• Название:

    Мемуары о. Алексея Стричека, SJ


  • Размер: 3.67 Мб
  • Формат: PDF
  • или
  • Сообщить о нарушении / Abuse

Установите безопасный браузер



  • Название: Microsoft Word - автобиография стричека.doc
  • Автор: Georg

Предпросмотр документа

Автобиография о. Алексея Стричека – это удивительный документ,
написанный удивительным человеком. Отец Алексей родился в начале
прошлого века в Словакии, а в середине 30-х годов оказался в числе первых
воспитанников института «Руссикум» в Риме. Эти юноши из разных стран с
огромным энтузиазмом готовились к будущей миссии в России, они были полны
решимости принять венец мучеников. Они ждали, надеялись и верили, что
настанет день, когда Россия вновь обретет свободу, и они смогут возвещать
Евангелие, заново отстроить христианскую духовность, разрушенную
атеизмом. Этого момента о. Алексею пришлось дожидаться почти 60 лет. За
это время он успел «попартизанить» в Бельгии и Франции, помогая силам
Сопротивления в годы Второй мировой войны, поработать в Руссикуме, затем
– в русском центре в Медоне, где он обучал русскому языку эмигрантов из
России, но также, между прочим, и первого французского космонавта, написать
несколько научных трудов…
Приехав в Россию в середине 90-х, о. Алексей сразу же включился в исполнение
важнейшей миссии, передавая эстафету отцов Руссикума новым поколениям
российских священнослужителей. И сегодня, в свои 93 года он всё так же полон
юношеского энтузиазма, всё так же отдает всего себя работе на благо
Церкви и людям.
Думается, что книжка о. Алексея будет интересна не только тем, кто
интересуется историческим феноменом «русского католицизма» XX века, но и
тем, кто ищет ответ на вопрос: «что значит быть христианином сегодня?»
Издатели

2

Уезжая из Франции в Сибирь, я должен был
освободить свою комнату. В двух баках вынес в мусор,
письма, фотографии, университетские записи, статьи.
Самое
необходимое
уложил
в
чемодан,
и
с
компьютером в рюкзаке отправился в аэропорт.
В Новосибирске я вкратце рассказал моим новым
собратьям, кто я, чем занимался в жизни. Нашего
настоятеля Ежи
Карпинского
заинтересовал мой
жизненный путь, и он предложил мне изложить его в
формате автобиографии.
Как монах, выполняющий
желания настоятеля, я сел за компьютер.
Дневника
я
никогда
не
вел,
и
пришлось
восстанавливать в памяти события и лица, которые
могли бы заинтересовать российских читателей.
Это значило оставить в стороне упоминание о
премногих французских и других иностранных друзьях
и учениках, рассеянных по всем континентам. Они
навещают меня в Сибири, их жизненный путь мне дорог,
но, увы, своих имен они не найдут на страницах моей
книжки. Ибо Est modus in rebus, всему есть мера.
Новосибирск 4 мая 2009

3

АВТОБИОГРАФИЯ
рядового иезуита отца Алексея Стричека
Автобиография написана по желанию настоятелей.
Национальность
Первым делом люди хотят знать, какой ты национальности. Я родился в
словацкой семье 21 июня 1916. Официально был венгром, гражданином венгерской
части Австро-венгерской империи. Село наше по-местному называлось Чёрне, но в
документах писалось по-венгерски «Фекетесорош». Чёрне (сейчас Чиерне)
расположено на южном склоне польско-словацкой границы. Местность гористая,
лесная. Люди жили скотоводством.
Когда была создана Чехословакия, всё венгерское ушло в прошлое, венгерские
книги сжигались, а в школе стали учить только словацкому языку. Мы осознали,
что мы славяне, словаки.
РЕЛИГИЯ
Сознательно или подсознательно, люди считают вас своим или чужим в
зависимости от ваших верований. Тут скажу вам прямо: я – римский католик.
Таким меня крестили. Выбирая имя, отец взял календарного святого дня, Алоизия,
в крае почти неизвестного. Алексеем я стал в монашестве. Семья, отец, мать, моя
сестра и я регулярно ходили на все приходские церковные службы, благо наш дом
стоял недалеко от церкви. Мальчиком я прислуживал в храме и общался с тремя
нашими приходскими священниками. Папа дружил с настоятелем храма. Дома всей
семьёй перед сном на коленях мы читали вечернюю молитву. Мама за работой
всегда пела церковные песнопения. Любила читать религиозную литературу.
Помогала неимущим. Я не помню, чтобы когда-нибудь она плакала, во всяком
случае, не перед нами. Отец обладал сдержанным характером. Никогда я не
слышал, чтобы он повышал голос, кричал. За столом забавлял нас смешными
историями, а мама прибавляла к ним свои прибаутки. Мораль для родителей была
незыблемой очевидностью.
ДЕТСТВО
О своём прошлом отец не распространялся. Когда при венграх происходила
сплошная «мадьяризация», и для поступления в государственные учреждения
необходимо было мадьяризировать и свою фамилию, он с братом отправился за
счастьем в Америку. Там они работали на шахтах. Отец набрался американского
жизненного опыта, заработал приличные деньги и вернулся на Родину. Понятно,
приехал он при галстуке, в шикарном пальто, с вечным пером в нагрудном
кармане. Женился. Был отправлен на восточный фронт защищать интересы
императора Франца-Иосифа. Брат его остался в Штатах, завёл семью в
Пенсильвании, стал отцом многочисленного семейства.
Про войну от папы я ничего не узнал. Как-то мимоходом он сказал, что на
фронте русские стреляли по ним с криком: «На, австрияк!». И ещё, что только
каким-то чудом он не погиб в Пинских болотах. Шкатулку с его медалью я потом
нашёл в чердачном хламе.
4

Вернусь к первым годам. Отца я помню уже железнодорожным служащим.
Помню ещё, как он, взамен венгерской, зубрил чешскую терминологию, когда,
окончательно, установились новые порядки. Словацкой терминологии тогда ещё не
существовало.
Мы жили сначала на пограничной станции Скалите, и музыкальным фоном
первых моих годов был визг и вздохи паровозов, стук вагонов и свистки
кондукторов.
Одна встреча запечатлелась на всю жизнь. Совсем крошкой я стоял у ручья, и
напала на меня тоска. Я разревелся. По мосту шёл секретарь нотариуса, молодой
ещё еврей. Спустился с моста и стал утешать меня, никому не нужного мальчика.
Было и другое. В одном доме показывали мне, малышу, альбом с обнажёнными,
в непристойных позах женщинами. Хозяева дома показались мне нехорошими.
В Чёрне мы переселились, когда отец построил там дом на собственной земле. У
нас было своё хозяйство, скот. Мать работала с прислугой и подёнщиками.
После священников, директора школы и начальника станции, отец был
важнейшим человеком в нашем большом селе. Он одевался по-городскому, и меня
на примерку одежды и обуви возил в город. Моё красивое зимнее пальто в школе
мальчики расстелют на парте, и большие пуговицы разобьют палкой.
Чем-то новым повеяло на меня, когда привезли меня в город, а на вокзале я
увидел разноцветные вагоны с табличками: Berlin, Budapest, Bucuresti, Beograd,
Istambul, Wien, Praha.
Рос я несколько самолюбивым мальчиком, обожаемым родными, любимчиком
учительницы. В играх деревенских одноклассников участия не принимал. Мечтал,
созерцая небо и проплывающие облака. Поражала природа, цветы, ручьи. Ходил
один по лесам, пил ключевую воду, ел малину, собирал попадавшиеся грибы.
Общался с парнями и девушками, пасущими коров.
Мир этот был и оставался неизменно прочным, как эта наша сельская,
каменистая дорога. По ней я бегал босиком, ушибался до крови, но потом с
перевязанной ногой подпрыгивал беззаботно.
Своё детство я вижу в розовом свете и могу сказать вместе со Львом Толстым:
«Счастливая пора!»
Долго я не подозревал, что я – дальтоник. Когда говорилось о красках, мне
казалось, что люди чуть фантазируют. Когда говорилось о радуге, я не улавливал
всех её цветов. До сих пор описания неба и природы оставляют меня
равнодушным. Сейчас у меня на столе великолепный альбом Алексея Васильевича
Каменского, хочу поздравить с выходом в свет. Но для его абстракции я, как
слепой.
ГИМНАЗИИ
Папа решил дать своему сыну солидное образование. Для этого необходимо
было послать меня в хорошую городскую школу, чтобы потом меня приняли в
гимназию. Итак, с девяти лет я жил вдали от родителей, и с тоской ждал каникул:
рождественских, пасхальный и летних. На пансион меня поместили в интернат, где
немецкие и венгерские монахини по-матерински воспитывали мальчиков и
девочек. Раз в месяц нас бросали в ванну и смывали мальчишескую грязь. Только с
языком у них не получалось. Однажды нам не понравилось мясо. Сестра
жаловалась: «Такво добро свинско меесо они не хоцу!» О наших душах заботился

5

внимательный молодой священник. Ежедневно мы в прекрасном храме интерната,
стиля барокко, присутствовали на мессе, причащались.
Гимназии в ближайших городах не было, и отец повёз меня в Трнаву, где жили
наши дальние родственники. Поездом, с двумя пересадками мы ехали полдня.
Предстоял вступительный экзамен. Народу – родителей и школьников – полный
двор. В час дня объявляют результаты письменного экзамена. Моё имя среди тех,
кто принят без устного.
Жил я в Интернате, но там мне не понравилось: плохо и мало кормили, и я
перешёл жить к родственникам.
Из-за многих прекрасных соборов Трнаву зовут словацким Римом. Я часто
прислуживал в старинном готическом соборе, где в мае месяце читался на
немецком языке «розарий Девы Марии». В полумраке горят свечи, и тебя уносит
далеко от мира сего. Я регулярно ходил на исповедь в иезуитский храм. Там я
слушал изумительного проповедника отца Чамбала. Народ его любил, так как он
говорил на понятном всем местном диалекте. Мне врезалась в память его
вдохновенная похвала Святому Алоизию, моему покровителю.
Обучение во всех школах было смешанное. С трнавской гимназией связана моя
первая любовь. Мечтательная, так как с этой златовласой одноклассницей
поговорить я стеснялся. Да и пришлось покинуть Трнаву.
По совету друга папы, священника, меня перевели в другой, ещё более древний
город Нитру. Мы жили небольшими группами в больших залах здания барочного
стиля. Подружились на всю жизнь.
Гимназия была строгая, на уроки мы ходили со страхом и трепетом, так как
отчисление ставило крест на дальнейшем обучении в государственных школах
этого типа, а частных не существовало.
Негласно, но фактически, интернат был создан, как питомник будущих
семинаристов. Четверо из нас гимназистов решили доучиваться в городе Тренчин.
Двое из них, Доминик Татарка и Альфонс Беднар прослывут виднейшими в стране
коммунистическими писателями. Знаться со мной больше не захотят. В Москве
выйдут переводы романов Татарки.
Тренчин также исторически важный и красивый город. Для нас это были годы
бурной молодости. Бурной-то не чересчур. На одной квартире мы долго не
оставались, переходили на лучшую. Чтобы пополнить бюджет, я давал частные
уроки, а потом был гувернантом двух мальчиков в одной семье. Они возили меня с
собой в столицу страны Прагу.
Я много путешествовал. У членов семей железнодорожников были бесплатные
или очень льготные билеты. Я изъездил Чехословакию, побывал в гитлеровском
Берлине. В Гамбурге я видел живого негра, ел бананы.
Для практики в немецком языке, я провёл месяц в чешских Судетах. Это была
культурнейшая часть Республики. Люди там ненавидели чехов. Народ, особенно
женщины, со слезами распевали «Deutschlad, Deutschland ьber Alles». Имели свои
школы, в Праге - Университет, свой театр. Даже в чешском, Карловом
Университете, от студентов требовалось знание немецкого языка.
В Тренчине я много играл в театре, однажды первого любовника. Не забуду
никогда ужас партнёрши, когда я подошёл к ней для поцелуя. Это был первый её
поцелуй. Комик я был неважный. В кружке Alliance franзaise мы играли пофранцузски сцены из Мольера. Мой первый, светский банкет: я ужинал у
директора французской текстильной фабрики Тибергьен. Нам наливали в бокалы
6

шампанское, мы курили крупные сигары. Мадам обнимала меня, а дочка просто
осыпала поцелуями.
Мы учились танцевать в платном кружке. В моде было танго, но я отличался
вальсированием.
В старших классах учились уже гимназисты семнадцати-восемнадцати лет.
Относительно нравов: девушки и парни оберегали своё целомудрие. Хвастунам в
этой области мы не верили или внутренне осуждали. Мы ходили по воскресеньям
на мессу, и в кануны Рождества и Пасхи - на исповедь.
Для экзамена на аттестат зрелости нас поделили на латинистов и математиков.
Латынь я знал хорошо. Любил римских поэтов. И к ужасу моему, вследствие
некоей мести, меня зачислили в группу математиков. В классе мы проходили
дифференциал, страхование и прочее, области, где я просто плавал. Мне угрожал
провал и печальная перспектива остаться на второй год. Что скажет папа?
В последний момент меня спас преподаватель религии. Сел за столик учителя
математики и списал приготовленную для меня задачу. На устном я не засыпался,
но меня пошерстила преподавательница биологии. А ведь я выбрал тему по её
предмету, и моё сочинение по мимикрии комиссия сочла лучшим, вместе с
сочинением по литературной критике Доминика Татарки.
В РИМ
У меня был аттестат зрелости. Отцу я сказал, что поступаю на юридический
факультет в Прагу. Так предполагалось, но получилось нечто совершенно
неожиданное. В гимназии вероучение преподавали католический священник,
протестантский пастор и еврейский раввин.
На последнем уроке священник прочёл нам письмо от Папы римского. В нём
говорилось, что Советы уничтожили в стране католический клир, и надо
предвидеть время, «когда Россия откроется», и что в Риме создана семинария, под
названием «Руссикум» для подготовки будущих священников. В Словакии мы
были «панславистами», видели в России будущее славян. У нас были уроки
старославянского языка.
На выпускном балу я объявил, что еду в Рим. На пробу. Если не понравится,
вернусь. Некатоликам следует объяснить, что священство считается высшим
идеалом жизни католика. В воскресных проповедях часто говорится о
«призвании», то есть о призыве Иисуса Христа следовать за Ним. Целибат,
безбрачие, является обязательным условием принятия священнического сана и в то
же время некой его аурой. Священниками стало пятеро моих одноклассников.
Я связался с Руссикумом. Был принят, и поехал. Мой отец, либерал, сказал:
«Воля его!». Побывав в Венгрии и Далмации, я отправился в Вечный город.
Хотя была уже осень, Руссикум был ещё на каникулах, семинаристы отдыхали в
Гаете, на берегу моря, откуда был виден дымящий Везувий.
В Риме брат-эконом выделил мне комнату и накормил. Выхожу в коридор, и мне
навстречу идет стройный, пожилой священник. Любезно спрашивает меня, кажется
по-французски, откуда я, мило беседует со мной. На следующее утро брат
сообщает мне, что священник, с которым я говорил накануне, скончался. Это был
князь Александр Волконский, богослов, автор знаменитой книги «Католичество и
Священное Предание Востока». На отпевание собралось много народа,
многочисленное местное русское дворянство. Меня одели в стихарь, показали, как
держать свечу и подавать кадило.
7

После похорон брат одел меня во всё семинаристское и посадил на поезд. На
станции в Гаете я нанял фиакр и прибыл на руссикумскую дачу.
Гостеприимно улыбаясь, меня встретил и накормил брат-повар по имени
Франческо.
Вернулись с купанья дачники, отцы и семинаристы. Среди них сразу выделился
живописный отец Александр Сипягин. Он был двоюродным братом министра
внутренних дел, убиенного революционером-эсером. Сам же был парламентарием
царской Думы. Стал католиком, а после трагической смерти жены и дочери,
поступил в семинарию в Инсбруке. Священником работал среди приволжских
немцев. Многое повидал на своём веку. Рассказывал, как летал на цеппелине, где
на закуску подавали «малозол». Однажды объяснял нам особенности русской
кухни, что такое борщ, рассольник, и вдруг лицо его просияло блаженной улыбкой:
«Русский поросёнок с хреном! Господа, это – да!»
Но лицо его ещё блаженнее сияло в церкви на вечернем молебне Пресвятой Деве
Марии. Дача, в которой мы жили, соседствовала со старинной монастырской
церковью. При лучах заходящего солнца семинаристы пели умильное «Под Твою
милость». Впервые слышу русское церковное пение. Оно как-то особенно звучало
в этих древних стенах. Оно стало созвучным мне на всю жизнь.
Оставим Гаэту, припомню только плаванье на лодке, сконструированной
семинаристом, голландцем Гельвегеном.

РУССИКУМ
На Родину я не вернулся. Как ни любил я отца, мать и сестру, как ни был любим
ими, я последовал многократно слышанному и вдруг внутренне услышанному
слову Христа: «Иди за Мною!» (Мф 8, 22)
Безусловно, этому сугубо духовному импульсу сопутствовали и чисто
человеческие мотивы. Ведь и Апостолам Христа они не были чужды, сами долго
мечтали о царстве земном. Было и у меня на уме многое. Юношеское,
романтическое желание героизма «умереть за Христа». Слава древнего и нового
Рима. Реальная вселенскость Католической Церкви. Моральный авторитет папства
во всём мире. Это как в музыке, где неоднородные обертоны усиливают звучание
основного тона.
Руссикум - это большое строение, воздвигнутое стараниями Папы Пия XI-го в
конце двадцатых годов недалеко от знаменитой базилики Девы Марии Santa Maria
Maggiore. В комплекс здания входит старинный храм святого Антония Великого,
реставрированный в русско-византийском стиле с иконостасом художника
Мальцева.

8

Коллегия Руссикум
О Руссикуме много писалось и пишется. В советской брошюре «Чёрная рать»
читаем, что в его подвалах эмигрантские офицеры обучали семинаристов стрельбе.
На самом деле в здании шла учёба и молитва.
Поступив в эту семинарию в 1934 году, я вошёл в группу первых её учеников.
Нас было около тридцати человек различных национальностей. Треть из них были
русскими. На долгие годы я подружился там с Андреем Урусовым и Сергеем
Оболенским.
Учась в Руссикуме, я не испытывал строгости дисциплины и не замечал
ограничений личной свободы, обязательной для всех римских семинаристов:
ходить в жару в подряснике, пелеринке и широкой шляпе, выходить всегда с
напарником, возвращаться не позже шести вечера. Запрещено было посещение
кино и кафе под угрозой отлучения от Церкви. Переписка контролировалась
ректором. Соблюдался строгий пост в четыредесятницу.
Все эти ограничения свободы переносились воспитанниками с некоторой долей
юмора.

В самом начале вызвал меня эконом и спросил, кто будет оплачивать моё
содержание в семинарии, моя епархия или родители. Так как я уехал в Рим без
9

ведома своего епископа, я написал об этом отцу. Он согласился ежемесячно
высылать нек