
Международный общественный фонд «Экспериментальный творческий центр»
Москва 2006
Введение
Все 90-е годы Фонд Карнеги приглашал меня на свои
отдельные «посиделки». Делалось это довольно вяло. Я
столь же вяло и откликался.
А вот в 2001 году я столкнулся с другим посылом со
стороны данного Фонда. С другим посылом и другим
мессиджем. Не скажу, что встреча с американцем,
представлявшим
некую
«копенгагенскую
школу»,
подстраивалась под мое участие. Но я на этой встрече был
нужен Фонду, как сейчас говорят, «чисто конкретно». И
американцу, с которым я должен был вести диалог (не
вполне обычному господину, представлявшему эту самую
«копенгагенскую школу»), я тоже был почему-то нужен. И
тоже «чисто конкретно». Этот американец вообще нарушал
традицию сонной заторможенности, прочно укорененную в
известных мне очагах американской политической
культуры,
призванных
преобразовывать
«советскую
дикость».
О чем же говорил этот американец? О том, что после 11
сентября 2001 года Буш и Путин должны искать
интеллектуальный
дискурс
для
политической
коммуникации. И что этим дискурсом должна стать некая
«идеология секьюритизации».
Меня впечатлило то, что хоть кто-то говорит об
интеллектуальном дискурсе как основе политической
коммуникации. Правда, мне уже тогда было ясно, что
указанная коммуникация по многим причинам постарается
обойтись без интеллектуального дискурса.
Меня впечатлило также то, что идет поиск нового
дискурса. Потому что банально-либеральный, во-первых,
исчерпал себя. Во-вторых, изолгался до полного
неприличия. И, в-третьих, явно не мог быть никаким
дискурсом ни для каких стратегических коммуникаций.
Между тем мне и тогда хотелось, чтобы искомая
коммуникация состоялась, причем именно в стратегическом
качестве. Мне и сейчас хочется в точности того же самого.
Конечно, я хотел и хочу, чтобы эта коммуникация возникла
не за счет наших (а чьих же еще?) односторонних уступок.
Но, в отличие от многих, кому российская коммуникация с
США по определению ненавистна (ну, там «атлантизм» и
все прочее), я считал и считаю эту коммуникацию
абсолютно необходимой.
Дело не в том, что я как-то особенно люблю США. Или
испытываю иллюзию по поводу намерений американской
элиты. Вот уж чего нет, того нет. Но при чем тут вообще
любовь? При чем тут радужные иллюзии? Есть другие
причины для того, чтобы строить стратегические системные
отношения. А такие отношения просто невозможны без
дискурса.
Говоря о других причинах, я имею в виду следующее.
1. Все понимают, что после распада СССР ядерная угроза
не только не снята – она нарастает. На мир наползает
реальное ядерное безумие. Противостоять этому – наш
политический,
моральный,
антропологический
и
экзистенциальный долг. И нельзя этому противостоять, не
обзаведясь, так сказать, стратегическими системными
отношениями между США и РФ.
2. Мы, Россия, в нынешнем социокультурном качестве не
можем вести даже малых победоносных войн. А надежда на

то, что начнем большую войну и тут социокультурное
качество изменится, – это очень тупая и безответственная
надежда.
3. Все те в мире, кого наше патриотическое сообщество
записывает в «могучие антиамериканские союзники», будут
уклоняться от лобового столкновения с США так долго, как
сумеют. Может быть, проводя при этом ядерное
перевооружение. Но, в любом случае, – уклоняться. Они
готовы ввязать нас в конфронтацию, но сами будут искать
другие пути для себя и своих народов.
Мне
кажется
особенно
странным
устойчивое
представление, согласно которому Европа может быть
«нашим могучим антиамериканским союзником». Идет ли
речь о Европе вообще или об отдельных ее частях
(например, Германии). И Европа, и отдельные ее части
(Германия, прежде всего) при любой ревизии атлантической
солидарности (а такая ревизия безусловно имеет место)
никогда не построят стратегического антиамериканского
альянса с Россией.
Достаточно посмотреть на то, как выглядят, например,
карты послепетровских расширений российской территории,
издаваемые во Франции. Что ни расширение, то «аннексия»,
«захват».
Достаточно
послушать
европейских
парламентариев в вопросе о Чечне. В конце концов, в
вопросе о Путине. Достаточно почитать европейские газеты
(как левые, так и правые).
Я не верю в беспредельное экономическое сближение при
беспредельном расхождении ценностей и политических
ориентиров. Скорее, я могу себе представить, что страшный
конфликт между Европой и США (а он имеет место и будет
усиливаться) может сочетаться с общим для этих
конфликтующих субъектов ценностным антироссийским
консенсусом. Именно это, на мой взгляд, и происходит.
Кроме того, у Европы есть свои проблемы. Не только
исламская. Проблема расхождения Восточной и Западной
Европы приобретает все большую остроту. Социальная
проблема набирает обороты. Что-то тут концы с концами не
сходятся.
4. Момент для нашей интеграции в Азию упущен. Нужно
ли туда интегрироваться – это отдельный вопрос. Но еще
десять лет назад такая возможность была. А теперь ее нет.
Но и тогда, когда она была, ее задействование категорически
исключало любые разговоры о Евразии. То есть о нашем
посредничестве в построении альянса Европы и Азии.
Потому что такой альянс, по определению, может сложиться
только на нашем хорошо обгорелом трупе.
Если хотели переориентации на Азию – это нужно было
делать, отчаливая от Европы. В начале 90-х годов такой путь
был открыт. Это не тот путь, который я считаю
органическим для России. Но, повторяю, он был открыт. И
им можно было идти. Однако это было несовместимо с
амбициозными надеждами нашей элиты на то, что ей
найдется место в той самой «мировой» (то бишь западной)
цивилизации.
Сейчас этот путь закрыт. Нет теперь такого
стратегического социокультурного пути! Нет – и все тут!
Есть какие-то щелочки для отдельных российских VIPперсон. Или им кажется, что эти щелочки есть (я склоняюсь
к последнему). Но для России теперь любое движение в эту
1

сторону по определению суицидально. Не буду углубляться
в аргументацию по данному поводу. Это другая тема.
Здесь укажу лишь, что у меня было (да и остается) очень
много причин для того, чтобы желать построения
стратегических системных отношений между США и РФ.
Отношения этого формата, по определению, требуют
дискурса. И потому рассуждения американца о дискурсе мне
понравились.
Что же не понравилось? Не понравилось (причем на
уровне резкого, не только интеллектуального, но и иного
неприятия) слово «секьюритизация».
Меня это слово сразу же очень насторожило. Я еще не
мог себе объяснить почему. Но я верю своим первым
реакциям. Так сказать, интеллектуальным инстинктам. Я
всегда запоминаю подобные реакции, подобные импульсы
стратегической настороженности. И никогда не тороплюсь с
превращением этих невербальных реакций в тексты. Потому
что понимаю: тут что-то должно дозреть.
Ну, так вот–дозрело.
Все то, что я намерен обсудить в этом исследовании,
имеет
своим истоком тот давний
разговор о
секьюритизации. Конечно, не он один побуждает меня к
подобному обсуждению. События последнего времени
имеют тут не меньшее, а возможно и большее, значение. Но
есть основания танцевать, как от печки, от описанного мною
диалога по поводу секьюритизации.
Разговор предстоит непростой. Но я на него решился. А
значит, доведу до неких кондиций. Не обязательно
окончательных – куда торопиться? Но – минимально
достаточных. А потом видно будет – продолжать этот
разговор, переводя его в другую, более острую фазу, или
подводить черту на некое неопределенное время.
Что такое секьюритизация
Осевой ценностью, которую сегодняшний западный мир
и западная элита предлагают всем остальным (и, прежде
всего, своим согражданам), – это некий совокупный
комфорт. Материальный, но и не только. Не надо упрощать
и демонизировать. Ты можешь не только процветать
материально (иметь большой удобный дом, красивую
машину и прочее). Ты можешь путешествовать...
пользоваться благами информационного общества (тот же
Интернет)... А еще – читать, что ты хочешь, говорить, что
хочешь и о чем хочешь, исповедовать любые взгляды,
критиковать, высказываться... Конечно, все это в рамках
закона. Но в этих рамках возможности «общества
совокупного комфорта» (современного западного общества
– прошу не путать с примитивным обществом потребления!)
достаточно велики.
Этот комфорт (материальный, культурный, политический
и прочий), плюс очень широкие и удобные правовые рамки,
в которые этот комфорт помещен, – вот все сегодняшнее
западное стратегическое «меню».
Прежде всего, это «меню» для своих. Но и не только.
Если можно так выразиться, это «западное все» на сегодня.
И не надо говорить, что такое «все» ничтожно и убого.
Свобода, процветание вместе с соблюдением закона (при
том, что его действительно соблюдают) – это корсет, не
позволяющий сегодняшнему Западу одномоментно впасть в
полное и абсолютное ничтожество.
Кому-то кажется, что такое «меню» никак не совместимо
с разговором о каком-либо ничтожестве (пусть не полном, а
частичном, пусть не абсолютном, а относительном). Что это
«меню» и есть величие Запада. Конечно, это не так. Запад
знал другие времена, когда огромная духовная энергия,
великая историческая страсть становились мощными
средствами воздействия на реальность. И коренным образом
эту реальность преобразовывали.

Если не вернутся эти времена – Запад все равно
обрушится и поволочет за собой в пропасть все
человечество. Но он обрушится не сразу. Он еще
относительно долго может находиться в метастабильном
состоянии за счет вышеуказанного корсета. У нас же даже и
такого корсета нет. У нас... стоп, не хочу отклоняться от
намеченного пути и переходить на больную тему о том, что
есть у нас и чего у нас нет. Давайте все же о Западе...
Итак, на одной чаще западных весов – это «все», то есть
совокупный (именно совокупный) комфорт (рис.1).

Что может быть положено на другую чашу весов? Что
может быть уравновешивающим, не дающим комфорту
выйти из берегов? Причем таким уравновешивающим,
которое может быть предъявлено в качестве убедительного
аргумента сегодняшнему западному обществу, чье
отношение к этому совокупному комфорту вполне
укладывается в выражение «с жиру бесится»? Иначе говоря,
западные массы сегодня срослись со своим «все» настолько,
что дальше некуда (рис.2).

Где найти скальпель, которым это можно разрезать? А
потом от совокупного комфорта кусочек и оторвать? (Зачем
– об этом позже.) Но только так, чтобы больной сам захотел
скальпеля? Какой надо предложить... вариант... лозунг...
сценарий, чтобы это произошло (рис.3)?

Итак, как найти подобный скальпель? Что положить на
другую чашу весов? Что сказать своим согражданам? А
точнее, что они сами должны сказать для того, чтобы все
изменилось? При том, что ничего они не хотят, кроме как
«беситься с жиру»? Значит, им надо предъявить что-то
2

такое, чтобы они сказали: «Не до жиру – быть бы живу».
Например, горящих людей, выпрыгивающих из окон
«близнецов» в Нью-Йорке. А может, что-нибудь и похлеще.
Короче, на одной чаше весов должен оказаться «жир» (он
же комфорт), а на другой – «быть бы живу» (безопасность) –
(рис.4).

бомба террориста, посягающего на что? Правильно – на
комфорт этого гражданина. И потому гражданин готов,
чтобы вместо двух диванов были диван и кресло. Ему от
этого очень грустно. Он продолжает любить идею двух
диванов. Но он от этой идеи отщипывает аж полдивана ради
того, чтобы оставшиеся полтора замечательных дивана
никто не сжег. Вместе с теми, кто будет на них возлежать.
То есть вместе с гражданином и его близкими.
Даже на это «полдиванное» уменьшение комфорта
гражданин пойдет только под давлением очень серьезного
стимула. Если ему просто показать маньяка-убийцу, он
крепче закроет дверь и начнет грубее ругать полицейских за
плохую работу. Но если ему показать рухнувшие дома (и
показывать это непрерывно), если вдобавок ему объяснить,
что «еще не вечер», ибо дома обрушили не отдельные
сумасшедшие, а зловещие силы (глобальный терроризм), то
струхнет он по-настоящему, мужественно заскрипит зубами,
зажмурится, подавит внутреннее рыдание и принесет аж
полдивана на алтарь защиты своей безопасности (то есть
оставшихся полутора диванов и того, что на них лежит).
Заставить этого гражданина отдать не полдивана, а целый
диван почти невозможно. А заставить его отдать оба дивана,
газон, две машины, пять телевизоров и газонокосилку
просто невозможно. Потому что он тогда скажет, как
известный Гоги из советского анекдота: «Слюшай, дарагой?
Кому такая жизнь (без двух диванов, пяти телевизоров и
прочего) нужна? Возьми, пожалуйста!»
Итак, если стимулы страха будут слабыми – сдвиг от
общества комфорта к обществу безопасности будет совсем
маленьким. Или нулевым. Если стимулы страха будут
мощными – сдвиг от общества комфорта к обществу
безопасности будет аж на полдивана. Стимулы страха
должны быть ужасными, чтобы обеспечить сдвиг такого
общества на целый диван. А сдвинуть это общество на два
дивана и газонокосилку нельзя. Для этого надо создать
другое общество.
Секьюритизация – это «сдвиг на полдивана», который
элита
безопасности
(так
и
хочется
сказать:
«неоконсервативная элита») продавливает в своих интересах
и в соответствии со своими проектными основаниями.
Ей противостоит элита комфорта (так и хочется сказать:
«неолиберальная элита»), которая не желает сдать элите
безопасности даже полдивана. Ибо полдивана, о которых я
говорю,–это сотни миллиардов долларов и уступки позиций
(последнее важнее всего).
Консенсусом двух элит является «диванность как
таковая». Секьюритизация не посягает на комфорт как
принцип. Она просто пытается придать этому принципу
определенную эластичность.
Принцип же остается консенсусным для двух
рассматриваемых элит. Секьюритизация – вполне
консенсусная игра. Что же касается содержания консенсуса,
то,
право,
это
содержание
стоит
рассмотреть
повнимательней.

Казалось бы, абстрактная схема, и что там? Ан нет! Под
эту схему подвёрстываются элиты, а значит, и все остальное
– ресурсы, технологии, проекты, доктрины, философии
(рис.5).

Итак, секьюритизация – это более или менее крутой
поворот от управления с помощью «стимулов комфорта»
к управлению с помощью «стимулов страха».
При этом речь идет не об открытых репрессивных
стимулах. Никто не хочет сажать в кутузку граждан,
например, США за то, что они не интегрируются (или
недостаточно
активно
интегрируются)
в
некий
идеологический и политический «властный курс». Никто не
предъявляет такого курса (по крайней мере, в том, что
касается идеологии). Граждане США должны бояться не
американских
репрессивных
органов
(во
времена
маккартизма они их побаивались). Граждане США должны
бояться анонимных злых сил, угрожающих их безопасности
(«террористов»). И для того, чтобы эти силы (чьи
возможности граждане ощутили 11 сентября 2001 года) не
ущемляли комфорт этих граждан АБСОЛЮТНО (убивая их
самих и их ближних), граждане должны сами ущемить свой
комфорт ОТНОСИТЕЛЬНО (голосуя за соответствующих
лидеров и их программы, за увеличение финансирования
военных ведомств и спецслужб, за особое законодательство,
за допустимость особых мер предосторожности и т.д.).
Такое добровольное ущемление и есть секьюритизация.
Секьюритизация всегда относительна. В зависимости от
масштаба угрозы, граждане отщипнут от своего пирога
комфорта больший или меньший кусок. Но комфорт они
будут защищать всегда! Даже отщипывая что-то от него, они
это будут делать во имя защиты все того же комфорта.
Гражданин не хочет, чтобы в его дом с замечательными
диванами, телевизорами, стрижеными газонами залетела

«Консенсус данности»
Неолибералы... Нео-неолибералы... Неоконсерваторы...
Нео-неоконсерваторы... На самом деле, все эти «нео» ничего
уже не выражают.
Комфорт как принцип. И страх как способ обеспечить
эластичность этого принципа... «Жир» и «быть бы живу»...
Кто-то скажет: «А как иначе? Иначе и быть не может!»
Очень важно зафиксировать, что это не так. И что в основе
«двугорбости» («жир» или «быть бы живу») лежит
представление о человеке как, так сказать, «машине страха и
потребления». Такое представление адресует к пресловутым
«кнуту и прянику».
3

Страх и жажда удовольствий – это действительно очень
сильные человеческие мотивы. Но этими мотивами не
исчерпывается спектр человеческих мотиваций. Более того,
страх и удовольствия – это классические дочеловеческие
мотивы. Человек не просто трансформирует набор
возможных страхов и возможных удовольствий. Он
перестает сводиться к набору любых возможных страхов и
удовольствий. Подлинно человеческое – это и есть то, что
находится по ту сторону любых страхов и любых
удовольствий. Подчеркиваю – любых. Хоть грубых, хоть
утонченных.
Итак, во-первых, человек не может быть машиной
ТОЛЬКО страха и удовольствий. А во-вторых... во-вторых,
он не является машиной. То есть устройством с заданными
программами. Животное является такой машиной (конечно,
машиной в расширительном смысле слова). Животное
задано программами, именуемыми «рефлексы». Оно может
эти программы комбинировать. Но оно не может, так
сказать, «трансцендентировать» комплекс имеющихся у
него программ. Такая трансцендентация возможна для
животного только на уровне эволюции вида.
Итак, животное не способно к индивидуальной
трансцендентации (выходу за рамки данных ему программ).
А человек способен. Животное будет использовать
реальность, например, греться у огня (ударила молния в
дерево, огонь возник – животное греется). Но животное не
будет порождать в реальности то, что природно не
существует. Например, заниматься сохранением или
искусственным производством огня. А человек будет. В
целом это понятно. А детали уведут нас от существа дела.
Человек может преобразовать реальность. То есть актом
своей деятельности вывести реа