• Название:

    Leskov svyatochnye rasskazy

  • Размер: 0.73 Мб
  • Формат: PDF
  • Название: Н. С. лесков. Святочные рассказы. EBook 2007
  • Автор: http://imwerden.de

Н. С. ЛѢСКОВЪ.

СВЯТОЧНЫЕ
РАЗСКАЗЫ.
Приложенiе къ журналу "Нива".

С.-Петербургъ. Изданiе А.Ф.Маркса. 1903 г.

Жемчужное ожерелье . . . . . . . . . . . . . . 3
Неразмѣнный рубль . . . . . . . . . . . . . . . 17
Звѣрь . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 26
Привидѣніе въ Инженерномъ
замкѣ . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 44
(Изъ кадетскихъ воспоминаній)

Отборное зерно. . . . . . . . . . . . . . . . . . . 57
Краткая трилогія въ просонкѣ.

Обманъ . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 80
Штопальщикъ . . . . . . . . . . . . . . . . . . .109
Жидовская кувырколлегія . . . . . . . . . .123
Духъ госпожи Жанлисъ . . . . . . . . . . . 149
Спиритическiй случай.

Электронная версия книги — © «Языкъ
Яз къ и книга».
и

ЖЕМЧУЖНОЕ ОЖЕРЕЛЬЕ.
ГЛАВА ПЕРВАЯ.
Въ одномъ образованномъ семействѣ сидѣли за чаемъ друзья и говорили о литературѣ — о вымыслѣ, о фабулѣ. Сожалѣли, отчего все это
у насъ бѣднѣетъ и блѣднѣетъ. Я припомнилъ и разсказалъ одно характерное замѣчаніе покойнаго Писемскаго, который говорилъ, будто усматриваемое литературное оскудѣніе прежде всего связано съ
размноженіемъ желѣзныхъ дорогъ, которыя очень полезны торговлѣ, но
для художественной литературы вредны.
"— Теперь человѣкъ проѣзжаетъ много, но скоро и безобидно, —
говорилъ Писемскій, — и оттого у него никакихъ сильныхъ впечатлѣній
не набирается, И наблюдать ему нечего и некогда, — все скользитъ. Оттого и бѣдно. А бывало, какъ ѣдешь изъ Москвы въ Кострому "на долгихъ", въ общемъ тарантасѣ, или "на сдаточныхъ", — да и ямщикъ-то
тебѣ попадетъ подлецъ, да и сосѣди нахалы, да и постоялый дворникъ
шельма, а "куфарка" у него неопрятище, — такъ вѣдь сколько
разнообразія насмотришься. А еще какъ сердце не вытерпитъ, — изловишь какую-нибудь гадость во щахъ, да эту "куфарку" обругаешь, а она
тебя на отвѣтъ — вдесятеро изсрамитъ, такъ отъ впечатлѣній-то просто
и не отдѣлаешься. И стоятъ они въ тебѣ густо, точно суточная каша
прѣетъ, — ну, разумѣется, густо и въ сочиненіи выходило; а нынче все
это по желѣзнодорожному — бери тарелку, не спрашивай; ѣшь — пожевать некогда; динь-динь-динь и готово: опять ѣдешь, и только всѣхъ у
тебя впечатлѣній, что лакей сдачей тебя обсчиталъ, а обругаться съ
нимъ въ свое удовольствіе уже и некогда".
Одинъ гость на это замѣтилъ, что Писемскій оригиналенъ, но неправъ, и привелъ въ примѣръ Диккенса, который писалъ въ странѣ, гдѣ
очень быстро ѣздятъ, однакоже видѣлъ и наблюдалъ много, и фабулы
его разсказовъ не страдаютъ скудостію содержанія.
— Исключеніе составляютъ развѣ только одни его святочные разсказы. И они, конечно, прекрасны, но въ нихъ есть однообразіе; однако,
въ этомъ винить автора нельзя, потому что это такой родъ литературы,
въ которомъ писатель чувствуетъ себя невольникомъ слишкомъ тѣсной
и правильно ограниченной формы. Отъ святочнаго разсказа непремѣнно
требуется, чтобы онъ былъ пріуроченъ къ событіямъ святочнаго вечера
— отъ Рождества до Крещенья, чтобы онъ былъ сколько-нибудь фантастиченъ, имѣлъ какую-нибудь мораль, хотя въ родѣ опроверженія вред-

3

наго предразсудка, и наконецъ — чтобы онъ оканчивался непремѣнно
весело. Въ жизни такихъ событій бываетъ немного, и потому авторъ неволитъ себя выдумывать и сочинять фабулу, подходящую къ программѣ.
А черезъ это въ святочныхъ разсказахъ и замѣчается большая
дѣланность и однообразіе.
— Ну, я не совсѣмъ съ вами согласенъ, — отвѣчалъ третій гость,
почтенный человѣкъ, который часто умѣлъ сказать слово кстати. Потому намъ всѣмъ и захотѣлось его слушать.
— Я думаю, — продолжалъ онъ: — что и святочный разсказъ, находясь въ своихъ его рамкахъ, все-таки можетъ видоизмѣняться и представлять любопытное разнообразіе, отражая въ себѣ и свое время, и
нравы.
— Но чѣмъ же вы можете доказать ваше мнѣніе? Чтобы оно было
убѣдительно, надо, чтобы вы намъ показали такое событіе изъ современной жизни русскаго общества, гдѣ отразился бы и вѣкъ, и современный человѣкъ, и между тѣмъ все бы это отвѣчало формѣ и программѣ
святочнаго разсказа, то-есть было бы и слегка фантастично, и искореняло бы какой-нибудь предразсудокъ, и имѣло бы не грустное, а веселое
окончаніе.
— А что же, я могу вамъ представить такой разсказъ, если хотите.
— Сдѣлайте одолженіе! Но только помните, что онъ долженъ быть
истинное происшествiе!
— О, будьте увѣрены, я разскажу вамъ происшествіе самое
истиннѣйшее и притомъ о лицахъ мнѣ очень дорогихъ и близкихъ. Дѣло
касается моего родного брата, который, какъ вамъ, вѣроятно, извѣстно,
хорошо служитъ и пользуется вполнѣ имъ заслуженною доброю
репутаціею.
Всѣ подтвердили, что это правда, и многіе добавили, что братъ
разсказчика, дѣйствительно, достойный и прекрасный человѣкъ.
— Да, — отвѣчалъ тотъ: — вотъ я и поведу рѣчь объ этомъ, какъ
вы говорите, прекрасномъ человѣкѣ.

ГЛАВА ВТОРАЯ.
Назадъ тому три года братъ пріѣхалъ ко мнѣ на святки изъ
провинціи, гдѣ онъ тогда служилъ, и точно его какая муха укусила —
приступилъ ко мнѣ и къ моей женѣ съ неотступною просьбою: "жените
меня".
Мы сначала думали, что онъ шутитъ, но онъ серьезно и не съ короткимъ пристаетъ: "жените, сдѣлайте милость! Спасите меня отъ невы-

4

носимой скуки одиночества! Опостылѣла холостая жизнь, надоѣли
сплетни и вздоры провинціи, — хочу имѣть свой очагъ, хочу сидѣть вечеромъ съ дорогою женою у своей лампы. Жените!"
— Ну, да постой же, говоримъ, — все это прекрасно и пусть будетъ по-твоему, — Господь тебя благослови, — женись, но вѣдь надобно
же время, надо имѣть въ виду хорошую дѣвушку, которая бы пришлась
тебѣ по сердцу и чтобы ты тоже нашелъ у нея къ себѣ расположеніе. На
все это надо время.
А онъ отвѣчаетъ:
— Что же, времени довольно: двѣ недѣли святокъ вѣнчаться нельзя, — вы меня въ это время сосватайте, а на Крещенье, вечеркомъ, мы
обвѣнчаемся и уѣдемъ.
— Э, говорю, — да ты, любезный мой, должно-быть, немножко съ
ума сошелъ отъ скуки. (Слова "психопатъ" тогда еще не было у насъ въ
употребленіи). Мнѣ, говорю, съ тобой дурачиться некогда, я сейчасъ въ
судъ на службу иду, а ты вотъ тутъ оставайся съ моей женою и фантазируй.
Думалъ, что все это, разумѣется, пустяки или, по крайней мѣрѣ,
что это затѣя очень далекая отъ исполненія, а между тѣмъ возвращаюсь
къ обѣду домой и вижу, что у нихъ уже дѣло созрѣло. Жена говоритъ
мнѣ:
— У насъ была Машенька Васильева, просила меня съѣздить съ
нею выбрать ей платье, и пока я одѣвалась, они (т. е. братъ мой и эта
дѣвица) посидѣли за чаемъ, и братъ говоритъ:. "Вотъ прекрасная
дѣвушка! Что тамъ еще много выбирать, — жените меня на ней!"
Я отвѣчаю женѣ:
— Теперь я вижу, что братъ въ самомъ дѣлѣ одурѣлъ.
— Нѣтъ, позволь, — отвѣчаетъ жена: — отчего же это
непремѣнно "одурѣлъ"? Зачѣмъ же отрицать то, что ты самъ всегда
уважалъ?
— Что это такое я уважалъ?
— Безотчетныя симпатіи, влеченія сердца.
— Ну, говорю, — матушка, меня на это не поддѣнешь. Все это хорошо во-время и кстати, хорошо, когда эти влеченія вытекаютъ изъ чего-нибудь ясно сознаннаго, изъ признанія видимыхъ превосходствъ души и сердца, а это — что такое... въ одну минуту увидѣлъ и готовъ
обрѣшетиться на всю жизнь.
— Да, а ты что же имѣешь противъ Машеньки? — она именно такая и есть, какъ ты говоришь, — дѣвушка яснаго ума, благороднаго ха-

5

рактера и прекраснаго и вѣрнаго сердца. Притомъ и онъ ей очень понравился.
— Какъ! воскликнулъ я, — такъ это ты ужъ и съ ея стороны
успѣла заручиться признаніемъ?
— Признанiе, отвѣчаетъ, — не признаніе, а развѣ это не видно?
Любовь вѣдь — это но нашему женскому вѣдомству, — мы ее замѣчаемъ
и видимъ въ самомъ зародышѣ.
— Вы, говорю, — всѣ очень противныя свахи: вамъ бы только кого-нибудь женить, а тамъ что изъ этого выйдетъ, — это до васъ не касается. Побойся послѣдствій твоего легкомыслiя.
— А я ничего, говоритъ, — не боюсь, потому что я ихъ обоихъ
знаю, и знаю, что братъ твой — прекрасный человѣкъ, и Маша — премилая дѣвушка, и они какъ дали слово заботиться о счастьѣ другъ друга, такъ это и исполнятъ.
— Какъ! закричалъ я, себя не помня, — они уже и слово другъ
другу дали?
— Да, — отвѣчаетъ жена: — это было пока иносказательно, но
понятно. Ихъ вкусы и стремленія сходятся, и я вечеромъ поѣду съ твоимъ братомъ къ нимъ, — онъ навѣрно понравится старикамъ, и потомъ...
— Что же, что потомъ?
— Потомъ, — пускай какъ знаютъ; ты только не мѣшайся.
— Хорошо, говорю, — хорошо, очень радъ въ подобную глупость
не мѣшаться.
— Глупости никакой не будетъ.
— Прекрасно.
— А будетъ все очень хорошо: они будутъ счастливы!
— Очень радъ! Только не мѣшаетъ, говорю, — моему братцу и
тебѣ знать и помнить, что отецъ Машеньки всѣмъ извѣстный богатый
сквалыжникъ.
— Что же изъ этого? Я этого, къ сожалѣнію, и не могу оспаривать, но это нимало не мѣшаетъ Машенькѣ быть прекрасною дѣвушкой,
изъ которой выйдетъ прекрасная жена. Ты вѣрно забылъ то, надъ чѣмъ
мы съ тобою не разъ останавливались: вспомни, что у Тургенева — всѣ
его лучшія женщины, какъ на подборъ, имѣли очень не почтенныхъ родителей.
— Я совсѣмъ не о томъ говорю. Машенька, дѣйствительно, превосходная дѣвушка, а отецъ ея, выдавая замужъ двухъ старшихъ ея
сестеръ, обоихъ зятьевъ обманулъ и ничего не далъ, — и Машѣ ничего
не дастъ.

6

— Почемъ это знать? Онъ ее больше всѣхъ любитъ.
— Ну, матушка, держи карманъ шире: знаемъ мы, что такое ихъ
"особенная" любовь къ дѣвушкѣ, которая на выходѣ. Всѣхъ обманетъ!
Да ему и не обмануть нельзя, — онъ на томъ стоитъ, и состоянію-то
своему, говорятъ, тѣмъ начало положилъ, что деньги въ большой ростъ
подъ залоги давалъ. У такого-то человѣка вы захотѣли любви и
великодушія доискаться. А я вамъ то скажу, что первые его два зятя оба
сами пройды, и если онъ ихъ надулъ и они теперь всѣ во враждѣ съ
нимъ, то ужъ моего братца, который съ дѣтства страдалъ самою утрированною деликатностію, онъ и подавно оставитъ на бобахъ.
— То-есть какъ это, говоритъ, — на бобахъ?
— Ну, матушка, это ты дурачишься.
— Нѣть, не дурачусь.
— Да развѣ ты не знаешь, что такое значитъ "оставить на бобахъ"? Ничего не дастъ Машенькѣ, — вотъ и вся недолга.
— Ахъ, вотъ это-то!
— Ну, конечно.
— Конечно, конечно! Это быть можетъ, но только я, говоритъ, —
никогда не думала, что по-твоему — получить путную жену, хотя бы и
безъ приданаго, — это называется "остаться на бобахъ".
Знаете милую женскую привычку и логику: сейчасъ — въ чужой
огородъ, а вамъ, но сосѣдству, шпильку въ бокъ...
— Я говорю вовсе не о себѣ...
— Нѣтъ, отчего же?..
— Ну, это странно, ma chere!
— Да отчего же странно?
— Оттого странно, что я этого на свой счетъ не говорилъ.
— Ну, думалъ.
— Нѣтъ, совсѣмъ и не думалъ.
— Ну, воображалъ.
— Да, нѣтъ же, чортъ возьми, ничего я не воображалъ!
— Да чего же ты кричишь?!
— Я не кричу!
— И "черти"... "чортъ"... Что это такое?
— Да потому, что ты меня изъ терпѣнія выводишь.
— Ну, вотъ то-то и есть! А если бы я была богата и принесла съ
собою тебѣ приданое...
— Э-ге-ге!..
Этого уже я не выдержалъ и, по выраженію покойнаго поэта Толстого, "начавъ — какъ богь, окончилъ — какъ свинья". Я принялъ оби-

7

женный видъ, — потому, что и въ самомъ дѣлѣ чувствовалъ себя несправедливо обиженнымъ, — и, покачавъ головою, повернулся и пошелъ
къ себѣ въ кабинеть. Но, затворяя за собою дверь, почувствовалъ неододимуй жажду отмщенія, — снова отворилъ дверь и сказалъ:
— Это свинство! А она отвѣчаетъ:
— Merci, мой милый мужъ.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.
— Чорть знаетъ, что за сцена! И не забудьте — это послѣ четырехъ лѣтъ самой счастливой и ничѣмъ ни на минуту не возмущенной
супружеской жнзни!.. Досадно, обидно — и непереносно! Что за вздоръ
такой. И изъ-за чего!.. Все это набаламутилъ братъ. И что мнѣ такое,
что я такъ кипячусь и волнуюсь! Вѣдь онъ въ самомъ дѣлѣ взрослый и
не въ правѣ ли онъ самъ обсудить, какая особа ему нравится и на комъ
ему жениться?.. Господи, въ этомъ сыну родному нынче не укажешь, а
то чтобы еще братъ брата долженъ былъ слушаться... Да и по какому,
наконецъ, праву?.. И могу ли я, въ самомъ дѣлѣ, быть такимъ провидцемъ, чтобы утвердительно предсказывать, какое сватовство чѣмъ кончится?.. Машенька, дѣйствительно, превосходная дѣвушка, а моя жена
развѣ не прелестная женщина?.. Да и меня, слава Богу, никто негодяемъ не называлъ, а между тѣмъ вотъ мы съ нею, послѣ четырехъ лѣтъ
счастливой, ни на минуту ничѣмъ не смущенной жизни, теперь разбранились какъ портной съ портнихой... И все изъ-за пустяковъ, изъ-за
чужой шутовской прихоти..
Мнѣ стало ужасно совѣстно передъ собою и ужасно ее жалко, потому что я ея слова уже считалъ ни во что, а за все винилъ себя, и въ
такомъ грустномъ и недовольномъ настроеніи уснулъ у себя въ
кабинетѣ на диванѣ, закутавшись въ мягкій ватный халатъ, выстеганный мнѣ собственными руками моей милой жены...
Подкупающая это вещь — носильное удобное платье, сработанное
мужу жениными руками! Такъ оно хорошо, такъ мило и такъ во-время и
не во-время напоминаетъ и наши вины, и тѣ драгоцѣнныя ручки, которыя вдругъ захочется расцѣловать и просить въ чемъ-то прощенія.
— Прости меня, мой ангелъ, что ты меня, наконецъ, вывела изъ
терпѣнія. Я впередъ не буду.
И мнѣ, признаться, до того захотѣлось поскорѣе идти съ этой
просьбой, что я проснулся, всталъ и вышелъ изъ кабинета.
Смотрю — въ домѣ вездѣ темно и тихо.
Спрашиваю горничную:

8

— Гдѣ же барыня?
— А онѣ, отвѣчаетъ, — уѣхали съ вашимъ братцемъ къ Марьи
Ннколаевны отцу. Я вамъ сейчасъ чай приготовлю.
"Какова! думаю, — значитъ, она своего упорства не оставляетъ, —
она таки хочетъ женить брата на Машенькѣ... Ну, пусть ихъ дѣлаютъ,
какъ знаютъ, и пусть ихъ Машенькинъ отецъ надуетъ, какъ онъ надулъ
своихъ старшихъ зятьевъ. Да даже еще и болѣе, потому что тѣ сами жохи, а мой братъ, — воплощенная честность и деликатность. Тѣмъ лучше, — пусть онъ ихъ надуетъ, — и брата, и мою жену. Пусть она обожжется на первомъ урокѣ, какъ людей сватать".
Я получилъ взъ рукъ горничной стаканъ чаю и усѣлся читать
дѣло, которое завтра начиналось у насъ въ судѣ и представляло для меня не мало трудностей.
Занятіе это увлекло меня далеко за полночь, а жена моя съ братомъ возвратились въ два часа и оба превеселые.
Жена говоритъ мнѣ:
— Не хочешь ли холоднаго ростбифа и стаканъ воды съ виномъ? А
мы у Васильевыхъ ужинали.
— Нѣтъ, говорю, — покорно благодарю.
— Николай Ивановичъ расщедрился и отлично насъ покормилъ.
— Вотъ какъ.
— Да, — мы превесело провели время, и шампанское пили.
— Счастливцы! говорю, — а самъ думаю: значить, эта бестія, Николай Ивановичъ, сразу раскусилъ, что за теленокъ мой братъ, и далъ
ему пойла недаромъ. Теперь онъ его будетъ ласкать, пока тамъ
жениховскій рученецъ кончится, а потомъ — быть бычку на обрывочку.
А чувства мои противъ жены снова озлобились, и я не сталъ
проснть у нея прощенья въ своей невинности. И даже, если бы я былъ
свободенъ и имѣлъ досугъ вникать во всѣ перипетіи затѣянной ими любовной игры, то не удивительно было бъ, что я снова не вытерпѣлъ бы,
— во что-нибудь вмѣшался, и мы дошли бы до какой-нибудь психозы;
но, по счастію, мнѣ было некогда. Дѣло, о которомъ я вамъ говорилъ,
заняло насъ на судѣ такъ, что мы съ нимъ не чаяли освободиться и къ
празднику, а потому я домой являлся только поѣсть да выспаться, а всѣ
дни и часть ночей проводилъ предъ алтаремъ Ѳемиды.
А дома у меня дѣла не ждали, и когда я подъ самый сочельникъ
явился подъ свой кровъ, довольный тѣмъ, что освободился отъ судебныхъ занятій, меня встрѣтили тѣмъ, что пригласили осмотрѣть роскошную корзину съ дорогими подарками, подносимыми Машенькѣ моимъ
братомъ.

9

— Это что же такое?
— А это дары жениха невѣстѣ, — объяснила мнѣ моя жена.
— Ага! такъ вотъ уже какъ! Поздравляю.
— Какъ же! Твой братъ не хотѣлъ дѣлать формальнаго
предложенія, не переговоривъ еще разъ съ тобою, но онъ спѣшитъ своей
свадьбой, а ты какъ на зло сидѣлъ все въ своемъ противномъ судѣ.
Ждать было невозможно, и они помолвлены.
— Да и прекрасно, говорю, — незачѣмъ было меня и ждать.
— Ты, кажется, остришь?
— Нисколько я не острю.
— Или иронизируешь?
— И не иронизирую.
— Да это было бы и напрасно, потому что, несмотря на все твое
карканье, они будутъ пресчастливы.
— Конечно, говорю, — ужъ если ты ручаешься, то будутъ... Есть
такая пословица: "кто думаетъ три дни, тотъ выберетъ злыдни". Не выбирать — вѣрнѣе.
— А что же, — отвѣчаетъ моя жена, закрывая корзинку съ дарами: — вѣдь это вы думаете, будто вы насъ выбираете, а въ существѣ,
вѣдь, все это вздоръ.
— Почему же это вздоръ? Надѣюсь, но дѣвушки выбираютъ жениховъ, а женихи къ дѣвушкамъ сватаются.
— Да, сватаются — это правда, но выбора, какъ осмотрительнаго
или разсудителънаго дѣла, никогда не бываетъ.
Я покачалъ головою и говорю:
— Ты бы подумала о томъ, что ты такое говоришъ. Я вотъ тебя,
напримѣръ, выбралъ — именно изъ уваженія къ тебѣ и сознавая твои
достоинства.
— И врешь.
— Какъ вру?!
— Врешь, — потому что ты выбралъ меня совсѣмъ не за достоинства.
— А за что же?
— За то, что я тебѣ понравилась.
— Какъ, ты даже отрицаешь въ себѣ достоинства!
— Нимало, — достоинства во мнѣ есть, а ты все-таки на мнѣ не
женился бы, если бы я тебѣ не понравилась.
Я чувствовалъ, что она говоритъ правду.
— Однакоже, говорю, — я цѣлый годъ ждалъ и ходилъ къ вамъ въ
домъ. Для чего же я это дѣлалъ?

10

— Чтобы смотрѣть на меня.
— Неправда, — я изучалъ твой характеръ. Жена расхохоталась.
— Что за пустой смѣхъ!
— Нисколько не пустой. Ты ничего, мой другъ, во мнѣ не изучалъ
и изучать не могь.
— Это почему?
— Сказать?
— Сдѣлай милость, скажи!
— Потому, что ты былъ въ меня влюбленъ.
— Пусть такъ, но это мнѣ не мѣшало видѣть твои душевныя свойства.
— Мѣшало.
— Нѣтъ, не мѣшало.
— Мѣшало, и всегда всякому будетъ мѣшать, а потому это долгое
изученіе и безполезно. Вы думаете, что, влюбивишсь въ женщину, вы на
нее смотрите съ разсужденіемъ, а на самомъ дѣлѣ вы только глазѣете съ
воображеніемъ.
— Ну... однако, говорю, — ты ужъ это какъ-то... очень реально.
А самъ думаю: вѣдь это правда! А жена говоритъ:
— Полно думать, — худа не вышло, а теперь переодѣвайся скорѣе
и поѣдемъ къ Машенькѣ: мы сегодня у нихъ встрѣчаемъ Рождество, и
ты долженъ принести ей и брату свое поздравленіе.
— Очень радъ, говорю. И поѣхали.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.
Тамъ было подношеніе даровъ и принесеніе поздравленій, и всѣ мы
порядочно упились веселымъ нектаромъ Шампани.
Думать и разговаривать или отговаривать было уже некогда. Оставалось только поддерживать во всѣхъ вѣру въ счастье, ожидающее обрученныхъ, и пить шампанское. Въ этомъ и проходили дни и ночи то у
насъ, то у родителей невѣсты.
Въ этакомъ настроеніи долго ли время тянется?
Не успѣли мы оглянуться, какъ уже налетѣлъ и канунъ новаго года. Ожиданія радостей усиливаются. Свѣтъ цѣлый желаетъ радостей, —
и мы отъ людей не отстали. Встрѣтили мы новый годъ опять у Машенькиныхъ родныхъ съ такимъ, какъ дѣды наши говорили, "мочимордіемъ",
что оправдали дѣдовское реченіе: "Руси есть веселіе пити". Одно было
не въ порядкѣ. Машенькинъ отецъ о приданомъ молчалъ, но зато
сдѣлалъ дочери престранный и, какъ потомъ я понялъ, совершенно не-

11

позволительный и зловѣщій подарокъ. Онъ самъ надѣлъ на нее при
всѣхъ за ужиномъ богатое жемчужное ожерелье... Мы, мужчины, взглянувъ на эту вещь, даже подумали "очень хорошо".
— Ого-го, молъ, — сколько это должно стоить? Вѣроятно, такая
штучка припасена съ оныхъ давнихъ, благихъ дней, когда богатые люди
изъ знати еще въ ломбарды вещей не посылали, а при большой нуждѣ въ
деньгахъ охотнѣе ввѣряли свои цѣнности тайнымъ ростовщикамъ въ
родѣ Машенькинаго отца.
Жемчугъ крупный, окатистый и чрезвычайно живой. Притомъ
ожерелье сдѣлано въ старомъ вкусѣ, что называлось рефидью, ряснами,
— назади начато небольшимъ, но самымъ скатнымъ кафимскимъ зерномъ, а потомъ все крупнѣй и крупнѣе бурмицкое и наконецъ, что далѣе
книзу, то пошли какъ бобы, и въ самой серединѣ три черные перла поражающей величины и самаго лучшаго блеска. Прекрасный цѣнный
даръ совсѣмъ затмевалъ сконфуженные передъ нимъ дары моего брата.
Словомъ сказать, — мы, грубые мужчины, всѣ находили отцовскій подарокъ Машенькѣ прекраснымъ, и намъ понравилось также и слово, произнесенное старикомъ при подачѣ ожерелья. Отецъ Машеньки, подавъ
ей эту драгоцѣнность, сказалъ: — "Вотъ тебѣ, доченька, штучка съ наговоромъ: ее никогда ни тля не истлитъ, ни воръ не украдетъ, а если и
украдетъ, то не обрадуется. Это — вѣчное".
Но у женщинъ вѣдь на все свои точки зрѣнія, и Машенька, получивъ ожерелье, заплакала, а жена моя не выдержала и, улучивъ удобную минуту, даже сдѣлала Николаю Ивановичу у окна выговоръ. который онъ по праву родства выслушалъ. Выговоръ ему за подарокъ жемчуга слѣдовалъ потому, что жемчугъ знаменуетъ и предвѣщаетъ слезы.
А потому жемчугъ никогда для новогоднихъ подарковъ не употребляется.
Николай Ивановичъ, впрочемъ, ловко отшутился.
— Это, говоритъ, — во-первыхъ, пустые предразсудки и если ктонибудь можетъ подарить мнѣ жемчужину, которую княгиня Юсупова
купила у Горгубуса, то я ее сейчасъ возьму. Я, сударыня, тоже въ свое
время эти тонкости проходилъ и знаю, чего нельзя дарить. Дѣвушкѣ
нельзя дарить бирюзы, потому что бирюза, по понятіямъ персовъ, есть
кости людей, умершихъ отъ любви, а замужнимъ дамамъ нельзя дарить
аметиста aves fleches d'Amour, но тѣмъ не менѣе я пробовалъ дарить
такіе аметисты, и дамы брали...
Моя жена улыбнулась. А онъ говоритъ:
— Я и вамъ попробую подарить. А что касается жемчуга, то надо
знать, что жемчугъ жемчугу рознь. Не всякій жемчугъ добывается со

12

слезами. Есть жемчугъ персидскій, есть изъ Краснаго моря, а есть перлы
изъ тихихъ водъ — d'eau douce, тотъ безъ слезы берутъ. Сентиментальная Марія Стюартъ только такой и носила perle d'eau douce изъ шотдандскихъ рѣкъ, но онъ ей не принесъ счастья. Я знаю, что надо дарить,
— то я и дарю моей дочери, а вы ее пугаете. За это я вамъ не подарю
ничего aves fleches d'Amour, а подарю вамъ хдаднокровный "лунный камень". Но ты, мое дитя, не плачь, и выбрось изъ головы, что мой жемчугъ приноситъ слезы. Это не такой. Я тебѣ на другой день твоей свадьбы открою тайну этого жемчуга, и ты увидишь, что тебѣ никакихъ предразсудковъ бояться нечего...
Такъ это и успокоилось, и брата съ Машенькой послѣ Крещенья
перевѣнчали, а на слѣдующій день мы съ женою поѣхали навѣстить молодыхъ.

ГЛАВА ПЯТАЯ.
Мы застали ихъ вставшими и въ необыкновенно веселомъ
расположеніи духа. Братъ самъ открылъ намъ двери помѣщенія, взятаго
имъ для себя, ко дню свадьбы, въ гостиницѣ, встрѣтилъ насъ весь сіяя и
покатываясь со смѣху.
Мнѣ это напомнило одинъ старый романъ, гдѣ новобрачный сошелъ съ ума отъ счастья, и я это брату замѣтилъ, а онъ отвѣчаетъ:
— А что ты думаешь, вѣдь со мною въ самомъ дѣлѣ произошелъ
такой случай, что возможно своему уму не вѣрить. Семейная жизнь моя,
начавшаяся сегодняшнимъ днемъ, принесла мнѣ не только ожиданныя
радости отъ моей милой жены, но также неожиданное благополучіе отъ
тестя.
— Что же такое еще съ тобою случилось?
— А вотъ входите, я вамъ разскажу. Жена мнѣ шепчетъ:
— Вѣрно старый негодяй ихъ надулъ. Я отвѣчаю:
— Это не мое дѣло.
Входимъ, а братъ подаетъ намъ открытое письмо, полученное на
ихъ имя рано по городской почтѣ, и въ письмѣ читаемъ слѣдующее:
"Предразсудокъ насчетъ жемчуга ничѣмъ вамъ угрожать не можетъ: этотъ жемчугъ фальшивый".
Жена моя такъ и сѣла.
— Вотъ, говоритъ, — негодяй!
Но братъ ей показалъ головою въ ту сторону, гдѣ Машенька
дѣлала въ спальнѣ свой туалетъ, и говоритъ:

13

— Ты неправа: старикъ поступилъ очень честно. Я получилъ это
письмо, прочелъ его и разсмѣялся... Что же мнѣ тутъ печальнаго? Я
вѣдь приданаго не искалъ и не просилъ, я искалъ одну жену, стало-быть
мнѣ никакого огорченія въ томъ нѣтъ, что жемчугъ въ ожерельѣ не
настоящій, а фальшвый. Пусть это ожерелье стоитъ не тридцать тысячъ,
а просто триста рублей, — не все ли равно для меня, лишь бы жена моя
была счастлива... Одно только меня озабочивало, какъ это сообщить
Машѣ? Надъ этимъ я задумался и сѣлъ, оборотясь лицомъ къ окну, а
того не замѣтилъ, что дверь забылъ запереть. Черезъ нѣсколько минутъ
оборачиваюсь и вдругъ вижу, что у меня за спиною стоитъ тесть и держитъ что-то въ рукѣ въ платочкѣ.
— Здравствуй, говоритъ, — зятюшка! Я вскочилъ, обнялъ его и
говорю:
— Вотъ это мило! мы должны были къ вамъ черезъ часъ ѣхать, а
вы сами... Это противъ всѣхъ обычаевъ... мило и дорого.
— Ну, что, отвѣчаетъ, — за счеты! Мы свои. Я былъ у обѣдни, —
помолился за васъ и вотъ просвиру вамъ привезъ.
Я его опять обнялъ и поцѣловалъ.
— А ты письмо мое получилъ? — спрашиваетъ.
— Какъ же, говорю, — получилъ. И я самъ разсмѣялся.
Онъ смотритъ.
— Чего же, говорить, — ты смѣешься?
— А что же мнѣ дѣлать? Это очень забавно.
— Забавно?
— Да какъ же.
— А ты подай-ка мнѣ жемчугъ.
Ожерелье лежало тутъ же на столѣ въ футлярѣ, — я его и подалъ.
— Есть у тебя увеличительное стекло? Я говорю: — нѣтъ.
— Если такъ, то у меня есть. Я по старой привычкѣ всегда его при
себѣ имѣю. Изволь смотрѣть на замокъ подъ собачку.
— Для чего мнѣ смотрѣть?
— Нѣтъ, ты посмотри. Ты, можетъ-быть, думаешь, что я тебя обманулъ.
— Вовсе не думаю.
— Нѣтъ, — смотри, смотри!
Я взялъ стекло и вижу: на замкѣ, на самомъ скрытномъ мѣстѣ,
микроскопическая надпись французскими букнами: "Бургильонъ".
— Убѣдился, говоритъ, — что это дѣйствнтельно жемчугъ фальшивый?
— Вижу.

14

— И что же ты мнъ теперь скажешь?
— То же самое, что и прежде. То-есть: это до меня не касается, и
васъ только буду объ одномъ просить...
— Проси, проси!
— Позвольте не говорить объ этомъ Машѣ.
— Это для чего? .
— Такъ...
— Нѣтъ, въ какихъ именно цѣляхъ? Ты не хочешь ее огорчить?
— Да, — это между прочимъ.
— А еще что?
— А еще то, что я не хочу, чтобы въ ея сердцѣ хоть что-нибудь
шевельнулось противъ отца.
— Противъ отца?
— Да.
— Ну, для отца она теперь уже отрѣзанный ломоть, который къ
короваю не пристанетъ, а ей главное — мужъ...
— Никогда, говорю, — сердце не заѣзжій дворъ: въ немъ тѣсно не
бываетъ. Къ отцу одна любовь, а къ мужу — другая, и кромѣ того...
мужъ, который желаетъ быть счастливъ, обязанъ заботиться, чтобы онъ
могъ уважать свою жену, а для этого онъ долженъ беречь ея любовь и
почтеніе къ родителямъ.
— Ага! Вотъ ты какой практикъ!
И сталъ молча пальцами по табуреткѣ барабанить, а потомъ
всталъ и говоритъ:
— Я, любезный зять, наживалъ состояніе своими трудами, но
очень разными средствами. Съ высокой точки зрѣнія они, можетъ-быть,
не всѣ очень похвальны, но такое мое время было, да я и не умѣлъ наживать иначе. Въ людей я не очень вѣрю, и про любовь только въ романахъ слыхалъ, какъ читаютъ, а на дѣлѣ я все видѣлъ, что всѣ денегъ хотятъ. Двумъ зятьямъ я денегъ не далъ, и вышло вѣрно: они на меня злы
и женъ своихъ ко мнѣ не пускаютъ. Не знаю, кто изъ насъ благороднѣе,
— они или я? Я денегъ имъ не даю, а они живыя сердца портятъ. А я
имъ денегъ не дамъ, а вотъ тебѣ возьму да и дамъ! Да! И вотъ, даже
сейчасъ дамъ! — И вотъ извольте смотрѣть!
Братъ показалъ намъ три билета по пятидесяти тысячъ рублей.
— Неужели, говорю, — все это твоей женѣ?
— Нѣтъ, отвѣчаетъ, — онъ Машѣ далъ пятьдесятъ тысячъ, а я
ему говорю:
— Знаете, Николай Ивановичъ, это будетъ щекотливо... Машѣ будетъ неловко, что она получитъ отъ васъ приданое, а сестры ея —

15

нѣтъ... Это непремѣнно вызоветъ у сестеръ къ ней зависть и непріязнь...
Нѣтъ, Богъ съ ними, — оставьте у себя эти деньги и... когда-нибудь, когда благопріятный случай примиритъ васъ съ другими дочерьми, тогда
вы дадите всѣмъ поровну. И вотъ тогда это принесеть всѣмъ намъ радость... А однимъ намъ... не надо!
Онъ опять всталъ, опять прошелся по комнатѣ и, остановясь противъ двери спальни, крикнулъ:
— Марья!
Маша уже была въ пеньюарѣ и вышла.
— Поздравляю, говоритъ, — тебя. Она поцѣловала его руку.
— А счастлива быть хочешь?
— Конечно, хочу, папа, и... надѣюсь.
— Хорошо... Ты себѣ, братъ, хорошаго мужа выбрала!
— Я, папа, не выбирала. Мнѣ его Богъ далъ.
— Хорошо, хорошо. Богъ далъ, а я придамъ: я тебѣ хочу прибавить счастья. Вотъ три билета, всѣ равные. Одинъ тебѣ, а два твоимъ
сестрамъ. Раздай имъ сама — скажи, что ты даришь...
— Папа!
Маша бросилась ему сначала на шею, а потомъ вдругъ опустилась
на землю и обняла, радостно плача, его колѣна. Смотрю — и онъ заплакалъ.
— Встань, встань! говоритъ. — Ты нынче по народному слову
"княгиня", — тебѣ неприлично въ землю мнѣ кланяться.
— Но я такъ счастлива... за сестеръ!..
— То-то и есть... И я счастливъ!.. Теперь можешь видѣть, что нечего тебѣ было бояться жемчужнаго ожерелья. Я пришелъ тебѣ тайну
открыть: подаренный мною тебѣ жемчугъ фальшивый, меня имъ давно
сердечный пріятель надулъ, — да вѣдь какой, — не простой, а слитый
изъ Рюриковичей и Гедиминовичей. А вотъ у тебя мужъ простой души,
да истинной: такого надуть невозможно, — душа не стерпитъ!
— Вотъ вамъ весь мой разсказъ, — заключилъ собесѣдникъ: — и
я, право, думаю, что, несмотря на его современное происхожденіе и на
его невымышленность, онъ отвѣчаетъ и программѣ, и формѣ
традиціоннаго святочнаго разсказа.

16

НЕРАЗМѢННЫЙ РУБЛЬ.
ГЛАВА ПЕРВАЯ.
Есть повѣрье, будто волшебными средствами можно получить
неразмѣнный рубль, т. е. такой рубль, который, сколько разъ его ни выдавай, онъ все-таки опять является цѣлымъ въ карманѣ. Но для того,
чтобы добыть такой рубль, нужно претерпѣть большіе страхи. Всѣхъ
ихъ я не помню, но знаю, что, между прочимъ, надо взять черную безъ
одной отмѣтины кошку и нести ее продавать рождественскою ночью на
перекрестокъ четырехъ дорогъ, изъ которыхъ притомъ одна непремѣнно
должна вести къ кладбищу.
Здѣсь надо стать, пожать кошку посильнѣе, такъ, чтобы она замяукала, и зажмурить глаза. Все это надо сдѣлать за нѣсколько минутъ
передъ полночью, а въ самую полночь придетъ кто-то и станетъ торговать кошку. Покупщикъ будетъ давать за бѣднаго звѣрька очень много
денегъ, но продавецъ долженъ требовать непремѣнно только рубль, —
ни больше, ни меньше какъ одинъ серебряный рубль. Покупщикъ будетъ
навязывать болѣе, но надо настойчиво требовать рубль, и когда, наконецъ, этотъ рубль будетъ данъ, тогда его надо положить въ карманъ и
держать рукою, а самому уходить какъ можно скорѣе и не оглядываться.
Этотъ рубль и есть неразмѣнный или безрасходный, — то-есть сколько
ни отдавайте его въ уплату за что-нибудь, — онъ все-таки опять является въ карманѣ. Чтобы заплатить, напримѣръ, сто рублей, надо только
сто разъ опустить руку въ карманъ и оттуда всякій разъ вынуть рубль.
Конечно, это повѣрье пустое и нестаточное; но есть простые люди,
которые склонны вѣрить, что неразмѣнные рубли дѣйствительно можно
добывать. Когда я былъ маленькимъ мальчикомъ, и я тоже этому
вѣрилъ.

ГЛАВА ВТОРАЯ.
Разъ, во время моего дѣтства, няня, укладывая меня спать въ рождественскую ночь, сказала, что у насъ теперь на деревнѣ очень многіе
не спятъ, а гадаютъ, рядятся, ворожатъ и, между прочимъ, добываютъ
себѣ "неразмѣнный рубль". Она распространилась на тотъ счетъ, что
людямъ, которые пошли добывать неразмѣнный рубль, теперь всѣхъ
страшнѣе, потому что они должны лицомъ къ лицу встрѣтиться съ дьяволомъ на далекомъ распутьѣ и торговаться съ нимъ за черную кошку;

17

но зато ихъ ждутъ и самыя большія радости... Сколько можно накупить
прекрасныхъ вещей за безпереводный рубль! Что бы я надѣлалъ, если
бы мнѣ попался такой рубль! Мнѣ тогда было всего лѣтъ восемь, но я
уже побывалъ въ своей жизни въ Орлѣ и въ Кромахъ я зналъ нѣкоторыя
превосходныя произведенія русскаго искусства, привозимыя купцами къ
нашей приходской церкви на рождественскую ярмарку.
Я зналъ, что на свѣтѣ бываютъ пряники желтые, съ патокою, и
бѣлые пряники — съ мятой, бываютъ столбики и сосульки, бываетъ такое лакомство, которое называется "рѣзь", или лапша, или еще проще —
"шмотья", бываютъ орѣхи простые и каленые; а для богатаго кармана
привозятъ и изюмъ, и финики. Кромѣ того, я видалъ картины съ генералами и множество другихъ вещей, которыхъ я не могъ всѣхъ перекупить, потому что мнѣ давали на мои расходы простой серебряный рубль,
а не безпереводный. Но няня нагнулась надо мною и прошептала, что
нынче это будетъ иначе, потому что безпереводный рубль есть у моей
бабушки, и она рѣшила подарить его мнѣ, но только я долженъ быть
очень остороженъ, чтобы не лишиться этой чудесной монеты, потому что
она имѣетъ одно волшебное, очень капризное свойство.
— Какое? — спросилъ я.
— А это тебѣ скажетъ бабушка. Ты спи, а завтра, какъ проснешься, бабушка принесетъ тебѣ неразмѣнный рубль и скажетъ, какъ надо съ
нимъ обращаться.
Обольщенный этимъ обѣщаніемъ, я постарался заснуть въ ту же
минуту, чтобы ожиданіе неразмѣннаго рубля не было томительно.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.
Няня меня не обманула: ночь пролетѣла какъ краткое мгновеніе,
котораго я и не замѣтилъ, и бабушка уже стояла надъ моею кроваткою
въ своемъ большомъ чепцѣ съ рюшевыми мармотками и держала въ своихъ бѣлыхъ рукахъ новенькую, чистую серебряную монету, отбитую въ
самомъ полномъ и превосходномъ калибрѣ.
— Ну, вотъ тебѣ безпереводный рубль, — сказала она. — Бери его
и поѣзжай въ церковь. Послѣ обѣдни мы, старики, зайдемъ къ батюшкѣ,
отцу Василію, пить чай, а ты одинъ, — совершенно одинъ, — можешь
идти на ярмарку и покупать все, что ты самъ захочешь. Ты сторгуешь
вещь, опустишь руку въ карманъ и выдашь свой рубль, а онъ опять очутится въ твоемъ же карманѣ.
— Да, говорю, — я уже все это знаю.

18

А самъ зажалъ рубль въ ладонь и держу его какъ можно крѣпче. А
бабушка продолжаетъ:
— Рубль возвращается, это правда. Это его хорошее свойство, —
его также нельзя и потерять; но зато у него есть другое свойство, очень
невыгодное: неразмѣнный рубль не переведется въ твоемъ карманѣ до
тѣхъ поръ, пока ты будешь покупать на него вещи, тебѣ или другимъ
людямъ нужныя или полезныя, но разъ что ты изведешь хоть одинъ
грошъ на полную безполезность — твой рубль въ то же мгновеніе исчезнетъ.
— О, говорю, — бабушка, я вамъ очень благодаренъ, что вы мнѣ
это сказали; но повѣрьте, я ужъ не такъ малъ, чтобы не понять, что на
свѣтѣ полезно и что безполезно.
Бабушка покачала головою и, улыбаясь, сказала, что она
сомнѣвается; но я ее увѣрилъ, что знаю, какъ надо жить при богатомъ
положеніи.
— Прекрасно, — сказала бабушка: — но, однако, ты все-таки хорошенько помни, что я тебѣ сказала.
— Будьте покойны. Вы увидите, что я приду къ отцу Василію и
принесу на заглядѣнье прекрасныя покупки, а рубль мой будетъ цѣлъ у
меня въ карманѣ.
— Очень рада, — посмотримъ. Но ты все-таки не будь
самонадѣянъ: помни, что отличить нужное отъ пустого и излишняго вовсе не такъ легко, какъ ты думаешь.
— Въ такомъ случаѣ не можете ли вы походить со мною по
ярмаркѣ?
Бабушка на это согласилась, но предупредила меня, что она не будетъ имѣть возможности дать мнѣ какой бы то ни было совѣтъ или остановить меня отъ увлеченія и ошибки, потому что тотъ, кто владѣетъ
безпереводнымъ рублемъ, не можетъ ни отъ кого ожидать совѣтовъ, а
долженъ руководиться своимъ умомъ.
— О, моя милая бабушка, — отвѣчалъ я: — вамъ и не будетъ надобности давать мнѣ совѣты, — я только взгляну на ваше лицо и прочитаю въ вашихъ глазахъ все, что мнѣ нужно.
— Въ такомъ разѣ идемъ, — и бабушка послала дѣвушку сказать
отцу Василію, что она придетъ къ нему попозже, а пока мы отправились
съ нею на ярмарку.

19

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.
Погода была хорошая, — умѣренный морозецъ съ маленькой
влажностью; въ воздухѣ пахло крестьянской бѣлой онучею, лыкомъ,
пшеномъ и овчиной. Народу много и всѣ разодѣты въ томъ, что у кого
есть лучшаго. Мальчики изъ богатыхъ семей всѣ получили отъ отцовъ
на свои карманные расходы по грошу и уже истратили эти капиталы на
пріобрѣтеніе глиняныхъ свистулекъ, на которыхъ задавали самый
бѣдовый концертъ. Бѣдные ребятишки, которымъ грошей не давали,
стояли подъ плетнемъ и только завистливо облизывались. Я видѣлъ, что
имъ тоже хотѣлось бы овдадѣть подобными же музыкальными инструментами, чтобы слиться всей душою въ общей гармоніи, и... я
посмотрѣлъ на бабушку...
Глиняныя свистульки не составляли необходимости и даже не были полезны, но лицо моей бабушки не выражало ни малѣйшаго
порицанія моему намѣренію купить всѣмъ бѣднымъ дѣтямъ по
свистулькѣ. Напротивъ, доброе лицо старушки выражало даже
удовольствіе, которое я принялъ за одобреніе: я сейчасъ же опустилъ
мою руку въ карманъ, досталъ оттуда мой неразмѣнный рубль и купилъ
цѣлую коробку свистулекъ, да еще мнѣ подали съ него нѣсколько сдачи.
Опуская сдачу въ карманъ, я ощупалъ рукою, что мой неразмѣнный
рубль цѣлехонекъ и уже опять лежитъ тамъ, какъ было до покупки. А
между тѣмъ всѣ ребятишки получили по свистулькѣ, и самые бѣдные
изъ нихъ вдругъ сдѣлались такъ же счастливы, какъ и богатые, и засвистали во всю свою силу, а мы съ бабушкой пошли дальше, и она мнѣ сказала:
— Ты поступилъ хорошо, потому что бѣднымъ дѣтямъ надо играть
и рѣзвиться, и кто можетъ сдѣлать имъ какую-нибудь радость, тотъ напрасно не спѣшитъ воспользоваться своею возможностію. И въ доказательство, что я права, опусти еще разъ свою руку въ карманъ и попробуй, гдѣ твой неразмѣнный рубль?
Я опустилъ руку и... мой неразмѣнный рубль былъ въ моемъ
карманѣ.
— Ага, — подумалъ я: — теперь я уже понялъ, въ чемъ дѣло, и
могу дѣйствовать смѣлѣе.

ГЛАВА ПЯТАЯ.
Я подошелъ къ лавочкѣ, гдѣ были ситцы и платки, и накупилъ
всѣмъ нашимъ дѣвушкамъ по платью, кому розовое, кому голубое, а

20

старушкамъ по малиновому головному платку; и каждый разъ, что я
опускалъ руку въ карманъ, чтобы заплатить деньги, — мой
неразмѣнный рубль все былъ на своемъ мѣстѣ. Потомъ я купилъ для
ключницыной дочери, которая должна была выйти замужъ, двѣ сердоликовыя запонки и, признаться, сробѣлъ; но бабушка попрежнему
смотрѣла хорошо, и мой рубль послѣ этой покупки тоже преблагополучно оказался въ моемъ карманѣ.
— Невѣстѣ идетъ принарядиться, — сказала бабушка: — это памятный день въ жизни каждой дѣвушки, и это очень похвально, чтобы ее
обрадовать, — отъ радости всякій человѣкъ бодрѣе выступаетъ на новый путь жизни, а отъ перваго шага много зависитъ. Ты сдѣлалъ очень
хорошо, что обрадовалъ бѣдную невѣсту.
Потомъ я купилъ и себѣ очень много сластей и орѣховъ, а въ другой лавкѣ взялъ большую книгу "Псалтирь", такую точно, какая лежала
на столѣ у нашей скотницы. Бѣдная старушка очень любила эту книгу,
но книга тоже имѣла несчастіе придтись по вкусу племенному теленку,
который жилъ въ одной избѣ со скотницею. Теленокъ по своему возрасту имѣлъ слишкомъ много свободнаго времени и занялся тѣмъ, что въ
счастливый часъ досуга отжевалъ углы у всѣхъ листовъ "Псалтиря".
Бѣдная старушка была лишена удовольствія читать и пѣть тѣ псалмы,
въ которыхъ она находила для себя утѣшеніе, и очень объ этомъ
скорбѣла.
Я былъ увѣренъ, что купить для нея новую книгу вмѣсто старой
было не пустое и не излишнее дѣло, и это именно такъ и было: когда я
опустилъ руку въ карманъ — мой рубль былъ снова на своемъ мѣстѣ.
Я сталъ покупать шире и больше, — я бралъ все, что, по моимъ
соображеніямъ, было нужно, и накупилъ даже вещи слишкомъ рискованныя, — такъ, напримѣръ, нашему молодому кучеру Константину я
купилъ наборный поясной ремень, а веселому башмачнику Егоркѣ —
гармонію. Рубль, однако, все былъ дома, а на лицо бабушки я ужъ не
смотрѣлъ и не допрашивалъ ея выразительныхъ взоровъ. Я самъ былъ
центръ всего, — на меня всѣ смотрѣли, за мною всѣ шли, обо мнѣ говорили.
— Смотрите, каковъ нашъ барчукъ Миколаша! Онъ одинъ можетъ
скупить цѣлую ярмарку, у него, знать, есть неразмѣнный рубль.
И я почувствовалъ въ себѣ что-то новое и до тѣхъ поръ незнакомое. Мнѣ хотѣлось, чтобы всѣ обо мнѣ знали, всѣ за мною ходили и всѣ
обо мнѣ говорили — какъ я уменъ, богатъ и добръ.
Мнѣ стало безпокойно и скучно.

21

ГЛАВА ШЕСТАЯ.
А въ это самое время, — откуда ни возьмись, — ко мнѣ подошелъ
самый пузатый изъ всѣхъ ярмарочныхъ торговцевъ и, снявъ картузъ,
сталъ говорить:
— Я здѣсь всѣхъ толще и всѣхъ опытнѣе, и вы меня не обманете.
Я знаю, что вы можете купить все, что есть на этой ярмаркѣ, потому что
у васъ есть неразмѣнный рубль. Съ нимъ не штука удивлять весь приходъ, но, однако, есть кое-что такое, чего вы и за этотъ рубль не можете
купить.
— Да, если это будетъ вещь ненужная, — такъ я ее, разумѣется,
не куплю.
— Какъ это "ненужная"? Я вамъ не сталъ бы и говорить про то,
что не нужно. А вы обратите вниманіе на то, кто окружаетъ насъ съ вами, несмотря на то, что у васъ есть неразмѣнный рубль. Вотъ вы себѣ
купили только сластей да орѣховъ, а то вы все покупали полезныя вещи
для другихъ, но вонъ какъ эти другіе помнятъ ваши благодѣянія: васъ
ужъ теперь всѣ позабыли.
Я посмотрѣлъ вокругъ себя и, къ крайнему моему удивленію,
увидѣлъ, что мы съ пузатымъ купцомъ стоимъ, дѣйствительно, только
вдвоемъ, а вокругъ насъ ровно никого нѣтъ. Бабушки тоже не было, да
я о ней и забылъ, а вся ярмарка отвалила въ сторону и окружила какого-то длиннаго, сухого человѣка, у котораго поверхъ полушубка былъ
надѣтъ длинный полосатый жилетъ, а на немъ нашиты стекловидныя
пуговицы, отъ которыхъ, когда онъ поворачивался изъ стороны въ сторону, исходило слабое, тусклое блистаніе.
Это было все, что длинный, сухой человѣкъ имѣлъ въ себѣ привлекательнаго, и, однако, за нимъ всѣ шли и всѣ на него смотрѣли, какъ
будто на самое замѣчательное произведеніе природы.
— Я ничего не вижу въ этомъ хорошаго, — сказалъ я моему новому спутнику.
— Пусть такъ, но вы должны видѣть, какъ это всѣмъ нравится.
Поглядите, — за нимъ ходятъ даже и вашъ кучеръ Константинъ съ его
щегольскимъ ремнемъ, и башмачникъ Егорка съ его гармоніей, и
невѣста съ запонками, и даже старая скотница съ ея новою книжкою. А
о ребятишкахъ съ свистульками уже и говорить нечего.
Я осмотрѣлся, и въ самомъ дѣлѣ всѣ эти люди дѣйствительно окружали человѣка съ стекловидными пуговицами, и всѣ мальчишки на
своихъ свистулькахъ пищали про его славу.

22

Во мнѣ зашевелилось чувство досады. Мнѣ показалось все это
ужасно обидно, и я почувствовалъ долгъ и призваніе стать выше
человѣка со стекляшками.
— И вы думаете, что я не могу сдѣлаться больше его?
— Да, я это думаю, — отвѣчалъ пузанъ.
— Ну, такъ я же сейчасъ вамъ докажу, что вы ошибаетесь! — воскликнулъ я и, быстро подбѣжавъ къ человѣку въ жилетѣ поверхъ полушубка, сказалъ:
— Послушайте, не хотите ли вы продать мнѣ вашъ жилетъ?

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.
Человѣкъ со стекляшками повернулся передъ солнцемъ, такъ что
пуговицы на его жилетѣ издали тусклое блистаніе, и отвѣчалъ:
— Извольте, я вамъ его продамъ съ большимъ удовольствіемъ, но
только это очень дорого стоитъ.
— Прошу васъ не безпокоиться и скорѣе сказать мнѣ вашу цѣну
за жилетъ.
Онъ очень лукаво улыбнулся и молвилъ:
— Однако, вы, я вижу, очень неопытны, какъ и слѣдуетъ быть въ
вашемъ возрастѣ, — вы не понимаете, въ чемъ дѣло. Мой жилетъ ровно
ничего не стоитъ, потому что онъ не свѣтитъ и не грѣетъ, и потому я
его отдаю вамь даромъ, но вы мнѣ заплатите по рублю за каждую нашитую на немъ стекловидную пуговицу, потому что эти пуговицы хотя тоже не свѣтятъ и не грѣютъ, но онѣ могутъ немножко блестѣть на минутку, и это всѣмъ очень нравится.
— Прекрасно, — отвѣчалъ я: — я даю вамъ по рублю за каждую
вашу пуговицу. Снимайте скорѣй вашъ жилетъ.
— Нѣтъ, прежде извольте отсчитать деньги.
— Хорошо.
Я опустилъ руку въ карманъ и досталъ оттуда одинъ рубль, потомъ снова опустилъ руку во второй разъ, но... карманъ мой былъ
пустъ... Мой неразмѣнный рубль уже не возвратился... онъ пропалъ...
онъ исчезъ... его не было, и на меня всѣ смотрѣли и смѣялись.
Я горько заплакалъ и... проснулся...

ГЛАВА ВОСЬМАЯ.
Было утро: у моей кроватки стояла бабушка, въ ея большомъ
бѣломъ чепцѣ съ рюшевыми мармотками, и держала въ рукѣ новенькій
23

серебряный рубль, составлявшій обыкновенный рождественскій подарокъ, который она мнѣ дарила.
Я понялъ, что все видѣнное мною происходило не на-яву, а во снѣ,
и поспѣшилъ разсказать, о чемъ я плакалъ.
— Что же, — сказала бабушка: — сонъ твой хорошъ, — особенно
если ты захочешь понять его, какъ слѣдуетъ. Въ басняхъ и сказкахъ
часто бываетъ сокрытъ особый затаенный смыслъ. Неразмѣнный рубль
— по-моему, это талантъ, который Провидѣніе даетъ человѣку при его
рожденіи. Талантъ развивается и крѣпнетъ, когда человѣкъ сумѣетъ
сохранить въ себѣ бодрость и силу на распутіи четырехъ дорогъ, изъ которыхъ съ одной всегда должно быть видно кладбище. Неразмѣнный
рубль — это есть сила, которая можетъ служить истинѣ и добродѣтели,
на пользу людямъ, въ чемъ для человѣка съ добрымъ сердцемъ и яснымъ
умомъ заключается самое высшее удовольствіе. Все, что онъ сдѣлаетъ
для истиннаго счастія своихъ ближнихъ, никогда не убавитъ его духовнаго богатства, а напротивъ — чѣмъ онъ болѣе черпаетъ изъ своей души, тѣмъ она становится богаче. Человѣкъ въ жилеткѣ сверхъ теплаго
полушубка — есть суета, потому что жилетъ сверхъ полушубка не нуженъ, какъ не нужно и то, чтобы за нами ходили и насъ прославляли.
Суета затемняетъ умъ. Сдѣлавши кое-что — очень немного въ сравненіи
съ тѣмъ, что бы ты могъ еще сдѣлать, владѣя безрасходнымъ рублемъ,
ты уже сталъ гордиться собою и отвернулся отъ меня, которая для тебя
въ твоемъ снѣ изображала опытъ жизни. Ты началъ уже хлопотать не о
добрѣ для другихъ, а о томъ, чтобы всѣ на тебя глядѣли и тебя хвалили.
Ты захотѣлъ имѣть ни на что ненужныя стеклышки, и — рубль твой
растаялъ. Этому такъ и слѣдовало быть, и я за тебя очень рада, что ты
получилъ такой урокъ во снѣ. Я очень бы желала, чтобы этот
рождественскій сонъ у тебя остался въ памяти. А теперь поѣдемъ въ
церковь и послѣ обѣдни купимъ все то, что ты покупалъ для бѣдныхъ
людей въ твоемъ сновидѣніи.
— Кромѣ одного, моя дорогая. Бабушка улыбнулась и сказала:
— Ну, конечно, я знаю, что ты уже не купишь жилета съ стекловидными пуговицами.
— Нѣтъ, я не куплю также и лакомствъ, которыя я покупалъ во
снѣ для самого себя.
Бабушка подумала и сказала:
— Я не вижу нужды, чтобы ты лишилъ себя этого маленькаго
удовольствія, но... если ты желаешь за это получить гораздо большее
счастіе, то... я тебя понимаю...

24

И вдругъ мы съ нею оба обнялись и, ничего болѣе не говоря другъ
другу, оба заплакали. Бабушка отгадала, что я хотѣлъ всѣ мои
маленькія деньги извести въ этотъ день не для себя. И когда это мною
было сдѣлано, то сердце мое исполнилось такою радостію, какой я не испытывалъ до того еще ни одного раза. Въ этомъ лишеніи себя маленькихъ удовольствій для пользы другихъ я впервые испыталъ то, что люди
называютъ увлекательнымъ словомъ — полное счастіе, при которомъ
ничсго больше не хочешь.
Каждый можетъ испробовать сдѣлать въ своемъ нынѣшнемъ
положеніи мой опытъ, и я увѣренъ, что онъ найдетъ въ словахъ моихъ
не ложь, а истинную правду.

25

ЗВѢРЬ.
"И звѣри внимаху святое слово".
Житіе старца Серафима.

ГЛАВА ПЕРВАЯ
Отецъ мой былъ извѣстный въ свое время слѣдователь. Ему поручали много важныхъ дѣлъ и потому онъ часто отлучался отъ семейства,
а дома оставались мать, я и прислуга. Матушка моя тогда была еще
очень молода, а я — маленькій мальчикъ.
При томъ случаѣ, о которомъ я теперь хочу разсказать, — мнѣ
было всего только пять лѣтъ.
Была зима, и очень жестокая. Стояли такіе холода, что въ хлѣвахъ
замерзали ночами овцы, а воробьи и галки падали на мерзлую землю
окоченѣлыя. Отецъ мой находился объ эту пору по служебнымъ обязанностямъ въ Ельцѣ и не обѣщалъ пріѣхать домой даже къ Рождеству
Христову, а потому матушка собралась сама къ нему съѣздить, чтобы не
оставить его одинокимъ въ этотъ прекрасный и радостный праздникъ.
Меня, по случаю ужасныхъ холодовъ, мать не взяла съ собою въ дальнюю дорогу, а оставила у своей сестры, а моей тетки, которая была замужемъ за однимъ орловскимъ помѣщикомъ, про котораго ходила невеселая слава. Онъ былъ очень богатъ, старъ и жестокъ. Въ характерѣ у
него преобладали злобность и неумолимость, и онъ объ этомъ нимало не
сожалѣлъ, а, напротивъ, даже щеголялъ этими качествами, которыя, по
его мнѣнію, служили будто бы выраженіемъ мужественной силы и непреклонной твердости духа.
Такое же мужество и твердость онъ стремился развить въ своихъ
дѣтяхъ, изъ которыхъ одинъ сынъ былъ мнѣ ровесникъ.
Дядю боялись всѣ, а я всѣхъ болѣе, потому что онъ и во мнѣ
хотѣлъ "развить мужество", и одинъ разъ, когда мнѣ было три года и
случилась ужасная гроза, которой я боялся, онъ выставилъ меня одного
на балконъ и заперъ дверь, чтобы такимъ урокомъ отучить меня отъ
страха во время грозы.
Понятно, что я въ домѣ такого хозяина гостилъ неохотно и съ немалымъ страхомъ, но мнѣ, повторяю, тогда было пять лѣтъ и мои
желанія не принимались въ расчетъ при соображеніи обстоятельствъ,
которымъ приходилось подчиняться.

26

ГЛАВА ВТОРАЯ.
Въ имѣніи дяди былъ огромный каменный домъ, похожій на замокъ. Это было претенціозное, но некрасивое и даже уродливое двухъэтажное зданіе съ круглымъ куполомъ и съ башнею, о которой разсказывали страшные ужасы. Тамъ когда-то жилъ сумасшедшій отецъ
нынѣшняго помѣщика, потомъ въ его комнатахъ учредили аптеку. Это
также почему-то считалось страшнымъ; но всего ужаснѣе было то, что
наверху этой башни, въ пустомъ, изогнутомъ окнѣ были натянуты струны, то-есть была устроена такъ-называемая "Эолова арфа". Когда
вѣтеръ пробѣгалъ по струнамъ этого, своевольнаго инструмента, струны
эти издавали сколько неожиданные, столько же часто странные звуки,
переходившіе отъ тихаго густого рокота въ безпокойные нестройные
стоны и неистовый гулъ, какъ будто сквозь нихъ пролеталъ цѣлый
сонмъ, пораженный страхомъ, гонимыхъ духовъ. Въ домѣ всѣ не любили
эту арфу и думали, что она говоритъ что-то такое здѣшнему грозному
господину, и онъ не смѣетъ ей возражать, но оттого становится еще
немилосерднѣе и жесточе... Было несомнѣнно примѣчено, что если ночью срывается буря и арфа на башнѣ гудитъ такъ, что звуки долетаютъ
черезъ пруды и парки въ деревню, то баринъ въ ту ночь не спитъ и на
утро встаетъ мрачный и суровый и отдаетъ какое-нибудь жестокое
приказаніе, приводившее въ трепетъ сердца всѣхъ его многочисленныхъ
рабовъ.
Въ обычаяхъ дома было, что тамъ никогда и никому никакая вина
не прощалась. Это было правило, которое никогда не измѣнялось, не
только для человѣка, но даже и для звѣря или какого-нибудь мелкаго
животнаго. Дядя не хотѣлъ знать милосердія и не любилъ его, ибо почиталъ его за слабость. Неуклонная строгость казалась ему выше всякаго
снисхожденія. Оттого въ домѣ и во всѣхъ обширныхъ деревняхъ, принадлежащихъ этому богатому помѣщику, всегда царила безотрадная
унылость, которую съ людьми раздѣляли и звѣри.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.
Покойный дядя былъ страстный любитель псовой охоты. Онъ
ѣздилъ съ борзыми и травилъ волковъ, зайцевъ и лисицъ. Кромѣ того,
въ его охотѣ были особенныя собаки, которыя брали медвѣдей. Этихъ
собакъ называли "пьявками". Онѣ впивались въ звѣря такъ, что ихъ
нельзя было отъ него оторвать. Случалось, что медвѣдь, въ котораго
впивалась зубами пьявка, убивалъ ее ударомъ своей ужасной лапы или

27

разрывалъ ее пополамъ, но никогда не бывало, чтобы пьявка отпала отъ
звѣря живая.
Теперь, когда на медвѣдей охотятся только облавами или съ рогатиной, порода собакъ-пьявокъ, кажется, совсѣмъ уже перевелась въ
Россіи; но въ то время, о которомъ я разсказываю, онѣ были почти при
всякой хорошо собранной большой охотѣ. Медвѣдей въ нашей
мѣстности тогда тоже было очень много и охота за ними составляла
большое удовольствіе.
Когда случалось овладѣвать цѣлымъ медвѣжьимъ гнѣздомъ, то изъ
берлоги брали и привозили маленькихъ медвѣжатъ. Ихъ обыкновенно
держали въ большомъ каменномъ сараѣ съ маленькими окнами,
продѣланными подъ самой крышей. Окна эти были безъ стеколъ, съ
однѣми толстыми желѣзными рѣшетками. Медвѣжата, бывало, до нихъ
вскарабкивались другъ по дружкѣ и висѣли, держась за желѣзо своими
цѣпкими, когтистыми лапами. Только такимъ образомъ они и могли выглядывать изъ своего заключенія на вольный свѣтъ Божій.
Когда насъ выводили гулять передъ обѣдомъ, мы больше всего любили ходить къ этому сараю и смотрѣть на выставлявшіяся изъ-за
рѣшетокъ смѣшныя мордочки медвѣжатъ. Нѣмецкій гувернеръ Кольбергъ умѣлъ подавать имъ на концѣ палки кусочки хлѣба, которые мы
припасали для этой цѣли за своимъ завтракомъ. За медвѣдями смотрѣлъ
и кормилъ ихъ молодой доѣзжачій, по имени Ферапонтъ; но, какъ это
имя было трудно для простонароднаго выговора, то его произносили
"Храпонъ" или, еще чаще, "Храпошка". Я его очень хорошо помню:
Храпошка былъ средняго роста, очень ловкiй, сильный и смѣлый парень
лѣтъ двадцати пяти. Храпонъ считался красавцемъ, — онъ былъ бѣлъ,
румянъ, съ черными кудрями и съ черными же большими глазами
навыкатѣ. Къ тому же онъ былъ необычайно смѣлъ. У него была сестра
Аннушка, которая состояла въ подняняхъ, и она разсказывала намъ
презанимательныя вещи про смѣлость своего удалого брата и про его
необыкновенную дружбу съ медвѣдями, съ которыми онъ зимою и
лѣтомъ спалъ вмѣстѣ въ ихъ сараѣ, такъ что они окружали его со всѣхъ
сторонъ и клали на него свои головы, какъ на подушку.
Передъ домомъ дяди, за широкимъ круглымъ цвѣтникомъ, окруженнымъ расписною рѣшеткою, были широкія ворота, а противъ воротъ
посреди куртины было вкопано высокое, прямое, гладко выглаженное
дерево, которое называли "мачта". На вершинѣ этой мачты былъ прилаженъ маленькій помостикъ или, какъ его называли, "бесѣдочка".
Изъ числа плѣнныхъ медвѣжатъ всегда отбирали одного "умнаго",
который представлялся наиболѣе смышленымъ и благонадежнымъ по

28

характеру. Такого отдѣляли отъ прочихъ собратій и онъ жилъ на волѣ,
то-есть ему дозволялось ходить по двору и по парку, но главнымъ образомъ онъ долженъ былъ содержать караульный постъ у столба передъ
воротами. Тутъ онъ и проводилъ большую часть своего времени или лежа на соломѣ у самой мачты, или же взбирался по ней вверхъ до
"бесѣдки" и здѣсь сидѣлъ или тоже спалъ, чтобы къ нему не приставали
ни докучные люди, ни собаки.
Жить такою привольною жизнью могли не всѣ медвѣди, а только
нѣкоторые, особенно умные и кроткіе, и то не во всю ихъ жизнь, а пока
они не начинали обнаруживать своихъ звѣрскихъ, неудобныхъ въ
общежитiи наклонностей, то-есть пока они вели себя смирно и не трогали ни куръ, ни гусей, ни телятъ, ни человѣка.
Медвѣдь, который нарушалъ спокойствіе жителей, немедленно же
былъ осуждаемъ на смерть и отъ этого приговора его ничто не могло избавить.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.
Отбирать "смышленаго медвѣдя" долженъ былъ Храпонъ. Такъ
какъ онъ больше всѣхъ обращался съ медвѣжатами и почитался большимъ знатокомъ ихъ натуры, то понятно, что онъ одинъ и могъ это
дѣлать. Храпонъ же и отвѣчалъ за то, если сдѣлаетъ неудачный выборъ,
— но онъ съ перваго же раза выбралъ для этой роли удивительно способнаго и умнаго медведя, которому было дано необыкновенное имя:
медвѣдей въ Россіи вообще зовутъ "мишками", а этотъ носилъ испанскую кличку "Сганарель". Онъ уже пять лѣтъ прожилъ на свободѣ и не
сдѣлалъ еще ни одной "шалости". Когда о медвѣдѣ говорили, что "онъ
шалитъ", это значило, что онъ уже обнаружилъ свою звѣрскую натуру
какимъ-нибудь нападеніемъ.
Тогда "шалуна" сажали на нѣкоторое время въ "яму", которая была устроена на широкой полянѣ между гумномъ и лѣсомъ, а черезъ
нѣкоторое время его выпускали (онъ самъ вылѣзалъ по бревну) на поляну и тутъ его травили "молодыми пьявками" (т. е. подрослыми щенками медвѣжьихъ собакъ). Если же щенки не умѣли его взять и была
опасность, что звѣрь уйдетъ въ лѣсъ, то тогда стоявшіе въ запасномъ
"секретѣ" два лучшихъ охотника бросались на него съ отборными опытными сворами и тутъ дѣлу наставалъ конецъ.
Если же эти собаки были такъ неловки, что медвѣдь могъ прорваться "къ острову" (т. е. къ лѣсу), который соединялся съ обширнымъ
брянскимъ полѣсьемъ, то выдвигался особый стрѣлокъ, съ длиннымъ и

29

тяжелымъ кухенрейторовскимъ штуцеромъ и, прицѣлясь "съ сошки", посылалъ медвѣдю смертельную пулю.
Чтобы медвѣдь когда-либо ушелъ отъ всѣхъ этихъ опасностей, такого случая еще никогда не было, да страшно было и подумать, если бы
это могло случиться: тогда всѣхъ въ томъ виноватыхъ ждали бы смертоносныя наказанiя.

ГЛАВА ПЯТАЯ.
Умъ и солидность Сганареля сдѣлали то, что описанной потѣхи
или медвѣжьей казни не было уже цѣлыя пять лѣтъ. Въ это время Сганарель успѣлъ вырасти и сдѣлался большимъ, матерымъ медвѣдемъ, необыкновенной силы, красоты и ловкости. Онъ отличался круглою, короткою мордою и довольно стройнымъ сложеніемъ, благодаря которому
напоминалъ болѣе колоссальнаго грифона или пуделя, чѣмъ медвѣдя.
Задъ у него былъ суховатъ и покрытъ невысокою, лоснящеюся шерстью,
но плечи и загорбокъ были сильно развиты и покрыты длинною и мохнатою растительностью. Уменъ Сганарель былъ тоже какъ пудель и зналъ
нѣкоторые замѣчательные, для звѣря его породы, пріемы: онъ,
напримѣръ, отлично и легко ходилъ на двухъ заднихъ лапахъ, подвигаясь впередъ передомъ и задомъ, умѣлъ бить въ барабанъ, маршировалъ
съ большою палкою, раскрашенною въ видѣ ружья, а также охотно и
даже съ большимъ удовольствіемъ таскалъ съ мужиками самые тяжелые
кули на мельницу и съ своеобразнымъ шикомъ пресмѣшно надѣвалъ
себѣ на голову высокую мужичью островерхую шляпу съ павлинымъ перомъ или съ соломеннымъ пучкомъ въ родѣ султана.
Но пришла роковая пора — звѣриная натура взяла свое и надъ
Сганарелемъ. Незадолго передъ моимъ прибытіемъ въ домъ дяди, тихій
Сганарель вдругъ провинился сразу нѣсколькими винами, изъ которыхъ
притомъ одна была другой тяжче.
Программа преступныхъ дѣйствій у Сганареля была та же самая,
какъ и у всѣхъ прочихъ: для первоученки онъ взялъ и оторвалъ крыло
гусю; потомъ положилъ лапу на спину бѣжавшему за маткою жеребенку
и переломилъ ему спину, а наконецъ: ему не понравились слѣпой старикъ и его поводырь, и Сганарель принялся катать ихъ по снѣгу, при
чемъ пооттопталъ имъ руки и ноги.
Слѣпца съ его поводыремъ взяли въ больницу, а Сганареля велѣли
Храпону отвести и посадить въ яму, откуда былъ только одинъ выходъ
— на казнь...

30

Анна, раздѣвая вечеромъ меня и такого же маленькаго въ то время
моего двоюроднаго брата, разсказала намъ, что при отводѣ Сганареля
въ яму, въ которой онъ долженъ былъ ожидать смертной казни, произошли очень большiя трогательности. Храпонъ не продергивалъ въ губу Сганареля "больнички" или кольца и не употреблялъ противъ него ни
малѣйшаго насилія, а только сказалъ:
— Пойдемъ, звѣрь, со мною.
Медвѣдь всталъ и пошелъ, да еще что было смѣшно — взялъ свою
шляпу съ соломеннымъ султаномъ и всю дорогу до ямы шелъ съ Храпономъ обнявшись, точно два друга. Они-таки и были друзья.

ГЛАВА ШЕСТАЯ.
Храпону было очень жаль Сганареля, но онъ ему ничѣмъ пособить
не могъ. Напоминаю, что тамъ, гдѣ это происходило, никому никогда
никакая провинность не прощалась, и скомпрометировавшiй себя Сганарель непремѣнно долженъ былъ заплатить за свои увлеченія лютой
смертью.
Травля его назначалась, какъ послѣобѣденное развлеченіе для
гостей, которые обыкновенно съѣзжались къ дядѣ на Рождество. Приказъ объ этомъ былъ уже отданъ на охотѣ въ то же самое время, когда
Храпону было велѣно отвести виновнаго Сганареля и посадить его въ
яму.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.
Въ яму медвѣдей сажали довольно просто. Люкъ или творило ямы
обыкновенно закрывали легкимъ хворостомъ, накиданнымъ на хрупкія
жерди, и посыпали эту покрышку снѣгомъ. Это было маскировано такъ,
что медвѣдь не могъ замѣтить устроенной ему предательской ловушки.
Покорнаго звѣря подводили къ этому мѣсту и заставляли идти впередъ.
Онъ дѣлалъ шагъ или два и неожиданно проваливался въ глубокую яму,
изъ которой не было никакой возможности выйти. Медвѣдь сидѣлъ здѣсь
до тѣхъ поръ, пока наступало время его травить. Тогда въ яму опускали
въ наклонномъ положеніи длинное, аршинъ семи, бревно и медвѣдь
вылѣзалъ по этому бревну наружу. Затѣмъ начиналась травля. Если же
случалось, что смѣтливый звѣрь, предчувствуя бѣду, не хотѣлъ выходить, то его понуждали выходить, безпокоя длинными шестами, на
концѣ которыхъ были острые желѣзные наконечники, бросали зажже-

31

ную солому или стрѣляли въ него холостыми зарядами изъ ружей и пистолетовъ.
Храпонъ отвелъ Сганареля и заключилъ его подъ арестъ по этому
же самому способу, но самъ вернулся домой очень разстроенный и опечаленный. На свое несчастіе, онъ разсказалъ своей сестрѣ, какъ звѣрь
шелъ съ нимъ "ласково" и какъ онъ, провалившись сквозь хворостъ въ
яму, сѣлъ тамъ на днищѣ; и, сложивъ переднія лапы, какъ руки, застоналъ, точно заплакалъ. Храпонъ открыль Аннѣ, что онъ бѣжалъ отъ
этой ямы бѣгомъ, чтобы не слыхать жалостныхъ стоновъ Сганареля, потому, что стоны эти были мучительны и невыносимы для его сердца.
— Слава Богу, — добавилъ онъ: — что не мнѣ, а другимъ людямъ
велѣно въ него стрѣлять, если онъ уходить станетъ. А если бы мнѣ то
было приказано, то я лучше бы самъ всякія муки принялъ, но въ него ни
за что бы не выстрѣлилъ.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ.
Анна разсказала это намъ, а мы разсказали гувернеру Кольбергу,
а Кольбергъ, желая чѣмъ-нибудь позанять дядю, передалъ ему. Тотъ это
выслушалъ и сказалъ: "Молодецъ Храпошка", а потомъ хлопнулъ три
раза въ ладоши.
Это значило, что дядя требуетъ къ себѣ своего камердинера Устина Петровича, старичка изъ плѣнныхъ французовъ двѣнадцатаго года.
Устинъ Петровичъ, иначе Жюстинъ, явился въ своемъ чистенькомъ лиловомъ фрачкѣ съ серебряными пуговицами, и дядя отдалъ ему
приказаніе, чтобы къ завтрашней "садкѣ" или охотѣ на Сганареля
стрѣлками въ секретахъ были посажены Флегонтъ — извѣстнѣйшiй
стрѣлокъ, который всегда билъ безъ промаха, а другой Храпошка. Дядя,
очевидно, хотѣлъ позабавиться надъ затруднительною борьбою чувствъ
бѣднаго парня. Если же онъ не выстрѣлитъ въ Сганареля или нарочно
промахнется, то ему, конечно, тяжело достанется, а Сганареля убьетъ
вторымъ выстрѣломъ Флегонтъ, который никогда не даетъ промаха.
Устинъ поклонился и ушелъ передавать приказаніе, а мы, дѣти,
сообразили, что мы надѣлали бѣды и что во всемъ этомъ есть что-то
ужасно тяжелое, такъ что, Богъ знаетъ, какъ это и кончится. Послѣ
этого насъ не занимали по достоинству ни вкусный рождественскій
ужинъ, который справлялся "при звѣздѣ", за одинъ разъ съ обѣдомъ, ни
пріѣхавшіе на ночь гости, изъ коихъ съ нѣкоторыми были и дѣти.
Намъ было жаль Сганареля, жаль и Ферапонта, и мы даже не могли себѣ рѣшить, кого изъ нихъ двухъ мы больше жалѣемъ.

32

Оба мы, то-есть я и мой ровесникъ — двоюродный братъ, долго ворочались въ своихъ кроваткахъ. Оба мы заснули поздно, спали дурно и
вскрикивали, потому что намъ обоимъ представлялся медвѣдь. А когда
няня насъ успокоивала, что медвѣдя бояться уже нечего, потому что онъ
теперь сидитъ въ ямѣ, а завтра его убьютъ, то мною овладѣвала еще
большая тревога.
Я даже просилъ у няни вразумленія: нельзя ли мнѣ помолиться за
Сганареля? Но такой вопросъ былъ выше религіозныхъ соображеній
старушки, и она, позѣвывая и крестя ротъ рукою, отвѣчала, что навѣрно
она объ этомъ ничего не знаетъ, такъ какъ ни разу о томъ у священника
не спрашивала, но что, однако, медвѣдь — тоже Божіе созданіе и онъ
плавалъ съ Ноемъ въ ковчегѣ.
Мнѣ показалось, что напоминаніе о плаваньи въ ковчегѣ вело какъ
будто къ тому, что безпредѣльное милосердіе Божіе можетъ быть распространено не на однихъ людей, а также и на прочія Божьи созданія, и
я, съ дѣтскою вѣрою, сталъ въ моей кроваткѣ на колѣни и, припавъ лицомъ къ подушкѣ, просилъ величіе Божіе не оскорбиться моею жаркою
просьбою и пощадить Сганареля.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.
Наступилъ день Рождества. Всѣ мы были одѣты въ праздничномъ
и вышли съ гувернерами и боннами къ чаю. Въ залѣ, кромѣ множества
родныхъ и гостей, стояло духовенство: священникъ, дьяконъ и два дьячка.
Когда вошелъ дядя, причтъ запѣлъ "Христосъ рождается". Потомъ
былъ чай, потомъ, вскорѣ же, маленькій завтракъ и въ два часа ранній
праздничный обѣдъ. Тот-часъ же послѣ обѣда назначено было отправляться травить Сганареля. Медлить было нельзя, потому что въ эту пору рано темнѣетъ, а въ темнотѣ травля невозможна и медвѣдь легко можетъ скрыться изъ вида.
Исполнилось все такъ, какъ было назначено. Насъ прямо изъ-за
стола повели одѣвать, чтобы везти на травлю Сганареля. Надѣли наши
заячьи шубки и лохматые, съ круглыми подошвами, сапоги, вязаные изъ
козьей шерсти, и повели усаживать въ сани. А у подъѣздовъ съ той и съ
другой стороны дома уже стояло множество длинныхъ большихъ троечныхъ саней, покрытыхъ узорчатыми коврами, и тутъ же два стремянныхъ держали подъ-уздцы дядину верховую англійскую рыжую лошадь
по имени Щеголиху.

33

Дядя вышелъ въ лисьемъ архалукѣ и въ лисьей остроконечной
шапкѣ, и какъ только онъ сѣлъ на сѣдло, покрытое черною медвѣжьею
шкурою съ пахвами и паперсями, убранными бирюзой и "змѣиными головками", весь нашъ огромный поѣздъ тронулся, а черезъ десять или
пятнадцать минутъ мы уже пріѣхали на мѣсто травли и выстроились полукругомъ. Всѣ сани были расположены полуоборотомъ къ обширному,
ровному, покрытому снѣгомъ полю, которое было окружено цѣпью верховыхъ охотниковъ и вдали замыкалось лѣсомъ.
У самаго лѣса были сдѣланы секреты или тайники за кустами, и
тамъ должны были находиться Флегонтъ и Храпошка.
Тайниковъ этихъ не было видно и нѣкоторые указывали только на
едва замѣтныя "сошки", съ которыхъ одинъ изъ стрѣлковъ долженъ
былъ прицѣлиться и выстрѣлить въ Сганареля.
Яма, гдѣ сидѣлъ медвѣдь, тоже была незамѣтна и мы поневолѣ
разсматривали красивыхъ вершниковъ, у которыхъ за плечомъ было
разнообразное, но красивое вооруженіе: были шведскіе Штрабусы,
нѣмецкіе Моргенраты, англійскіе Мортимеры и варшавскіе Колеты.
Дядя стоялъ верхомъ впереди цѣпи. Ему подали въ руки свору отъ
двухъ сомкнутыхъ злѣйшихъ "пьявокъ", а передъ нимъ положили у орчака на вальтрапъ бѣлый платокъ.
Молодыя собаки, для практики которыхъ осужденъ былъ умереть
провинившiйся Сганарель, были въ огромномъ числѣ и всѣ вели себя
крайне самонадѣянно, обнаруживая пылкое нетерпѣніе и недостатокъ
выдержки. Онѣ визжали, лаяли, прыгали и путались на сворахъ вокругъ
коней, на которыхъ сидѣли одѣтые въ форменное платье доѣзжачіе, а тѣ
безпрестанно хлопали арапниками, чтобы привести молодыхъ, непомнившихъ себя отъ нетерпѣнія псовъ къ повиновенію. Все это кипѣло
желаніемъ броситься на звѣря, близкое присутствіе котораго собаки, конечно, открыли своимъ острымъ, природнымъ чутьемъ.
Настало время вынуть Сганареля изъ ямы и пустить его на
растерзаніе!
Дядя махнулъ положеннымъ на его вальтрапъ бѣлымъ платкомъ и
сказалъ: "Дѣлай!"

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.
Изъ кучки охотниковъ, составлявшихъ главный штабъ дяди,
выдѣлилось человѣкъ десять и пошли впередъ черезъ поле.

34

Отойдя шаговъ двѣсти, они остановились и начали поднимать изъ
снѣга длинное, не очень толстое бревно, которое до сей поры намъ издалека нельзя было видѣть.
Это происходило какъ разъ у самой ямы, гдѣ сидѣлъ Сганарель, но
она тоже съ нашей далекой позиціи была незамѣтна.
Дерево подняли и сейчасъ же спустили однимъ концомъ въ яму.
Оно было спущено съ такимъ пологимъ уклономъ, что звѣрь безъ
затрудненія могъ выйти по немъ, какъ по лѣстницѣ.
Другой конецъ бревна опирался на край ямы и торчалъ изъ нея на
аршинъ.
Всѣ глаза были устремлены на эту предварительную операцію, которая приближала къ самому любопытному моменту. Ожидали, что Сганарель сейчасъ же долженъ былъ показаться наружу; но онъ, очевидно,
понималъ въ чемъ дѣло и ни за что не шелъ.
Началось гонянье его въ ямѣ снѣжными комьями и шестами съ
острыми наконечниками, послышался ревъ, но звѣрь не шелъ изъ ямы.
Раздалось нѣсколько холостыхъ выстрѣловъ, направленныхъ прямо въ
яму, но Сганарель только сердитѣе зарычалъ, а все-таки попрежнему не
показывался.
Тогда откуда-то изъ-за цѣпи вскачь подлетѣли запряженныя въ
одну лошадь простыя навозныя дровни, на которыхъ лежала куча сухой
ржаной соломы.
Лошадь была высокая, худая, изъ тѣхъ, которыхъ употребляли на
воркѣ для подвоза корма съ гуменника, но, несмотря на свою старость и
худобу, она летѣла, поднявши хвостъ и натопорщивъ гриву. Трудно,
однако, было опредѣлить: была ли ея теперешняя бодрость остаткомъ
прежней молодой удали, или это скорѣе было порожденіе страха и
отчаянія, внушаемыхъ старому коню близкимъ присутствіемъ медвѣдя?
Повидимому, послѣднее имѣло болѣе вѣроятія, потому что лошадь была
взнуздана, кромѣ желѣзныхъ удилъ, еще острою бечевкою, которою и
были уже въ кровь истерзаны ея посѣрѣвшія губы. Она и неслась и металась въ стороны такъ отчаянно, что управлявшій ею конюхъ въ одно и
то же время дралъ ей кверху голову бечевой, а другою рукою немилосердно стегалъ ее толстою нагайкою.
Но, какъ бы тамъ ни было, солома была раздѣлена на три кучи, разомъ зажжена и разомъ же съ трехъ сторонъ скинута, зажженая, въ
яму. Внѣ пламени остался только одинъ тотъ край, къ которому было
приставлено бревно. Раздался оглушительный, бѣшеный ревъ, какъ бы
смѣшанный вмѣстѣ со стономъ, но... медвѣдь опять-таки не показывался...

35

До нашей цѣпи долетѣлъ слухъ, что Сганарель весь "опалился", и
что онъ закрылъ глаза лапами и легъ вплотную въ уголъ къ землѣ, такъ
что "его не стронуть".
Ворковая лошадь, съ разрѣзанными губами, понеслась опять
вскачь назадъ... Всѣ думали, что это была посылка за новымъ привозомъ
соломы. Между зрителями послышался укоризненный говоръ: зачѣмъ
распорядители охоты не подумали ранѣе припасти столько соломы, чтобы она была здѣсь съ излишкомъ. Дядя сердился и кричалъ что-то такое, чего я не могъ разобрать за всею поднявшеюся въ это время у людей
суетою и еще болѣе усилившимся визгомъ собакъ и хлопаньемъ арапниковъ.
Но во всемъ этомъ виднѣлось настроеніе и былъ, однако, свой
ладъ, и ворковая лошадь уже опять, метаясь и храпя, неслась назадъ къ
ямѣ, гдѣ залегъ Сганарель, но не съ соломою: на дровняхъ теперь
сидѣлъ Ферапонтъ.
Гнѣвное распоряженіе дяди заключалось въ томъ, чтобы Храпошку спустили въ яму и чтобы онъ самъ вывелъ оттуда своего друга на
травлю...

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ.
И вотъ, Ферапонтъ былъ на мѣстѣ. Онъ казался очень взволнованнымъ, но дѣйствовалъ твердо и рѣшительно. Нимало не сопротивляясь барскому приказу, онъ взялъ съ дровней веревку, которою была
прихвачена привезенная минуту тому назадъ солома, и привязалъ эту
веревку однимъ концомъ около зарубки верхней части бревна. Остальную веревку Ферапонтъ взялъ въ руки и, держась за нее, сталъ спускаться по бревну, на ногахъ, въ яму...
Страшный ревъ Сганареля утихъ и замѣнился глухимъ
ворчаніемъ.
Звѣрь какъ бы жаловался своему другу на жестокое обхожденіе съ
нимъ со стороны людей; но вотъ и это ворчаніе смѣнилось совершенной
тишиной.
— Обнимаетъ и лижетъ Храпошку! — крикнулъ одинъ изъ людей,
стоявшихъ надъ ямой.
Изъ публики, размѣщавшейся въ саняхъ, нѣсколько человѣкъ
вздохнули, другіе поморщились.
Многимъ становилось жалко медвѣдя и травля его, очевидно, не
обѣщала имъ большого удовольствія. Но описанныя мимолетныя

36

впечатлѣнія внезапно были прерваны новымъ событіемъ, которое было
еще неожиданнѣе и заключало въ себѣ новую трогательность.
Изъ творила ямы, какъ бы изъ преисподней, показалась курчавая
голова Храпошки въ охотничьей круглой шапкѣ. Онъ взбирался наверхъ опять тѣмъ же самымъ способомъ, какъ и спускался, то-есть Ферапонтъ шелъ на ногахъ по бревну, притягивая себя кверху крѣпко завязанной концомъ наружи веревки. Но Ферапонтъ выходилъ не одинъ:
рядомъ съ нимъ, крѣпко съ нимъ обнявшись и положивъ ему на плечо
большую косматую лапу, выходилъ и Сганарель... Медвѣдь былъ не въ
духѣ и не въ авантажномъ видѣ. Пострадавшій и изнуренный, повидимому, не столько отъ тѣлеснаго страданія, сколько отъ тяжкаго моральнаго потрясенія, онъ сильно напоминалъ короля Лира. Онъ сверкалъ
исподлобья налитыми кровью и полными гнѣва и негодованія глазами.
Такъ же, какъ Лиръ, онъ былъ и взъерошенъ, и мѣстами опаленъ, а
мѣстами къ нему пристали будылья соломы. Вдобавокъ же, какъ тотъ
несчастный вѣнценосецъ, Сганарель, по удивительному случаю, сберегъ
себѣ и нѣчто въ родѣ вѣнца. Можетъ-быть, любя Ферапонта, а можетъбыть случайно, онъ зажалъ у себя подъ мышкой шляпу, которою Храпошка его снабдилъ и съ которою онъ же поневолѣ столкнулъ Сганареля въ яму. Медвѣдь сберегъ этотъ дружескій даръ, и... теперь, когда
сердце его нашло мгновенное успокоеніе въ объятіяхъ друга, онъ, какъ
только сталъ на землю, сейчасъ же вынулъ изъ-подъ мышки жестоко измятую шляпу и положил ее себѣ на макушку...
Эта выходка многихъ насмѣшила, а другимъ зато мучительно было
ее видѣть. Иные даже поспѣшили отвернуться отъ звѣря, которому сейчасъ же должна была послѣдовать злая кончина.

ГЛАВА ДВѢНАДЦАТАЯ.
Тѣмъ временемъ какъ все это происходило, псы взвыли и взметались до потери всякаго повиновенія. Даже арапникъ не оказывалъ на
нихъ болѣе своего внушающаго дѣйствія. Щенки и старыя пьявки, увидя Сганареля, поднялись на заднія лапы и, сипло воя и храпя, задыхались въ своихъ сыромятныхъ ошейникахъ; а въ это же самое время Храпошка уже опять мчался на ворковомъ одрѣ къ своему секрету подъ
лѣсомъ. Сганарель опять остался одинъ и нетерпѣливо дергалъ лапу, за
которую случайно захлеснулась брошенная Храпошкой веревка,
прикрѣпленная къ бревну. Звѣрь, очевидно, хотѣлъ скорѣе ее распутать
или оборвать и догнать своего друга, но у медвѣдя, хоть и очень смыш-

37

ленаго, ловкость все-таки была медвѣжья, и Сганарель не распускалъ, а
только сильнѣе затягивалъ петлю на лапѣ.
Видя, что дѣло не идетъ такъ, какъ ему хотѣлось, Сганарель дернулъ веревку, чтобы ее оборвать, но веревка была крѣпка и не оборвалась, а лишь бревно вспрыгнуло и стало стоймя въ ямѣ. Онъ на это оглянулся; а въ то самое мгновеніе двѣ пущенныхъ изъ стаи со своры
пьявки достигли его и одна изъ нихъ со всего налета впилась ему острыми зубами въ загорбокъ.
Сганарель такъ былъ занятъ съ веревкой, что не ожидалъ этого и
въ первое мгновеніе какъ будто не столько разсердился, сколько удивился такой наглости; но потомъ, черезъ полсекунды, когда пьявка хотѣла
перехватить зубами, чтобы впиться еще глубже, онъ рванулъ ее лапою и
бросилъ отъ себя очень далеко и съ разорваннымъ брюхомъ. На окровавленный снѣгъ тутъ же выпали ея внутренности, а другая собака была въ то же мгновеніе раздавлена подъ его задней лапой... Но что было
всего страшнѣе и всего неожиданнѣе, это то, что случилось съ бревномъ.
Когда Сганарель сдѣлалъ усиленное движеніе лапою, чтобы отбросить
отъ себя впившуюся въ него пьявку, онъ тѣмъ же самымъ движеніемъ
вырвалъ изъ ямы крѣпко привязанное къ веревкѣ бревно, и оно
полетѣло пластомъ въ воздухѣ. Натянувъ веревку, оно закружило вокругъ Сганареля, какъ около своей оси и чертя однимъ концомъ по
снѣгу, на первомъ же оборотѣ размозжило и положило на мѣстѣ не
двухъ и не трехъ, а цѣлую стаю поспѣвавшихъ собакъ. Однѣ изъ нихъ
взвизгнули и копошились изъ снѣга лапками, а другія, какъ кувырнулись, такъ и вытянулись.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ.
Звѣрь или былъ слишкомъ понятливъ, чтобы не сообразить, какое
хорошее оказалось въ его обладаніи оружіе, или веревка, охватившая
его лапу, больно ее рѣзала, но онъ только взревѣлъ и сразу, перехвативъ веревку въ самую лапу, еще такъ наподдалъ бревно, что оно поднялось и вытянулось въ одну горизонтальную линію съ направленіемъ
лапы, державшей веревку, и загудѣло, какъ могъ гудѣть сильно пущенный колоссальный волчокъ. Все, что могло попасть подъ него,
непремѣнно должно было сокрушиться вдребезги. Если же веревка гдѣнибудь, въ какомъ-нибудь пунктѣ своего протяженія оказалась бы недостаточно прочною и лопнула, то разлетѣвшееся въ центробѣжномъ
направленіи бревно, оторвавшись, полетѣло бы вдаль, Богъ вѣсть до ка-

38

кихъ далекихъ предѣловъ, и на этомъ полетѣ непремѣнно сокрушитъ
все живое, что оно можетъ встрѣтить.
Всѣ мы — люди, всѣ лошади и собаки, на всей линіи и цѣпи, были
въ страшной опасности и всякій, конечно, желалъ, чтобы для сохраненія
его жизни, веревка, на которой вертѣлъ свою колоссальную пращу Сганарель, была крѣпка. Но какой, однако, все это могло имѣть конецъ?
Этого, впрочемъ, не пожелалъ дожидаться никто, кромѣ нѣсколькихъ
охотниковъ и двухъ стрѣлковъ, посаженныхъ въ секретныхъ ямахъ у
самаго лѣса. Вся остальная публика, то-есть всѣ гости и семейные дяди,
пріѣхавшіе на эту потѣху въ качествѣ зрителей, не находили болѣе въ
случившемся ни малѣйшей потѣхи. Всѣ въ перепугѣ велѣли кучерамъ
какъ можно скорѣе скакать далѣе отъ опаснаго мѣста, и въ страшномъ
безпорядкѣ, тѣсня и перегоняя другъ друга, помчались къ дому.
Въ спѣшномъ и безпорядочномъ бѣгствѣ, по дорогѣ было
нѣсколько столкновеній, нѣсколько паденій, немного смѣха и не мало
перепуговъ. Выпавшимъ изъ саней казалось, что бревно оторвалось отъ
веревки и свиститъ, пролетая надъ ихъ головами, а за ними гонится
разсвирѣпѣвшій звѣрь.
Но гости, достигши дома, могли придти въ покой и оправиться, а
тѣ немногіе, которые остались на мѣстѣ травли, видѣли нѣчто, гораздо
болѣе страшное.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ.
Никакихъ собакъ нельзя было пускать на Сганареля. Ясно было,
что при его страшномъ вооруженіи бревномъ, онъ могъ побѣдить все великое множество псовъ безъ малѣйшаго для себя вреда. А медвѣдь, вертя свое бревно и самъ за нимъ поворачиваясь, прямо подавался къ лѣсу
и смерть его ожидала только здѣсь, у секрета, въ которомъ сидѣлъ Ферапонтъ и безъ промаха стрѣлявшій Флегонтъ.
Мѣткая пуля все могла кончить смѣло и вѣрно.
Но рокъ удивительно покровительствовалъ Сганарелю и разъ
вмѣшавшись въ дѣло звѣря, какъ будто хотѣлъ спасти его во что бы то
ни стало.
Въ ту самую минуту, когда Сганарель сравнялся съ привалами,
изъ-за которыхъ торчали на сошкахъ наведенныя на него дула кухенрейтовскихъ штуцеровъ Храпошки и Флегонта, веревка, на которой летало бревно, неожиданно лопнула и... какъ пущенная изъ лука стрѣла,
стрекнуло въ одну сторону, а медвѣдь, потерявъ равновѣсіе, упалъ и покатился кубаремъ въ другую.

39

Передъ оставшимися на полѣ вдругъ сформировалась новая живая
и страшная картина: бревно сшибло сошки и весь заметъ, за которымъ
скрывался въ секретѣ Флегонтъ, а потомъ, перескочивъ черезъ него, оно
ткнулось и закопалось другимъ концомъ въ дальнемъ сугробѣ; Сганарель тоже не терялъ времени. Перекувыркнувшись три или четыре раза,
онъ прямо попалъ за снѣжный валикъ Храпошки...
Сганарель его моментально узналъ, дохнулъ на него своей горячей
пастью, хотѣлъ лизнуть языкомъ, но вдругъ, съ другой стороны, отъ
Флегонта крякнулъ выстрѣлъ и... медвѣдь убѣжалъ въ лѣсъ, а Храпошка... упалъ безъ чувствъ.
Его подняли и осмотрѣли: онъ былъ раненъ пулею въ руку навылетъ, но въ ранѣ его было также нѣсколько медвѣжьей шерсти.
Флегонтъ не потерялъ званія перваго стрѣлка, но онъ стрѣлялъ
впопыхахъ изъ тяжелаго штуцера и безъ сошекъ, съ которыхъ могъ бы
прицѣлиться. Притомъ же на дворѣ уже было сѣро и медвѣдь съ Храпошкою были слишкомъ тѣсно скучены...
При такихъ условіяхъ и этотъ выстрѣлъ съ промахомъ на одну
линію должно было считать въ своемъ родѣ замѣчательнымъ.
Тѣмъ не менѣе — Сганарель ушелъ. Погоня за нимъ по лѣсу въ
этотъ же самый вечеръ была невозможна; а до слѣдующаго утра въ умѣ
того, чья воля была здѣсь для всѣхъ закономъ, просіяло совсѣмъ иное
настроеніе.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ.
Дядя вернулся послѣ окончанія описанной неудачной охоты. Онъ
былъ гнѣвенъ и суровъ болѣе, чѣмъ обыкновенно. Передъ тѣмъ, какъ
сойти у крыльца съ лошади, онъ отдалъ приказъ — завтра чѣмъ-свѣтъ
искать слѣдовъ звѣря и обложить его такъ, чтобы онъ не могъ скрыться.
Правильно поведенная охота, конечно, должна была дать совсѣмъ
другіе результаты.
Затѣмъ ждали распоряженія о раненомъ Храпошкѣ. По мнѣнію
всѣхъ, его должно было постигнуть нѣчто страшное. Онъ, по меньшей
мѣрѣ, былъ виноватъ въ той оплошности, что не всадилъ охотничьяго
ножа въ грудь Сганареля, когда тотъ очутился съ нимъ вмѣстѣ и оставилъ его нимало не поврежденнымъ въ его объятіяхъ. Но, кромѣ того,
были сильныя и, кажется, вполнѣ основательныя подозрѣнія, что Храпошка схитрилъ, что онъ въ роковую минуту умышленно не хотѣлъ поднять своей руки на своего косматаго друга и пустилъ его на волю.

40

Всѣмъ извѣстная взаимная дружба Храпошки съ Сганарелемъ давала этому предположенію много вѣроятности.
Такъ думали не только всѣ участвовавшіе въ охотѣ, но такъ же
точно толковали теперь и всѣ гости.
Прислушиваясь къ разговорамъ взрослыхъ, которые собрались къ
вечеру въ большой залѣ, гдѣ въ это время для насъ зажигали богатоубранную елку, мы раздѣляли и общія подозрѣнія и общій страхъ предъ
тѣмъ, что можетъ ждать Ферапонта.
На первый разъ, однако, изъ передней, черезъ которую дядя прошелъ съ крыльца къ себѣ "на половину", до залы достигъ слухъ, что о
Храпошкѣ не было никакого приказанія.
— Къ лучшему это, однако, или нѣтъ? — прошепталъ кто-то, и
шопотъ этот среди общей тяжелой унылости толкнулся въ каждое сердце.
Его услыхалъ и отецъ Алексѣй, старый сельскій священникъ съ
бронзовымъ крестомъ двѣнадцатаго года. Старикъ тоже вздохнулъ и такимъ же шопотомъ сказалъ:
— Молитесь рожденному Христу.
Съ этимъ онъ самъ и всѣ сколько здѣсь было взрослыхъ и дѣтей,
баръ и холопей, всѣ мы сразу перекрестились. И тому было время. Не
успѣли мы опустить наши руки, какъ широко растворились двери и вошелъ, съ палочкой въ рукѣ, дядя. Его сопровождали двѣ его любимыя
борзыя собаки и камердинеръ Жюстинъ. Послѣдній несъ за нимъ на серебряной тарелкѣ его бѣлый фуляръ и круглую табакерку съ портретомъ Павла Перваго.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ.
Вольтеровское кресло для дяди было поставлено на небольшомъ
персидскомъ коврѣ передъ елкою, посреди комнаты. Онъ молча сѣлъ въ
это кресло и молча же взялъ у Жюстина свой фуляръ и свою табакерку.
У ногъ его тотчасъ легли и вытянули свои длинныя морды обѣ собаки.
Дядя былъ въ синемъ шелковомъ архалукѣ съ вышитыми гладью
застежками, богато украшенными бѣлыми филиграневыми пряжками съ
крупной бирюзой. Въ рукахъ у него была его тонкая, но крѣпкая палка
изъ натуральной кавказской черешни.
Палочка теперь ему была очень нужна, потому что во время суматохи, проишедшей на садкѣ, отмѣнно выѣзженная Щеголиха тоже не
сохранила безстрашія — она метнулась въ сторону и больно прижала къ
дереву ногу своего всадника.

41

Дядя чувствовалъ сильную боль въ этой ногѣ и даже немножко похрамывалъ.
Это новое обстоятельство, разумѣется, тоже не могло прибавить
ничего добраго въ его раздраженное и гнѣвливое сердце. Притомъ, было
дурно и то, что при появленіи дяди мы всѣ замолчали. Какъ большинство подозрительныхъ людей, онъ терпѣть не могъ этого, и хорошо его
знавшій отецъ Алексѣй поторопился, какъ умѣлъ, поправить дѣло, чтобы только нарушить эту зловѣщую тишину.
Имѣя нашъ дѣтскій кругъ близъ себя, священникъ задалъ намъ
вопросъ: понимаемъ ли мы смыслъ пѣсни "Христосъ рождается"? Оказалось, что не только мы, но и старшіе плохо ее разумѣли. Священникъ
сталъ намъ разъяснять слова: "славите", "рящите" и "возноситеся", и
дойдя до значенія этого послѣдняго слова, самъ тихо "вознесся" и
умомъ, и сердцемъ. Онъ заговорилъ о дарѣ, который и нынче, какъ и "во
время оно", всякій бѣднякъ можетъ поднесть къ яслямъ "рожденнаго
Отроча", смѣлѣе и достойнѣе, чѣмъ поднесли злато, смирну и ливанъ
волхвы древности. Даръ нашъ, — наше сердце исправленное по Его
ученію. Старикъ говорилъ о любви, о прощеньи, о долгѣ каждаго
утѣшить друга и недруга "во имя Христово"... И думается мнѣ, что слово его въ тотъ часъ было убѣдительно... Всѣ мы понимали, къ чему оно
клонитъ, всѣ его слушали съ особеннымъ чувствомъ, какъ бы моляся,
чтобы это слово достигло до цѣли, и у многихъ изъ насъ на рѣсницахъ
дрожали хорошія слезы...
Вдругъ что-то упало... Это была дядина палка... Ее ему подали, но
онъ до нея не коснулся: онъ сидѣлъ, склонясь на бокъ, съ опущенною съ
кресла рукою, въ которой, какъ позабытая, лежала большая бирюза отъ
застежки... Но вотъ онъ уронилъ и ее, и... ее никто не спѣшилъ поднимать.
Всѣ глаза были устремлены на его лицо. Происходило удивительное: онъ плакалъ!
Священникъ тихо раздвинулъ дѣтей и, подойдя къ дядѣ, молча
благословилъ его рукою.
Тотъ поднялъ лицо, взялъ старика за руку и неожиданно
поцѣловалъ ее передъ всѣми и тихо молвилъ:
— Спасибо.
Въ ту же минуту онъ взглянулъ на Жюстина и велѣлъ позвать сюда Ферапонта.
Тотъ предсталъ блѣдный, съ подвязанной рукою.
— Стань здѣсь! — велѣлъ ему дядя и показалъ рукою на коверъ.

42

Храпошка подошелъ и упалъ на колѣни. — Встань... поднимись!
— сказалъ дядя. — Я тебя прощаю. Храпошка опять бросился ему въ
ноги. Дядя заговорилъ нервнымъ, взволнованнымъ голосомъ:
— Ты любилъ звѣря, какъ не всякій умѣетъ любить человѣка. Ты
меня этимъ тронулъ и превзошелъ меня въ великодушіи. Объявляю тебѣ
отъ меня милость: даю вольную и сто рублей на дорогу. Иди, куда хочешь.
— Благодарю, и никуда не пойду, — воскликнулъ Храпошка.
— Что?
— Никуда не пойду, — повторилъ Ферапонтъ.
— Чего же ты хочешь?
— За вашу милость я хочу вамъ вольной волей служить честнѣй,
чѣмъ за страхъ поневолѣ.
Дядя моргнулъ глазами, приложилъ къ нимъ одною рукою свой
бѣлый фуляръ, а другою, нагнувшись, обнялъ Ферапонта и... всѣ мы поняли, что намъ надо встать съ мѣстъ, и тоже закрыли глаза... Довольно
было чувствовать, что здѣсь совершилась слава вышнему Богу и заблагоухалъ миръ во имя Христово, на мѣстѣ суроваго страха.
Это отразилось и на деревнѣ, куда были посланы котлы браги. Зажглись веселые костры и было веселье во всѣхъ, и, шутя, говорили
другъ другу:
— У насъ нонѣ такъ сталось, что и звѣрь пошелъ во святой
тишинѣ Христа славить.
Сганареля не отыскивали. Ферапонтъ, какъ ему сказано было,
сдѣлался вольнымъ, скоро замѣнилъ при дядѣ Жюстина и былъ не только вѣрнымъ его слугою, но и вѣрнымъ его другомъ до самой его смерти.
Онъ закрылъ своими руками глаза дяди и онъ же схоронилъ его въ
Москвѣ на Ваганьковскомъ кладбищѣ, гдѣ и по сю-пору цѣлъ его памятникъ. Тамъ же, въ ногахъ у него, лежитъ и Ферапонтъ.
Цвѣтовъ имъ теперь приносить уже некому, но въ московскихъ
норахъ и трущобахъ есть люди, которые помнятъ бѣлоголоваго длиннаго старика, который словно чудомъ умѣлъ узнавать, гдѣ есть истинное
горе, и умѣлъ поспѣвать туда во-время самъ, или посылалъ не съ пустыми руками своего добраго пучеглазаго слугу.
Эти два добряка, о которыхъ много бы можно сказать, были: мой
дядя и его Ферапонтъ, котораго старикъ въ шутку называлъ: "укротитель звѣря".

43

ПРИВИДѢНIЕ ВЪ ИНЖЕНЕРНОМ
ЗАМКѢ
(Изъ кадетскихъ воспоминаній)
ГЛАВА ПЕРВАЯ.
У домовъ, какъ у людей, есть своя репутація. Есть дома, гдѣ, по
общему мнѣнію, нечисто, т.е., гдѣ замѣчаютъ тѣ или другія проявленія
какой-то нечистой или, по крайней мѣрѣ, непонятной силы. Спириты
старались много сдѣлать для разъясненія этого рода явленій, но такъ
какъ теоріи ихъ не пользуются большимъ довѣріемъ, то дѣло съ страшными домами остается въ прежнемъ положеніи.
Въ Петербургѣ во мнѣніи многихъ подобною худою славою долго
пользовалось характерное зданіе бывшаго Павловскаго дворца,
извѣстное нынче подъ названіемъ Инженернаго замка. Таинственныя
явленія, приписываемыя духамъ и привидѣніямъ, замѣчали здѣсь почти
съ самаго основанія замка. Еще при жизни императора Павла тутъ, говорятъ, слышали голосъ Петра Великаго и, наконецъ, даже самъ императоръ Павелъ видѣлъ тѣнь своего прадѣда. Послѣднее, безъ всякихъ
опроверженій, записано въ заграничныхъ сборникахъ, гдѣ нашли себѣ
мѣсто описанія внезапной кончины Павла Петровича, и въ новѣйшей
русской книгѣ г. Кобеко. Прадѣдъ, будто бы, покидалъ могилу, чтобы
предупредить своего правнука, что дни его малы и конецъ ихъ близокъ.
Предсказаніе сбылось.
Впрочемъ, тѣнь Петрова была видима въ стѣнахъ замка не однимъ
императоромъ Павломъ, но и людьми, къ нему приближенными. Словомъ, домъ былъ страшенъ потому, что тамъ жили или, по крайней
мѣрѣ, являлись тѣни и привидѣнія и говорили что-то такое страшное и,
вдобавокъ, еще сбывающееся. Неожиданная внезапность кончины императора Павла, по случаю которой въ обществѣ тотчасъ вспомнили и заговорили о предвѣщательныхъ тѣняхъ, встрѣчавшихъ покойнаго императора въ замкѣ, еще болѣе увеличила мрачную и таинственную
репутацію этого угрюмаго дома. Съ тѣхъ поръ домъ утратилъ свое
прежнее значеніе жилого дворца, а по народному выраженію — "пошелъ
подъ кадетовъ".
Нынче въ этомъ упраздненномъ дворцѣ помѣщаются юнкера инженернаго вѣдомства, но начали его "обживать" прежніе инженерные
кадеты. Это былъ народъ еще болѣе молодой и совсѣмъ еще не

44

освободившійся отъ дѣтскаго суевѣрія, и притомъ рѣзвый и шаловливый, любопытный и отважный. Всѣмъ имъ, разумѣется, болѣе или менѣе
были извѣстны страхи, которые разсказывали про ихъ страшный замокъ. Дѣти очень интересовались подробностями страшныхъ разсказовъ
и напитывались этими страхами, а тѣ, которые успѣли съ ними достаточно освоиться, очень любили пугать другихъ. Это было въ большомъ
ходу между инженерными кадетами, и начальство никакъ не могло вывести этого дурного обычая, пока не произошелъ случай, который сразу
отбилъ у всѣхъ охоту къ пуганьямъ и шалостямъ.
Объ этомъ случаѣ и будетъ наступающій разсказъ.

ГЛАВА ВТОРАЯ.
Особенно было въ модѣ пугать новичковъ или, такъ называемыхъ,
"малышей", которые, попадая въ замокъ, вдругъ узнавали такую массу
страховъ о замкѣ, что становились суевѣрными и робкими до крайности.
Болѣе всего ихъ пугало, что въ одномъ концѣ коридоровъ замка есть
комната, служившая спальней покойному императору Павлу, въ которой
онъ легъ почивать здоровымъ, а утромъ его оттуда вынесли мертвымъ.
"Старики" увѣряли, что духъ императора живетъ въ этой комнатѣ и каждую ночь выходитъ оттуда и осматриваетъ свой любимый замокъ, — а
"малыши" этому вѣрили. Комната эта была всегда крѣпко заперта и
притомъ не однимъ, а нѣсколькими замками, но для духа, какъ извѣстно,
никакіе замки и затворы не имѣютъ значенія. Да и кромѣ того, говорили, будто въ эту комнату можно было какъ-то проникать. Кажется, это
такъ и было на самомъ дѣлѣ. По крайней мѣрѣ, жило и до сихъ поръ
живетъ преданіе, будто это удавалось нѣсколькимъ "старымъ кадетамъ"
и продолжалось до тѣхъ поръ, пока одинъ изъ нихъ не задумалъ отчаянную шалость, за которую ему пришлось жестоко поплатиться. Онъ открылъ какой-то неизвѣстный лазъ въ страшную спальню покойнаго императора, успѣлъ пронести туда простыню и тамъ ее спряталъ, а по вечерамъ забирался сюда, покрывался съ ногъ до головы этой простынею и
становился въ темномъ окнѣ, которое выходило на Садовую улицу и было хорошо видно всякому, кто, проходя или проѣзжая, поглядитъ въ эту
сторону.
Исполняя
такимъ
образомъ
роль
привидѣнія,
кадетъ,
дѣйствительно, успѣлъ навести страхъ на многихъ суевѣрныхъ людей,
жившихъ въ замкѣ, и на прохожихъ, которымъ случалось видѣть его
бѣлую фигуру, всѣми принимавшуюся за тѣнь покойнаго императора.

45

Шалость эта продолжалась нѣсколько мѣсяцевъ и распространила
упорный слухъ, что Павелъ Петровичъ по ночамъ ходитъ вокругъ своей
спальни и смотритъ изъ окна на Петербургъ. Многимъ до
несомнѣнности живо и ясно представлялось, что стоявшая въ окнѣ
бѣлая тѣнь имъ не разъ кивала головой и кланялась; кадетъ,
дѣйствительно, продѣлывалъ такія штуки. Все это вызывало въ замкѣ
обширные разговоры съ предвозвѣщательными истолкованіями и закончилось тѣмъ, что надѣлавшій описанную тревогу кадетъ былъ пойманъ
на мѣстѣ преступленія и, получивъ "примѣрное наказаніе на тѣлѣ", исчезъ навсегда изъ заведенія. Ходилъ слухъ, будто злополучный кадетъ
имѣлъ несчастіе испугать своимъ появленіемъ въ окнѣ одно случайно
проѣзжавшее мимо замка высокое лицо, за что и былъ наказанъ не подѣтски. Проще сказать, кадеты говорили, будто несчастный шалунъ
"умеръ подъ розгами", и такъ какъ въ тогдашнее время подобныя вещи
не представлялись невѣроятными, то и этому слуху повѣрили, а съ
этихъ поръ самъ этотъ кадетъ сталъ новымъ привидѣніемъ. Товарищи
начали его видѣть "всего изсѣченнаго" и съ гробовымъ вѣнчикомъ на
лбу, а на вѣнчикѣ, будто, можно было читать надпись: "вкушая вкусихъ
мало меду и се азъ умираю".
Если вспомнить библейскій разсказъ, въ которомъ эти слова находятъ себѣ мѣсто, то оно выходитъ очень трогательно.
Вскорѣ за погибелью кадета спальная комната, изъ которой исходили главнѣйшіе страхи инженернаго замка, была открыта и получила
такое приспособленіе, которое измѣнило ея жуткій характеръ, но
преданія о привидѣніи долго еще жили, несмотря на послѣдовавшее
разоблаченіе тайны. Кадеты продолжали вѣрить, что въ ихъ замкѣ живетъ, а иногда ночами является призракъ. Это было общее убѣжденіе,
которое равномѣрно держалось у кадетовъ младшихъ и старшихъ съ
тою, впрочемъ, разницею, что младшіе просто слѣпо вѣрили въ привидѣніе, а старшіе иногда сами устраивали его появленіе. Одно другому,
однако, не мѣшало, и сами поддѣлыватели привидѣнія его тоже побаивались. Такъ, иные "ложные сказатели чудесъ" сами ихъ воспроизводятъ и сами имъ поклоняются и даже вѣрятъ въ ихъ дѣйствительность.
Кадеты младшаго возраста не знали "всей исторіи", разговоръ о
которой, послѣ происшествія съ получившимъ жестокое наказаніе на
тѣлѣ, строго преслѣдовался, но они вѣрили, что старшимъ кадетамъ,
между которыми находились еще товарищи высѣченнаго или
засѣченнаго, была извѣстна вся тайна призрака. Это давало старшимъ
большой престижъ и тѣ имъ пользовались до 1859 или 1860 года, когда
четверо изъ нихъ сами подверглись очень страшному перепугу, о кото-

46

ромъ я разскажу со словъ одного изъ участниковъ неумѣстной шутки у
гроба.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.
Въ томъ 1859 или 1860 году умеръ въ инженерномъ замкѣ начальникъ этого заведенія, генералъ Ламновскій. Онъ едва ли былъ любимымъ начальникомъ у кадетъ и, какъ говорятъ, будто бы не пользовался лучшею репутаціею у начальства. Причинъ къ этому у нихъ насчитывали много: находили, что генералъ держалъ себя съ дѣтьми, будто бы, очень сурово и безучастливо; мало вникалъ въ ихъ нужды; не заботился объ ихъ содержаніи, — а, главное, былъ докучливъ, придирчивъ
и мелочно суровъ. Въ корпусѣ же говорили, что самъ по себѣ генералъ
былъ бы еще болѣе золъ, но что неодолимую его лютость укрощала тихая, какъ ангелъ, генеральша, которой ни одинъ изъ кадетъ никогда не
видалъ, потому что она была постоянно больна, но считали ее добрымъ
геніемъ, охраняющимъ всѣхъ отъ конечной лютости генерала.
Кромѣ такой славы по сердцу, генералъ Ламновскій имѣлъ очень
непріятныя манеры. Въ числѣ послѣднихъ были и смѣшныя, къ которымъ дѣти придирались, и когда хотѣли "представить" нелюбимаго начальника, то обыкновенно выдвигали одну изъ его смѣшныхъ привычекъ
на видъ до карикатурнаго преувеличенія.
Самою смѣшною привычкою Ламновскаго было то, что, произнося
какую-нибудь рѣчь или дѣлая внушеніе, онъ всегда гладилъ всѣми пятью пальцами правой руки свой носъ. Это, по кадетскимъ
опредѣленіямъ, выходило такъ, какъ будто онъ "доилъ слова изъ носа".
Покойникъ не отличался краснорѣчіемъ, и у него, что называется, часто
недоставало словъ на выраженіе начальственныхъ внушеній дѣтямъ, а
потому при всякой такой запинкѣ "доеніе" носа усиливалось, а кадеты
тотчасъ же теряли серьезность и начинали пересмѣиваться. Замѣчая это
нарушеніе субординаціи, генералъ начиналъ еще болѣе сердиться и наказывалъ ихъ. Такимъ образомъ, отношенія между генераломъ и воспитанниками становились все хуже и хуже, а во всемъ этомъ, по мнѣнію
кадетъ, всего болѣе былъ виноватъ "носъ".
Не любя Ламновскаго, кадеты не упускали случая дѣлать ему
досажденія и мстить, портя такъ или иначе его репутацію въ глазахъ
своихъ новыхъ товарищей. Съ этою цѣлью они распускали въ корпусѣ
молву, что Ламновскiй знается съ нечистою силою и заставляетъ демоновъ таскать для него мраморъ, который Ламновскій поставлялъ для какого-то зданія, кажется, для Исаакіевскаго собора. Но такъ какъ демо-

47

намъ эта работа надоѣла, то разсказывали, будто они нетерпѣливо
ждутъ кончины генерала, какъ событія, которое возвратитъ имъ свободу. А чтобы это казалось еще достовѣрнѣе, разъ вечеромъ, въ день именинъ генерала, кадеты сдѣлали ему большую непріятность, устроивъ
"похороны". Устроено же это было такъ, что, когда у Ламновскаго, въ
его квартирѣ, пировали гости, то въ коридорахъ кадетскаго помѣщенія
появилась печальная процессія: покрытые простынями кадеты, со
свѣчами въ рукахъ, несли на одрѣ чучело съ длинноносой. маской и тихо
пѣли погребальныя пѣсни. Устроители этой церемоніи были открыты и
наказаны, но въ слѣдующія именины Ламновскаго непростительная
шутка съ похоронами опять повторилась. Такъ шло до 1859 года или
1860 года, когда генералъ Ламновскій въ самомъ дѣлѣ умеръ и когда
пришлось справлять настоящія его похороны. По обычаямъ, которые
тогда существовали, кадетамъ надо было посмѣнно дежурить у гроба, и
вотъ тутъ-то и произошла страшная исторія, испугавшая тѣхъ самыхъ
героевъ, которые долго пугали другихъ.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.
Генералъ Ламновскій умеръ позднею осенью, въ ноябрѣ мѣсяцѣ,
когда Петербургъ имѣлъ самый человѣконенавистный видъ: холодъ,
пронизывающая сырость и грязь; особенно мутное туманное освѣщенiе
тяжело дѣйствуетъ на нервы, а черезъ нихъ на мозгъ и фантазію. Все
это производитъ болѣзненное душевное безпокойство и волненіе. Молешоттъ для своихъ научныхъ выводовъ о вліяніи свѣта на жизнь могъ бы
получить у насъ въ это время самыя любопытныя данныя.
Дни, когда умеръ Ламновскій, были особенно гадки. Покойника не
вносили въ церковь замка, потому что онъ былъ лютеранинъ: тѣло стояло въ большой траурной залѣ генеральской квартиры и здѣсь было учреждено кадетское дежурство, а въ церкви служились, по православному
установленію, панихиды. Одну панихиду служили днемъ, а другую вечеромъ. Всѣ чины замка, равно какъ кадеты и служители, должны были
появляться на каждой панихидѣ, и это соблюдалось въ точности.
Слѣдовательно, когда въ православной церкви шли панихиды, — все
населеніе замка собиралось въ эту церковь, а остальныя обширныя
помѣщенія и длиннѣйшіе переходы совершенно пустѣли. Въ самой
квартирѣ усопшаго не оставалось никого кромѣ дежурной смѣны, состоявшей изъ четырехъ кадетъ, которые съ ружьями и съ касками на локтѣ
стояли вокругъ гроба.

48

Тутъ и пошла заматываться какая-то безпокойная жуть: всѣ начали чувствовать что-то безпокойное и стали чего-то побаиваться; а потомъ вдругъ гдѣ-то проговорили, что опять кто-то "встаетъ" и опять
кто-то "ходитъ". Стало такъ непріятно, что всѣ начали останавливать
другихъ, говоря: "Полно, довольно, оставьте это; ну васъ къ чорту съ
такими разсказами! Вы только себѣ и людямъ нервы портите!" А потомъ
и сами говорили то же самое, отъ чего унимали другихъ, и къ ночи уже
становилось всѣмъ страшно. Особенно это обострилось, когда кадетъ
пощунялъ "батя", т. е. какой тогда былъ здѣсь священникъ.
Онъ постыдилъ ихъ за радость по случаю кончины генерала и
какъ-то коротко, но хорошо умѣлъ ихъ тронуть и насторожить ихъ чувства.
— "Ходитъ", — сказалъ онъ имъ, повторяя ихъ же слова. — И
разумѣется что ходитъ нѣкто такой, кого вы не видите и видѣть не можете, а въ немь и есть сила, съ которою не сладишь. Это сѣрый
человѣкъ, — онъ не въ полночь встаетъ, а въ сумерки, когда сѣро
дѣлается, и каждому хочетъ сказать о томъ, что въ мысляхъ есть нехорошаго. Этотъ сѣрый человѣкъ — совѣсть: совѣтую вамъ не тревожить
его дрянной радостью о чужой смерти. Всякаго человѣка кто-нибудь любитъ, кто-нибудь жалѣетъ, — смотрите, чтобы сѣрый человѣкъ имъ не
скинулся, да не далъ бы вамъ тяжелаго урока!
Кадеты это какъ-то взяли глубоко къ сердцу и, чуть только начало
въ тотъ день смеркаться, они такъ и оглядываются: нѣтъ ли сѣраго
человѣка и въ какомъ онъ видѣ? Извѣстно, что въ сумеркахъ въ душахъ
обнаруживается какая-то особенная чувствительность, — возникаетъ
новый міръ, затмевающій тотъ, который былъ при свѣтѣ: хорошо знакомые предметы обычныхъ формъ становятся чѣмъ-то прихотливымъ, непонятнымъ и, наконецъ, даже страшнымъ. Этой порою всякое чувство,
почему-то, какъ будто, ищетъ для себя какого-то неопредѣленнаго, но
усиленнаго выраженія: настроеніе чувствъ и мыслей постоянно колеблется, и въ этой стремительной и густой дисгармоніи всего внутренняго
міра человѣка начинаетъ свою работу фантазія: міръ обращается въ
сонъ, а сонъ — въ міръ... Это заманчиво и страшно, и чѣмъ болѣе
страшно, тѣмъ болѣе заманчиво и завлекательно...
Въ такомъ состояніи было большинство кадетъ, особенно передъ
ночными дежурствами у гроба. Въ послѣдній вечеръ передъ днемъ
погребенія къ панихидѣ въ церковь ожидалось посѣщеніе самыхъ важныхъ лицъ, а потому, кромѣ людей, жившихъ въ замкѣ, былъ большой
съѣздъ изъ города. Даже изъ самой квартиры Ламновскаго всѣ ушли въ
русскую церковь, чтобы видѣть собраніе высокихъ особъ; покойникъ ос-

49

тавался окруженный однимъ дѣтскимъ карауломъ. Въ караулѣ на этотъ
разъ стояли четыре кадета: Г-тонъ, Б-новъ, 3-скій и К-динъ, всѣ до
сихъ поръ благополучно здравствующіе и занимающіе теперь солидныя
положенія по службѣ и въ обществѣ.

ГЛАВА ПЯТАЯ.
Изъ четырехъ молодцовъ, составлявшихъ караулъ, — одинъ,
именно К-динъ, былъ самый отчаянный шалунъ, который докучалъ покойному Ламновскому болѣе всѣхъ и потому, въ свою очередь, чаще
прочихъ подвергался со стороны умершаго усиленнымъ взысканіямъ.
Покойникъ особенно не любилъ К-дина за то, что этотъ шалунъ умѣлъ
его прекрасно передразнивать "по части доенія носа" и принималъ самое
дѣятельное участіе въ устройствѣ погребальныхъ процессій, которыя
дѣлались въ генеральскія именины.
Когда такая процессія была совершена въ послѣднее тезоименитство Ламновскаго, К-динъ самъ изображалъ покойника и даже произносилъ рѣчь изъ гроба, съ такими ужимками и такимъ голосомъ, что
пересмѣшилъ всѣхъ, не исключая офицера, посланнаго разогнать кощунствующую процессію.
Было извѣстно, что это происшествіе привело покойнаго Ламновскаго въ крайнюю гнѣвность, и между кадетами прошелъ слухъ, будто
разсерженный генералъ "поклялся наказать К-дина на всю жизнь". Кадеты этому вѣрили и, принимая въ соображеніе извѣстныя имъ черты
характера своего начальника, нимало не сомнѣвались, что онъ свою
клятву надъ К-динымъ исполнитъ. К-динъ въ теченіе всего послѣдняго
года считался "висящимъ на волоскѣ", а такъ какъ, по живости характера, этому кадету было очень трудно воздерживаться отъ рѣзвыхъ и рискованныхъ шалостей, то положеніе его представлялось очень опаснымъ
и въ заведеніи того только и ожидали, что вотъ-вотъ К-динъ въ чемънибудь попадется, и тогда Ламновскій съ нимъ не поцеремонится и всѣ
его дроби приведетъ къ одному знаменателю, "дастъ себя помнить на
всю жизнь".
Страхъ начальственной угрозы такъ сильно чувствовался Кдинымъ, что онъ дѣлалъ надъ собою отчаянныя усилiя и, какъ запойный
пьяница отъ вина, онъ бѣжалъ отъ всякихъ проказъ, покуда ему пришелъ случай провѣрить на себѣ поговорку, что "мужикъ годъ не пьетъ,
а какъ чортъ прорветъ, такъ онъ все пропьетъ".
Чортъ прорвалъ К-дина, именно у гроба генерала, который опочилъ, не приведя въ исполненіе своей угрозы. Теперь генералъ былъ ка-

50

дету не страшенъ, и долго сдержанная рѣзвость мальчика нашла случай
отпрянуть, какъ долго скрученная пружина. Онъ просто обезумѣлъ.

ГЛАВА ШЕСТАЯ.
Послѣдняя панихида, собравшая всѣхъ жителей замка въ православную церковь, была назначена въ восемь часовъ, но такъ какъ къ ней
ожидались высшія лица, послѣ которыхъ неделикатно было входить въ
церковь, то всѣ отправились туда гораздо ранѣе. Въ залѣ у покойника
осталась одна кадетская смѣна: Г-тонъ, Б-новъ, 3-скій и К-динъ. Ни въ
одной изъ прилегавшихъ огромныхъ комнатъ не было ни души...
Въ половинѣ восьмого дверь на мгновеніе пріотворилась и въ ней
на минуту показался плацъ-адъютантъ, съ которымъ въ эту же минуту
случилось пустое происшествіе, усилившее жуткое настроеніе: офицеръ,
подходя къ двери, или испугался своихъ собственныхъ шаговъ, или ему
казалось, что его кто-то обгоняетъ: онъ сначала пріостановился, чтобы
дать дорогу, а потомъ вдругъ воскликнулъ:
" — Кто это! кто!" и, торопливо просунувъ голову въ дверь, другою половинкою этой же двери придавилъ самого себя и снова вскрикнулъ, какъ будто его кто-то схватилъ сзади.
Разумѣется, вслѣдъ же за этимъ онъ оправился и, торопливо окинувъ безпокойнымъ взглядомъ траурный залъ, догадался по здѣшнему
безлюдію, что всѣ ушли уже въ церковь: тогда онъ опять притворилъ
двери и, сильно звеня саблею, бросился ускореннымъ шагомъ по коридорамъ, ведущимъ къ замковому храму.
Стоявшіе у гроба кадеты ясно замѣчали, что и большіе чего-то пугались, а страхъ на всѣхъ дѣйствуетъ заразительно.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.
Дежурные кадеты проводили слухомъ шаги удалявшагося офицера
и замѣчали, какъ за каждымъ шагомъ ихъ положеніе здѣсь становилось
сиротливѣе, — точно ихъ привели сюда и замуровали съ мертвецомъ за
какое-то оскорбленіе, котораго мертвый не позабылъ и не простилъ, а,
напротивъ, встанетъ и непремѣнно отмститъ за него. И отмститъ
страшно, по-мертвецки... Къ этому нуженъ только свой часъ, — удобный часъ полночи.
..."Когда поетъ пѣтухъ, И нежить мечется въ потемкахъ..."

51

Но они же не достоятъ здѣсь до полуночи, — ихъ смѣнятъ, да и
притомъ имъ вѣдь страшна не "нежить", а сѣрый человѣкъ, котораго пора — въ сумеркахъ.
Теперь и были самыя густыя сумерки: мертвецъ въ гробу и вокругъ самое жуткое безмолвіе... На дворѣ съ свирѣпымъ неистовствомъ
вылъ вѣтеръ, обдавая огромныя окна цѣлыми потоками мутнаго осенняго ливня, и гремѣлъ листами кровельныхъ загибовъ: печныя трубы
гудѣли съ перерывами, — точно онѣ вздыхали или, какъ будто, въ нихъ
что-то врывалось, задерживалось, и снова еще сильнѣе напирало. Все
это не располагало ни къ трезвости чувствъ, ни къ спокойствію разсудка. Тяжесть всего этого впечатлѣнія еще болѣе усиливалась для ребятъ,
которые должны были стоять, храня мертвое молчаніе: все какъ-то путается; кровь, приливая къ головѣ, ударялась имъ въ виски и слышалось
что-то въ родѣ однообразной мельничной стукотни. Кто переживалъ подобныя ощущенія, тотъ знаетъ эту странную и совершенно особенную
стукотню крови, — точно мельница мелетъ, но мелетъ не зерно, а перемалываетъ самоё себя. Это скоро приводитъ человѣка въ тягостное и
раздражающее состояніе, похожее на то, которое непривычные люди
ощущаютъ, опускаясь въ темную шахту къ рудокопамъ, гдѣ обычный
для насъ дневной свѣтъ вдругъ замѣняется дымящейся плошкой... Выдерживать молчаніе становится невозможно, — хочется слышать хоть
свой собственный голосъ, хочется куда-то сунуться, — что-то сдѣлать
самое безразсудное.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Одинъ изъ четырехъ, стоявшихъ у гроба генерала, кадетовъ,
именно К-динъ, переживая всѣ эти ощущенія, забылъ дисциплину и,
стоя подъ ружьемъ, прошепталъ:
— Духи лѣзутъ къ намъ за папкинымъ носомъ.
Ламновскаго въ шутку называли иногда "папкою", но шутка на
этотъ разъ не смѣшила товарищей, а, напротивъ, увеличила жуть, и
двое изъ дежурныхъ, замѣтивъ это, отвѣчали К-дину:
— Молчи... и безъ того страшно, — и всѣ тревожно воззрились въ
укутанное кисеею лицо покойника.
— Я оттого и говорю, что вамъ страшно, — отвѣчалъ К-динъ: — а
мнѣ, напротивъ, не страшно, потому что мнѣ онъ теперь уже ничего не
сдѣлаетъ. Да: надо быть выше предразсудковъ и пустяковъ не бояться, а
всякій мертвецъ — это уже настоящій пустякъ, и я это вамъ сейчасъ докажу.

52

— Пожалуйста, ничего не доказывай.
— Нѣтъ, докажу. Я вамъ докажу, что папка теперь ничего не можетъ мнѣ сдѣлать даже въ томъ случаѣ, если я его сейчасъ, сію минуту,
возьму за носъ.
И съ этимъ, неожиданно для всѣхъ остальныхъ, К-динъ въ ту же
минуту, перехвативъ ружье на локоть, быстро взбѣжалъ по ступенямъ
катафалка и, взявъ мертвеца за носъ, громко и весело вскрикнулъ:
— Ага, папка, ты умеръ, а я живъ и трясу тебя за носъ, и ты мнѣ
ничего не сдѣлаешь!
Товарищи оторопѣли отъ этой шалости и не успѣли проронить
слова, какъ вдругъ всѣмъ имъ въ разъ ясно и внятно послышался
глубокій болѣзненный вздохъ, — вздохъ очень похожій на то, какъ бы
кто сѣлъ на надутую воздухомъ резиновую подушку съ неплотно завернутымъ клапаномъ... И этотъ вздохъ, — всѣмъ показалось, — повидимому, шелъ прямо изъ гроба...
К-динъ быстро отхватилъ руку и, споткнувшись, съ громомъ
полетѣлъ съ своимъ ружьемъ со всѣхъ ступеней катафалка, трое же остальныхъ, не отдавая себѣ отчета, что они дѣлаютъ, въ страхѣ взяли
свои ружья на-перевѣсъ, чтобы защищаться отъ поднимавшагося мертвеца.
Но этого было мало: покойникъ не только вздохнулъ, а,
дѣйствительно, гнался за оскорбившимъ его шалуномъ или придерживалъ его за руку: за К-динымъ ползла цѣлая волна гробовой кисеи, отъ
которой онъ не могъ отбиться, — и, страшно вскрикнувъ, онъ упалъ на
полъ... Эта ползущая волна кисеи, въ самомъ дѣлѣ, представлялась
явленіемъ совершенно необъяснимымъ и, разумѣется, страшнымъ, тѣмъ
болѣе, что закрытый ею мертвецъ теперь совсѣмъ открывался съ его
сложенными руками на впалой груди.
Шалунъ лежалъ, уронивъ свое ружье, и, закрывъ отъ ужаса лицо
руками, издавалъ ужасные стоны. Очевидно, онъ былъ въ памяти и
ждалъ, что покойникъ сейчасъ за него примется по-свойски.
Между тѣмъ вздохъ повторился и, вдобавокъ къ нему, послышался
тихій шелестъ. Это былъ такой звукъ, который могъ произойти, какъ бы,
отъ движенія одного суконнаго рукава по другому. Очевидно, покойникъ раздвигалъ руки, — и вдругъ тихій шумъ; затѣмъ потокъ иной
температуры пробѣжалъ струею по свѣчамъ и въ то же самое мгновеніе
въ шевелившихся портьерахъ, которыми были закрыты двери внутреннихъ покоевъ, показалось привидѣніе. Сѣрый человѣкъ! Да, испуганнымъ глазамъ дѣтей предстало вполнѣ ясно сформированное привидѣніе
въ видѣ человѣка... Явилась ли это сама душа покойника въ новой

53

оболочкѣ, полученной ею въ другомъ мірѣ, изъ котораго она вернулась
на мгновеніе, чтобы наказать оскорбительную дерзость, или, бытьможетъ, это былъ еще болѣе страшный гость, — самъ духъ замка,
вышедшій сквозь полъ сосѣдней комнаты изъ подземелья!..

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Привидѣніе не было мечтою воображения, — оно не исчезало и
напоминало своимъ видомъ описаніе, сдѣланное поэтомъ Гейне для
видѣнной имъ "таинственной женщины": какъ то, такъ и это представляло "трупъ, въ которомъ заключена душа". Передъ испуганными
дѣтьми была въ крайней степени изможденная фигура, вся въ бѣломъ,
но въ тѣни она казалась сѣрою. У нея было страшно худое, до синевы
блѣдное и совсѣмъ угасшее лицо; на головѣ всклоченные въ безпорядкѣ
густые и длинные волосы. Отъ сильной просѣди они тоже казались
сѣрыми и, разбѣгавшись въ безпорядкѣ, закрывали грудь и плечи
привидѣнія!.. Глаза видѣлись яркіе, воспаленные и блестѣвшіе
болѣзненнымъ огнемъ... Сверканье ихъ изъ темныхъ глубоко впалыхъ
орбитъ было подобно сверканью горящихъ углей. У видѣнія были тонкія
худыя руки, похожія на руки скелета, и обѣими этими руками оно держалось за полы тяжелой дверной драпировки.
Судорожно сжимая матерію въ слабыхъ пальцахъ, эти руки и производили тотъ сухой суконный шелестъ, который слышали кадеты.
Уста привидѣнія были совершенно черны и открыты, и изъ нихъто послѣ короткихъ промежутковъ со свистомъ и хрипѣніемъ вырывался
тотъ напряженный полустонъ, полувздохъ, который впервые послышался, когда К-динъ взялъ покойника за носъ.

ГДАВА ДЕСЯТАЯ.
Увидавъ это грозное привидѣніе, три оставшіеся на ногахъ стража
окаменѣли и замерли въ своихъ оборонительныхъ позиціяхъ крѣпче Кдина, который лежалъ пластомъ съ прицѣпленнымъ къ нему гробовымъ
покровомъ.
Привидѣніе не обращало никакого вниманія на всю эту группу: его
глаза были устремлены на одинъ гробъ, въ которомъ теперь лежалъ
совсѣмъ раскрытый покойникъ. Оно тихо покачивалось и, повидимому,
хотѣло двигаться. Наконецъ, это ему удалось. Держась руками за стѣну,
привидѣніе медленно тронулось и прерывистыми шагами стало переступать ближе ко гробу. Движеніе это было ужасно. Судорожно вздрагивая
54

при каждомъ шагѣ и съ мученіемъ ловя раскрытыми устами воздухъ,
оно исторгало изъ своей пустой груди тѣ ужасные вздохи, которые кадеты приняли за вздохи изъ гроба. И вотъ еще шагъ, и еще шагъ и, наконецъ, оно близко, оно подошло къ гробу, но прежде, чѣмъ подняться
на ступени катафалка, оно остановилось, взяло К-дина за ту руку, у которой, отвѣчая лихорадочной дрожи его тѣла, трепеталъ край волновавшейся гробовой кисеи, и своими тонкими, сухими пальцами отцѣпило
эту кисею отъ обшлажной пуговицы шалуна; потомъ посмотрѣло на него
съ неизъяснимой грустью, тихо ему погрозило и... перекрестило его...
Затѣмъ, оно, едва держась на трясущихся ногахъ, поднялось по
ступенямъ катафалка, ухватилось за край гроба и, обвивъ своими скелетными руками плечи покойника, зарыдало...
Казалось, въ гробу цѣловались двѣ смерти, но скоро и это кончилось. Съ другого конца замка донесся слухъ жизни: панихида кончилась
и изъ церкви въ квартиру мертвеца спѣшили передовые, которымъ надо
было быть здѣсь, на случай посѣщенія высокихъ особъ.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ.
До слуха кадетъ долетѣли приближавшіеся по коридорамъ гулкіе
шаги и вырвавшіеся вслѣдъ за ними изъ отворенной церковной двери
послѣдніе отзвуки заупокойной пѣсни.
Оживительная перемѣна впечатлѣній заставила кадетъ ободриться, а долгъ привычной дисциплины поставилъ ихъ въ надлежащей
позиціи на надлежащее мѣсто.
Тотъ адъютантъ, который былъ послѣднимъ лицомъ, заглянувшимъ сюда передъ панихидою, и теперь торопливо вбѣжалъ первый въ
траурную залу и воскликнулъ:
— Боже мой, какъ она сюда пришла!
Трупъ въ бѣломъ, съ распущенными сѣдыми волосами, лежалъ,
обнимая покойника, и, кажется, самъ не дышалъ уже. Дѣло пришло къ
разъясненію.
Напугавшее кадетъ привидѣніе была вдова покойнаго генерала,
которая сама была при смерти и, однако, имѣла несчастіе пережить своего мужа. По крайней слабости, она уже давно не могла оставлять постель, но, когда всѣ ушли къ парадной панихидѣ въ церковь, она сползла съ своего смертнаго ложа и, опираясь руками объ стѣны, явилась къ
гробу покойника. Сухой шелестъ, который кадеты приняли за шелестъ
рукавовъ покойника, были ея прикосновенiя къ стѣнамъ. Теперь она

55

была въ глубокомъ обморокѣ, въ которомъ кадеты, по распоряженію
адъютанта, и вынесли ее въ креслѣ за драпировку.
Это былъ послѣдній страхъ въ инженерномъ замкѣ, который, по
словамъ разсказчика, оставилъ въ нихъ навсегда глубокое впечатлѣніе.
— Съ этого случая, — говорилъ онъ: — всѣмъ намъ стало возмутительно слышать, если кто-нибудь радовался чьей бы то ни было смерти. Мы всегда помнили нашу непростительную шалость и благословляющую руку послѣдняго привидѣнія инженернаго замка, которое одно
имѣло власть простить насъ по святому праву любви. Съ этихъ же поръ
прекратились въ корпусѣ и страхи отъ привидѣній. То, которое мы
видѣли, было послѣднее.

56

ОТБОРНОЕ ЗЕРНО.
(Краткая трилогія въ просонкѣ.)
"Спящимъ человѣкомъ пріиде врагъ
и всѣя плевелы посреди пшеницы".
Мѳ. XII, 25.

Желаніе видѣть дорогихъ друзей заставляло меня спѣшить къ
нимъ, а недосугъ дозволялъ сдѣлать нужный для этого переѣздъ на самыхъ праздникахъ. Благодаря такимъ условіямъ, я встрѣчалъ новый
годъ въ вагонѣ. Настроеніе внутри себя я чувствовалъ невеселое и тяжелое. Учители благочестія внушаютъ повѣрять свою совѣсть каждый
вечеръ. Этого я не дѣлаю, но при окончаніи прожитаго года бдагочестивый совѣтъ наставниковъ приходитъ на память, и я начинаю себя
провѣрять. Дѣлаю я это сразу за цѣлый годъ, но зато аккуратно всякій
разъ остаюсь собою всесторонне недоволенъ. Въ нынѣшній разъ мое
обычное неудовольствіе осложнилось еше и досадами на другихъ, —
особенно на князя Бисмарка за его неуважительные отзывы о моихъ соотечественникахъ и за его недобрыя на нашъ счетъ предсказанія. Его
желѣзная грубость позводила ему прямо и безъ застѣнчивости сказать,
что Россіи, по его мнѣнію, только и остается "погибнуть". Какъ, "за что
погибнуть!?" И пошло думаться и выходить — будто какъ и есть за что,
— будто какъ и не за что? А кругомъ меня все спитъ. Пять, шесть пассажировъ, которыхъ случай дослалъ мнѣ въ попутчики, всѣ другъ отъ
друга сторонились и всѣ храпятъ въ какомъ-то озлобленіи.
И стало мнѣ стыдно отъ моей унылости и моего пустомыслія, и
зачѣмъ я не сплю, когда всѣмъ спится? И какое мнѣ дѣло до того, что
сказалъ о насъ Бисмаркъ, и для чего я обязанъ вѣрить его
предсказаніямъ? Лучше ничего этого "внятіемъ не тѣшить", а приспособиться, да заснуть яко же и прочіе человѣцы и пойдетъ дѣло веселѣе и
занимательнѣе.
Такъ я и сдѣлалъ: отвернулся отъ всѣхъ, ранѣе оборотившихся ко
мнѣ спинами, и началъ усиленно звать сонъ; но мнѣ плохо спалось съ
безпрестанными перерывами, пока судьба не послала мнѣ неожиданнаго
развлеченія, которое разогнало на время мою дремоту и въ то же время
ободрило меня противъ невыгодныхъ заключеній о нашей дисгармоніи.
Съ платформы у одного маленькаго городка вошли два человѣка
— одинъ легкій на ногу, должно быть, молодой, а другой — грузнѣе и
постарше. Я, впрочемъ, не могъ ихъ разсмотрѣть, потому что фонари въ

57

вагонѣ были затянуты темно-синей тафтою и не пропускали столько
свѣта, чтобы можно было хорошо разсмотрѣть незнакомыя лица. Однако
я сразу же расположенъ былъ думать, что новые пассажиры принадлежатъ не только къ достаточному, но и къ образованному классу. Они,
входя, не шумѣли, не говорили очень громко и вообще старались, сколько можно, никого не обезпокоить своимъ приходомъ, а расположились
тихо и снисходительно тамъ, гдѣ нашлось для нихъ свободное сидѣнье.
По случаю это пришлось очень близко отъ того мѣста, гдѣ я дремалъ,
забившись въ темный уголъ дивана. Волей-неволей я долженъ былъ
слышать всякое ихъ слово, если бы оно было сказано даже полушопотомъ. Это такъ и вышло, и я на то нимало не жалуюсь, потому что разговоръ, который повели тихо вполголоса мои новые сосѣди, показался
мнѣ настолько интереснымъ, что я его тогда же, по пріѣздѣ домой, записалъ, а теперь рѣшаюсь даже представить вниманію читателей.
По первымъ же словамъ, съ которыхъ здѣсь начали новые пассажиры, видно было, что они уже прежде, сидя въ ожиданіи поѣзда на
станціи, бесѣдовали на одну какую-то любопытную тему, а здѣсь они
только продолжали иллюстраціи къ положеніямъ, до которыхъ раньше
договорились.
Говорилъ изъ двухъ пассажировъ одинъ, у котораго былъ старый,
подержаный баритонъ, — голосъ приличный, такъ сказать, большому
акціонеру или не меньше, какъ тайному совѣтнику, явно разрабатывающему какія-нибудь естественныя богатства страны. Другой только слушалъ и лишь изрѣдка вставлялъ какое-нибудь слово, или спрашивалъ
какихъ-нибудь поясненій. Этотъ говорилъ немного звонкимъ фальцетомъ, какой наичаще случается у прогрессирующихъ чиновниковъ особыхъ порученій, чувствующихъ тяготѣніе къ литературѣ.
Начиналъ баритонъ, и рѣчъ его была слѣдующая:
— Я вамъ сейчасъ же представлю всю эту нашу соціабельность въ
лицахъ и притомъ, какъ она выразилась, заразъ въ одномъ самомъ недавнемъ и на мой взглядъ прелюбопытномъ дѣлѣ. Случай этотъ можетъ
вамъ показать, что нашъ самобытный русскiй геній, который вы отрицаете, — вовсе не вздоръ. Пускай тамъ говорятъ, что мы и Разсѣя, и что
у насъ вездѣ разладъ, да разладъ, но на самомъ-то дѣлѣ, кто умѣетъ наблюдать явленія безпристрастно, тотъ и въ этомъ разладѣ долженъ
усмотрѣть нѣчто чрезвычайно круговое, или, такъ сказать, по-вашему
"соціабельное". Бисмаркъ гдѣ-то сказалъ разъ, что Россіи будто "остается только погибнуть", а газетные звонари это подхватили и звонятъ, и
звонятъ... А вы не слушайте этого звона, а вникайте въ дѣла, какъ они
на самомъ дѣлѣ дѣлаются, такъ вы и увидите, что мы умѣемъ спасаться

58

отъ бѣдъ, какъ никто другой не умѣетъ, и что намъ, дѣйствительно, не
страшны многія такія положенія, которыя и самому господину Бисмарку
въ голову, можетъ-быть, не приходили, а другихъ людей, не имѣющихъ
нашего крѣпкаго закала, просто раздавили бы.
— Прелюбопытно ставите вопросъ, и я охотно васъ слушаю, —
замѣтилъ фальцетъ.
Баритонъ продолжалъ:
— Если бы я готовилъ къ печати тѣ три маленькія исторійки, которыя хочу разсказать вамъ о нашей соціабельности, то я, вѣроятно, назвалъ бы это какъ-нибудь трилогіею о томъ, какъ воръ у вора дубинку
укралъ и какое оттого вышло для всѣхъ благополучіе жизни. Впрочемъ,
какъ нынче уже, можно сказать, всякій даже шишъ литератора изъ себя
корчитъ, то и я попробую излагать вамъ мою повѣсть литературно...
Именно, раздѣлю вамъ мой разсказъ по рубрикамъ, въ родѣ трилогіи, и
въ первую стать пущу интеллигента, то есть барина, который, по мнѣнію
нѣкоторыхъ, будто бы болѣе другихъ "оторванъ отъ почвы". А вотъ вы
сейчасъ же увидите, какіе это пустяки, и какъ у насъ по родной
пословицѣ "всякая сосна своему бору шумитъ".

ГЛАВА ПЕРВАЯ. Баринъ.
Поѣхалъ я лѣтомъ странствовать и приѣхалъ на выставку. Обошелъ и осмотрѣлъ всѣ отдѣлы, попробовалъ-было чѣмъ-нибудь отечественнымъ полюбоваться, но, какъ и слѣдовало ожидать, — внжу, что это
не выходитъ: полюбоваться нечѣмъ. Одно, что мнѣ, было, приглянулось
и даже, признаться сказать, показалось удивительно — это чья-то пшеница въ одной витринѣ.
Въ жизнь мою я никогда еще такого крупнаго, чистаго и полнаго
зерна не видывалъ. Точно это и не пшеница, а отборный миндадь, какъ,
бывало, въ дѣтствѣ видалъ у себя дома, когда матушка къ Пасхѣ такимъ
миндалемъ куличи украшала.
Посмотрѣлъ я на подпись и еще больше удивился: подписано, что
это удивительное, роскошное зерно собрано съ полей моей родной
мѣстности, изъ имѣнія, принадлежащаго сосѣду моихъ родственниковъ,
именитому барину, котораго называть вамъ не стану. Скажу только, что
онъ извѣстный славянскій дѣятель, и въ Красномъ Крестѣ ходилъ, и
прочее, и прочее.
Я зналъ этого господина еще въ гимназіи, но, признаться, не питалъ къ нему пріязни. Впрочемъ, это еще по дѣтскимъ воспоминаніямъ,

59

— потому что онъ сначала въ классѣ все ножички кралъ и продавалъ, а
потомъ началъ себѣ брови сурмить и еще чѣмъ-то худшимъ заниматься.
Думаю себѣ: пожалуй, и здѣсь тоже обманъ! Небось, гдѣ нибудь
купилъ у нѣмецкихъ колонистовъ куль хорошей пшеницы и выставилъ
будто съ своихъ полей.
Разсуждалъ я такимъ образомъ потому, что наши поля ржаныя, и
если родятъ пшеничку, то очень не авантажную. Но чтобы не осуждать
долго своего ближняго, пойду-ка, думаю, лучше въ буфетъ, выпью глотокъ нашего добраго русскаго вина и кусокъ кулебяки съѣмъ. За сытостью критика исчезаетъ.
Но только я занялъ въ ресторанѣ мѣсто, какъ замѣчаю, что
совсѣмъ возлѣ меня сидитъ господинъ, съ виду мнѣ какъ будто когда-то
извѣстный. Я на него взглянулъ и отвель глаза въ сторону, но чувствую,
что и онъ въ меня всматривается, и вдругъ наклонялся ко мнѣ и говоритъ:
— Извините меня, если я не ошибаюсь — вы такой-то? Я отвѣчаю:
— Вы не ошиблись, — я дѣйствительно тотъ, кѣмъ вы меня назвали.
— А я, говоритъ, — такой-то. — и отрекомендовался, Надѣюсь,
вы можете догадаться, что это былъ какъ разъ тотъ самый мой давній
товарищъ, который въ гимназіи ножички кралъ и брови сурмилъ, а теперь уже разводитъ и выставляетъ самую удивительную пшеницу.
Что же, и прекрасно: гора съ горою не сходится, а человѣку съ
человѣкомъ — очень возможно сойтись. Мы перекинулись нѣсколькими
вопросами: кто, откуда и зачѣмъ? Я говорю, что такъ, прост,. какъ Чичиковъ, ѣзжу для собственнаго удовольствія. А онъ шутливо подсказываетъ: "вѣрно, обозрѣваете".
— Не обозрѣваю, говорю, — а просто для своего удовольствія
посмотрѣть хочу.
А онъ рекомендуетъ себя экспонентомъ и объявляетъ, что пшеницу выставилъ.
Я отвѣтилъ, что замѣтилъ уже его пшеничку и полюбопытствовалъ, изъ какихъ это сѣмянъ и на какой именно мѣстности росло? Все
объясняетъ рѣчисто, — такъ рѣжетъ со всѣмй подробностями. Я снова
подивился, когда узналъ, что и сѣмена изъ нашего края и поля,
зародившія такое удивительное зерно, — смежны съ полями моего брата.
Дивился, повторяю вамъ, потому, что край нашъ никогда прежде
не родилъ очень хорошей пшеницы. А онь отвѣчаетъ:

60

— Ну, да то было прежде, а теперь и у насъ совсѣмъ не то. Особенно у меня въ хозяйствѣ. Съ старымъ этого равнять нельзя. Большая
разница, большая, батюшка, во всемъ произошла перемѣна съ тѣхъ
поръ, какъ вы отбыли изъ нашей губерніи достигать чиновъ и знатности
да легкихъ капиталовъ смѣлыми оборотами. А мы, батюшка, какъ муромцы, — сидимъ на землѣ, сидѣли и кое-что высидѣли и дождались.
Теперь опять наше дворянское время начинается, а ваше, чиновничье,
проходитъ. Люди вспомнили дѣдовскую поговорку, что "земляной рубль
тонокъ да дологъ, а торговый широкъ да коротокъ". Мы, дворяне, обернулись къ сохѣ и по сторонамъ не зѣваемъ, — мы знаемъ, что не столица, а соха насъ спасетъ.
— Да, говорю, — все это прекрасно, но, однакоже, тамъ, въ вашей
мѣстности живетъ мой братъ, и я его навѣщалъ, но никогда не слыхалъ,
чтобы тамъ родилось такое удивительное зерно.
— Что же изъ этого? Навѣщаю, — это еще не значитъ хозяйничаю. У меня въ селѣ теперь молодой попъ, такъ я въ его отсутствіе,
напримѣръ, жену его навѣщаю, а все-таки я не могу сказать, что я у него хозяйничаю, хозяинъ-то все-таки попъ. А братъ вашъ, извините, —
рутинеръ.
— Да, говорю, — мой братъ не рискливъ.
— Куда ему! Нѣтъ! Такихъ, какъ я, покуда еще только нѣсколько
человѣкъ, но мы уже двинули свои хозяйства, и вотъ вамъ результаты:
это моя пшеница. Вы не читали: я уже получилъ здѣсь за мое зерно золотую медаль. Мнѣ это дорого, такъ же какъ упорядоченіе нашихъ славянскихъ княжествъ, которое повредилъ берлинскій трактатъ, — но въ
чемъ мы не виноваты, въ томъ и не виноваты, а въ нашемъ хозяйскомъ
дѣлѣ намъ никто не указъ. Пройдемтесь еще разъ къ моей витринкѣ.
Я былъ очень радъ, чтобы только кончить про "княжества", потому
что я въ этомъ вопросѣ профанъ. Подошли къ витринѣ. Онъ взялъ въ
руку серебряный совочекъ и началъ съ него у меня передъ глазами зерно перепускать.
— Изумляюсь, говорю, — вижу, но и глазамъ вѣрить не могу, какъ
этакое дивное, крупное зерно могло вырасти на нашей земелькѣ!
— А вотъ читайте, — указываетъ на надпись на витринѣ. — Видите: мое имя. И притомъ, батюшка, здѣсь подлогъ невозможенъ: такъ у
нихъ въ выставочномъ правленіи всѣ документы — всѣ эти
свидѣтельства и разныя удостовѣренія. Всѣ доказательства есть, что это
дѣйствительно зерно изъ моихъ урожаевъ. Да вотъ будете у своего
двоюроднаго братца, такъ жалуйте, сдѣлайте милость, и ко мнѣ — вамъ

61

и всѣ наши крестьяне подтвердятъ, что это зерно съ моихъ полей. Способъ, батюшка, способъ отдѣлки, — вотъ въ чемъ дѣло.
Думаю себѣ: не смѣю вѣрить, а впрочемъ, — Боже, благослови.
— Какая же, спрашиваю, — такому рѣдкостному зерну цѣна?
— Да цѣна хорошая: червивые французишки и англичане не отходятъ, все осаждаютъ и даютъ цѣну какъ разъ въ два раза больше самой
высокой, но я имъ, подлецамъ, разумѣется, не продамъ.
— Отчего?
— Какъ это — иностранцамъ-то?.. Э, нѣтъ, батюшка, нѣтъ, — не
продамъ! Нѣтъ, батюшка, и такъ у насъ уже много этого несчастнаго
разлада слова съ дѣломъ. Что въ самомъ дѣлѣ баловаться? Зачѣмъ намъ
иностранцы? Если мы люди истинно-русскіе, то мы и должны поддержать своихъ, истинно-русскихъ торговцевъ, а не чужихъ. Пусть у меня
купитъ нашъ истинно-русскій купецъ, — я ему продамъ и охотно продамъ. Даже своему, православному человѣку уступлю противъ того, что
предлагаютъ иностранцы, — но пусть истинно-русскій наживаетъ.
А въ это самое время какъ мы разговариваемъ, смотрю, къ нему
дѣйствительно вдругъ подлетаютъ два иностранца.
...Мнѣ показалоеь, что они какъ будто евреи, но, впрочемъ, оба
прекрасно говорили по-французски и начали жарко убѣждать его продать имъ пшеницу.
— Видите, какъ юлятъ, — сказалъ онъ мнѣ по-русски: — а тамъ
вонъ, смотрите, рыжій чортъ смоленскій ленъ разсматриваетъ. Это только одинъ отводъ глазъ. Ему ленъ ни на что не нуженъ, это англичанинъ,
который тоже проходу мнѣ не даетъ.
— Что же, думаю, — можетъ-быть, это все и правда. Тогда и иностранные агенты у насъ приболтывались, а между своихъ именитыхъ
дюдей не мало встрѣчалось таковыхъ, что гнилой Западъ подъ пятой задавить собирались. Вотъ, вѣрно, и это одинъ изъ таковыхъ.
Прошло съ этой встрѣчи два или три дня, я было уже про этого
господина и позабылъ, но мнѣ довелось опять его встрѣтить и ближе съ
нимъ ознакомиться. Дѣло было въ одной изъ лучшихъ гостиницъ за
обѣдомъ; сѣлъ я обѣдать и вижу, неподалеку сидитъ образцовый хозяинъ съ какимъ-то солиднымъ человѣкомъ, несомнѣнно русскаго и даже
несомнѣнно торговаго тѣлосложенія. Оба ѣдятъ хорошо, а еще лучше
того запиваютъ.
Замѣтилъ и онъ меня и сейчасъ же присылаетъ съ служивщймъ
имъ половымъ карточку и стаканъ шампанскаго на серебряномъ
подносѣ.

62

Не принять было неловко, — я взялъ бокалъ и издали послалъ ему
воздушный поклонъ.
На карточкѣ было начертано карандашомъ: "Поздравьте! продалъ
зерно сему благополучному россіянину и тремтете пьемъ. Окончивъ
обѣдъ, приближайтесь къ намъ".
Ну, думаю, вотъ этого я уже не сдѣлаю, а онъ точно проникъ мои
мысли и самъ подходитъ.
— Кончилъ, говоритъ, — батюшка, разстался, продалъ, но своему,
русскому. Вотъ этотъ купчина весь урожай закупилъ и сразу пять тысячъ задатку далъ за мою пшеничку. Дѣло не совсѣмъ пустое, — всего
вышло тысячъ на сорокъ. Собственно говоря — и то продешевилъ, но по
крайней мѣрѣ пусть пойдетъ своему брату, русскому. Французы и англичанинъ изъ себя выходятъ, злятся, а я очень радъ. Чортъ съ ними,
пусть не распускаютъ вздоровъ, что у насъ своего патріотизма нѣтъ.
Пойдемте, я васъ познакомлю съ моимъ покупателемъ. Оригинальный въ
своемъ родѣ субъектъ: изъ настоящихъ простыхъ, истинно-русскихъ
людей въ купцы вышелъ и теперь страшно богатъ и все на храмы жертвуетъ, но при случаѣ не прочь и покутить. Теперь онъ именно въ такомъ ударѣ: но хотите ли отсюда вмѣстѣ ударимся, "гдѣ оскорбленному
есть чувству уголокъ"?
— Нѣтъ, говорю, — куда же мнѣ кутить?
— Отчего такъ? Здѣсь вѣдь чиномъ и званіемъ не стѣсняются, —
мы люди простые и дурачимся всѣ кто какъ можетъ.
— То-то и горе, говорю, — что я уже совсѣмъ не могу пить.
— Ну, нечего съ вами дѣлать, — будь по-вашему — оставайтесь.
А пока вотъ пробѣжите наше условіе, — полюбуйтесь, какъ все обстоятельно. Я, батюшка, вѣдь иначе не иду, какъ нотаріальнымъ порядкомъ,
Да-а-съ, съ нашими русачками надо все крѣпко дѣлать, и иначе нельзя,
какъ хорошенько его "обовязать", а потомъ ужъ и тремтете съ нимъ
пить. Ботъ видите, у меня все обозначено: пять тысячъ задатка, зерно
принять у меня въ имѣніи, — "весь урожай обмолоченный и хранимый
въ амбарахъ села Черитаева, и деньги по расчету уплатить немедленно,
до погрузки кулей на барки". Какъ находите, нѣтъ ли недосмотра? Помоему, кажется, довольно аккуратно?
— И я, говорю, — того же самаго мнѣнія.
— Да; отвѣчаетъ, — я его немножко знаю: онъ на славянъ жертвовалъ, а ему пальца въ ротъ не клади.
Баринъ былъ неподдѣльно веселъ и купецъ тоже.
Вечеромъ я ихъ видѣлъ въ театрѣ въ ложѣ съ слишкомъ красивою
и щегольски одѣтою женщиною, которая навѣрно не могла быть ни од-

63

ному изъ нихъ ни женою, ни родственницею и, повидимому, даже еще не
совсѣмъ давно образовала съ ними знакомства.
Въ антрактахъ купецъ появлялся въ буфетѣ и требовалъ "тремтете".
Человѣкъ тотчасъ же уносилъ за ними персики и другіе фрукты и
бутылку creme de the.
При выходѣ изъ театра, старый товарищъ уловилъ меня и настоятельно звалъ ѣхать съ ними вмѣстѣ ужинать и притомъ сообщилъ, что
ихъ дама "субъектъ самой высшей школы".
— Настоящей haut ecole!
— Ну, тѣмъ вамъ лучше, говорю, — а мнѣ въ мои лѣта, и проч., и
проч., — словомъ, отклонилъ отъ собя это соблазнительное предложеніе,
которое для меня тѣмъ болѣе неудобно, что я намѣревался на другой
день рано утромъ выѣхать изъ этого веселаго города и продолжать мое
путешествіе. Землякъ меня освободилъ, но зато взялъ съ меня слово, что
когда я буду въ деревнѣ у моихъ родныхъ, то непремѣнно пріѣду къ нему посмотрѣть его образцовое хозяйство и въ особенности его удивительную пшеницу.
Я далъ требуемое слово, хотя съ неудовольствіемъ. Не умѣю ужъ
вамъ сказать: мѣшали ли мнѣ школьныя воспоминанія о ножичкѣ и о
чемъ-то худшемъ изъ области haut ecole, или отталкивала меня отъ него
настоящая ноздревщина, но только мнѣ все такъ и казалось, что онъ
мнѣ дома у себя всучитъ либо борзую собаку, либо шарманку.
Мѣсяца черезъ два, послонявшись здѣсь и тамъ и немножко
полѣчившись, я какъ разъ попалъ въ родныя палестины и послѣ малаго
отдыха спрашиваю у моего двоюроднаго брата:
— Скажи, пожалуйста, гдѣ у васъ такой-то? и что это за
человѣкъ? мнѣ надо у него побывать.
А кузенъ на меня посмотрѣлъ и говоритъ: — Какъ, ты его знаешь?
Я говорю, что мы съ нимъ вмѣстѣ въ школѣ были, а потомъ на
выставкѣ опять возобновили знакомство.
— Не поздравляю съ этимъ знакомствомъ.
— А что такое?
— Да вѣдь это отсвѣтнѣйшiй лгунище и патентованный негодяй.
— Я, говорю, — признаться, такъ и думалъ.
Тутъ я и разсказалъ, какъ мы встрѣтились на выставкѣ, какъ
вспомнили однокашничество и какія вещи онъ мнѣ разсказывалъ про
свое хозяйство и про свою дѣятельность въ пользу славянскихъ братiй.
Кузенъ мой расхохотался.

64

— Что же тутъ смѣшного?
— Все смѣшно, кромѣ кой-чего гадкаго. Впрочемъ, ты, надѣюсь,
въ политическія откровенности съ нимъ не пускался.
— А что?
— Да у него есть одна престранная манера: онъ все наклоняетъ
разговоръ по извѣстному склону, а потомъ вдругъ вспоминаетъ, что онъ
"дворянинъ", и начинаетъ протестовать и угрожать. Его уже за это,
случалось, били, а еще чаще шампанскимъ отпаивали, пока пропьетъ
память.
— Нѣтъ, говорю, — я въ политику не пускался, да хоть бы и пустился, ничего бы изъ того не вышло, потому что вся моя политика заключается въ отвращеніи отъ политики.
— А это, говоритъ, — ничего не значитъ.
— Однако же?
— Онъ совретъ, наклевещетъ, что ты какъ-нибудь молчаливо пренебрегаешь...
— Ну, тогда, значитъ, отъ него все равно спасенья нѣтъ.
— Да и нѣтъ, если только не имѣть отваги выгнать его отъ себя
вонъ.
Мнѣ это показалось уже слишкомъ.
— Удивляюсь, говорю, — какъ же это всѣ другіе на его счетъ такъ
ошибаются.
— А кто, напримѣръ?
— Да вѣдь вотъ, говорю, — онъ отъ васъ же пріѣзжалъ во время
славянской войны, и у насъ про него въ газетахь писали, и солидные
люди его принимали.
Братъ разсмѣялся и говоритъ, что этого господина никто не посылалъ и въ пользу славянъ дѣйствовать не уполномочивалъ, а что онъ
самъ усматривалъ въ этомъ хорошее средство къ поправленію своихъ
плохихъ денежныхъ обстоятельствъ и еще болѣе дрянной репутаціи.
— А что его у васъ въ столицѣ возили и принимали, такъ этому
виновато ваше модничанье: у васъ вѣдь все такъ: какъ затѣете возню въ
какомъ-нибудь особливомъ родѣ, то и возитесь съ кѣмъ попало, безъ
всякаго разбора.
— Ну, вотъ видишь ли, говорю, — мы же и виноваты. На васъ
взаправду не угодишь: то вамъ Петербургъ казался холоденъ и чопоренъ, а теперь вы готовы увѣрять, что онъ какой-то простофиля, котораго каждый вашъ нахалъ за усы проводить можетъ.
— И вообрази себѣ, что вѣдь, дѣйствительно, можетъ.
— Пожалуйста!

65

— Истинно тебя увѣряю. Только всей и мудрости, что надо прислушаться, что у васъ въ данную минуту въ головѣ бурчигъ и какая
глупость на дежурство назначается. Открываете ли вы славянскихъ
братій, или плѣняете умомъ заатлантическихъ друзей, или собираетесь
зазвонить вмѣсто колокола въ мужичьи лапти... Уловить это всегда не
трудно, чѣмъ вы бредите, а потомъ сейчасъ только пусти къ вашей
примѣ свою втору и дѣло сдѣлано. У васъ такъ и заорутъ: "вотъ она наша провинцiя, — вотъ она наша свѣжая, непочатая сила! Она откликнулась не такъ, какъ мы, такіе, сякіе, ледащіе, гадкіе, скверные, безнатурные, заморенные на ингерманландскихъ болотахъ". Вы себя черните да
бьете при содѣйствіи какого-нибудь литературнаго лгунищи, а наши
провинціалы читаютъ да думаютъ: "эва мы, братцы, въ гору пошли!" И
вотъ, которые пошельмоватѣе, поначитавшись, какъ вы тамъ сами собою
тяготитесь и ждете отъ насъ, провинціаловъ, обновленія — снаряжаются и ѣдутъ въ Петербургъ, чтобы удѣлить вамъ нѣчто отъ нашей
дѣловитости, оть нашихъ "здравыхъ и крѣпкихъ національныхъ идей".
Хорошіе и смирные люди, разумѣется, глядятъ на это да удивляются, а
ловкачи межъ тѣмъ дѣло дѣлаютъ. Везутъ вамъ эти лгунищи какъ разъ
то, что вамъ хочется получить изъ провинціи: они и славянамъ братья, и
заатлантичникамъ — друзья, и впереди они вызывались бѣжать, и назадъ рады спятиться до Обровъ и Дулѣбовъ. Словомъ, чего хотите, —
тѣмъ они вамъ и скинутся. А вы думаете: "это земля! это провинція". Но
мы, домосѣды, знаемъ, что это я не земля, и не провинція, а просто наши
лгунищи. И тотъ, къ которому ты теперь собираешься, именно и есть
изъ этого сорта. У васъ его величали, а но-нашему онъ имени
человѣческаго не стоитъ и у насъ съ нимъ, Богъ вѣсть, съ коей поры
никто никакого дѣла имѣть не хотѣлъ.
— Но, однако, по крайней мѣрѣ, — онъ хорошiй хозяинъ.
— Нимало.
— Но онъ при деньгахъ, — это теперь рѣдкость.
— Да, съ того времени, какъ ѣздилъ въ Петербургъ учить васъ
національнымъ идеямъ, у него въ мошнѣ коечто стало позвякивать, но
намъ извѣстно, что онъ тамъ купилъ и кого продалъ.
— Ну, въ этомъ случаѣ, говорю, — я свѣдущѣе васъ всѣхъ: я самъ
видѣлъ, какъ онъ продалъ свою превосходную пшеницу.
— Нѣтъ у него такой пшеницы.
— Какъ это — "нѣтъ"?
— Нѣтъ, да и только. Такъ нѣтъ, какъ и не было.
— Ну, ужъ это извини, — я ее самъ видѣлъ.
— Въ витринѣ?

66

— Да, въ витринѣ.
— Ну, это неудивительно — это ему наши бабы руками отбирали.
— Полно, говорю, — пожалуйста: развѣ это можно руками отбирать?
— Какъ! руками-то? А разумѣется можно. Такъ, — сидятъ, знаешь, бабы и дѣвки весеннимъ денькомъ въ тѣни подъ амбарчикомъ, поютъ какъ "Антонъ козу ведетъ", а сами на ладоняхъ зернышко къ зернышку отбираютъ. Это очень можно.
— Какіе, говорю, — пустяки!
— Совсѣмъ не пустяки. За пустяки такой скаредъ, какъ мой
сосѣдъ, денегъ платить не станетъ, а онъ сорока бабамъ цѣлый мѣсяцъ
по пятиалтынному въ день платилъ. Время только хорошо выбралъ: — у
насъ вѣдь весной бабы ни по чемъ.
— А какъ же, спрашиваю, — у него на выставкѣ было
свидѣтельство, что это зерно съ его полей!
— Что же, это и правда. Выбранныя зернышки тоже вѣдь на его
полѣ выросли.
— Да; но, однако, это, значитъ, — голое и очень наглое мошенничество.
— И не забудь — не первое и не послѣднее.
— Да, но какъ же... этотъ купецъ, котораго онъ "обовязалъ" такими безвыходными условіями... Онъ началъ, разумѣется, противъ этого
барина судебное дѣло, или онъ разорился?
— Да, пожалуй, — онъ началъ дѣло, но только совсѣмъ въ особой
инстанціи.
— Гдѣ же это?
— У мужика. Выше этого вѣдь теперь, по вашему вразумленію,
ничего быть не можетъ.
— Да полно, говорю, — тебѣ эти крючки загинать, да шутовствовать. — Разскажи лучше просто, какъ слѣдуетъ, — что такое происходитъ въ вашей самодѣятельности?
— Изволь, — отвѣчаетъ пріятель: — я тебѣ разскажу. — Да, батюшка, и разсказалъ такое, что въ самомъ дѣлѣ можетъ и даже должно
превышать всякія узкія, чужеземныя понятія объ оживленіи дѣлъ въ
краѣ... Не знаю, какъ вамъ это покажется, но по-моему — оригинально
и духъ истиннаго, самобытнаго человѣка не можетъ не радовать.
Тутъ фальцетъ перебилъ разсказчика и началъ его упрашивать
довести начатую трилогію до конца, то-есть разсказать, какъ купецъ
сдѣлался съ пройдохою-бариномъ, и какъ всѣхъ ихъ помирилъ и выручилъ мужикъ, къ которому теперь якобы идетъ какая-то апелляція во

67

всѣхъ случаяхъ жизни. Баритонъ согласился продолжать и замѣтилъ: —
Это довольно любопытно. Представьте вы себѣ, что какъ ни смѣлъ и находчивъ былъ сейчасъ мною вамъ описанный дворянинъ, съ которымъ
никому не дай Богъ въ дѣлахъ встрѣтиться, но купецъ, котораго онъ
такъ безпощадно надулъ и запуталъ, оказался еще его находчивѣе и
смѣлѣе. Какой-нибудь вертопрахъ-чужеземецъ увидалъ бы тутъ всего
два выхода: или обратиться къ суду, или сдѣлать изъ этого, — чортъ
возьми, — вопросъ крови. Но нашъ простой, ясный русскій умъ нашель
еще одно измѣреніе и такой выходъ, при которомъ и до суда не доходили, и не ссорились, и даже ничего не потеряли, а напротивъ, — всѣ свою
невинность соблюли, и всѣ себѣ капиталы пріобрѣли.
— Прелюбопытно!
— Да какъ же-съ! Изъ такой возмутительной, предательской и вообще гадкой исторіи, которая какого хотите, любого западника въ конецъ бы разорила, — нашъ православный пузатый купчина вышелъ мододцомъ и даже нажилъ этимъ большія деньги и, что всего важнѣе, —
онъ, сударь, общественное дѣло сдѣлалъ: онъ многихъ истинно несчастныхъ людей поддержалъ, поправилъ и, такъ сказать, устроилъ для многихъ благоденствіе.
— Прелюбопытно, — снова вставилъ фальцеть.
— Ну, ужъ, однимъ словомъ, — слушайте: купецъ, который сейчасъ передъ вами является, увѣряю васъ, барина лучше.

ГЛАВА ВТОРАЯ. Купецъ.
Купецъ, которому было продано отборное зерно, разумѣется, былъ
обманутъ безпощадно. Всѣ эти французы жидовскаго типа и англичане,
— равно какъ и дама haut ecole у помѣщика были подставныя лица,
такъ сказать его агенты, которые дѣйствовали, какъ извѣстный
Утѣшительный въ гоголевскихъ "игрокахъ". Иностранцамъ такое отборное зерно нельзя было продавать, потому что, во-первыхъ, они не
нашли бы способа, какъ съ покупкою справиться, и завели бы судебный
скандалъ, а во-вторыхъ, у нихъ у всѣхъ водятся консулы и посольства,
которые не соблюдаютъ правилъ невмѣшательства нашихъ дипломатовъ
и готовы вступать за своего во всякія мелочи. Съ иностранцами могла
бы выйти прескверная исторія, и баринъ, стоя на почвѣ, понималъ, что
русское изобрѣтеніе только одинъ русскій же національный геній и можетъ преодолѣть. Потому отборное зерно и было продано своему
единовѣрцу.

68

Прислалъ этотъ купецъ къ барину приказчика принимать пшеницу. Приказчикъ вошелъ въ амбары, взглянулъ въ закромы, ворохнулъ
лопатою и видитъ, разумѣется, что надъ его хозяиномъ совершено
страшное надувательство. А между тѣмъ купецъ уже запродалъ зерно
"по образцамъ за границу. Первая мысль у растерявшагося приказчика
явилась такая, что лучше бы всего отказаться и получить назадъ задатокъ, но условіе такъ написано, что спасенья нѣть: и урожай, и годы, и
амбары, — все обозначено и задатокъ ни въ какомъ случаѣ не возвращается. У насъ извѣстно: "что взято, то свято". Сунулся приказчикъ тудасюда, къ законовѣдамъ, — тѣ говорятъ, — ничего не подѣлаешь: надо
принимать зерно, какое есть, и остальныя деньги выплачивать. Споръ,
разумѣется, завести можно, да неизвѣстно, чѣмъ онъ кончится, а десять
тысячъ задатку гулять будуть, да и съ заграничными покупателями шутить нельзя. Подавай имъ, что запродано.
Приказчикъ посылаетъ хозяину телеграмму, чтобы тотъ скорѣе
самъ пріѣхалъ. Купецъ пріѣхалъ, выслушалъ приказчика, посмотрѣлъ
хлѣбъ и говоритъ своему молодцу:
— Ты, братецъ, дуракъ и очень глупо дѣло повелъ. Зерно хорошее
и никакой тутъ ссоры и огласки не надо; коммерція любитъ тайность:
товаръ надо принять, а деньги заплатить.
А съ бариномъ онъ повелъ объясненіе въ другомъ родѣ.
Приходитъ, — помолился на образъ и говоритъ:
— Здравствуй, баринъ!
А тотъ отвѣчаетъ: — и ты здравствуй!
— А ты, баринъ, плутъ, — говоритъ купецъ: — ты, вѣдь, меня надулъ какъ нельзя лучше.
— Что дѣлать, пріятель! а вы сами вѣдь тоже никому спуску не
даете и нашего брата тоже объегориваете? — Дѣло обоюдное.
— Такъ-то оно такъ, — отвѣчаетъ купецъ: — дѣло это,
дѣйствительно, обоюдно; но надо ему свою развязку сдѣлать.
Баринъ очень согласенъ, только говоритъ:
— Желаю знать: въ какихъ смыслахъ развязаться?
— А въ такихъ, молъ, смыслахъ, что если ты меня въ свое время
надулъ, то ты же долженъ мнѣ теперь по-христіански помогать, а я тебѣ
всѣ деньги отдамъ и еще, пожалуй, немножко накину.
Дворянинъ говоритъ, что онъ на этихъ условіяхъ всякое добро
очень радъ сдѣлать, только говори, молъ, мнѣ прямо: что вашей чести,
какая новая механика требуется?
Купецъ вкратцѣ отвѣчаетъ:

69

— Мнѣ немного отъ тебя нужно, только поступи ты со мною, какъ
поступилъ благоразумный домоправитель, о которомъ въ Евангеліи
повѣствуется.
Баринъ говорптъ:
— Я всегда послѣ Евангелія въ церковь хожу: не знаю, что тамъ
читается.
Купецъ ему довелъ на память: "Призвавъ коегожда отъ должниковъ господина своего глаголаше: колицѣмъ долженъ еси? Пріими
писаніе твое и напиши другое. И похвали Господь домоправителя неправеднаго".
Дворянинъ выслушалъ и говоритъ:
— Поиимаю. Это ты, вѣрно, хочешь еще у меня купить такой же
рѣдкой пшеницы.
— Да, — отвѣчалъ купецъ: — теперь ужъ надо продолжать, потому что никакимъ другимъ манеромъ намъ себя соблюсти невозможно. А
къ тому, нельзя все только о себѣ думать, — надо тоже дать и бѣдному
народишку что-нибудь заработать.
Баринъ это о народушкѣ пустилъ мимо ушей, и спрашиваетъ:
— А какое количество зерна ты у меня еще купить желаешь?
— Да я теперь много куплю... Мнѣ такъ надо, чтобы цѣлую барку
однимъ этимъ добрымъ зерномъ нагрузить.
— Гмъ! Такъ, такъ! Ты вѣрно хочешь ее особенно бережно везти?
— Вотъ это и есть.
— Ага! понимаю. Я очень радъ, очень радъ, и могу служить.
— Документальное удостовѣреніе нужно, что на цѣлую барку зерна нагружаю.
— Само собою разумѣется. — Развѣ можно въ нашемъ краю безъ
документа?
— А какая цѣна? сколько возьмешь за эту добавочную покупку?
— Возьму не дороже, какъ за мертвыя души. Купецъ не понялъ,
въ чемъ дѣло, и перекрестился.
— Какія такія мертвыя души? Что тебѣ про нихъ вздумалось! Имъ
гнить, а намъ жить. Мы про живое говоримъ: сказывай сколько возьмешь, чтобы несуществующее продать?
— Въ одно слово?
— Въ одно слово.
— По два рубля за куль.
— Вотъ те и разъ!
— Это недорого.

70

— Нѣтъ, ты по-Божьему, — получи по полтинѣ за куль. Дворянинъ сдѣлалъ удивленное лицо.
— Какъ это, — по полтинѣ за куль пшеницы-то? А тотъ его обрезониваетъ:
— Ну, какая, говоритъ, — это пшеница!
— Да ужъ объ этомъ не будемъ спорить — такая она, или сякая,
однако ты за нее съ кого-нибудь настоящія деньги слупишь.
— Это еще какъ Богъ дастъ.
— Да ужъ тебѣ-то Богъ непремѣнно дастъ. Къ вамъ, къ купцамъ,
я вѣдь и не знаю, — за что Богъ ужасно милостивъ. Даже, ей-Богу, завидно.
— А ты не завидуй, — зависть грѣхъ.
— Нѣтъ, да зачѣмъ это всѣ деньги должны къ вамъ плыть? Вамъ
съ деньгами-то хорошо.
— Да, мы припадаемъ и молимся, — и ты молись: кто молится, тому Богъ даетъ хорошо.
— Конечно, такъ, но вамъ тоже и есть чѣмъ — вы много жертвуете на храмы.
— И это.
— Ну, вотъ то-то и есть. А ты мнѣ дай цѣну подороже, такъ тогда
и я отъ себя пожертвую.
Купецъ разсмѣялся.
— Ты, говоритъ, — плутъ.
А тотъ отвѣчаетъ:
— Да и ты тутъ.
— Нѣтъ, взаправду, вотъ что: — такъ какъ я вижу, что ты знаешь
писаніе и хочешь самъ къ вѣрѣ придержаться, то я тебѣ дамъ по гривеннику на куль больше, чѣмъ располагалъ. Получай но шесть гривенъ,
и о томъ, что мы сдѣлали, никто знать не будетъ.
А баринъ отвѣчаетъ:
— Хороню, но еще лучше ты мнѣ дай по рублю за куль и потомъ,
если хочешь, всѣмъ объ этомъ разсказывай.
Купецъ посмотрѣлъ на него и оба вразъ разсмѣялись.
— Ну, — говоритъ купецъ: — скажу я тебѣ, баринъ, что плутѣе
тебя даже въ самомъ нижнемъ званіи рѣдко подыскать.
А тотъ, не смутясь, отвѣчаетъ:
— Нельзя, братецъ, въ нашемъ вѣкѣ иначе: теперь у насъ благородство есть, а нѣтъ крестьянъ, которые наше благородство оберегали,
а, во-вторыхъ, нынче и мода такая, чтобы русской простонародности
подражать.

71

Купецъ не сталъ больше торговаться.
— Нечего, видно, съ тобою говорить — ты чищеный, — крестись
передъ образомъ и по рукамъ.
Баринъ согласенъ молиться, но только деньги впередъ требуетъ и
мѣстечко на столѣ ударяетъ, гдѣ ихъ передъ нимъ положить желательно.
Купецъ о то самое мѣсто деньги и выклалъ.
— Ладно, молъ, — вели, только скорѣе, чѣмъ попало новое кулье
набивать, — я хочу, чтобы при мнѣ вся погрузка была готова и караванъ отплылъ.
Нагрузили барку кулями, въ которыхъ, чортъ знаетъ, какой дряни
набили подъ видомъ драгоцѣнной пшеницы; застраховаіъ все это купецъ
въ самой дорогой цѣнѣ, отслужили молебенъ съ водосвятіемъ, покормили православный народушко пирогами съ легкимъ и съ сердцемъ, и отправили сукно въ ходъ. Барки поплыли своимъ путемъ, а купецъ, время
не тратя, съ бариномъ подвелъ окончательные счеты по-Божьему, взялъ
бумаги и полетѣлъ своимъ путемъ въ Питеръ и прямо на Аглицкую набережную къ толстому англичанину, которому раньше запродажу совершилъ по тому дивному образцу, который на выставкѣ былъ.
— Зерно, говоритъ, — отправлено въ ходъ и вотъ документы и
страховка: — прошу теперь мнѣ отдать, что слѣдуетъ, на такое-то количество, вторую часть полученія.
Англичанинъ посмотрѣлъ документы и сдалъ ихъ въ контору, а
изъ несгораемаго шкафа вынулъ деньги и заплатилъ. Купецъ завязалъ
ихъ въ платокъ и ушелъ. Тутъ фальцетъ перебилъ разсказчика словами:
— Вы какія-то страсти говорите.
— Я говорю вамъ то, что въ дѣйствительности было.
— Ну, — такъ значитъ, этотъ купецъ, взявши у англичанина
деньги, бѣжалъ, что ли, съ ними за границу?
— Вовсе не бѣжалъ. Чего истинный русскій человѣкъ побѣжитъ за
границу? Это не въ его правилахъ: да онъ и никакого другого языка,
кромѣ русскаго, не знаетъ. Никуда онъ не бѣжалъ.
— Такъ какь же онъ ни аглицкаго консула, ни посла не боялся?
Почему дворянинъ ихъ боялся, а купецъ не сталъ бояться?
— Вѣроятно потому, что купецъ опытнѣе былъ и лучше зналъ народныя средства.
— Ну, полноте, пожалуйста, какія могутъ быть народныя средства
противъ англичанъ!.. Эти всесвѣтные торгаши сами кого угодно облупятъ.

72

— Да кто вамъ сказалъ, что онъ хотѣлъ англичанъ, обманывать?
Онъ зналъ, что съ ними шутить не годится, и всему дальнѣйшему благополучно теченію дѣла усмотрѣлъ иной проспектъ, а на томъ проспектѣ
предвидѣлъ уже для себя полезнаго дѣятеля, въ рукахъ котораго были
всѣ средства все это дѣло огранить и въ рамку вставить. Тотъ и далъ
всему такой оборотъ, чго ни Ротшильдъ, ни Томсонъ Бонеръ и никакой
другой коммерческій геній не выдумаетъ.
— И кто же былъ этотъ великій дѣлецъ: — адвокатъ или маклеръ?
— Нѣтъ, мужикъ.
— Какъ мужикъ?
— Да все дѣло обдѣлалъ, онъ — нашъ простой, нашъ находчивый
и умный мужикъ! Да я и не понимаю: — отчего васъ это удивляетъ?
Вѣдь читали же вы, небось, у Щедрина, какъ мужикъ трехъ генераловъ
прокормилъ?
— Конечно, читалъ.
— Ну, такъ отчего же вамъ кажется страннымъ, что мужикъ
умѣлъ плутню распутать.
— Будь но-вашему: — спрячу пока мои недоразумѣнія.
— А я вамъ кончу про мужика, и притомъ про такого, который не
трехъ генераловъ, а цѣлую деревню одинъ прокормилъ.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. Мужикъ.
Мужикъ, къ помощи котораго обратился купецъ, былъ, какъ
всякій русскій мужикъ: "съ вида сѣръ, но умъ у него не чортъ съѣлъ".
Родился онъ при матушкѣ широкой рѣкѣ-кормилицѣ, а звали его, скажемъ такъ, — Иваномъ Петровымъ. Былъ этотъ рабъ Божій Иванъ въ
свое время молодъ, а теперь достигалъ почтенной старости, но хлѣба
даромъ, лежа на печи, не кушаль, а служилъ лоцманомъ при Толмачевскихъ порогахъ, на Куриной переправѣ. Лоцманская должность, какъ
вамъ, вѣроятно, извѣстно, состоитъ въ томъ, чтобы провожать суда,
идущія черезъ опасныя для прохода мѣста. За это провожатому лоцману
платятъ извѣстную плату и та плата идетъ въ артель, а потомъ
раздѣляется между всѣми лоцманами данной мѣстности.
Всякій хозяинъ можетъ повести свое судно и на собственную
отвѣтственность, безъ лоцмана, но тогда уже, если съ "посудкой" случится какое-нибудь несчастіе, — лоцманская артель не отвѣчаетъ. А потому, если судно идетъ съ застрахованнымъ грузомъ, то условіями страховки требуется, чтобы лоцманъ былъ непремѣнно. Взято это, конечно,
съ иностранныхъ примѣровъ, безъ надлежащаго вниманія къ нашей

73

безпримѣрной оригинальности и непосредственности. Заводили у насъ
страховыя операціи господа иностранцы и думали, что ихъ Рейнъ или
Дунай это все равно, что наши Свирь или Волга, и что ихъ лоцманъ и
нашъ — это опять одно и то же. Ну, нѣтъ, братъ, — извини!
Наши рѣчные лоцманы дюди простые, — не ученые, водятъ они
суда, сами водимые единымъ Богомъ. Есть какой-то навыкъ и сноровка.
Говорятъ, что будто они послѣ половодья дно рѣки изслѣдуютъ и
провѣряютъ, но, полагать надо, все это относится болѣе къ области успокоительныхъ всероссійскихъ иллюзій; но въ своемъ родѣ лоцманы —
очень большіе дѣльцы и наживаютъ порою кругленькіе капитальцы. И
все это въ простотѣ и въ смиреніи, — Бога почитаючи и не огорчая
міръ, то-есть своихъ людей не позабывая.
Мужикъ Ивань Петровъ былъ изъ зажиточныхъ; ѣлъ не только щи
съ мясомъ, а еще, пожалуй, въ жирную масляную кашу ложку сметаны
клалъ, не столько уже "для скусу", сколько для степенства — чтобы по
бородѣ текло, а ко всему этому выпиваль для сваренія желудка стаканъдва нашего простого, добраго русскаго вина, отъ котораго никогда подагры не бываетъ. По субботамъ онъ ходилъ въ баню, а по
воскресеніямъ молился усердно и вѣжливо, т. е. прямо отъ своего лица
ни о чемъ просить не дерзалъ, а искалъ посредства просіявшихъ угодниковъ; но и тѣмъ не докучалъ съ пустыми руками, а приносилъ во храмъ
дары и жертвы: пелены, ризы, свѣчи и куренія. Словомъ, былъ
христіанинъ самаго заправскаго московскаго письма.
Купцу, котораго дворянинъ отборнымъ зерномъ обидѣлъ, блаточестивый мужикъ Иванъ Петровъ былъ знаемъ по вѣрнымъ слухамъ какъ
разъ съ той стороны, съ какой онъ ему нынче самому понадобился. Онъто и былъ тотъ, который могъ все дѣло поправить, чтобы никому
рѣшительно убытка не было, а всѣмъ польза.
— Онъ выручалъ, другихъ — долженъ, выручить и меня, разсудилъ купецъ и позвалъ къ себѣ въ кабинетъ того приказчика, который
одинъ зналъ, съ чѣмъ у нихъ застрахованные кули на барки нагружены,
и говоритъ:
— Ты веди караванъ, а я васъ гдѣ надо встрѣчу.
А самъ поѣхалъ налегкѣ простымъ, богомольнымъ человѣкомъ
прямо къ Тихвинской, а замѣсто того попалъ къ Толмачевымъ ворогамъ
на Куриный переходъ. "Гдѣ сокровище, тамъ и сердце". Присталъ нашъ
купецъ здѣсь на постояломъ дворѣ и пошелъ узнавать: гдѣ большой
человѣкъ Иванъ Петровъ и какъ съ нимъ свидѣться.
Ходить купецъ по бережку и не знаетъ: какъ за дѣло взяться? А
просто взяться — невозможно: дѣло затѣяно воровское.

74

Къ счастію своему, видитъ купецъ на бережкѣ, на обернутой кверху дномъ, лодкѣ сидитъ весь бѣлый матерой старикъ, въ плисовомъ ватномъ картузѣ, борода празелень и корсунскій мѣдный крестъ изъ-за пазухи касандрійской рубахи наружу виситъ.
Понравился старецъ купцу своимъ правильнымъ видомъ.
Прошелъ мимо этого старика купецъ разъ и два, а тотъ его спрашиваетъ:
— Чего ты здѣсь, хозяинъ, ищешь и что обрѣсти желаешь: то ли,
чего не имѣлъ, или то, что потерялъ?
Купецъ отвѣчаетъ, что онъ такъ себѣ "прохаживается", но старикъ умный, — улыбнулся и отвѣчаетъ:
— Что это еще за прохаживаніе! Въ проходку ходить — это господское, а не христіанское дѣло, а степенный человѣкъ за дѣломъ ходитъ и дѣла смотритъ, — дѣла пытаетъ, а не отъ дѣла лытаетъ. Неужели же ты въ такихъ твоихъ годахъ даромъ время провождаешь?
Купецъ видитъ, что обрѣлъ человѣка большого ума и проницательности, — сейчасъ передъ нимъ и открылся, что онъ, дѣйствительно,
дѣла пытаетъ, а не отъ дѣла лытаетъ.
— А къ какому мѣсту касающему?
— Касающее этого самаго мѣста.
— И въ чемъ оно содержащее?
— Содержащее въ томъ, что я обиженъ весьма несправедливымъ
человѣкомъ.
— Такъ; нынче, другъ, мало уже кто по правдѣ живетъ, а все по
обидѣ. А кого ты на нашемъ берегу ищешь?
— Ищу себѣ человѣка помогательнаго.
— Такъ; а въ какой силѣ?
— Въ самой большой силѣ — грѣхъ и обиду отнимающей.
— И-и, братъ! Гдѣ весь грѣхъ омыть! Въ Писаніи у Апостоловъ
сказано: "весь міръ во грѣхѣ положенъ", — всего не омоешь, а развѣ
хоть по малости.
— Ну, хоть по малости.
— То-то и есть: Господь грѣхъ потопомъ омылъ, а онъ вновь насталъ.
— Научи меня, дѣдушка, — гдѣ для меня здѣсь полезный
человѣкъ?
— А какъ ему имя отъ Бога дано?
— Имя ему Іоаннъ.
— "Бысть человѣкъ посланъ отъ Бога, имя ему Іоаннъ", — проговорилъ старикъ. — А какъ по изотчеству?

75

— Петровичъ.
— Ну, самъ передъ тобою я — Иванъ Петровичъ. Сказывай, какая
твоя нужда?
Тотъ ему разсказалъ, впрочемъ тодько одну первую половину, тоесть о томъ, какой плутъ былъ баринъ, который ему отборное зерно продалъ, а о томъ, какое онъ самъ плутовство сдѣлалъ, — про то умолчалъ,
да и надобности разсказывать не было, потому что старецъ все въ
молчаніи постигъ и мягко оформилъ отвѣтное слово:
— Товаръ значитъ страховой?
— Да.
— И подконтраченъ?
— Да, подконтраченъ.
— Иностранцамъ?
— Англичанамъ.
— Ухъ! Это жохи!
Старикъ зѣвнулъ, перекреетилъ ротъ, потомъ всталъ и добавилъ:
— Приходи-ко ты ко мнѣ, кручинная голова, на дворъ: о такомъ
дѣлѣ надо говорить — подумавши.
Черезъ нѣкоторое время, какъ тамъ было у нихъ условлено, приходитъ купецъ, "кручинная голова", къ Ивану Петрову, а тотъ его на
огородъ, — сѣлъ съ нимъ на банное крылечко и говоритъ:
— Я твое дѣло все обдумалъ. Пособить тебѣ отъ твоихъ обязательствъ — дѣйствительно надо, потому что своего русскаго человѣка
грѣшно чужанамъ выдать, и какъ тебя избавить — это есть въ нашихъ
рукахъ, но только есть у насъ одна своя мірская причина, которая здѣсь
къ тому не позволяетъ.
Купецъ сталъ упрашивать.
— Сдѣлай милость, говоритъ: — я тысячъ не пожалѣю и деньги
сейчасъ впередъ хоть Николѣ, хоть Спасу за образникъ положу.
— Знаю, да взять нельзя.
— Отчего?
— Очень опасно.
— Съ коихъ же поръ ты такъ опасливъ сталъ? Старикъ на него
поглядѣлъ и съ солиднымъ достоинствомъ замѣтилъ, что онъ всегда
былъ опасливъ.
— Однако, — другимъ помогалъ.
— Разумѣется, — помогалъ, когда въ своемъ правилѣ и весь міръ
за тебя стоять будетъ.
— А нынѣ развѣ міръ противъ тебя стоитъ?
— Я такъ думаю, — А почему?

76

— Потому что у насъ, на Куриной переправѣ, въ прошломъ году
страховое судно затонуло и наши сельскіе на томъ разгрузѣ вволю и заработали, а если нынче опять у насъ этому статься, то на Поросячьемъ
бродѣ люди осерчаютъ и въ доносъ пойдутъ. Тамъ нонѣ пожаръ былъ,
почитай все село сгорѣло и имъ строиться надо и храмъ поправить.
Нельзя все однимъ нашимъ предоставить благостыню, а надо и тѣмъ. А
поѣзжай-ко ты нынче ночью туда на Поросячій бродъ, да вызови изъ
третьяго двора въ селѣ человѣка, Петра Иванова, — вотъ той рабъ тебѣ
все яже ко спасенію твоему учредитъ. Да денегъ не пожалѣй — имъ
строиться нужно.
— Не пожалѣю.
Купецъ въ ту же ночь поѣхалъ, куда благословилъ дѣдушка
Іоаннъ, нашелъ тамъ безъ труда въ третьемъ дворѣ указаннаго ему помогательнаго Петра и очень скоро съ нимъ сдѣлался. Далъ, можетъбыть, и дорого, но вышло такъ честно и аккуратно, что одно только
утѣшеніе.
— То-есть какое же это утѣшеніе? — спросилъ фальцетъ.
— А такое утѣшеніе, что какъ подоспѣлъ сюда купцовъ караванъ,
гдѣ плыла и та барка съ соромъ, вмѣсто дорогой пшеницы, то всѣ пристали противъ часовенки на бережку, помолебствовали, а потомъ лоцманъ Петръ Ивановъ сталъ на буксиръ и повелъ, и все велъ благополучно, да вдругъ самую малость рулевому оборотъ далъ и такъ похибилъ, что всѣ суда прошли, а эта барка зацѣпилась, повернулась, какъ
лягушка, пузомъ вверхъ и потонула
Народу стояло на обоихъ берегахъ множество и всѣ видѣли, и всѣ
восклицали: "ишь-ты! поди-жъ ты!" Словомъ, "случилось несчастіе" ни
вѣсть отчего. Ребята во всю мочь веслами били, дядя Петръ на рулѣ весь
въ поту, умаялся, а купецъ на берегу весь блѣдный, какъ смерть, стоялъ
да молился, а все не помогло. Барка потонула, а хозяинъ только покорностью взялъ: перекрестился, вздохнулъ да молвилъ:
— Богъ далъ, Богъ и взялъ, — буди Его Святая Воля. Всѣхъ
искреннѣе и оживленнѣе былъ народъ: изъ народа къ купцу уже сейчасъ же начали приставать люди съ просьбами: "теперь насъ не обезсудь, — это на сиротскую долю Богъ далъ". И послѣ этого пошли веселыя дѣла: съ одной стороны исполнялись формы и обряды законныхъ
удостовѣреній и выдача купцу страховой преміи за погибшій соръ, какъ
за драгоцѣнную пшеницу; а съ другой — закипѣло народное оживленіе
и пошла поправка всей мѣстности.
— Какъ это?

77

— Очень просто; нѣмцы ведутъ все по правиламъ заграничнаго
сочиненія: пріѣхалъ страховой агентъ и сталъ нанимать людей, чтобы
затонувшій грузъ изъ воды доставать. Заботились, чтобы не все пропало. Трудъ не малый и долгій. Погорѣлые мужички сумѣли воспользоватъся обстоятельствами: на мужчину брали въ день полтора рубля, а на
бабенку рубль. А работали потихонечку, — все лѣто такъ съ Божіей помощью и проработали. Зато на берегу точно гулянье стало, —
погорѣлыя слезы высохли, всѣ поютъ пѣсни да приплясываютъ, а на
горѣ у наемныхъ плотниковъ весело топоры стучатъ и домики, какъ
грибки, растутъ на погорѣломъ мѣстѣ. И такъ, сударь мой, все село отстроилось, и вся бѣднота и голытьба поприкрылась, и понаѣлась, и
Божій храмъ поправили. Всѣмъ хорошо стало и всѣ зажили, хваляще и
благодаряще Господа, и никто, ни одинъ человѣкъ не остался въ убыткѣ
— и никто не въ огорченіи. Никто не пострадалъ!
— Какъ никто?
— А кто же пострадалъ? Баринъ, купецъ, народъ, т. е. мужички,
— всѣ только нажились.
— А страховое общество?! — Страховое общество?
— Да.
— Батюшка мой, о чемъ вы заговорили! — А что же, — развѣ оно
не заплатило?
— Ну, какъ же можно не заплатить, — разумѣется, заплатило.
— Такъ это по-вашему — не гадость, а соціабельность?!
— Да. разумѣется же соціабельность! Столько русскихъ людей поправилось, и цѣлое село тоже прокормилось, и великолѣпныя постройки
отстроились, и это, изволите видѣть, по-вашему называется "гадость".
— А страховое-то общество — это что уже, стало-быть, не
соціабельное учрежденіе?
— Разумѣется, нѣтъ.
— А что же это такое?
— Нѣмецкая затѣя.
— Тамъ есть акціонеры и русскіе.
— Да, которые съ нѣмцами знаются, да всему заграничному удивляются и Бисмарка хвалятъ.
— А вы его не хвалите?
— Боже меня сохрани! Онъ уже сталъ проповѣдывать, что мы,
русскіе, будто "черезъ мѣру своею глупостію злоупотреблять начали", —
такъ пусть его и знаетъ, какъ мы глупы-то; а я его и знать не хочу.
— Это чортъ знаетъ что такое! — А что именно?
— Вотъ то, что вы мнѣ разсказывали.

78

Фальцетъ расхохотался и добавилъ:
— Нѣтъ, я васъ рѣшительно не понимаю.
— Представьте, а я васъ тоже не понимаю.
— Да, если бы насъ слушалъ кто-нибудь сторонній человѣкъ, который бы насъ не зналъ, то онъ бы непремѣнно въ правѣ былъ о насъ
подумать, что мы или плуты, или дураки.
— Очень можетъ быть, но только онъ этимъ доказалъ бы свое собственное легкомысліе, потому что мы и не плуты, и не дураки.
— Да, если это такъ, то, пожалуй, мы и сами не знаемъ, кто мы
такіе.
— Ну, отчего же не знать. Что до меня касается, то я отлично
знаю, что мы просто благополучные россіяне, возвращающіеся съ ингерманландскихъ болотъ къ себѣ домой, — на теплыя полати, ко щамъ, да
къ бабамъ... А кстати, вотъ и наша станція.
Поѣздъ началъ убавлять ходъ, послышался визгъ тормозовъ, звонокъ — и собесѣдники вышли.
Я приподнялся-было, чтобы ихъ разсмотрѣть, но въ густомъ
полумракѣ мнѣ это не удалось. Видѣлъ только, что оба люди окладистые
и рослые.

79

ОБМАНЪ.
"Смоковница отметаетъ пупы своя
отъ вѣтра велика".
Анк. VI, 13.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.
Подъ самое Рождество мы ѣхали на югъ и, сидя въ вагонѣ, разсуждали о тѣхъ современныхъ вопросахъ, которые даютъ много матеріала
для разговора и въ то же время требуютъ скораго рѣшенія. Говорили о
слабости русскихъ характеровъ, о недостаткѣ твердости въ нѣкоторыхъ
органахъ власти, о классицизмѣ и о евреяхъ. Болѣе всего прилагали заботь къ тому, чтобы усилить власть и вывести въ расходъ евреевъ, если
невозможно ихъ исправить и довести, по крайней мѣрѣ, хотя до
извѣстной высоты нашего собственнаго нравственнаго уровня. Дѣло,
однако, выходило не радостно: никто изъ насъ не видалъ никакихъ
средствъ распорядиться властію, или достигнуть того, чтобы всѣ, рожденные въ еврействѣ, опять вошли въ утробы и снова родились совсѣмъ
съ иными натурами.
— А въ самой вещи, — какъ это сдѣлать?
— Да никакъ не сдѣлаешь.
И мы безотрадно поникли головами.
Компанія у насъ была хорошая, — люди скромные и несомнѣнно
основательные.
Самымъ замѣчательнымъ лицомъ въ числѣ пассажировъ, по всей
справедливости, надо было считать одного отставного военнаго. Это
былъ старикъ атлетическаго сложенія. Чинъ его былъ неизвѣстенъ, потому что изъ всей боевой амуниціи у него уцѣлѣла одна фуражка, а все
прочее было замѣнено вещами статскаго изданія. Старикъ былъ
бѣловолосъ, какъ Несторъ, и крѣпокъ мышцами, какъ Сампсонъ, котораго еще не остригла Далила. Въ крупныхъ чертахъ его смуглаго лица
преобладало твердое и опредѣлительное выраженіе и рѣшимость. Безъ
всакаго сомнѣнія это былъ характеръ положительный и притомъ —
убѣжденный практикъ. Такіе люди не вздоръ въ наше время, да и ни въ
какое иное время они не бываютъ вздоромъ.
Старецъ все дѣлалъ умно, отчетливо и съ соображеніемъ; онъ вошелъ въ вагонъ раньше всѣхъ другихъ и потому выбралъ себѣ наилучшее мѣсто, къ которому искусно присоединилъ еще два сосѣднія мѣста и
твердо удержалъ ихъ за собою посредствомъ мастерской, очевидно

80

заранѣе обдуманной, раскладки своихъ дорожныхъ вещей. Онъ имѣлъ
при себѣ цѣлыя три подушки очень большихъ размѣровъ. Эти подушки
сами по себѣ уже составляли добрый багажъ на одно лицо, но онѣ были
такъ хорошо гарнированы, какъ будто каждая изъ нихъ принадлежала
отдѣльному пассажиру: одна изъ подушекъ была въ синемъ кубовомъ
ситцѣ съ желтыми незабудками, — такія чаще всего бываютъ у путниковъ изъ сельскаго духовенства; другая — въ красномъ кумачѣ, что въ
большомъ употребленіи по купечеству, а третья въ толстомъ полосатомъ
тикѣ — это уже настоящая штабсъ-капитанская. Пассажиръ, очевидно,
не искалъ ансамбля, а искалъ чего-то болѣе существеннаго, — именно
приспособительности къ другимъ гораздо болѣе серьезнымъ и существеннымъ цѣлямъ.
Три разношерстныя подушки могли кого угодно ввести въ обманъ,
что занятыя ими мѣста принадлежатъ тремъ разнымъ лицамъ, а предусмотрительному путешественнику этого только и требовалось.
Кромѣ того, мастерски задѣланныя подушки имѣли не совсѣмъ одно то простое названіе, какое можно было придать имъ по первому на
нихъ взгляду. Подушка въ полосатомъ тикѣ была собственно чемоданъ
и погребецъ и на этомъ основаніи она пользовалась преимущественнымъ
передъ другими вниманіемъ своего владѣльца. Онъ помѣстилъ ее vis-avis передъ собою, и какъ только поѣздъ отвалилъ отъ амбаркадера, —
тотчасъ же облегчилъ и поослабилъ ее, разстегнувъ для того у ея наволочки бѣлыя костяныя пуговицы. Изъ пространнаго отверстія, которое
теперь образовалось, онъ началъ вынимать разнокалиберные, чисто и
ловко завернутые сверточки, въ которыхъ оказались сыръ, икра, колбаса, сайки, антоновскія яблоки и ржевская пастила. Всего веселѣе выглянула на свѣтъ хрустальная фляжка, въ которой находилась удивительно
пріятнаго фіолетоваго цвѣта жидкость съ извѣстною старинною надписью: "Ея же и монаси пріемлятъ". Густой аметистовый цвѣтъ жидкости
былъ превосходный и вкусъ, вѣроятно, соотвѣтствовалъ чистотѣ и
пріятности цвѣта. Знатоки дѣда увѣряютъ, будто это никогда одно съ
другимъ но расходится.
Во все время, пока прочіе пассажиры спорили о жидахъ, объ
отечествѣ, объ измельчаніи характеровъ и о томъ, какъ мы "во всемъ сами себѣ напортили", и, — вообще занимались "оздоровленіемъ корней"
— бѣловласый богатырь сохранялъ величавое спокойствіе. Онъ держалъ
себя, какъ человѣкъ, который знаетъ, когда ему придетъ время сказать
свое слово, а пока — онъ просто кушалъ разложенную имъ на полосатой
подушкѣ провизію и вышілъ три или четыре рюмки той аппетитной влаги "ея же и монаси пріемлятъ". Во все это время онъ не проронилъ ни

81

одного звука. Но зато, когда у него все это важнѣйшее дѣло было окончено какъ слѣдуетъ, и когда весь буфетъ былъ имъ снова тщательно убранъ, — онъ щелкнулъ складнымъ ножомъ и закурилъ съ собственной
спички невѣроятно толстую, самодѣльную папиросу, потомъ вдругъ заговорилъ и сразу завладѣлъ всеобщимъ вниманіемъ.
Говорилъ онъ громко, внушительно и смѣло, такъ что никто не
думалъ ему возражать или противорѣчить, а, главное, онъ ввелъ въ
бесѣду живой и общезанимательный любовный элементъ, къ которому
политика и цензура нравовъ прнмѣшивалась только слегка, лѣвою стороною, не докучая и не портя живыхъ приключеній мимо протекшей
жизни.

ГЛАВА ВТОРАЯ.
Онъ началъ рѣчь свою очень деликатно, — какимъ-то чрезвычайно
пріятнымъ и въ своемъ родѣ даже красивымъ обращеніемъ къ пребывающему здѣсь "обществу", а потомъ и перешелъ прямо кь предмету
давнихъ и нынѣ столь обыденныхъ сужденій.
— Видите ли, — сказалъ онъ: — мнѣ все это, о чемъ вы говорили,
не только не чуждо, но даже, вѣрнѣе сказать, очень знакомо. Мнѣ, какъ
видите, уже не мало лѣтъ, — я много жилъ и могу сказать — много
видѣлъ. Все, что вы говорите про жидовъ и поляковъ, — это все правда,
но все это идетъ отъ нашей собственной русской, глупой деликатности:
все хотимъ всѣхъ деликатнѣй быть. Чужимъ мирволимъ, а своихъ давимъ. Мнѣ это, къ сожалѣнію, очень извѣстно и даже больше того, чѣмъ
извѣстно: я это испыталъ на самомъ себѣ-съ; но вы напрасно думаете,
что это только теперь настало: это давно завелось и напоминаетъ мнѣ
одну роковую исторію. Я, положимъ, не принадлежу къ прекрасному полу, къ которому принадлежала Шехеразада, однако я тоже очень бы
могъ позанять иного султана не пустыми разсказами. Жидовъ я очень
знаю, потому что живу въ этихъ краяхъ и здѣсь постоянно ихъ вижу, да
и въ прежнее время, когда еще въ военной службѣ служилъ, и когда по
роковому случаю городничимъ былъ, такъ не мало съ ними повозился.
Случалось у нихъ и деньги занимать, случалось и за пейсы ихъ трепать
и въ шею выталкивать, всего приводилъ Богъ, — особенно когда жидъ
придетъ за процентами, а заплатить нечѣмъ. Но бывало, что я и хлѣбъсоль съ ними водилъ, и на свадьбахъ у нихъ бывалъ, и мацу, и гугель, и
аманово ухо у нихъ ѣлъ, а къ чаю ихъ булки съ чернушкой и теперь
предпочитаю непропеченой сайкѣ, но того, что съ ними теперь хотятъ
дѣлать, — этого я не понимаю. Нынче о нихъ вездѣ говорятъ и даже въ

82

газетахъ пишутъ... Изъ-за чего это? У насъ, бывало, просто хватишь
его чубукомъ по спинѣ, а если онъ очень дерзкій, то клюквой въ него
выстрѣлишь, — онъ и бѣжитъ. И жидъ большаго но стоитъ, а выводить
его совсѣмъ въ расходъ не надо, потому что при случаѣ жидъ бываетъ
человѣкъ полезный.
Что же касается въ разсужденіи всѣхъ подлостей, которыя евреямъ приписываютъ, такъ я вамъ скажу, это ничего не значитъ передъ
молдаванами и еще валахами, и что я съ своей стороны предложилъ бы,
такъ это не вводить жидовъ въ утробы, ибо это и невозможно, а помнить, что есть люди хуже жидовъ.
— Кто же, напримѣръ?
— А, напримѣръ, румыны-съ!
— Да, про нихъ тоже нехорошо говорятъ, — отозвался солидный
пассажиръ съ табакеркой въ рукахъ.
— О-о, батюшка мой! — воскликнулъ, весь оживившись, нашъ
старецъ: — повѣрьте мнѣ, что это самые худшіе люди на свѣтѣ. Вы о
нихъ только слыхали, но по чужимъ словамъ, вакъ по лѣстницѣ, можно
чортъ знаетъ куда залѣзть, а я все самъ на себѣ испыталъ и, какъ православный христіанинъ, я свидѣтельствую, что хотя они и одной съ нами
православной вѣры, такъ что, можеть-быть, намъ за нихъ когда-нибудь
еще и воевать придется, но это такіе подлецы, какихъ другихъ еще и
свѣтъ не видадъ.
И онъ намъ разсказалъ нѣсколько плутовскихъ пріемовъ, практикующихся или нѣкогда практиковавшихся въ тѣхъ мѣстахъ Молдавіи,
которыя онъ посѣщалъ въ свое боевое время, но все это выходило не ново и мало эффектно, такъ что бывшій средь прочихъ слушателей пожилой лысый купецъ даже зѣвнулъ и сказалъ:
— Это и у насъ музыка извѣстная!
Такой отзывъ оскорбилъ богатыря, и онъ, слегка сдвинувъ брови,
молвилъ:
— Да, разумѣется, русскаго торговаго человѣка плутомъ не удивишь!
Но вотъ разсказчикъ оборотился къ тѣмъ, которые ему казались
просвѣщеннѣе, и сказалъ:
— Я вамъ, господа, если на то пошло, разскажу анекдотикъ изъ
ихняго привилегированнаго-то класса; разскажу про ихъ помѣщичьи
нравы. Тутъ вамъ кстати будетъ и про эту нашу дымку очесъ, черезъ
которую мы на все смотримъ, и про деликатность, которою только своимъ и себѣ вредимъ.

83

Его, разумѣется, попросили, и онъ началъ, пояснивъ, что это составляетъ и одинъ изъ очень достопримѣчательныхъ случаевъ его боевой жизни.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.
Разсказчикъ началъ такъ:
Человѣкъ, знаете, всего лучше познается въ деньгахъ, въ картахъ
и въ любви. Говорятъ, будто еще въ опасности на морѣ, но я этому не
вѣрю, — въ опасности иной трусъ развоюется, а смѣльчакъ спасуетъ.
Карты и любовь... Любовь даже можетъ быть важнѣй картъ, потому что
всегда и вездѣ въ модѣ: поэтъ это очень правильно говоритъ: "любовь
царитъ во всѣхъ сердцахъ", безъ любви не живутъ даже у дикихъ народовъ, — а мы, военные люди, ею "вси движимся и есьми". Положимъ, что
это сказано въ разсужденіи другой любви, однако, что попы ни сочиняй,
— всякая любовь есть "влеченіе къ предмету". Это у Курганова сказано.
А вотъ предметъ предмету рознь, — это правда. Впрочемъ, въ молодости, а для другихъ даже еще и подъ старость, самый общеупотребительный предметъ для любви все-таки составляетъ женщина. Никакіе
проповѣдники этого не могутъ отмѣнить, потому что Богъ ихъ всѣхъ
старше и какъ Онъ сказалъ: "не благо быть человѣку единому", такъ и
остается.
Въ наше время у женщинъ не было нынѣшнихъ мечтаній о независимости, — чего я, впрочемъ, не осуждаю, потому что есть мужья совершенно невозможные, такъ что вѣрность имъ даже можно въ грѣхъ
поставить. Не было тогда и этихъ гражданскихъ браковъ, какъ нынче
завелось. Тогда на этотъ счетъ холостежь была осторожнѣе и дорожила
свободой. Браки были тогда только обыкновенные, настоящіе, въ церкви
пѣтые, при которыхъ обычаемъ не возбранялась свободная любовь къ
военнымъ. Этого грѣха, какъ и въ романахъ Лермонтова, видно было
дѣйствительно очень много, но только происходило все это пораскольницки, то - есть "безъ доказательствъ". Особенно съ военными:
народъ перехожій, нигдѣ корней не пускали: нынче здѣсь, а завтра затрубимъ и на другомъ мѣстѣ очутимся — слѣдовательно, что шито, что
вито, — все позабыто. Стѣсненья никакого. Зато насъ и любили, и ждали. Куда, бывало, въ какой городишко полкъ ни вступитъ, — какъ на
званый пиръ, сейчасъ и закипѣли шуры-муры. Какъ только офицеры почистятся, поправятся и выйдутъ гулять, такъ уже въ прелестныхъ маленькихъ домикахъ окна у барышень открыты и оттуда летитъ звукъ
фортепіано и пѣніе. Любимый романсъ былъ:

84

"Какь хорошъ, — не правда-ль, мама, Постоялецъ нашъ удалый,
Мундиръ золотомъ весь шитый И какъ жаръ горятъ ланиты, Боже мой,
Боже мой, Ахъ, когда бы онъ быль мой".
Ну ужъ, разумѣется, изь какого окна услыхалъ это пѣніе — туда
глазомъ и мечешь — и никогда не даромъ. Въ тотъ же день къ вечеру,
бывало, уже полетятъ черезъ денщиковъ и записочки, а потомъ пойдутъ
порхать къ господамъ офицерамъ горничныя... Тоже не нынѣшнія субретки, но крѣпостныя, и это были самыя безкорыстныя созданія. Да мы,
разумѣется, имъ часто и платить ничѣмъ инымъ не могли, кромѣ какъ
поцѣлуями. Такъ и начинаются; бывало, любовные успѣхи съ посланницъ, а кончаются съ пославшими. Это даже въ водевилѣ у актера Григорьева на театрахъ въ куплетѣ пѣли:
"Чтобъ съ барышней слюбиться, За дѣвкой волочись".
При крѣпостномъ званіи горничною не называли, а просто —
дѣвка.
Ну, понятно, что при такомъ лестномъ вниманій всѣ мы, военные
люди, были чертовски женщинами избалованы! Тронулись изъ Великой
Россіи въ Малороссію — и тамъ то же самое: пришли въ Польшу — а
тутъ этого добра еще больше. Только польки ловкія — скоро женить
нашихъ начали. — Намъ командиръ сказалъ: "смотрите, господа, осторожно", и дѣйствительно у насъ Богъ спасалъ — женитьбы не было.
Одинъ былъ влюбленъ такимъ образомъ, что побѣжалъ предложеніе
дѣлать, но засталъ свою будущую тещу наединѣ и, къ счастію, ею самою
такъ увлекся, что уже не сдѣлалъ дочери предложенія. И удивляться
нечему, что были успѣхи — потому что народъ молодой и вездѣ
встрѣчали пылъ страсти. Нынѣшняго житья, вѣдь, тогда въ образованныхъ классахъ не было... Внизу тамъ, конечно, пищали, но въ образованныхъ людяхъ просто зудъ любовный одолѣвалъ, и притомъ
внѣшность много значила. Дѣвицы и замужнія признавались, что чувствуютъ этакое, можно сказать, какое-то безотчетное замираніе при одной
военной формѣ... Ну, а мы знали, что на то селезню дано въ крылья зеркальце, чтобы утицѣ въ него поглядѣться хотѣлось. Не мѣшали имъ собой любоваться...
Изъ военныхъ не много было женатыхъ, потому что бѣдность
содержанія, и скучно. Женившись; тащись самъ на лошадкѣ, жена на
коровкѣ, дѣти на теляткахъ, а слуги на собачкахъ. Да и къ чему, когда
и одинокіе тоски жизни одинокой, по милости Божіей, никогда нимало
не испытывали. А ужъ о тѣхъ, которые собой поавантажнѣе, или могли
пѣть, или рисовать, или по-французски говорить, то эти часто даже не
знали, куда имъ дѣваться отъ рога изобилiя. Случалось даже, въ прида-

85

чу къ ласкамъ и очень цѣнныя бездѣлушки получали, и то такъ, понимаете, что отбиться отъ нихъ нельзя... Просто даже бывали случаи, что
отъ одного случая вся, бѣдняжка, вскроется, какъ кладъ отъ аминя, и
тогда непремѣнно забирай у нея что отдаетъ, а то сначала на колѣняхъ
проситъ, а потомъ обидится и заплачетъ. Вотъ у меня и посейчасъ одна
такая завѣтная балаболка на рукѣ застряла.
Разсказчикъ показалъ намъ руку, на которой на одномъ толстомъ,
одеревянѣломъ пальцѣ заплылъ старинной работы золотой эмальированный перстень съ довольно крупнымъ алмазомъ. Затѣмъ онъ продолжалъ разсказъ:
Но такой нынѣшней гнусности, чтобы съ мужчинъ чѣмъ-нибудь
пользоваться, "того тогда даже и въ намекахъ не было. Да и куда, и на
что? Тогда, вѣдь, были достатки отъ имѣній, и притомъ еще и простота.
Особенно въ уѣздныхъ городкахъ, вѣдь, чрезвычайно просто жили. Ни
этихъ нынѣшнихъ клубовъ, ни букетовъ, за которые надо деньги заплатить и потомъ бросить, не было. Одѣвались со вкусомъ, — мило, но простенько; или этакій шелковый марселинецъ, или цвѣтная кисейка, а
очень часто не пренебрегали даже и ситчикомъ или даже какою-нибудь
дешевенькою цвѣтною холстинкою. Многія барышни еще для экономіи и
фартучки и бертельки носили съ разными этакими бахромочками и городками, и часто это очень красиво и нарядно было, и многимъ шло. А
прогулки и всѣ эти рандевушки совершались совсѣмъ не по-нынѣшнему.
Никогда не приглашали дамъ куда-нибудь въ загородные кабаки, гдѣ
только за все дерутъ вдесятеро, да въ щелки подсматриваютъ. Боже сохрани! Тогда дѣвушка или дама со стыда бы сгорѣла отъ такой мысли, и
ни за что бы не поѣхала въ подобныя мѣста, гдѣ мимо одной лакузы-то
пройти — все равно, какъ сквозь строй! И вы сами ведете свою даму
подъ руку, видите какъ тѣ подлецы за вашими плечами зубы скалятъ,
потому что въ ихъ холопскихъ глазахъ, что честная дѣвица, или женщина, увлекаемая любовною страстію, что какая-нибудь дама изъ Амстердама — это все равно. Даже если честная женщина скромнѣе себя
держитъ, такъ они о ней еще ниже судять.
— "Тутъ, дескать, много поживы не будетъ: по барынькѣ и говядинка".
Нынче этимъ манкируютъ, но тогдашняя дама обидѣлась бы, если
бы ей предложить хотя бы самое пріятное уединеніе въ такомъ мѣстѣ.
Тогда былъ вкусъ и всѣ искали, какъ все это облагородить, и облагородить не какимъ-нибудь фанфаронствомъ, а именно изящной простотою, — чтобы даже ничто не подавало воспоминаній о презрѣнномъ
металлѣ. Влюбленные всего чаще шли, напримѣръ, гулять за городъ,

86

рвать въ цвѣтущихъ поляхъ васильки или гдѣ-нибудь надъ рѣчечкой
подъ лозою рыбу удить, или вообще что-нибудь другое этакое невинное
и простосердечное. Она выйдетъ съ своею крѣпостною, а ты и сидишь на
рубежечкѣ, поджидаешь. Дѣвушку, разумѣется, оставишь гдѣ-нибудь на
межѣ, а съ барышней углубишься въ чистую зрѣюшую рожь... Это колосья, небо, букашки разныя по стебелькамъ и по землѣ ползаютъ... А съ
вами молодое существо, часто еще со всей институтской невинностью,
которое не знаетъ, что говорить съ военнымъ, и точно у естественнаго
учителя спрашиваетъ у васъ: "какъ выдумаете: это буканъ или букашка?.." Ну, что тутъ думать: букашка это или буканъ, когда съ вами
наединѣ и на вашу руку опирается этакій живой, чистѣйшій ангелъ! Закружатся головы и, кажется, никто не виноватъ и никто ни за что
отвѣчать не можетъ, потому что не ноги тебя несутъ, а самое поле въ
лѣсъ уплываетъ, гдѣ этакіе дубы и клены, и въ ихъ тѣни задумчивы
дріады!.. Ни съ чѣмъ, ни съ чѣмъ въ мірѣ не сравнимое состояніе блаженства! Святое и безмятежное счастіе!..
Разсказчикъ такъ увлекся воспоминаніями высокихъ минутъ, что
на минуту умолкъ. А въ это время кто-то тихо замѣтилъ, что для дріадъ
это начинатось хорошо, но кончалось не безъ хлопотъ.
— Ну да, — отозвался повѣствователь: — послѣ, разумѣется, ищи
что на орлѣ, на лѣвомъ крылѣ. Но я о себѣ-то, о кавалерахъ только говорю: мы привыкли принимать себѣ такое женское вниманіе и сакрифисы въ простотѣ, безъ разсужденій, какъ даръ Венеры Марсу слѣдующій,
и ничего продолжительнаго ни для себя не требовали, ни сами не
обѣщали, а пришли да взяли — и поминай какъ звали. Но вдругъ крутой
переломъ! Вдругъ прямо изъ Польши намъ пришло совершенно неожиданное назначеніе въ Молдавію. Поляки мужчины страсть какъ намъ
этотъ румынскій край расхваливали: "тамъ, говорятъ, куконы, то-есть
эти молдаванскія дамы, — такая краса природы совершенство, какъ въ
цѣломъ мірѣ нѣтъ. И любовь у нихъ, будто, получить ничего не стоитъ,
потому что онѣ ужасно пламенныя". Что же, — мы очень рады такому
кладу.
Наши ребята и расхорохорились. Изъ послѣдняго тянутся, передъ
выходомъ всякихъ перчатокъ, помадъ и духовъ себѣ въ Варшавѣ понакупили и идутъ съ этимъ запасомъ, чтобы куконы сразу поняли, что мы
на руку лапоть не обуваемъ.
Затрубили, въ бубны застучали и вышли съ веселою пѣснею:
"Мы любовницъ оставляемъ, Оставляемъ и друзей. Въ шумномъ
видѣ представляемъ, Пулей свистъ и звукъ мечей".

87

Ждали себѣ ни вѣсть какихъ благодатей, а вышло дѣло съ такою
развязкою, какой никакимъ образомъ невозможно было представить.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.
Вступали мы къ нимъ со всѣмъ русскимъ радушіемъ, потому что
молдаване всѣ православные, но страна ихъ намъ съ перваго же
впечатлѣнія не понравилась: низменность, кукуруза, арбузы и земляныя
груши прекрасныя, но климатъ нездоровый. Очень многіе у насъ еще на
походѣ переболѣли, а къ тому же ни привѣтливости, ни благодарности
нигдѣ не встрѣчаемъ.
Что ни понадобится — за все давай деньги, а если что-нибудь,
хоть пустяки, безъ денегъ у молдава возьмутъ, такъ онъ, чумазый, заголоситъ, будто у него дитя родное отняли. Воротишь ему — бери свои
костыли, — только не голоси, такъ онъ спрячетъ и самъ уйдетъ, такъ
что его, чорта лохматаго, нигдѣ и не отыщешь. Иной разъ даже проводить или дорогу показать станетъ и некому — всѣ разбѣгутся. Трусишки единственные въ мірѣ, и въ низшемъ классѣ у нихъ мы ни одной красивой женщины не замѣтили. Однѣ дѣвчонки чумазыя, да
пребезобразнѣйшія старухи.
Ну, думаемъ себѣ, можетъ быть у нихъ это такъ только въ хуторахъ придорожныхъ: тутъ всегда народъ бываетъ похуже; а вотъ придемъ въ городъ, тамъ измѣнится. Не могли же поляки совсѣмъ безъ
основанія насъ увѣрять, что здѣсь хороши и куконы! Гдѣ онѣ, эти куконы? посмотримъ.
Пришли въ городъ, анъ и здѣсь то же самое: за все рѣшительно
извольте платить.
Въ разсужденіи женской красоты поляки сказали правду. Куконы
и куконицы намъ очень понравились — очень томны и такъ гибки, что
даже полекъ превосходятъ, а вѣдь ужъ польки, знаете, славятся, хотя
онѣ на мой вкусъ немножко большероты, и притомъ въ характерѣ капризовъ у нихъ много. Пока дойдетъ до того, что ей по Мицкевичу скажешь: "Коханка моя! на цо намъ размова" — вволю ей накланяешься.
Но въ Молдавіи совсѣмъ другое — тутъ во всемъ жидъ дѣйствуетъ. Дасъ, простой жидъ и безъ него никакой поэзіи нѣтъ. Жидъ является къ
вамъ въ гостиницу и спрашиваетъ: не тяготитесь ли вы одиночествомъ и
не причуяли ли какую-нибудь кукону?
Вы ему говорите, что его услуги вамъ не годятся, потому что сердце ваше уязвлено, напримѣръ, такою-то или такою-то дамою, которую

88

вы видѣли, напримѣръ скажете, въ такомъ-то или такомъ-го домѣ подъ
шелковымъ шатромъ на балконѣ. А жидъ вамъ отвѣчаетъ: "мозно".
Поневолѣ окрикъ дашь:
— Что такое "мозно"!?
Отвѣчаетъ, что съ этою дамою можно имѣть компанію, и сейчасъ
же предлагаетъ, куда надо выѣхать за городъ, въ какую кофейню, куда
и она пріѣдетъ туда съ вами кофе пить. Сначала думали — это вранье,
но нѣтъ-съ, не вранье. Ну, съ нашей мужской стороны, разумѣется,
препятствій нѣтъ, всѣ мы уже что-нибудь присмотрѣли и причуяли и всѣ
готовы вмѣстѣ съ какою-нибудь куконою за городъ кофе пить.
Я тоже сказалъ про одну кукону, которую видѣлъ на балконѣ.
Очень красивая. Жидъ сказалъ, что она богатая и всего одинъ годъ замужемъ.
— Что-то ужъ, знаете, очень-хорошо, показалось, такъ что даже и
плохо вѣрится. Переспросилъ еще разъ, и опять то же самое слышу: богатая, годъ замужемъ и кофе съ нею пить можно.
— Не врешь ли ты? — говорю жиду.
— Зачѣмъ врать? отвѣчаетъ, — я все честно сдѣлаю: вы сидите сегодня вечеромъ дома, а какъ только смеркнется къ вамъ придетъ ея няня.
— А мнѣ на какой чортъ нужна ея няня?
— Иначе нельзя. .Это здѣсь такой порядокъ.
— Ну, если такой порядокъ, то дѣлать нечего, въ чужой монастырь съ своимъ уставомъ не ходятъ. Хорошо; скажи ея нянѣ, что я буду сидѣть дома и буду ея дожидаться.
— И огня, говоритъ, — у себя не зажигайте.
— Это зачѣмъ?
— А чтобы думали, что васъ дома нѣтъ.
Пожалъ плечами и на это согласился.
— Хорошо, говорю, — не зажгу.
Въ заключеніе жидъ съ меня за свои услуги червонецъ потребовалъ.
— Какъ, говорю, — червонецъ! Ничего еще не видя, да ужъ и червонецъ! Это жирно будетъ.
Но онъ, шельма этакій, должно быть травленый.
Улыбается и говоритъ:
— Нѣтъ; ужъ послѣ того какъ увидите — поздно будетъ получать.
Военные, говорятъ, тогда не того...

89

— Ну, говорю, — про военныхъ ты не смѣй разсуждать, — это не
твое дѣло, а то я разобью тебѣ морду и рыло и скажу, что оно такъ и было.
А впрочемъ, далъ ему злата и проклялъ его и вѣрнаго позвалъ раба своего.
Далъ денщику двугривенный и говорю:
— Ступай куда знаешь и нарѣжься какъ сапожникъ, только чтобы
вечеромъ тебя дома не было.
Все, замѣчайте, прибавляется расходъ къ расходу. Совсѣмъ не то,
что васильки рвать. Да можетъ быть еще и няньку надо позолотить.
Наступилъ вечеръ; товарищи всѣ разошлись по кофейнямъ. Тамъ
тоже дѣвицы служатъ и есть довольно любопытныя, — а я притворился,
солгалъ товарищамъ, будто зубы болятъ и будто мнѣ надо пойти въ лазаретъ къ фельдшеру какихъ-нибудь зубныхъ капель взять, или совсѣмъ
пускай зубъ выдернетъ. — Обѣжалъ поскорѣй кварталъ да къ себѣ въ
квартиру, — нырнулъ незамѣтно; двери отперъ и сѣлъ безъ огня при
окошечкѣ. Сижу какъ дуракъ, дожидаюсь: пульсъ колотится и въ ушахъ
стучитъ. А у самого уже и сомнѣніе закралось, думаю: не обманулъ ли
меня жидъ, не наговорилъ ли онъ мнѣ про эту няньку, чтобы только
червонецъ себѣ схватить... И теперь гдѣ-нибудь другимъ жидамъ хвалится, какъ онъ офицера надулъ, и всѣ помираютъ, хохочутъ. И въ самомъ дѣлѣ, съ какой стати тутъ няня и что ей у меня дѣлать?.. Преглупое положеніе, такъ что я уже рѣшилъ: еще подожду, пока сто сосчитаю,
и уйду къ товарищамъ.

ГЛАВА ПЯТАЯ.
Вдругъ, я и полсотни не сосчиталъ, раздался тихонечко стукъ въ
двери и что-то такое вползаеть, — шуршитъ этакимъ чѣмъ-то твердымь.
Тогда у нихъ шалоновыя мантоны носили длинныя, а шалонъ шуршитъ.
Безъ свѣчи-то темно у меня такъ, что ничего ясно не разсмотришь,
что это за кукуруза.
Только отъ уличнаго фонаря чуть-чуть видно, что гостья моя,
должно быть, уже очень большая старушенція. И однако, и эта съ предосторожностями, такъ что на лицѣ у нея вуаль.
Вошла и шепчетъ:
— Гдѣ ты?
Я отвѣчаю:
— Не бойся, говори громко: никого нѣтъ, а я дожидаюсь, какъ
сказано. Говори, когда же твоя кукона поѣдетъ кофе пить?

90

— Это, говоритъ, — отъ тебя зависитъ.
И все шопотомъ.
— Да я, говорю, — всегда готовъ.
— Хорошо. Что же ты мнѣ велишь ей передать?
— Передай, молъ, что я ею пораженъ, влюбленъ, страдаю, и когда
ей угодно, я тогда и явлюсь, хотя, напримѣръ, завтра вечеромъ.
— Хорошо, завтра она можетъ пріѣхать.
Кажется вѣдь надо бы ей послѣ этого уходить, — не такъ ли? Но
она стоитъ-съ!
— Чего-съ!
Надо, видно, проститься еще съ однимъ червонцемъ. Себѣ бы онъ
очень пригодился, но ужъ нечего дѣлать — хочу ей червонецъ подать,
какъ она вдругь спрашиваетъ:
— Согласенъ ли я сейчасъ съ нею послать куконѣ триста червонцевъ?
— Что-о-о тако-о-ое?
Она преспокойно повторяетъ: "триста червонцевъ", и начинаетъ
мнѣ шептать, что мужь ея куконы хотя и очень богатъ, но что онъ ой не
вѣренъ и проживаетъ деньги съ итальянского графинею, а кукона
совсѣмъ имъ оставлена и даже должна на свой счетъ весь гардеробъ изъ
Парижа выписывать, потому что не хочетъ хуже другихъ быть...
То-есть вы понимаете меня, — это чортъ знаетъ что такое! Триста
золотыхъ червонцевъ — ни больше, ни меньше!.. А вѣдь это-сь тысяча
рублей! Полковницкое жалованье за цѣлый годъ службы... Милліонъ
картечей! Какъ это выговорить и предъявить такое требованіе къ офицеру? Но, однако, я нашелся: червонцевъ у меня, думаю, столько нѣтъ,
но честь свою я поддержать долженъ.
— Деньги, говорю, — для насъ, русскихъ, пустяки. — Мы о деньгахъ не говоримъ, но кто же мнѣ поручится, что ты ей передашь, а не
себѣ возьмешь мои триста чернонцевъ?
— Разумѣется, отвѣчаетъ, — я ей передамъ.
— Нѣтъ, говорю, — деньги дѣло не важное, но я не желаю быть
тобою одураченъ. — Пусть мы съ нею увидимся, и я ей самой, можетъбыть, еще больше дамъ.
А кукуруза вломилась въ амбицію и начала наставленіе мнѣ читать.
— Что ты это, говорить, — развѣ можно, чтобы кукона сама брала.
— А я не вѣрю.
— Ну, такъ иначе, говоритъг ничего но будетъ.

91

— И не надобно.
Такими она меня внечатлѣніями исполнила, что я даже физическую усталость почувствовалъ, и очень радъ былъ, когда ее чортъ отъ
меня унесъ.
Пошелъ въ кофейню къ товарищамъ, напился вина до чрезвычайности и проводилъ время, какъ и прочіе, по-кавалерски; а на другой
день пошелъ гулять мимо дома, гдѣ жила моя пригляженая кукона, и
вижу, она какъ святая сидитъ у окна въ зеленомъ бархатномъ спенсерѣ,
на груди яркій махровый розанъ, воротъ низко вырѣзанъ, голая рука въ
широкомъ распашномъ рукавѣ, шитомъ золотомъ, и тѣло... этакое удивительное розовое... изъ зеленаго бархата, совершенно какъ арбузъ изъ
кожи, выглядываетъ:
Я не стерпѣлъ, подскочилъ къ окну и заговориль:
— Вы меня такъ измучили, какъ женщина съ сердцемъ не должна;
я томился и ожидалъ минуты счастія, чтобы гдѣ-нибудь видѣться, но
вмѣсто васъ пришла какая-то жадная и для меня подозрительная старуха, насчетъ которой я, какъ честный человѣкъ, долгомъ считаю васъ
предупредить: она ваше имя мараетъ.
Кукона не сердится: я ей брякнулъ, что старуха деньги просила,
— она и на это только улыбается. Ахъ ты чортъ возьми! зубки открыла
— просто перлы средь коралловъ, — все очаровательно, но какъ будто
дурочкой отъ нея немножко пахнуло.
— Хорошо, говоритъ, — я няню опять пришлю.
— Кого? эту же самую старуху?
— Да; она нынче вечеромъ опять придетъ.
— Помилуйте, говорю, — да вы, вѣрно, не знаете, что эта алчная
старуха какою не стоющею уваженія особою васъ представляетъ!
А кукона вдругъ уронила за окно платокъ, и когда я нагнулся его
поднять, она тоже слегка перевѣсилась такъ, что вырѣзъ-то этотъ проклятый въ ея лифѣ весь передо мною, какъ дѣтскій бумажный корабликъ, вывернулся, а сама шепчеть:
— Я ей скажу... она будетъ добрѣе. — И съ этимъ окно тюкъ на
крюкъ.
"Я ее вечеромъ опять пришлю". "Я велю быть добрѣе". Вѣдъ тутъ
уже не все глупость, а есть и смѣлая дѣловитость... И это въ такой молоденькой и въ такой хорошенькой женщинѣ!
Любопытно, и кого это не заинтересуетъ? Ребенокъ, а
несомнѣнно, что она все знаетъ и все сама ведетъ и сама эту чертовку ко
мнѣ присылала и опять ее пришлетъ.

92

Я взялъ терпѣніе, думаю: дѣлать нечего, буду опять дожидаться,
чѣмъ это кончится.
Дождался сумерекъ и опять притаился, и жду въ потемкахъ. Входитъ опять тотъ же самый шалоновый свертокъ подъ вуалемъ.
— Что, спрашиваю, — скажешь?
Она мнѣ шопотомъ отвѣчаетъ:
— Кукона въ тебя влюблена и съ своей груди розу тебѣ прислала.
— Очень, говорю, — ее благодарю и цѣню, — взялъ розу и
поцѣловалъ.
— Ей отъ тебя не надо трехсотъ червонцевъ, а только полтораста.
Хорошо сожалѣніе.... Сбавка большая, а все-таки полтораста червонцевъ пожалуйте. Шутка сказать! Да у насъ рѣшительно ни у кого
тогда такихъ денегъ не было, потому что мы, выходя изъ Польши,
совсѣмъ не такъ были обнадежены и накупили себѣ что нужно и чего не
нужно, — всякаго платья себѣ нашили, чтобы здѣсь лучше себя показать, а о томъ, какіе здѣсь порядки, даже и не думали.
— Поблагодари, говорю, — твою кукону, а ѣхать съ нею на
свиданіе не хочу.
— Отчего?
— Ну вотъ еще: отчего? не хочу да и баста.
— Развѣ ты бѣдный? Вѣдь у васъ всѣ богатые. Или кукона не красавица?
— И я, говорю, — не бѣдный, у насъ нѣтъ бѣдныхъ, — и твоя кукона большая красавица, а мы къ такому обращенію съ нами не привыкли!
— А вы какъ же привыкли?
— Я говорю: — Это не твое дѣло.
— Нѣтъ, — говоритъ, — ты мнѣ скажи: какъ вы привыкли, можетъ-быть и это можно.
А я тогда всталъ, пріосанился и говорю:
— Мы вотъ какъ привыкли, что на то у селезня въ крыльяхъ зеркальце, чтобы уточка сама за нимъ бѣжала глядѣться.
Она вдругъ расхохоталась.
— Тутъ, говорю, — ничего нѣтъ смѣшного.
— Нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ, говоритъ: — это смѣшное! И убѣжала такъ
скоро, словно улетѣла.
Я опять разстроился, пошелъ въ кофейню и опять напился.
Молдавское вино у нихъ дешево. Кислитъ немножко, но пить
очень можно.

93

ГЛАВА ШЕСТАЯ.
На другое утро, государи мои, еще лежу я въ постели, какъ приходитъ ко мнѣ жидъ, который самъ собственно и ввелъ меня во всю эту дурацкую исторію, и вдругъ пришелъ просить себѣ за что-то еще червонецъ.
— Я говорю: — за что же это ты, мой любезный, стоишь еще червонца?
— Вы, говорйтъ, — мнѣ сами обѣщали.
Я припоминаю, что, дѣйствительно, я ему обѣщалъ другой червонецъ, но не иначе, какъ послѣ того, какъ я буду уже имѣть свиданіе съ
куконой.
Такъ ему и говорю. А онъ мнѣ отвѣчаетъ:
— А вы же съ нею уже два раза видѣлись.
— Да, молъ, — у окошка. Но это недостаточно.
— Нѣтъ, отвѣчаетъ: — она два раза у васъ была.
— У меня какой-то чортъ старый былъ, а не кукона.
— Нѣтъ, говоритъ, — у васъ была кукона.
— Не ври, жидъ, — за это вашего брата бьютъ!
— Нѣтъ, я, говоритъ, — не вру: это она сама у васъ была, а не
старуха. Она вамъ и свою розу подарила, а старухи... у нея совсѣмъ
нѣтъ никакой старухи.
Я свое достоинство сохранилъ, но это меня просто ошпарило.
Такъ мнѣ стало досадно и такъ горько, что я вцѣпился въ жида и исколотилъ его ужасно, а самъ пошелъ и нарѣзался молдавскимъ виномъ до
безпамятства. Но и въ этомъ-то положеніи никакъ не забуду, что кукона
у меня была и я ея не узналъ и какъ ворона ее изъ рукъ выпустилъ. Недаромъ мнѣ этотъ шалоновый свертокъ какъ-то былъ подозрителенъ...
Словомъ, и больно, и досадно, но стыдно такъ, что хоть сквозь землю
провалиться... Былъ въ рукахъ кладъ, да не умѣлъ брать, — теперь сиди
дуракомъ.
Но, къ утѣшенію моему, въ то же самое время, въ подобныхъ же
родахъ произошла исторія и съ другими моими боевыми товарищами, и
всѣ мы съ досады только пили, да арбузы ѣли съ кофейницами, а настоящихъ куконъ ужъ порѣшили наказать презрѣніемъ.
Васильковое наше время невинныхъ успѣховъ кончилось. Скучно
было безъ женщинъ порядочнаго образованнаго круга въ сообществѣ
однѣхъ кофейницъ, но старые отцы капитаны насъ куражили.

94

— Неужели, говорили, — если въ одномъ саду яблоки не зародились, такъ и Спасова дня не будетъ? Куражъ, братцы! Сбой поправкой
красенъ.
Куражились мы тѣмъ, что насъ скоро выведутъ изъ города и расквартируютъ по хуторамъ. Тамъ помѣщичьи барышни и вообще все общество, должно-быть, не такое, какъ, городское, и подобной скаредности, какъ здѣсь, бытъ не можетъ. Такъ мы думали и не воображали того,
что тамъ насъ ожидало еще худшее и гораздо больше досадное. Впрочемъ, и предвидѣть невозможно было, чѣмъ насъ одолжатъ въ ихъ деревенской простотѣ. Пришелъ вожделѣнный день, мы затрубили, забубнили, "Черную галку" запѣли и вышли на вольный воздухъ.
— Авось, молъ, тутъ опять заголубѣютъ для насъ васильки!

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.
Распредѣленіе, гдѣ кому стоять, намъ вышло самое разнобивуачное, потому что въ Молдавіи на заграничный манеръ, — такихъ большихъ деревень, какъ у насъ, нѣтъ, а все хутора или мызы. Офицеры бились все ближе къ мызѣ Холуянъ, потому что тамъ жилъ самъ бояръ или
банъ, тоже по прозванью Холуянъ. Онъ былъ женатый, и жена, говорили, будто красавица, а о немъ говорили, что онъ большой торгашъ, — у
него можно имѣть все, только за деньги — и столъ, и вино. Прежде насъ
тамъ по близости другія наши войска стояли, и мы встрѣтили ка дорогѣ
квартирмейстера, который у Холуяна квитанцію выправлялъ. Обратились къ нему съ разспросами: что и какъ? но онъ былъ изъ полковыхъ
стихотворцевъ и все любилъ риѳмами отвѣчать.
— Ничего, говорятъ, — мыза хорошая, какъ придете, увидите:
Между горь, между ямъ Сидитъ птица Холуянъ.
Предурацкая это манера стихами о дѣлѣ говорить. У такихъ людей
ничего путнаго никогда не добьешься.
— А куконы, спрашиваемъ, — есть?
— Какъ же, отвѣчаетъ: — есть и куконы, есть и препоны.
— Хороши? то-есть красивыя?
— Да, говоритъ, — красивыя и не очень спесивыя. Спрашиваемъ:
находили ли тамъ ихъ офицеры благорасположеніе?
— Какъ же, тамъ, отвѣчаетъ, — на топцѣ, на древцѣ наши животы скончалися.
— Чортъ его знаетъ, что за языкъ такой! — все загадки загадываетъ.

95

Однако, всѣ мы поняли, что этотъ шельма изъ хитрыхъ и ничего
надъ открыть не хотѣлъ.
А только вотъ, хотяте вѣрьте, хотите вы не вѣрьте въ
предчувствіе... Нынче вѣдь невѣріе въ модѣ, а я предчувствіямъ вѣрю,
потому что въ бурной жизни моей имѣлъ много тому доказательствъ, но
на душѣ у меня, когда мы къ этой мызѣ шли, стало такъ уныло, такъ
скверно, что просто какъ будто я на свою казнь шелъ.
Ну, а пути и времени, разумѣется, все убываетъ, и вотъ пока я иду
на своемъ мѣстѣ въ раздумчивости, сапогами по грязи шлепаю, кто-то
изъ переднихъ увидалъ и крикнулъ:
— "Холуянъ!"
Прокатило это по рядамъ, а я отчего-то вдругъ вздрогнулъ, но перекрестился и сталъ всматриваться, гдѣ этотъ чертовскій Холуянъ.
Однако, и крестъ не отогналъ отъ меня тоски. Въ сердцѣ такое
томленіе, какъ описывается, что было на походѣ съ молодымъ
Іонаѳаномъ, когда онъ увидалъ сладкій медъ на полѣ. Лучше бы его не
было, — не пришлось бы тогда бѣдному юношѣ сказать: "вкушая вкусихъ мало меду и се азъ умираю".
А мыза Холуянъ, дѣйствительно, стояла совсѣмъ передъ нами и
взаправду была она между горъ и между ямъ, то-есть между этакихъ какихъ-то ледащихъ холмушковъ и плюгавенькихъ озерцовъ.
Первое впечатлѣніе она на меня произвела самое отвратительное.
Были уже и какія-то настоящiя пустыя ямы, какъ могилы. Чортъ
ихъ знаетъ, когда и какими чертями и для кого онѣ выкопаны, но
преглубокія. Глину ли изъ нихъ когда-нибудь доставали, или, какъ
нѣкоторые говорили, будто бы тутъ есть цѣлебная грязь и будто ею еще
римляне пачкались. По вообще мѣстность прегрустная и престранная.
Виднѣются кой-гдѣ и перелѣсочки, но точно маленькія кладбища.
Грунтъ, что называется, мочажинный и, надо полагать, пропитанъ нездоровою сыростью. Настоящее гнѣздо злой молдаванской лихорадки,
отъ которой люди дохнутъ въ молдавскомъ поту.
Когда мы подходили вечеркомъ, небо зарилось, этакое ражее,
красное, а надъ зеленью сине, какъ будто синяя тюль раскинута — такой туманъ. Цвѣтковъ и васильковъ нѣтъ, а торчатъ только какія-то
точно пухомъ осыпанныя будылья, на которыхъ сидятъ тяжелые желтые
кувшины въ родѣ лилій, но преядовитые: какъ чуть его понюхаешь, —
сейчасъ носъ распухнетъ. И что еще удивило насъ, какъ тутъ много цапель, точно со всего свѣта собраны, которая летитъ, которая въ водѣ на
одной ножкѣ стоитъ. Терпѣть не могу, гдѣ множится эта фараонская
птаха: она имѣетъ что-то такое, что о всѣхъ египетскихъ казняхъ напо-

96

минаетъ. Мыза Холуянъ довольно большая, но, чортъ ее знаетъ, какъ ее
слѣдовало назвать, — дрянная она или хорошая. Очень много разныхъ
хозяйственныхъ построекъ, но все какъ-то будто нарочно раскидано
"между горъ и между ямъ". Ничего почти одного отъ другого не разглядишь: это въ ямкѣ и то въ ямкѣ, а посреди бугорокъ. Точно какъ будто
имѣли въ виду дѣлать здѣсь что-нибудь тайное подъ большимъ секретомъ. Всего вѣроятнѣе, пожалуй, наши русскія деньги поддѣлывали.
Домъ помѣщичій, низенькій и очень некрасивый... Облупленный, труба
высокая, и снаружи небольшой, но просторный, — говорили, — будто
есть комнатъ шестнадцать. Снаружи совсѣмъ похоже на тѣ наши
станціонные дома, что покойный Клейнмихель по московскому шоссе настроилъ. И буфеты, и конторы, и проѣзжающіе, и смотритель съ семьею,
и все это чортъ знаетъ куда влѣзало, и еще просторно. Строено прямо
безъ всякаго фасона, какъ фабрика, крыльцо посерединѣ, въ передней
буфетъ, прямо въ залѣ бильярдъ, а жилыя комнаты гдѣ-то такъ особенно спрятаны, какъ будто ихъ и нѣтъ. Словомъ, все какъ на станціи или
въ дорожномъ трактирѣ. И въ довершеніе этого сходства напоминаю
вамъ, что въ передней былъ учрежденъ буфетъ. Это, пожалуй, и хорошо
было "для удобства господъ офицеровъ", но видъ-то все-таки странный,
а устройство этого буфета сдѣлано тоже съ подлостью, — чтобы ничѣмъ
нашего брата безплатно не попотчивать, а вотъ какъ: все, что у насъ
есть, мы все предоставляемъ къ вашимъ услугамъ, только не угодно ли
получить "за чистыя денежки". Кредитъ, положимъ, былъ открытъ свободный, но все, что получали, водку ли или ихъ мѣстное вино, все этакій
особый хлапъ, въ синемъ жупанѣ съ краснымъ гарусомъ, — до самой
мелочи писалъ въ книгу живота. Даже и за ѣду деньги брали; мы сначала къ этому долго никакъ не могли себя пріучить, чтобы въ
помѣщичьемъ домѣ и деньги платить. И надо вамъ знать, какъ они это
ловко подвели, чтобы деньги брать. Тоже прекурьезно. У насъ въ Россіи
или въ Польшѣ у хлѣбосольнаго помѣщика стыда бы одного не взяли
завести такую коммерцію. Съ перваго же дня является этотъ жупанъ,
обходитъ офицеровъ и спрашиваетъ: не угодно ли будетъ всѣмъ съ
помѣщикомъ кушать?
Наши ребята, разумѣется, простые, добрые и очень благодарятъ:
— Очень хорошо, говорятъ, — мы очень рады.
— А гдѣ — продолжаетъ жупанъ: — прикажете накрывать на
столъ: въ залѣ, или на верандѣ? У насъ, говоритъ, — есть и зала большая, и веранда большая.
— Намъ, говоримъ, — голубчикъ, это все равно, гдѣ хотите.

97

Нѣтъ-таки, добивается, говоритъ, — бояръ велѣлъ васъ спросить
и накрывать столъ непремѣнно по вашему желанію.
— Вотъ, думаемъ, — какая предупредительность! — Накрывай,
братъ, гдѣ лучше.
— Лучше, отвѣчаетъ, — на верандѣ.
— Пожалуй, тамъ должно быть воздухъ свѣжѣе. — Да, и тамъ
полъ глиняный.
— Въ этомъ какое же удобство?
— . А если красное вино прольется, или что-нибудь другое, то
удобнѣе вытереть и пятна не останется.
— Правда, правда!
Замышляется, видимъ, что-то въ родѣ разливного моря.
Вино у нихъ, положимъ, дешевое, правда, съ привкусомъ, но ничего: есть сорта очень изрядные.
Настаетъ время обѣда. Являемся, садимся за столъ — все честь
честью, — и хозяева съ нами: самъ Холуянъ, мужчина, этакій худой,
черный, съ лицомъ выжженой глины, весь, можно сказать, жиляный да
глиняный и говоритъ съ передушинкой, какъ будто больной.
— Вотъ, говоритъ, — господа, у меня вина такого-то года урожая
хорошаго; не хотите ли попробовать?
— Очень рады.
Онъ сейчасъ же кричитъ слугѣ:
— Подай господину поручику такого-то вина.
Тотъ подаетъ и непремѣнно непочатую бутылку, а предъ
послѣднимъ блюдомъ вдругъ является жупанъ съ пустымъ блюдомъ и
всѣхъ обходитъ.
— Это что, молъ, такое?!..
— Деньги за обѣдъ и за вино.
Мы переконфузились, — особенно тѣ, съ которыми и денегъ не
случилось. Тѣ подъ столомъ другъ у друга потихоньку перехватывали.
Вотъ вѣдь какая черномазая рвань!
Но дѣло, которымъ до злого горя насъ донялъ Холуянъ,
разумѣется, было не въ этомъ, а въ куконицѣ, изъ-за которой на тонцѣ,
на древцѣ всѣ наши животы измотались, а я, можно сказать, навсегда
потерялъ то, что мнѣ было всего дороже и милѣе, — можно сказать даже, священнѣе.

98

ГЛАВА ВОСЬМАЯ.
Семья у нашихъ хозяевъ была такая: самъ баяъ Холуянъ, котораго я ужъ вамъ слегка изобразилъ: худой, жиляный, а ножки глиняныя,
еще не старый, а все палочкой подпирается и ни на минуту ее изъ рукъ
не выпускаетъ. Сядетъ, а палочка у него въ колѣняхъ. Говорили, будто
онъ когда-то былъ на дуэли раненъ, а я думаю, что гдѣ-нибудь почту
хотѣлъ остановить, да почтальонъ его подстрѣлилъ. Послѣ это объяснилось еше совсѣмъ иначе, и понатно стало, да поздно. А по началу казалось, что онъ человѣкъ свѣтскій и образованный, — ногти длинные,
бѣлые и всегда батистовый платокъ въ рукахъ. Для дамы, онъ, впрочемъ, кромѣ образованія, не могъ обѣщать ни малѣйшаго интереса, потому что видъ у него былъ ужасно холоднаго человѣка. А у него куконица просто какѣ сказочная царица: было ей лѣтъ не болѣе, какъ двадцать два, двадцать три, — вся въ полномъ расцвѣтѣ, бровь тонкая,
черная, кость легкая, а на плечикахъ уже первый молодой жирокъ ямочками пупится и одѣта всегда чудо какь къ лицу, чаще въ палевомъ, или
въ бѣломъ, съ расшивными узорами, и ножки въ цвѣтныхъ башмакахъ
съ золотомъ.
Разумѣется, началось смятеніе сердецъ. У насъ былъ офицеръ, котораго мы звали Фоблазъ, потому что онъ удивительно какъ скоро
умѣлъ обворожать женщинъ, — пройдеть, бывало, мимо дома, гдѣ какая-нибудь мѣщаночка хорошенькая сидитъ, — скажетъ всего три слова: "милые глазки ангелочки", — смотришь, уже и знакомство завязываетея. Я самъ былъ тоже преданъ красотѣ да сумасшествія. Къ концу
обѣда я вижу — у него уже все рыльце огнивцемъ, а глаза буравцомъ.
Я его даже остановилъ:
— Ты, говорю, — неприличенъ.
— Не могу, отвѣчаетъ, — и не мѣшай, я ее раздѣваю въ моемъ
воображеніи.
Послѣ обѣда Холуянъ предложилъ метнуть банкъ.
Я ему говорю, — какая глупость! А самъ вдругь о томъ же замечталъ, и вдругъ замѣчаю, что и у другихъ у всѣхъ стало рыльце огнивцемъ, а глаза буравцомъ.
Вотъ она, молъ, съ какого симптома началась проклятая молдавская лихорадка! Всѣ согласились, кромѣ одного Фоблаза. Онъ остался
при куконѣ и до самаго вечера съ ней говорилъ.
Вечеромъ спрашиваемъ:
— Что она, какъ — занимательна? А онъ расхохотался.

99

— По-моему, отвѣчаетъ, — у нея, должно-быть, матушка или
отецъ съ дуринкой были, а она по природѣ въ нихъ пошла. Рѣшимости
мало: никуда отъ дома не отходитъ. Надо сообразить — каковъ за нею
здѣсь присмотръ и кого она боится? Женщины часто бывають
нерѣшительны да ненаходчивы. Надо за нихъ думать.
А насчетъ досмотра въ насъ возбуждалъ подозрѣнія не столько
самъ Холуянъ, какъ его братъ, который назывался Антоній.
Онъ совсѣмъ былъ непохожъ на брата: такой мужиковатый, полнаго сложенія, но на смѣшныхъ тонкихъ ножкахъ.
Мы его такъ и прозвали "Антошка на тонкой ножкѣ". — Лицо тоже было совершенно не такое, какъ у брата. Простой этакой, — ни
скобленъ, ни тесанъ, а слѣпленъ да брошенъ, но намъ сдавалось, что,
несмотря на его баранью простоту, въ немъ клокъ сѣрой волчьей шерсти
есть... Однако, вышло такое удивленіе, что всѣ наши подозрѣнія были
напрасны: за куконою совсѣмъ никакого присмотра не оказалось.
Образъ жизни домашней у Холуяновъ былъ самый удивительный,
— точно нарочно на нашу руку приспособлено.
Тонкаго Холуяна Леонарда до самаго обѣда ни за что и нигдѣ
нельзя было увидѣть. Чортъ его знаетъ, гдѣ онъ скрывался! Говорили,
будто безвыходно сидѣлъ въ отдаленныхъ, внутреннихъ комнатахъ, и
что-то тамъ дѣлалъ — литературой будто какой-то занимался. А Антошка на тонкихъ ножкахъ, какъ вставалъ, такъ уходилъ куда-то въ
поле съ маленькою безчеревной собачкою, и его также цѣлый день не
видно. Все по хозяйству ходитъ. Лучшихъ, то-есть, условій даже и пожелать нельзя.
Оставалось только расположить къ себѣ кукону разговоромъ и
другими пріемами. Думалось, что это недолго и что Фоблазъ это
сдѣлаетъ, но неожиданно замѣчаемъ, что нашъ Фоблазъ не въ авантажѣ
обрѣтается. Все онъ имѣетъ видъ человѣка, который держитъ волка за
уши, — ни къ себѣ его ни оборотитъ, ни выпуститъ, а между тѣмъ уже
видно, что руки набрякли и вотъ-вотъ сами отвалятся...
Видно, что малый ужасно сконфуженъ, потому что онъ къ
неуспѣхамъ не привыкъ, и не только намъ, а самому себѣ этого объяснить не можетъ.
— Въ чемъ же дѣло?
— Пароль донеръ, говоритъ, — ничего не понимаю, кромѣ того,
что она очень странная.
— Ну, богатая женщина, избалованная, капризничаетъ, — весьма
естественно.

100

Порядокъ жизни у нашей куконы былъ такой, что она не могла не
скучать. Съ утра до обѣда ее почти постоянно можно было видѣть, какъ
она мотается, и всегда одна-одинёшенька или возится съ самой
глупѣйшей въ мірѣ птицей — съ курицей: странное занятіе для молодой,
изящной, богатой дамы, но что сдѣлать, если такова фантазія? Дѣлать
ей, видно, было совершенно нечего: выйдетъ она вся въ бѣломъ, или въ
палевомъ неглиже, сядетъ на широкихъ плитахъ у края веранды подъ
зеленымъ хмелемъ, — въ черныхъ волосахъ тюльпанъ или махровый
макъ, и гляди на нее хоть цѣлый день. Все ея занятіе въ томъ состояло,
что, бывало, какую-то любимую свою маленькую курочку съ сережками у
себя на колѣняхъ лущеной кукурузой кормить. — Ясное дѣло, что
образованія должно быть немного, а досуга некуда дѣть. Если съ курицей возится, то, стало-быть, ей очень скучно, а гдѣ женщинѣ скучно,
тамъ кавалерское дѣло даму развлекать. Но ничего не выходитъ, — даже и разговоръ съ нею вести трудно, потому что все только слышишь:
"шти, эшти, молдованешти, кернешти" — десятаго слова и того понять
нельзя. А къ мимикѣ страстей она была ужасно безпонятна. Фоблазъ
совсѣмъ руки опустилъ, только конфузился, когда ему смѣялись, что
онъ съ курицею не можетъ соперничать. Пошли мы увиваться вокругъ
куконы всѣ — кому больше счастье послужитъ, но ни одному изъ насъ
ничего не фортунило. Открываешься ей въ любви, а она глядитъ на тебя
своими черными волооками, или заговоритъ въ родѣ: "шти, эшти, молдованешти", и ничего болѣе.
Омерзѣло всѣмъ себя видѣть въ такомъ глупомъ положеніи, и даже
ссоры пошли, другъ къ другу зависть и ревность, — придираемся, колкости говоримъ... Словомъ, всѣ въ безпокойнѣйшемъ состояніи, то о ней
мечтаемъ, то другъ за другомъ въ секретѣ смотримъ за нею. А она сидитъ себѣ съ этой курочкой и кончено. Такъ весь день глядимъ, всю
ночь зѣваемъ, а время мчится и строитъ намъ еще другую бѣду. Я вамъ
сказалъ, что съ перваго же дня, какъ обѣдъ кончился, Холуянъ предложилъ, что онъ намъ банкъ заложитъ. Съ тѣхъ поръ пошла ежедневно
игра: съ обѣда рѣжемся до полночи, и отъ того ли, что всѣ мы стали
разсѣянные, или карты невѣрныя, но многіе изъ насъ уже успѣли себя
хорошо охолостить даже до послѣдней копейки. А Холуянъ чиститъ, да
чистить насъ ежедневно, какъ барановъ стрижетъ.
Разорились, оскудѣли и умомъ, и спокойствіемъ, и невѣдомо до чего бы мы дошли, если бы вдругъ не появилось среди насъ новое лицо,
которое, можетъ-быть, еще худшія безпокойства надѣлало, но, однако,
дало толчокъ къ развязкѣ.

101

Пріѣхалъ къ намъ съ деньгами чиновникъ комиссаріатскій. Изъ
поляковъ, и пожилой, но шельма ужасная: гдѣ взлаетъ, гдѣ хвостомъ
повиляетъ, — и ото всѣхъ все узналъ, какъ мы не живемъ, а зѣваемъ.
Пошелъ онъ тоже съ нами къ Холуяну обѣдать, а потомъ остался въ
карты игратъ, — а на кукону, подлецъ, и не смотритъ. Но на другой
день-съ вдругъ говоритъ: "и заболѣлъ". Молдавская лихорадка, видите
ли, схватила. И что же выдумалъ: не лѣкаря позвалъ, а попа, — молебенъ о здравіи отслужить. Пришелъ попъ — настоящій тараканный
лобъ: весь черный и запѣлъ ни на что похоже, — хуже армянскаго. У
армяновъ хоть поймешь два слова: "Григоріосъ Арменіосъ", а у этого
ничего не разобрать, что онъ лопочетъ.
Полякъ же, шельма, по-ихнему зналъ немножко и такую съ попомъ конституцію развелъ, что пріятелями сдѣлались и оба другъ другомъ довольны: попъ радъ, что комиссіонеръ ему хорошо заплатилъ, а
тотъ сразу же отъ его молебна выздоровѣлъ и такую штуку удралъ, что
мы и рты разинули.
Вечеромѣ, когда уже при свѣчахъ мы всѣ въ залѣ банкъ метали, —
входитъ нашъ комиссіонеръ и играть не сталъ, но говоритъ: "я боленъ
еще", и прямо прошелъ на веранду, гдѣ въ сумракѣ небесъ, на плитахъ,
сидѣла кукона — и вдругъ оба съ нею за густымъ хмелемъ скрылись и
исчезли въ темной тѣни. Фоблазъ не утерпѣлъ, выскочилъ, а они уже
преавантажно вдвоемъ на плотикѣ черезъ заливчикъ плывутъ къ островку... На его же глазахъ переплыли и скрылись...
А Холуянъ хоть бы, подлецъ, глазомъ моргнулъ. Тасуетъ карты и
записи смотритъ на тѣхъ, которые уже въ долгѣ промотались...

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.
Но надо вамъ сказать, что это былъ за островокъ, куда они отплывали.
Когда я говорилъ про мызу, я забылъ вамъ сказать, что тамъ при
усадьбѣ было самаго лучшаго, — это вотъ и есть маленькій островокъ
передъ верандой. Передъ верандой прямо былъ цвѣтникъ, а за
цвѣтникомъ сейчасъ заливчикъ, а за нимъ островокъ, небольшой, такъ
сказать, величины съ хорошій дворъ помѣщичьяго дома. Весь онъ заросъ густою жимолостью и разными цвѣтущими кустами, въ которыхъ
было много соловьевъ. Соловей у нихъ хорошій, — не такой крѣпкій
какъ курскій, но на манеръ бердичевскаго. Площадь острова была вся въ
бугоркахь или въ холмикахъ.

102

И на одномъ холмикѣ была устроена бесѣдочка, а подъ нею въ
плитахъ гротъ, гдѣ было очень прохладно. Тутъ стоялъ старинный диванъ, на которомъ можно было отдохнуть, и большая золоченая арфа, на
которой кукона играла и пѣла. По острову были расчищены дорожки и
въ одномъ мѣстѣ по другую сторону дерновая скамья, откуда былъ
широкій видъ на луга. Сообщеніе черезъ проливчикъ къ островку было
устроено посредствомъ маленькаго прекраснаго плотика. Перильца и
все это на немъ раскрашено въ восточномъ вкусѣ, а по серединѣ золоченое кресло. Садится кукона на это кресло, беретъ пестрое весло съ двумя лопастями и переплываетъ. Другой человѣкъ могъ стоять только сзади за ея кресломъ.
Островъ этотъ и гротъ мы звали: "гротъ Калипсы", но сами тамъ
не бывали, потому что плотикъ у куконы былъ на цѣпочкѣ запертъ.
Комиссіонеръ нашелъ ключи къ этой цѣпи...
Мы, по правдѣ сказать, просто хотѣли его избить, но онъ смѣлъ
былъ, каналья, и всѣхъ успокоилъ.
— Господа! говоритъ: — изъ-за чего намъ ссориться. Я вамъ весь
путь покажу. Это мнѣ попъ сказалъ. Я его спросилъ: какая кукона? А
онъ говоритъ: "очень хорошая — о бѣдныхъ заботится". Я взялъ пятьдесятъ червонцовъ и ей подалъ молча, для ея бѣдныхъ, а она, также
молча, мнѣ руку подала и повезла съ собою на островъ. Головой вамъ
отвѣчаю, — берите прямо въ руки сверточекъ червонцевъ и, ни слова не
разговаривая, тѣмъ же счастіемъ можете пользоваться. Видъ лунный
прекрасенъ, арфа сладкозвучна, но я ничѣмъ этимъ болѣе наслаждаться
не могу, потому что долгъ службы моей меня призываетъ, и я завтра ѣду
отъ васъ, а вы остаетесь.
Вотъ такъ разъязка!
Онъ уѣхалъ, а мы смотримъ другъ на друга: кто можетъ жертвовать въ пользу бѣдныхъ здѣшняго прихода по пятидесяти червонцевъ?
Нѣкоторые храбрились, — "я вотъ-вотъ изъ дома жду", — и другой тоже изъ дома ждетъ, а дома-то, вѣрно, и въ своихъ приходахъ случились
бѣдные. Что-то никому не присылаютъ.
И вдругъ среди этого — неожиданнѣйшее приключеніе: Фоблазъ
оторвалъ цѣпь, которою былъ прикованъ плотикъ, переплылъ туда
одинъ и въ гротѣ застрѣлился.
Чортъ знаетъ, что за происшествіе! И товарища жаль, и глупо это
какъ-то... совсѣмъ глупо, а однако, печальный фактъ совершился и одного изъ храбрыхъ не стало.
Застрѣлился Фоблазъ, конечно, отъ любви, а любовь разгорѣлась
отъ раздраженія самолюбія, такъ какъ онъ у всѣхъ женщинъ на своей

103

родинѣ былъ счастливъ. — Похоронили его честь честью, — съ музыкой, а за упокой его души всѣ, у одного собравшись, выпили и заговорили, что это такъ невозможно оставить, — что мы тутъ съ нашей всегдашней простотою совсѣмъ пропадаемъ. А батальонный маіоръ, который у насъ былъ женатый и человѣкъ обстоятельный, говоритъ:
— Да вы и не безпокоитесь, я уже донесъ по начальству, что не
ручаюсь, будетъ ли въ чемъ васъ изъ этой мызы вывесть, и жду завтра
же новаго распоряженія. Пусть тутъ чортъ стоитъ у этого Холуяна!
Проклятая мыза и проклятый хозяинъ!
И всѣ мы то же самое чувствовали и радовались возможности уйти
отсюда, но всѣмъ господамъ офицерамъ досадно было уйти отсюда такъ,
— не наказавши подлецовъ.
Придумывали разныя штуки устроить надъ Холуянами; думали
его высѣчь или какъ-нибудь смѣшно обрить, но маіоръ сказалъ:
— Боже спаси, господа: прошу васъ, чтобы ничего похожаго на
малѣйшее насиліе не было, и кто ему долженъ — извольте, гдѣ хотите
занять денегъ и съ нимъ разсчитаться. А если что-нибудь невинненькое,
для отыгранія своей чести придумаете, — это можете.
Лиха бѣда, отыгранія чести-то не было на что отого произвести.
Маіоръ сказалъ, наконецъ, что онъ оть насъ только скрываетъ, а
что собственно у него уже есть въ карманѣ предписаніе выступить, и
что завтра здѣсь послѣдній день нашей красы, а послѣзавтра на зарѣ и
выступимъ въ другія мѣста.
Тутъ мнѣ и взбрыкнула на умъ какая-то кобылка:
— Если, говорю, — мы послѣзавтра выходимь, такъ что завтра
здѣсь нашъ послѣдній вечеръ, то, сдѣлайте милость, Холуянъ будетъ
хорошо проученъ, и никому не похвалится, что ему довелось русскихъ
офицеровъ надуть.
Нѣкоторые похвалили, говорили, — "молодецъ", а другіе не
вѣрили и смѣялись: "ну, гдѣ тебѣ! лучше не трогай".
А я говорю:
— Это, господа, мое дѣло: я все беру за свой пай.
— Но что же такое ты сдѣлаешь?
— Это мой секретъ.
— Но Холуянъ будетъ наказанъ?
— Ужасно!
— И честь наша будетъ отомщена?
— Непремѣнно.
— Поклянись.

104

Я поклялся тѣнью несчастнаго друга нашего Фоблаза, которая сама себя осудила одиноко блуждать въ этомъ проклятомъ мѣстѣ, и разбилъ свой стаканъ объ полъ.
Всѣ товарищи меня подхватили, одобрили, расцѣловали и запили
нашу клятву, но только маіоръ удержалъ, чтобы стакановъ не бить.
— Это, говоритъ, — одинъ театральный фарсъ и больше ничего...
Разошлись прекрасно. Я былъ въ себѣ крѣпко увѣренъ, потому что
планъ мой былъ очень хорошъ. Холуянъ въ своихъ продѣлкахъ долженъ
быть совершенно одураченъ.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.
Настало завтра и послѣдній день нашей красы. Получили мы свое
жалованье, отдали все сполна, кто сколько былъ долженъ Холуяну, и
осталось у каждаго столько денегъ, что и кошеля не надо. У меня было
съ чѣмъ-нибудь сто рублей, то-есть на ихніе, по-тогдашнему, это составляло съ небольшимъ десять червонцевъ. А для меня, по плану затѣи
моей, еще требовалось, по крайней мѣрѣ, сорокъ червонцевъ. Гдѣ же
ихъ взять? У товарищей и не было, да я и не хотѣлъ, потому что у меня
другой планъ имѣлся. Я его и привелъ въ исполненіе.
Приходимъ на послѣднюю вечерю къ Холуяну — онъ очень радушенъ и приглашаетъ меня играть.
Я говорю:
— Радъ бы играть, да игрушекъ нѣтъ.
Онъ проситъ не стѣсняться, — взять взаймы у него изъ банка.
— Хорошо, говорю, — позвольте мнѣ пятьдесятъ червонцевъ.
— Сдѣдайте милость, говоритъ, — и подвигаетъ кучку.
Я взялъ и опустилъ ихъ въ карманъ.
Вѣрилъ намъ, шельма, будто мы всѣ Шереметьевы.
Я говорю:
— Позвольте, я не буду пока ставить, а минуточку погуляю на
воздухѣ, — и вышелъ на веранду.
За мною выбѣгаютъ два товарища и говорятъ:
— Что ты это дѣлаешь: чѣмъ отдать?
Я отвѣчаю:
— Не ваше дѣло, — не безпокойтссь.
— Вѣдь это нельзя, пристаютъ, — мы завтра выходимъ, —
непремѣнно надо отдать.
— И отдамъ.
— А если проиграешь?

105

— Во всякомъ сдучаѣ отдамъ.
И совралъ имъ, будто у меня есть на рукахъ казенныя.
Они отстали, а я прямо подлетаю къ куконѣ, ногой шаркнулъ и
подаю ей горсть червонцевъ.
— Прошу, говорю, — васъ принять отъ меня для бѣдныхъ вашего
прихода.
Не знаю, какъ она это поняла, но сейчасъ же встала, подала мнѣ
свою ручку; мы обошли клумбу, да на плотикѣ и поплыли.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ.
Объ игрѣ ея на арфѣ отмѣннаго сказать нечего: вошли въ гротъ:
она сѣла и какой-то экосезъ заиграла. Тогда не было еще такихъ воспалительныхъ романсовъ, какъ "мой тигренокъ", илн "затигри меня до
смерти", — а экосезки-съ, все простыя экосезки, подъ которыя можно
только один па танцовать, а тогда, бывало, ни вѣсть что подъ это готовъ
сдѣлать. Такъ и въ настоящій разъ, — сначала экосезъ, а потомъ "гули,
да люли пошли ходули, — эшти, да молдаванешти", — кокъ да и дѣло въ
мѣшокъ... И благополучнымъ образомъ назадъ оба переплыли.

ГЛАВА ДВѢНАДЦАТАЯ.
Откровенно признаться — я не утаю, что былъ въ очень мечтательномъ настроеніи, которое совсѣмъ но отвѣчало задуманному мною
плану. Но, знаете, къ тридцати годамъ уже подходило, а въ это время
всегда начинаются первыя оглядки. Вспомнилось все — какъ это начиналась "жизнь сердца" — всѣ эти скромные васильки во ржи на далекой
родинѣ, потомъ эти хохлушечки и польки въ ихъ скромныхъ будиночкахъ, и вдругъ — чортъ возьми, — гротъ Калипсы... и сама эта богиня...
Какъ хотите, есть о чемъ привести воспоминанія... И вдругъ сдѣлалось
мнѣ такъ грустно, что я оставилъ кукону въ уединеніи приковывать
цѣпочкою ея плотикъ, а самъ единолично вхожу въ залу, которую оставилъ, какъ банкъ метали, а теперь вмѣсто того застаю ссору, да еще какую! Холуянъ сидитъ, а наши офицеры всѣ встали и нѣкоторые даже
нарочно фуражки надѣли, и всѣ шумятъ, спорятъ о справедливости его
игры. Онъ ихъ опять всѣхъ обыгралъ.
Офицеры говорятъ:
— Мы вамъ заплатимъ, но, по справедливости говоря, мы вамъ ничего не должны.
Я какъ разъ на эти слова вхожу и говорю:
106

— И я тоже не долженъ — пятьдесятъ червонцевъ, которые я у
васъ занялъ, — я вашей женѣ отдалъ.
Офицеры ужасно смутились, а онъ какъ полотно поблѣднѣлъ съ
досады, что я его перехитрилъ. Схватилъ въ руку карты, затрясся и закричалъ:
— Вы врете! вы — плутъ!
И прямо, подлецъ, бросилъ въ меня картами. Но я не потерялся и
говорю:
— Ну, нѣтъ, братъ, — я выше плута на два фута, — да бацъ ему
пощечину... А онъ тряхнулъ свою палку, а изъ нея выскочила толедская
шпага, и онъ съ нею, каналья, на безоружнаго лѣзетъ!
Товарищи кинулись и не допустили. Одни его держали за руки,
другіе — меня. А онъ кричитъ:
— Вы подлецъ! никто изъ васъ никогда моей жены не видалъ!
— Ну, молъ, батюшка, — ужъ это ты оставь намъ доказывать, —
очень мы ее видали!
— Гдѣ? Какую?
Ему говорятъ:
— Оставьте, объ этомъ-то уже нечего спорить. Разумѣется, мы
знаемъ вашу супругу.
А онъ, въ отвѣтъ на это, какъ чортъ расхохотался, плюнулъ и
ушелъ за двери, и ключомъ заперся.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ.
И что же вы думаете? — вѣдь онъ былъ правъ!
Вы себѣ даже и вообразить не можете, что тутъ такое надъ нами
было продѣлано. Какая хитрость надъ хитростью и подлость надъ подлостью! Представьте, оказалось, вѣдь, что мы его жены, дѣйствительно,
никогда ни одного разу въ глаза не видали! Онъ насъ считалъ какъ бы
недостойными, что ли, этой чести, чтобы познакомить насъ съ его настоящимъ семействомъ, и оно на все время нашей стоянки укрывалось
въ тѣхъ дальнихъ комнатахъ, гдѣ мы не были. А эта кукона, по которой
мы всѣ съ ума сходили и за счастіе считали ручки да ножки ея цѣловать,
а одинъ даже умеръ за нее, — была чортъ знаетъ что такое... просто
арфистка изъ кофейни, которую за одинъ червонецъ можно нанять танцовать въ костюмѣ Евы... Она была взята изъ профита къ нашему приходу изъ кофейни и онъ съ нея доходъ имѣлъ... И самъ этотъ Холуянъто, съ которымъ мы играли, совсѣмъ былъ не Холуянъ, а тоже наемный
шуллеръ, а настоящій Холуянъ только и былъ Антошка на тонкихъ

107

ножкахъ, который все съ безчеревной собакой на охоту ходилъ... Онъ и
былъ всему этому дѣлу антрепренеръ! Вотъ это плуты, такъ ужъ плуты!
теперь посудите же, каково было намъ, офицерамъ, чувствовать, въ какомъ мы были дурацкомъ положеніи, и по чьей милости? — По милости
такой, можно сказать, наипрезрѣннѣйшей дряни!
А узналъ объ этомъ прежде всѣхъ я, но только тоже ужъ слишкомъ поздно, — когда вся моя военная карьера черезъ эту гадость была
испорчена, благодаря глупости моихъ товарищей. Господа же офицеры
наши еще и обидѣлись моимъ поступкомъ, нашли, что я будто поступилъ
нечестно, — выдалъ, изволите видѣть, тайну дамы ея мужу... Вотъ вѣдь
какая глупость! Однако, потребовали, чтобы я изъ полка вышелъ. Нечего было дѣлать — я вышелъ. Но при проѣздѣ черезъ городъ жидъ мнѣ
все и открылъ.
Я говорю:
— Да какъ же, ихъ попъ-то зачѣмъ же онъ про свою кукону говорилъ, что ей будто можно подъ предлогомъ на бѣдныхъ давать?
— А это, говоритъ, — справедливо, только попъ это про настоящую кукону говорилъ, которая въ комнатахъ сидѣла, а не про ту свинью, которую вы за бобра приняли.
Словомъ сказать — кругомъ одурачены. Я человѣкъ очень сильной
комплекціи, но былъ этимъ такъ потрясенъ, что у меня даже молдавская
лихорадка сдѣлалась. Насилу на родину дотащился къ своимъ простымъ
сердцамъ, и радъ былъ, что городническое мѣстишко себѣ въ жидовскомъ городкѣ досталъ... Не хочу отрицать, — ссорился съ ними не мало, и, признаться сказать, изъ своихъ рукъ училъ, но... слава Богу —
жизнь прожита и кусокъ хлѣба даже съ масломъ есть, а вотъ, когда
вспомнишь про эту молдавскую лихорадку, такъ опять въ ознобъ броситъ.
И отъ такого непріятнаго ощущенія разсказчикъ опять распаковалъ свою вмѣстительную подушку, налилъ стаканъ аметистовой влаги
съ надписью "ея же и монаси пріемлятъ", и молвилъ:
— Выпьемте, господа, за жидовъ и на погибель злымъ плутамъ —
румынамъ.
— Что же, это будетъ преоригинально.
— Да, — отозвался другой собесѣдникъ: — но не будетъ ли еще
лучше, если мы въ эту ночь, когда родился "Другъ грѣшниковъ", пожелаемъ "всѣмъ добра и никому зла".
— Прекрасно, прекрасно!
И воинъ согласился, сказалъ: "абгемахтъ", и выпилъ чарку.

108

ШТОПАЛЬЩИКЪ.
ГЛАВА ПЕРВАЯ.
Преглупое это пожеланіе сулить каждому въ новомъ году новое
счастіе, а вѣдь иногда что-то подобное приходитъ. Позвольте мнѣ разсказать вамъ на эту тему небольшое событьице, имѣющее совсѣмъ святочный характеръ.
Въ одну изъ очень давнихъ моихъ побывокъ въ Москвѣ я задержался тамъ долѣе, чѣмъ думалъ, и мнѣ надоѣло жить въ гостиницѣ.
Псаломщикъ одной изъ придворныхъ церквей услышалъ, какъ я жаловался на претерпѣваемыя неудобства пріятелю моему, той церкви священнику, и говоритъ:
— Вотъ бы имъ, батюшка, къ куму моему, — у него нынче комната
свободная на улицу.
— Къ какому куму? — спрашиваетъ священникъ.
— Къ Василью Конычу.
— Ахъ, это "метръ тальеръ Лепутанъ!"
— Такъ точно-съ.
— Что же — это, дѣйствительно, очень хорошо.
И священникъ мнѣ пояснилъ, что онъ и людей этихъ знаетъ, и
комната отличная, а псаломщикъ добавилъ еще про одну выгоду:
— Если, говоритъ, — что прорвется или низки въ брюкахъ обобьются — все опять у васъ будетъ исправно, такъ что глазомъ не
замѣтить.
Я всякія дальнѣйшія освѣдомленія почелъ излишними и даже комнаты не пошелъ смотрѣть, а далъ псаломщику ключъ отъ моего номера
съ довѣрительною надписью на карточкѣ и поручилъ ему разсчитаться
въ гостиницѣ, взять оттуда мои вещи и перевезти все къ его куму. Потомъ я просилъ его зайти за мною сюда и проводить меня на мое новое
жилище.

ГЛАВА ВТОРАЯ.
Псаломщикъ очень скоро обдѣлалъ мое порученіе и съ небольшимъ
черезъ часъ зашелъ за мною къ священнику. — Пойдемте, говоритъ, —
все уже ваше тамъ разложили и разставили, и окошечки вамъ открыли,
и дверку въ садъ на балкончикъ отворили, и даже сами съ кумомъ тамъ
же, на балкончикѣ, чайку выпили. Хорошо тамъ, разсказываетъ, —

109

цвѣтки вокругъ, въ крыжовникѣ пташки гнѣздятся и въ клѣткѣ подъ
окномъ соловей свищетъ. Лучше какъ на дачѣ, потому — зелено, а межъ
тѣмъ все домашнее въ порядкѣ, и если какая пуговица ослабѣла или
низки обились — сейчасъ исправятъ.
Псаломщикъ былъ парень аккуратный и большой франтъ, а потому онъ очень напираль на эту сторону выгодности моей новой квартиры.
Да, и священникъ его поддерживалъ.
— Да, говоритъ, — tailleur Lepoutant такой артистъ по этой части,
что другого ни въ Москвѣ, ни въ Петербургѣ не найдете.
— Спеціалистъ, — серьезно подсказалъ, подавая мнѣ пальто, псаломщикъ.
Кто это Lepoutant — я не разобралъ, да притомъ это до меня и не
касалось.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.
Мы пошли пѣшкомъ.
Псаломщикъ увѣрялъ, что извозчика брать не стоитъ, потому что
это будто бы "два шага проминажи".
На самомъ дѣлѣ это, однако, оказалось около получасу ходьбы, но
псаломщику хотѣлось сдѣлать "проминажу", можетъ-быть, не безъ
умысла, чтобы показать бывшую у него въ рукахъ тросточку съ лиловой
шелковой кистью.
Мѣстность, гдѣ находится домъ Лепутана, была за Москвой-рѣкою
къ Яузѣ, гдѣ-то на бережку. Теперь я уже не припомню, въ какомъ это
приходѣ и какъ переулокъ называется. Впрочемъ, это собственно не
былъ и переулокъ, а скорѣе какой-то непроѣзжій закоулочекъ, въ родѣ
стариннаго погоста. Стояла церковка, а вокругъ нея угольничкомъ
объѣздъ, и вотъ въ этомъ-то объѣздѣ шесть или семь домиковъ, все
очень небольшіе, сѣренькіе, деревянные, одинъ на каменномъ
полуэтажѣ. Этотъ былъ всѣхъ показнѣе и всѣхъ больше, и на немъ во
весь фронтонъ была прибита большая желѣзная вывѣска, на которой по
черному полю золотыми буквами крупно и четко выведено: "Maitr taileur
Lepoutant".
Очевидно, здѣсь и было мое жилье, но мнѣ странно показалось:
зачѣмъ же мой хозяинъ, по имени Василій Конычъ, называется "Maitr
taileur Lepoutant"? Когда его называлъ такимъ образомъ священникъ, я
думалъ, что это не болѣе, какъ шутка, и не придалъ этому никакого
значенія, но теперь, видя вывѣску, я додженъ былъ перемѣнить свое

110

заключеніе. Очевидно, что дѣло шло въ-серьезъ, и потому я спросилъ
моего провожатаго:
— Василій Конычъ — русскій или французъ?
Псаломщикъ даже удивился и какъ будто не сразу понялъ вопросъ, а потомъ отвѣчалъ:
— Что вы это? какъ можно французъ, — чистый русскій! Онъ и
платье дѣлаетъ на рынокъ только самое русское: поддевки и тому подобное, но больше онъ по всей Москвѣ знаменитъ починкою: страсть
сколько стараго платья черезъ его руки на рынкѣ за новое идетъ.
— Но все-таки, — любопытствую я, — онъ, вѣрно, отъ французовъ происходитъ?
Псаломщикъ опять удивился.
— Нѣтъ, говоритъ, — зачѣмъ же отъ французовъ? Онъ самой
правильной здѣшней природы, русской, и дѣтей у меня воспринимаетъ,
а вѣдь мы, духовнаго званія, всѣ числимся православные. Да и почему
вы такъ воображаете, что онъ приближенъ къ французской націи?
— У него на вывѣскѣ написана французская фамилія.
— Ахъ, это, говоритъ, — совершенные пустяки — одна лаферма.
Да и то на главной вывѣскѣ по-французски, а вотъ у самыхъ воротъ,
видите, есть другая, русская вывѣска, эта вѣрнѣе.
Смотрю, и точно у воротъ есть другая вывѣска, на которой нарисованы армякъ и поддевка и два черные жилета съ серебряными пуговицами, сіяющими какъ звѣзды во мракѣ, а внизу подпись:
"Дѣлаютъ кустумы русскаго и духовнаго платья, со
спеціальностью ворса, выверта и починки".
Подъ этою второю вывѣскою фамилія производителя "кустумовъ,
выверта и починки" не обозначена, а стояли только два иниціала "В.
Л.".

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.
Помѣщеніе и хозяинъ оказались въ дѣйствительности выше всѣхъ
сдѣланныхъ имъ похвалъ и описаній, такъ что я сразу же почувствовалъ
себя здѣсь какъ дома, и скоро полюбилъ моего добраго хозяина, Василья
Коныча. Скоро мы съ нимъ стали сходиться пить чай, начали
благобесѣдовать о разнообразныхъ предметахъ. Такимъ образомъ, разъ
сидя за чаемъ на балкончикѣ, мы завели рѣчи на царственныя темы Когелета о суетѣ всего, что есть подъ солнцемъ, и о нашей неустанной
склонности работать всякой суетѣ. Тутъ и договорились до Лепутана.

111

Не помню, какъ именно это случилось, но только дошло до того,
что Василій Конычъ пожелалъ разсказать мнѣ странную исторію: какъ и
по какой причинѣ онъ явился "подъ французскимъ заглавіемъ".
Это имѣетъ маленькое отношеніе къ общественнымъ правамъ и къ
литературѣ, хотя писано на вывѣскѣ.
Конычъ началъ просто, но очень интересно.
— Моя фамилія, сударь, — сказалъ онъ: — вовсе не Лепутанъ, а
иначе, — а подъ французское заглавіе меня помѣстила сама судьба.

ГЛАВА ПЯТАЯ.
— Я природный, коренной москвичъ, изъ бѣднѣйшаго званія.
Дѣдушка нашъ у Рогожской заставы стелечки для древлестепенныхъ
старовѣровъ продавалъ. Отличный былъ старичокъ, какъ святой, — весь
сѣденькій, будто подлинялый зайчикъ, а все до самой смерти своими
трудами питался: купитъ, бывало, войлочекъ, нарѣжетъ его на кусочки
по подошевкѣ, смечетъ парочками на нитку и ходитъ "по христіанамъ",
а самъ поетъ ласково: "стелечки, стелечки, кому надо стелечки?" Такъ,
бывало, по всей Москвѣ ходить и на одинъ грошъ у него всего товару, а
кормится.
Отецъ мой былъ портной по древнему фасону. Для самыхъ законныхъ старовѣровъ рабскіе кафташки шилъ съ тремя сборочками, и меня
къ своему мастерству выучилъ. Но у меня съ дѣтства особенное
дарованіе было — штопать. Крою не фасонисто, но штопать у меня первая охота. Такъ я къ этому приспособился, что, бывало, гдѣ угодно на
самомъ видномъ мѣсгѣ подштопаю и очень трудно замѣтить.
Старики отцу говорили
— Это мальцу отъ Бога таланъ данъ, а гдѣ таланъ, тамъ и счастье
будетъ.
Такъ и вышло, но до всякаго счастья надо, знаете, покорное
терпѣніе, и мнѣ тоже даны были два немалыя испытанія: во-первыхъ,
родители мои померли, оставивъ меня въ очень молодыхъ годахъ, а вовторыхъ, квартирка, гдѣ я жилъ, сгорѣла ночью на самое Рождество,
когда я былъ въ Божьемъ храмѣ у заутрени, — и тамъ погорѣло все мое
заведеніе: и утюгъ, и колодка, и чужія вещи, которыя были взяты для
штопки. Очутился я тогда въ большомъ злостраданіи, но отсюда же и
начался первый шагъ къ моему счастію.

112

ГЛАВА ШЕСТАЯ.
Одинъ давалецъ, у котораго при моемъ разореніи сгорѣла у меня
крытая шуба, пришелъ и говоритъ:
— Потеря моя большая и къ самому празднику непріятно остаться
безъ шубы, но я вижу, что взять съ тебя нечего, а надо еще тебѣ помочь.
Если ты путный парень, такъ я тебя на хорошій путь выведу, съ тѣмъ,
однако, что ты мнѣ современемъ долгъ отдашь.
Я отвѣчаю:
— Если бы только Богъ позволилъ, то съ большимъ моимъ
удовольствіемъ: отдать долгъ почитаю за первую обязанность.
Онъ велѣлъ мнѣ одѣться и привелъ въ гостиницу напротивъ главнокомандующаго дома къ подбуфетчику и сказываетъ ему при мнѣ:
— Вотъ, говоритъ, — тотъ самый подмастерье, который, и вамъ
говорилъ, что для вашей коммерціи можетъ быть очень способный.
Коммерція ихъ была такая, чтобы разутюживать пріѣзжающимъ
всякое платье, которое пріѣдетъ въ чемоданахъ, замявшись, и всякую
починку дѣлать, гдѣ какая потребуется.
Подбуфетчикъ далъ мнѣ на пробу одну штуку сдѣлать, увидалъ,
что исполняю хорошо, и приказалъ оставаться.
— Теперь, говоритъ, — Христовъ праздникъ и господъ много
наѣхало, и всѣ пьютъ-гуляютъ, а впереди еще Новый годъ и Крещенье
— безобразія будетъ еще больше, — оставайся.
Я отвѣчаю:
— Согласенъ.
А тотъ, что меня привелъ, говоритъ:
— Ну, смотри, дѣйствуй, — здѣсь нажить можно. А только его (т.
е. подбуфетчика) слушай какъ пастыря. Богъ пристанетъ и пастыря
приставитъ.
Отвели мнѣ въ заднемъ коридорѣ маленькій уголочекъ при
окошечкѣ, и пошелъ я дѣйствовать. Очень много, пожалуй и не счесть,
сколько я господъ перечинилъ, и грѣхъ жаловаться, самъ хорошо починился, потому что работы было ужасно какъ много и плату давали хорошую. Люди простой масти тамъ не останавливались, а пріѣзжали одни
козыри, которые любили, чтобы постоять съ главнокомандующимъ на
одномъ мѣстоположеніи изъ оконъ въ окна.
Особенно хорошо платили за штуковки да за штопку при тѣхъ
случаяхъ, если поврежденіе вдругъ неожиданно окажется въ такомъ
платьѣ, которое сейчасъ надѣть надо. Инои разъ, бывало, даже
совѣстно, — дырка вся въ гривенникъ, а зачинить ее незамѣтно — даютъ золотой.
113

Меньше червонца дырочку подштопать никогда не плачивали. Но,
разумѣется, требовалось уже и искусство настоящее, чтобы, какъ воды
капля съ другою слита и нельзя ихъ различить, такъ чтобы и штука была вштукована.
Изъ денегъ мнѣ, изъ каждой платы, давали третью часть, а первую
бралъ подбуфетчикъ, другую — услужающіе, которые въ номерахъ господамъ чемоданы съ пріѣзда разбираютъ и платье чистятъ. Въ нихъ все
главное дѣло, потому они вещи и помнуть, и потрутъ, и дырочку клюнутъ, и потому имъ двѣ доли, а остальное мнѣ. Но только и этого было
на мою долю такъ достаточно, что я изъ коридорнаго угла ушелъ, и себѣ
на томъ же дворѣ поспокойнѣе комнатку занялъ, а черезъ годъ подбуфетчикова сестра изъ деревни пріѣхала, я на ней и женился. Теперешняя моя супруга, какъ ее видите, — она и есть, дожила до старости съ
почтеніемъ, и, можетъ-быть, на ея долю все Богъ и далъ. А женился
просто такимъ способомъ, что подбуфетчикъ сказалъ: "она сирота и ты
долженъ ее осчастливить, а потомъ черезъ нее тебѣ большое счастье будетъ". И она тоже говорила: "я, говоритъ, счастливая, — тебѣ за меня
Богъ дастъ", и вдругъ, словно черезъ это, въ самомъ дѣлѣ случилась
удивительная неожиданность.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.
Пришло опять Рождество, и опять канунъ на Новый годъ. Сижу я
вечеромъ у себя — что-то штопаю, и уже думаю работу кончить да спать
ложиться, какъ прибѣгаетъ лакей изъ номеровъ и говоритъ:
— Бѣги скорѣй, въ первомъ номерѣ страшный Козырь остановимшись, — почитай, всѣхъ перебилъ, и кого ударитъ — червонцемъ даритъ, — сейчасъ онъ тебя къ себѣ требуетъ.
— Что ему отъ меня нужно? — спрашиваю.
— На балъ, говоритъ, — онъ сталъ одѣваться, и въ самую
послѣднюю минуту во фракѣ на видномъ мѣстѣ прожженую дырку
осмотрѣлъ; человѣка, который чистилъ, избилъ и три червонца далъ.
Бѣги, какъ можно скорѣе, такой сердитый, что на всѣхъ звѣрей сразу
похожъ.
Я только головой покачалъ, потому что зналъ, какъ они
проѣзжающихъ вещи нарочно портятъ, чтобы профитъ съ работы имѣть,
но, однако, одѣлся и пошелъ смотрѣть Козыря, который одинъ сразу на
всѣхъ звѣрей похожъ.
Плата непремѣнно предвидѣлась большая, потому что первый номеръ во всякой гостиницѣ считается "козырной" и не роскошный

114

человѣкъ тамъ не останавливается; а въ нашей гостиницѣ цѣна за первый номеръ полагалась въ сутки, по-нынѣшнему, пятнадцать рублей, а
по-тогдашнему счету на ассигнаціи — пятьдесятъ два съ полтиною, и
кто тутъ стоялъ, звали его Козыремъ.
Этотъ, къ которому меня теперь привели, на видъ былъ ужасно
какой страшный, — ростомъ огромнѣйшій и съ лица смуглъ и дикъ, и
дѣйствительно на всѣхъ звѣрей похожъ.
— Ты, — спрашиваетъ онъ меня злобнымъ голосомъ: — можешь
такъ хорошо дырку заштопать, чтобы замѣтить нельзя? Отвѣчаю:
— Зависитъ отъ того, въ какой вещи. Если вещь ворсистая, такъ
можно очень хорошо сдѣлать, а если блестящій атласъ или шелковая мове-матерія, съ тѣми не берусь.
— Самъ, говоритъ, — ты мове, а мнѣ какой-то подлецъ вчера,
вѣроятно, сзади меня сидѣвши, цыгаркою фракъ прожегъ. Вотъ осмотри
его и скажи.
Я осмотрѣлъ и говорю:
— Это хорошо можно сдѣлать.
— А въ сколько времени?
— Да черезъ часъ, отвѣчаю, — будетъ готово.
— Дѣлай, говоритъ, — и если хорошо сдѣлаешь, получишь денегъ
полушку, а если нехорошо, то головой объ кадушку, поди разспроси,
какъ я здѣшнихъ молодцовъ избилъ, и знай, что тебя я въ сто разъ
больнѣе изобью.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ.
Пошелъ я чинить, а самъ не очень и радъ, потому что не всегда
можно быть увѣреннымъ, какъ сдѣлаешь: попроховѣе сукнецо лучше
слипнетъ, а которое жостче, — трудно его подворсить такъ, чтобы не
было замѣтно.
Сдѣлалъ я, однако, хорошо, но самъ не понесъ, потому что
обращеніе его мнѣ очень не нравилось. Работа этакая капризная, что
какъ хорошо ни сдѣдай, а все кто охочь придраться — легко можно
непріятность получить.
Послалъ я фракъ съ женою къ ея брату и наказалъ, чтобы отдала,
а сама скорѣе домой ворочалась, и какъ она прибѣжала назадъ, такъ
поскорѣе заперлись изнутри на крюкъ и легли спать.
Утромъ я всталъ и повелъ день своимъ порядкомъ: сижу за работою и жду, какое мнѣ отъ козырнаго барина придутъ сказывать
жалованіе — денегь полушку или головой объ кадушку?

115

И вдругъ, такъ часу во второмъ, является лакей и говоритъ:
— Баринъ изъ перваго номера тебя къ себѣ требуетъ. Я говорю:
— Ни за что не пойду.
— Черезъ что такое?
— А такъ — не пойду да и только; пусть лучше работа моя даромъ
пропадаетъ, но я видѣть его не желаю.
А лакей сталъ говорить:
— Напрасно ты только страшишься: онъ тобою очень доволенъ остался и въ твоемъ фракѣ на балѣ Новый годъ встрѣчалъ и никто на
немъ дырки не замѣтилъ. А теперь у него собрались къ завтраку гости
его съ Новымъ годомъ поздравлять и хорошо выпилъ и, ставши о твоей
работѣ разговаривать, объ закладъ пошли: кто дырку найдетъ, да никто
не нашелъ. Теперь они на радости, къ этому случаю присыпавшись, за
твое русское искусство пьютъ и самого тебя видѣть желаютъ. Иди
скорѣй — черезъ это тебя въ Новый годъ новое счастье ждетъ.
И жена тоже на томъ настаиваетъ:
— Иди, да иди, — мое сердце, говоритъ, — чувствуетъ, что съ этого наше новое счастье начинается.
Я ихъ послушался и пошелъ.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.
Господъ въ первомъ номерѣ я встрѣтилъ человѣкъ десять и всѣ
много выпивши, и какъ я пришелъ, то и мнѣ сейчасъ подають бокалъ съ
виномъ и говорятъ:
Пей съ нами вмѣстѣ за твое русское искусство, въ которомъ ты
нашу націю прославить можешь.
И разное такое подъ виномъ говорятъ, чего дѣло совсѣмъ и не
стоитъ.
Я, разумѣется, благодарю и кланяюсь, и два бокала выпилъ за
Россію и за ихъ здоровье, а болѣе, — говорю, — не могу сладкаго вина
пить черезъ то, что я къ нему не привыченъ, да и такой компаніи не заслуживаю.
А страшный баринъ изъ перваго номера отвѣчаетъ:
— Ты, братецъ, оселъ и дуракъ, и скотина, — ты самъ себѣ цѣны
не знаешь, сколько ты по своимъ дарованіямъ заслуживаешь. Ты мнѣ
помогъ подъ Новый годъ весь предлогъ жизни исправить, черезъ то, что
я вчера на балу любимой невѣстѣ важнаго рода въ любви открылся и
согласіе получилъ, въ этотъ мясоѣдъ и свадьба моя будетъ.

116

— Желаю, говорю, — вамъ и будущей супругѣ вашей принять законъ въ полномъ счастіи.
— А ты за это выпей.
Я не могъ отказаться и выпилъ, но дальше прошу отпустить.
— Хорошо, говоритъ, — только скажи мнѣ, гдѣ ты живешь и какъ
тебя звать по имени, отчеству и прозванію: я хочу твоимъ
благодѣтелемъ быть.
Я отвѣчаю:
— Звать меня Василій, по отцу Кононовъ сынъ, а прозваніе Лапутинъ, и мастерство мое тутъ же рядомъ, тутъ и маленькая вывѣска есть,
обозначено: "Лапутинъ".
Разсказываю это и не замѣчаю, что всѣ гости при моихъ словахъ
чего-то порскнули и со смѣху покатились, а баринъ, которому я фракъ
чинилъ, ни съ того, ни съ сего, хлясь меня въ ухо, а потомъ хлясь въ
другое, такъ что я на ногахъ не устоялъ. А онъ подтолкнулъ меня выступкомъ къ двери, да за порогъ и выбросилъ.
Ничего я понять не могъ, и дай Богъ скорѣе ноги.
Прихожу, а жена спрашиваетъ:
— Говори скорѣе, Васенька, какъ мое счастье тебѣ послужило?
Я говорю:
— Ты меня, Машенька, во всѣхъ частяхъ подробно не разспрашивай, но только если по этому началу въ такомъ же родѣ дальше пойдетъ,
то лучше бы для твоего счастья не жить. Избилъ меня, ангелъ мой,
этотъ баринъ.
Жена встревожилась — что, какъ и за какую провинность; а я,
разумѣется, и сказать не могу, потому что самъ ничего не знаю.
Но пока мы этотъ разговоръ ведемъ, вдругъ у насъ въ сѣнечкахъ
что-то застучало, зашумѣло, загремѣло, и входитъ мой изъ перваго номера благодѣтель.
Мы оба встали съ мѣсть и на него смотримъ, а онъ,
раскраснѣвшись отъ внутреннихъ чувствъ, или еще вина подбавивши, и
держитъ въ одной рукѣ дворницкій топоръ на долгомъ топорищѣ, а въ
другой поколотую въ щепы дощечку, на которой была моя плохая
вывѣсочка съ обозначеніемъ моего бѣднаго рукомесла и фамиліи: "старье чинитъ и выворачиваетъ Лапутинъ".

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.
Вошелъ баринъ съ этими поколотыми досточками и прямо кинулъ
ихъ въ печку, а мнѣ говоритъ: "одѣвайся, сейчасъ вмѣстѣ со мною въ

117

коляскѣ поѣдемъ, — я счастье жизни твоей устрою. Иначе и тебя, и жену, и все, что у васъ есть, какъ эти доски поколю".
Я думаю: — чѣмъ съ такимъ дебоширомъ спорить, лучше его
скорѣе изъ дома увести, чтобы женѣ какой обиды не сдѣлалъ.
Торопливо одѣлся, — говорю женѣ:
— Перекрести меня, Машенька! — и поѣхали. Прикатили въ
Бронную, гдѣ жилъ извѣстный покупной сводчикъ Прохоръ Иванычъ, и
баринъ сейчасъ спросилъ у него:
— Какіе есть въ продажу дома и въ какой мѣстности, на цѣну отъ
двадцати пяти до тридцати тысячъ, или немножко болѣе. Разумѣется,
по-тогдашнему, на ассигнаціи.
— Только мнѣ такой домъ требуется, объясняетъ, — чтобы его сію
минуту взять и перейти туда можно.
Сводчикъ вынулъ изъ комода тетрадь, вздѣлъ очки, посмотрѣлъ въ
одинъ листъ, въ другой, и говоритъ:
— Есть домъ на всѣ виды вамъ подходящій, но только прибавить
немножко придется.
— Могу прибавить.
— Такъ надо дать до тридцати пяти тысячъ. — Я согласенъ.
— Тогда, говоритъ, — все дѣло въ часъ кончимъ и завтра въѣхать
въ него можно, потому что въ этомъ домѣ дьяконъ на крестинахъ куриной костью подавился и померъ, и черезъ то тамъ теперь никто не живетъ.
Вотъ это и есть тотъ самый домикъ, гдѣ мы съ вами теперь сидимъ.
Говорили, будто здѣсь покойный дьяконъ ночами ходитъ и давится, но
только все это совершенные пустяки и никто его туть при насъ ни разу
не видывалъ. Мы съ женою на другой же день сюда переѣхали, потому
что баринъ намъ этотъ домъ по дарственной перевелъ; а на третій день
онъ приходитъ съ рабочими, которыхъ больше какъ шесть или семь
человѣкъ, и съ ними лѣстница и вотъ эта самая вывѣска, что я будто
французскій портной.
Пришли и приколотили, и назадъ ушли, а баринъ мнѣ наказалъ:
— Одно, говорить, — тебѣ мое приказаніе: вывѣску эту никогда не
смѣть перемѣнять и на это названіе отзываться. И вдругъ вскрикнулъ:
— Лепутанъ! Я откликаюсь:
— Чего изволите?
— Молодецъ, говоритъ. — Вотъ тебѣ еще тысячу рублей на ложки
и плошки, но смотри, Лепутанъ, — заповѣди мои соблюди и тогда самъ
собдюденъ будеши, а ежели что... да, спаси тебя Господи, станешь въ
своемъ прежнемъ имени утверждаться и я узнаю... то во первое

118

предисловіе я всего тебя изобью, а во-вторыхъ, по закону, "даръ дарителю возвращается". А если въ моемъ желаніи пребудешь, то объясни, что
тебѣ еще надо, и все отъ меня получишь.
Я его благодарю и говорю, что никакихъ желаніевъ не имѣю и не
придумаю, окромя одного, — если его милость будетъ, сказать мнѣ: что
все это значитъ и за что я домъ получилъ?
Но этого онъ не сказалъ.
— Это, говоритъ, — тебѣ совсѣмъ не надо, но только помни, что
съ этихъ поръ ты называешься — "Лепутанъ" и такъ въ моей дарственной именованъ. Храни это имя: тебѣ это будетъ выгодно.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ.
Остались мы въ своемъ домѣ хозяйствовать и пошло у насъ все
очень благополучно, и считали мы такъ, что все это женинымъ
счастіемъ, потому что настоящаго объясненія долгое время ни отъ кого
получить не могли, но одинъ разъ пробѣжали тутъ мимо насъ два господина и вдругъ остановились и входятъ.
Жена спрашиваетъ:
— Чго прикажете? Они отвѣчаютъ:
— Намъ нужно самого мусье Лепутана.
Я выхожу, а они переглянулись, оба вразъ засмѣялись и заговорили со мной по-французски. Я извиняюсь, что по-французски не понимаю.
— А давно ли, спрашиваютъ, — вы стали подъ эгой вывѣской?
Я имъ сказалъ сколько лѣтъ.
— Ну, такъ и есть. Мы васъ, говорятъ, — помнимъ и видѣли: вы
одному господину подъ Новый годъ удивительно фракъ къ балу заштопали и потомъ отъ него при насъ непріятность въ гостиницѣ перенесли.
— Совершенно вѣрно, говорю, — былъ такой случай, но только я
этому господину благодаренъ и черезъ него жить пошелъ, но не знаю ни
его имени, ни прозванія, потому все это отъ меня скрыто.
Они мнѣ сказали его имя, а фамилія его, прибавили, — Лапутинъ.
— Какъ, Лапутинъ?
— Да, разумѣстся, говорятъ, — Лапутинъ. А вы развѣ не знали,
черезъ что онъ вамъ все это благодѣтельство оказалъ. Черезъ то, чтобы
его фамиліи на вывѣскѣ не было.
— Представьте, говорю, — а мы о-сю пору ничего этого понять не
могли, бдагодѣяніемъ пользовались, а словно какъ въ потемкахъ.

119

— Но, однако, — продолжаютъ мои гости: — ему оть этого ничего
не помоглося, — вчера съ нимъ новая исторія вышла.
И разсказали мнѣ такую новость, что стало мнѣ моего прежняго
однофамильца очень жалко.

ГЛАВА ДВѢНАДЦАТАЯ.
Жена Лапутина, которой они сдѣлали предложеніе въ наштопанномъ фракѣ, была еще щекотистѣе мужа и обожала важность. Сами они
оба были не Богъ вѣсть какой породы, а только отцы ихъ по откупамъ
разбогатѣли, но искали знакомства съ одними знатными. А въ ту пору у
насъ въ Москвѣ былъ главнокомандующимъ графъ Закревскій, который
самъ тоже, говорятъ, былъ изъ поляцкихъ шляхтецовъ, и его настоящіе
господа, какъ князь Сергѣй Михайловичъ Голицынъ, не высоко числили; но прочіе обольщались быть въ его домѣ приняты. Моего прежняго
однофамильца супруга тоже этой чести жаждали. Однако, Богъ ихъ
знаетъ почему, имъ это долго не выходило? но, наконецъ, нашелъ господинъ Лапутинъ сдѣдать графу какую-то пріятность, и тотъ ему сказалъ:
— Заѣзжай, братецъ, ко мнѣ, я велю тебя принять, скажи мнѣ,
чтобы я не забылъ: какъ твоя фамилія?
Тоть отвѣчалъ, что его фамилія Лапутинъ.
— Лапутинъ? — заговорилъ графъ: — Лапутинъ... Постой, постой, сдѣлай милость, Лапутинъ... Я что-то помню, Лапутинъ... Это чьято фамилія.
— Точно такъ, говоритъ, — ваше сіятельство, это моя фамиля.
— Да, да, братецъ, дѣйствительно это твоя фамилія, только я чтото помню... какъ будто былъ еще кто-то Лапутинъ. Можетъ-быть, это
твой отецъ былъ Лапутинъ?
Баринъ отвѣчаетъ, что его отецъ былъ Лапутинъ.
— То-то я помню, помню... Лапутинъ. Очень можеть быть, что это
твой отецъ. У меня очень хорошая память; пріѣзжай, Лапутинъ, завтра
же пріѣзжай; я тебя велю принять, Лапутинъ.
Тотъ отъ радости себя не помнитъ и на другой день ѣдетъ.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ.
Но графъ Закревскій память свою хотя и хвалилъ, однако, на
этотъ разъ оплошалъ и ничего не сказалъ, чтобы принять господина
Лапутина.
120

Тотъ разлетѣлся.
— Такой-то, говоритъ, — и желаю видѣть графа.
А швейцаръ его не пущаетъ.
— Никого, говоритъ, — не велѣно принимать.
Баринъ такъ-сякъ его убѣждать, — что "я, — говоритъ, — не
самъ, а по графскому зову пріѣхалъ", — швейцаръ ко всему пребываетъ
нечувствителенъ.
— Мнѣ, говоритъ, — никого не велѣно принимать, а если вы по
дѣлу, то идите въ канцелярію.
— Не по дѣлу я, — обижается баринъ, а но личному знакомству;
графъ навѣрно тебѣ сказалъ мою фамилію — Лапутинъ, а ты, вѣрно,
напуталъ.
— Никакой фамиліи мнѣ вчера графъ не говорилъ.
— Этого не можетъ быть; ты просто позабылъ фамилію — Лапутинъ.
— Никогда я ничего не позабываю, а этой фамиліи я даже и не могу позабыть, потому что я самъ Лапутинъ.
Баринъ такъ и вскипѣлъ.
— Какъ, говоритъ, — ты самъ Лапутинъ! Кто тебя научилъ такъ
назваться?
А швейцаръ ему отвѣчаетъ:
— Никто меня не научалъ, а наша природа, и въ Москвѣ Лапутиныхъ обширное множество, но только остальные незначательны, а въ
настоящіе люди одинъ я вышелъ.
А въ это время, пока они спорили, графъ съ лѣстницы сходитъ и
говоритъ:
— Дѣйствительно, это я его и помню, онъ и есть Лапутинъ, и онъ
у меня тоже мерзавецъ. А ты въ другой разъ приди, мнѣ теперь некогда.
До свиданія.
Ну, разумѣется, послѣ этого уже какое свиданіе!

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ.
Разсказалъ мнѣ это maitre tailleur Lepoutant съ сожалительною
скромностью и прибавилъ въ видѣ финала, что на другой же день ему
довелось, идучи съ работою по бульвару, встрѣтить самого анекдотическаго Лапутина, котораго Василій Конычъ имѣлъ основаніе считать
своимъ благодѣтелемъ.
— Сидитъ, говоритъ, — на лавочкѣ очень грустный. Я хотѣлъ
проюркнуть мимо, но онъ лишь замѣтилъ и говоритъ:

121

— Здравствуй, monsieur Lepoutant! Какъ живешь-можешь?
— По Божьей и по вашей милости — очень хорошо. Вы какъ, батюшка, изволите себя чувствовать?
— Какъ нельзя хуже; со мною прескверная исторія случилась.
— Слышалъ, говорю, — сударь, и порадовался, что вы его, по
крайней мѣрѣ, не тронули.
— Тронуть его, отвѣчаетъ, — невозможно, потому что онъ не свободнаго трудолюбія, а при графѣ въ мерзавцахъ служитъ; но я хочу
знать: кто его подкупилъ, чтобы мнѣ эту подлость сдѣлать?
А Конычъ, по своей простотѣ, сталъ барина утѣшать.
— Не ищите, говоритъ, — сударь, подученія. Лапутиныхъ, точно,
много есть, и есть между нихъ люди очень честные, какъ, напримѣръ,
мой покойный дѣдушка, — онъ по всей Москвѣ стелечки продавалъ...
А онъ меня вдругъ съ этого слова вразъ черезъ всю спину палкою... Я и убѣжалъ, и съ тѣхъ поръ его не видалъ, а только слышалъ,
что они съ супругой за границу во Францію уѣхали, и онъ тамъ разорился и умеръ, а она надъ нимъ памятникъ поставила, да, говорятъ, по
случаю, съ такою надписью, какъ у меня на вывѣскѣ: "Лепутанъ". Такъ
и вышли мы опять однофамильцы.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ.
Василій Конычъ закончилъ, а я его спросилъ: почему онъ теперь
не хочетъ перемѣнить вывѣски и выставить опять свою законную, русскую фамилію?
— Да зачѣмъ, говоритъ, — сударь, ворошить то, съ чего новое
счастье стало, черезъ это можно вредъ всей окрестности сдѣлать.'
— Окрестности-то какой же вредъ?
— А какъ же-съ, моя французская вывѣска, хотя, положимъ, всѣ
знаютъ, что одна лаферма, однако, черезъ нее наша мѣстность другой
эффектъ получила, и дома у всѣхъ сосѣдей совсѣмъ другой противъ
прежняго профитъ имѣютъ.
Такъ Конычъ и остался французомъ для пользы обывателей своего
замоскворѣцкаго закоулка, а его знатный однофамилецъ безъ всякой
пользы сгнилъ подъ псевдонимомъ у Перъ-Лашеза.

122

ЖИДОВСКАЯ КУВЫРКОЛЛЕГIЯ.
ГЛАВА ПЕРВАЯ.
Дѣло было на святкахъ послѣ большихъ еврейскихъ погромовъ.
Событія эти служили повсемѣстно темою ддя живыхъ и иногда очень
странныхъ разговоровъ на одну и ту же тему: какъ намъ быть съ евреями? Куда ихъ выпроводить, или кому подарить, или самимъ ихъ на свой
ладъ передѣлать? Были охотники и дарить, и выпроваживать, но самые
практическіе изъ собесѣдниковъ встрѣчали въ обоихъ этихъ случаяхъ
неудобство и болѣе склонялись къ тому, что лучше евреевъ приспособить къ своимъ домашнимъ надобностямъ — по преимуществу изнурительнымъ, которыя вели бы родъ ихъ на убыль.
— Но это вы, господа, задумываете что-то въ родѣ "египетской
работы",- — молвилъ нѣкто изъ собесѣдниковъ... — Будетъ ли это современно?
— На современность намъ смотрѣть нечего, — отвѣчалъ другой:
— мы живемъ внѣ современности, но евреи прескверные строители, а
наши инженеры и безъ того гадко строятъ. А вотъ война... военное дѣло
тоже убыточно, и чѣмъ намъ лить на поляхъ битвы русскую кровь, гораздо бы лучше поливать землю кровью жидовскою.
Съ этимъ согласились многіе, но только послышались возраженія,
что евреи ничего не стоятъ какъ воины, что они — трусы и имъ совсѣмъ
чужды отвага и храбрость.
А тутъ сидѣлъ одинъ изъ заслуженныхъ военныхъ, который
замѣтилъ, что и храбрость, и отвагу въ сердца жидовъ можно влить.
Всѣ засмѣялись и кто-то замѣтилъ, что это до сихъ поръ еще никому не удавалось.
Военный возразилъ:
— Напротивъ, удавалось, и притомъ съ самымъ блестящимъ результатомъ.
— Когда же это и гдѣ?
— А это цѣлая исторія, о которой я слышалъ отъ очень вѣрнаго
человѣка.
Мы попросили разсказать, и тотъ началъ.
— Въ Кіевѣ, въ сороковыхъ годахъ, жилъ нѣкто полковникъ
Стадниковъ. Его многіе знали въ мѣстномъ высшемъ кругѣ, образовавшемся изъ чиновнаго населенія, и въ средѣ настоящаго кіевскаго аристократизма, каковымъ слѣдуетъ, безъ сомнѣнія, признавать "кіевскихъ

123

старожилыхъ мѣщанъ". Эти хранили тогда еще воспоминанія о своихъ
магдебургскихъ правахъ и своихъ предкахъ, выѣзжавшихъ, въ силу
тѣхъ правъ, на днѣпровскую Іордань верхомъ на коняхъ и съ рушницами, которыя они, по командѣ, то вскидывали на плечо, то опускали "товстымъ кінцемъ до чобота!" Захудалые потомки этой настоящей кіевской
знати именовали Стадникова "Штаниковымъ"; такъ, вѣроятно, на ихъ
вкусъ выходило больше "по-московски" или, просто, такъ было легче для
ихъ мягкаго и нѣжнаго произношенія.
Стадниковъ пользовался въ городѣ хорошею репутаціею и добрымъ расположеніемъ; онъ былъ отличный стрѣлокъ и, какъ настоящій
охотникъ, самъ не ѣлъ дичи, а всегда ее раздаривалъ. Поэтому
извѣстная доля общества была даже заинтересована въ его охотничьихъ
успѣхахъ. Кромѣ того, полковникъ былъ, что называется, "пріятный
собесѣдникъ". Онъ уже довольно прожилъ на своемъ вѣку; честно служилъ и храбро сражался; много видѣлъ умнаго и глупаго и при случаѣ
умѣлъ разсказать занимательную исторійку.
Въ разсказахъ Стадниковъ всегда держался короткаго, такъ сказать, лапидарнаго стиля, въ которомъ прославился король баварскій, но
наивысшаго совершенства, по моему мнѣнію, достигъ Степанъ Александровичъ Хрулевъ.
Стадниковъ, впрочемъ, и съ вида былъ похожъ на Хрулева, да
имѣлъ и нѣкоторыя другія, сходныя съ нимъ, черты. Такъ, онъ,
напримѣръ, подобно Хрулеву, могъ играть въ карты безъ сна и безъ отдыха по цѣлой недѣлѣ. Соперниковъ по этой выносливости у него во
всемъ Кіевѣ не было ни одного, но были только два, достойные его силъ,
партнера. Одинъ изъ нихъ былъ просто іерей, а другой — протоіерей.
Перваго изъ нихъ звали Евфиміемъ, а другого — Василіемъ. Оба они
были люди предобрые и пользовались въ городѣ большою извѣстностью,
а притомъ обладали какъ замѣчательными силами физическими, такъ и
дарами духовными. Но при всемъ томъ полковникъ далеко превосходилъ
ихъ въ выносливости и однажды до того ихъ спуталъ, что отецъ
протоіерей, перейдя отъ карточнаго стола къ совершенiю утренняго
служенія, не во-время позабылся и, вмѣсто положеннаго возгласа: "яко
твое царство", — возгласилъ причетнику: "пассъ!"
Впрочемъ, въ доброй компанiи, которая состояла изъ этихъ трехъ
милыхъ людей, не только дѣлали, что играли: случалось, что они иногда
отрывались от картъ для другихъ занятій, напримѣръ, закусывали и
кое-о-чемъ говорили. Разсказывалъ, впрочемъ, по преимуществу, болѣе
одинъ Стадниковъ и, какъ нѣкоторые примѣчали, онъ, будто бы, какъ
разсказчикъ, не очень строго держался сухой правды, а немного

124

"расцвѣчалъ" свои повѣствованія, или, какъ по-охотницки говорится,
немножко привиралъ, но вѣдь безъ этого и невозможно. Довольно того,
что полковникъ дѣлалъ это такъ складно и ладно, что вводную неправду
у него было очень трудно отличать отъ дѣйствительной основы. Притомъ же Стадниковъ былъ неуступчивъ и переспорить его было невозможно. Разсказывали, будто полковникъ побѣдоносно выходилъ изъ
всевозможныхъ въ этомъ родѣ затрудненій до того, что его никто никогда не останавливалъ и ему не возражали; да это и было безполезно.
Одинъ разъ полковникъ ошибкой или по увлеченію сказалъ, будто онъ
имѣлъ гдѣ-то въ степяхъ ордынскихъ овецъ, у которыхъ было по пуду
въ курдюкѣ, а нѣкто, случившійся здѣсь, перехватилъ еще болѣе, что
его овецъ по пуду слишкомъ... Полковникъ только посмотрѣлъ на
смѣльчака и спросилъ съ состраданіемъ:
— Да, но что же такое было въ хвостахъ у вашихъ овецъ?
— Разумѣется, сало, — отвѣчалъ собесѣдникъ.
— Ага, то-то и есть! А у моихъ былъ воскъ!
Тѣмъ и покончилъ. Разумѣется, съ такимъ человѣкомъ спорить
было невозможно, но слушать его пріятно.
Говорить здѣсь любили о матеріяхъ важныхъ, и одинъ разъ тутъ
при мнѣ шла замѣчательная рѣчь о министрахъ и царедворцахъ, причемъ всѣ тогдашніе, вельможи были подвергаемы очень строгой
критикѣ; но вдругъ усиліемъ одного изъ іереевъ былъ выдвинутъ и высоко превознесенъ Николай Семеновичъ Мордвиновъ, который "одинъ
изъ всѣхъ" не взялъ денегъ съ жидовъ и настоялъ на призывѣ евреевъ
къ военной службѣ, наравнѣ со всѣми прочими податными людьми въ
русскомъ государствѣ.
Исторія эта, сколько помню, излагалась тогда такимъ образомъ.
Когда государь Николай Павловичъ обратилъ вниманіе на то, что
жиды не несутъ рекрутской повинности, и захотѣлъ обсудить это съ
своими совѣтниками, то жиды подкупили, будто, всѣхъ важныхъ вельможъ и согласились совѣтовать государю, что евреевъ нельзя брать въ
рекруты на томъ основаніи, что "они всю армiю перепортятъ". Но не
могли жиды задарить только одного графа Мордвинова, который былъ
хоть и не богатъ, да честенъ, и держался насчетъ жидовъ такихъ мыслей, что если они живутъ на русской землѣ, то должны одинаково съ
русскими нести всѣ тягости и служить въ военной службѣ. А что насчетъ порчи арміи, то онъ этому не вѣрилъ. Однако, евреи все-таки отъ
своего не отказывались и не теряли надежды сдѣлаться какъ-нибудь съ
Мордвиновымъ: подкупить его или погубить клеветою. Нашли они какого-то одного близкаго графу бѣднаго родственника и склонили его за

125

немалый даръ, чтобы онъ упросилъ Мордвинова принять ихъ и выслушать всего только "два слова"; а своего слова онъ имъ могъ ни одного не
сказать. Иначе, дали намекъ, что они все равно, если не такъ, то иначе
графа остепенятъ.
Бѣдный родственникъ соблазнился, принялъ жидовскіе дары и говоритъ графу Мордвинову:
— Такъ и такъ, вы меня при моей бѣдности можете осчастливить.
Графъ спрашиваетъ:
— Что же для этого надо сдѣлать, какую неправду?
А бѣдный родственникъ отвѣчаетъ:
— Никакой неправды не надо, а надо только, чтобы вы для меня
два жидовскія слова выслушали и ни одного своего не сказали. Черезъ
это, — говоритъ, — и вамъ собственный покой и интересъ будетъ.
Графъ подумалъ, улыбнулся и, какъ имѣлъ сердце очень доброе,
то отвѣчалъ:
— Хорошо, такъ и быть, я для тебя это сдѣлаю: два жидовскія слова выслушаю и ни одного своего не скажу.
Родственникъ побѣжалъ къ жидамъ, чтобы ихъ обрадовать, а они
ему сейчасъ же обѣщанный даръ выдали настоящими золотыми лобанчиками, по два рубля семи гривенъ за штуку, только не прямо изъ рукъ
въ руки кучкой дали, а каждый лобанчикъ по столу, покрытому сукномъ, перешмыгнули, отчего съ каждаго золотого на четвертакъ золотой
пыли соскочило и въ ихъ пользу осталось. Бѣдный же родственникъ ничего этого не понялъ и сейчасъ побѣжалъ себѣ домикъ купить, чтобы
ему было гдѣ жить съ родственниками. А жиды на другое же утро къ
графу и принесли съ собою три сельдяныхъ боченка.
Камердинеръ графскій удивился, съ какой это стати графу селедки
принесли, но дѣлать было нечего, допустилъ положить тѣ боченки въ
залѣ и пошелъ доложить графу. А жиды, межъ тѣмъ, пока графъ къ
нимъ вышелъ, эти свои сельдяные боченки раскрыли и въ нихъ срѣзь съ
краями полно золота. Всѣ монетки новенькія, какъ жаръ горятъ, и биты
однимъ калибромъ: по пяти рублей пятнадцати копеекъ за штуку.
Мордвиновъ вошелъ и сталъ молча, а жиды показали руками на
золото и проговорили только два слова:
"Возьмите, — молчите", а сами съ этимъ повернулись и, не ожидая
никакого отвѣта, вышли.
Мордвиновъ велѣлъ золото убрать, а самъ поѣхалъ въ государственный совѣтъ и, какъ пришелъ, то точно воды въ ротъ набралъ, — ничего не говоритъ... Такъ онъ молчалъ во все время, пока другіе говорили
и доказывали государю всѣми доказательствами, что евреямъ нельзя

126

служить въ военной службѣ. Государь замѣтилъ, что Мордвиновъ молчитъ, и спрашиваетъ его:
— Что вы, графъ Николай Семеновичъ, молчите? Для какой причины? Я ваше мнѣніе знать очень желаю.
А Мордвиновъ будто отвѣчалъ:
— Простите, ваше величество, я не могу ничего говорить, потому
что я жидамъ продался.
Государь большіе глаза сдѣлалъ и говоритъ:
— Этого быть не можетъ.
— Нѣтъ, точно такъ, — отвѣчаетъ Мордвиновъ: — я три сельдяные бочонка съ золотомъ взялъ, чтобы ни одного слова правды не сказывать.
Государь улыбнулся и сказалъ:
— Если вамъ три боченка золота дали за то, чтобы вы только молчали, сколько же надо было дать тѣмъ, которые взялись говорить?.. Но
мы это теперь безъ дальнихъ словъ покончим.
И съ этимъ взялъ со стола проектъ, гдѣ было написано, чтобы евреевъ брать въ рекруты наравнѣ съ прочими, и написалъ: "быть по сему". Да въ прибавку повелѣлъ еще за тѣхъ, кои, если уклоняться вздумаютъ, то брать за нихъ трехъ, вмѣсто одного, штрафу.
Кажется, это построено слишкомъ по австрійскому анекдоту,
извѣстному подъ заглавіемъ: "одно слово министру..." Изъ этого давно
сдѣлана пьеска, которая тоже давно уже разыгрывается на театрахъ и
близко знакома русскимъ по превосходному исполненію Самойловымъ
трудной мимической роли жида; но въ то время, къ которому относится
мой разсказъ, этотъ слухъ ходилъ повсемѣстно, и всѣ ему вполнѣ
вѣрили, и русскіе восхваляли честность Мордвинова, а евреи жестоко
его проклинали.
Анекдотъ этотъ былъ цѣликомъ вспомянутъ въ той задушевной
бесѣдѣ полковника Стадникова съ іереями Василіемъ и Евфиміемъ, съ
которой начинается нашъ разсказъ, и отсюда рѣчь повели далѣе.
Не любившій дѣлать въ чемъ бы то ни было уступки, полковникъ
не выдержалъ и сказалъ:
— Да, эта пѣсня всѣмъ знакома, и давно вы ее все дудите, а того
никто не знаетъ, что все бы это ни къ чему еще не повело, если бы въ
это дѣло не вмѣшался еще одинъ человѣкъ. — И неуступчивый полковникъ сейчасъ же пояснилъ, что Мордвиновъ настроилъ это дѣло только
въ теоріи, а на самомъ исполненіи оно еще могло погибнуть. И въ этой
своей, гораздо болѣе важной, части оно спасено другимъ лицомъ, съ которымъ Мордвиновъ, по справедливости, долженъ бы подѣлиться че-

127

стью. Но какъ справедливости нѣтъ на землѣ, то этотъ достойный
человѣкъ не только ничѣмъ не награжденъ, но даже остается въ
полнѣйшей неизвѣстности.
— А кто же это такой? — вопросили оба іерея.

Это
одинъ
простодушный
кромчанинъ
незнатнаго
происхожденія, по имени Симеонъ Машкинъ или Мамашкинъ, —судя по
фамиліи, должно-быть, сынъ пылкой, но незаконной любви, которому я
далъ за всю его патріотическую услугу три гривенника, да и тѣ ему
впрокъ не пошли.
Отцы іереи вспомнили, какъ полковникъ спорилъ про бараньи
курдюки, и сказали:
— Ну, это вы, вѣроятно, опять что-нибудь такое, изъ чего воскъ
выйдетъ.
Но полковникъ отвѣчалъ, что это не воскъ, а исторія, и притомъ
самая настоящая, самая правдивая исторія, которой ни за что бы не
должно забыть неблагодарное потомство, ибо она свидѣтельствуетъ о
ясномъ умѣ и глубокой сообразительности человѣка изъ народа.
— Ну, такъ подавайте вашу исторію и, если она интересна, мы ее
охотно послушаемъ.
— Да, она очень интересна, — сказалъ Стадниковъ и, переставъ
тасовать карты, началъ слѣдующее повѣствованіе.

ГЛАВА ВТОРАЯ.
Вѣсть, что еврейская просьба объ освобожденіи ихъ отъ рекрутства не выиграла, стрѣлою пролетѣла по пантофлевой почтѣ во всѣ мѣста
ихъ осѣдлости. Тутъ сразу же и по городамъ, и по мѣстечкамъ поднялся
ужасный гвалтъ и вой. Жиды кричали громко, а жидовки еще громче.
Всѣ всполошились и заметались какъ угорѣлые. Совсѣмъ потеряли головы и не знали, что дѣлать. Даже не знали, какому Богу молиться, которому жаловаться. До того дошло, что къ покойному императору Александру Павловичу руки вверхъ все поднимали и вопили на небо:
— Ай, Александеръ, Александеръ, посмотри, що зъ нами твій Миколайчикъ робитъ!
Думали, вѣрно, что Александръ Павловичъ, по огромной своей деликатности, оттуда для нихъ назадъ въ Ильиной колесницѣ спустится и
братнино слово "быть по сему" вычеркнетъ.
Долго они съ этимъ, какъ угорѣлые, по школамъ и базарамъ
бѣгали, но никого съ неба не выкликали. Тогда всѣ вдругъ это бросили и
начали, куда кто могъ, дѣтей прятать. Отлично, шельмы, прятали, такъ

128

что никто не могъ разыскать. А которымъ не удалось спрятать, тѣ ихъ
калѣчили, — плакали, а калѣчили, чтобы сдѣлать негодными.
Въ нѣсколько дней все молодое жидовство, какъ талый снѣгъ, въ
землю ушло или поверглось въ отвратительныя лихія болѣсти. Этакой
гадости, какую они надъ собой производили, кажется, никогда и не видала наша сарматская сторона. Одни сплошь до шеи покрывались самыми злокачественными золотушными паршами, какихъ ни на одной русской собакѣ до тѣхъ поръ было не видано; другіе сдѣлали себѣ падучую
болѣзнь; третьи охромѣли, окривѣли и осухоручили. Бретонскіе компрачикосы, надо полагать, даже не знали того, что тутъ умѣли дѣлать. Въ
Бердичевѣ были слухи, будто бы объявился такой докторъ, который
бралъ сто рублей за "прецептъ", отъ котораго "кишки наружу выходили,
а душа въ тѣлѣ сидѣла". Во многихъ польскихъ аптекахъ продавалось
какое-то жестокое снадобье подъ невиннымъ и притомъ исковерканнымъ
названіемъ: "капель съ датскаго корабля". Отъ этихъ капель человѣкъ
надолго, чуть ли не на цѣлые полгода, терялъ владѣніе всѣми членами и
выдерживалъ самое тщательное испытаніе въ госпиталяхъ *). Все это
покупали и употребляли, предпочитая, кажется, самыя ужасныя увѣчья
служебной неволѣ. Только умирать не хотѣли, чтобы не сокращать
чрезъ то родъ израилевъ.
Наборъ, назначенный вскорѣ же послѣ рѣшенія вопроса, съ самаго
начала пошелъ ужасно туго, и вскорѣ же понадобились самыя крутыя
мѣры побужденія, чтобы законъ, съ грѣхомъ пополамъ, былъ исполненъ.
Приказано было за каждаго недоимочнаго рекрута брать трехъ штрафныхъ. Тутъ уже стало не до шутокъ. Сдатчики набирали кое-какихъ,
преимущественно, разумѣется, бѣдняковъ, за которыхъ стоять было некому. Между этими попадались и здоровенькіе, такъ какъ у нихъ, видно,
не хватало средствъ, чтобы купить спасительныхъ капелъ "съ датскаго
корабля". Иной, бывало, свеклой ноженьки вымажетъ или ободранный
козій хвостикъ себѣ приткнетъ, будто кишки изъ него валятся, но сейчасъ у него это вытащатъ и браво — лобъ забреютъ, и служи Богу и государю вѣрой и правдой.
Со всѣми возмутительными мѣрами побужденія кое-какіе
полукалѣки, наконецъ, были забриты и началась новая мука съ ихъ устройствомъ къ дѣлу. Вдругъ сюрпризомъ начало обнаруживаться, что евреи воевать не могутъ. Здѣсь уже вашъ Николай Семеновичъ Мордвиновъ никакой помощи намъ оказать не могъ, а военные люди струсили,
какъ бы "не пошелъ портежъ въ арміи". Жидки же этого, разумѣется,
весьма хотѣли и пробовали привесть въ дѣйство хитрость несказанную.

129

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.
Набрано было евреевъ въ войска и взрослыхъ, и малолѣтокъ, которымъ минуло будто уже двѣнадцать лѣтъ. Взрослыхъ было немного
сравнительно съ малолѣтками, зато съ ними возни было во сто разъ
болѣе, чѣмъ съ малолѣтками. Маленькихъ помѣщали въ батальоны военныхъ кантонистовъ, гдѣ наши отцы духовные, по распоряженію отцовъ-командировъ, въ одно мановеніе ока приводили этихъ ребятишекъ
къ познанію истинъ православной христіанской вѣры и крестили ихъ во
славу имени Господа Іисуса, а со взрослыми это было гораздо труднѣе, и
потому ихъ оставляли при всемъ ихъ ветхозавѣтномъ заблужденіи и
размѣщали въ небольшомъ количествѣ въ команды.
Все это была, какъ я вамъ сказалъ, самая препоганая калѣчь, способная наводить одно уныніе на фронтъ. И жалостно, и смѣшно было на
нихъ смотрѣть, и поневолѣ думалось:
"Изъ-за чего и споръ былъ? Стоило ли брать въ службу такихъ козероговъ, чтобы ими только фронтъ поганить?"
Само дѣло показывало, что надо ихъ убирать куда-нибудь съ глазъ
подальше. Въ большинствѣ случаевъ они и сами этого желали и сразу
же, обнявъ умомъ свое новое положеніе, старались попадать въ
музыкантскія школы или въ швальни, гдѣ нѣтъ дѣла съ ружьемъ. А отъ
ружья пятились хуже, чѣмъ чортъ отъ поповскаго кропила, и вдругъ обнаружили твердое намѣреніе отъ настоящаго военнаго ремесла совсѣмъ
отбиться.
Въ этомъ родѣ и началась у насъ могущественная игра природы,
которой врядъ ли быть бы выигранною, если бы на помощь государству
не пришелъ острый геній Семена Мамашкина. Задумано это было очень
серьезно и, по несчастію, начало практиковаться какъ разъ въ той маленькой отдѣльной части, которою я тогда командовалъ, имѣя въ своемъ
вѣдѣніи трехъ жидовиновъ.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.
Я тогда былъ въ небольшомъ чинѣ и стоялъ съ ротою въ Бѣлой
Церкви. (Свой чинъ полковника Стадниковъ почиталъ уже большимъ.
Тогда на чины было поскупѣе нынѣшняго). Бѣлая Церковь, какъ вамъ
извѣстно, это жидовское царство: все мѣстечко сплошь жидовское. Они
тутъ имѣютъ свою вторую столицу. Первая у нихъ — Бердичевъ, а вторая, болѣе старая и болѣе загаженная, — Бѣлая Церковь. У нихъ это
соотвѣтствуетъ своего рода Петербургу и Москвѣ. Такъ это и въ жидовскихъ прибауткахъ сказывается.
130

Жизнь въ Бѣлой Церкви, можно сказать, была и хорошая, и прескверная. Виденъ палацъ Браницкихъ и ихъ роскошный паркъ —
Александрія. Рѣка тоже прекрасная и чистая, Рось, которая свѣжитъ
однимъ своимъ пріятнымъ названіемъ, не говоря уже объ ея прозрачныхъ водахъ. Воды эти текутъ среди такихъ береговъ, которыми вволю
налюбоваться нельзя, а въ мѣстечкѣ такая жидовская нечисть, что жить
невозможно. Всякій день, бывало, дегтярнымъ мыломъ съ ногъ до головы моешься, чтобы не покрыться паршами или коростой. Это — одна
противность квартированія въ жидовскихъ мѣстечкахъ; а другая заключается въ томъ, что какъ ни вертись, а безъ жидовъ тутъ совсѣмъ пропасть бы пришлось, потому что жидъ сапоги шьетъ, жидъ кастрюли лудитъ, жидъ булки печетъ, — все жидъ, а безъ него ни "пру", ни "ну".
Противное положеніе!
Офицеровъ со мною было три человѣка, да все, какъ говорятъ, съ
бычками. Одинъ изъ нихъ, всѣхъ постарше, былъ русскій, по фамиліи
Рословъ, изъ солдатъ, все Богу молился и каждое первое число у себя
водосвятіе правилъ. Жидовъ онъ за людей не считалъ. Другой былъ
нѣмецъ, по фамиліи Фингершпилеръ, очень большой чистюля: снаружи
все чистился, а изнутри, по собственному его выраженію, "сохранялъ
себя въ спирту", т. е. былъ всегда пьянъ.
Въ рѣдкія минуты просвѣтленія, когда Фингершпилеръ случался
безъ спиртнаго сохраненія, онъ былъ очень скоръ на руку, но, впрочемъ,
службистъ. Третій же, въ чинѣ прапорщика, только что былъ произведенъ изъ фендриковъ, въ которые его сдали тетки, недовольныя какимито его семейными качествами. И онъ, и его тетки были русскіе, но за какое-то наказаніе или, можетъ-быть, для важности — судьба дала имъ
иностранныя фамиліи и притомъ пресмѣшныя. Изъ его собственной
фамиліи солдаты сдѣлали "Полуфертъ", а тетки его назывались, кажется: одна — мадамъ Сижу, а другая — мадамъ Лежу. Ни въ одномъ изъ
этихъ господъ я не имѣлъ настоящаго помощника на предстоящій мнѣ
трудный подвигъ, но прапорщикъ былъ мнѣ всѣхъ вреднѣе. Полуфертъ
имѣлъ отвратительныя свойства. Это былъ аристократически-глупый
хлыщъ и нестерпимый резонеръ, а въ то же время любилъ деньги и не
страдалъ разборчивостью въ средствахъ для ихъ пріобрѣтенія. Онъ даже
занималъ деньги у фельдфебеля и не отдавалъ ихъ ему въ срокъ, но любилъ дѣлать дамамъ презенты и сопровождалъ ихъ стихами своего
сочиненія. Но что было для меня всего непереноснѣе въ этомъ человѣкѣ
— это его ужасная привычка говорить по-французски, тогда какъ онъ,
несмотря на свою полуфранцузскую фамилію, но зналъ ни одного слова
на этомъ языкѣ. На день, на два — это смѣшно, но въ долготѣ дней, на

131

лѣтнемъ постоѣ, такая штука нервнаго человѣка въ гробъ уложить можетъ. Службою Полуфертъ занимался мало, а больше всего рисовалъ
родословное дерево съ длинными хворостинами, на которыхъ онъ разсаживалъ въ кружкахъ какихъ-то перепелокъ съ коронами на макушкахъ. Это все были его предки, черезъ которыхъ онъ имѣлъ твердое
намѣреніе доказать свое прямое родство съ какою-то княжескою линіею
отъ Бурбонскихъ блюдолизовъ. Тутъ же были и m-me Сижу и m-me
Лежу.
Полуферту очень хотѣлось быть княземъ, и то съ корыстною
цѣлью, чтобы жениться въ Москвѣ на какой-нибудь богатой купчихѣ.
Пока онъ искалъ тридцати тысячъ взаймы, чтобы дать кому-то въ
герольдіи за утвержденіе его въ княжествѣ; но только у насъ-то ни у кого такихъ денегъ не было, и онъ твердилъ себѣ на вѣтеръ:
— Муа же сюи юнъ пренсъ!
Это "пренсъ" было для него самое главное въ жизни, а между
тѣмъ, при ханжествѣ одного офицера и пьянствѣ другого, этотъ Полуфертъ былъ моимъ самымъ надежнымъ помощникомъ въ то роковое время, когда мнѣ въ роту были присланы три новобранца-жидовина, изъ
которыхъ отъ каждаго можно было прійти въ самое безнадежное
отчаяніе. Попробую ихъ вамъ представить.

ГЛАВА ПЯТАЯ.
Одинъ изъ трехъ первозванныхъ жидовъ, мною полученныхъ,
былъ рыжій, другой — черный или вороной, а третій — пестрый или
пѣгій. По послѣднему прошла какая-то прелюбопытная игра причудливой природы: у него на головѣ были три цвѣта волосъ и располагались
они, не переходя изъ тона въ тонъ съ какою-нибудь постепенностью, а
прямо располагались пестрыми клочками другъ возлѣ друга. Вся его
башка была какъ будто холодильный пузырь изъ шотландской клеенки
— вся пестрая. Особенно чуденъ былъ хохолъ — весь сѣдой, отчего
этотъ жидовинъ имѣлъ нѣкоторымъ образомъ видъ чорта, какихъ пишутъ наши благочестивые изографы на древнихъ иконахъ.
Словомъ, изъ всѣхъ трехъ, что ни портретъ — то рожа, но каждый
антикъ въ своемъ родѣ; такъ, напримѣръ, у рыжаго физія была прехитрая и презлая, и, къ тому же, онъ заикался. Черный смотрѣлъ дуракомъ
и на самомъ дѣлѣ былъ не уменъ или, по крайней мѣрѣ, всѣ мы такъ думали до извѣстнаго случая, когда мудрецъ Мамашкинъ и въ немъ умъ
отыскалъ. У этого брюнета были престрашной толщины губы и такой
жирный языкъ, что онъ во рту не вмѣщался и все наружу лѣзъ. Одно то,

132

чтобы выучить этого франта языкъ за губы убирать, ни вѣсть какихъ
трудовъ стоило, а къ обученію его говорить по-русски мы даже и приступать не смѣли, потому что этому вся его природа противилась, и онъ,
при самыхъ усиленныхъ стараніяхъ что-нибудь выговорить, могъ только
плеваться. Но третій, пѣгій или пестрый, имѣлъ безобразіе, которое меня даже къ нему какъ-то располагало. Это былъ человѣкъ удивительно
плоскорожій, съ впалыми глазами и однимъ только жидовскимъ носомъ
на выкатѣ; но выраженіе лица имѣлъ страдальческое и притомъ онъ
лучше всѣхъ своихъ товарищей умѣлъ говорить по-русски.
Лѣтами этотъ пѣгій былъ старше товарищей: тѣмъ двумъ было
этакъ лѣтъ по двадцати, а пѣгому, хотя значилось двадцать четыре года,
но онъ увѣрялъ, будто ему уже есть лѣтъ за тридцать. Въ эти годы жидовъ уже нельзя было сдавать въ рекруты, но онъ, вѣроятно, былъ сданъ
на основаніи присяжнаго удостовѣренія двѣнадцати добросовѣстныхъ
евреевъ, поклявшихся всемогущимъ Еговою, что пѣгому только двадцать четыре года.
Клятвопреступничество тогда было въ большомъ ходу и даже являлось необходимостью, такъ какъ жиды или совсѣмъ не вели метрическихъ книгъ, либо предусмотрительно пожгли ихъ, какъ только заслышали, "що зъ ними Миколайчикъ зробытъ". Безъ книгъ лѣта ихъ стали
опредѣлять по такъ-называемому присяжному разысканію. Соберутъ,
бывало, двѣнадцать прохвостовъ, приведутъ ихъ къ присягѣ, съ
незамѣтнымъ нарушеніемъ формъ и обрядовъ, — и тѣ врутъ, что имъ
закажутъ. Кому надо назначить сколько лѣтъ, столько они и покажутъ,
а власти обязаны были имъ вѣрить... Смѣхъ и грѣхъ!
Такъ, бывало, и расхаживаютъ такія шайки присяжныхъ разбойниковъ, всегда числомъ по двѣнадцати, сколько законъ требуетъ для
несомнѣнной вѣрности, и при нихъ всегда, какъ при артели, свой рядчикъ, который ихъ водитъ по должностнымъ лицамъ и освѣдомляется:
— Чи нема чого присягать?
Отвратительнѣйшее растлѣніе, до какого едва ли кто иной доходилъ, и все это, повторяю, будучи прикрыто именемъ всемогущаго Еговы, принималось русскими властями за доказательство и даже протежировалось...
Такъ былъ сданъ и мой пѣгій воинъ, котораго имя было Лейзеръ,
или по-нашему, — Лазарь.
И имя это чрезвычайно ему шло, потому что онъ весь, какъ я вамъ
говорю, былъ прежалкій и внушалъ къ себѣ большое состраданіе.
Всегда этотъ Лазарь былъ смиренъ и безотвѣтенъ; всегда
смотрѣлъ прямо въ глаза, точно сейчасъ высѣченный пудель, который

133

старается прочитать въ вашемъ взглядѣ: кончена ли произведенная
надъ нимъ экзекуція или только рука у васъ устала и, по маломъ ея
отдыхѣ, начнется новое продолженіе.

ГЛАВА ШЕСТАЯ.
Пѣгій былъ дамскій портной и, слѣдуя влеченію природы, принесъ
съ собою изъ міра въ команду свою портновскую иглу съ вощеной ниткой и ножницы, и немедленно же открылъ мастерскую и пошелъ всей
этой инструментиной дѣйствовать.
Болѣе онъ производилъ какія-то "фантазіи" — изъ стараго дѣлалъ
новое, потому что тогда въ провинціи въ моду вошли какія-то этакія
особенныя мантиліи, которыя назывались "палантины". Забавная была
штука: фасонъ — совершенно какъ будто мужскiя панталоны, — такъ
это и носили: назади за спиною у дамы словно огузье треплется, а напередъ, черезъ плечи, двѣ штанины спущены. Пресмѣшно, точно солдатъ,
который штаны вымылъ и домой ихъ несетъ, чтобы на вѣтеркѣ сохли. И
сходство это солдатами было замѣчено и вело къ нѣкоторымъ
непріятностямъ, которымъ я долженъ былъ положить конецъ весьма
энергическою мѣрою.
Вымоетъ, бывало, солдатъ на рѣкѣ свои бѣлые штаны, накинетъ
ихъ на плечи палантиномъ и идетъ. А одинъ до того разрѣзвился, что,
встрѣтясь съ становихой, присѣлъ ей по-дамски и сказалъ:
— Кланяйтесь бабушкѣ и поцѣлуйте ручку.
Становой на это пожаловался, и я солдатика велѣлъ высѣчь.
Лазарь отлично строилъ эти палантины изъ старыхъ платьевъ и
нарядилъ въ нихъ всѣхъ бѣлоцерковскихъ пань и панянокъ. Но, впрочемъ, говорили, что онъ тоже и новыя платья будто хорошо шилъ. Я въ
этомъ, разумѣется, не знатокъ, но меня удивляло его досужество —
какъ онъ добывалъ для себя работу и гдѣ находилъ мѣсто ее производить? Тоже удивительна мнѣ была и цѣна, какую онъ бралъ за свое артистическое искусство: за цѣлое платье онъ бралъ отъ четырехъ до пяти
злотыхъ, т. е. шестьдесятъ или семьдесятъ пять копеекъ. А палантины
прямо ставилъ по два злота за штуку и притомъ половину изъ этого еще
отдавалъ фельдфебелю или, по-ихнему — "подфебелю", чтобы отъ него
помѣхи въ работѣ не было, а другую половину посылалъ куда-то въ
Нѣжинъ или въ Каменецъ семейству "на воспитаніе ребенковъ и прочаго семейства".

134

"Ребенковъ" у него было, по его словамъ, что-то очень много, едва
ли не "семь штуковъ", которые "всѣ себѣ имѣютъ желудки, которые кушать просятъ".
Какъ не почтить человѣка съ такими семейными добродѣтелями, и
мнѣ этого Лазаря, повторяю вамъ, было очень жалко, тѣмъ больше, что,
обиженный отъ своего собственнаго рода, онъ ни на какую помощь своихъ жидовъ не надѣялся и даже выражалъ къ нимъ горькое презрѣніе, а
это, конечно, не проходитъ даромъ, особенно въ родѣ жидовском.
Я его разъ спросилъ:
— Какъ ты это, Лазарь, своего рода не любишь?
А онъ отвѣчалъ, что добра отъ нихъ никакого не видѣлъ.
— И въ самомъ дѣлѣ, говорю я, — какъ они не пожалѣли, что у
тебя семь "ребенковъ" и въ рекруты тебя отдали? Это безсовѣстно.
— Какая же, — отвѣчаетъ онъ: — у нашихъ жидовъ совѣсть?
— Я, молъ, думалъ, что, по крайности, хоть противъ своихъ они
чего-нибудь посовѣстятся, вѣдь вы всѣ одной вѣры.
Но Лазарь только рукой махнулъ.
— Неужели, спрашиваю, — они ужъ и Бога не боятся?
— Они, говоритъ, — Его въ школѣ запираютъ.
— Ишь, какіе хитрые!
— Да, хитрѣе ихъ, отвѣчаетъ, — на свѣтѣ нѣтъ.
Такимъ образомъ, если замѣчаете, мы съ этимъ пѣгимъ рекрутомъ
изъ жидовъ даже какъ будто единомыслили и пришли въ душевное
согласіе, и я его очень полюбилъ и сталъ лелѣять тайное намѣреніе
какъ-нибудь облегчить его, чтобы онъ могъ больше заработывать для
своихъ "ребенковъ".
Даже въ примѣръ его своимъ ставилъ какъ трезваго и трудолюбиваго человѣка, который не только самъ постоянно работаетъ, но и обоихъ своихъ товарищей къ дѣлу приспособилъ: рыжій у него что-то подшивалъ, а черный губанъ утюги грѣлъ да носилъ.
Въ строю они учились хорошо; фигуры, разумѣется, имѣли не
важныя, но выучились стоять прямо и носки на маршировкѣ вытягивать,
какъ слѣдуетъ, по чину Мельхиседекову.
Вскорѣ и ружьемъ стали артикулъ выкидывать, — словомъ все,
какъ подобало; но вдругъ, когда я къ нимъ совсѣмъ расположился и даже сдѣлался ихъ первымъ защитникомъ, они выкинули такую каверзу,
что чуть съ ума меня не свели. Измыслили они такую штуку, что ею всю
мудрую стойкость Мордвинова чуть подъ плотину не выбросили, если бы
не спасъ дѣла Мамашкинъ.
Вдругъ всѣ мои три жида начали "падать"!

135

Все исполняютъ какъ надо: и маршировку, и ружейные пріемы, а
какъ имъ скомандуютъ: "пали!" — они выпалятъ и повалятся, ружья
бросятъ, а сами ногами дрыгаютъ...
И замѣтьте, что вѣдь это не одинъ который-нибудь, а всѣ трое: и
вороной, и рыжій, и пѣгій... А тутъ точно на зло, какъ разъ въ это время, получается извѣстіе, что генералъ Ротъ, который жилъ въ своей
деревнѣ подъ Звенигородкою, собирается объѣхать всѣ части войскъ въ
мѣстахъ ихъ расположенія и будетъ смотрѣть, какъ обучены новые рекруты.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.
Ротъ — это теперь для всѣхъ одинъ звукъ, а на насъ тогда это имя
страхъ и трепетъ наводило. Ротъ былъ начальникъ самый бѣдовый, какихъ не дай Господи встрѣчать: человѣкъ сухой, формалистъ, желчный
и злой, притомъ такая страшная придира, что угодить ему не было никакой возможности. Онъ всѣхъ изъ терпѣнія выводилъ, и въ
подвѣдомыхъ ему частяхъ тогда того только и ждали, что его кто-нибудь
прикончитъ по образу графа Каменскаго или Аракчеевской Настьки.
Былъ, напримѣръ, такой случай, что одинъ ремонтеръ, человѣкъ очень
богатый, подержалъ пари, что онъ избѣжитъ отъ Рота всякихъ придирокъ, и въ этомъ своемъ усердіи ремонтеръ затратилъ на покупку лошадей много своихъ собственныхъ денегъ и зато привелъ такихъ превосходныхъ коней, что на любой императору сѣсть не стыдно. Особенно
между ними одна всѣхъ восхищала, потому что во всѣхъ статьяхъ была
совершенство. Но Ротъ, какъ сталъ смотрѣть, такъ у всѣхъ нашелъ недостатки и всѣхъ перебраковалъ. А какъ дошло дѣло до этой самой
лучшей, тутъ и вышла исторія.
Вывели эту лошадушку, а она такая веселая, точно барышня, которая сама себя показать хочетъ: хвостъ и гриву разметала и заржала.
Ротъ къ этому и придрался:
— Лошадь, говоритъ, — хороша, а голосъ у нея скверный.
Тутъ ремонтеръ уже не выдержалъ.
— Это, говоритъ, — ваше высокопревосходительство, отъ того,
что "ротъ" скверенъ.
Анекдотъ этотъ тогда разошелся по всей арміи.
Генералъ понялъ, разсердился, а ремонтера въ отставку выгналъ.
Съ этакимъ-то, прости Господи, чортомъ мнѣ надо было видѣться
и представлять ему падучихъ жидовъ. А они, замѣтьте, успѣли уже про-

136

извести такой скандалъ, что солдаты ихъ зачислили особою командою и
прозвали "Жидовская кувыркаллегія".
Можете себѣ представить, каково было мое положеніе! Но теперь
извольте же прослушать, какъ я изъ него выпутался.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ.
Разумѣется, мы всячески бились отучить нашхъ жидковъ отъ "падежа", и труды эти составляютъ весьма характерную исторію.
Самый первый одобрительный пріемъ въ строю тогдашняго времени былъ хорошій матеріальный окрикъ и два-три легкихъ угощенія шато-скуловоротомъ. Это подносилось не въ счетъ абонемента, а потомъ
слѣдовало поднятіе казенныхъ хвостиковъ у мундира за фронтомъ и,
наконецъ, настоящія розги въ обширной пропорціи. Все это и было испробовано какъ слѣдуетъ, но не помогло: опять чуть скомандуютъ "пали" — всѣ три жидовина съ ногъ валятся.
Велѣлъ я ихъ очень сильно взбрызнуть, и такъ сильно сбрызнули,
что они перестали шить сидя, а начали шить лежа на животахъ, но всетаки при каждомъ выстрѣлѣ падаютъ.
Думаю: давай я ихъ попробую какими-нибудь трогательными резонами обрезонить.
Призвалъ всѣхъ троихъ и обращаю къ нимъ свое командирское
слово:
— Что это, говорю, — вы такое выдумали — падать?
— Сохрани Богъ, ваше благородіе, — отвѣчаетъ пѣгій: — мы ничего не выдумываемъ, а это наша природа, которая намъ не позволяетъ
палить изъ ружья, которое само стрѣляетъ.
— Это еще что за вздоръ!
— Точно такъ, отвѣчаетъ: — потому Богъ создалъ жида не къ тому, чтобы палить изъ ружья, ежели которое стрѣляеть, а мы должны
торговать и всякія мастерства дѣлать. Мы ружьемъ, которое стрѣляетъ,
все махать можемъ, стрѣлять, если которое стрѣляетъ, — мы этого не
можемъ.
— Какъ такъ "которое стрѣляетъ"? Ружье всякое стрѣляетъ, оно
для того и сдѣлано.
— Точно такъ, — отвѣчаетъ онъ: — ружье, которое стрѣляетъ,
оно для того и сдѣлано.
— Ну, такъ и стрѣляйте.
Послалъ стрѣлять, а они опять попадали.

137

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.
Чортъ знаетъ, что такое! Хоть рапортъ по начальству подавай,
что жиды по своей природѣ но могутъ служить въ военной службѣ.
Вотъ тебѣ и Мордвиновъ и вся его побѣда надъ супостатомъ!
Срамъ и досада! И стало мнѣ казаться, что надо мною даже свои
люди издѣваются и подаютъ мнѣ насмѣшливые совѣты.
Такъ, напримѣръ, поручикъ Рословъ все совѣтовалъ "перепороть
ихъ хорошенько".
— Пороны уже, говорю, — они достаточно.
— Выпороть, говоритъ, — еще ихъ "на-бѣло" и окрестить. Тогда
они иной духъ примутъ.
Но отецъ-батюшка, который тамъ былъ, сомнѣвался и говорилъ,
что крещеніе, пожалуй, не поможетъ, а онъ иное совѣтовалъ..
— Надо бы, говоритъ, — выписать изъ Петербурга
протоіерейскаго сына, который изъ духовнаго званія въ техноложцы
вышелъ.
— Что же, говорю, — тутъ техноложецъ можетъ сдѣлать?
— А онъ, говоритъ, — когда въ прошломъ году къ отцу въ гости
пріѣзжалъ, то для маленькой племянницы, которая ходить не умѣла,
такія ходульныя креслица сдѣлалъ, что она не падала.
— Такъ это вы хотите, чтобы и солдаты въ ходульныхъ креслицахъ ходили?
И только ради сана его не обругалъ матеріально, а послалъ его ко
всѣмъ чертямъ мысленно.
А тутъ Полуфертъ приходитъ и говоритъ, что будто точно такая
же кувыркаллегія началась и въ другихъ частяхъ, которыя стояли въ
Васильковѣ, въ Сквирѣ и въ Таращѣ.
— Я, даже, говоритъ, — "паръ сетъ оказіенъ" и стихи написалъ:
вотъ "экутэ", пожалуйста.
И начинаетъ мнѣ читать какую-то свою рифмованную окрошку изъ
словъ жидовскихъ, польскихъ и русскихъ.
Цѣлымъ этимъ стихотвореніемъ, которое я немного помню,
убѣдительно доказывалось, что евреямъ не слѣдуетъ и невозможно служить въ военной службѣ, потому что, какъ у моего поэта было написано:
"Жидъ, который привыкъ торговать
Люкемъ и гужалькемъ,
Ляпсардакъ класть на спину
И подпирацься съ палькемъ;

138

Жидъ, ктурый, якъ се уродзилъ,
Нигдѣ по водѣ безъ мосту не ходзилъ."

И такъ далѣе, все "который", да "ктурый", и въ результатѣ то, что
жиду никакъ нельзя служить въ военной службѣ. — Такъ что же повашему съ ними дѣлать?
— Перепасе люи данъ отръ режиманъ.
— Ага? "перепасе..." А вы, говорю, напрасно имъ заказываете палантины для вашихъ "танте" шить.
Полуфертъ сконфузился и забожился.
— Нонъ, дьо манъ гардъ, говоритъ, — я это просто такъ, а ву
комъ вуле ву, и же ву зангаже въ цукерьню — выпьемте по рюмочкѣ высочайше утвержденнаго.
Я, разумѣется, не пошелъ.
Досада только, что чортъ знаетъ какіе у меня помощники, даже не
съ кѣмъ посовѣтоваться: одинъ глупъ, другой пьянъ безъ просыпа, а
третій только поэзію разводитъ, да что-то каверзитъ.
Но у меня былъ денщикъ-хохолъ изъ породы этакихъ Шельменокъ; онъ видитъ мое затрудненіе и говоритъ:
— Ваше благородіе, осмѣливаюсь я вашему благородію доложить,
что какъ ваше благородіе съ жидами ничего не зробите, почему що якъ
ваше благородіе изъ Россыи, которые русскіе люди къ жидамъ непривычные.
— А ты, привычный, что ты мнѣ посовѣтуешь?
— А я, отвѣчаетъ, — тое вамъ присовѣтую, що тутъ треба поляка
приставить; есть у насъ капральный изъ поляковъ, отдайте ихъ тому
поляку, — полякъ до жида майстровитѣе.
Я подумалъ.
— А и справды попробовать! поляки ихъ круто донимали.
Полякъ этотъ былъ парень ловкій и даже очень образованный; онъ
былъ изъ шляхты, не доказавшей дворянства, но обладалъ свѣдѣніями
по исторіи и однажды пояснялъ мнѣ, что есть правленіе, которое называется республика, и есть другое — республиканція. Республика — это
выходило то, гдѣ "есть король и публика, а республиканція, гдѣ нѣтъ
королю ваканціи."
Велѣлъ я позвать къ себѣ этого образованнаго шляхтича и говорю
ему:
— Вѣдь ты, братецъ, полякъ?
— Дѣйствительно такъ, отвѣчаетъ, — римско-католическаго
исповѣданія, вѣрноподданный его императорскаго величества.
— Ты, говорятъ, — отлично знаешь евреевъ?

139

— Еще какъ маленькій былъ, то ихъ тогда горохомъ да клюквой
стрѣлялъ для испуганія.
— Знаешь ты, какую у насъ жиды досаду дѣлаютъ, — падаютъ. Не
можешь ли ты ихъ отучить?
— Со всѣмъ моимъ удовольствіемъ.
— Ну, такъ я отдаю ихъ на твою отвѣтственность. Дѣлай съ ними
что знаешь, только помни, что они уже до сихъ поръ и начерно и набѣло
выпороны, такъ что даже сидѣть не могутъ, а лежа на брюхѣ работаютъ.
— Это, отвѣчаетъ, — ничего, не суть важно: жидъ поляка не обманетъ.
— Ну, иди и дѣлай.
— Счастливо оставаться, говоритъ, — и завтра же узнаете, что
Господь Богъ и поляка недаромъ создалъ.
— Хорошо, говорю, — доказывай.
На другой день иду посмотрѣть, какъ мои жидки обрѣтаются, и
вижу, что всѣ они уже не сидятъ и не лежатъ на брюхѣ, а стоя шьютъ.
— Отчего, спрашиваю, — вы стоя шьете? развѣ вамъ такъ ловко?
— Никакъ нѣтъ, — совсѣмъ даже неловко, — отвѣчаютъ.
— Такъ отчего же вы не садитесь?
— Невозможно, отвѣчаютъ, — потому — мы съ этой стороны пострадали.
— Ну, такъ; по крайней мѣрѣ, хоть лежа на брюхѣ шейте.
— Теперь и такъ, говорятъ, — невозможно, потому что мы и съ
этой стороны тоже пострадали.
Полякъ ихъ, извольте видѣть, по другой сторонѣ отстрочилъ. Въ
этомъ и было все его тонкое доказательство, зачѣмъ Богъ поляка создалъ; а жидовское паденіе все-таки и послѣ этого продолжалось.
Узналъ я, что мой Шельменко нарочно поляка подвелъ, и посадилъ ихъ обоихъ на хлѣбъ-на воду, а самъ послалъ за поручикомъ Фингершпилеромъ и очень удивился, когда тотъ ко мнѣ почти въ ту же минуту явился и совсѣмъ въ трезвомъ видѣ.
"Вотъ, думаю, нѣмецъ ихъ достигнетъ."

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.
— Очень радъ, говорю, — что могу васъ видѣть и совсѣмъ
свѣжаго.
— Какъ же, капитанъ, отвѣчаетъ, — я уже очень давно, даже еще
со вчерашняго дня, совсѣмъ ничего не пью.

140

— Ну, вотъ видите ли, говорю, — это мнѣ очень большая радость,
потому что я терплю смѣшную, но неодолимую досаду: вы знаете, у насъ
во фронтѣ три жида, очень смирные люди, но должно быть отбиться отъ
службы хотятъ — все падаютъ. Вы — нѣмецъ, человѣкъ твердой воли,
возьмитесь вы за нихъ и одолѣйте эту проклятую ихъ привычку.
— Хорошо, говоритъ, — я ихъ отучу.
Училъ онъ ихъ цѣлый день, а на слѣдующее утро опять та же
исторія; выстрѣлили и попадали.
Повелъ ихъ нѣмецъ доучивать, а вечеромъ я спрашиваю
вѣстового:
— Какъ наши жиды?
— Живы, говоритъ, — ваше благородіе, а только ни на что не похожи.
— Что это значитъ?
— Не могу знать для чего, ваше благородіе, а ничего распознать
нельзя.
Обезпокоился я, не случилось ли чего черезчуръ глупаго, потому
что съ одной стороны они всякаго изъ терпѣнія могли вывести, а съ другой — уже они меня въ какую-то меланхолію вогнали и мнѣ такъ и стало
чудиться — не нажить бы съ ними бѣды.
Одѣлся я и иду въ ихъ закуту; но, еще не доходя, встрѣчаю солдата, который отъ нихъ идетъ, и спрашиваю:
— Живы жиды?
— Какъ есть живы, ваше благородіе.
— Работаютъ?
— Никакъ нѣтъ, ваше благородіе.
— Что же они дѣлаютъ?
— Морды вверхъ держатъ.
— Что ты врешь, — зачѣмъ морды вверхъ держатъ?
— Очень морды у нихъ, ваше благородіе, поопухли, какъ будто
пчелы изъѣли, и глазъ не видать; работать никакъ невозможно, только
пить просятъ.
— Господи! — воскликнулъ я въ душѣ своей, — да что же за мука
такая мнѣ ниспослана съ этими тремя жидовинами; не беретъ ихъ ни
таска, ни ласка, а между тѣмъ того и гляди, что переломить ихъ не переломишь, а либо тотъ, либо другой изувѣчитъ ихъ.
И уже самъ я въ эти минуты былъ противъ Мордвинова:
— Гораздо лучше, думаю, — если бы ихъ въ рекруты не брали.

141

Вхожу въ такомъ волненіи гдѣ были жиды, и вижу —
дѣйствительно, всѣ они трое сидятъ на колѣняхъ, а руками въ землю
опираются и лица кверху задрали.
Но, Боже мой, что это были за лица! Ни глазъ, ни рта — ничего не
разсмотришь, даже носы жидовскіе и тѣ обезформились, а все вмѣстѣ
скипѣлось и слилось въ одну какую-то безобразную, синебагровую нашлепку. Я просто ужаснулся, и, ничего не спрашивая, пошелъ домой,
понуря голову.
Но тутъ-то, въ моментъ величайшаго моего сознанія своей немощи, и пришла ко мнѣ помощь нежданная и необыкновенно могущественная.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ.
Вхожу я въ свою квартиру, которая была заперта, послѣ
посажденія подъ арестъ Шельменки, и вижу — на полу лежитъ довольно поганенькій конвертикъ и подписанъ онъ моему благородію съ
обозначеніемъ слова "секретъ".
Все надписаніе сдѣлано неумѣлымъ почерком, въ родѣ того, какимъ у насъ на Руси пишутъ лавочные мальчишки. Способъ доставки
мнѣ тоже понравился — подметный, т. е. самый великорусскій.
Письмо, очевидно, было брошено мнѣ въ окно тѣмъ обычнымъ путемъ, которымъ въ старину подбрасывались извѣты о "словѣ и дѣлѣ", а
понынѣ возвѣщается о красномъ пѣтухѣ и его дѣтяхъ.
Ломаю конвертъ и достаю грязноватый листокъ, на которомъ начинается сначала долгое титулованіе моего благородія, потомъ
извиненія о безпокойствѣ и просьбы о прощеніи, а затѣмъ такое
изложеніе: "осмѣливаюсь я вамъ доложить, что какъ послѣ тѣлеснаго
меня наказанія за дамскую никсу (т. е. книксенъ), лежалъ я все время въ
обложной болѣзни съ вутренностями въ кіевскомъ вошпиталѣ и тамъ
даютъ нашему брату только одну булычку и несчастной супъ, то очень
желамши чернаго христіанскаго хлѣба, задолжалъ я фершалу три гривенника и оставилъ тамъ ему въ закладъ сапоги, которые получилъ съ
богомольцами изъ своей стороны, изъ Кромъ, замѣсто родительскаго
благословенія. А потому прибѣгаю къ вашему благородію какъ къ командеру за помощью: нѣтъ ли въ царствѣ вашего благородія столько милосердныхъ денежекъ на выкупъ моего благословенія для обуви ногъ, за
что вашему благородію все воздастъ Богъ въ день страшнаго своего
пришествія, а я, въ ожиданіи всей вашей ко мнѣ благоволеніи, остаюсь
по гробъ жизни вашей роты рядовой солдатъ Семеонъ Мамашкинъ".

142

Тѣмъ и кончилась страница "секрета", но я былъ такъ благоразуменъ, что, не смотря на подпись, заключающую письмо, перевернулъ
листокъ и на слѣдующихъ его страницахъ нашелъ настоящій "секретъ".
Пишетъ мнѣ далѣе господинъ Мамашкинъ нижеслѣдующее:
"А что у насъ отъ жидовъ по службѣ, черезъ ихъ паденіе начался
обегдотъ и вашему благородію есть опасеніе, что черезъ то можетъ
послѣдовать портежъ по всей арміи, то я могу всѣ эти кляверзы уничтожить".
Прочелъ я еще это письмо, и, самъ не знаю почему, оно мнѣ показалось серьезнымъ.
Только не мало меня удивило, что я всѣхъ своихъ солдатъ отлично
знаю и въ лицо и по имени, а этого Семеона Мамашкина будто не слыхивалъ и про какую онъ дамскую никсу писалъ тоже не помню. Но какъ
разъ въ это время заходитъ ко мнѣ Полуфертъ и напоминаетъ мнѣ, что
это тотъ самый солдатикъ, который, выполоскавъ на рѣкѣ свои бѣлые
штаны, надѣлъ ихъ на плечи и, встрѣтясь съ становихою, сдѣлалъ ей
реверансъ и сказалъ: "кланяйтесь бабушкѣ и поцѣлуйте ручку". За это
мы его въ успокоеніе штатскихъ властей посѣкли, а потомъ онъ, отъ какого-то другого случая, былъ боленъ и лежалъ въ лазаретѣ.
Впрочемъ, Полуфертъ рекомендовалъ мнѣ этого Мамашкина какъ
человѣка крайне легкомысленнаго.
— Муа же ле коню бьенъ, — говорилъ Полуфертъ; — сетъ бетъ
Мамашкинъ: онъ у меня въ взводѣ и, — ву саве, — иль мель боку, и все
проситъ себѣ "хлѣба супротивъ человѣческаго положенія".
— Пришлите его, пожалуйста, ко мнѣ: я хочу его видѣть.
— Не совѣтую, — говоритъ Полуфертъ.
— А почему?
— Паръ се ке же ву ди — иль мель боку.
— Ну, "мель" не "мель", а я его хочу выслушать. И съ этимъ кликнулъ вѣстового и говорю:
— Слетай на одной ногѣ, братецъ, въ роту, позови ко мнѣ изъ
второго взвода рядового Мамашкина.
А вѣстовой отвѣчаетъ:
— Онъ здѣсь, ваше благородіе.
— Гдѣ здѣсь?
— Въ сѣняхъ, при кухнѣ, дожидается.
— Кто же его звалъ?
— Не могу знать, ваше благородіе, самъ пришелъ, — говоритъ,
будто извѣстился въ томъ, что скоро требовать будутъ.
— Ишь, говорю, — какой торопливый, времени даромъ не тратитъ.

143

— Точно такъ, — говоритъ, — онъ уже щенка вашего благородія
чистымъ дегтемъ вымазалъ и съ золой отмылъ.
— Отлично, думаю, — я все забывалъ приказать этого щенка отмыть, а мосье Мамашкинъ самъ догадался, значитъ — практикъ, а не то
что "иль мель боку", и я приказалъ Мамашкина сейчасъ же ввести.

ГЛАВА ДВѢНАДЦАТАЯ.
Входитъ этакій солдатикъ чистенькій, лѣтъ двадцати трехъчетырехъ, съ маленькими усиками, блѣдноватъ немножко, какъ бываетъ
послѣ долгой болѣзни, но каріе маленькіе глазки смотрятъ бойко и
смѣтливо, а въ манерѣ не только нѣтъ никакой робости, а, напротивъ,
даже нѣкоторая простодушная развязность.
— Ты, говорю, — Мамашкинъ, ѣсть очень сильно желаешь?
— Точно такъ, отвѣчаетъ, — очень сильно желаю.
— А все-таки не хорошо, что ты родительское благословеніе
проѣлъ.
— Виноватъ, ваше благородіе, удержаться не могъ, потому даютъ,
ваше благородіе, все одну булочку да несносный супъ.
— А все же, говорю, — отецъ тебя не похвалитъ.
Но онъ меня успокоилъ, что у него нѣтъ ни отца, ни матери.
— Тятеньки, говоритъ, — у меня совсѣмъ и въ заводѣ не было, а
маменька померла, а сапоги прислалъ цѣловальникъ изъ орловскаго кабака, возлѣ котораго Мамашкинъ до своего рекрутства калачи продавалъ. Но сапоги были важнѣйшіе: на двойныхъ передахъ и съ поднарядомъ.
— А какой, говорю, — ты мнѣ хотѣлъ секретъ сказать объ
обегдотѣ?
— Точно такъ, отвѣчаетъ, — а самъ на Полуферта смотритъ.
Я понялъ, что, по его мнѣнію, тутъ "лишнія бревна есть", и безъ
церемоніи послалъ Полуферта исполнять какое-то порученьишко, а солдата спрашиваю:
— Теперь можешь объяснить?
— Теперь могу-съ, отвѣчаетъ: — евреи въ дѣйствительности не по
природѣ падаютъ, а дѣлаютъ одинъ обегдотъ, чтобы службы обѣжать.
— Ну, это я и безъ тебя знаю, а ты какое средство противъ ихъ
обегдота придумалъ?
— Всю ихъ хитрость, ваше благородіе, въ два мига разрушу.
— Небось, какъ-нибудь еще на иной манеръ ихъ бить выдумалъ?

144

— Боже сохрани, ваше благородіе! рѣшительно безъ всякаго бойла; даже безъ самой пустой подщечины.
— То-то и есть, а то они уже и безъ тебя и въ хвостъ и въ голову
избиты... Это противно.
— Точно такъ, ваше благородіе, — человѣчество надо помнить: я,
разсмотрѣвъ ихъ, видѣлъ, что весь спинной календарь до того расписанъ, что открышку поднять невозможно. Я оттого и хочу ихъ сразу отъ
всего страданья избавить.
— Ну, если ты такой добрый и надѣешься ихъ безъ битья исправить, такъ говори, въ чемъ твой секретъ?
— Въ разсужденіи здраваго разсудка.
— Можетъ-быть, голодомъ ихъ морить хочешь? Опять отрицается.
— Боже, говоритъ, — сохрани! пускай себѣ что хотятъ ѣдятъ:
хоть свой рыбный супъ, хоть даже говяжiй мыштексъ, — что имъ угодно.
— Такъ мнѣ, говорю, — любопытно: чѣмъ же ты ихъ хочешь донять?
Проситъ этого не понуждать его открывать, потому что такъ уже
онъ поладилъ сдѣлать все дѣло въ секретѣ. И клянется, и божится, что
никакого обмана нѣтъ и ошибки быть не можетъ, что средство его
вѣрное и безопасное. А чтобы я не безпокоился, то онъ кладетъ такой
зарокъ, что если онъ нашу жидовскую кувыркаллегію уничтожитъ, то
ему за это ничего, окромя трехъ гривенниковъ на выкупъ благословенныхъ сапоговъ не нужно, "а если повторится опять тотъ самый многократъ, что они упадутъ", то тогда ему, господину Мамашкину, занести
въ спинной календарь двѣсти палокъ.
Пари, какъ видите, для меня было совсѣмъ безпроигрышное, а онъ
кое-чѣмъ рисковалъ.
Я задумался и, какъ русскій человѣкъ, заподозрилъ, что землячокъ какою ни на есть хитростью хочетъ съ меня что-то сорвать.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ.
Посмотрѣлъ я на Мамашкина въ упоръ и спрашиваю:
— Что же тебѣ, можетъ-быть, расходъ какой-нибудь нуженъ?
— Точно такъ, говоритъ, — расходъ надо безпремѣнно.
— И большой?
— Очень, ваше благородіе, значительный.
Ну, лукавь, думаю, лукавь,— откройся скорѣе, — на сколько ты
замахнулся отца-командира объегорить.

145

— Хорошо, говорю, — я тебѣ дамъ сколько надо, и для вящщаго
ему соблазна руку къ кошельку протягиваю, но онъ замѣтилъ мое
движеніе и перебиваетъ:
— Не извольте, ваше благородіе, безпокоиться, на такую неткаль
не надо ничего изъ казны брать, — мы сею статьею такъ раздобудемся.
Мнѣ позвольте только двухъ товарищей — Петрова да Иванова съ собой
взять.
— Воровства дѣлать не будете?
— Боже сохрани! займемъ что надо, и какъ все справимъ, такъ въ
исправности назадъ отдадимъ.
Убѣждаюсь, что человѣкъ этотъ не стремится съ меня сорвать, а
хочетъ произвести свой полезный для меня и евреевъ опытъ собственными средствами, и снова чувствую къ нему довѣріе и, разрѣшивъ ему
взять Петрова и Иванова, отпускаю съ обѣщаніемъ, если опытъ удастся,
выкупить его благословенные сапоги.
А какъ все это было вечеру сущу, то самъ я, мало годя, легъ спать
и заснулъ скоро и прекрѣпко.
Да! — позабылъ вамъ сказать, что весьма важно для дѣла: Мамашкинъ, послѣ того, какъ я его отпустилъ, пожелавъ мнѣ "счастливо
оставаться", выговорилъ, чтобы обработанные Фингершпилеромъ евреи
были выпущены изъ-подъ запора на "вольность вольдуха", дабы у нихъ
морды поотпухли. Я на это соблаговолилъ и даже еще посмѣялся: — откуда онъ беретъ такое краснорѣчіе, какъ "вольность вольдуха", а онъ
мнѣ объяснилъ, что всѣ разныя такія хорошія слова онъ усвоилъ, продавая проѣзжимъ господамъ калачи.
— Ты, братъ, способный человѣкъ, — похвалилъ я его и легъ
спать, по правдѣ сказать, ничего отъ него не ожидая.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ.
Во снѣ мнѣ снился Полуфертъ, который все выпытывалъ, что говорилъ мнѣ Мамашкинъ, и увѣрялъ, что "иль мель боку", а потомъ звалъ
меня "жуе о картъ императорскаго воспитательнаго дома", а я его прогонялъ. Въ этомъ прошла у меня украинская ночь; и чуть надъ Бѣлою
Церковью начала алѣть слабая предразсвѣтная заря, я проснулся отъ
тихаго зова, который несся ко мнѣ въ открытое окно спальни.
Это будилъ меня Мамашкинъ.
Слышу, что въ окно точно любовный шопотъ вѣетъ:
— Вставайте, ваше благородіе, — все готово.
— Что же надо сдѣлать?
— Пожалуйте на ученье, гдѣ всегда собираемся.

146

А собирались мы на рѣкѣ Роси, за мѣстечкомъ, въ превосходномъ
расположеніи. Тутъ и лѣсокъ, и рѣка, и просторный выгонъ.
Было это немножко рано, но я всталъ и пошелъ посмотрѣть, что
мой Мамашкинъ тамъ устроилъ.
Прихожу и вижу, что черезъ всю рѣку протянута веревка, а на ней
держатся двѣ лодки, а на лодкахъ положена кладка въ одну доску. А
третья лодка впереди въ лозѣ спрятана.
— Что же это за флотилія? спрашиваю.
— А это, говоритъ, — ваше благородіе, "снасть". Какъ ваше
благородіе скомандуете ружья зарядить на берегу, такъ сейчасъ добавьте имъ команду: "налѣво кругомъ", и чтобы фаршированнымъ маршемъ
на кладку, а мнѣ впереди; а какъ жиды за мною взойдутъ, такъ — "оборотъ лицомъ къ рѣкѣ", а сами сядьте въ лодку, посередь рѣки къ намъ
визавидомъ станьте и дайте команду: "пли". Они выстрѣлятъ и ни за что
не упадутъ.
Посмотрѣлъ я на него и говорю:
— Да ты, пожалуй, три гривенника стоишь.
И какъ люди пришли на ученье, — я все такъ и сдѣлалъ, какъ говорилъ Мамашкинъ, и... представьте себѣ — жидъ вѣдь въ самомъ дѣлѣ
ни одинъ не упалъ! Выстрѣлили и стоятъ на досточкѣ, какъ журавлики.
Я говорю: — что же вы не падаете?
А они отвѣчаютъ: — "мозе, ту глибоко".

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ.
Мы не вытерпѣли и спросили полковника:
— Неужто тѣмъ и кончилось?
— Никогда больше не падали, — отвѣчалъ Стадниковъ: — и все
какъ рукой сняло. Сейчасъ же, по всѣмъ трактамъ къ Василькову,
Сквирѣ и Звенигородкѣ, всѣ, во единомъ образѣ, видѣли, какъ
проѣзжалъ верхомъ какой-то "жидъ каштановатый, конь сивый, бородатый", — и кувыркаллегія повсемѣстно сразу кончилась. Да и нельзя
иначе: вѣдь евреи же люди очень умные: какъ они увидѣли, что ни шибкомъ да рывкомъ, а настоящимъ умомъ за нихъ взялись, — они и полно
баловаться. Даже благодарили, что, говорятъ, "теперь наши видятъ, что
намъ нельзя было не служить". Вѣдь они больше своихъ боятся. А
вскорѣ и "Рвотъ" пріѣхалъ, и оралъ, оралъ: "заппаррю... закккаттаю!" а
ужъ къ чему это относилось, того, чай, онъ и самъ не зналъ, а за жидовъ

147

мы отъ него даже получили отеческое "благгодарррю!", которое и старались употребить на улучшеніе солдатскаго приварка, — только не очень
наварно выходило.
— Ну, а что же за все это было Мамашкину?
— Я ему выдалъ три гривенника на благословенные сапоги и четвертый гривенникъ прибавилъ за сборъ этой снасти его собственными
средствами. Онъ вѣдь все это у жидовъ же и позаимствовалъ: и лодки, и
доски, и веревки — надо было потомъ все это честно возвратить собственникамъ, чтобы никто не обижался. Но этотъ гривенникъ все и испортилъ: — не умѣли дурачки раздѣлить десять на три безъ остатка и все у
жида въ шинкѣ пропили.
— А благословенные сапоги?
— Вѣроятно, такъ и пропали. Ну, да вѣдь когда дѣло государственныхъ вопросовъ касается, тогда частные интересы не важны.
* О такомъ же способѣ разсказываетъ въ одномъ мѣстѣ извѣстный
знатокъ солдатской жизни А. Ѳ. Погосскій. Секретъ этотъ знали и
русскія знахарки и обманывали имъ врачей съ блистательнымъ
успѣхомъ.

148

ДУХЪ ГОСПОЖИ ЖАНЛИСЪ.
Спиритическій случай.
"Духа иногда гораздо легче вызвать,
чѣмъ отъ него избавиться".
А. Б. Калметъ.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.
Странное приключеніе, которое я намѣренъ разсказать, имѣло
мѣсто нѣсколько лѣтъ тому назадъ, и теперь оно можетъ быть свободно
разсказано, тѣмъ болѣе, что я выговариваю себѣ право не называть при
этомъ ни одного собственнаго имени.
Зимою, 186** года, въ Петербургъ прибыло на жительство одно
очень зажиточное и именитое семейство, состоявшее изъ трехъ лицъ:
матери, пожилой дамы, княгини, слывшей женщиною тонкаго
образованія и имѣвшей наилучшiя свѣтскія связи въ Россіи и за границею; сына ея, молодого человѣка, начавшаго въ этотъ годъ служебную
карьеру по дипломатическому корпусу, и дочери, молодой княжны, которой едва пошелъ семнадцатый годъ.
Новоприбывшее семейство до сей поры обыкновенно проживало за
границею, гдѣ покойный мужъ старой княгини занималъ мѣсто представителя Россіи при одномъ изъ второстепенныхъ европейскихъ дворовъ.
Молодой князь и княжна родились и выросли въ чужихъ краяхъ, получивъ тамъ вполнѣ иностранное, но очень тщательное образованіе.

ГЛАВА ВТОРАЯ.
Княгиня была женщина весьма строгихъ правилъ и заслуженно
пользовалась въ обществѣ самой безукоризненной репутаціей. Въ своихъ мнѣніяхъ и вкусахъ она придерживалась взглядовъ прославленныхъ
умомъ и талантами французскихъ женщинъ временъ процвѣтанія женскаго ума и талантовъ во Франціи. Княгиню считали очень начитанною
и говорили, что она читаетъ съ величайшимъ разборомъ. Самое любимое
ея чтеніе составляли письма г-жи Савиньи, Лафаетъ и Ментенонъ, а
также Коклюсъ и Данго Куланжъ, но всѣхъ больше она уважала г-жу
Жанлисъ, къ которой она чувствовала слабость, доходившую до
обожанія. Маленькіе томики прекрасно сдѣланнаго въ Парижѣ изданія
этой умной писательницы, скромно и изящно переплетенные въ голубой
149

сафьянъ, всегда помѣщались на красивой стѣнной этажеркѣ, висѣвшей
надъ большимъ кресломъ, которое было любимымъ мѣстомъ княгини.
Надъ перламутровой инкрустаціей, завершавшей самую этажерку,
свѣшиваясь съ темной бархатной подушки, покоилась превосходно
сформированная изъ terra-cota миніатюрная ручка, которую цѣловалъ
въ своемъ Фернеѣ Вольтеръ, не ожидавшій, что она уронитъ на него
первую каплю тонкой, но ѣдкой критики. Какъ часто персчитывала княгиня томики, начертанные этой маленькой ручкой, я не знаю, но они
всегда были у ней подъ рукой и княгиня говорила, что они имѣютъ для
нея особенное, такъ сказать, таинственное значеніе, о которомъ она не
всякому рѣшилась бы разсказывать, потому что этому не всякій можетъ
повѣрить. По ея словамъ, выходило, что она не разстается съ этими волюмами "съ тѣхъ поръ, какъ себя помнитъ", и что они лягутъ съ нею въ
могилу.
— Мой сынъ, — говорила она: — имѣетъ отъ меня порученіе положить книжечки со мной въ гробъ, подъ мою гробовую подушку, и я
увѣрена, что онѣ пригодятся мнѣ даже послѣ смерти.
Я осторожно пожелалъ получить хотя бы самыя отдаленныя
объясненія по поводу послѣднихъ словъ, — и получилъ ихъ.
— Эти маленькія книги, — говорила княгиня: — напоены духомъ
Фелиситы (такъ она называла m-me Genlis, вѣроятно, въ знакъ короткаго съ нею общенія). Да, свято вѣря въ безсмертіе духа человѣческаго,
я также вѣрю и въ его способность свободно сноситься изъ-за гроба съ
тѣми, кому такое сношеніе нужно и кто умѣеть это цѣнить. Я увѣрена,
что тонкій флюидъ Фелиситы избралъ себѣ пріятное мѣстечко подъ счастливымъ сафьяномъ, обнимающимъ листки, на которыхъ опочили ея
мысли, и если вы не совсѣмъ невѣрующій, то я надѣюсь, что вамъ это
должно быть понятно.
Я молча поклонился. Княгинѣ, повидимому, понравилось, что я ей
не возражалъ, и она въ награду мнѣ прибавила, что все, ею мнѣ сейчасъ
сказанное, есть не только вѣра, но настоящее и полное убѣжденіе, которое имѣетъ такое твердое основаніе, что его не могутъ поколебать
никакія силы.
— И это именно потому, — заключила она: — что я имѣю множество доказательствъ, что духъ Фелиситы живетъ, и живетъ именно
здѣсь!
При послѣднемъ словѣ княгиня подняла надъ головою руку и указала изящнымъ пальцемъ на этажерку, гдѣ стояли голубые волюмы.

150

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.
Я отъ природы немножко суевѣренъ и всегда съ удовольствіемъ
слушаю разсказы, въ которыхъ есть хотя какое-нибудь мѣсто таинственному. За это, кажется, прозорливая критика, зачислявшая меня по
разнымъ дурнымъ категоріямъ, одно время говорила, будто я спиритъ.
Притомъ же, къ слову сказать, все, о чемъ мы теперь говоримъ,
происходило какъ разъ въ такое время, когда изъ-за границы къ намъ
приходили въ изобиліи вѣсти о спиритическихъ явленіяхъ. Они тогда
возбуждали любопытство, и я не видалъ причины не интересоваться
тѣмъ, во что начинаютъ вѣрить люди.
"Множество доказательствъ", о которыхъ упоминала княгиня,
можно было слышать отъ нея множество разъ: доказательства эти заключались въ томъ, что княгиня издавна образовала привычку въ минуты самыхъ разнообразныхъ душевныхъ настроенiй — обращаться съ
сочиненіямъ г-жи Жанлисъ, какъ къ оракулу, а голубые волюмы, въ
свою очередь, обнаруживали неизмѣнную способность разумно отвѣчать
на ея мысленные вопросы.
Это, по словамъ княгини, вошло въ ея "абитюды", которымъ она
никогда не измѣняла, и "духъ", обитающій въ книгахъ, ни разу не сказалъ ей ничего неподходящаго.
Я
видѣлъ,
что
имѣю
дѣло
съ
очень
убѣжденной
послѣдовательницей спиритизма, которая притомъ не обдѣлена умомъ,
опытностью и образованіемъ, и потому чрезвычайно всѣмъ этимъ заинтересовался.
Мнѣ было уже извѣстно кое-что изъ природы духовъ, и въ томъ,
чему мнѣ доводилось быть свидѣтелемъ, меня всегда поражала одна общая всѣмъ духамъ странность, что они, являясь изъ-за гроба, ведутъ
себя гораздо легкомысленнѣе и, откровенно сказать, глупѣе, чѣмъ проявляли себя въ земной жизни.
Я уже зналъ теорію Кардека о "шаловливыхъ духахъ" и теперь
крайне интересовался: какъ удостоитъ себя показать при мнѣ духъ остроумной маркизы Сюльери, графин Брюсляръ?
Случай къ тому не замедлилъ, но какъ и въ короткомъ разсказѣ,
такъ же какъ въ маленькомъ хозяйствѣ, не нужно портить порядка, то я
прошу еще минуту терпѣнія, прежде чѣмъ довести дѣло до сверхъестественнаго момента, способнаго превзойти всяческія ожиданія.

151

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.
Люди, составлявшіе небольшой, но очень избранный кругъ княгини, вѣроятно, знали ея причуды; но какъ все это были люди воспитанные
и учтивые, то они умѣли уважать чужія вѣрованія даже въ томъ случаѣ,
если эти вѣрованія рѣзко расходились съ ихъ собственными и не выдерживали критики. А потому никто и никогда съ княгиней объ этомъ не
спорилъ. Впрочемъ, можетъ быть и то, что друзья княгини не были
увѣрены въ томъ, что она считаетъ свои голубые волюмы обиталищемъ
"духа" ихъ автора въ прямомъ и непосредственномъ смыслѣ, а принимали эти слова какъ риторическую фигуру. Наконецъ, можетъ быть и еще
проще, т. е. что они принимали все это за шутку.
Одинъ, кто не могъ смотрѣть на дѣло такимъ образомъ, къ
сожалѣнію, былъ я; и я имѣлъ къ тому свои основанія, причины которыхъ, можетъ-быть, кроются въ легковѣріи и впечатлительности моей
натуры.

ГЛАВА ПЯТАЯ.
Вниманію этой великосвѣтской дамы, которая открыла мнѣ двери
своего уважаемаго дома, я былъ обязанъ тремъ причинамъ: во-первыхъ,
ей почему-то нравился мой разсказъ: "Запечатлѣнный Ангелъ", незадолго передъ тѣмъ напечатанный въ "Русскомъ Вѣстникѣ"; во-вторыхъ,
ее заинтересовало ожесточенное гоненіе, которому я ряды лѣтъ, безъ
числа и мѣры, подвергался отъ моихъ добрыхъ литературныхъ собратій,
желавшихъ, конечно, поправить мои недоразумѣнія и ошибки, и, вътретьихъ, княгинѣ меня хорошо рекомендовалъ въ Парижѣ русскій
іезуитъ, — очень добрый князь Гагаринъ старикъ, съ которымъ мы находили удовольствіе много бесѣдовать и который составилъ себѣ обо
мнѣ не наихудшее мнѣніе.
Послѣднее было особенно важно, потому, что княгинѣ было дѣло
до моего образа мыслей и настроенія; она имѣла, или, по крайней мѣрѣ,
ей казалось, будто она можетъ имѣть надобность въ небольшихъ съ моей
стороны услугахъ. Какъ это ни странно для человѣка такого скромнаго
значенія, какъ я, это было такъ. Надобность эту княгннѣ сочинила ея
материнская заботливость о дочери, которая совсѣмъ почти не знала порусски... Привозя прелестную дѣвушку на родину, мать хотѣла найти
человѣка, который могъ бы сколько-нибудь ознакомить княжну съ русскою литературою, — разумѣется, исключительно хорошею, т. е. настоящею, а не зараженною "злобою дня".

152

О послѣдней княгиня имѣла представленія самыя смутныя и притомъ до крайности преувеличенныя. Довольно трудно было понять, чего
именно она боялась со стороны современныхъ титановъ русской мысли,
— ихъ ли силы и отваги, или ихъ слабости и жалкаго самомнѣнія; но
улавливая кое-какъ, съ помощью наведенія и догадокъ "головки и хвостики" собственныхъ мыслей княгини, я пришелъ къ безошибочному, на
мой взглядъ, убѣжденію, что она всего опредѣлительнѣе боялась,
"нецѣломудренныхъ намековъ", которыми, по ея понятіямъ, была въ конецъ испорчена вся наша нескромная литература.
Разувѣрять въ этомъ княгиню было безполезно, такъ какъ она была въ томъ возрастѣ, когда мнѣнія уже сложились прочно, и очень рѣдко
кто способенъ подвергать ихъ новому пересмотру и повѣркѣ. Она,
несомнѣнно, была не изъ этихъ, и, чтобы ее переувѣрить въ томъ, во что
она увѣровала, недостаточно было слова обыкновеннаго человѣка, а это
могло быть по силамъ развѣ духу, который счелъ бы нужнымъ придти съ
этою цѣлью изъ ада или изъ рая. Но могутъ ли подобныя мелкія заботы
занимать безплотныхъ духовъ безвѣстнаго міра; не мелки ли для нихъ
всѣ, подобные настоящему, споры и заботы о литературѣ, которую и несравненно большая доля живыхъ людей считаетъ пустымъ занятіемъ
пустыхъ головъ?
Обстоятельства, однако, скоро показали, что, разсуждая такимъ
образомъ, я очень грубо заблуждался. Привычка къ литературнымъ
прегрѣшеніямъ, какъ мы скоро увидимъ, не оставляетъ литературныхъ
духовъ и за гробомъ, а читателю будетъ предстоять задача рѣшить: въ
какой мѣрѣ эти духи дѣйствуютъ успѣшно и остаются вѣрны своему литературному прошлому.

ГЛАВА ШЕСТАЯ.
Благодаря тому, что княгиня имѣла на все строго сформированные
взгляды, моя задача помочь ей въ выборѣ литературныхъ произведеній
для молодой княжны, была очень опредѣлительна. Надо было, чтобы
княжна могла изъ этого чтенія узнавать русскую жизнь и притомъ не
встрѣтить ничего, что могло бы смутить дѣвственный слухъ. Материнскою цензурой княгини цѣликомъ не допускался ни одинъ авторъ, ни
даже Державинъ и Жуковскій. Всѣ они ей представлялись не вполнѣ
надежными. О Гоголѣ, разумѣется, нечего было и говорить, — онъ
цѣликомъ изгонялся. Изъ Пушкина допускались: "Капитанская дочка" и
"Евгеній Онѣгинъ", но послѣдній съ значительными урѣзками, которыя
собственноручно отмѣчала княгиня. Лермонтовъ не допускался, какъ и

153

Гоголь. Изъ новѣйшихъ одобрялся несомнѣнно одинъ Тургеневъ, но и
то кромѣ тѣхъ мѣстъ, "гдѣ говорять о любви", а Гончаровъ былъ изгнанъ, и хотя я за него довольно смѣло заступался, но это не помогло,
княгиня отвѣчала:
— Я знаю, что онъ большой художникъ, но это тѣмъ хуже, — вы
должны признать, что у него есть разжигающіе предметы.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.
Я во что бы то ни стало хотѣлъ знать: что такое именно разумѣетъ
княгиня подъ разжигающими предметами, которые она нашла въ
сочиненіяхъ Гончарова. Чѣмъ онъ могь, при его мягкости отношенiй къ
людямъ и обуревающимъ ихъ страстямъ, оскорбить чье бы то ни было
чувство?
Это было до такой степени любопытно, что я напустилъ на себя
смѣлость и прямо спросилъ, какіе у Гончарова есть разжигающіе предметы?
На этотъ откровенный вопросъ я получилъ откровенный же, острымъ шопотомъ произнесенный, односложный отвѣтъ: "локти".
Мнѣ показалось, что я не вслушался или не понялъ.
— Локти, локти, — повторила княгиня и, видя мое недоразумѣніе,
какъ будто разсердилась. — Неужто вы не помните... какъ его этотъ...
герой гдѣ-то... тамъ засматривается на голые локти своей... очень простой какой-то дамы?
Теперь я, конечно, вспомнилъ извѣстный эпизодъ изъ "Обломова"
и не нашелъ отвѣтить ни слова. Мнѣ собственно тѣмъ удобнѣе было
молчать, что я не имѣлъ ни нужды, ни охоты спорить съ недоступною
для переубѣжденій княгинею, которую я, по правдѣ сказать, давно гораздо усерднѣе наблюдалъ, чѣмъ старался служить ей моими указаніями
и совѣтами. И какія указанія я могъ ей сдѣлать послѣ того, какъ она
считала возмутительнымъ неприличіемъ "локти", а вся новѣйшая литература шагнула въ этихъ откровеніяхъ несравненно далѣе?
Какую надо было имѣть смѣлость, чтобы, зная все это, назвать хотя одно новѣійшее произведеніе, въ которыхъ покровы красоты приподняты гораздо рѣшительнѣе!
Я чувствовалъ, что, при такомъ раскрытіи обстоятельствъ, моя
роль совѣтчика должна быть кончена — и рѣшился не совѣтовать, а
противорѣчить.

154

— Княгиня, — сказалъ я: — мнѣ кажется, что вы несправедливы:
въ нашихъ требованіяхъ къ художественной литературѣ есть
преувеличеніе.
Я изложилъ ей все, что, по моему мнѣнію, относилось къ дѣлу.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ.
Увлекаясь, я произнесъ не только цѣлую критику надъ ложнымъ
пуризмомъ, но и привелъ извѣстный анекдотъ о французской дамѣ, которая не могла ни написать, ни выговорить слова "calotte", но зато, когда ей, однажды, неизбѣжно пришлось выговорить это слово при
королевѣ, она запнулась и тѣмъ заставила всѣхъ расхохотаться. Но я
никакъ не могъ вспомнить: у кого изъ французскихъ писателей мнѣ
пришлось читать объ ужасномъ придворномъ скандалѣ, котораго
совсѣмъ бы не произошло, если бы дама выговорила слово "calotte" такъ
же просто, какъ выговаривала его своими августѣйшими губками сама
королева.
Цѣль моя была показать, что излишняя щепетильность можеть
служить во вредъ скромности, и что поэтому черезчуръ строгій выборъ
чтенія едва ли нуженъ.
Княгиня, къ немалому моему изумленію, выслушала меня, не обнаруживая ни малѣйшаго неудовольствія, и, не покидая своего мѣста,
подняла надъ головою свою руку и взяла одинъ изъ голубыхъ волюмовъ.
— У васъ, — сказала она: — есть доводы, а у меня есть оракулъ.
— Я, говорю, интересуюсъ его слышать.
— Это не замедлитъ: я призываю духъ Genlis, и онъ будетъ
отвѣчать вамъ. Откройте книгу и прочтите.
— Потрудитесь указать, гдѣ я долженъ читать? — спросиль я,
принимая волюмчикъ.
— Указать? Это не мое дѣло: духъ самъ вамъ укажеть. Раскройте,
гдѣ попало.
Мнѣ это становилось немножко смѣшно, и даже какъ будто стыдно
за мою собесѣдницу; однако, я сдѣлалъ такъ, какъ она хотѣла, и толькочто окинулъ глазомъ первый періодъ раскрывшейся страницы, какъ почувствовалъ досадительное удивленіе.
— Вы смущены? — спросила княгиня.
— Да.
— Да; это бывало со многими. Я прошу васъ читать.

155

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.
"Чтеніе — занятіе слишкомъ серьезное и слишкомъ важное по
своимъ послѣдствіямъ, чтобы при выборѣ его не руководить вкусами молодыхъ людей. Есть чтеніе, которое нравится юности, но оно дѣлаетъ
ихъ безпечными и предрасполагаетъ къ вѣтренности, послѣ чего трудно
исправить характеръ. Все это я испытала на опытѣ". Вотъ что прочелъ
я, и остановился.
Княгиня съ тихой улыбкой развела руками и, деликатно торжествуя надо мною свою побѣду, проговорила:
— По-латыни это, кажется, называется dixi?
— Совершенно вѣрно.
Съ тѣхъ поръ мы не спорили, но княгиня не могла отказать себѣ
въ удовольствіи поговорить иногда при мнѣ о невоспитанности русскихъ
писателей, которыхъ, по ея мнѣнію, "никакъ нельзя читать вслухъ безъ
предварительнаго пересмотра".
О "духѣ" Genlis я, разумѣется, серьезно не думалъ. Мало ли что
говорится въ этомъ родѣ.
Но "духъ", дѣйствительно, жиль и былъ въ дѣйствіи, и, вдобавокъ,
представьте, что онъ былъ на нашей сторонѣ, т. е. на сторонѣ литературы. Литературная природа взяла въ немъ верхъ надъ сухимъ резонерствомъ, и, неуязвимый со стороны приличія "духъ" г-жи Жанлисъ, заговоривъ du fond de coeur, откололъ (да, именно откололъ) въ строгомъ
салонѣ такую школярскую штуку, что послѣдствiя этого были исполнены глубокой трагикомедіи.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.
У княгіни разъ въ недѣлю собирались вечеромъ къ чаю "три друга". Это были достойные люди, съ отличнымъ положеніемъ. Два изъ
нихь были сенаторы, а третій — дипломатъ. Въ карты, разумѣется, не
играли, а бесѣдовали.
Говорили, обыкновенно, старшіе, т. е. княгиня и "три друга", а я,
молодой князь и княжна очень рѣдко вставляли свое слово. Мы болѣе
поучались, и, къ чести нашихъ старшихъ, надо сказать, что у нихъ было
чему поучиться, — особенно у дипломата, который удивлялъ насѣ своими тонкими замѣчаніями.
Я пользовался его расположеніемъ, хотя не знаю за что. Въ сущности, я обязанъ думать, что онъ считалъ меня не лучше другихъ, а въ

156

его глазахъ "литераторы" были всѣ "одного корня". Шутя онъ говорилъ:
"и лучшая изъ змѣй есть все-таки змѣя".
Это-то самое мнѣніе и послужило поводомъ къ наступающому
ужасному случаю.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ.
Будучи стоически вѣрна своимъ друзьямъ, княгиня не хотѣла,
чтобы такое общее опредѣленіе распространялось и на г-жу Жанлисъ и
на "женскую плеяду", которую эта писательница держала подъ своей
защитою. И вотъ, когда мы собрались у этой почтенной особы встрѣчать
тихо новый годъ, незадолго до часа полночи, у насъ зашель обычный
разговоръ, въ которомъ опять упомянуто было имя г-жи Жанлисъ, а дипломатъ припомнилъ свое замѣчаніе, что "и лучшая изъ змѣй есть всетаки змѣя".
— Правила безъ исключенія не бываетъ, — сказала княгиня. Дипломатъ догадался — кто долженъ быть исключеніемъ, и промолчалъ.
Княгиня не вытерпѣла и, взглянувъ по направленію къ портрету
Жанлисъ, сказала:
— Какая же она змѣя?
Но искушенный жизнью дипломатъ стоялъ на своемъ: онъ тихо
помовалъ пальцемъ и тихо же улыбался, — онъ не вѣрилъ ни плоти, ни
духу.
Для рѣшенія несогласія, очевидно, нужны были доказательства, и
тутъ-то способъ обращенія къ духу вышелъ кстати.
Маленькое общество было прекрасно настроено для подобныхъ
опытовъ, а хозяйка сначала напомнила о томъ, что мы знаемъ насчетъ
ея вѣрованій, а потомъ и предложила опытъ.
— Я отвѣчаю, — сказала она: — что самый придирчивый
человѣкъ не найдетъ у Жанлисъ ничего такого, чего бы не могла прочесть вслухъ самая невинная дѣвушка, и мы это сейчасъ попробуемъ.
Она опять, какъ въ первый разъ, закинула руку къ помѣщавшейся
также надъ ея этаблисманомъ этажеркѣ, взяла безъ выбора волюмъ, — и
обратилась ьъ дочери:
— Мое дитя! раскрой и прочти намъ страницу.
Княжна повиновалась.
Мы всѣ изображали собою серьезное ожиданіе.

157

ГЛАВА ДВѢНАДЦАТАЯ.
Если писатель начинаетъ обрисовывать внѣшность выведенныхъ
имъ лицъ въ концѣ своего разсказа, то онъ достоинъ порицанія; но я писалъ эту бездѣлку такъ, чтобы въ ней никто не былъ узнанъ. Поэтому я
не ставитъ никакихъ именъ и не давалъ никакихъ портретовъ. Портретъ же княжны и превышалъ бы мои силы, такъ какъ она была вполнѣ
что называется, "ангелъ во плоти". Что же касается всесовершенной ея
чистоты и невинности, — она была такова, что ей можно было даже
довѣритъ рѣшить неодолимой трудности богословскій вопросъ, который
вели у Гейне "Bernardiner und Rabiner". За эту, непричастную ни къ какому грѣху душу, конечно, должно было говорить нѣчто, стоящее превыше міра и страстей. И княжна, съ этою именно невинностью, прелестно грасируя, прочитала интересныя воспоминанія Genlis о старости
madame Dudeffand, когда она "слаба глазами стала". Запись говорила о
толстомъ Джиббонѣ, котораго французской писательницѣ рекомендовали какъ знаменитаго автора. Жанлисъ, какъ извѣстно, скоро его разгадала и ѣдко осмѣяла французовъ, увлеченныхъ дутой репутаціей этого
иностранца.
Далѣе я привожу по извѣстному переводу съ французскаго подлинника, который читала княжна, способная рѣшить споръ между
"Bernardiner und Rabiner":
"Джиббонъ малъ ростомъ, чрезвычайно толстъ и у него преудивительное лицо. На этомъ лицѣ невозможно различить ни одной черты. Ни
носа, ни глазъ, ни рта совсѣмъ не видно; двѣ жирныя, толстыя щеки,
похожія чортъ знаетъ на что, поглощаютъ все... Онѣ такъ надулись, что
совсѣмъ отошли отъ всякой соразмѣрности, которая была бы маломальски прилична для самыхъ большихъ щекъ; каждый, увидавъ ихъ долженъ былъ бы удивляться: зачѣмъ это мѣсто помѣщено не на своемъ
мѣстѣ. Я бы характеризовала лицо Джиббона однимъ словомъ, если бы
только возможно было сказать такое слово. Лозенъ, который быль очень
коротокъ съ Джиббономъ, привелъ его однажды къ Dudeffand. M-me
Dudeffand тогда уже была слѣпа и имѣла обыкновеніе ощупывать руками лица вновь представляемыхъ ей замѣчательныхъ людей. Такимъ образомъ она усвояла себѣ довольно вѣрное понятіе о чертахъ новаго знакомца. Къ Джиббону она приложила тотъ же осязательный способъ, и
это было ужасно. Англичанинъ подошель къ креслу и особенно добродушно подставилъ ей свое удивительное лицо. M-me Dudeffand приблизила къ нему свои руки и повела пальцами по этому шаровидному лицу.
Она старательно искала на чемъ бы остановиться, но это было невоз-

158

можно. Тогда лицо слѣпой дамы сначала выразило изумленіе, потомъ
гнѣвъ, и, наконецъ, она, быстро отдернувъ съ гадливостью свои руки,
вскричала: "какая гадкая шутка!"

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ.
Здѣсь былъ конецъ и чтенію, и бесѣдѣ друзей, и ожидаемой
встрѣчѣ наступающаго года, потому что, когда молодая княжна, закрывъ книгу, спросила: — что такое показалось m-me Dudeffand то лицо княгини было столь страшно, что дѣвушка вскрикнула, закрыла руками глаза и опрометью бросилась въ другую комнату, откуда сейчасъ
же послышался ея плачъ, похожій на истерику.
Братъ побѣжалъ къ сестрѣ, и въ ту же минуту широкимъ шагомъ
поспѣшила туда княгиня.
Присутствіе постороннихъ людей было теперь некстати, а потому
всѣ "три друга" и я сію же минуту потихоньку убрались, а приготовленная для встрѣчи новаго года бутылка вдовы Клико осталась завернутою
въ салфетку, но не раскупоренною.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ.
Чувства, съ которыми мы расходились, были томительны, но не
дѣлали чести нашимъ сердцамъ, ибо, содержа на лицахъ усиленную
серьезность, мы едва могли хранить разрывавшій насъ смѣхъ, и не въ
мѣру старательно наклонялись, отыскивая свои калоши, что было необходимо, такъ какъ прислуга тоже разбѣжалась, по случаю тревоги, поднятой внезапной болѣзнью барышни.
Сенаторы сѣли въ свои экипажи, а дипломатъ прошелся со мною
пѣшкомъ. Онъ хотѣлъ освѣжиться и, кажется, интересовался узнать мое
незначущее мнѣніе о томъ, что могло представитъся мысленнымъ очамъ
молодой княжны, послѣ прочтенія извѣстнаго намъ мѣста изъ сочиненій
m-me Жанлисъ?
Но я рѣшительно не смѣлъ дѣлать объ этомъ никакихъ
предположеній.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ.
Съ несчастнаго дня, когда случилось это происшествіе, я не видалъ болѣе ни княгини, ни ея дочери. Я не могъ рѣшитъся идти поздра-

159

вить ее съ новымъ годомъ, а только послалъ узнать о здоровьѣ молодой
княжны, но и то съ большою нерѣшительностью, чтобъ не приняли этого
въ другую сторону. Визиты же "кондолеансы" мнѣ казались совершенно
неумѣстными. Положеніе было преглупое: вдругъ перестать посѣщать
знакомый домъ выходило грубостью, а явиться туда — тоже казалось
некстати.
Можетъ быть я былъ и неправъ въ своихъ заключеніяхъ, но мнѣ
они казались вѣрными; и я не ошибся: ударъ, который перенесла княгиня подъ новый годъ отъ "духа" г-жи Жанлисъ, былъ очень тяжелъ и
имѣлъ серьезныя послѣдствія.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ.
Около мѣсяца спустя, я встрѣтился на Невскомъ съ дипломатомъ:
онъ былъ очень привѣтливъ, и мы разговорились.
— Давно не видалъ васъ, — сказалъ онъ.
— Негдѣ встрѣчаться, — отвѣчалъ я.
— Да, мы потеряли милый домъ почтенной княгини: она,
бѣдняжка, должна была уѣхать.
— Какъ, говорю, — уѣхать... Куда?
— Будто вы не знаете?
— Ничего не знаю.
— Они всѣ уѣхали за границу, и я очень счастливъ, что могъ устроить тамъ ея сына. Этого нельзя было не сдѣлать послѣ того, что тогда
случилось... Какой ужасъ! Несчастная, вы знаете, она въ ту же ночь сожгла всѣ свои волюмы и разбила вдребезги терракотовую ручку, отъ которой, впрочемъ, кажется, уцѣлѣлъ на память одинъ пальчикъ, или,
лучше сказать, шишъ. Вообще пренепріятное происшествіе, но зато оно
служитъ прекраснымъ доказательствомъ одной великой истины.
— По-моему: даже двухъ и трехъ.
Дипломатъ улыбнулся и, смотря мнѣ въ упоръ, спросилъ:
— Какихъ-съ?
— Во-первыхъ, это доказываетъ. что книги, о которыхъ мы
рѣшаемся говорить, нужно прежде прочесть.
—А во-вторыхъ?
— А во-вторыхъ, — что неблагоразумно держать дѣвушку въ такомъ дѣтскомъ невѣдѣніи, въ какомъ была до этого стучая молодая
княжна: иначе она, конечно, гораздо раньше бы остановилась читать о
Джиббонѣ.

160

— И въ-третъихъ? — Въ-третьихъ, что на духовъ такъ же нельзя
Полагаться, какъ и на живыхъ людей.
— И все не то: духъ подтверждаетъ одно мое мнѣніе, что "и лучшая изъ змѣй есть все-таки змѣя" и притомъ, чѣмъ змѣя лучше, тѣмъ
она опаснѣе, лотому что держитъ свой ядъ въ хвостѣ.
Если бы у нась была сатира, то это для нея превосходный сюжетъ.
Къ
сожалѣнію,
не
обладая
никакими
сатирическими
способностями, я могу передать это только въ простой формѣ разсказа.

161